^{Панорама Венеции}

^{Карта Адриатического моря (Golfo di Venezia). Составитель Винченцо Мария Коронелли. Венеция, 1688}

Никогда не рождавшийся город

Обычно историю появления Венеции представляют следующим образом: пришли орды гуннов, которые оставили за собой выжженную землю; жители материка в ужасе бежали прочь, забыв об имуществе, домах и уверенности в завтрашнем дне. Они укрылись на негостеприимных, но безопасных островах лагуны. Город родился внезапно, словно из ничего.

На самом деле все было не так. Воды лагуны скорее похожи на место связи, а не на убежище. Поселения появлялись медленно и постепенно, жители водной Венеции и Венеции материковой сохранили прочные и тесные отношения, а ставшие причиной переселения варвары существовали на самом деле, но это были не гунны Атиллы в 452 году, а лангобарды короля Альбоина, пришедшие в Италию в 568-м. Апогей захвата интересующих нас земель пришелся на 639 год, когда они завоевали Альтино, а через пару лет и Одерцо, главный византийский город на материке. Беженцы укрылись на побережье, а жители Одерцо вместе с епископом Маньо — в Эквилио, который находился примерно там, где сегодня находится Езоло. Те обитатели Альтино, которые не перебрались на остров Торчелло, поселились на прибрежной полосе суши между двумя рукавами устья реки Пьяве.

Церковь Торчелло была расширена и украшена, о чем свидетельствует уже упоминавшаяся мемориальная надпись 639 года. Однако авторы недавних исследований склонны считать, что надпись была сделана в честь окончания строительства собора, а не по случаю начала реставрационных работ, относя их к середине следующего века.

Венеция никогда не рождалась: она постепенно создавалась на основе предшествующих поселений. Этот процесс длился несколько веков. Только начиная с IX века можно более или менее говорить о появлении той Венеции, которую мы знаем сегодня (тогда она называлась Риальто) и которая победила других претендентов на то, чтобы стать Венецией, — это, конечно же, Торчелло, а также Градо и Комаккьо. Когда Луитпранд в 715 году подписывал договор на поставку товаров с Востока, в том числе перца, он подписывал его с жителями Комаккьо, а не Венеции — это означает, что первые были важнее вторых. Венеция разделается с конкурентами в 932 году, разграбив Комаккьо и сровняв его с землей.

Все мистификации, касающиеся основания Венеции, были созданы самими венецианцами, и в достаточно давние времена. Авторы средневековых хроник распространили историю о внезапно возникшем из ниоткуда городе: якобы беженцы поселились в необитаемых местах, которыми никто не владел. Это было нужно для становления мифа об изначальной свободе Венеции: ее жители родились свободными и всегда были свободными. Разумеется, события разворачивались иначе: венецианцы на протяжении веков ловко лавировали между могущественными силами того времени — византийцами на море и лангобардами, а потом франками на материке.

С самого начала Венеция соединяла два мира, Восток и Запад, — эта миссия красной нитью проходит через тысячелетнюю историю города. Лагуна с географической точки зрения — это не море и не земля, а смешанная зона, где соединяются вода и суша. Невозможно определить даже воды лагуны: они не пресные и не соленые, а солоноватые. Венеты, а затем и венецианцы сделали смешение своей точкой силы. Венеция — «это не территория, а, скорее, каприз природы, причудливое изобретение вод, сбрасываемых множеством рек», — так пишет о ней современный медиевист Джорджо Кракко.

Мифы об истоках

Говорят, что авторы хроник были большими балаболами: они создали реальность, которой никогда не существовало, слепив ее для потребления современниками и приукрасив в своих целях. Кассиодор, калабриец из Сквиллаче, префект претория короля остготов Теодориха, проезжал через лагуну около 538 года, то есть за век до захвата земли венетов лангобардами. Он описывает жителей идиллически: они живут между морем и сушей, как водоплавающие птицы, их сообщество отличается простотой и трудолюбием. Это своего рода коммунистическая община, где богатые и бедные живут одинаковым образом и каждый получает по потребностям благодаря изобилию рыбы в лагуне. Чтобы укрепить землю и сделать откосный берег вертикальным, то есть более приспособленным для плавучих средств, жители переплетают болотный тростник, растущий на границе суши и воды, и заполняют отгороженную этими плетенками зону грязью и грунтом — таким образом пляж превращается в берег.

Паоло Диаконо в 789 году предоставляет несколько географических указаний: название «Венеция» применяется только к небольшому количеству островов, но когда-то область, в которой жили венеты, простиралась от Венгрии до реки Адда. В эпоху Римской империи такая обширная Венеция, о которой не осталось памяти, была разделена на административные округа императором Августом, создавшим Regio X, Venetia et Histria[1]. Об этом образовании память как раз осталась: за исключением коротких периодов, Венеция и Истрия сохраняли тесную связь, а границы Венецианской республики, пусть всего лишь и по воле случая, никогда не выходили за пределы древних границ, определенных Августом.

