Глава 1

***

— Привет, малыш, ты где? Уже добралась? — голос Антона разрывает тишину салона, но звучит всё равно с характерным прерыванием, показывающим, что связи здесь отродясь не было!

Дедушка… Когда уезжал в эти места в последние годы, я не могла дозвониться до него по месяцу!

Дедушка… От мысли о родном человеке, которого уже нет со мной, сердце болезненно сжимается, но я быстро вспоминаю, что кто‑то ждёт моего ответа, и отгоняю от себя печаль. Чуть позже, когда снова останусь один на один со своими мыслями — как и последние сутки.

— Привет, — отвечаю нервно. — Нет! И не знаю, когда доеду. Здесь снег начался. Хотя вроде только середина дня, и прогноз на сегодня был хороший.

— Так, ну ты же помнишь, что я жду тебя на Новый год? Ты обещала, что выполнишь все мои желания! — давит голосом, переводя тему на совершенно неуместное сейчас, а я снова содрогаюсь.

— До Нового года ещё неделя, Антон! — отвечаю и не могу сдержать раздражение. — А это — последняя воля дедушки!

— Твоего деда уже нет, а ты есть! Так что лучше бы не по лесам шарах… — но договорить он не успевает: связь обрывается, больно ударяя по ушам противным пищащим звуком.

И я бы выразилась сейчас совсем неприлично, но моя благодарность перевешивает боль.

— Ну и как мне от него избавиться? Вот вроде же нормально всё было? — бубню сама себе.

Антон был просто другом довольно долго. Но моему дедушке он не нравился. Он всегда говорил, что Антон — гнилой человек: «Воняет от него!»

Я каждый раз удивлялась и даже обижалась на такие слова родного человека. Он у меня и правда один остался. Столько лет прожили вместе, и дедушка всегда был моей опорой, защитой, оберегом!

Но когда месяц назад его не стало, я будто потеряла половину себя! И Антон появился рядом, будто так и нужно было. Он помог всё организовать. Поддерживал, когда я думала, что не встану с кровати.

Он добрый, внимательный, а в последний год ещё и красивее стал! Начал ходить в спортзал, насколько я поняла, — потому что где ещё можно нарастить такие мышцы, как у него сейчас! Более развязный стал, смелый, даже отбитый. Хотя никогда не был задирой.

А в последний месяц он негласно объявил нас парой перед всеми знакомыми. И вот сейчас я пытаюсь понять, почему я даже не сопротивлялась ему? Почему не послала или не опровергла?

И, кстати! Если бы не Антон, я бы уже давно съездила в это богом забытое село и передала дедушкины записи какой‑то бабе Марфе, что живёт в третьем доме на крайней улице под номером тринадцать.

Вот вроде и бред, но я обещала!

А Антон, начиная с того самого момента, как я ему это рассказала, убеждал меня, что это всё идиотизм и что дедушка мой на старости лет просто немного перестал дружить с головой.

Это была наша первая ссора с ним с момента, как мы начали дружить ещё на первом курсе. Но на следующий день он пришёл ко мне с цветами и извинениями.

Я приняла их, но осадочек, как говорится, остался.

Но когда прошло девять дней с момента смерти дедушки, он начал сниться мне каждую ночь, повторяя слова, которые шептал перед смертью, крепко сжимая мою руку и смотря в глаза так ясно, что я ещё никогда не видела такой осмысленности ни в одном человеке:

— Медвежья кровь… Она спасёт… Там безопасно! Отвези всё Марфе. Она знает… Она поможет. И запомни: там твой настоящий дом!

И каждый раз за дедушкой появляется фигура чёрного медведя, из глаз которого вырывается настоящий огонь!

— Фу! — выкрикиваю я, и меня передёргивает так, будто я снова во сне смотрю на этого монстра.

Замечаю, что снег становится только сильнее, так что мне нужно держать скорость, чтобы ни в коем случае не встать. По карте ехать ещё часа два.

И я, снова тихо матерясь на то, что так и не нашла никаких упоминаний этой деревушки, пытаюсь всмотреться в метель, чтобы никого не сбить. А деревушка‑то эта когда‑то была, но закончилась. И со всех карт её убрали. Но так же не бывает? Люди там ещё живут, а с карт уже убрали!

Но тут дорога резко превращается в несущийся на меня стеной белый ураган! Это всего два удара сердца. Всего один взмах ресниц. Всего лишь миг!

И перед моей машиной мелькает огромная тёмная туша, которая просто сносит эту белую стену оживших снежинок, разрывая округу диким рёвом животного!

Машину дёргает от резкого удара потоком воздуха, который будто заскочил между вековых кедров на огонёк! Руль вырывается из рук, а в следующее мгновение меня выбрасывает с дороги в кювет.

Удар приходится такой силы, что я теряю сознание. Но перед тем, как полностью провалиться в тьму, я замечаю перед машиной огромную медвежью морду с янтарными глазами.

Глава 2

***

Я чую её страх ещё до того, как вижу машину. Запах тревоги, смешанный с металлом и горячим маслом, режет ноздри. Снежная пелена скрывает очертания, но слух не подводит: визг тормозов, скрежет металла, глухой удар.

Рёв зверя разрывает лес на части, и снег — эта тварь, что уже несколько лет тревожит мою территорию, — притихает, растворяясь вместе со стихией.

Я чую его. Чую всем своим звериным нутром. Как говорит дядька, мне досталось больше всех от хранителей, так как родители мои ещё были истинными. Последние. Как мамонты, мать его!

«Хранитель…» — благоговейный шёпот тайги разносится вокруг, и всё резко стихает, будто давая мне полностью осознать, что только что произошло.

Оборачиваюсь в сторону серебристой машины, что торчит носом вниз в сугробе. Сердце пропускает удар. Зверь снова издаёт рёв и срывается в её сторону. Шерсть встаёт дыбом от запаха её крови. Мышцы наливаются силой. Снег летит из‑под лап, а сердце работает довольно странно.

Замираю возле машины, заглядывая в лобовое стекло. Она без сознания, но жива. Чувствую биение сердца — частое, неровное.

Оборачиваюсь в одно мгновение. Холод сразу касается голой кожи, но не жалит. Он будто второй дом для зверя. Ласковое одеяло. Но это для меня. А вот девушка…

Подхожу к двери и пытаюсь открыть, но её заклинило: стекло треснуло паутиной. Одним движением срываю дверцу — металл стонет, поддаваясь моей силе.

Беру её на руки. Лёгкая, как пушинка, но тело напряжено даже во сне. Лицо в ссадинах, волосы перепутаны с осколками. Запах крови слабый, но есть — я замечаю царапину на виске.

Смотрю в её лицо и чувствую, как зверь в груди начинает реветь довольно. Да ладно! Не может быть!

С другой стороны лесополосы стоит мой внедорожник. До дома не донесу её — слишком холодно становится вокруг. Для меня нормально, а для неё…

Заглядываю в машину и замечаю сумку на заднем сиденье. Выхватываю её и, поудобнее подняв девушку, несу через лес. Ветер снова начинает завывать, снег слепит, но я знаю дорогу. Моя территория. Это мой дом. Пускай я уже много лет и живу в городе, но только здесь могу быть собой.

Очередной порыв ветра приносит запах ненависти и злобы — будто кто‑то раздавил целое гнездо протухших яиц. Останавливаюсь, прижимаю девушку к себе покрепче, будто это самая драгоценная ноша, и осматриваюсь.

Я чувствую на себе взгляд. Жалящий холодом. Нет, не тем, в котором я родился. А холодом, что убивает всё живое. Тьмой и тёмной силой, которая с каждым годом всё сильнее накрывает землю.

Девушка в руках застонала и сама прильнула к груди, будто ища защиту. Зверь замер, вдыхая её запах и млея.

Нужно идти! Отпускаю себе мысленно подзатыльник и срываюсь почти на бег, огибая ветки и кустарники. Мне они не страшны, а вот девушку ранят.

Открываю заднюю дверь машины и аккуратно укладываю свою ношу на сиденье. Тут же лежало шерстяное одеяло. Им я заматываю ноги девушки, но, стоит поднять взгляд к её глазам, как натыкаюсь на завораживающие глаза изумрудного цвета.

Она смотрит так, будто проникает в саму душу. Пытаюсь понять, что она чувствует, но не чую ничего, кроме любопытства.

— Тихо. Ты в безопасности, — мой голос звучит глухо, непривычно человечески после звериного рыка.

А девушка только слабо дёргает губами в полуулыбке и тихо отвечает:

— Красивый.

И её глаза снова закрываются. А я стою пришибленный, будто меня сосной накрыло.

Она не испугалась. Даже малейшей паники не мелькнуло в мыслях. А ведь я уже знаю, как пахнет её страх. Я его чуял, когда на неё понеслась эта тварь со снежной стеной.

Но сейчас… Она смотрела на меня… А вокруг разливался запах весенней тайги и солнца, что прогревает землю после долгой стужи! Быстро обвожу себя взглядом и довольно хмыкаю. Голый и красивый. Ну, спорить не буду. Самодовольно хмыкнув, закрываю дверь и, быстро открыв багажник, достаю запасные широкие штаны и толстовку.

Одеваюсь быстро и снова замираю, прислушиваясь к лесу. Тайга волнуется. Даже зверьё притихло, и это не из‑за того, что я пожаловал. Между деревьев витает страх. И теперь я понимаю, о чём мне говорил дядька, когда звонил неделю назад.

Но только что теперь мне делать со всем этим? Да ещё и девушка… Она не испугалась. Она смотрела открыто. Неужели время пришло и я встретил ЕЁ?

Глава 3

***

Я приоткрыла глаза, щурясь от мягкого рассеянного света. Сперва даже не поняла, где нахожусь; только обрывки картинок, что начали мелькать в голове, заставили зажмуриться от неприятной тупой боли. Но тёплое, почти обжигающее ощущение под спиной сменилось приятным покоем, а вместо ледяного ветра — ровный, насыщенный хвоей воздух.

Я приподнялась на локте. «Боже, это что за кровать такая? Кто на ней спит? Великан?»

Кровать оказалась широкая, с высоким изголовьем из тёмного дерева, покрытая пушистым пледом, в который так и захотелось по‑детски запустить пальцы. Стены сложены из массивных брёвен, но не грубых, а аккуратно обработанных, с едва заметной резьбой по углам.

В углу стоит интересный письменный стол с резными ножками в виде ног какого‑то животного, а рядом тянется тёмный шкаф с резными дверцами. И вот вроде всё какое‑то странное, но чувствуется, что чисто мужское.

В комнате пахнет деревом, воском и чем‑то травяным, будто кто‑то недавно заваривал душистый травяной чай, так похожий на тот, что привозил дедушка.

«Дедушка! Авария!»

— Мамочки! — прошептала я, и в голове тут же понеслись ещё обрывки воспоминаний: метель, скрежет металла, огромный зверь, чьи глаза светились янтарём…

Я резко села, оглядываясь. Рядом на тумбочке заметила железную кружку с большой широкой ручкой, над которой ещё вился лёгкий пар. А у стены в глубоком кресле лежит чистая одежда: тёплая фланелевая рубашка и шерстяные носки.

Сдёргиваю с себя шерстяное одеяло, которое ощущается грубым, но не колется.

— Фух, одета, — выдыхаю облегчённо и осторожно встаю.

Ноги слегка дрожали, но я держалась. Сделала несколько шагов к двери, потянула за резную ручку, и та подалась с тихим скрипом.

Прислушалась к себе и всё же схватила с собой рубашку. Я в одном тоненьком свитере. Может, мне придётся сейчас удирать. И кто‑то же меня сюда принёс… Но стоит мне выйти в просторный коридор, как я утыкаюсь взглядом в настоящий, большущий камин!

Не просто печь, а настоящий каменный очаг, в котором уютно потрескивают дрова, отбрасывая янтарные блики на деревянные стены. Над камином — широкая полка с резными фигурками зверей, а рядом — большой диван, укрытый шкурой, похожей на медвежью.

Но больше всего удивило то, насколько гармонично здесь сочетается старое и новое: вдоль стены — массивный деревянный стол, а на нём — современный ноутбук. Значит, здесь не древний народ живёт из сказок дедушки, а вполне себе современный человек (или люди). Но вот на полках, что раскинулись с другой стороны, выстроены ровными рядами старинные книги в кожаных переплётах и стеклянные банки с сушёными травами. В углу комнаты, у окна, — кованая лампа, рядом с которой стоит стильный торшер.

— И кто здесь живёт? Ведьма или какой‑то маньяк? — спрашиваю тихо у самой себя. Но самое удивительное, что я не боюсь.

Вот вообще ни грамма страха. Мой инстинкт самосохранения куда‑то спрятался? Или я разбилась вместе с моей машиной?

Взгляд медленно скользит в другую сторону комнаты, и я замечаю кухонную зону — если это можно так назвать. Печка дровяная, много шкафов висит над рабочей зоной, а на высоком стуле в самом углу стоит моя сумка, что была на заднем сиденье.

Я успеваю сделать только шаг в сторону сумки, обрадовавшись, как дверь в дом резко открывается, а на пороге застывает ОН.

Высокий, широкоплечий, в тёмно‑серой толстовке и простой серой футболке, широких тёмных штанах и валенках. Он выглядел… странно и одновременно обычно.

Ну если не считать, что за его спиной видна улица, где почти стемнело и идёт снег. Он смотрит пристально, будто пытается прочесть мои мысли, а я чувствую, что начинаю краснеть. А ещё у меня странное ощущение, что я уже видела эти глаза.

— Ты проснулась, — его голос низкий, бархатный, но не угрожающий, а скорее осторожный.

По телу пробегает странная, волнующая дрожь, заставляя моё дыхание в один момент сбиться.

И мне даже кажется, что я замечаю, как мужчина шумно вдыхает воздух, а потом быстро входит и закрывает за собой дверь. Хотя, может, и правда кажется. «О боже, Алёна. Нужно для начала поздороваться!»

— Здравствуйте, — стараюсь выровнять дыхание, но понимаю, что сердце странным образом пустилось вскачь, не давая мне даже нормально говорить. — Где я?

Он не спешит отвечать. Медленно подошёл к камину, подбросил пару поленьев, и пламя вспыхнуло ярче, озарив его лицо. Довольно суровое: густые брови, глубоко посаженные глаза, резные, достаточно грубые скулы, ровная линия рта, а ещё еле заметный шрам на щеке, который убегает на шею.

— В моём доме, — наконец произнёс он, разворачиваясь ко мне и стаскивая с себя толстовку. — Ты попала в аварию. Я нашёл тебя.

— Ага, — заторможено киваю я и не могу оторвать взгляд от размера его плеч.

Это вообще откуда такое в этой глуши? Руки, как будто кто‑то лепил их из мышц, стягивая в нужных местах, а сверху укрывал витиеватой сеточкой вен. Массивная шея, широкая грудь, что сейчас мерно поднимается под глубокими вдохами мужчины. И всё это переходит в узкую талию.

Здесь же сёла, которых нет на картах. И среди этого всего водятся такие мужики?

Точно! Мне же нужно к бабе Марфе.

— Скажите, а где моя машина? Мне очень нужно попасть в одно селение. Усть‑Таёжный называется. Мы далеко от него? — стараюсь говорить ровно и перестать так нагло пялиться на мужчину.

Поднимаю взгляд к его лицу и замечаю на губах лёгкую улыбку. Глаза немного сощурены, а я снова краснею.

Он будто читает мои мысли, и мне становится стыдно. Сжимаю руки в кулаки, чтобы не закрыть лицо ладонями, но тут этот красивый нахал складывает руки на груди, а я плотнее сжимаю губы.

Да ладно! Ну нельзя же так!

— Машина твоя осталась в сугробе, — отвечает всё тем же низким голосом, но к нему добавляется ещё какое‑то странное тепло.

Разве голос может быть… тёплым?

— А как же…

— Я привёз тебя на своей, — не даёт мне снова спросить, сразу же отвечает мужчина. — А в Усть‑Таёжный тебе зачем?

— Мне нужна… — начинаю говорить, но резко замолкаю.

С улицы доносится странный, я бы даже сказала, пугающий вой. Или, может, это рёв, но у меня по коже пробегает неприятный озноб, а в сознание будто специально подбрасывает мне ужасные картинки из моих снов: чёрного медведя с огненным взглядом.

Обхватываю себя руками, пытаясь унять дрожь.

— Тебе нужно отдохнуть и поесть, — уже другим тоном говорит мужчина. Напряжённым, рокочущим. — Накинь рубашку или вернись в комнату за одеялом и приходи. Я накормлю тебя. Дом ещё не прогрелся, может быть свежо. Не хочу, чтобы ты заболела.

И он уходит в сторону кухни, а я бросаю взгляд в сторону входной двери. Воображение рисует картинку: сейчас она может просто слететь с петель, и в неё ворвётся то самое, что издавало этот леденящий душу вой. Но страх пересиливает странная уверенность, что здесь безопасно. Здесь я под защитой.

Глава 4

***

Я прошёл на кухню, стараясь не смотреть вслед девушке. Её запах — тонкий, с лёгкой ноткой паники и любопытства — всё ещё витал в воздухе, будоража зверя внутри.

«Спокойно, — мысленно одёрнул себя. — Она только пришла в себя. Ей нужно время».

Открыл плетёную корзинку у печки, захватил охапку сушёных сосновых иголок и засунул внутрь. Сверху привычным движением наложил дров и поднёс спичку.

Иголки загорелись моментально, окутывая жёлтым пламенем дрова, сразу же обдавая теплом всё вокруг.

Давно я не был в этом доме. Греть его придётся всю ночь. И я бы забил на всё — мне всё равно, какая температура будет. Согреть себя нет никакой проблемы, если бы не… Алёна.

Да, я наглая морда и исследовал её сумку, заодно заглянув в паспорт.

Зверь внутри довольно замурлыкал, как котяра, смакуя имя девушки. Оно и правда… вкусное. А глаза… Я стоял, смотрел, как она медленно обводит меня ими, и мог с точностью до миллиметра показать путь их следования по моему телу.

Я бы и дальше дразнил этого любопытного зверька, если бы не та тьма, что взвыла на окраине леса. Сюда она не двинется, но я чувствую: в лесу ночью будет жарко. И Алёна тоже вздрогнула, напряглась, но не отступила.

Отодвинул железные кольца конфорки, поставил кастрюлю с водой. Механические действия всегда помогали собраться с мыслями. Но сегодня даже привычный ритуал не успокаивал.

В голове крутились обрывки воспоминаний: как нашёл её в искорёженной машине, как нёс через лес, чувствуя, как бьётся её сердце — часто, неровно. Как впервые за долгие годы ощутил странное тепло, не связанное с превращением.

И её тихое:

— Красивый.

Я ведь столько лет прожил среди людей. И не такое слышал. А учитывая современный мир, так даже предложений было вагон и тележка — только дверь пошире открывай. И только поездки сюда, в дом, который когда‑то отремонтировал для себя, помогали восстановить равновесие внутри.

Но почему же слова Алёны так взбудоражили?

Медведь саркастически фыркнул внутри. Вот стоял бы рядом, он бы мне ещё и подзатыльник отвесил, как несмышлёнышу. Но слышать байки у костра раз в год, сидя рядом с остатками хранителей наших лесов, которых с каждым годом становится всё меньше, — это одно. А вот ощутить рядом ту, что заставляет даже самый тёмный день стать светлее, — совершенно другое!

Из коридора донёсся тихий шорох. Я обернулся и наткнулся на изумрудный взгляд Алёны, застывшей в дверях. Она куталась в одеяло и даже носки надела — те, что я оставил. Взгляд немного настороженный, но в нём читались благодарность и улыбка.

— Спасибо, — тихо выдохнула Алёна, будто тёплым весенним ветерком коснулась кожи.

Медведь довольно зарокотал в груди. Вот же морда мохнатая! Он уже ковриком готов стелиться.

— Пахнет вкусно, — добавила она и подошла ближе, заглядывая мне через плечо.

— Овсянка, — пожал плечами, стараясь выглядеть буднично. — Не самое изысканное блюдо, но сытное.

Она кивнула и отошла к стулу, на котором я оставил её сумку. Положила на неё руку и постояла так несколько секунд, а потом подошла к столу и села за него, поджимая ноги под себя и укутываясь посильнее в одеяло.

Алёна замолчала, будто погружаясь в свои мысли, а я начал прокручивать в голове всё, что она спросила.

Каша приготовилась быстро. Я достал масло, мёд, орехи и сухофрукты. Всё поставил на стол, разлил кашу по тарелкам, поставил одну перед Алёной, вторую взял себе и сел напротив.

— Спасибо, — тихо ответила Алёна, обводя стол взглядом. И всё вокруг слишком неожиданно наполнилось тоской и болью.

Зверь внутри заскулил от таких неожиданных эмоций, заставляя и меня напрячься.

— Что‑то не так? — спросил, заглядывая в глаза Алёне.

— Всё так, — ответила она, но в голосе проскользнула боль. — Просто всё это напомнило мне о дедушке. Он тоже любил так есть кашу. Говорил, что это самая лучшая еда.

Невероятным усилием воли заставил себя усидеть на месте, чтобы не подхватить Алёну на руки и не начать утешать.

«Она просто человек, Кирилл! Не забывай!»

Ещё одна грустная улыбка коснулась её розовых губ. Алёна, добавив мёд и орехи, начала есть.

Поели мы в полной тишине, и только потрескивание огня в камине и печке разбавляло эту тишину. Но если моя человеческая часть впервые за много лет жизни наслаждалась всем, что происходит, то медведь не мог усидеть на месте.

Его будто что‑то звало. Хотя до полнолуния ещё несколько дней.

Наши миски опустели почти одновременно. Я молча поднялся, забирая и Алёнкину. Быстро помыл тарелки, всё время чувствуя на себе её взгляд.

Сказать, что внутри начала разливаться весна, — ничего не сказать! И снова зверя будто что‑то подстёгивало к обороту.

«Ты чего? Совсем перестал себя контролировать, что ли?» — попытался я образумить зверя, но тут услышал тихий голос Алёны:

— Как тебя зовут?

— Декабрь, — ответил я и присел подкинуть поленья в печку.

— А твои братья — одиннадцать месяцев? — нервно прыснула Алёна, и я улыбнулся её сравнению.

— А я Алёнка, — добавила она сквозь улыбку.

— Я знаю, — ответил я и повернул к ней голову, всё так же сидя у печки.

Алёна замерла от моего взгляда, будто пытаясь что‑то разглядеть.

— Твои глаза… — начала говорить она, а я понял, что зверь подобрался слишком близко, проявляя себя.

Нужно что‑то сказать, но сердце пропускает удар, когда я перевожу взгляд ей за плечо, замечая, как за окном, над лесом, поднимается луна.

— Рано же, — нервно говорю я и становлюсь во весь рост.

Вот почему зверь внутри бушует!

— Алёна… — разворачиваюсь к застывшей девушке, но громкий стук в дверь заставляет напрячься.

— Ты маньяк? — тихо спрашивает Алёна, но я не слышу страха вокруг. А вот запах, что доносится из‑за двери, нервирует.

Его я точно не ждал!

Глава 5

Я замер, прислушиваясь. Стук повторился — на этот раз громче, настойчивее. Алёна вздрогнула, инстинктивно подтянула одеяло к подбородку и поднялась из‑за стола.

Посмотрел на неё, быстро подошёл, взял за руку и повёл в комнату. На удивление, Алёна сразу пошла за мной, даже не сопротивляясь.

— Сиди тихо, — бросил я, заводя её в спальню и направляясь к двери.

Перед тем как распахнуть её, глубоко вдохнул, ещё раз убеждаясь в том, что мой гость за дверью один. Знакомый терпкий аромат хвои и железа. Дядя.

Распахнул дверь и уставился на стоящего на пороге Григория. Его седые волосы припорошило снегом, а в глазах плясали отблески луны.

Луны, которая сегодня взошла раньше срока! А такого не было…

— Ну и видок у тебя, — хмыкнул он, переступая через порог и отодвигая меня внутрь. — Будто медведя за хвост поймал и не знаешь, что с ним делать.

Я сдержал улыбку, но протянул руку, обхватил его выше кисти и притянул к себе, соприкасаясь плечами. Дядя всегда умел разрядить обстановку парой фраз, даже когда воздух вокруг буквально звенел от напряжения.

— Ты зачем пришёл?.. — начал я, но он лишь махнул рукой.

— Чувствуешь? — Он втянул воздух и нахмурился. — Тьма сгущается. Уже не просто бродит по окраинам — подбирается ближе. И знаешь, что самое забавное? — Он покосился в сторону комнаты, где сидела Алёна. — Она её тоже чувствует. Даже не понимая этого.

Я невольно сжал кулаки и молниеносно сделал шаг в сторону Григория, становясь так, чтобы он не прошёл дальше. Знаю я способность дяди вываливать всё на голову, не разобравшись.

— Она ничего не знает, — начал я и почувствовал, как зверь подступает слишком близко. — И не должна. По крайней мере, не сейчас.

— О‑о‑о, — протянул дядя, снимая тяжёлую куртку. — Романтика, значит? «Я таинственный незнакомец, а она — невинная душа, попавшая в мой мир»? Не сказал ей ничего ещё?

— Не смешно, — буркнул я.

Да и как я должен рассказать девушке, что чувствую её? Что не маньяк я вовсе, а обычный медведь!

Но Григорий лишь рассмеялся, прошёл вглубь дома и сразу же приступил к заглядыванию в кастрюли.

— Да ладно тебе, племянник. Я же чую тебя. И что с твоим зверем происходит, тоже чувствую. И ты чувствуешь, — он ткнул в меня пальцем, — что она — последний кусочек паззла, который ты всю жизнь искал.

— Перестань, — резко оборвал его я. — Это не то, что ты думаешь. Да и сам прекрасно знаешь, что не осталось в нашем мире уже такой магии.

На сердце становится тяжело, а зверь зло фыркает и начинает бить лапой. Ненавидит мой медведь враньё!

— Конечно, конечно, — дядя поднял руки в примиряющем жесте. — Ты просто спас девушку, привёз в свой дом, кормишь овсянкой и теперь готов рвать глотку любому, кто приблизится к ней. Чисто по‑дружески, да?

Я промолчал. Дядя знал, как поддеть. И я уже собрался вступить в новую перепалку, как из комнаты донёсся осторожный голос Алёны:

— Всё в порядке?

— В полном! — бодро откликнулся дядя, прежде чем я успел что‑то сказать. — Выходи, красавица, знакомиться будем. У нас тут семейный разговор. Ничего особенного.

Алёна выглянула из‑за угла, настороженно глядя на дядю. А тот вдохнул её запах слишком шумно и довольно хмыкнул, кивая в сторону Алёны.

И да, я снова почувствовал, что страха в ней нет. Только любопытство, приправленное волнением.

— Это… твой родственник? — спросила она, сильнее укутываясь в одеяло. — Январь? Или, может, Февраль?

Мы замерли с дядей, смотря в широко распахнутые глаза Алёны, а потом просто не выдержали её открытости и захохотали.

— Можно и так сказать, — дядя, не переставая улыбаться, подошёл к Алёне, но не дотронулся. — Я Григорий. А вы, должно быть, Алёна?

Она кивнула, но взгляд её метнулся ко мне, словно искала подтверждения.

— Он не кусается, — хохотнул я. — По крайней мере, не в человеческом облике.

— Остроумно, — хмыкнул дядя, а потом подмигнул Алёне. — Хотя, если честно, сейчас не до шуток. — Он снова стал серьёзным, и воздух резко изменился вокруг. — Кирилл, ты ведь понимаешь, что это не просто случайность? Её появление здесь, в этом месте, именно сейчас…

Я знал, что он прав. Но признавать это вслух не хотел. Не перед Алёной.

— Разберёмся, — коротко ответил я, почувствовав, как Алёна напряглась и сделала маленький шаг ко мне.

Нет, он был неосознанный, но мой наглый зверюга под кожей чуть лужицей не растёкся от осознания, что Алёна неосознанно ищет защиту в нас!

— «Разберёмся», — передразнил дядя. — Ты всегда так говоришь, а потом бежишь спасать мир в одиночку.

От этих слов вздрогнул не только я, но сразу же нашёлся:

— Я не один!

— Ты спасатель? — спросила Алёна тихо, но вопрос прозвучал со страхом.

— Строитель он, — снова влез дядя, за что получил мой неодобряющий взгляд.

— Архитектор, если уж быть точным! — буркнул я и перевёл взгляд на Алёну.

Она не понимает, о чём мы говорим, но чувствует напряжение. А я заметил, как её пальцы нервно теребят край одеяла.

Мы замерли, смотря друг на друга.

Наши хранители рассказывают много историй о том, как когда‑то, во времена князей, наш народ мог спокойно найти свою истинную и создать семью. Как мы были счастливы, живя в единении с лесом и природой, оберегая её тайны, так же как и духи тайги оберегали нас.

Но потом всё начало меняться…

— Ладно, — вздохнул дядя, будто влезая в мои мысли. — Давайте для начала выпьем чаю. А потом уже решим, как не дать тьме испортить нам вечер.

Он направился к кухне, насвистывая какую‑то мелодию, а я остался стоять, глядя ему вслед.

«Он знает больше, чем говорит», — пронеслось в голове. Но и я не готов раскрывать все карты. Особенно теперь.

Алёна тихо подошла ко мне, встала рядом, почти касаясь плеча, и прошептала:

— Он… странный, но интересный.

— Он всегда такой, — улыбнулся я. — Не обращай внимания.

Она кивнула, хотя в её глазах всё ещё читалось недоверие.

А за окном луна поднималась выше, заставляя зверя внутри нервничать. Тьма и правда мелькает за окнами, прохаживаясь вдоль деревьев, будто приглашая сразиться, заранее зная, кто победит.

Но нет. Не сейчас!

— Ну что вы там замерли, голубки? — позвал дядя, выходя из кухни уже с чайником травяного чая. — Давайте рассказывайте, как встретились. И да, чуть не забыл, — он хлопнул себя по лбу и полез во внутренний карман рубашки. — Марфа велела передать тебе, Алёнушка, если первым встречу.

И Алёне в руку приземлился амулет в виде медвежьего клыка. По коже пробежала дрожь, а сердце забилось в тревоге.

Глава 6

***

Я смотрела на этот медвежий клык в своей ладони и чувствовала, как по спине пробегает мороз. Нет, не от холода — от странного, почти электрического покалывания, которое растекалось от пальцев вверх по руке.

«Ну конечно, — мысленно фыркнула я, — только амулетов из звериных зубов мне и не хватало для полного счастья. Может, ещё ритуальный танец вокруг печки устроим? Дедушка тоже это всё проходил?»

И тут меня накрывает осознание того, что это же не сон! Я нахожусь где‑то в глухом лесу с двумя мужчинами, которые явно меня ждали, а я даже представить не могу, что от меня требуется!

Дедушка меня попросил доставить его записи Марфе. И о чудо — здесь есть Марфа, которая передаёт мне… что это?

Смотрю по очереди на мужчин и понимаю, что мне вот вообще не нравится то, что происходит! Делаю шаг назад, и мой мозг начинает анализировать всё, что происходит. Это же ненормально — чувствовать себя в безопасности… А почему я себя так чувствую?

Декабрь, то есть Кирилл, тоже напрягается. Почему‑то именно на его лице я замечаю, как он меняется в одну секунду. Открытый взгляд становится хмурым, напряжённым, внимательно пробегается по мне глазами, а я… Может, в обморок упасть?

— Вот что происходит, когда девушка начинает думать и не выпивает перед этим чаю, — совершенно расслабленно говорит дядя Кирилла и ставит железные кружки на стол.

Удар металла о деревянный стол слишком сильно бьёт по ушам в тишине дома, и я вздрагиваю.

— Что‑то мне подсказывает, — хрипло отвечаю я, пытаясь улыбнуться и силой воли удерживая себя на месте, чтобы точно не побежать отсюда, — чай здесь не поможет.

— Хах! — довольно хмыкает Григорий. — Тебе сейчас можно только чай. Боюсь, нашу выпивку ты не выдержишь, Алёнушка.

Так, Алёна, выдыхай и быстро вспоминай, что дедушка рассказывал об этих местах! Да ничего он не рассказывал. Только много писал, много думал и всегда твердил, что здесь я буду в безопасности!

Ладонь, в которой я, оказывается, со всей силы сжала медвежий клык, снова закололо странным теплом, и я подняла взгляд на Кирилла.

В его глазах мелькнули янтарные искры, завораживая, а я опять вспомнила лицо медведя, который смотрел на меня сквозь лобовое стекло моей машины.

Та‑а‑ак, я потом подумаю обо всём! Не стоит нервничать. Раз меня ещё не съели, не опоили, не изнасиловали, значит, они нормальные. Нормальные же?

— И что это значит? — спросила я, показывая глазами на клык в руке, стараясь, чтобы голос звучал ровно, хотя внутри всё дрожало. А вот Кирилл с Григорием одновременно даже выдохнули и довольно хмыкнули. — Это типа пропуск в тайное общество любителей овсянки?

Григорий хохотнул, а Кирилл улыбнулся — видно, оценили мой юмор. Ну хоть кто‑то! Но вот его слишком быстрый, даже молниеносный шаг ко мне заставил напрячься, а он поднял руку и аккуратно заправил выбившуюся прядь волос за ухо.

— Это знак, — ответил Григорий, вырывая меня из оцепенения, усаживаясь за стол и с явным удовольствием оглядывая кухонную утварь. — Знак того, что ты… скажем так, не случайный гость в этих местах. Ну вы садитесь, потом помилуетесь, — кивнул он на стулья, что стоят рядом.

Почему‑то мне стало неловко. Ну да, я, может, и могу за себя постоять — иногда. Но вот никого к себе так и не смогла подпустить. Да и Антон… Он единственный парень, который был всегда рядом. Но не тот, кому я готова была бы себя отдать.

Ой, фу! По телу пробежала противная дрожь, а я снова обратила внимание, как Кирилл напрягся рядом, сжимая одну руку с такой силой, что костяшки побелели.

Григорий снова как‑то странно хмыкнул, будто в доме идёт какой‑то немой диалог, а я всё не могу его услышать.

Так, Алёна, разговор сейчас о другом:

— То есть теперь я обязана вступить в клуб «Друзья тайги и их загадочных родственников»? А форма членства — одеяло и шерстяные носки? — киваю на себя, стараясь сохранить хотя бы немного самоиронии в голосе.

И тут Кирилл рассмеялся — низким, тёплым, ласковым голосом, и отчего‑то мне стало спокойнее. Хотя ситуация абсолютно ненормальная!

— Алёна, — начал он, но я перебила:

— Нет, нет, давайте без «Алёна, это сложно объяснить». Я уже поняла, что тут все говорят загадками, а если кто‑то и пытается быть честным, то сразу получает подзатыльник, и начинаются хмыканья и только гляделки. Так что вы мне сейчас честно рассказываете, что здесь происходит, а я покажу, что мне нужно передать этой самой Марфе.

Григорий переглянулся с Кириллом, и в этом взгляде было столько невысказанного, что мне захотелось схватить своё одеяло и убежать обратно в спальню. Но вместо этого я сжала амулет в руке, от чего он стал ещё горячее, будто живой.

— Опасность есть, — признал Григорий. — Но не там, где ты думаешь.

— О, отлично. Теперь я знаю ровно на ноль больше, чем раньше, — почему‑то завелась я ещё сильнее.

Кирилл хмыкнул, сидя рядом на стуле, точно так же, как и Григорий буквально минуту назад. И так мне захотелось его треснуть чем‑то! Развернулась к этому мужчине и замерла, пойманная его взглядом, в глубине которого плясали смешинки.

— Чур не драться! — Кирилл поднял обе руки вверх и растянул губы в улыбке.

— Я и не… — начала говорить, но Кирилл склонил голову чуть набок, будто мысленно спрашивая: «Правда?»

Григорий же громко закашлял, снова вырывая нас из какого‑то странного общения, которое я всё не могу понять!

— Алёнушка, ты пойми, мы не привыкли раскрывать все тайны за один вечер. Особенно если гость ещё не допил свой чай, — и он кивнул на кружку, что стояла возле меня.

Чай. Точно. Я даже не заметила, как передо мной появилась чашка с ароматным напитком — пахло травами, мёдом и чем‑то неуловимо родным. Сделала глоток и вдруг поняла: несмотря на всю абсурдность происходящего, я не чувствую страха. Только любопытство. И странное ощущение, что я наконец‑то оказалась там, где должна быть. Будто сейчас откроется дверь и войдёт дедушка, насвистывая незамысловатый мотив под нос…

Мотив… дедушка… Я подняла взгляд на Григория, который внимательно следил за мной, и замерла.

— Та‑а‑ак, а вы знали Захара Лесничего? — сказала я вслух, ставя чашку на стол и внимательно следя за реакцией Григория.

— Знал, — чётко ответил Григорий, но в его взгляде мелькнула боль, что слишком сильно отозвалась и во мне.

— Тогда давайте по порядку! — строго сказала я. — Что именно мне нужно знать прямо сейчас? И можно ли это уместить в три предложения без намёков и запугиваний тьмой, медвежьей кровью и так далее по списку?

— Вот это мне нравится! Вот это настоящая внучка Лесничего! — довольно засмеялся Григорий. — Прямота и чёткий план. Кирилл, ты нашёл себе достойную пару!

Я уже открыла рот, чтобы съязвить, но тут мне дошло, что сказал Григорий, и я замерла.

— Кого‑кого нашёл Кирилл?

Глава 7

Я уставилась на Кирилла, а он, будто чувствуя моё смятение и странное предвкушение в груди, улыбнулся.

— И? — попыталась подтолкнуть я его к ответу, но Кирилл только вопросительно приподнял бровь.

Перевожу взгляд на Григория. Этот странный старик довольно улыбается и, будто не замечая моего возмущения, тянется к чайнику. Неторопливо наливает себе ещё ароматного напитка, делает глоток, зажмуривается от удовольствия — и только потом соизволяет заговорить.

— Сильна, — довольно протягивает он, смотря мне прямо в глаза.

— Какую пару нашёл Кирилл? Я вроде в отряд двенадцати месяцев не записывалась? — спрашиваю серьёзно, но почему‑то в голове эта фраза звучала более дерзко.

— А это был камень в твой огород, племянничек! — захохотал Григорий.

Я даже не заметила — только почувствовала, как Кирилл поднялся со своего места. Через мгновение услышала, как он подбрасывает поленья в камин.

— Слушайте, я вообще ничего не понимаю, — решаю пойти с другой стороны.

Если с дедушкиными историями всё было просто — он любил говорить загадками, а я просто слушала, даже не стараясь разгадать что‑то, — то здесь во мне просыпается что‑то странное, рисующее непонятные картинки.

— Ну что ж, Алёна, — начинает Григорий, устраиваясь поудобнее на стуле, — раз ты требуешь прямоты, расскажу тебе одну историю. Только учти: это всего лишь легенда. Старинная. Из тех, что передаются от деда к внуку, от хранителя к хранителю. Хотя, если ты внучка Лесничего, должна была их слышать, — и одна его кустистая седая бровь ползёт вверх.

Я устраиваюсь поудобнее, подтягиваю колени к груди и укутываюсь в одеяло ещё плотнее. Амулет тёплым комочком лежит в ладони, словно маленький живой уголёк. Надеюсь, мой взгляд ясно показывает: я не отвечу, пока не услышу ответы на свои вопросы. Да, дедушка рассказывал мне много всего, но к такому точно не готовил!

— Давным‑давно, когда леса были гуще, а луна светила ярче, жили на этих землях берендеи, — начинает Григорий и устремляет взгляд в окно. За стеклом уже темно, лишь холодный лунный свет озаряет поляну перед домом. — Не люди и не звери — а что‑то среднее. Сила их была в единении с природой, в умении слышать шёпот деревьев и голос ветра. Они знали тайны трав, умели разговаривать с духами тайги и… превращаться.

— Да‑да, — не выдерживаю я. — Берендеи могли оборачиваться зверями, но не теряли при этом человеческого разума. Они защищали лес от всякой нечисти, а лес защищал их. Я знаю эти истории — дедушка часто рассказывал их в детстве. И то, что они были медведями, тоже знаю, — добавляю я, но голос звучит так, будто я открыто заявляю: «Я в это не верю!»

Григорий улыбается — медленно, почти лениво, но в этой улыбке есть что‑то, отчего мурашки бегут по рукам. Я действительно не верю. Правда же? Наверное, из‑за этих историй мне медведи и мерещатся везде: то чёрные и страшные, то бурые и… красивые.

Оглядываюсь и смотрю на Кирилла. Он сидит прямо на полу у камина и смотрит на огонь. Стоит мне взглянуть на него, как он тут же отвечает мне взглядом — и снова его глаза загораются обжигающим янтарём.

— Почему сразу медведями?! — вроде бы возмущается Григорий, но в голосе явно слышится улыбка. — В тех, кто был им ближе всего. В тех, кого они почитали как братьев. В тех, чья сила текла в их крови.

— То есть в медведей, — выпаливаю я, словно получая личное подтверждение своим догадкам.

— Ох и упёртая ты, — хохочет он. — Но это хорошо. Значит, точно справишься со всем. Легенда говорит, что берендеи могли принимать облик любого зверя, который был им по духу близок. Но главное — они хранили баланс. Между миром людей и миром духов. Между светом и тьмой.

Я сглатываю, чувствуя, как внутри разгорается странное, почти болезненное любопытство.

— И что с ними случилось? Почему их больше нет? — спрашиваю я, вспоминая дедушкины рассказы о потерянном народе, утраченной силе и нарушенном равновесии.

— А кто сказал, что их больше нет? — Григорий наклоняется ближе, и голос его становится тише, словно он делится секретом, который нельзя произносить громко. — Они ушли в тень. Спрятались. Потому что мир изменился. Люди перестали верить в чудеса, а чудеса перестали доверять людям. Но кровь берендеев всё ещё течёт в некоторых… избранных.

Слышу, как Кирилл за спиной протяжно вздыхает и поднимается. Ненормально, что я так остро ощущаю мужчину, которого знаю всего несколько часов.

Он подходит и снова садится на стул рядом со мной. И мне сразу становится… тепло.

— То есть вы хотите сказать, что… — начинаю я, пытаясь отвлечься от странных ощущений, но Григорий не даёт закончить.

— Что мир не так прост, как кажется, — перебивает он. — Что за каждым деревом может скрываться тайна, а за каждым взглядом — сила. И что иногда судьба сводит тех, кому суждено быть вместе, даже если они сами этого ещё не понимают.

Фыркаю, пытаясь скрыть волнение за привычным сарказмом:

— Так я, выходит, пара для Кирилла в его спасательной операции? А Марфа, дедушка и вы? Группа поддержки?

Григорий снова хохочет так, что даже окна дрожат. Им смешно, а мне нет! Я вообще не понимаю, что делать и куда бежать. Почему нельзя просто сказать: «Вот тебе зуб, пойди в полночь в тёмную рощу, станцуй там голышом — и будет всем счастье!»

«Ой, Алёна, уймись! Слишком разыгралась фантазия», — думаю я.

— И то и другое. Или ни то ни другое. Всё зависит от того, как ты сама это увидишь, — довольно отвечает Григорий.

— Замечательно, — закатываю глаза. — Значит, никаких чётких ответов. Только загадки, амулеты и Марфа, которая… А где она, кстати?

— Зато интересно, правда? — подмигивает Григорий. — А к Марфе тебя отвезёт Декабрь. Вот отдохнёте — и отвезёт. Ты же устала уже.

Почему его слова звучат не как вопрос?

— Я не… — возмущаюсь я, но договорить не успеваю — рот растягивает зевок. — Простите, — закрываю рот рукой, и стараясь не дать глазам закрыться, всё же задаю ещё один вопрос: — Допустим, я верю. Хотя, конечно, это полный бред. Но если берендеи действительно существовали, то что им нужно сейчас? Почему именно я?

— Потому что тьма приближается. И те, кто хранит баланс, должны пробудиться, — совершенно спокойно отвечает Григорий, поднимаясь из‑за стола. — Но это уже другая история… для другого вечера.

Пытаюсь встать, но ничего не выходит — меня начинает заваливать на бок. Кирилл ловко подхватывает меня, будто только и ждал этого. Странно, но я замечаю его неодобрительный взгляд в сторону Григория.

— Отдыхай, Алёнушка, но помни, — он смотрит мне прямо в глаза, и на мгновение мне кажется, что его зрачки удлиняются, становятся вертикальными. — Иногда самое странное — самое правдивое. А самое страшное — самое необходимое.

И меня утягивает в странную тёплую темноту.

Глава 8

Я смотрю, как Алёна погружается в сон, и пытаюсь убедить своего медведя не сворачивать голову родственнику. Прижимаю Алёну к себе покрепче и несу к дивану, что стоит здесь же. В комнате будет холодно для неё сегодня, а здесь горит камин.

Её дыхание стало ровным, а лицо расслабилось — даже во сне она выглядела упрямой, но невероятно красивой!

Улыбаюсь сам себе и мысленно соглашаюсь с тем, что, ну да, такая точно не сдастся без боя.

Дадька, конечно, мастер нагнетать атмосферу. «Иногда самое странное — самое правдивое», — передразнил я его про себя, осторожно укладывая Алёну на диван. Одеяло само собой обернулось вокруг неё, будто живое, а амулет в её ладони слабо засветился — то ли от тепла, то ли от чего‑то ещё. И то и другое не утешает, но ведь я понимал: раз тайга волнуется уже не один год, то скоро должно что‑то произойти!

— Ну что, племянник, — протянул дядя, по‑кошачьи растягиваясь на стуле. Хотя не кошак он, а хитрожопый лис! — Вижу, ты уже прикипел.

Я бросил на него взгляд, который, надеюсь, ясно дал ему понять, что ждёт его, если не угомонится. Но Григорий только хмыкнул.

— Молчишь? А глаза‑то горят. Янтарём, — уж слишком довольно добавляет дядька.

— У тебя тоже, — буркнул я, поправляя подушку под головой Алёны. — Только ты не влюблённый, а просто старый интриган.

— О, так мы уже про любовь заговорили? — Его улыбка стала шире, а я еле сдержал себя, чтобы не зарычать от досады. — Я думал, ты будешь дольше отпираться.

— Я не… — начал я, но осёкся. Спорить с ним — всё равно что пытаться удержать воду в ладонях. Бесполезно.

— Ой, да ладно тебе, — махнул рукой Григорий. — Всё и так видно. Ты уже не один. И это не только про зверя внутри. Хотя вот он, конечно, дурной у тебя. Давно выгуливал?

Я промолчал. Ни на что отвечать не хочу, да и не собираюсь. Он прав, конечно. С тех пор как я нашёл Алёну в той искорёженной машине, всё изменилось. Не только вокруг — внутри меня. Зверь не рычал, не требовал крови, а… прислушивался. Как будто ждал, что она скажет, что сделает.

— Не буйный он, — наконец прислушиваюсь к зверю внутри и понимаю, что он сам готов ковриком растелиться рядом с девушкой, лишь бы дышать ею.

— Ну сейчас‑то не буйный, — довольно кивнул Григорий и поднялся со стула. — А месяц назад такое чувство было, что вы не из города приехали, а из тёмных чащ вылезли с ним.

Я только хмыкнул на слова дяди и снова взглянул на Алёну.

— Она не готова, — наконец произнёс я, глядя на её спокойное лицо. — Слишком много всего сразу. Так не готовят людей.

— А когда будет готова? — Григорий подошёл к окну и уставился в темноту. — Тьма не ждёт. И те, кто её несёт, тоже не станут церемониться. Её должен был подготовить Захар. И если бы он привёз её сюда хотя бы раз, то мы бы уже давно знали, что она твоя истинная, и что‑то придумали.

Мы оба замолчали, понимая, что нет сейчас ни правых, ни виноватых. Теперь нужно всё решать по мере поступления. Но и тянуть нельзя!

— Знаю, — тяжело вздыхаю на слова дядьки. — Но и пешкой её делать тоже не позволю! Это не игра уже, кто кого переборет!

— А здесь все пешки, Кирилл. Только некоторые становятся королями. Или королевами, — он обернулся, и в его глазах мелькнуло что‑то неуловимо опасное, а зверь ощетинился внутри. — Она — одна из них. Из королев. И только её выбор решит всё.

Я сжал кулаки. Опять загадки. Опять намёки. Но спорить бесполезно — дядя всегда знает больше, чем говорит.

— Ладно, — вздохнул я. — Что дальше?

— Дальше? — Он ухмыльнулся. — Ты отвезёшь её к Марфе. А там… посмотрим, как карта ляжет. Хотя смотреть теперь только тебе, Декабрь. Только ты сможешь провести её сквозь всё.

— Ну что опять за загадки? — возмущаюсь я, подходя к столу. — И ты думаешь, она поедет? После всего, что услышала?

— Конечно, поедет, — уверенно ответил Григорий. — Потому что она уже верит. Даже если не понимает. И ты чувствуешь, что она верит.

Я снова посмотрел на Алёну. Её ресницы чуть дрогнули, будто она слышала наш разговор. Или видела что‑то во сне. А я даже зубами заскрипел от желания узнать, что ей снится сейчас.

— Одна не поедет! — сказал я наконец.

— Пф, — довольно фыркнул дядька. — Я даже не сомневался! Только ты же помнишь, как наша Марфуша может рассказывать свои истории?

Вот вроде и спросил, а я вздрогнул вместе с медведем.

— Мне иногда кажется, что вас одна мать родила, — отвечаю Григорию и замечаю, как он кривится.

— Не нужно сравнивать меня и эту ведьму старую, — огрызнулся он, на что я только довольно улыбнулся.

Я тоже люблю подначивать его. И всегда знаю, с какой стороны подойти!

— Ладно, пошёл я, прогуляюсь что ли, — снова довольно потянулся и подмигнул мне дядька, подходя к двери и надевая тулуп. — Люблю нечисть гонять под луной.

— Ты сам нечисть, не забывай, — ответил в спину дядьке, зато получил ироничный взгляд и улыбку.

Он вышел, оставив меня наедине с Алёной. С ней и с моими мыслями. Я подошёл к дивану, сел рядом, взял её руку — тёплая, живая. Амулет под пальцами слегка пульсировал, будто биение сердца.

«Не бойся, — подумал я, не решаясь сказать вслух. — Я не дам тебе упасть. Даже если придётся сразиться со всем миром. И с самим собой».

И вот последнее пугало больше всего. Григорий прав в одном. Мой медведь дуреет от тьмы. Он становится агрессивным, и я начинаю терять его. А если потерять связь со зверем, когда ты в его облике, велик шанс не вернуться обратно. И эти твари, которые настоящая нечисть, знают, куда бить, чтобы весь наш род извести.

Но теперь… Я не имею права оступиться! Теперь я не один!

Глава 9

***

Дорога извивается по тоннелю из деревьев и снега. Природа будто выдохнула вчера всю бурю и сегодня отдыхает. Мороз такой, что дышать страшно, если рот не закрыт шарфом.

Кирилл, он же Декабрь, ведёт машину уверенно — так, будто знает здесь не только каждый куст, но и каждую ямку и кочку. И чем дальше мы проезжаем в лес, тем громче звенит какой‑то странный колокольчик внутри меня, будто предупреждая: нужно быть готовой ко всему.

Сегодня утром, когда я открыла глаза и увидела спящего рядом Кирилла, даже не сразу сообразила, что происходит. Он сидел на полу, откинув голову на край дивана, а руки сложил на согнутые колени — будто только‑только закрыл глаза и вот сейчас осмотрит на меня своим странным, мерцающим взглядом.

А может, мне это всё приснилось? Может, и дяди его не было, а я просто слишком сильно ударилась головой? И эти странные разговоры — всего лишь последствия того, что я устала, попала в аварию и мне привиделся медведь.

Но стоило мне разжать ладонь, как амулет в виде медвежьего клыка выпал из неё. Тяжёлый вздох сорвался сам собой, когда мозг чётко обозначил: ничего мне не привиделось.

— Ты снова задумалась, — голос Декабря мягко наполнил салон машины, и я не смогла сдержать улыбку.

— Что меня ждёт у этой Марфы? — задала я вопрос, который мучил меня с самого отъезда. Мы с Кириллом почти не разговаривали.

И как бы это дико ни звучало, мне было комфортно с ним молчать. Будто это самое правильное, что может быть, пока он делал завтрак и что‑то печатал в своём ноутбуке.

— Я не знаю, Алён, — пожимает плечами Кирилл, но я замечаю, как он напрягся. — Никто и никогда не знает, что она будет говорить.

— Она что, какой‑то экстрасенс? — сощурилась я, пытаясь выпытать хотя бы какую‑то информацию.

Кирилл бросил на меня странный взгляд, и я снова успела заметить в его глазах янтарные огоньки. Но через секунду салон наполнил его тёплый, бархатный смех!

Мне вот интересно: а смех может согревать? Но, судя по тому, что мне стало жарковато, может!

Кирилл снова осмотрел меня и слишком громко сглотнул, встряхивая головой, будто ему уши заложило.

— Кирилл, ну мне же нужно понимать, что меня ждёт, — вздохнула я и попыталась отвлечь себя от странных мыслей.

— Почему тебя дедушка не привозил сюда? — неожиданно задал вопрос Кирилл и сжал руль до скрипа.

— Эм… — Я даже не сразу сориентировалась, что ответить, но настроение от его вопроса резко изменило свою полярность.

Дедушка… И вот правда: почему он не привозил меня сюда, но дал чёткие инструкции, что нужно сделать, когда он умрёт?

— Я не знаю, — пожала плечами и взглянула в окно.

Почему‑то у меня мелькнула мысль, что дедушка мог здесь ходить длинными летними днями, собирать травы, из которых мы потом пили чай зимой. Он мог проходить даже по этой дороге и…

— В чём я должна буду тебе помочь? — спросила я в ответ, так и не ответив на вопрос Кирилла.

Кир хмыкнул как‑то слишком странно, будто я задала слишком странный вопрос, на который знают все вокруг — вот только не я!

Ну, твой дядя сказал, что я твоя пара, — решила объяснить, набирая в грудь побольше воздуха. — В чём я твоя пара?

— Григорий слишком много говорит того, о чём можно и помолчать, — как‑то слишком небрежно ответил Кирилл.

— Значит, ты мне не ответишь? — всё же задала вопрос, хотя и так понимала: Декабрь не хочет разговаривать на эту тему.

— Давай мы сначала приедем к Марфе, вы пообщаетесь, а потом ты примешь решение: нужно тебе всё это или нет, — сдержанно заговорил Кирилл.

— А тебе? — снова задала вопрос.

Почему‑то мне стало очень важно вывести Кирилла на разговор. Чувство, что я упускаю что‑то важное, прямо завопило внутри!

— Тебе это нужно? Тебе нужна моя помощь?

Кирилл перевёл взгляд на меня и даже притормозил. И снова эти странные искорки в его глазах. Я даже дыхание задержала, чтобы не пропустить ни единого звука, и запретила себе моргать. Воздух вокруг нас стал будто живым, а мне показалось, что меня касается чья‑то невидимая рука, проводит по волосам и щеке…

— Ты разве не читала записи своего деда? — серьёзно спросил Кирилл.