Создающие миф хроники, согласно которым 421 год является датой основания Венеции, принадлежат примерно XIV веку, то есть с момента письма Кассиодора прошло 800 лет. Тогда Венеция уже достигла вершины своего могущества и даже превзошла его, завоевав в 1204 году своего прародителя — Константинополь. Первое мимолетное упоминание о 421 годе можно обнаружить в документе XII века, который хранится в Метце во Франции. Второе встречается в написанной около 1267 года на французском языке истории Венеции, автором которой был Мартино да Канале: «Я хочу, чтобы вы знали, что прекрасный город, называющийся Венецией, был основан в 421 году от воскрешения нашего господа Иисуса Христа». В 1334 году распространилась «наивная и фальшивая хроника», как описывает ее историк-медиевист Джорджо Равеньяни, согласно которой город якобы был основан 25 марта 421 года тремя прибывшими из Падуи консулами. Обратите внимание, что этот текст распространял врач и часовой мастер из Падуи Якопо Донди, который желал утвердить превосходство своего города над другим, несущим все большую угрозу. Донди пишет: «Сенат Падуи и представители народных масс постановили основать город в районе Риво Альто и объединить жителей прилегающих островов. <…> Туда были отправлены три консула, которые в течение двух лет следили за развитием дела, и 25 марта был заложен первый фундамент».

Из этого, очевидно, следует, что 1600-летняя годовщина основания Венеции, которая праздновалась в 2021 году, является липовой. То же самое касается и якобы самой древней церкви Венеции, Сан-Джакомо ди Риальто, которую называют Сан-Джакомето из-за ее маленьких размеров. Согласно легенде, она была основана в тот же день, что и сам город; истина же заключается в том, что первые свидетельства о ней относятся к 1177 году. Церкви очень повезло, потому что это единственное здание в квартале Риальто, уцелевшее во время разрушительного пожара 1514 года.

^{Церковь Сан-Джакомо ди Риальто}

Венецианцев устроила падуанская версия даты основания города: она даже предшествовала набегу Атиллы, который произошел 30 годами позже. Гораздо меньше их устраивал тот факт, что Венеция обязана своим существованием представителям материкового города. Но и здесь кое-что тешило их самолюбие: по легенде, Падуя была основана троянцем Антенором, а связь с непобедимой Троей, которую смогли завоевать лишь обманом, устраивала всех. Гипотеза об основании Венеции в 421 году посланцами из Падуи была подхвачена Андреа Дандоло в середине XIV века. Он был дожем, и его хроника сыграла решающую роль в том, что данный миф стал чем-то вроде государственной религии.

В начале XIV века мы обнаруживаем еще одного автора хроник, Джованни Соранцо, который подчеркивает исключительность места: «У венецианцев не было ни земли, ни полей, ни виноградников, ни владений, где можно было бы добывать себе пропитание, если бы оно не доставлялось извне». На самом деле и этот автор всего лишь обращается к предшествующему документу, на этот раз к написанной около 1000 года павийской хронике, в которой венецианцы описываются как «люди, которые не пашут, не сеют, не собирают виноград». Это тоже вздор, хоть и древний: он нужен был в качестве доказательства исключительности венецианцев, поскольку только они не занимались сельскохозяйственными работами, целиком посвятив себя торговле, которая гарантировала удовлетворение их потребностей одним только импортом продовольствия по воде. «Вместо того чтобы ехать на лошадях, они плывут на кораблях», — написал один монах в XII веке. Искаженное восприятие реальности.

Как выживали в лагуне

Действительно, в зоне лагуны было невозможно выращивать злаковые культуры, однако это прекрасно делали в прилегающих областях. Венецианцы контролировали широкую сельскохозяйственную сеть, основу которой составляли владения аристократии и духовенства. Эта сеть целиком обеспечивала продовольственную самодостаточность, даже с избытком, поскольку зерно не только ввозили, но и экспортировали. Немалое количество мельниц свидетельствует о том, что в зону лагуны поступали значительные объемы злаковых культур.

Отвоеванные у солоноватой воды земли прекрасно подходили для жизни. Один из авторов хроник пишет о «развесистых виноградниках, густой виноградной лозе с белым виноградом».

До IX века мы должны говорить не о городе в нашем сегодняшнем представлении, а о нескольких разбросанных по лагуне поселениях с деревянными жилищами; некоторые из них были двухэтажными, с тростниковыми крышами, очень похожими на сохранившиеся до наших дней дома этой зоны. У каждого был собственный огород, участок под виноградник, в хозяйстве — свиньи, быки, но главным образом птица.