— Я же не об этом спрашиваю, — вздохнула я, понимая, что Декабрь мне не ответит на мои вопросы.

И почему‑то мне стало обидно. Отвернулась к окну, но вместо того, чтобы поехать дальше, Кирилл остановился полностью. Открыл дверь и вышел на улицу.

Он обошёл машину, подошёл к моей стороне, открыл дверь и подал мне руку. Кирилл молчит, но в его взгляде столько всего, что я боюсь: вдруг мне это кажется?

— Ты и правда архитектор? — задала я ещё один вопрос в надежде, что, может, хотя бы сейчас получу ответ.

— Правда, — уверенно и без тени усмешки ответил Кир. — У меня своё бюро.

— И что ты делаешь в лесу?

— Алёна, просто дай мне руку, — и я готова поспорить, что его голос сейчас зазвучал намного ниже, чем обычно. Но он не напугал, а наоборот…

Он будто подтолкнул к тому, что нужно протянуть руку — и всё станет ясно! Я коснулась раскрытой ладони Кирилла и вздрогнула от того, насколько она горячая.

— Ты заболел? — заволновалась я, а он слегка дёрнул меня — и я оказалась в его объятиях.

— Нет, я всегда такой, — хмыкнул Кирилл, прижимая меня к телу, которое будто вылеплено из гранита. — А ты слишком любопытная. Хотя утром показалось, что ты больше молчишь.

Я повисла в руках Кирилла и уставилась в его глаза.

— Я молчу, когда думаю, — ответила Кириллу. — А сейчас я уже всё передумала, и почему‑то мне кажется, что всё вокруг какое‑то странное и нереальное. Может, я до сих пор сижу в своей машине и уже почти замёрзла, а всё вокруг — это моё воображение.

Кирилл как‑то странно улыбнулся, даже довольно, можно сказать, но ровно через секунду напрягся так, что я даже испугалась резкой перемены его настроения. По лицу Кирилла поползла странная тень, и он… рыкнул?!

И тут у меня челюсть не то что отвисла — она просто ускакала в дальние дали без возможности вернуться назад.

Из леса через дорогу вышел голый, чтоб его, мужик с волосами до плеч! И он уставился на нас со странной улыбкой!

— Это что? — пискнула я, а Кирилл уже ловко запихивал меня в машину, становясь так, чтобы закрыть мне обзор.

Глава 10

***

Я резко захлопнул дверцу, загораживая Алёну от жутковатого и совершенно точно не привычного зрелища для городской жительницы. Сердце заколотилось как бешеное — не от страха, а от ярости. Зверь внутри взвыл, царапая когтями изнутри, требуя выпустить его на волю. Но нельзя. Пока нельзя!

— Сиди в машине, — бросил я через плечо, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Ни в коем случае не выходи.

Сделал шаг вперёд, стараясь всеми силами убедить себя, что отрывать голову, даже не дав возможности сказать этому… идиоту и слова, неприлично! А вот незваный спутник стоял неподвижно, лишь глаза с интересом сверкали жёлтым в полумраке леса. В них не было ни страха, ни агрессии — только странное, почти насмешливое любопытство.

— Ты знаешь, что здесь нельзя появляться в таком виде, — процедил я, сжимая кулаки. Пальцы уже покалывало — признак того, что медведь готов прорваться наружу.

— И я тебя приветствую, хранитель, — этот шут слегка склонил голову, но взгляд не отвёл. — Как поживаешь?

— Айдас, ты что, совсем одичал среди тайги? — задал я ещё один вопрос, подпуская зверя настолько близко, чтобы этот бесстыдный понял: мне его разорвать сейчас ничего не стоит.

— Время пришло, Декабрь. Она здесь, — Айдас лишь ухмыльнулся.

Я напрягся.

«Она» — это про Алёну. Значит, он знает. Знает больше, чем положено, пока Алёна не сделала выбор. Пока она не знает всего!

— Что тебе нужно? — спросил я, стараясь держать голос под контролем.

— То же, что и тебе, — ответил он, не двигаясь с места. — Чтобы она выбрала. Чтобы всё встало на свои места. Не только хранителям становится тяжело сдерживать тьму.

Я невольно оглянулся на машину. Алёна прильнула к стеклу, её глаза широко раскрыты, но в них не было паники — только жгучее любопытство. Это одновременно и пугало, и восхищало.

— Она не готова, — прорычал я, понимая, что ещё одно слово этого… волчары — и Алёна узнает всё намного быстрее, чем нужно.

— А когда будет готова? — Айдас сделал несколько шагов ко мне и остановился. — Тьма уже близко. И если она не примет решение, всё рухнет.

Внутри меня бушевала буря. Зверь рвался наружу, требуя разорвать волка на части, но разум держал всё под контролем… пока. Вот только его слова… они звучали слишком правдиво.

— Мы едем к Марфе. Нам нужно время, чтобы она осознала всё, — выдохнул я, чувствуя, как голос начинает дрожать. — Хотя бы несколько дней.

Он покачал головой, но в его взгляде мелькнуло что‑то вроде сочувствия.

— Времени нет, Кирилл. Ты сам это знаешь. Она должна увидеть. Должна понять, кто она на самом деле.

Я сжал зубы. Он прав. Как ни горько это признавать, но он прав. Алёна уже чувствует. Уже догадывается. И чем дольше мы будем тянуть, тем страшнее будет удар, когда правда обрушится на неё всей своей тяжестью.

Я‑то знаю, что нас ждёт, но она… просто человек… просто девушка, которая… моя!

— Мне жаль, Декабрь, — неожиданно сказал Айдас, а я не смог удержать зверя, который издал предупреждающий рык.

— Может, и к лучшему, что у нас истинность уже давно потеряна.

— Сгинь, Айдас!

— Всё, молчу, — он поднял руки в примирительном жесте. — Я лишь проводник. Не более. Марфа уже нервничает!

— В этом лесу уже все знают, что Алёна приехала? — спросил я зло, но ответа не нужно.

Если Григорий припёрся вчера ещё, значит, знают! Все почувствовали, как тьма прошлась между деревьев!

— В этом лесу ждут, что всё скоро закончится. Мы все хотим просто выдохнуть эту убивающую борьбу, — с рыком ответил Айдас.

— И поэтому ты вышел сюда голым? — я кивнул на него.

— Нет, — хохотнул волчара. — Просто отвык от одежды!

И мгновение спустя он уже отступил, растворяясь в лесной чаще. Я постоял ещё немного, пытаясь унять дрожь в руках. Потом медленно повернулся к машине. Алёна всё ещё смотрела на меня — в её взгляде смешались любопытство и… доверие.

Сесть бы сейчас и рассказать ей всё! Показать себя, дать понять, что… а что я могу дать понять? Наша задача из древних веков была в том, чтобы не пускать зло в мир. А знания всегда передавались только тем, кто был как Марфа или… Алёна!

Открыв дверцу, я сел за руль. Руки всё ещё подрагивали, но я старался выглядеть спокойным. Зверь всё ещё метался внутри, но стоило ему снова уловить запах Алёны, как он начал успокаиваться.

— Кто это был? — тихо спросила Алёна, не отводя взгляда.

Я вздохнул. Правду сказать нельзя. Но и врать больше не хочется.

— Проводник. Марфа отправила его к нам навстречу, — ответил я, заводя двигатель.

— Что‑то мне уже не очень хочется ехать в эту деревню, которой даже на картах нет, — нахмурилась Алёна, не сводя с меня взгляда.

Но я лишь улыбнулся — на этот раз искренне.

— Ты скоро всё узнаешь, — пообещал я. — Обещаю.

— Ты меня везёшь куда‑то, где мне нужно будет тоже голой ходить? — последний вопрос Алёна почти пропищала, а я ощутил, как воздух задрожал от её таких ярких эмоций.

— Нет! — ответил я и понял, что это прозвучало слишком резко — по огромным, удивлённым глазам Алёны.

— Ну, — потянула она, медленно кивая. — Хорошо. Я тебе верю.

От её последних слов шерсть на загривке встала дыбом, но я не почувствовал лжи. И мне бы обрадоваться, что я услышал эти слова. Но почему‑то эта радость с привкусом горечи!

Глава 11

***

Когда спустя час мы не приехали на место, я убедилась в том, что Декабрь просто возит нас по кругу! И от этого начала злиться.

— Долго ещё? — задала я резонный вопрос, стараясь скрыть раздражение.

Но Кирилл неожиданно скривился, как от зубной боли. Нахмурился и снова с силой сжал руль. У меня такое чувство, что если он ещё раз так сделает, руль лопнет пополам.

После странного голого незнакомца, которого мы встретили недавно, Кирилл будто снова погрузился в какие‑то свои мысли. А я с каждой минутой молчания видела, что он становился всё серьёзнее и сосредоточеннее.

Я даже решила всё же заглянуть в записи дедушки, которые всё это время лежали на заднем сиденье. Но это оказались какие‑то рисунки, похожие на руны, с пояснениями, написанными дедушкиным почерком. Дальше шли названия трав и их рисунки, а также указания, для чего они применяются.

Но когда я добралась до страниц, где пошли уже легенды и мифы, я не выдержала. И вот сейчас смотрю на хмурого Кирилла — и так и хочется его треснуть.

— Кирилл, ты меня по кругу возишь, — уже сказала я как есть.

Он резко дёрнулся в мою сторону, и, клянусь, я увидела, как он шумно втянул воздух носом, будто принюхиваясь ко мне.

— Мне нужно было подумать, — ответил он почти спокойно, вот только голос был очень низкий и серьёзный.

— Подумал?

Он не ответил, но снова бросил на меня взгляд и с запозданием кивнул. Смотрю, как он переключает передачи в машине и сворачивает — только в этот раз направо. Деревья здесь гуще, будто старые великаны склонились к дороге и заглядывают в машину, проверяя, кто же сюда приехал.

Я даже дыхание задерживаю, рассматривая всё вокруг. Для меня природа всегда была разной. Ни единого цветочка нет одинакового, а деревья не обязательно помечать, чтобы не потеряться: у них у всех разный рисунок. И я всегда найду дорогу по ним, хоть и жила большую часть своей жизни в городе.

— Когда мы приедем к Марфе, ты должна быть готова к тому, что она может начать рассказывать странные… истории, — начал объяснять Кирилл, делая паузы и подбирая слова.

— Иногда самое странное — самое правдивое. А самое страшное — самое необходимое, — повторила я слова Григория и поймала странную, но на удивление нежную улыбку Кирилла.

— Можно сказать и так, — кивнул он. — Но ты же всю жизнь жила в городе, и чтобы…

— Я хоть и жила в городе, но природу любила и люблю намного больше, — перебила я Кирилла. — Это дедушка настоял на нашем переезде. В городе больше возможностей для детей.

— Ну да, — слишком скептически ответил Кирилл, — или больше возможностей спрятать того, кому предназначено стать…

Но Кирилл не договорил, оборвал себя и нахмурился, смотря перед собой. Я проследила за его взглядом — и чуть не задохнулась от восторга и трепета.

Перед нами начали появляться дома по обе стороны дороги, но они будто вырастали из самого леса. Брёвна потемнели от времени, крыши укрыты толстым слоем снега, а окна светились тёплым, мягким светом.

— Это и есть деревня? — прошептала я. — Она… как будто спрятана.

— Так и есть, — тихо ответил Кирилл. — Не каждый может её найти. И не каждый увидит.

Машина медленно катилась по заснеженной дороге, и казалось, весь этот маленький мир замер в ожидании, наблюдая за нами. Домов оказалось не так много, но ни одного заброшенного — не то что я привыкла видеть.

Мы остановились у самого крайнего дома. Он отличался от остальных — не только размером, но и какой‑то особой, почти ощутимой силой, что струилась вокруг него. От этого по телу пробежали мурашки. Резные ставни напоминали древние руны, похожие на те, что я недавно рассматривала в записях дедушки, а над крыльцом висел венок из сухих трав.

Дверь распахнулась до того, как Кирилл заглушил двигатель. На пороге замерла женщина: высокая, немного даже худая, с прямыми седыми волосами, собранными в тугой узел, в длинной юбке и меховой жилетке поверх вязаного свитера. Её пронзительно‑серые глаза сразу впились в меня.

— Наконец‑то, — произнесла она низким, бархатистым голосом. — Я уж думала, вы заблудились в трёх соснах.

Кирилл вышел из машины и коротко кивнул:

— И тебе здравствовать, Марфа.

Она усмехнулась, но взгляд её не отпускал меня.

— Выходи, девонька. Не бойся. Хотя… бояться — это правильно. Страх — он как соль: без него вкус жизни не почувствуешь.

Я нерешительно открыла дверцу как раз в тот момент, когда Кирилл оказался рядом. Снег хрустнул под ногами, а воздух стал будто густым, насыщенным запахами леса и дыма. Марфа не шевелилась, лишь внимательно изучала меня — от кончиков волос до пальцев ног. А потом такой же взгляд перевела на Кирилла.

А я… я просто вцепилась в руку Декабря и боялась отпустить его. Нет, страх был не животный. Что‑то внутри говорило мне, что эта женщина не обидит. Но и ласки от неё ждать не следует.

— Ну, — наконец сказала она, отступая в сторону, и довольно хмыкнула. — Заходи. У нас много дел. И мало времени. Амулет‑то тебе этот старый лис передал? — задала она вопрос будто невзначай, но Кирилл только глаза закатил и кивнул.

— Хоть что‑то можно ему доверить, — фыркнула она и скрылась в доме.

Кирилл тронул меня за руку, привлекая внимание, и вдруг встал так, чтобы я смотрела только на него.

— Не стоит её бояться. Просто выслушай, — сказал он так, что моё, как оказалось, бешено колотящееся сердце начало успокаиваться.

— Ты тоже решил меня усыпить, как и твой дядя? — улыбнулась я Кириллу, но он ничего не ответил, а только слегка погладил мои руки, которые спрятал в своих горячих.

Он молча отошёл в сторону и передал мне сумку с дедушкиными записями.

Внутри дом оказался ещё страннее, чем снаружи. Стены увешаны пучками трав, на полках стояли стеклянные банки с неведомыми настоями между переплётами старых книг — прямо как в доме Декабря!

В углу, у печи, виднелся старинный сундук с коваными узорами. А в воздухе плавал запах ладана и чего‑то странного, необычного.

Марфа, заметив, что мы вошли в дом, посмотрела на Кирилла, который зашёл следом, вскинула вопросительно бровь, буквально сразу хмыкнула, закатила глаза и села в резное кресло, указав мне на стул напротив. А сам Кирилл остался у двери — молчаливый и напряжённый.

— Я вам привезла дедушкины записи, — начала я, понимая, что Марфа сама разговор не начнёт.

— А мне они не нужны, — совершенно безразлично ответила Марфа, продолжая смотреть на меня прямо, без намёка на какие‑либо эмоции.

— Но дедушка сказал… — начала было я, но замолчала, напрягаясь и сжимая в руках сумку, так и не открыв её.

— Всё, что тебе говорил Захар, — это твоё, Алёна, — наконец ответила она. — Жаль, конечно, что он не успел всё объяснить как следует. Слишком он уж тебя берёг, — в последних словах послышался открытый упрёк дедушке.

Я напряглась, а по телу пробежала волна раздражения.

— Ты, наверное, думаешь, что мы здесь все фанатики или… какие‑то ненормальные, — начала Марфа, скрещивая руки на груди. — Что мы — кучка сумасшедших, которые верят в сказки. Но поверь: всё, что происходит в нашем мире, намного реальнее, чем ты можешь себе представить.

— В каком это «вашем мире»? — почему‑то мысли зацепились именно за эти слова.

Марфа довольно хмыкнула и уже готова была открыть рот, как дверь в её дом резко отворилась — и в неё даже не вошёл, а ввалился тот самый голый мужчина, который выходил к нам по дороге из леса.

Вот только сейчас он был… в крови!

Марфа подскочила — слишком резво для своего возраста. А Кирилл уже помог подняться мужчине и закрыл дверь на улицу.

— Ну что, Декабрь, твоя очередь, — хохотнул мужчина сквозь боль и закашлялся. — Мне нужно немного передышки. Поломали они меня знатно.

— Кирилл, — прошептала я, поднимаясь с места, — и тут с улицы донёсся странный вой, будто резко поднялся ветер и начал порывами биться между деревьев.

И сквозь этот вой я чётко услышала своё имя: «Алёна, выходи. Не бойся. Мы тебя очень долго ждали!»

По телу пробежал колючий, противный страх, и его вкус мне совершенно точно не понравился. Но я испугалась, вот только не за себя…

Глава 12

***

Холодная рука, в противовес горячим ладоням Декабря, схватила меня за кисть и дёрнула назад слишком резко. Я еле поймала равновесие. Но стоило понять, что произошло, как меня пробрал противный холод.

— Э, нет, девонька! — хмуро заметила Марфа, сильнее сжимая на моём запястье свою костлявую руку. — Ты остаёшься в доме. Вон, медведь твой пусть идёт!

В дополнение к словам Марфа кивнула мне за спину, где уже снимал с себя куртку и свитер Кирилл.

— Его зовут Кирилл, — сказала я хрипло, поправляя Марфу.

— Кому как, да, Декабрь? — подметила Марфа, и в её серебристо‑голубых глазах мелькнуло какое‑то странное поощрение. — Но ты на улицу не пойдёшь.

— Меня кто‑то позвал, — возразила я на слова Марфы, но вышло неуверенно.

Все трое замерли и уставились на меня так, будто я сказала что‑то страшное.

Кирилл сделал уверенный шаг ко мне, взял за предплечья, сжал их и заглянул в глаза. Слишком внимательно, слишком серьёзно — а ещё в его глазах мелькнули… страх и боль, прикрытые янтарными огоньками.

— Не ходи, — прошептала я и накрыла его руки своими.

Такой горячий, что меня чуть не обожгло. А ещё у Кирилла будто из груди вырвался довольно странный рык.

— Я просто выйду, поговорю, — ответил Кирилл, а я сразу поймала момент: он подбирал каждое слово.

— Ты врёшь и даже не кривишься, — обиженно вздохнула я и снова вздрогнула, прильнув к Кириллу.

В голове прозвучал этот странный голос: «Алёна, мы ждём. Просто выйди — и все останутся целыми!»

Кирилл прижал меня к себе, и я снова почувствовала на себе взгляды всех. Они не слышат! А может, я надышалась вот этих странных запахов в этом доме — и теперь у меня галлюцинации?

— Я быстро, — Кирилл неожиданно отстранил меня от себя и развернулся, чтобы выйти.

У меня в груди будто что‑то надорвалось. Он быстро скинул с себя футболку и ботинки, оставаясь в одних широких штанах и босой. Дверь распахнулась, а я вздрогнула от того, что за ней, вместо ожидаемого дня, пускай и чисто белого от снега, стоит непроглядная, будто живая, клубящаяся тьма. А из неё прямо на меня смотрят огненные глаза чёрного… медведя.

— Стой! — я услышала грозный оклик Марфы, которому вторил мужчина, который ввалился к ней в дом голым, — будто сквозь толщу воды.

Но мои ноги несли меня сами. Дверь не успела закрыться, как я выскочила в неё и врезалась в широкую спину Кирилла, который застыл на месте.

Кирилл дышал тяжело и точно видел то же, что и я. И это зрелище будто выкачало весь свет из земли и самой природы вокруг!

«Тьма близко, и ты её чувствуешь!»

— Кирилл, я пойду с тобой! — твёрдо произнесла я, выходя вперёд и ровняясь с Декабрём.

Он вздрогнул так, будто я его ударила, а потом на меня повернулись глаза… медведя!

— Не так всё должно быть! — глухо прорычал Кирилл, а его тело начало нагреваться ещё сильнее; потом пар от него начал валить огромными клубами.

Я задышала быстрее, пытаясь осознать своим мозгом, что всё это по‑настоящему: холод, страх, обжигающий мороз и тьма, которая пытается подойти ближе и будто довольно скалится в мою сторону мордой чёрного медведя с огненными глазами.

Вот только как объяснить этому самому мозгу, что вместо стоящего рядом мужчины, который точно уже занимает в моём сердце место, которое я не могу объяснить, теперь стоит огромный бурый медведь?

И тут он поворачивает ко мне морду — и я вижу того самого мишку, который смотрел на меня сквозь разбитое лобовое стекло моей машины!

— Это был ты! — выдохнула я шокированно, смотря в глаза… кого? Спасителя? Пленителя? Или…

«Алёна, — снова этот странный голос, который будто состоит из сотен разных голосов, — что же ты привела с собой Хранителя? Тебе же говорили: выходи одна — и никто не пострадает».

Я прикрыла глаза, стараясь выгнать из головы этот пугающий голос, и тряхнула головой. И тут услышала леденящий душу рык.

Я посмотрела в эту самую тьму, которая начала двигаться в нашу сторону с Кириллом, и увидела огромные лапы другого медведя — чёрного. Из‑под его лап в разные стороны разлетались огромные хлопья снега. А ещё всё вокруг начало наполняться человеческими голосами: криками, стонами, жёстким смехом, а ещё… плачем!

Медведь — то есть Кирилл — взревел и бросился вперёд. И мне в этот момент показалось, что тьма будто нагло усмехнулась. Сделала шаг, второй — и я поняла, что тьма вокруг начала отступать. Будто сценический дым, который расходится в разные стороны, когда наступаешь в него.

— Это… что? Как? — прошептала я, смотря себе под ноги, и сделала ещё несколько шагов вперёд.

Кирилл прыгнул на чёрного зверя, который будто растворился за мгновение, до того, как лапа Кирилла могла распороть его бок, и вдруг появился в другом месте.

А потом я услышала болезненный рёв. Сердце сжалось так, что стало тяжело дышать, и я побежала вперёд, понимая, что вокруг меня всё же видно и эта самая тьма не может прикоснуться ко мне!

Снег хрустел под ногами, а воздух обжигал лёгкие, каждый вдох отдавался острой болью. Но я не могла остановиться. Не сейчас. Не когда Кирилл… когда медведь сражается там, в самой гуще тьмы.

Чёрная фигура мелькнула слева от Кирилла, потом справа — зверь двигался с невероятной скоростью, будто растворялся в воздухе и возникал вновь в другом месте. А Кирилл… мой Кирилл отвечал ему рыком, от которого содрогалась земля. Его бурая шерсть казалась почти золотой в призрачном свете, пробивающемся сквозь тьму.

— Кирилл! — выкрикнула я, сама не зная, чего хочу: остановить его или броситься в бой рядом.

«Ты не должна быть здесь», — голос Кирилла вдруг прозвучал в голове как громогласный приказ. — «Уходи, пока можешь!»

Но я не ушла. Вместо этого шагнула ближе, чувствуя, как холод пробирает до костей, но внутри разгорается что‑то горячее, почти огненное. Что‑то, что я не могла объяснить.

Чёрный медведь сделал резкий выпад. Я вскрикнула, но Кирилл успел увернуться, и его лапа с острыми когтями полоснула воздух в сантиметрах от врага. Они закружились в смертельном танце, то сходясь, то расходясь, а я стояла, замерев, и не могла оторвать взгляда.

Вдруг чёрный зверь замер. Его огненные глаза уставились прямо на меня. В этот момент время будто остановилось. Я почувствовала, как что‑то невидимое касается моего сознания — холодное, липкое, пытающееся проникнуть внутрь.

«Вот ты и вышла, Алёна! И как тебе зрелище? Как тебе подать твоего истинного?»

Глава 13

— Медвежья кровь… Она спасёт… Там безопасно! Отвези всё Марфе. Она знает… Она поможет. И запомни: там твой настоящий дом!

Слова дедушки зазвучали в голове так, будто он стоял рядом и говорил мне это сейчас на ухо. А я смотрю в горящие ужасающим огнём глаза чёрного зверя и… пытаюсь осознать, что он сказал мне!

И в этот момент тьма, будто сетью, накрывает бурого медведя — Кирилла — и придавливает к земле.

Его злой рёв рвёт что‑то в груди. А я слышу его грозные приказы в голове: чтобы бежала назад! Чтобы спасалась!

Я сошла с ума! Голоса слышат только шизофреники! А я… я слышу столько голосов, будто стою среди толпы народа на каком‑то концерте. Но вместо толпы — тьма, которая, будто живая, потрескивает и подстёгивает все рецепторы и функции организма, а ещё…

«Беги!» — заорал Кирилл у меня в голове, когда огромная чёрная туша двинулась в мою сторону.

Медведь под сетью из тьмы задёргался, а следом сразу взвыл от боли. Я увидела, как на белый снег под Кириллом появились красные пятна. А его боль придала мне не просто уверенности в себе, но и открыла дверь… в меня саму!

Тело накалилось в самом прямом смысле, и тьма вокруг зашипела, отступая ещё дальше от меня. А чёрный медведь замер, будто не веря.

Его занесённая лапа для следующего шага должна была опуститься как раз там, где нет тьмы, а виден только снег. Но он не двигается.

Он чуть склонил голову, будто под личиной этого чудища скрывается человек. Но когда он оскалился, а сквозь морду зверя проступили знакомые черты, я не успела даже понять, кто это, — как они исчезли. А насмешливый, злой голос снова заговорил в моей голове:

«Вот теперь поиграем. Пусть пока живёт твой истинный. Будет интереснее его забрать, когда ты будешь осознаешь, кто он для тебя. Вы все становитесь самоуверенными потом. Всегда!».

И тьма начала отступать — причём так быстро, будто и не было её здесь. Она будто впиталась в деревья, которые даже замерли. А вокруг остался только лёгкий ветерок, что понёс вокруг холодящий душу рык.

— Мне это просто снится, — прошептала я, пытаясь убедить себя непонятно в чём. Вот только жар во всём теле не сильно помогал.

Я опустила глаза на руки — а они… сияют. Лёгким, прозрачным голубым светом, который будто идёт изнутри.

— Я… — прошептала я. Но в этот момент ко мне подошёл огромный бурый медведь, который ткнулся в мой живот влажным носом и поднял голову на уровень с моей.

Я взглянула в глаза цвета янтаря — и мир будто остановился. Сознание начало вопить, что вокруг нас собираются люди, но я смотрела только на… Кирилла.

Я подняла руку и коснулась морды медведя. Мы вздрогнули одновременно, но его шерсть оказалась настолько мягкой и приятной на ощупь, что я сразу запустила в неё пальцы.

— Ты смотри! — присвистнул за спиной тот, кто был голым в доме у Марфы. — И не дичает сегодня. Выходит, эта девчонка и правда его истинная.

Я обернулась к говорившему и мысленно выдохнула, что он хотя бы штаны надел. Рядом с ним стояла Марфа — немного бледная, но с горящими гордостью глазами.

Я знаю, как выглядит этот взгляд точно! Дедушка часто смотрел на меня так, когда я добивалась каких‑то успехов. Вот только сейчас воспоминания о родном человеке полоснули ножом печали. Он ушёл, оставив после себя столько недосказанности и непонятных… инструкций, что я даже не могу представить, что мне делать и куда я попала!

За спиной будто воздух затрещал, а через мгновение на мою талию легла огромная, горячая ладонь Кирилла.

Он задышал мне в волосы так, что по коже пробежали мурашки от затылка и до самых пяток. Но в нос резко ударил не только запах мужчины, но и… крови!

Я обернулась в его руках и вздрогнула от вида раненого Кирилла. То, что он стоит голый, я старалась не думать сейчас. А вот стекающие потоки густой крови то тут, то там подстегнули меня к действиям быстрее, чем кто‑либо.

— Ты мне всё расскажешь, Кирилл Декабрь! — строго сказала я и сделала маленький шаг от него. — Но сначала я тебя вылечу.

— Оно всё само скоро заживёт, — глухо произнёс Кирилл и улыбнулся.

Он улыбается! Это что, за место такое? Я куда вообще попала?!

Кулаки сжались сами собой, но я постаралась успокоиться. Осознание того, что передо мной стоит не совсем человек — а точнее, вовсе не он — чуть‑чуть привело в себя. Но… вот это пресловутое «но» сейчас жужжит в голове, как назойливая муха!

— Кто такой «истинный» и почему вот это… чудище, — я попыталась подобрать слова и ничего лучше не придумала, — назвало тебя моим «истинным» и предложило забрать?

Кирилл шумно вдохнул воздух, затрепетав ноздрями, и набрал в грудь побольше воздуха. А я замерла, чтобы услышать объяснения. Но вместо слов Кирилл подхватил меня на руки и понёс в дом Марфы.

Оказывается, в странной схватке, непонятно с кем, мы пробежали почти половину этой странной деревни. Вот только когда мы подошли к дому Марфы, я почему‑то совершенно не удивилась, что возле двери нас ждал усмехающийся Григорий.

— Припёрся, старый лис, — фыркнула до этого молча идущая за нами Марфа.

— И я рад тебя видеть, ведьмочка моя древняя, — оскалился Григорий. — И тебе здравствовать, Айдас.

— И тебе здравствовать, Григорий, — ответил тот самый «голый» мужчина, который так же, как и Марфа, шёл за нами.

— Смотрю, я пропустил всё веселье? — спросил Григорий. А я…

Вот сейчас ко всему странному и совершенно дикому коктейлю добавляется ещё и злость. Я не успела и рот открыть, как Кирилл будто услышал мои мысли и поставил меня на землю. Я повернулась к Григорию и, ткнув в его сторону пальцем, прошипела:

— Вы мне сейчас всё расскажите, дорогой Григорий! И без утайки! Без ваших «Иногда самое странное — самое правдивое. А самое страшное — самое необходимое». И не дай бог вы снова на меня сон наведёте, я вам… — но договорить я не решилась, потому что и сама не знала, что сделаю.

Но ответы мне нужны. И желательно сейчас!

— А такая милая и робкая девушка показалась на первый взгляд, — вздохнул Григорий. Но вот почему‑то в его голосе чётко проскользнул сарказм.

— Пойдём, девонька, — ко мне подошла Марфа, демонстративно фыркая в сторону Григория. — Я сама тебе всё расскажу. У этих зверей вечно одни недомолвки.

Марфа приобняла меня за плечи, но я обернулась и поймала взгляд Кирилла. Замерла и протянула ему руку.

Я не сказала ни слова, но без него не пойду больше никуда! И он протянул свою руку, пошёл за мной. Знала бы я, что сейчас услышу… Всё равно бы приехала! Потому что осознание, которое накрыло меня после услышанного, стало страшнее правды!

Глава 14

Воздух пропитался ароматными травами, которые заварила Марфа и принесла мне кружку с чаем.

Кирилл скрылся за плотной тёмной шторой, а когда вышел, на нём уже не было даже следов от ран — и он надел штаны. Кирилл подошёл к печке, в которой ярко горели поленья, проверил какой‑то котелок, тихо булькавший с краю печки, а потом взял кресло со мной вместе и передвинул к огню поближе. Сам же сел на пол — как и у себя дома, — но теперь так, чтобы я могла его касаться.

Айдас, который тоже сидел с нами, расположился под стеной у самого дальнего окна и наблюдал за всеми слишком внимательно. Григорий же только усмехался, будто разговаривал мысленно с мужчинами. А я…

— Я слышала голоса в голове, — начала я, чувствуя, что они специально затягивают время. — И я не стану пить никакой чай, пока вы мне всё не расскажете! — сказала строго и посмотрела на всех по очереди.

Марфа только грозно глянула на Григория, будто понимая, кто причина моего такого поведения. А потом подошла к одной из полок, взяла небольшую книгу, подошла ко мне и протянула её.

Взяв книгу в руки и открыв её на первой странице, я заметила, насколько пожелтели страницы, и… всё было написано от руки!

Аккуратно, боясь порвать старые страницы, я перевернула первую страницу и поняла, почему мне так знакомо то, что написано здесь: это почерк дедушки!

— Это легенда о Заре, Алёна, — твёрдо сказала Марфа и присела в своё кресло, взяв в руки такую же кружку с чаем, как у меня. — О первой деве, которая не смогла пройти мимо тьмы и спасла от неё всё живое, что есть у нас сейчас.

— Но легенды — это же просто поучительные сказки, — заметила я, на что получила лишь скептические взгляды сразу от троих.

И только Кирилл не дрогнул: сидя у моих ног на полу, он продолжал смотреть на огонь, горевший в печке.

— Для кого‑то это, может, и сказки, — заметил Григорий, за что получил хмурый взгляд от Кирилла.

— Не перебивай меня! — шикнула на него Марфа, снова перевела взгляд на меня и начала тихо рассказывать:

«В те далёкие времена, когда мир ещё помнил дыхание богов, а леса Сибири простирались бескрайними зелёными морями, в глуши таёжной жила дева по имени Зара. Не из простых она была: кровь её текла от древнего рода, что ведал тайные тропы между мирами. Глаза её отливали серебром лунной ночи, а голос, когда она пела, заставлял деревья склонять ветви, а зверей — замирать в благоговейном молчании.

Жилища её не было видно человеку простому: лишь тот, кто чист сердцем и не несёт в душе тени зла, мог отыскать тропу к её избушке, укрытой мхами и плющом. Зара лечила больных, помогала заблудшим, шептала заклинания, чтобы буря обошла стороной селения, а урожай был щедрым. Но главное — она чуяла Тьму.

Однажды ночью небо почернело, словно его окунули в чернильную бездну. Звёзды погасли, а ветер принёс с собой шёпот, от которого стыла кровь: „Время пришло. Мир распахнётся для нас“.

Зара поднялась на вершину горы, где стоял древний менгир с высеченными рунами. Прикоснувшись к камню, она увидела: Тьма не пришла извне — она пробудилась в сердцах людей. Зависть, гнев, жажда власти — эти семена давно зрели в душах и теперь взошли ядовитым плевелом. Тьма шептала, обещая силу тем, кто отдаст ей свою волю.

„Если не остановить её сейчас, — поняла Зара, — мир обратится в царство вечного мрака. Люди станут рабами своих пороков, а духи леса и рек исчезнут, поглощённые бездной“.

А ещё поняла Зара, что одной ей не справиться. И отправилась она в сокровенное место — долину Берендея, где обитали древние стражи‑воины, полулюди‑полудухи. Они могли оборачиваться медведями, волками, соколами, лисами — всякой тварью лесной, но сохраняли разум и память предков.

Вождь берендеев, седобородый Велемир, выслушал её. Он видел то же, что и Зара: тени, ползущие по земле, глаза людей, горящие недобрым огнём.

„Мы поможем, — произнёс Велемир, и голос его звучал, как шум соснового бора. — Но цена будет высока. Ты должна будешь принести великую жертву. Сможешь ли ты?“

Зара кивнула. Она знала, что потребует Тьма, и знала, чем придётся заплатить.

В ночь, когда взошла „волчья луна“, когда граница между мирами истончилась, Зара и берендеи собрались у менгира. Они выложили круг из камней, на которых горели огни из трав, собранных в полнолуние в течение всего года. Велемир произнёс заклинание, призывающее духов предков, и увёл своих берендеев прочь от этого места: берендей, столкнувшийся с тьмой, может потерять себя, и тогда его человеческий облик умирает в облике зверя! А Зара запела песню, что знала лишь она — песнь о свете, рождённом из тьмы.

Тьма явилась. Она приняла облик тысячи лиц — знакомых и чужих, улыбающихся и плачущих, обещающих и угрожающих.

„Ты не сможешь нас остановить, — шептали голоса. — Мы — это ты. Мы — это все“.

Но Зара не дрогнула. Она шагнула в центр круга и произнесла слова, что обжигали её губы, как раскалённое железо:

„Я, Зара, дочь тайги, кровь древних, дух свободы, отдаю себя. Пусть моё сердце станет печатью. Пусть моя душа станет ключом. Пусть мой свет станет стеной между миром и бездной“.

В тот миг её тело вспыхнуло серебром, а из груди вырвался луч, пронзив небо. Луч опустился на менгир, и камень раскололся, выпуская поток света, что разлился по земле, очерчивая границы, невидимые глазу, но ощутимые сердцем.

Тьма закричала — звук, от которого трескались деревья и бежали звери. Она отступила, запертая за стеной, созданной из жертвы Зары.

Когда рассвет коснулся вершин гор, Зары уже не было. Лишь серебряный свет мерцал над менгиром, а в воздухе звучала её песня — тихая, как шелест листьев.

Берендеи вернулись к менгиру и приняли свою новую судьбу. Они стали стражами границы, которую создала Зара. Их вторые ипостаси — звериные облики — теперь несли в себе частицу её света. Они бродили по лесам, следя, чтобы Тьма не нашла лазейку, а люди не забывали, что зло рождается не вовне, а в их собственных сердцах.

С тех пор в сибирских лесах рассказывают: если в глухую ночь услышать песню, похожую на звон хрустальных колокольчиков, — это Зара напоминает о себе. Если встретить в чаще медведя с глазами, светящимися янтарём, или волка, чьи глаза отливают золотом, — это берендей, охраняющий мир.

А менгир, камень предков, расколотый её жертвой, стоит до сих пор. На его обломках выросли цветы, что цветут даже в мороз. Говорят, если прикоснуться к ним и загадать желание с чистым сердцем, то Зара услышит. Но если в душе твоей живёт злоба или обман — лучше не искать эту тропу. Ибо стражи Зары чуют тьму, и их суд быстр, как удар молнии».

Марфа закончила говорить, и комната наполнилась страшным молчанием. И это сейчас — не преувеличение! Страх сковал всё вокруг, будто цепями опутывая всех нас, заставляя дышать по расписанию.

Я держала в руках уже пустую кружку, даже не поняв, что выпила весь чай. А вот то, что по щеке катились слёзы, я осознала, лишь когда Декабрь протянул руку и коснулся одной щеки.

Я опустила взгляд на Кирилла и увидела в его глазах тот самый отблеск янтаря, а ещё — просто разрывающую душу тоску и боль.

— Но я… я же просто Алёна. Девушка из города, которая почти всю жизнь прожила с дедушкой, — еле слышно сказала я, но показалось, что будто прокричала.

— Ты, Алёна, последняя из рода людей, которые могут помочь запечатать тьму снова, — ответила Марфа, и теперь её голос звучал с болью.

— То есть я должна умереть, чтобы мир жил? — задала я прямой вопрос и даже не почувствовала — услышала рёв медведя, вырывающийся из груди Кирилла.

Глава 15

***

Зверь в груди не просто взбунтовался. Его боль накрыла волной такой ярости, что я еле смог удержать себя от оборота. Вскочил на ноги и заметил, как Айдас с Григорием сразу же подскочили, чувствуя, что происходит со мной!

— Нет! — заревел я так, что окна в доме Марфы задрожали. — Никто не умрёт!

— Декабрь, — тяжело вздохнула Марфа. А Алёна…

Её будто сковало холодом осознания. Она смотрела только на меня. Взгляд Алёны, словно живой, прошёлся по мне — от босых ног до лица. А сердце стучит на пределе.

— Никто не умрёт! — уже голосом своего медведя, который сейчас точно вырвется.

Сжал руки в кулаки, вгоняя в ладони быстро удлиняющиеся когти. Прикрыл глаза, стараясь успокоиться, но даже боль не слишком спасает сейчас.

Зверь мечется внутри, требуя, чтобы я его выпустил. И здесь не только моя фантазия сейчас подстёгивает его. Состояние Алёны… Она будто принимает всё!

— Есть же ещё и исследования Захара, — тихо, но уверенно подал голос Григорий, привлекая внимание всех. — Он каждый раз, как приезжал, собирал много разной информации, которую потом раскладывал на полочки своего сознания и в тетради.

Григорий кивнул на сумку, которую привезла с собой Алёна и которая сейчас стоит возле Марфы.

— В ночь, когда луна взойдёт раньше срока, хранитель встретит деву, чьё сердце не знает страха. И только её выбор спасёт или погубит всех, — ровным, низким голосом повторил пророчество, что ходит среди моего народа уже не одно поколение, Айдас.

— Ну да, — кивнул на слова Айдаса Григорий. — Волчара прав. Вчера луна взошла раньше срока. Она должна была появиться позже на несколько часов.

— Почему вы все зовёте меня истинной? — тихо спросила Алёна, но так, что эти слова серебряной сталью ножа разрезали пространство. — И этот чёрный… медведь тоже сказал, что подаст мне истинного. Мне только выбрать нужно, как?

И на этих словах Алёны комнату наполнило таким неприкрытым гневом, что наши звери притихли. А вот Марфа вскинула свои седые, идеальные брови в удивлении.

— Сейчас столько бреда снимают и показывают по вашим интернетам и телевизорам, и ты хочешь сказать, что не понимаешь, что такое «истинные»? — дерзко хмыкнул Айдас.

— Снимают и рассказывают, потому что давным‑давно потеряли веру в то, что кто‑то из нас ещё может встретить свою истинную пару, свою любовь и смысл жизни, — с непередаваемой скорбью ответил Григорий.

А я… развернулся к Алёне, которая всё так же сидит в кресле и смотрит только на меня. В её взгляде столько эмоций, что от этого букета невозможно вычленить, какая сильнее. Но меня пугает то, что она чувствует страх… И это страх не за себя.

— Я тебя тоже слышала, — одними губами прошептала Алёна, пока за нашими спинами пытались переспорить себя Айдас с Григорием. — Ты ругался, — добавила она с грустной улыбкой.

— Я бы тебя ещё и отшлёпал за то, что ты пошла за мной, — постарался улыбнуться в ответ Алёне.

Она же протянула ко мне руку — несмело, будто пытаясь что‑то в себе преодолеть. Снова пробежалась взглядом по мне, обжигая и запуская волну жара и… желания. Я сам поддался к её ладони, которая замерла в нескольких сантиметрах от моего лица.

Прильнул и потёрся. Алёна замерла. Даже дыхание задержала, а потом неожиданно протянула и вторую руку, запустила пальцы мне в волосы на затылке, пробежалась ноготками по шее.

Она смотрела мне в глаза и молчала. Но слова сейчас были не нужны. Я медленно опустился на колени возле Алёны, уложил руки на ручки кресла и прильнул ещё ближе. Медведь в груди притих, слушая её эмоции и мурлыча от удовольствия.

Вокруг нас, кажется, даже весь мир затих. Я ничего не делал, только позволял Алёне трогать себя, изучать. Сам же… дышал ею.

Сейчас, вспоминая рассказы тех хранителей, которых с нами уже нет и кому посчастливилось встретить свои истинные пары, понимаешь, почему никто из них так и не смог описать, что чувствуешь, когда встречаешь свою пару. Нет у людей слов, чтобы описать ЭТО!

Алёна поддалась ещё немного вперёд, смотря мне прямо в глаза.

— Янтарные, — прошептала она и улыбнулась так, что даже солнце не смогло бы согреть, как согрела её улыбка. — Большой мишка из двенадцати месяцев, — продолжила она, приближаясь ещё ближе.

Зверюга чуть уже на спину завалился и пузо своё подставил Алёне. Была бы его воля, он бы точно ковриком растянулся перед ней!

— Кхм! — громко кашлянул Григорий, привлекая наше внимание и вытаскивая из какого‑то кокона, в который резко ворвались снова голоса, запахи, шумное дыхание и вой ветра за окном.

Мы с Алёной посмотрели на всех троих. Не знаю, что она заметила, но вот я только фыркнул. Марфа сидела напряжённая и слишком волновалась. Григорий довольно скалился, и в воздухе витали его очередные эмоции, когда он начинал строить самые нереальные планы. А вот Айдас смотрел на нас со скептической ухмылкой. И да, от него так и несёт сожалением.

— Что нужно делать? — с невероятной уверенностью спросила Алёна. — Вы сказали, нужны травы, которые должны быть собраны в течение… А также должна взойти «волчья луна».

— Ну, с последним проблем не будет, — хмыкнул Айдас. — «Волчья луна» уже через неделю.

— Так это же… — замялась Алёна, прикидывая в уме дату. — Новогодняя ночь, выходит?

— Да! — кивнула Марфа. — И травы уже собраны. Всё, что нужно, берендеи всегда хранят и каждый год обновляют.

— И где найти этих берендеев? — снова спросила Алёна, а потом перевела взгляд по очереди на меня, Григория, Айдаса и снова вернулась ко мне. — Вы и есть берендеи!

— А ты, по жёсткой случайности судьбы, стала истинной берендея! — жёстко хмыкнул Айдас, на что получил мой предупреждающий рык, но куда там.

Айдас — альфа своей стаи! Пускай она у него и небольшая. Но они стараются ещё удержать свой род. И по силе он мне почти не уступает! А вот Григорий — один из последних, кто ещё принимает облик лиса.

Глава 16

***

— У нас есть время всё тебе рассказать, — уверенно заявила Марфа. — Есть ещё время, чтобы ты смогла всё узнать и изучить. Главное…

— Чтобы Алёна осталась жива! — Кирилл становится так, что снова закрывает меня ото всех.

Пока он спорил с Григорием и Айдасом, пока пытался сдерживать рвущийся из него рык, он так же стоял. И вот сейчас снова!

— Декабрь, — нахмурилась Марфа.

— Алёна же не просто последняя из рода, — теперь влез и Григорий. — Она ещё и истинная хранителя. Кирилл — страж! Такого же не было, когда Злата приносила себя в жертву!

— Это ничего не меняет! — попыталась отрезать грозным голосом Марфа.

— Это меняет всё! — в тон ей ответил Григорий. — Может, это шанс переписать всё. Может, это возможность изменить инструкцию, которую оставили нам наши предки. Может, это возможность не только снова запечатать тьму, но и излечить…

— Кого ты собрался лечить, лис? — дерзко хмыкнул Айдас. — Людишек? Которые в своих грехах погрязли по самые глотки и наслаждаются этой вонью? Которые уничтожают всё вокруг себя, а когда приходит осознание, начинают рыдать и винить судьбу?

— Айдас! — предупреждающе рыкнул Кирилл, а я аккуратно поднялась с кресла и стала рядом с ним, взглянув на этого волка. Так же, вроде, назвал его Григорий.

— Декабрь, тебе лучше сейчас признать, что она всё равно должна будет погибнуть и уйти, раз не можешь услышать нас, — хриплым, низким, предупреждающим голосом произнёс Айдас.

— Вот в чём твоя проблема, — снова в разговор влез Григорий, а я… я замерла, начиная ощущать какой‑то неприятный привкус во рту.

Будто горечь и жжение одновременно проникли в рот. Странные специи, которые вызывают неприятные ощущения. А ещё это напоминает то чувство, когда я хоронила дедушку.

— У волков истинность уже давно потеряна. Вы даже не представляете, что это такое. Какая это великая благодать, — добавил Григорий. — Насколько ценно найти свою пару, с которой ты точно сможешь познать мир и все эмоции. Которая подарит ваше продолжение миру…

— Какому миру? — уже открыто зарычал Айдас, а мне пришло осознание, что я испытала только что. — Который давно прогнил? Этому миру ты хочешь дарить своё потомство? Такой мир не достоин защиты!

— Мир стоит спасения, даже если это будут и не сами люди, а сама природа, животные, леса и поля, день и ночь. Они достойны спасения, — ответила уже я Айдасу.

Рука Кирилла накрыла мою и переплела пальцы, а я не могу оторвать взгляд от Григория. Он потерял свою пару? В этой комнате каждый что‑то или кого‑то потерял. Но одни остались верны себе и своим верованиям, другие же решили идти путём жестокости.

— Дедушка однажды рассказывал мне очень интересную притчу, — вспомнила я. Только вот сейчас я сомневаюсь, что это была просто притча. Он знал, что и когда говорить мне. — Что однажды в давние времена жила дева, которая была всех прекраснее и милей. Она была будто любовь. Всё вокруг неё цвело, вырастало намного быстрее, тайные тропы всегда приводили домой, а звери разговаривали с ней. Но однажды ей пришлось принести великую жертву. И когда все подумали, что она умерла и больше не будет никогда той, которая сможет исцелить словом или от улыбки расцветёт засохшая веточка, все, кто был рядом в тот роковой час, осознали, что дева разделила свою любовь и вселила семечкой в сердце каждого.

Все уставились на меня. Даже Марфа замерла, слишком внимательно смотря на меня.

— И что это означает? — задал вопрос Айдас.

— Если предположить, что эта дева — Злата, а я — последняя из её рода, то, может, и есть другие варианты, — добавила я, пытаясь мыслить здраво. — А что, если у Златы были дети, просто о них никто не знал?

— Алёна, род — это не только по крови, но и по духу может быть, — попыталась объяснить Марфа. — И если бы у неё были дети, ты думаешь, их бы не отыскали берендеи?

— Ты сама сказала, что только чистый душой и сердцем мог найти дорогу к её дому, — ответила я Марфе, не сразу заметив, что перешла на «ты». — И что‑то мне подсказывает, что даже у стражей есть своя тьма внутри.

— Мудро, — кивнул Григорий и будто взглядом подтолкнул, чтобы я продолжала, но мыслей не было.

У меня просто не хватает знаний. И сейчас я очень жалею, что дедушка так и не настоял на том, чтобы посвятить меня во всё!

— Может, Злата просто не знала другого пути? — предположила я.

И да, я боюсь сейчас. Боюсь не только того, что я должна умереть. А того, что я не увижу больше Кирилла, не смогу прогуляться по лесу, не смогу сходить на могилу к дедушке и сказать ему спасибо.

— У неё не было времени искать другой путь, — ответил Кирилл, сжимая мою ладонь.

— Декабрь, подожди… — начала Марфа, но Кирилл остановил её движением руки.

Я даже дыхание задержала, когда Марфа коснулась губ и не смогла сказать ни слова. Айдас оскалился довольно, а Григорий только головой покачал.

— Ты что сделал? — прошептала я шокированно, переводя на Кирилла взгляд.

— Ты права насчёт Зары. Ты последняя из рода, но это не означает, что ты должна повторить её судьбу. Мы столько лет изучали эти легенды и пророчества. Есть вариант разделить силу, но нужна чистая духом и не ведающая страха. И только так можно будет не просто запечатать тьму, а излечить её! — с горящими глазами добавил Кирилл. — Объединить свет и тьму, жизнь и смерть. Завязать на следующих поколениях, как Зара завязала на берендеях судьбу стражей!

— Это сумасшедшая идея, — обречённо вздохнул Айдас. — Только сними запрет с Марфы, а то она нас сейчас проклянёт, — хохотнул волк.

А я смотрю в глаза Кирилла и вижу в них своё отражение.

— И с чего нужно начать? — спросила я и почувствовала, как воздух вокруг нас заискрил.

Глава 17

— Ты сейчас ведёшь себя неразумно. И даже не представляешь, что такое «разделить силу»! Это невозможно совершить за неделю!

Эти слова звучат в моей голове и не дают отпустить себя, но я не сдаюсь!

Мы с Кириллом уехали в его дом на следующий день после того, как я выслушала все тысячи доводов Марфы, что лучше пойти проверенным путём и принять судьбу. Но Григорий слишком сильно повздорил с Марфой, и я просто решила уехать, так как…

— Ты снова грустишь, Алёна, — ко мне подошёл Кирилл и протянул мне кружку с ароматным чаем.

Мы уже третий день находимся в его доме, а у меня такое чувство складывается, будто я всю жизнь живу здесь! И от этих мыслей становится только страшнее. А ещё меня одолевают мысли о том, что я ни к одному мужчине так не могла подпустить себя, как к Декабрю. Он вошёл в мою жизнь так, будто всегда был в ней! И это не мы нашли друг друга — мы просто были в длительных командировках и вот сейчас встретились.

Даже Антон… Странно, что я вспоминаю о нём, но не чувствую ничего. Если ещё недавно было хотя бы какое‑то тепло… А может, это была просто привычка? Но не в этом суть. Любой парень или мужчина, который всплывает сейчас в моих мыслях, вызывает раздражение! И что это такое? Побочная реакция истинности?

Смотрю на такого большого и улыбающегося Кирилла и понимаю, что он занимает все мои мысли, а ещё — новые знания, которые вливаются в меня, будто так и должно быть. Нет ни малейшей мысли, что это не так или всё это чья‑то больная фантазия и выдумка. Всё, что я читаю сейчас или слышу от Григория, который приходит к нам каждый вечер, будто недостающие элементы пазла, который я пыталась сложить всю жизнь, — и сейчас наконец‑то у меня получается!

— Это ещё одна твоя способность? Читать мои мысли? — улыбнулась я Кириллу, и по коже пробежала горячая волна от его взгляда.

Декабрь улыбнулся и присел рядом со мной. В его руках тоже кружка с чаем — только в два раза больше, — а ещё он пахнет по‑другому.

— А почему ты пьёшь не такой чай, как у меня? — спросила я, пытаясь отвлечь себя от реакции на этого мужчину. Но по тому, как снова блеснули глаза Кирилла и как он резко втянул воздух носом, стало понятно, что и это он уловил.

— Это… — Кирилл перевёл взгляд на свою чашку, будто подбирая слова, чтобы ответить мне на вопрос, а потом снова взглянул на меня и на выдохе ответил: — Успокаивающий чай.

— М‑м, — кивнула я. Но то, что я уже знаю о берендеях и себе, слишком активно начинает рисовать кучу сценариев — что же именно успокаивает Кирилл. — А кого он должен успокаивать? — всё же спросила я, когда увидела, как одна бровь Декабря плавно поднялась вверх.

Кирилл сделал большой глоток из своей кружки, немного скривился, и я даже не могу его за это винить — так как даже запах у этого чая горьковатый.

Но стоило Кириллу снова посмотреть на меня, как я опять ощутила этот жар, который пробежался по телу и опустился вниз живота, будто там — то самое сосредоточие каждого движения, взгляда, прикосновения Декабря.

Я молча порадовалась тому, что сижу сейчас на диване, колени подтянуты к груди, а ещё я укрыта пледом. Я плотнее сжала ноги, но взгляд не отвела от Кирилла и вздрогнула от того, как он напрягся.

Вся комната напоминает место небольшого погрома, но мы сидим рядом друг с другом и не можем отвести глаз. Я уже даже забыла, что спрашивала, потому что, помимо жара, который начал волнами накрывать моё тело — чего не было до этого ещё ни разу, — моё сердце начало ускоряться, а дыхание — сбиваться.

— Даже не знаю, — ответил Кирилл наконец, только его голос резко стал настолько низким, что тёплым рокотом разлился по комнате. — Сейчас он уже точно не помогает.

Он замолчал, а я… забыла, как дышать. В нынешних обстоятельствах я должна думать только о том, как помочь тем, кто уже много лет ведёт самую коварную войну с тьмой. А я… Я смотрю на мужчину, который мой истинный, хотя я так толком и не поняла ещё, что это означает, и понимаю, что хочу, чтобы он дотронулся до меня. Чтобы он прижал меня к себе и… поцеловал.

— Спроси у меня что‑нибудь, — голос Кирилла стал ещё глуше, и я заметила, как он сжал свою кружку. — Дай мне возможность занять мысли не только тобой.

— А это так плохо, что твои мысли заняты мной? — вырвалось у меня само собой, а ещё я внутренне запищала от какого‑то дикого восторга.

— Алёна, — умоляюще простонал Кирилл и резко поднялся с дивана.

Я поняла, что он сейчас уйдёт, а я не хочу!

Мы с ним три дня зарываемся в куче книг и записей — старых и новых, догадок и легенд. А поговорить так и не смогли толком!

— Не уходи! — слишком громко крикнула я и подскочила с дивана. — Я… Я хочу спросить, что же это такое — истинность? — задала я вопрос в напряжённую спину Декабря. — И ещё — что означает «разделить силу». Я ничего не нашла по этому поводу в записях. Но чувствую… — я снова запнулась, когда Кирилл развернулся ко мне лицом, и на его лице отразился такой гремучий коктейль эмоций, что мне стало страшно. — Чувствую, что ты знаешь, — прошептала последнее.

Декабрь замер, как и я, а потом в одно мгновение оказался рядом со мной, обхватил за талию одной рукой, а второй — за шею и вжал в себя с протяжным стоном.

— Ты не готова, — его голос больше напомнил сейчас рык раненого зверя, который сражается с собственной слабостью.

Но его руки, которые прижимают сейчас меня к горячему телу, его дыхание, которое щекочет губы, его сердце, что грохочет мне в руку, кричат мне совершенно о другом — и от этого я сама начинаю пылать.

— Ты не отвечаешь на мои вопросы, — прошептала я умоляюще. — Я просто хочу понять… почувствовать, — выдохнула и увидела, как Кирилл смотрит на мои губы.

Набрала в грудь побольше воздуха и, краснея до кончиков ушей, решила, что сейчас я попрошу этого успокоившегося мужчину поцеловать меня. Но я только успела рот открыть, как Декабрь с оглушительным рыком впился в мои губы.

А может, это и не он зарычал. Но кто же его поймёт, если даже за окном стих ветер и сама планета остановилась на мгновение от соприкосновения наших тел!

Глава 18

***

Успокаивающий чай? Нет, не слышал! И зверюга под кожей только довольно оскалился и заурчал, как котяра, ощущая в своих лапах самую желанную, невероятно манящую, притягательную женщину на всём белом свете.

Хотя сейчас я должен сказать: мне абсолютно насрать, какой будет этот мир! Пусть хоть тьма его сожрёт, но Алёну не отдам! Её тело в моих руках, как дар той самой Зары! Семечко любви, которое разрывает уже меня своим молодым стеблем!

Вот знал же, что нужно держать себя в руках рядом с Алёной, пока не найду способ, как разделить силу, но ничего не выходит! Она уходит спать в комнату, а я сижу по полночи под её дверью и слушаю, как она дышит во сне, как вертится на кровати или тяжело вздыхает, когда входит вечером в комнату и прижимается к двери спиной.

Ухожу бродить медведем по округе, проверяя тропы, стараясь начать думать здраво, но в облике моего зверя становится всё сложнее удерживать себя подальше от Алёны.

И вот сейчас… Мир? За стенами этого дома? Да пусть он там и остаётся!

Я замер, чувствуя, как и я, и зверюга — рвёмся от эмоций, и всё внутри кричит от близости Алёны. Её мягкие, тёплые, чуть приоткрытые губы сводят с ума. Хочется поглотить её целиком, раствориться в ней, забыть обо всём, что ждёт нас впереди. Хочу показать ей свой мир, ответить на все вопросы, которые она задаёт.

Алёна кладёт свои ручки мне на плечи и одной, несмело, зарывается в волосы на макушке! Это нокаут!

Подхватываю её под попу второй рукой и укладываю на диван, нависая сверху. Я не могу оторваться от её губ, и всё, что происходит сейчас с нами — это просто безумие!

Я слышу, как зверюга прислушивается к каждой эмоции Алёны, как довольно мурлычет от того, что наша пара уже пахнет самым сладким возбуждением в поднебесном мире!

Григорий сказал, что нет способа, как разделить силу. Точнее, нет инструкции с чёткими действиями. Это только между двумя может быть! Лишь одно желание на двоих поможет понять, что делать!

И тут — тихий, протяжный стон Алёны, как только мои клыки слегка проходятся по шее в том самом месте, где самая тонкая кожа и самый сильный запах!

Вздрагиваю и понимаю, что нужно тормозить! Да только куда? На мне уже нет ни рубашки, ни футболки, а на Алёне сверху остался только тонкий бюстгальтер!

Отрываюсь от её тела, тяжело дыша, а в глазах Алёны горит огонь, на щеках — румянец, дыхание вырывается рваными всхлипами. И самое странное — я вижу в её зрачках своё отражение! Там, в самой глубине её невероятных глаз!

Алёна потянулась ко мне снова… А я вскочил с дивана.

Медведь в груди взревел так, будто я его не кормил год! Но нет! Не сейчас! Я же даже не знаю, что нас ждёт дальше! Нельзя допустить того… А чего?

— Нельзя, — голос звучит хрипло, почти неузнаваемо. — Не сейчас. Ты не готова, Алёна, — повторяю я и с невероятной силой заставляю себя отойти от неё.

— А ты уверен сейчас? — прошептала она, и в этом простом вопросе было столько боли и злости, что я замер, а вот медведь довольно оскалился. — Ты уверен, что это именно я не готова? — повторила уже более уверенно Алёна и тоже поднялась с дивана.

Нужно что‑то сказать ей утешительное, объяснить мои поступки, а я могу только смотреть на Алёну! Её кожа будто отражает тёплый свет, что падает от огня в камине. Её глаза — омуты, из которых я не хочу выбираться! А её запах… Сладковатый, умопомрачительный запах возбуждения. Я слышу, как пульсирует её живот, как кровь гонит по телу бешеную дозу адреналина, как она дрожит внутри, но старается сдерживаться снаружи.

А от вида проступивших сосков сквозь тонкую ткань простого лифчика у меня слюна готова закапать изо рта! Я хочу её так, что готов сжечь этот мир, только вот…

— Нет! Не уверен! — рычу я и, в противовес своему медведю, делаю ещё один шаг назад. — Но если я не остановлюсь сейчас, то уже не смогу остановиться никогда. А у нас… У нас нет права на слабость! Слишком многое поставлено на кон! — говорю я и чувствую, как комнату наполняет противный запах разочарования и обиды.

— Я тебя услышала, — неожиданно спокойно кивает Алёна и отворачивается от меня.

— Алёна, — позвал я её умоляюще, проклинаю себя, жизнь, эти обстоятельства за то, что так поступают с нами. — Это не просто желание. Это… Это сильнее. Когда ты рядом, я чувствую, будто весь мир сузился до тебя одной! И это пугает. Потому что я должен думать о том, как защитить тебя, как разделить силу, а не о том, как прижать к себе и не отпускать никогда!

Алёна вздрогнула и обернулась, уставившись на меня во все глаза.

Да, зараза! Это же невыносимо — смотреть на неё и держать себя в руках!

— Ты сейчас кому это всё говоришь? — Алёна задышала ещё тяжелее, а жар с щёк начал опускаться на шею, но вот голос… Да она меня готова сейчас казнить! — Себе повторяешь? Я это уже слышала! И знаешь, я понятия не имею, что нас ждёт завтра, но сейчас… Сегодня… — она запнулась и опустила голову, крепко зажмурившись.

Алёна не договаривает, подхватывает свою кофту и быстро идёт в сторону выхода, разливая по дому удушающий запах отчаяния и боли!

Да что же это такое? Мать‑медведица, я могу спроектировать тысячи проектов, могу выйти против самого сильного борца среди людей, могу пройти сотни километров без устали, могу контролировать своего зверя месяцами, а свою истинную не могу утешить?

И я ещё ни разу не чувствовал в ней столько злости и обиды! Столько смелости и боли одновременно!

Алёна замирает у входной двери, уже держась за ручку, и тихо, с противной горечью добавляет:

— Я думала, что истинность — это счастье и радость. Но что‑то я не чувствую ничего из этого. И если такова цена спасения и силы, я так не хочу, Декабрь. Может, и нет способа никакого, но зато есть правильный медведь, который считает… Ой!

Как приблизился к Алёне, схватил, развернул и, подхватив на руки, прижал к стене. Буду думать и анализировать уже потом! А сейчас… Смотрю в пылающие огнём глаза своей истинной и вижу в них настоящий бой! Бой робкой девушки, которая находилась последние дни в этом доме, и той, что побеждает сейчас!

Алёна упирается мне в грудь руками и дышит в унисон со мной! И та её часть, которая проснулась после нашего поцелуя, заводит не только моего медведя. Она не даёт мне права выбора!

— Я же не выпущу тебя из этого дома, — низко, рокочуще произношу я, захватывая прядь выбившихся волос, перекидываю их на другую сторону, открывая себе доступ к шее.

— Ты же только что сказал, что нужно остановиться! Остановись, Декабрь! — говорит Алёна в ответ, вот только в её голосе звучат совершенно другие нотки. А вызов, что бросает её тело, только подстёгивает зверя во мне.

Я горько усмехнулся, понимая, что сейчас будет. Сжимаю хрупкое тело в руках и пытаюсь унять вулкан, что разрывает меня изнутри.

— Я не хочу терять тебя, — простонал я, вжимая Алёну в стену сильнее, показывая, насколько возбуждён.

— Не теряй, — всхлипнула она и задрожала, вытравливая все эмоции своим возбуждением из нас двоих.

— Я не имею права ошибиться, — с рыком, низко добавляю я, чувствуя, как Алёна пробегает ноготками по голой груди и касается моих губ.

— Все имеют право ошибаться, — выдыхает мне в губы. — И если это наша ошибка, я хочу, чтобы она произошла именно сейчас!

Я старался…

Глава 19

Я старался… но всё тщетно! Почему нельзя сопротивляться и пользоваться здравым смыслом, когда рядом находится твоя истинная? Её близость, её дыхание, её такой насыщенный и такой манящий запах — всё это сводит с ума, разжигает огонь, который уже невозможно потушить! Нет в этом мире ничего, что заставит сейчас оторваться от Алёны!

— Алёна, — низко пророкотал я, едва касаясь губами её виска, и дышу ею, — я не смогу остановиться!

Она не ответила словами — лишь прижалась ко мне ещё сильнее. Её пальцы впились в мои плечи, а дыхание стало прерывистым.

В чём прелесть иметь вторую сущность? Тебе не нужны слова, когда говорят тела! И сейчас Алёна кричит… Она умоляет, а я не могу отказать!

Провожу ладонью по её щеке, затем — по шее, чувствуя, как под пальцами пульсирует жилка. Каждое прикосновение отзывается в теле электрическим разрядом. Мир вокруг растворяется, оставляя нам только этот миг.

Я всегда считал, что для меня секс — это потребность моего организма, которая стала такой же обычной, как поход на работу. Но сейчас я даже не могу описать, что может быть желаннее этого древнего, как мир, танца тел!

— Истинность — это не о боли, Алёна, — хрипло произнёс я, заглядывая в её глаза. — Истинность — это самое прекрасное, что даровано нам вселенной, самой природой. Мы не изменяем. Мы любим раз и на всю жизнь. Хотя слово «любовь» не объяснит всей величины чувств берендея, Алёна. Истинность — это то, что даже Тьма не способна уничтожить!

Руки Алёны скользнули по моей груди, пальцы запутались в волосах, а губы наконец встретились с моими. Она задрожала ещё сильнее, а я осознал, насколько мы разные в комплекции! Я же могу ранить её!

Но то, с какой силой и страстью Алёна начала отвечать на каждое моё движение, заставило меня отбросить все страхи. А зверь в груди довольно взвыл, понимая, насколько мы сейчас близки к тому, чтобы присвоить нашу истинную себе на всех правах!

Алёна простонала и потёрлась об меня промежностью, которая пылает в ней сейчас. И я забыл обо всём: о долге, о силе, которую нужно разделить, о Тьме, подступающей к нашему миру. Только она, моя истинная, моя судьба!

Мы оказались в комнате по внутреннему навигатору. И только нетерпеливый зверь порыкивает на меня, чтобы не смел обидеть!

Опустил Алёну на кровать, и мои руки начали исследовать то, что глаза уже знают наизусть, запоминая каждую линию, каждый изгиб. Тепло её кожи, дрожь, пробегающую по спине от моих прикосновений, тихий стон, срывающийся с её сладких губ, а ещё — пробивающие нотки страха.

— Декабрь… — выдохнула она, прерывая поцелуй, но не отстраняясь. — Я…

— Я знаю, — перебил краснеющую до кончиков ушей Алёну, улавливая на том самом уровне, который вибрирует сейчас нитями энергии между нами, что хочет сказать моя истинная. — Я знаю, что ты девственница. Я… покажу тебе, как умеет любить берендей, Алёна. И никогда не оставлю.

Алёна задрожала ещё сильнее и опустила руки вниз, где на мне ещё была хлипкая преграда в виде штанов. Она пробежала пальчиками по возбуждённой плоти, и я снова накрыл её губы своими с утробным рыком!

Время потеряло значение. Время будто остановилось. Ничего не осталось в этом мире, кроме нас. И с каждым её прикосновением будто какая‑то грань бытия надрывается, открывая нам дверь туда, где нет ничего, кроме света и… нас!

Остатки одежды, что ещё были на нас, исчезают с такой скоростью, что можно позавидовать.

Ничего не важно! Ни комната, которая завалена записями и знаниями, что не могут вместиться в нас! Ни то, что этого ничего уже может не быть через три дня! Всё неважно! Только она, только моя!

Я целую её шею, плечи, ключицы, оставляя на коже заметные следы, которые тут же покрываю новыми поцелуями. Я вижу царапины на коже Алёны, но вместо боли чувствую только огненное желание.

Алёна выгибается навстречу мне, царапая спину, оставляя огненные следы. Каждый её вздох, каждое движение отзывается во мне волной нестерпимого желания.

— Ты моя, — прошептал я, глядя в её затуманенные страстью глаза. — Только моя! Будет немного больно, — выдыхаю ей в губы.

— Твоя. Навсегда! — кивает Алёна и, прижимаясь ко мне всем телом, кусает за губу так, что я чувствую, как моя кровь брызжет ей в рот.

Победный рёв зверя вырывается из груди, а я подхватываю Алёну поперёк, прижав к себе, и вхожу в неё одним толчком, разрывая преграду между нами!

Крик Алёны разрывает меня на части, заставляя замереть, но вместе с ним я чувствую только кровь! Её. Мою. Нашу!

— Прости, — выдыхаю в искусанные губы и слизываю слезинку, что скатывается по щеке.

И только почувствовав, что Алёна начала расслабляться, делаю первый толчок.

— Декабрь! — срывается с её губ мольбой, только подстёгивая меня.

Мой зверь срывает все предохранители. И пускай телом я всё тот же Кирилл Декабрь, сознание пленил этот мохнатый гад и не подпускает меня! Я чувствую Алёну! Облизываю, целую, прикусываю, сжимаю в руках, клеймя и оставляя на ней всё больше своих следов!

Я слышу, что ей больно, но могу только ускориться! И как только прихожу к финалу, понимаю, что не имею права проиграть! Только Алёна теперь имеет приоритет перед всем! Даже перед миром!

Выхожу из Алёны, но не отпускаю. Медленно продолжаю ласкать каждую клеточку её тела. Слышу, как она дрожит, и понимаю, что она так и не смогла расслабиться и получить наслаждение.

— Кирилл, — всхлипывает Алёна, когда я опускаюсь поцелуями на её живот, — что ты…

— Тише, — шепчу я и подхватываю её ноги под колени. — У тебя кровь, моя супруга. И я сейчас буду тебя исцелять.

Есть и такая способность у берендеев. Мы не только оборотни и маги. Мы можем исцелять, делясь своей силой, только через кровь.

Выпускаю сильнее клыки, прикусываю бедро, всасываю в себя её кровь, а потом опускаюсь между ног самой желанной женщины во вселенной и провожу языком по губкам.

— Кирилл! — взвизгивает Алёна, выгибаясь в пояснице, но я успеваю прижать её к кровати.

Ударяю по воспалённой плоти языком и чувствую, как Алёна наполняется энергией! Ещё один щелчок и с наслаждением прохожусь языком по всей плоти, слизывая капельки крови.

— Мамочки! — ещё раз вскрикивает Алёна.

Прокусываю свой палец до крови и аккуратно ввожу в Алёну, наслаждаясь её внутренним грудным стоном. Я чувствую, как моя кровь проникает в Алёну, как смешивается с раной, которую я ей и сделал. И ещё раз прохожусь языком по её плоти.

Я хочу, чтобы она тоже испытала наслаждение! И мне важно, чтобы она сейчас…

— Кирилл… что… происходит? — начинает дрожать Алёна, а я улавливаю, что что‑то в ней меняется.

Причём прямо сейчас, именно в этот момент, когда она подходит к оргазму. Я улавливаю колебания, которые… не должны происходить от секса!

Но я так и не могу унять своего зверя, который не унимается. Мой зверь отправляет меня на задворки, заставляя только наблюдать, как доходит до финала Алёна и как разрываются лампочки по всему дому от её крика!

Накрываю её тело своим, чтобы не ранило осколками, а за окном отчётливо слышно, как взвыла Тьма и сам лес задрожал от ненависти и надвигающейся бури!

Глава 20

***

Открываю глаза и тут же резко зажмуриваюсь. Свет режет, будто раскалённые иглы, пронзая веки. В висках стучит, а в голове хаос из обрывков снов и реальности. Что это за звуки?..

Прислушиваюсь, и мир вдруг взрывается тысячей новых ощущений. Слышу, как вскипает чайник — его свист прорезает тишину, как нож. Как ритмично цокает лезвие по деревянной доске — кто‑то режет мясо. А ещё… ещё я различаю, как хрустит снег под лапами зайца! Зайца?!

Резко сажусь на кровати, сердце колотится как безумное. Оглядываюсь, пытаясь осознать, где я и что со мной. Тело будто не моё — каждое движение отдаётся странной, тягучей волной где‑то в глубине.

— Она ещё спит! — голос Кирилла врезается в сознание, резкий, напряжённый, предупреждающий. Он звучит так близко, будто шепчет прямо в ухо.

— Да что происходит?! — вскрикиваю я, вскакивая с кровати. Глаза лихорадочно шарят по комнате, пытаясь найти хоть какую‑то опору в этом странном, перевернувшемся мире.

— Вы своим выбросом чуть половину леса не разворотили, — в голосе Григория смешиваются напряжение и восторг. Он словно восхищён тем, что едва не случилось.

— Лучше помолчи! — рык Кирилла разрезает воздух, и я вздрагиваю. А потом, будто кадры старой киноплёнки, в голове вспыхивают воспоминания о том, что было между нами.

О боже…

Я краснею — нет, не просто краснею. Я пылаю изнутри, каждая клеточка тела горит от стыда и смущения. Это всё была я? Я умоляла его, уговаривала… Оборотня! Я сама тянулась к нему, сама просила, чтобы он…

— Алёна, ты бесстыжая! — шепчу, пряча лицо в ладонях. Но даже так я чувствую, как жар заливает щёки, шею, грудь.

И тут — новый удар. Комната наполняется странным, противным запахом. Я принюхиваюсь, и понимаю, что он исходит от меня. От моего тела.

— Я пахну старым прокисшим молоком? — спрашиваю, но ответа нет. Только тишина, да моё прерывистое дыхание.

Оборачиваюсь, и взгляд невольно падает на кровать. И тут же память, безжалостная и яркая, подбрасывает новые образы — его руки, его губы, его дыхание на моей коже. Я снова чувствую его пальцы, слегка царапающие мою спину, и внизу живота вспыхивает острое, почти болезненное желание.

А потом — новый запах. Мускусный, густой, с приторными сладкими нотками. Он заполняет комнату, давит на меня, заставляет лёгкие сжиматься, а ноги свести сильнее, чтобы унять пульсацию между них! И вместе с ним — горечь, будто кто‑то рассыпал вокруг целую гору горчицы. Горечь страха? Или что это?

— Она проснулась, — спокойный голос Григория пронзает меня, как ледяной клинок.

И только сейчас я осознаю — я голая!

— Мамочки, они же сейчас войдут! — мысли мечутся, как загнанные звери. Глаза судорожно ищут хоть что‑то, чем можно прикрыться.

И в тот самый момент, когда Кирилл открывает дверь, я уже натягиваю на себя его рубашку. Она еле‑еле прикрывает бёдра, но это лучше, чем ничего.

А потом… потом я вообще ничего не понимаю. По телу пробегает дрожь — такая сильная, что дыхание спирает, а лёгкие будто горят изнутри. И всему виной он. Кирилл. Его взгляд. Он смотрит на меня так, будто я самое желанное, самое вкусное, что есть на этом свете. А ещё я слышу его медведя. Его довольное, низкое урчание, которое отдаётся эхом в моей голове.

— Я так понимаю, ты знаешь, что со мной происходит, — говорю я, но голос звучит глухо, безжизненно. Это не вопрос — это признание поражения.

Кирилл хмурится. Его глаза на мгновение темнеют, губы вздрагивают в слабом оскале, а потом он молча разворачивается и уходит.

— И как это понимать?! — выкрикиваю я, и в голосе — ярость, растерянность. Я готова рвать и метать, но не знаю, куда направить эту ярость.

И тут — новый удар по нервам. Запах! Он становится невыносимым. Лёгкие будто заполняет горячая смола, густая, липкая, отравляющая каждый вдох.

Я оборачиваюсь к окну и замираю. Там, за стеклом, на меня смотрят пылающие огнём глаза чёрного медведя. В них — непроглядная ненависть, жажда, зависть, жадность… и лицо. Человеческое лицо, которое проступает сквозь звериный облик.

— Покажись! — приказ вырывается сам собой, и на мгновение, всего на мгновение, перед глазами возникает Антон.

Рёв за спиной — громкий, звериный, похожий на боевой клич — возвращает меня в реальность быстрее, чем я успеваю осознать, что делать.

Я оборачиваюсь и вижу Кирилла. Он сжимает толстую деревянную доску так сильно, что она трещит, ломается пополам. А когда я снова смотрю в окно — там уже никого нет.

Но… но… Там был человек. Человек, который много лет был для меня… другом? Или я всё перепутала? Или я совсем ничего не понимаю?!

Сердце колотится, как безумное, мысли путаются. Я чувствую, как страх и растерянность сковывают меня, но в то же время, где‑то глубоко внутри, пылает гнев. Что я там думала? Не знала куда направить свою ярость?! Я хочу знать правду. Я должна знать правду!

— Кирилл… — начинаю я, но он уже рядом. Его руки обхватывают меня, и от этого прикосновения по телу прокатывается волна тепла, вытесняя холод страха и осознания.

— Тише, — его голос звучит мягко, но в нём чувствуется сталь. — Всё будет хорошо. Я не позволю никому причинить тебе вред. Никому и никогда!

— Ты же знаешь, что со мной происходит. Я должна знать правду, — я смотрю ему в глаза, и голос дрожит, но я не отступаю.

Кирилл колеблется. В его взгляде — борьба. Между желанием защитить меня и необходимостью быть честным.

И я это не просто вижу. Я это чувствую, знаю, а ещё прекрасно слышу, как недовольно рычит на него медведь!

— Тебе бы лучше поесть сейчас, Алёна, – старается говорить спокойно Кирилл и указывает на доску, с которой вошёл в комнату. – Ты ещё не до конца восстановилась после…

– Разделения сил, – перебиваю его и начинаю осознавать, что между нам был не просто секс.

— Так, давай-ка оденемся. Григорий уже заждался, – Кирилл уже не придумывает ничего, а мишка у него под кожей, довольно урчит.

Я киваю, но мысли всё ещё крутятся вокруг увиденного. Антон… или не Антон? Кто стоял за тем окном? И почему я почувствовала такую ненависть, такую жгучую злобу, исходящую от него?

А ещё, почему я всё слышу и знаю, что… Ловлю подбадривающую, даже убаюкивающую волну от Кирилла и резко оборачиваюсь, но он стоит ко мне спиной. И что? Я, выходит сейчас слышу его медведя?

Я бросаю последний взгляд в окно. Там — лишь заснеженный лес, тихий и безмятежный. Но я уже знаю, что это спокойствие обманчиво. Что‑то надвигается.

Натягиваю быстро штаны и подойдя к Кириллу произношу ему в затылок, наслаждаясь тем, как волоски на нём встают дыбом:

– Слушай своего мишку, и не ври мне. А то, что-то я немного злая с утра.

Глава 21

— Алёнушка, радость моя! — довольно сказал Григорий, замечая, как мы выходим к нему.

А я неосознанно улавливаю его запах, и то, что чувствую, само собой заставляет растянуться мои губы в ответной улыбке. Оказывается, даже у счастья есть запах, и гордость тоже пахнет приятно. Но меня больше волнует, что я так спокойно реагирую на то, что всё это происходит со мной.

— Не ведающая страха и сама избирающая свою судьбу, — с придыханием добавил Григорий. — Я уже чай заварил. Будем пить и решать, как нам теперь быть.

— Не хочу никого обидеть, — отвечаю я на приветствие Григория, — но чай я побаиваюсь пить с вами, Григорий.

— Да ладно, — махнул он на меня небрежно рукой и довольно оскалился. — Дело‑то было не в чае, моя девочка.

За спиной хмыкнул Кирилл, а я снова ощутила, как его мишка недовольно рыкнул на Григория.

И тут меня осенило: Кирилл же смог одним движением руки заставить Марфу замолчать. Выходит, когда Григорий сказал, что я устала, он…

— Вот! — снова довольно кивнул Григорий. — Теперь ты начинаешь понимать намного больше.

— Почему я вас всех слышу, чувствую и… вижу? — задала вопрос, но только после того, как произнесла все эти слова, поняла, насколько они по‑идиотски звучат.

— Ну, это же, вроде, все могут, — и снова эта мимолётная улыбка на губах Григория. А мне так и захотелось его чем‑нибудь треснуть — чтобы эти двое наконец‑то начали мне говорить всё, что они точно знают. И что со мной произошло!

— Алёна, — передо мной слишком резко появился Кирилл и приподнял мою голову, чтобы заглянуть в глаза. — Не нужно нервничать. Это… понимаешь, всё вышло само собой. Я не ожидал…

— Ты сказал, что берендеи не только умеют оборачиваться, но и исцелять, — слова Кирилла, что он сказал мне ночью, так ясно всплыли в голове, что стало жарко и… приятно от них.

Я задышала быстрее, а глаза Кирилла снова загорелись янтарём. Его медведь довольно замурлыкал, вгоняя меня в шок.

— Медведи умеют мурлыкать? — задала вопрос, от которого Григорий закашлялся где‑то за спиной Кирилла, а сам мишка в человечьем обличии только оскалился.

— Медведи могут… многое, — ответил Кирилл. И снова этот его уклончивый тон с подбором правильных слов.

Я же приличная, воспитанная девушка, которая росла с дедушкой. Он меня любил. Дедушка всегда говорил, что сила не только в руках, но и в духе. А сейчас мне так хочется, чтобы силы в руках было побольше. И моя злость на Кирилла, что он опять пытается юлить, просто выводит из себя.

Хватаю его за рубашку и совсем не ожидаю того, что он поддастся мне и приблизится настолько близко, что наши носы почти соприкоснулись. Вот только почему я чувствую сейчас, что этот наглый, умопомрачительно пахнущий, желанный медведь в шоке?

— Декабрь, что‑то мне подсказывает, что ты немного переборщил с передачей! — нервно присвистнул Григорий.

— Алёна, давай ты сначала поешь, — примирительно и нежно — что совершенно не вяжется со всем видом Кирилла сейчас — сказал он.

— Мне кажется, у неё сил хоть ложкой загребай, — и снова расслабленный и довольный голос Григория пробивается в наш безмолвный разговор с Кириллом.

— Я начинаю понимать, почему Марфа рычит на тебя, — отвечаю Григорию и выглядываю из‑за Кирилла.

— Вот, мы уже на «ты», так что самое время перекусить и обсудить наш план действий, — заметил совершенно невозмутимо Григорий и начал переносить на стол тарелку с жареным мясом и овощами.

Кирилл аккуратно обхватывает меня за плечи и чуть сжимает, возвращая себе всё внимание. Смотрю в его янтарные глаза и начинаю осознавать, что это такое — «истинность». Совершенно необъяснимое, невероятное, наполняющее чувство. Что там говорил Кирилл? Что берендеи любят один раз и никогда не предают? А то, что это действительно напоминает те самые пресловутые сказки о второй половине, которая бродит где‑то по земле.

Хотя я сейчас чувствую одной третью моего Декабря! Уж слишком он большой — даже в обличии человека. Но то тепло, что исходит от него, будто убаюкивает.

Интересно, а это нормально вообще — понимать и принимать всю ситуацию вот так быстро и беспрекословно? Вот так спокойно реагировать на то, что я из обычной девушки, которая жила себе спокойную жизнь в городе, превратилась в кого‑то, кто может ощущать и видеть эмоции других… существ?

А ещё…

— Там, за окном в комнате, я увидела Антона, — осознание накрыло слишком явно.

И от этого всего стало противно. А ещё теперь понятны слова, когда дедушка говорил, что от Антона воняет. Он тоже чувствовал его запах. Он понимал, что такой Антон на самом деле, но почему же тогда…

— А Антон — это кто? — серьёзно уточнил Григорий, и по комнате разлилось напряжение.

Я снова обвела взглядом Кирилла, заглянула в его глаза, что блеснули нехорошим таким огнём.

— Ревность — это тоже порок, — тяжело вздохнула я и, отпустив его рубашку, наконец обхватила его торс и судорожно выдохнула, улавливая недовольное порыкивание мишки.

И мне кажется, он ещё и фыркнул, что только вызвало во мне улыбку.

— А Антон, — тихо сказала я, теперь уже прекрасно понимая, что меня слышат, даже когда я шепчу, — он был моим другом с момента, как я поступила учиться. Всегда был добрым… как мне казалось, — добавила я и только сейчас поняла, насколько ошибалась в человеке, который был так близко. — Обходительный, защищал меня, помогал мне, проявлял знаки внимания, но я видела в нём только друга. Хотя… нужно было дедушку слушаться, — тяжело вздохнула я и спрятала лицо на груди Кирилла.

— И ты его увидела за окном вашей комнаты? — голос Григория наполнился стальной, холодной яростью.

— Да, — выдохнула шёпотом. — Я увидела сначала чёрного медведя, а потом на его морде проявилось лицо Антона. Только он был… злой или даже в бешенстве!

Я подняла взгляд на Кирилла и поняла, что меня насторожило в резкой тишине. Кирилл смотрел перед собой, но вокруг нас даже воздух потрескивал от напряжения и сдерживаемой ярости. Вот только злился сейчас именно человек, а не мишка. Я так сосредоточилась на его внутреннем облике, что пропустила изменение внешнее.

— Кирилл? — позвала я его и чуть отпрянула, положив руки ему на грудь.

Но сама задержала дыхание от открывшегося зрелища. Мои руки снова сияли лёгким голубым свечением — будто люминесцентные, но сейчас же не ночь! А я…

— Кто я теперь? — задала вопрос, вероятно, вслух, так как почувствовала, как взгляды мужчин прикипели ко мне.

Глава 22

Страшного же ничего не происходит. Ну, подумаешь, я всю жизнь жила с убеждением, что мир прост и понятен. Просто кто‑то больше любит бывать на природе и жить среди свободы бытия, а кто‑то, наоборот, стремится в город, так как шум и люди привлекают и манят их.

Вот я же жила столько лет среди городской суеты и… и находила спокойствие, только когда могла выбраться за город или в парк.

А Кирилл…

— Ты — моё самое большое сокровище, Алёна, — выдохнул Кирилл и накрыл мои руки своими.

По телу пробежали лёгкие иголочки покалывания от нашего соприкосновения, будто электрический ток. Тело содрогнулось от предвкушения чего‑то большего, и мне ужасно захотелось, чтобы Кирилл прямо сейчас поцеловал меня.

Это вообще что такое? Это как?

— Кх, я, конечно, всё понимаю, и мне, честно, жаль вас двоих, но сначала разговор! — громко и с расстановкой произнёс Григорий, возвращая нас в мир живой.

В мир, где Тьма заглядывает в окна и является в облике человека, который был вхож в мой дом. Где по лесу бродят голые… берендеи. Где руки могут светиться — ну почему бы и нет!

— Да, давайте сначала разговор, — так же уверенно и севшим, низким голосом ответил Кирилл.

Он развернул меня к столу, а я действительно осознала, насколько проголодалась. От вида свежего, пускай и немного уже подостывшего жареного мяса во рту собралась слюна. И чай… А вот запах чая действительно немного успокоил.

Улыбнулась своим мыслям и, присев на предложенный Кириллом стул, подняла взгляд на Григория.

— Ты тоже решил перейти на успокаивающий чай? — кивнула на его кружку. Но, не дожидаясь ответа, улыбнулась и бросила взгляд на Кирилла, у которого глаза снова вспыхнули таким тёплым янтарём. — Кирилл тоже вчера пробовал успокоиться чаем.

— Ага, я уже понял, — хохотнул наконец Григорий. — Не вышло.

— Не вышло, — поддакнула я и приступила к еде.

Но мясо слишком быстро закончилось, а после того как желудок получил свою порцию, мозг перестал шептать о еде и начал активно складывать всё, что у нас есть на данный момент. И всё, что я смогла проанализировать, не радовало.

— Сутки, так же? — задала я вопрос, и мужчины напряглись.

Нет, не внешне. Внешне что Кирилл, что Григорий продолжили доедать свои порции молча, а вот их сущности сразу же замерли, переключив всё своё внимание на меня.

И нужно сказать, лис Григория и правда довольно хитрый и мудрый. Я всегда думала, что только совы да змеи отличаются умом в мифологии и в легендах, оказывается, лисов тоже можно относить к этому разряду.

Ждать ответ оказалось недолго. Григорий первый закончил и он же впился в меня испытывающим взглядом. Как я не закатила глаза от его этих манипуляций, не представляю. Но только сейчас я осознала, что изменилась не только внутренне и внешне, но и в духе. Всё стало другим. И сила, уверенность, а ещё понимание, что всё же потерять нам что‑то придётся, слишком явно оглушало, хотя я и пыталась отгонять от себя все эти мысли.

— Да, Алёнушка, — наконец кивнул Григорий. — Остались сутки.

— И мы сможем найти и исправить всё, что нам предначертано, — добавил Кирилл, вот только его уверенность явно не совпадает с моей.

— И я так понимаю, у нас произошло разделение, — чуть тише сказала я и почувствовала, как Декабрь переплёл наши пальцы.

— Я даже не догадывался, что его можно делать таким приятным способом, — довольно заключил Григорий, откидываясь на спинку стула, за что получил предупреждающий рык от Кирилла.

— Дедушка шептал мне в последние дни жизни, что медвежья кровь спасёт, что здесь мой дом, что здесь я буду в безопасности. Я пытаюсь сейчас понять, почему он не привозил меня сюда, и не нахожу ответа, — хмурюсь я. — Но ещё я чувствую все эти странные изменения и понимаю, что моя жизнь больше не будет прежней.

— Наша жизнь и не должна быть прежней, Алёнушка, — начал Григорий и резко поднял руку, останавливая Кирилла. — Наша задача должна быть сейчас в том, чтобы спасти мир и доказать, что жертва может быть разной.

— Милая моя, — позвал меня Кирилл. — Наш мир цикличен. И это не только то, что преподают на уроках в школе: о круговороте воды в природе, о том, как меняются времена года. Наши периоды делятся на сотни и сотни кругов, которые всегда повторяются. И чем больше круг, тем больше время для повтора.

— Как круги на воде? — уточнила я, смотря в глаза Кириллу и веря ему.

— Да, — кивнул он и улыбнулся. Вот только улыбка его оказалась грустной. — Как круги на воде. И то, что сейчас мы пришли к тому, что снова нужна жертва, снова нужно спасать мир, как тысячи лет назад, только доказывает это.

— Это твоя теория, Декабрь, — произнёс Григорий, и, судя по его голосу, ему не нравится то, что говорит Кирилл.

— Да, моя. Но сейчас я уверен в том, что если у нас получилось разделить силу, то получится и избежать смерти, — последнее он прорычал, будто медведь его взбунтовался от этого слова.

Ах да, как же я могла забыть! Что для того, чтобы в прошлый раз спасти мир, Зара погибла, отдав самое ценное, что у неё было… Самое ценное… Самое…

— Нет! Я не согласна! — вскрикнула я и подскочила со стула.

— Алёна, что случилось? — Кирилл дёрнулся ко мне, а я начала осознавать каждое слово из легенды о Заре, и эти слова будто клеймом выжигаются у меня на сердце.

Я заглянула в его глаза, и сердце пропустило удар. А вот Григорий уставился на меня во все глаза, будто прочитал мои мысли, и нахмурился.

— Самое ценное, — повторила я вслух. — У Зары в легенде сказано, что она должна отдать самое ценное, что у неё есть.

— Нет, Алёна! Ты будешь жить! Мы уже справились наполовину. Справимся и дальше!

— Самое ценное может быть не только жизнь, Декабрь, — хмуро заметил Григорий, а я почувствовала, как по щеке покатилась слеза.

Глава 23

Я замерла, чувствуя, как слеза медленно скатывается по щеке. Слова Григория эхом зазвучали в голове: «Самое ценное может быть не только жизнь…»

Внутри всё сжалось от ужаса и понимания. Что, если он прав? Что, если для спасения мира не обязательно жертвовать жизнью, достаточно отдать что‑то столь же значимое, но не менее дорогое?

— Григорий, скажи, что я ошибаюсь сейчас? — мой голос задрожал, а пальцы невольно сжали край стола, и я невольно подалась вперёд, чтобы заглянуть этому седеющему мужчине в глаза.

Григорий помолчал, внимательно глядя на меня. Его лисьи глаза словно пытались проникнуть в самые потаённые уголки моей души. Но там, внутри меня, сейчас нарастает паника! Я понимаю, что всё должно быть в равновесии, но цена этого равновесия…

— Помнишь, Алёна, я говорил тебе о связи берендеев с их истинными? — наконец ответил он, но совершенно не то, что я хочу услышать. — Эта связь — не просто слова. Она глубже, чем кажется. Сильнее, чем любовь, крепче, чем клятвы. Это часть сущности, часть силы, часть… души.

Я почувствовала, как похолодели кончики пальцев. Взгляд невольно метнулся к Кириллу. Он замер за моей спиной неподвижно, но я заметила, как напряглись его плечи, как побелели костяшки сжатых кулаков.

— Ты хочешь сказать… — я сглотнула ком в горле и наконец смогла произнести то, что напугало меня минуту назад, — что не жизнь становится самым ценным, а связь с истинным?

— Я хочу сказать только то, что ты уже подумала, — глухо и с болью ответил Григорий.

Кирилл резко перевёл взгляд на Григория. В его янтарных глазах вспыхнул огонь, от которого даже я вздрогнула, а вот Григорий только тяжело вздохнул. И этот взгляд не звериный, не медвежий, а человеческий, полный боли и ярости.

— Нет, — произнёс Кирилл с тяжёлыми нотами в голосе. — Это невозможно. Никто не выживет после такого.

— А если выживет? — тихо спросил Григорий. — Если найдётся тот, кто выдержит разрыв? Кто сможет сохранить связь, даже когда она будет разорвана?

— Ты по себе не суди! — взревел Кирилл и приблизился ко мне ещё ближе, будто пытаясь оградить меня от всего, да только время сейчас — не наш помощник. — Ты смог выжить только потому, что Лира погибла.

В комнате повисла тяжёлая тишина. Я слышала собственное дыхание, биение сердца, далёкий вой ветра за окном. И тихое, едва уловимое рычание медведя Кирилла. Он боролся с ним, сдерживал, но зверь чувствовал опасность, угрозу для его истинной.

А я… Я почувствовала боль Григория так, будто ему вспороли старую рану и из неё хлынула кровь. Значит, я не ошиблась, когда мы были у Марфы. Он действительно потерял свою истинную. И эта потеря сделала его сильнее. Вот только не у многих хватает силы, чтобы пережить это.

Здесь не нужно быть зверем или берендеем, чтобы понимать: когда уходит человек, который не просто дорог для тебя, а по‑настоящему ценен, который является частью твоей души, то сохранить человечность сложно.

— Допустим, — я заставила себя говорить ровно, хотя внутри всё начало болеть от эмоций, которые будто потоком воды смыли всю ту радость и прекрасное настроение, что было ещё несколько часов назад. — Допустим, это правда. Но как это поможет нам сейчас? У нас сутки. Всего сутки, чтобы найти способ спасти мир и не потерять при этом всё, что обрели.

Кирилл медленно выдохнул за моей спиной. Он протянул руку, обхватил меня вокруг талии, притянул к себе, прижимая и вдыхая мой запах так шумно, будто я его кислород. Его плавные движения почти кошачьи, но в них столько силы и любви, что я будто снова наполнилась светом.

— Мы найдём решение, — сказал он твёрдо мне на ухо. — Я не позволю тебе жертвовать ничем. Ни жизнью, ни связью, ни душой. Мы разделили силу, значит, сможем разделить и эту ношу. Никто до нас не знал, что силу можно делить так, как вышло у нас. Всё, что нас привело всех в эту точку времени, приведёт нас и к нужному решению.

На языке так и заплясали возражения. Меня что‑то усиленно начало подталкивать, чтобы напомнить Кириллу о рисках, о том, что время работает против нас. Какая‑то странная, истеричная часть меня, как противная, зудящая боль, будто специально начала подбрасывать моему воображению самое ужасное развитие событий.

Но в момент, когда я уже готова была озвучить все свои страхи, что‑то изменилось. Воздух вокруг задрожал, словно от невидимой вибрации. Мои руки снова начали светиться, вот только на этот раз не голубым, а золотистым светом, тёплым и успокаивающим.

— Что это? — прошептала я, глядя на свои ладони.

Григорий вскочил со стула. В его глазах мелькнуло удивление, смешанное с восхищением.

— Она откликается, — выдохнул Кирилл. — Сила откликается на твоё решение. На твою готовность бороться. Алёна, ты только что показала нам путь!

Григорий довольно кивнул и потёр руки так, будто уже начал просчитывать новые ходы.

— Видишь? — его голос звучал почти торжественно. — Ты уже начала искать ответ. Теперь наша задача помочь тебе его найти.

Я глубоко вздохнула, пытаясь унять дрожь. Страх всё ещё не отпускает, но теперь к нему прибавилась решимость. Как там сказала Марфа: «Страх, как соль. Без него жизнь казалась бы пресной».

— Тогда давайте искать, — твёрдо сказала я, аккуратно разворачиваясь в объятиях Кирилла. — Но нам нужна помощь. Марфа и Айдас могут помочь. Времени не так много, чтобы разбрасываться лишними руками. Мы найдём способ спасти мир, не теряя друг друга, — последнее я добавила, уже смотря только в глаза Кирилла.

Григорий усмехнулся и хлопнул в ладоши:

— Племянничек, мне эта версия Алёнушки нравится намного больше! — в его голосе звучало одобрение. — С такой решимостью мы точно справимся.

Кирилл улыбнулся искренне, без тени грусти. Его глаза снова стали тёплыми, янтарными, полными любви и веры. Да, может, я и не знала никакой любви, кроме дедушкиной, но то, что я вижу в глазах моего Декабря, намного сильнее, чем то, что можно передать! И это не просто любовь, это наша жизнь, которая сейчас стоит на пути между этим миром и тьмой.

— Тогда за работу, — сказал Григорий. — У нас осталось меньше суток. И много дел. Я за Марфой и нашим неверующим Айдасом, а вы принимайтесь за сборы. Решать будем по мере приближения к менгиру. Нам нужно ещё успеть добраться туда.

Григорий быстро собрался и вышел на улицу, направляясь в деревню. Что‑то подсказывает мне, что он точно знает самый короткий путь к Марфе.

Ну а мы с Кириллом замерли в резко накрывшей нас тишине. Такой правильной и такой исцеляющей сейчас. И мне, так мелочно и эгоистично, захотелось, чтобы этот момент замер и время остановилось. Чтобы мы вот так могли наслаждаться друг другом.

— Алёна, — прошептал глухо мой Декабрь, а я только сейчас осознанно поймала себя на том, что называю Кирилла именно так. — Наша жизнь и строится вот с таких моментов. Тем она прекраснее, что не будет больше этих мгновений. И для меня ты навсегда останешься в эти секунды настоящего самой прекрасной.

— Не нужно, — прошептала я, вздрогнув от последних его слов, которые снова заставили взбунтоваться истеричную часть меня. — Не говори этого.

Кирилл улыбнулся так нежно и так… по‑медвежьи, что у меня сердце сжалось от предчувствия его следующих слов.

— Если станет выбор между тобой и мной, обещай, что ты выберешь себя! — строго сказал Кирилл.

— Нет, — выдохнула я, глядя Кириллу в глаза. — Я выбираю нас, Декабрь. Нас!

Кирилл снова улыбнулся, а потом резко склонился и накрыл мои губы страстным поцелуем, будто запечатлев мои слова, разделяя между нами как клятву!

Глава 24

— А ты умеешь этим управлять? — я стою посреди поляны, на которую мы приехали с Кириллом только к вечеру.

И я смотрю с открытым ртом на вертолёт! Я вот вроде бы и всё понимаю, и осознаю, что, если судить по записям, которые есть у Кирилла, и тем, что мне остались от дедушки, к менгиру мы не доберёмся в нужное время. Но это же летательное средство, блин! На него же нужно множество разрешений, планы полёта и так далее…

— Я — нет, а вот он, — и Кирилл кивнул куда‑то себе за спину, — да.

— Ох и фонит от вас, — я не успела заглянуть через плечо Кирилла, как уже поняла, кто там стоит. — Аж приторно.

— Я надеюсь, он одет, — прошептала я, снова позабыв, что эти берендеи даже шёпот слышат.

— Ради такого события я решил, что штаны мне не помешают, — хохотнул Айдас, подойдя к нам вплотную.

Он протянул руку Кириллу, но напряжение, которое было между ними, когда мы уходили от Марфы, стало ещё более отчётливым, будто разделяя этих двоих по разные стороны баррикад.

— Мои люди уже там, — заговорил Айдас, а я для себя отметила, что он не только в штанах. — Они обследовали территорию и передали, что кто‑то пытался там проводить какой‑то ритуал. Чувствуются следы тьмы и ещё людей.

— Обычных людей? — серьёзно и встревоженно спросил Кирилл.

— Да. Будто кто‑то пытался поставить ловушки, но не вышло, — задумчиво сказал Айдас.

Этот серьёзный и слишком жёсткий, я бы сказала, волк задумчиво пригладил волосы, которые он сегодня собрал в пучок, и устремил взгляд на вертолёт.

На нём и правда сегодня не только штаны, но и высокие сапоги-берцы на шнуровке, чёрная футболка и кожаная куртка. За спиной висит рюкзак.

И если бы я с ним не общалась до этого, то обходила бы стороной. Вообще старалась бы не пересекаться! Он отчётливо напоминает мне бандита. Да такого, с которым нет желания пересекаться даже в самом многолюдном месте и при свете дня.

Я замерла на мгновение, прислушиваясь к себе, и поняла, что во мне нет панического страха перед Айдасом. Да, он меня нервирует, но не пугает настолько, чтобы я отказалась лететь с ним. Просто это не тот человек, с которым я бы точно хотела пересекаться. Но верить ему сейчас — это мой долг.

— А мы только втроём летим? — спросила я у Айдаса, не замечая больше никого рядом с нами.

— Да, — снова короткий ответ, но в мою сторону он даже не взглянул. — Марфа всё, что нужно, сложила в рюкзак. А Григорий останется здесь, потому что его помощь нужна и этим людям, если что‑то пойдёт не так.

— Ты что‑то не договариваешь, — хмуро заметил Кирилл.

— Я всё равно считаю, что нужно было действовать так, как когда‑то уже было, — в тон Кириллу ответил волк. — В прошлый раз сработало, в этот тоже вышло бы. Но вы что‑то мудрите!

И на последних словах глаза Айдаса блеснули волчьим огнём. Но вместо того чтобы разозлиться на Айдаса, мне стало жаль его. Я снова прислушалась к его волку и осознала лишь то, что он смирился со своей участью никогда не познать истинность, никогда не почувствовать любовь, не стать отцом. Он принял это как самый тяжёлый крест, и нужно сказать, несёт его почти достойно. Жаль только, что Айдас и его волк всех меряют по себе.

Даже люди не всегда могут вынести то, что посылает им судьба. Я столько думала над тем, почему же наш мир каждый раз требует такую великую жертву, и пришла только к тому выводу, что людям на тёмной стороне проще. Там не видно всей гнили и гадости, которая окружает их. А стоит выйти на свет, как всё становится явным, и уже не скрыть душевного уродства, каким бы ты ни был красивым снаружи!

С Айдасом же всё наоборот. Он жесток, его злость будто можно потрогать, но внутри он просто смирился с болью, которая стала частью его самого!

— Не нужно копошиться у меня в голове! — неожиданно рявкнул Айдас, вырывая меня из тяжёлых мыслей, а Кирилл молниеносно встал между мной и волком, зарычав. — Своей истинной скажи, чтобы не смела лезть ко мне! И не будешь бросаться на всех!

— Прости, — выдохнула я, стоя за спиной у Кирилла.

Мужчины замолчали, будто испытывая на прочность друг друга. Но через минуту они двинулись в сторону вертолёта. Айдас — первый, а Кирилл протянул мне руку, и, сжав наши пальцы, потянул меня за собой.

Через час мы уже летели над тёмно‑зелёной гладью лесов. Я смотрела в окно и понимала, что этот мир достоин спасения. Одна его красота, нетронутая человеческими руками, стоит того, чтобы спасти его от гибели.

И да, у Айдаса есть чему поучиться. Как минимум, как достойно принять свою судьбу. Я бросила взгляд на мужчин, которые сидели на пилотских креслах вертолёта, хмуро смотря перед собой, и поняла, что не готова пожертвовать Кириллом.

Пускай он и пытался стребовать с меня обещание, что я выберу себя, но нет! Это не работает так. И чем я тогда буду лучше той самой Тьмы, которая и так отравила сердца каждого, живущего на нашей земле? Ничем. Мы сами позволяем тьме прорастать в себе. Сами даём ей пищу и сами открываем двери в наши души.

И пока меня одолевали тяжёлые мысли, я поняла, что что‑то пропустила. Вертолёт дёрнуло, потом ещё раз. Айдас выругался слишком громко и отборно.

Я подняла взгляд на Кирилла, который дёрнулся в мою сторону, но не успел добраться ко мне. Только его рука, которая протянулась, мелькнула в сознании, когда мы во что‑то врезались, и сознание уплыло.

А я всегда верила, что летающие транспортные средства — самые безопасные в мире. Вероятно, это не моя история. И не мой случай.

Глава 25

— Малыш, — слышу голос, которого не должно быть рядом, и стараюсь вынырнуть из тяжёлого состояния. — Алёна, открой глаза.

Чувствую, как щёку касается ладонь — слишком холодная, слишком… липкая, — и наконец‑то открываю глаза. В голове шумит, перед глазами всё плывёт, но самое ужасное — рядом со мной сидит Антон, и больше никого.

Дёргаюсь, пытаясь встать, но выходит плохо. А вот память быстро подкидывает события, которые происходили совсем недавно.

— Где Кирилл? Где Айдас?! — спрашиваю я, стараясь говорить строго, но голос севший, будто сорванный.

— Кто? — хмурится Антон и не отодвигается от меня, а будто только сильнее пытается приблизиться, да ещё и руки кладёт на плечи.

— Где я? — осматриваюсь вокруг и понимаю, что это комната, отдалённо напоминающая палату, только довольно дорогую.

— Ты попала в аварию, малыш, — Антон снова тянется рукой к моему лицу, но я одёргиваю её. Он тяжело вздыхает, опустив голову, будто я сошла с ума! — Тебя нашли еле живую. Я же говорил, что не нужно ехать в эту глушь. Там же нет ничего. А ты всё равно… Дедушка бы твой не оценил такую твою жертву.

И столько упрёка и обвинения в его голосе, будто я совершила ужасный проступок, который не должна была!

В голове крутится миллион мыслей и слов, которые так и рвутся наружу, но я с невероятным усилием заставляю себя молчать!

Осматриваюсь вокруг и пытаюсь понять, что меня напрягает! Нет! Это всё не могло быть моей выдумкой! Всё было по‑настоящему!

— Что это за больница? Что за палата? — задаю вопросы и смотрю в окно, за которым, по всей видимости, должен быть шум, но там тишина, и только видны верхушки заснеженных деревьев.

— Алёна, ты чего? — Антон поднимает на меня взгляд, и что‑то странное мелькает в глубине его глаз. Раздражение или злость, или…

— Почему здесь не пахнет медикаментами? — задаю вопрос, который крутился у меня на уме, но я не могла поймать его и задать.

Верхняя губа Антона немного дёргается, будто он хочет в прямом смысле оскалиться, но он снова успевает взять себя в руки. Тянет ко мне руку, которая мне сейчас напоминает щупальца, а я молча начинаю подтягиваться на руках, стараясь прижаться к спинке койки.

— Алёна, что за вопросы? Ты мне не доверяешь? — и снова этот упрёк в голосе, который раздражает до невозможности. Будто я виновата перед всем миром и перед Антоном в частности. Что он хочет?

— Позови доктора, Антон! — произношу строго настолько, что теперь в глазах парня, которого я вроде бы знала много лет, мелькает ещё и удивление. — Я хочу поговорить с доктором. И ты сказал, что меня нашли в лесу. Кто нашёл?

Антон теряется буквально на несколько секунд, а потом… Будто в замедленной съёмке я вижу то, чего никому бы не пожелала и никогда. Вся забота, тревога и внимание спадают с лица Антона, и он оскаливается. Натурально так и с удовольствием! И это выражение пострашнее, чем я когда‑либо видела!

— А ты и правда изменилась, — хмыкнул он и склонил голову набок, рассматривая меня будто какую‑то зверушку. — Куда же делась неженка и тихоня Алёна? Что с тобой сделали? Не поделишься со старым верным другом? — И столько сарказма и издёвки в его голосе звучит на последних словах, что я вздрагиваю.

— Где я? — задаю ещё раз вопрос, который тревожит меня больше всего, так как…

— Там, где я могу делать с тобой всё, что захочу, Алёнушка, — с наслаждением ответил Антон, не давая мне додумать мысли. — Знаешь пословицу: «Скажи мне, кто твой друг, и я скажу, кто ты». — И он склоняется ко мне так резко и слишком быстро для обычного человека, что я только голову могу одёрнуть вбок, чтобы не смотреть в его глаза и не увидеть там ответы на мои вопросы, которые уже сиреной воют в голове. — Нужно было своего старика слушать, Алёна.

От упоминания дедушки, да ещё в таком тоне, у меня мерзкий холод пробежал по спине, и сердце сжалось.

Я снова осмотрелась и только сейчас поняла, что на мне только белая длинная ночнушка с коротким рукавом. Нет ничего общего с больничной одеждой, но и у меня такого никогда не было.

— Ну давай, спрашивай, — довольно протянул Антон и поднялся с койки, пройдясь по комнате. — Я и так почти два часа ждал, пока ты придёшь в себя. Время же идёт, — на последних словах он ещё и подмигнул мне, будто мы с ним заговорщики.

— Что ты сделал с Кириллом и Айдасом? — задаю вопрос, который меня сейчас беспокоит намного больше, чем всё, что происходит вокруг.

Глупой я не была, вот только всегда мыслила в плоскости нашей реальности. И в ней было всё понятно. А сейчас я не могу собрать воедино всё, что происходит вокруг, — только то, что имею, и то, что помню из дедушкиных рассказов.

— Хм, — брезгливо и зло хмыкнул Антон, — я и не думал, что ты так быстро прикипишь к этому уродцу.

— Не нужно ровнять всех по себе, — не удержалась я.

Антон оказался рядом слишком быстро. Его ледяная рука сжалась на моём горле с такой силой, что я с хрипом смогла сделать следующий вдох, ухватившись своими ладонями за него. Он повернул мою голову так, чтобы я смотрела ему в глаза, и то, что я там увидела, причинило мне не меньшую боль, чем потеря дедушки.

Тьма, которая заклубилась в предвкушении победы. Она будто перетекала в его зрачках так, что можно подумать: будто сам Антон состоит не из крови, а из жидкой смолы.

— А ты у нас теперь святая стала? — оскалился Антон и, склонившись к моей щеке, лизнул её, оставляя мерзкий след слюны. — Так я тебя разочарую, Алёнушка. Ты такая же, как и я. Кто привёл меня к себе в дом и позволил узнать, что твой дед был Хранителем? А кто помогал мне разными травками, когда я болел? А кто не слушал любимого дедушку, — с таким презрением и наслаждением произнёс он последнее, что я вздрогнула, — и продолжал дружить со мной? Ты такая же, Алёна. Ты та, кто позволила во мне родиться всей этой прекрасной силе, которая теперь станет ещё больше, если твои «друзья», — выплюнул он, — сдохнут вместо тебя.

— Ты больной, Антон, — захрипела я, пытаясь оторвать его руку от себя.

— Нет! — рявкнул он и оттолкнул меня, снова становясь ровно. — Я теперь здоров, как никогда. А ты слишком наивная, слишком невнимательная дура, которая даже не заметила, что всего‑то нужно было подменить кое‑какие записи твоего деда, и всё перестало сходиться. И теперь я стану по‑настоящему сильным, когда всё осуществится. Ты думаешь, я просто так стал настолько красивым и привлекательным, что девки, которые воротили нос от меня, сами стали вешаться на шею? У всего есть цена! Но я намного сильнее тебя, что смог признаться сам себе, что хочу иметь не только красоту, но и власть!

— Антон, ты же человек, — прошептала я, растирая горло и пытаясь придумать выход из ситуации, но он не находится. — Ты же помогал мне всегда. Ты же добрый.

— За всё нужно платить, Алёна, — довольно хмыкнул он. — И ты заплатишь. Только переждём эту ночь, прикончим оставшихся хранителей, и мир станет таким, как и должен быть. А ты, — он снова посмотрел на меня, вот только ничего доброго в его глазах не промелькнуло, — станешь моим трофеем!

От его слов стало настолько больно и пусто в груди, что я вздрогнула. Но эта боль оказалась не только физической. У меня будто вырвали часть души.

— Представление начинается, — довольно захохотал Антон и снова слишком быстро, как для простого человека, оказался рядом и сдёрнул меня с кровати.

Он потащил меня к двери, но стоило ей открыться, как мы оказались на небольшой поляне. Мы с одной стороны, а с другой стоят трое людей. За их спинами — Тьма, а перед ними, на коленях, стоят Айдас и Кирилл. Оба в крови, оба связанные.

— Нет, — вырвалось у меня из груди быстрее, чем я подумала.

Кирилл поднял голову на меня, и в его глазах мелькнуло отчаяние и боль. И вдруг поляну разорвал оглушающий звук выстрела.

Глава 26

Я застыла, не в силах пошевелиться. Звук выстрела эхом отдался в голове, заглушив все остальные звуки. Время будто остановилось, и я, как на повторе, смотрю, как Кирилл всем телом падает вперёд, как Айдас резко поворачивает лицо в сторону стрелявшего и зарычал, а Антон рядом со мной довольно ухмыляется.

— Нет! — закричала я, пытаясь вырваться из его хватки, но Антон держит крепко, почти до хруста костей.

— Ну что ты, Алёна? Это всего лишь мимолётный кадр в твоей жизни, — прошептал Антон мне на ухо, сжимая руку на моём плече ещё сильнее. — Всё идёт по плану. Теперь тебе терять нечего, так ведь? И ты от горя снова упадёшь мне на плечо и будешь утешена, — мерзко прохрипел он, обдавая моё ухо горячим дыханием.

И мне бы начать вырываться, драться с Антоном, царапаться, но я не могу оторвать взгляд от Кирилла. Он даже не двигается сейчас, что пугает настолько, что сердце перестаёт биться. Хочу крикнуть, чтобы поднимался и не смел сдаваться, но горло стянуло спазмом.

Айдас, несмотря на связанные руки, плечи и ноги, резко дёрнулся в сторону стрелявшего, но один из троих незнакомцев ударил его прикладом по спине. Волк зарычал, но не упал. А вот эти странные узлы, которыми опутали Айдаса и Кирилла, что‑то мне напомнили.

— Зачем ты это делаешь, Антон? — мой голос дрожал, но я заставила себя говорить громче. — Что вам всем нужно? Ты же был хорошим парнем? — я даже умудрилась заглянуть в глаза Антону, но увидела в них только самодовольство и злобу.

Один из незнакомцев, высокий и худой, с лицом, наполовину скрытым капюшоном, сделал шаг вперёд. Его глаза сверкнули холодным огнём, а тьма потянулась за ним вслед, будто прикрывая.

— Нам нужно то, что и так наше! Но ты, мерзкая девчонка, возомнила себя чем‑то большим и решила, что можешь помешать нам, — произнёс он низким, гнусавым голосом. — Кто тебе сказал, что ты особенная? Ты даже этого недочеловека спасти не смогла. Считай, что они все подохли из‑за твоей беспечности.

Антон довольно хмыкнул и слегка толкнул меня вперёд, ближе к поляне.

— Алёнка и так уже всё осознала, — сказал Антон довольно за спиной. — Теперь она будет послушной девочкой.

Я сжала кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. Боль помогла сосредоточиться. В голове зазвучали дедушкины слова: «В самый тёмный час ищи свет внутри себя. Он есть в каждом, кто готов бороться».

— Конечно, осознала, — я выпрямилась, прогоняя все остатки страха из себя, подняла голову и увидела сереющий круг полной луны в небе. — Вы получите то, что заслужили. И я сделаю всё, чтобы каждая жертва не была напрасной!

Тот, кто разговаривал со мной из троицы, нахмурился и оскалился, а Антон резко схватил меня за волосы, заставляя поднять голову.

— Ты дура, Алёна? — прошипел он прямо в лицо. — У тебя нет выбора. Ты уже опоздала!

Но в этот момент Кирилл громко зарычал, и я услышала отклик его медведя. Как наяву увидела его глаза, янтарные и полные ярости. Он живой! Они живы! И я не имею права сдаваться!

— Антон, — тихо сказала я, глядя ему прямо в глаза, — ты кое‑что не учёл.

— И что же? — он скривил губы в усмешке.

— Что я больше не та девочка, которая видела в тебе лучшего друга и хорошего парня. И что рядом со мной есть те, кто стали для меня целой вселенной!

Я резко дёрнулась, как только Антон замешкался, и ударила локтем в живот. Антон охнул и ослабил хватку, чего хватило мне, чтобы вырваться. В тот же миг я почувствовала, как что‑то внутри меня вспыхнуло таким знакомым теплом и силой, как в первый раз у избы Марфы. Золотистый свет окутал мои руки, а воздух вокруг задрожал от силы, которую я больше не могла сдерживать.

Незнакомец в капюшоне отступил на шаг, его глаза расширились в гневе и ужасе, а я осознала, что тоже из оборотней! Айдас же говорил, что направил сюда своих ребят. Неужели среди его волков были предатели?

Но сейчас не время об этом думать! Нужно спасать Кирилла.

— Остановить её! Не дайте её свету вырваться наружу! — зашипел незнакомец.

Антон выругался и попытался схватить меня снова, но я уже рванула в сторону Кирилла и Айдаса.

— Кирилл! — крикнула я умоляюще.

И это сработало. Кирилл резким движением рванулся вперёд, разрывая верёвки, что опутывали его точно так же, как и Айдаса, и, встав на ноги, отбросил одного из стоявших за его спиной в дерево. А сам Айдас перекатился в сторону и ударил ногой второго.

Разумом я понимаю, что помочь ничем не могу, пускай и смогла вырваться из захвата Антона. Но сердце разрывается от желания быть рядом, от несправедливости, от слов, которые так подло сеял во мне Антон!

Я смотрю, как Кирилл срывается в мою сторону, но ему в спину направлен пистолет. И вижу кровь, что стекает по его руке и груди. Из‑за меня он пострадал, но я больше не позволю!

— Свет мой внутри, не дай пострадать никому, кто дорог мне, кто рядом со мной сейчас. Защити их силой своей!

Золотистое сияние, что забурлило в крови, как живой огонь, вырвалось из моих ладоней, окутав Кирилла и Айдаса защитным коконом. Нападавшие отпрянули, закрывая лица руками. Антон закричал:

— Не дайте ей уйти!

Но было уже поздно. Сила, которую я выпустила, ударила волной по всей поляне: деревья зашатались, земля дрогнула, а Тьма, стоявшая за спинами незнакомцев, на мгновение отступила, словно испугавшись.

Кирилл бросился ко мне и, схватив за руку, потащил прочь.

— Бежим!

— За мной! — рявкнул Айдас, оказываясь рядом с нами и срывая остатки верёвки, которой был связан, с плеч. — Я знаю короткий путь! Нам нужно к менгиру.

Глава 27

— Кирилл, — я уставилась шокировано перед собой, ухватившись за руку своего мишки.

Силы вроде ещё и есть, но, судя по тому, как тяжело дышит Кирилл, у него они заканчиваются. Но не это меня так взволновало.

Мы подошли к плато, на котором стоит расколотый менгир, а вокруг него — выжженная земля и испепелённые трупы. Я бросила встревоженный взгляд на Айдаса и вздрогнула от того, насколько он был раздавлен и поглощён яростью.

— Мне жаль, брат! — стараясь говорить твёрдым голосом, произнёс Кирилл, притягивая меня к себе. — Но нам нельзя останавливаться.

— Да, нельзя, — простонал Айдас и достал небольшой мешочек из бокового кармана штанов, которые ещё были на нём, и протянул нам. — Поднимайтесь наверх. Я останусь здесь. Кто‑то должен будет их задержать, пока луна не войдёт в полную силу. А у меня ещё есть два часа.

Кирилл молча забрал мешочек с травами и потащил меня на вершину. Что‑то засосало под ложечкой, заставляя меня дрожать всем телом. Будто надвигается не просто решающий момент, а время, когда я всё равно потеряю всё, как бы ни хотела сберечь!

Я оглянулась на Айдаса, который совершенно спокойно скинул с себя остатки одежды и, уже голый, размял мышцы. Вот только в этот раз я уже не испытаю смущения. Я волнуюсь за этого угрюмого и немного злого берендея, который не заслужил всего, что происходит сейчас.

Мгновение — и у подножия горы, на выжженной земле, омытой кровью людей Айдаса, уже стоит чёрный волк. Огромный! Ненамного уступающий размерами медведю Кирилла.

— Алёна, — Декабрь позвал меня, заставляя оторвать взгляд от Айдаса. — Посмотри на меня, моя родная.

Я взглянула в глаза своего медведя и поняла, что он сейчас скажет мне то, что мне точно не понравится! А его бледность, кровавые потёки на рубашке, тяжёлое дыхание — всё кричит о том, что сил у него всё меньше.

— Кирилл, — прошептала я, чувствуя, как к горлу подступает ком. — Не проси меня. Ты обещал, что мы пройдём вместе этот путь.

Он мягко улыбнулся той самой улыбкой, от которой у меня всегда замирало сердце, и провёл ладонью по моей щеке.

— Я — хранитель, Алёна. Берендей и наследник духов тайги. Я должен защищать тебя. Ты идёшь вперёд. Туда, где сможешь всё исправить. — Его голос звучит твёрдо, пальцы дрожат, когда он взял меня за руку. — В этом мешочке — последние травы Марфы. Они помогут тебе соединиться с силой менгира, когда луна достигнет зенита. Но для этого нужно время. А его у нас почти нет.

Я сжала мешочек в ладони, ощущая сквозь ткань слабые отголоски древней магии. И да, мой разум кричит, что так и нужно, но вот сердце… Раненой птицей кричит, чтобы я не отпускала своего медведя!

— А если я не справлюсь? Если всё пойдёт не так? Я не справлюсь без тебя! — взмолилась я.

Кирилл посмотрел на меня так, будто видит насквозь — до самых тёмных закоулков души, до тех страхов, что я прятала даже от себя.

— Ты справишься, — сказал он тихо, но так уверенно, что мне невольно захотелось ему поверить. — Потому что ты не одна. Ты никогда не была одна. Во мне, в Айдасе, в Марфе и Григории, в этой земле и в памяти твоего деда — во всех нас течёт одна и та же сила. Она выбрала тебя не случайно.

Внизу, у подножия горы, раздался низкий, утробный рык Айдаса. Он уже вступил в бой. Я обернулась и увидела, как чёрный волк кружит вокруг нескольких тёмных фигур, то отступая, то бросаясь в атаку.

— Они уже здесь, — выдохнула я.

— Да, — Кирилл бросил взгляд вниз. — И скоро они начнут пробиваться наверх. Поэтому слушай меня внимательно. Как только луна окажется прямо над менгиром, разложи травы по кругу. Встань в центр и произнеси слова, которые я сейчас тебе скажу. Запомни их!

Он наклонился ближе и прошептал мне на ухо несколько фраз на древнем языке, от которых по коже побежали мурашки. Слова будто прожигали память, отпечатываясь в сознании навсегда. А память сразу же подкинула мне воспоминания о том, как в легенде было сказано, что однажды именно берендеи произносили древнее заклинание перед тем, как Зара произнесла последние слова и принесла великую жертву!

— Повторяй! — приказал Кирилл.

Я повторила, стараясь выговорить каждое слово так, как произнёс Кирилл.

— Хорошо, — кивнул мой Декабрь и так нежно улыбнулся, будто прощаясь. — Теперь иди. Я задержу их, сколько смогу.

— Нет! — я схватила его за рукав. — Не говори так! Не прощайся со мной!

— Это несправедливо, — Кирилл чуть тише прошептал и коснулся пальцами моей щеки, а потом кивнул в сторону менгира. — Этот камень помнит всех, кто когда‑либо защищал его. И они помогут мне. А ты помоги нам всем. Иди, Алёна. Сейчас!

Я колебалась всего мгновение, а потом кивнула. Развернувшись, побежала к расколотому менгиру, чувствуя спиной его взгляд. По щекам побежали слёзы, такие горячие, будто я выпила кипяток!

Под ногами шуршат камни, воздух становится гуще, будто сопротивляясь моему движению. Но я иду вперёд, стараясь смахивать слёзы, которые не хотят останавливаться. Замерла я только у самого основания камня, подняла голову и посмотрела на луну. Она уже почти достигла высшей точки.

Развязав мешочек, я начала аккуратно раскладывать травы по кругу, стараясь соблюдать все пропорции, о которых сказал Кирилл. Каждая травинка казалась живой, пульсирующей древней силой. А амулет на шее, который я так и не снимала ни разу за эти дни, начал светиться мягким светом.

Когда последний стебель лёг на землю, я встала в центр круга и закрыла глаза. В ушах шумит, где‑то далеко слышатся звуки боя. А я стою на самой вершине, где, можно сказать, как в крылатых выражениях: и небо касается вершины гор! Можно было бы полюбоваться этой красотой, если бы момент не был настолько ужасным!

Глубокий вдох. Спокойный выдох. Прикрываю глаза и произношу первые слова древнего заклинания. Голос дрожит, но становится увереннее с каждым звуком. Травы под ногами засветились мягким зелёным светом, менгир отозвался глухим гулом, а воздух вокруг меня задрожал, наполняясь энергией.

Я открыла глаза и увидела, что вокруг меня появился круг света, охватывая не только меня, но и вершину горы. Где‑то позади раздался страшный визг — не зверя и не птицы, но он будто вышел сразу из нескольких десятков голосов.

Что‑то внутри меня начало шептать и скрестись, чтобы я обернулась! Но нельзя! Я не могу подвести всех! По телу, а точнее прямо под кожей, пробежало что‑то щекочуще‑обжигающее! Сила, которая заискрилась вокруг, будто не знает, куда ей идти!

«Я, Зара, дочь тайги, кровь древних, дух свободы, отдаю себя. Пусть моё сердце станет печатью. Пусть моя душа станет ключом. Пусть мой свет станет стеной между миром и бездной», — и снова память так точно воспроизвела слова Зары.

Давай! Просто скажи эти слова, Алёна, и всё закончится!

Но именно в этот момент горло стянуло спазмом! Я же уже знаю, что произошло с Зарой! Я даже не сказала Кириллу, что люблю его! Я столько не успела, а сейчас должна отдать себя, когда весь мир встречает Новый год и даже не догадывается, что на самом деле происходит!

— Алёна, — тот самый голос, который звал меня из избы Марфы несколько дней назад, снова появился у меня в голове. — Не делай этого! Только представь, насколько ты станешь сильнее, если впустишь нас в себя. Ты же — это мы! У тебя будет всё! А цена за то, что делаешь сейчас, слишком высока! Ты готова заплатить?

И столько в этом голосе прозвучало фальши и злобы, черни и мрака, что это только придало мне сил и уверенности.

— Я готова умереть! — твёрдо произнесла я и посмотрела перед собой, где за кругом света проявилась тьма и лицо того самого чёрного медведя с огненными глазами из моего сна!

— А кто сказал, что ты умрёшь? — и его морда оскалилась так, будто он получает сейчас самое большое удовольствие. — Есть кое‑что пострашнее смерти. Платой станет любовь, которую когда‑то мерзкая девчонка посеяла в этом мире!

Глава 28

***

Стоило мне увидеть, как Алёну выволок на улицу из избы мужик, от которого просто фонило на всю округу гнилой тьмой, как зверь в груди взревел — яростно, отчаянно, будто у него заживо отрывали куски плоти, вырывали сердце когтями! Каждый нерв в теле вспыхнул болью, а кровь закипела от первобытной ярости.

Я смотрел на то, как она противостоит ему, но чувствовал, как внутри неё всё дрожит, вибрирует от напряжения. И восхищался! Жестоко ли? Да! Но только в этой адовой кузнице, где боль куёт сталь души, Алёна в полную силу раскроется и выпустит весь свой потенциал, который копился в ней годами, как вулкан перед извержением!

Хотя, когда нас схватили у вертолёта, я только тогда смог сообразить, что означали последние слова Григория, когда он уходил от нас с Алёной за Марфой. Они ударили в сознание, как набат:

— Иногда нужно пройти ад, чтобы понять и увидеть настоящий рай! И сила не в том, чтобы победить его снаружи! Великая сила и дар — когда ты победишь ад внутри себя, когда, пройдя сквозь боль и утраты, останешься светом для других! Запомни это, племянничек!

Даже когда в меня вошла пуля обжигающая острой вспышкой боли, я был готов к этому. Но когда увидел, что с Алёной хотят сделать, когда понял слова тех, кто нас связал, осознание накрыло с новой силой, ударило под дых, вышибло воздух из лёгких! Им нужно не сорвать ритуал, а вывернуть его в свою сторону, обратить святое во тьму!

Почему я не догадался сразу? Да потому что даже представить не мог, что и Тьма сподвигнет своих людей искать упоминания о том, как открыть ей врата в наш мир, как завладеть душами, как сделать так, чтобы все стали служить только ей покорными марионетками, в её чёрных руках!

— Почему вернулся? Ты должен быть с Алёной! — строго рыкнул Айдас волчьим голосом, и в его глазах я увидел отблеск той же боли, что жгла меня изнутри.

Не только я сейчас теряю часть себя! У Айдаса здесь всё подножье горы усеяно пепелищем его людей. Его стаи, которая и так на последнем издыхании.

— Потому что дальнейший путь она должна пройти сама, — тяжело выдохнул я и скинул с себя одежду, настраиваясь на оборот. Каждая мышца напряглась, кости затрещали, перестраиваясь. — Только от неё теперь зависит наша жизнь! Мы — хранители, Айдас. Мы оберегаем. Даже ценой собственных жизней.

— Мне жаль, — тихо прошептал голос друга в голове, а его волк заскулил — тоскливо, протяжно, как от нестерпимой боли.

— Жалеть будем, если ничего не выйдет, — оскалился я, прогоняя тяжёлые мысли, сжимая кулаки так, что ногти впились в ладони. Боль — мой союзник, ярость — мой щит!

И стоило мне обернуться, как нас с Айдасом накрыло удушающей и порабощающей волной силы, она давила на плечи, гнула к земле, пыталась сломать волю! И если мой человеческий мозг понимал, что Алёна уже произнесла нужные слова, то зверь во мне взревел и бросился на тени, которые начали размножаться, будто кто‑то сверху без устали жмёт «контрол+V», вставляя новую тень на место побеждённой!

Вокруг нас начала подниматься буря — вихрь тьмы и света, рвущий воздух на части. Камни взлетали ввысь, деревья стонали под натиском неведомой силы. Но думать сейчас — большая роскошь, которую мы не имеем права себе позволить! Каждая секунда на счету!

В памяти пронеслись все минуты и часы, проведённые с Алёной: её смех, как весенний ручей; взгляд, в котором можно утонуть; руки, такие нежные и родные; её нахмуренный лоб, когда она долго читает. Сердце пропустило несколько ударов, впрочем, как и мы со зверем. А потом острая, разрывающая боль начала разрастаться в груди, будто кто‑то всадил нож по самую рукоять и проворачивал его медленно, наслаждаясь моими муками!

И нет! Это не из‑за того, что Алёна сейчас может умереть, хотя от одной мысли об этом внутри всё сжимается в ледяной комок. Это что‑то другое, гораздо страшнее! Будто кто‑то отрывает кусок от меня, отрезает ровно половину души и начинает сшивать разрез на живую, и каждый стежок отдаётся в сознании криком агонии!

Медведь взревел так, что зазвенели камни, и начал подавлять мой контроль, рваться наружу, порываясь рвануть наверх, туда, где наша половина! Туда, где жизнь каждого зверя, которому посчастливилось найти свою истинную, сплетается в единый узор судьбы!

— Декабрь! — взвыл Айдас, его голос прорвался сквозь шум битвы, как луч света во тьме. — Не отпускай контроль! Мы нужны ей!

Крик, что раздался сверху, напомнил предсмертный вой — отчаянный, полный боли и решимости. Я обернулся в сторону вершины и не сразу понял, что на нас с Айдасом летит волна света переливающаяся всеми оттенками радуги, ослепительная, как само солнце!

Нас откинуло с такой силой, что кости затрещали, а дыхание перехватило. Только наши звериные сущности не дали нам переломать все кости, приняли удар на себя, защищая!

Но стоило нам приземлиться на землю, как волна света сменилась песней. Странной, завораживающей, будто перелив ручья и звон льда на самых глубоких озёрах слились в единую мелодию. Будто запели все птицы одновременно, и каждый знает свою партию идеально, и от этого звука что‑то в душе оттаивало, оживало! Ветер подхватил эту песню на неизвестном нам языке и понёс над деревьями, сопровождая этим весь предсмертный вой Тьмы, как последний вздох умирающего чудовища!

Я обернулся в сторону Айдаса, который застыл на месте, смотря на вершину горы в благоговении. Его глаза светились в полутьме, а на лице читалось что‑то вроде просветления. И только сейчас осознал, что мы оба обернулись в людей. Оба голые, израненные, но явно с разными чувствами: в нём — надежда, во мне — пустота, заполненная болью.

— Алёна… — еле выдохнул я, пытаясь понять, почему мне не было так больно и отвратительно внутри, когда сражался с тенями, а сейчас не могу вдохнуть полной грудью. Воздух словно превратился в свинец, а сердце бьётся неровно, спотыкалось на каждом ударе.

Я прикрыл глаза и будто провалился в какой‑то транс. Ничего вокруг не осталось — только пение, свет и тепло, что будто выходит из меня, не оставляя ни единого шанса на спасение. Оно уходит, утекае , как песок сквозь пальцы, и с каждой каплей я чувствую, как что‑то во мне умирает…

Я замер в пустоте. Вокруг ничего, только белое молоко пустоты — густое, вязкое, но не тёмное. Не тьма и на том спасибо. Но вот пение… Оно начало настойчиво звать меня вперёд, неотвратимо, как зов судьбы. Я сделал несколько шагов, которые дались с трудом, будто шёл по колено в воде, и замер, увидев перед собой образ Алёны и её зелёные печальные глаза полные слёз и любви.

— Алёна, — ещё раз выдохнул я, но замер, увидев натянутую улыбку на её нежном лице и слёзы, сверкающие на щеках, как алмазы.

— Мне так жаль, Декабрь, — ответила она, и будто хрустальный перезвон колокольчиков разлился вокруг, нежный и печальный одновременно. — Я хочу, чтобы ты знал: я буду любить тебя всегда. Даже когда ты не будешь знать об этом. Несправедливая цена, но я рада, что встретила тебя.

По родным щекам побежали слёзы, а я понял, что отрезают от меня, пускай и образно! Это любовь — самая чистая, самая сильная, ради которой стоит жертвовать всем! Зверь яростно взревел в груди, протестуя, но я смог подавить его. Не время для ярости. Время для принятия.

Смотрю на образ Алёны, который начинает таять в этом белом молоке света, растворяться, как утренний туман. Хочу кричать, чтобы она не смела бросать меня, хочу рвать и метать, крушить всё вокруг — но это человеческая часть. А вот Хранитель в груди осаждает каждый мой шаг — мудро, спокойно. Хранитель во мне понимает, что даже если Алёну не запомню, она будет жить!

— У нас получилось, — голос Алёны прошелестел последним дуновением ветра, лёгким, как вздох, и меня выбросило из света на холодный снег, впиваясь в кожу резким контрастом, будто из лета в зиму.

— Декабрь! — надо мной навис Айдас — хмурый, раненный, но всё ещё сильный. Кровь стекает по его лицу, но глаза горят решимостью. — Декабрь, приди в себя. Нужно бежать! Ты чувствуешь?

И я почувствовал! Сила, которая начала вырываться из священного места, из вершины горы, на которой стоит менгир, начала давить на сознание, как тысячетонная плита, вжимая в землю, пытаясь стереть саму суть моего «я». В висках застучало, кровь загудела в ушах, а перед глазами заплясали чёрные точки. Каждый вдох даётся с трудом, будто воздух превратился в вязкое болото.

И нас с Айдасом спасает только то, что мы сильнее обычных оборотней, в которых древняя кровь берендеев бурлит в жилах, сопротивляясь натиску. Но нам нужно бежать. Немедленно! Сила, что уже запечатывает проход и прорехи, начинает затуманивать наш разум. Я сжал кулаки до хруста, заставляя себя сделать шаг. Ещё один. Ещё!

Айдас помогает мне подняться на ноги, подхватывая под руки, и подставляя свою крепкую и надёжную. Я чувствую от него смятение, тревогу, даже страх. Они бьют волнами, почти осязаемые, почти видимые в воздухе. Меня окутывает противным запахом подавляющих эмоций, а ещё силой — чистой, первозданной, от которой волоски на коже встают дыбом. Айдас спотыкается на неровностях земли, но не останавливается, тянет меня вперёд, сквозь боль и усталость.

Вот только во мне будто закрылась какая‑то дверь — тяжёлая, чугунная, с ржавыми засовами. В неё ломится мой зверь, раздирая лапы в кровь, вырывает когти, бьётся головой о металл, но не может открыть её. Его вой отдаётся в моей голове эхом агонии, от его боли я глохну и слепну. Мир меркнет, звуки сливаются в один протяжный стон. Я стискиваю зубы, глотаю крик. Мне нельзя поддаваться. Нельзя сломаться! Я уже не знаю почему, но понимаю, что это мой долг!

И Айдас тоже чувствует это, но молчит. Только его взгляд, брошенный через плечо, говорит больше любых слов. В нём отражается понимание, солидарность, готовность идти до конца. А песня света льётся над верхушками деревьев, переливается, звенит, завораживает. Она заставляет зверей замирать на месте, вслушиваясь в неё, застывая в благодарном благоговении. Некоторые припадают к земле, другие запрокидывают головы, словно пытаясь поймать эти звуки губами.

Я с каждым шагом от горы всё острее понимаю, что что‑то осталось там. Моё. То, что я отдал… добровольно… Кусок души, частица сердца, связь, которую невозможно разорвать. Она пульсирует там, наверху, как второе сердце. И с каждым шагом боль становится острее, будто невидимая нить натягивается до предела, вот‑вот лопнет.

— Быстрее, — хрипит Айдас, перехватывая меня поудобнее, и подставляя своё плечо, чтобы я опёрся. — Ещё немного!

Я киваю, хотя он не видит. Собрав остатки воли, заставляю ноги двигаться. В голове бьётся мысль: «Выжить. Сохранить то, что осталось. Донести свет дальше». Песня затихает, сменяясь тишиной, но эхо её всё ещё звучит внутри — как обещание, как клятва, как память о той, кто отдала всё ради нас.

Вот только кто она? Кто она мне?

Глава 29

***

2 месяца спустя…

— Алёнушка, здравствуй, — мне улыбнулась пожилая соседка.

Я вышла из квартиры сегодня пораньше, чтобы успеть перед работой забежать в небольшой магазинчик на окраине. Там продают шикарные травяные чаи, а у меня они как раз закончились.

Эта зима выдалась настолько суровой и снежной, что я думала, нас будет заметать до самого мая. Но сегодня первый день весны, и, на удивление, стало сразу теплее. Хотя, когда меня нашли на вершине горы и доставили в больницу, я не могла согреться.

Десять дней лечения — непонятно от чего. А потом сильнейшая депрессия, как сказали мне в нашей небольшой поликлинике. Я только рассмеялась, но каждую ночь засыпала только после того, как выпью большую чашку ароматного травяного чая.

Постоянно холод в груди, будто я потеряла часть души. Хотя… Я потеряла часть души. И да, каждую ночь я вижу всё в мельчайших подробностях, но, просыпаясь, тихо шепчу благодарность за то, что справилась. За силу, которая помогла совершить невозможное, за любовь, которая погибла ради спасения всех.

А ещё я часто вижу во снах облик бурого медведя с невероятно мягкой шёрсткой и грустным взглядом… Но нельзя вспоминать!

— Здравствуйте, Агриппина Ивановна, — улыбнулась старушке, стряхивая наваждение. — Как поживаете?

— Ой, замечательно, — счастливо ответила мне соседка. — Особенно после того, как ты принесла мне ту волшебную мазь: так я забыла, что такое боль в коленях и локтях.

— Я очень рада, что вам помогло, — заметила я и, закрыв дверь, уже полностью развернулась к Агриппина Ивановне. — Я как раз еду сейчас в тот самый магазинчик. Хочу успеть забежать туда перед работой. Может, вам привезти ещё мази?

— Ну что ты! — смущённо отмахнулась Агриппина Ивановна. — Хотя, если ты найдёшь в этом волшебном магазинчике какой‑то чай от бессонницы, буду тебе благодарна.

Я довольно кивнула и побежала на выход. Ступив за порог моего дома, замерла буквально на несколько секунд, чтобы вдохнуть полной грудью. Вокруг действительно разлилась весна: от тяжёлого влажного снега, на котором отражаются лучи утреннего солнца, до щебечущих счастливо воробьёв.

Мимо пробежала девушка, таща за собой весело смеющихся малышей‑погодок. Небольшие рюкзаки за спинами намекают на то, что они спешат в детский сад. Они что‑то кричат своей маме на смешном детском языке, а она весело отвечает им, нежно улыбаясь их попыткам правильно выговорить слова.

В груди мелькнул тоненький лучик света от того, что только моя жертва стала настолько великой, но другие, по крайней мере вокруг меня, стали добрее и счастливее.

Через полчаса я толкнула разрисованную дверь небольшой лавки на окраине города. Колокольчик над дверью мелодично возвестил о моём приходе, и из‑за прилавка выглянула тёмная макушка миловидной девушки, глаза которой довольно сверкнули странной синевой, отливающей сиреневым цветом. Но мне кажется, это просто свет так падает — и мне кажется.

— Алёна, привет! — улыбнулась мне Лада. — У тебя снова закончился чай? — спросила девушка, опираясь локтями на прилавок, теребя кончик своей длинной косы.

— И тебе привет, Лада. Да, закончился. В последнее время только он и помогает мне спокойно спать, — улыбнулась в ответ Ладе, а рука машинально потянулась к амулету в виде медвежьего клыка, который я так и не сняла ни разу.

Вот только он больше не греет. Да и чувство, что я потеряла часть себя, не исчезает, хотя, я думаю, должно пройти намного больше времени.

— Вот, — Лада достала из‑за прилавка крафтовый пакет. — Последние запасы тебе отдаю. Никогда этот чай не был таким популярным, как в этом году.

— Ничего, уже весна, скоро пойдут первые травы, и можно будет новые собрать, — беспечно ответила, доставая кошелёк, чтобы рассчитаться с Ладой.

— Не нужно, — тепло улыбнулась девушка и накрыла мою руку, уже готовую достать купюры. — Пусть это будет моё тебе благодарение за то, что ты сделала для всех.

Я замерла, как оглушённая, уставившись во все глаза на Ладу, а её глаза снова блеснули странным сиреневым оттенком. По коже пробежали мурашки, но не пугающие, а… будто родные.

— Я же ничего не сделала, — попыталась взять себя в руки спустя несколько секунд, да только заторможённость никуда не делась, а вот понимающая улыбка Лады сказала намного больше. — Кто ты? — задала вопрос уже намного серьёзнее.

Лада спокойно убрала свою руку и развернулась ко мне спиной, что‑то выискивая на бесконечных полках с разными пакетами и баночками.

— Ага, вот, — довольно заключила она, достав баночку и ещё один пакетик с чайным сбором, сложила всё в ещё один крафтовый пакет и поставила рядом с моим. — А это передашь своей соседке.

Но с места не сдвинулась, пытаясь понять, что я пропустила и не заметила. После того как Антон исчез на моих глазах в образе страшной Тьмы, которая убеждала меня, протягивая свои мерзкие щупальца и обещая всё, что только я могла представить, я смирилась с тем, что вокруг нас всё не так просто, как может казаться.

Но я так и не смогла вспомнить, что же я потеряла помимо своей силы, которая бурлила во мне в тот час, когда мир исцелялся. Будто мой разум решил защитить меня от того, чтобы я смогла сберечь себя, а не умереть от тоски.

— Скажем так, — Лада поняла, что я не притронусь ни к чему, пока она мне всё не объяснит. — Я та, кто почувствовал, как наш мир начал исцеляться, — голос Лады стал более серьёзным, но улыбка не исчезла. — Но ты должна понимать, что то, что ты смогла закрыть бреши и исцелить внешнюю оболочку, не означает, что Тьма и зло ушли внутри. Они всё равно остались в этом мире. И пока есть хотя бы один, кто верит в то, что свет — это сила, они не наберёт своей силы.

— Я не понимаю, — прошептала я и только открыла рот, чтобы начать засыпать Ладу вопросами, как колокольчик над входной дверью снова зазвенел, впуская весенний воздух, разгоняя густой запах трав.

Я обернулась и замерла, уставившись в глаза янтарного цвета.

Глава 30

***

Мир стал чище. Даже воздух вокруг не такой тяжёлый и пропитанный горечью и гнилью. Все чувствуют, как всё стало лучше и приятнее. И даже буря, которая чуть ли не через день заметала все тропы в тайге, не пугала никого этой зимой.

А всё дело в том, что в первые дни нового года несколько берендеев из молодых хранителей обрели истинных — случайно. Просто встретили — и произошло то, что раньше могло быть только раз в десять, а то и в двадцать лет.

Вот только я так и не смог понять, что с моим зверем случилось. Я помню, что происходило на горе — до неё, после совершения ритуала. Но не могу вспомнить ничего, что могло бы привести меня к ответу: кто же стал той самой жертвой?

Будто само мироздание стёрло из памяти всех нас тот кусочек, который очень важен. Такое ощущение, будто сам свет хранит великую тайну о том или той, кто спас нас всех и вернул этому миру намного больше, чем отдал.

— Ты сегодня похож на человека, Декабрь, — рядом замер Григорий, медленно поглаживая свою седую бороду и рассматривая меня с прищуром. — Собрался в город?

— Пора заканчивать затворничество, — хмыкнул я и снова взглянул на себя в зеркало.

Нормальный вид, если моё состояние вообще можно назвать нормальным. Ах да, все те бури и метели, что накрывали округу на сотни километров, были из‑за меня этой зимой.

Берендеи не только могут оборачиваться в зверей, которые близки по духу нам, но и выплёскивать свою боль или злость вот такими выбросами силы. А учитывая, что мой зверь перестал отвечать на мои призывы, я перестал многое контролировать.

И мне пришлось последние два месяца заново учиться жить с самим собой.

— А ты уверен, что готов? — снова спросил Григорий, а я начал заводиться.

— Слушай, я устал от твоих загадок, — попытался передохнуть приступ злости, так как за окном сразу взвыл ветер. — Есть что сказать — говори. А нет — так не пудри мне мозги! Я и так не понимаю…

Но договорить не могу. Мой мир превратился в вакуум. Я должен радоваться, что у нас получилось: мир спасён, Тьма запечатана, мы выжили. Но радости нет ни капли. Из меня будто высосали всё, что радовалось каждому дню ещё несколько месяцев назад.

— Декабрь, я же волнуюсь, — тяжело вздохнул этот хитрый старый лис и сбросил маску безмятежности. — Мой зверь скулит ночами, будто что‑то пытается вспомнить. А твоего медведя я вообще не чувствую. Он будто впал в спячку, из которой нет пробуждения. Но сила‑то осталась. А так не…

— Не бывает, я знаю! — огрызнулся я, не желая выслушивать заново всё то, что и так знаю сам. — Заеду в лавку к ведьмам. Может, у них что‑то есть.

— Ох, не связывался бы ты… — покачал головой Григорий, но только в этот раз уже улыбнулся.

— Только травок их прикуплю, — подмигнул я Григорию.

Вышел из дома и вдохнул полной грудью. Воздух и правда стал другим: лёгким, прозрачным, с едва уловимой нотой свежести, будто сама земля наконец вздохнула свободно. Снег под ногами захрустел не злобно, как раньше, а весело, почти игриво. Даже сосны, вечно хмурые стражи тайги, словно распрямились, раскинули ветви шире.

Сел в свою машину и завёл двигатель, тронулся по дороге между вековыми деревьями. Открыл окно, чтобы надышаться свежим весенним воздухом перед тем, как попасть уже в душный, пускай и не такой большой, город.

Я поймал себя на мысли, что впервые за долгое время не жду подвоха от каждого шороха. Ни тебе внезапного вихря, ни колючего холода, ни ощущения, будто кто‑то следит из‑за деревьев. Мир действительно исцелился. Но почему тогда внутри такая пустота? Почему я не могу оценить и обрадоваться этому исцелению полностью? Неужели и те берендеи, которые впервые переживали этот ритуал чувствовали себя так же?

«Может, это и не такая плохая идея, заехать к ведьмам, — подумал я, поправляя лямку сумки. — Травки, настои, заговоры… Хоть что‑то, чтобы заглушить эту боль, эту тоску, что гложет изнутри».

Город встретил меня суетой и гомоном. Люди улыбаются, дети бегают, небольшие магазинчики и кафе пестрят вывесками. Всё как обычно — и всё по‑новому. Будто кто‑то стёр с мира слой копоти, и теперь краски стали ярче, звуки — чище, а запахи — насыщеннее.

Лавка ведьм стоит на окраине города. Я аккуратно припарковался возле неё и вышел на улицу, шумно втягивая запах трав и настоев, который здесь намного сильнее, чем где бы то ни было в городе, но вдруг замер. Что‑то изменилось. Воздух дрогнул, загустел, наполнился теплом, знакомым до боли. Сердце пропустило удар, потом забилось чаще. Где‑то рядом. Совсем близко.

Я осмотрелся и ещё раз втянул воздух, и впервые за два месяца почувствовал своего зверя, который будто вынырнул из глубокого сна. В глазах потемнело от резкого выброса силы медведя, что мне пришлось ухватиться за машину, чтобы не упасть на колено.

Проморгавшись и попытавшись отдышаться, я снова осмотрелся и толь сейчас понял, что не так. Запах! Я почувствовал запах… который пробудил во мне все мои рецепторы!

Взглянул в витринное окно лавки и увидел девушку, которая стоит в пол-оборота и о чём-то разговаривает с молодой ведьмочкой. Её волосы, чуть растрёпанные, выглядывают из-под теплого шарфа, куртка расстёгнута, а сама она замерла в каком-то странном шоке.

Я снова шумно втянул воздух и мой зверь в груди взвыл, запуская калейдоскоп картинок перед глазами. Образ девушки, только со спины и только размыто, но всё во мне кричит, что это моя пара! Боль, радость, страх, надежда — целый вихрь чувств ударил в грудь, вышибая дыхание. Медведь во мне взревел, рванулся к ней, ломая все преграды. Я почувствовал её так, будто знаю всю жизнь, до последней капли: её силу, её слабость, её шрамы, её свет.

Я толкнул дверь и вошёл. Звон колокольчиков смешался с ароматом сушёных трав, смолы и чего‑то неуловимо древнего.

И ровно в этот момент она обернулась ко мне, затягивая в омут зелёных глаз, которые начали расширяться от ещё большего шока. Но не страха. Нет его! Ни капли!

«… и хранитель встретит деву, чьё сердце не знает страха. И только её выбор спасёт всех».

– Привет, – выдохнул я полурык, и девушка слегка, еле заметно, вздрогнула, но её губ коснулась легкая улыбка. – Меня зовут Декабрь.

– А твои братья двенадцать месяцев? – хохотнула девушка в ответ, и её смешок, будто тихая песня с перезвоном колокольчиков пронеслось вокруг и затронуло сердце, поливая его живой водой.

ЭПИЛОГ

Поляна погрузилась в полумрак. В таёжных лесах, когда садится солнце, тьма наступает стремительно, будто кто‑то невидимый дёргает за ниточки, и мир вокруг мгновенно темнеет, в отличие от открытой местности. Но это не пугает и даже не нервирует. Здесь, у костра, среди своих, чувствуешь себя в безопасности.

Посреди поляны горит костёр, его ровное, успокаивающее пламя танцует в такт дыханию ночи. Большое кострище, чуть углублено в землю и обложено речными камнями, держит огонь в крепких объятиях: ветки не вываливаются за край, сложены друг на друга так, чтобы гореть ярче и выше, бросая отблески на лица собравшихся.

Воздух уже достаточно прогрет днём, но вечером и ночью всё равно ещё чувствуется, что это только весна — в прохладном ветерке, в едва уловимом запахе талого снега. И в этом она прекрасна — робкая, осторожная, но неумолимо наступающая, дарующая надежду.

— Сегодня что, снова луна взойдёт раньше срока? — за моей спиной раздался хитрый голос Григория. Он всегда умеет поддеть так, что хочется одновременно засмеяться и огрызнуться.

Через секунду он уже уселся рядом на огромное бревно, которое принесли к кострищу наши товарищи, и потёр руки, глядя на огонь с явным удовольствием.

— Сплюнь, дурнина! — где‑то сбоку сказала Марфа, и я успел заметить, как она бросает строгий взгляд на Григория. В её глазах, несмотря на строгость, плясали смешинки.

Все изменились. Всё изменилось! Даже среди берендеев пронёсся дружный вздох облегчения. И сейчас, здесь, на этой поляне собраны многие, кто почувствовал перемены и пришёл вместе со всеми поблагодарить… Алёну.

Я улыбнулся, а Алёна только крепче прижалась ко мне, поудобнее укладывая голову на плечо и шумно вдыхая мой запах. Её дыхание стало ровным. Она задремала около часа назад, убаюканная гомом людей, историями и легендами, улыбками и… счастьем. Давно наши хранители не собирались вот так спокойно, только для того, чтобы встретить всем новое время года, поблагодарить природу за её дары и почувствовать все изменения, увидеть счастливые лица собратьев! В воздухе витала особая атмосфера — не просто отдых, а единение, связь, которую не разорвать.

— Ну да, согласен, — хмыкнул Григорий, окидывая всех довольно. — Деву наш Хранитель встретил. Мир спасён. Земля начала исцеляться. Можно и передохнуть.

В его голосе звучала неподдельная радость, но я уловил и тень грусти — будто он вспоминал что‑то своё, давнее.

— Григорий, а тебе не хватает адреналина? — с другой стороны от нас присел Айдас. Его голос был спокоен, но в глазах сверкал знакомый озорной огонёк. — Так давай устроим охоту. Заодно посмотрим, кто быстрее и ловчее: волки или лисы?

— Ну нет! — довольно засмеялся Григорий. — Я с тобой охотиться не буду, Айдас. Слишком ты злой. И не бережёшь себя. Да и тебе пора бы в город съездить. А то вон в стае твоей уже несколько берендеев свои пары встретили, а ты всё одиночкой ошиваешься. Пример должен показывать для своих!

В словах Григория звучала не насмешка, а искренняя забота, он действительно переживал за друга.

Айдас в этот раз промолчал, но я успел уловить странные эмоции в нём. Он закрывается от всех, будто возвёл невидимую стену. Даже сегодня, сидя здесь вместе со всеми, он будто не с нами, его мысли где‑то далеко, за горизонтом.

Алёна слегка нахмурилась во сне и немного завозилась у меня на руках. Я же поудобнее её перехватил, только крепче прижал к себе, ощущая тепло её тела, ровное биение сердца. В такие момент мир кажется правильным, завершённым.

Когда я встретил её два месяца назад в лавке, подумал, что это просто игра сознания, слишком уж невероятным казалось то, что происходило. Но мы стояли с ней, смотрели друг на друга и не могли оторвать взгляд. Время остановилось, звуки стихли, остались только её глаза, как сама тайга. А когда Лада, молодая ведьма из лавки, громко кашлянула, привлекая наше внимание, мы не сразу поняли, что произошло. Будто вернулись из другого мира, где были только мы двое.

Вот только зверь в груди уже проснулся. Я его снова почувствовал! Не просто присутствие, а живую связь. Немного чумной, взбудораженный, но до одури счастливый! Мой медведь замурлыкал, когда Алёна сделала шаг ко мне и тихо спросила:

— А мы с вами раньше не встречались?

И после её слов меня накрыло воспоминаниями! Меня — взрослого берендея, мужчину в человеческом обличии. Того, который может выстоять против нескольких врагов, повело так, что я на колено упал, успев опереться кулаками о пол. Перед глазами проносились картинки воспоминаний, во всех подробностях! И всё это — переплетённое с болью, смешанной со счастьем.

Я вспомнил и гору, и наш полёт, и то, как мы разделили силу, и даже то, как Алёна прощалась со мной! Как впервые увидел её в разбитой машине. Как сражался за неё… Воспоминания били, как волны о скалы, но не разрушали, а наоборот очищали, освобождали.

Руки Алёны легли мне на плечо и щеку, поднимая мою голову, чтобы я взглянул ей в глаза. В них читалась та же буря эмоций: узнавание, радость, страх перед чем‑то новым. А с другой стороны уже стояла ведьмочка, протягивая мне стакан с оранжевой жидкостью.

— Выпей, Декабрь. Станет легче, — спокойно сказала Лада и, передав стакан мне, отошла в сторону. В её взгляде я увидел понимание. Она знала, что происходит, и не пыталась вмешиваться, лишь помогала.

А я, вместо того чтобы выпить, уставился в глаза Алёны, которая оказалась рядом — живая, настоящая, с тёмно‑зелёными глазами, как самые яркие леса тайги. Она пахла мёдом, свежей зеленью и луговыми травами, запахом самой жизни.

— Я тебя знаю, — выдохнула Алёна, и по её щекам побежали слёзы, а губ коснулась улыбка, будто теплом обогрела изнутри.

В этот миг я понял, что всё было не зря. Все испытания, боль, потери, только ради этого момента, ради неё.

На плечи Алёны лёг шерстяной плед, а меня вырвало из воспоминания. Поднял взгляд и наткнулся на сосредоточенного Айдаса.

— Она озябла, а ей бы поберечься, — тихо сказал он и всунул мне в руки один край пледа. В его глазах я увидел то, чего не замечал раньше — не только замкнутость, но и заботу, готовность поддержать.

По спине пробежал холод, но всё быстро отпустило. Смысл мне что‑либо говорить, когда здесь собраны одни берендеи? А мы‑то умеем чувствовать зарождение новой жизни. Это витает в воздухе, ощутимое, как первый весенний ветерок. Будто не просто новый росток прорастает в земле, а новый мир рождается!

— Когда скажешь ей? — ещё один вопрос, только теперь Айдас уставился на костёр. В его голосе прозвучало не любопытство, а участие — он искренне хочет помочь.

— Она сама поймёт, — улыбнулся своим мыслям. — То, что это чувствую я, не означает, что для неё это станет очевидным сразу. Она отдала себя до капли, когда стояла на той вершине. И теперь учится жить с этим, как и я. Учится заново чувствовать нас. Она вспомнила, но не вернула то, что отдала, а снова взращивает в себе.

— А я там был недавно, — с другой стороны услышал голос Григория. — И теперь там весь менгир и вершина усеяны жёлтыми, белыми и голубыми соцветиями. Невероятная сила и мощь, — с придыханием добавил он. — Но больше получаса там находиться не смог.

В его словах звучало благоговение. Он увидел то, что изменило мир, и это тронуло даже его циничную душу.

— Но я всё же не понимаю, почему мы не могли вспомнить её, пока не увидели? — задал очередной вопрос Айдас.

В каждом его слове прозвучало искреннее недоумение, он пытается осмыслить то, что не поддается логике.

— Потому что каждый из нас должен был пройти свою тьму, свой ад, чтобы пронести кусочек света и выйти победителем в первую очередь в борьбе с самим собой, — тихо, сонным голосом прошептала Алёна, зевая и сильнее прижимаясь ко мне. — Не знаю, откуда я это знаю, но точно уверена в своих словах.

Голос Алёны зазвучал так, будто она озвучила истину, известную вселенной с самого начала.

— Ты всё слышала? — задал я вопрос, а мой медведь в это время довольно замурлыкал, подходя так близко, что ещё секунда — и я обернусь. Но сейчас хотелось остаться здесь, в этом моменте.

— Нет, только Григория и Айдаса, уж слишком они красиво говорят, — ещё шире улыбнулась Алёна. — Но я хочу домой. И очень хочу, чтобы мишка погрел меня, — а это Алёна сказала мне на ухо.

Вот только когда для берендея было тайной, кто что шепчет друг другу! Её смех, лёгкий и звонкий, как весенний ручей, разнёсся над поляной, заставляя улыбнуться даже Айдаса.

Вокруг нас царила особая атмосфера, тепло костра смешалось с теплом сердец, смех и разговоры переплелись с треском дров. Мы здесь просто хранители — мы семья. И в этот момент я понял: несмотря на все испытания, мир становится лучше, потому что в нём есть те, кто готов пройти самые темные времена, ради спасения других.

Костёр начал понемногу угасать, бросая последние отблески на наши лица. Луна, наконец взошедшая в полную силу, залила поляну серебристым светом, не тревожным, как прежде, а спокойным, умиротворяющим. Она больше не спешит, не нарушает порядок вещей, теперь всё идёт своим чередом, в гармонии с миром.

Я взглянул на Алёну, а она почувствовав мой взгляд, прижалась ко мне крепче и улыбнулась, обводя взглядом всех собравшихся. В этот миг она показалась такой беззащитной и одновременно сильной, той, кто смог изменить ход судьбы, пожертвовать часть себя ради всех нас. Её рука слегка сжала мою, а в глазах пробежала неподдельная любовь. И в этом простом жесте было больше правды, чем в любых словах: мы больше не одни.

Григорий тихонько затянул старую таёжную песню, негромко, почти шёпотом, но каждый подхватил мотив. Даже Айдас, обычно молчаливый и замкнутый, тихо подпевал, глядя на огонь. В его глазах больше не было тени одиночества — только тёплый отблеск пламени и что‑то новое, едва заметное: надежда.

Марфа, стоявшая чуть в стороне, улыбнулась, поправила шаль и кивнула мне. В её взгляде читалось: «Видишь? Всё наладилось. Мир исцеляется — и люди вместе с ним».

Я поднял голову к небу. Звёзды, которые раньше казались далёкими и холодными, теперь будто приблизились, подмигивали, словно старые друзья. Воздух наполнился ароматом хвои, дыма и запаха новой жизни, новых возможностей.

Внутри разливается тепло. Не просто тепло костра — а то, что идёт изнутри, из самой глубины души. Мой медведь, обычно беспокойный, теперь мирно дремал где‑то внутри, удовлетворённо урча. Он тоже чувствовал: всё встало на свои места.

Мы сидели так ещё долго — в тишине, прерываемой лишь треском дров и редкими фразами. Никто не хотел уходить. Каждый понимал: такие моменты редки, они как драгоценные камни, которые нужно беречь в памяти.

Алёна поднялась и улыбнувшись невероятно теплой улыбкой протянула мне руку:

– Пора домой.

Я поднялся ей на встречу и подхватил на руки, закружив вокруг себя. Счастливый смех Алёны подхватил ветерок и понёс по округе, наполняя воздух ещё большей порцией счастья.

А стоило нам переступить порог нашего лесного дома, как Алёна обернулась ко мне и слишком внимательно заглянула в глаза.

– Я хочу тебе кое-что сказать, Кирилл, – тихо сказала она и её щеки покрылись румянцем.

Кто бы только знал, сколько мне сейчас стоит сил, чтобы не сгрести её в объятия не начать целовать. Я ведь уже знаю, что она скажет. Я чувствую всё, что происходит с Алёной. И даже точно знаю, когда она забеременела!

– Я… – она немного запнулась, а я быстро подошёл к ней и приподнял голову за подбородок, заглядывая к смущенные глаза, мысленно подталкивая к продолжение. Медведь в груди только затаился, вместе со мной ожидая её следующие слова. – Я кажется, беременна.

На выдохе произнесла Алёна, а я снова сгрёб её в объятия. Только теперь крепче прижал к себе.

– Я знаю, – с придыханием выдохнул ей в губы, сразу же останавливая её возмущение и наполняя нас двоих любовью.

***

В глухих сибирских лесах, где вековые кедры хранят молчание, а мороз целует кости и шепчет сказки путникам, живёт легенда, древняя, как сама земля. Легенда, которую оживили двое: дева и Таёжный Хранитель. Те, кто пожертвовал намного большим, чем жизнь. Но эти двое написали свою легенду, смогли её изменить, принести в мир свет и любовь. Показать путь заблудшим через тьму, и сохранить баланс между миром людей и духов!

Истинные пары стали снова наполнять земли тайги и древние легенды запели свои песни. А дева, которая не знает страха, выбрала… любовь! Любовь снежного Декабря, который своей бурей спасёт и укроет её. И подарила в ответ намного больше. Новый мир… Новую жизнь.