Чем же жили венеты? Во времена, когда соль стоила не просто дорого, а очень дорого, многие жители лагуны занимались ее добычей. Производство соли составляет одну из важнейших основ развития Венеции. Между X и XII веками на территории лагуны была сотня солеварен, которые гарантировали хороший доход: в 1089 году для восстановления церкви святых Секонда и Эразма, пришедшей в крайний упадок, дож Витале Фальер передал в ее пользу несколько солеварен. Еще один хронист в XIV веке пишет, что «созданные посреди лагуны солеварни были поистине великолепными и невиданными и представляли собой одну из вещей, которая больше всего восхищала иноземцев» (да, туризм в Венеции появился очень рано).

О рыболовстве мы уже упоминали, но в одном из документов XII века рассказывается о его интенсивности. Сторож с помощником заметили занимавшуюся браконьерством группу рыбаков, которые светили в воду, чтобы приманить угря. Обнаруженные браконьеры попытались скрыться, но их поймали, отняли снасти и повредили лодки. На следующий день они должны были поклясться никогда больше не появляться в этом районе. На самом деле эти рыбаки еще легко отделались, потому что известны случаи, когда браконьеров жестоко избивали. Право на рыбную ловлю нужно было отвоевывать локтями и зубами: в документах материковой части можно найти частые упоминания процессов о незаконном использовании пастбищ; в водных зонах этому преступлению соответствовало браконьерство.

Лагуна была богата не только рыбой, там обитало и множество птиц, которых ловили с помощью специальных ловушек, спрятанных в тростнике. Птицеловы тоже часто ссорились между собой: между 1188 и 1191 годами жители Торчелло и их соседи из Сан-Феличе острова Аммиана в результате яростной стычки уничтожили ловушки друг друга.

Самым важным товаром венецианцев с большой долей вероятности была соль, однако торговля рабами приносила, возможно, даже больший доход. О торговле живыми людьми всегда умалчивали, в том числе потому, что папы запрещали куплю-продажу рабов христианской веры. Однако не факт, что запрет всегда соблюдался. В любом случае первый документ, свидетельствующий о подобной торговле с мусульманским миром, относится к 748 году: эпидемия чумы унесла от четверти до трети городского населения Северной Африки, и таким образом возникла нехватка рабочей силы, которую стремились заполнить венецианцы. Переход в христианство сокращал возможности поставок рабов — возможно, именно этим объясняется тот факт, что венецианцы противились обращению в христианство славянских народов византийцами Кириллом и Мефодием. Официально это объяснялось теологическими противоречиями, но, вероятно, за этим скрывались и более практические причины. С другой стороны, само слово «славяне» (от латинского sclavus, раб) указывало на отношение к этим народам. Торговля была выгодной, поскольку в Европе рабы стоили дешевле, чем в исламском мире. Так, некий торговец Буоно отплыл в сторону халифата в сопровождении десяти кораблей, каждый из которых перевозил от 63 до 211 рабов; даже если принять во внимание самое маленькое число, то Буоно вез 630 рабов, а его прибыль составляла около 140 процентов.

В этом ключе можно было бы разгадать нумизматическую загадку, зачем в Венеции в 1184 году начали чеканить новую франкскую монету, хотя город не был частью владений Каролингов. Франкские торговцы везли в зону лагуны рабов и выменивали их на приправы, шелк, снадобья и ладан, но живой товар стоил так дорого, что венецианцам все равно были нужны серебряные монеты для его покупки. Ни один христианский торговец, боявшийся Бога, не взял бы исламские дирхамы. Серебро, которое венецианцы привозили с Востока, расплавляли и превращали в монеты, на которых печатали знак креста, то есть Венеция двигалась в сторону Центральной и Северной Европы.

Византийцам не нравилась конкуренция венецианцев в этой прибыльной торговле, и Константинополь использовал свое политическое могущество для защиты римских торговцев. Дож Пьетро IV Кандиано в 960 году обновил старое распоряжение дожа Орсо Партечипацио, изданное веком ранее, которое запрещало венецианцам торговать рабами на территории Восточной Римской империи. Но они спокойно могли этим заниматься в других местах. Эта норма, которая иногда с большой фантазией интерпретируется как нечто вроде отмены рабства, просто давала преимущество византийцам в сфере торговли живым товаром. Конфликты тем не менее продолжались: в 1319 году император Андроник II Палеолог жаловался дожу, что венецианские пираты берут в плен греков, чтобы затем продавать их как рабов на Родосе и Кипре.

Несомненно, захват вражеских кораблей был еще одним источником доходов венецианцев. В те времена граница между войной и пиратством была очень размытой (по правде говоря, так будет и в последующие века). С другой стороны, средневековые хроники часто упоминают войны венецианцев против пиратов — неретвлян, триестинцев, славян, далматинцев и так далее. Представляется невероятным, чтобы венецианцы, в свою очередь, отказались при случае захватить корабль. Поэтому Альберто Д’Амико в известной песне пел: «Главаря пиратов зовут дожем».

Венецианские суда бороздили как соленые морские воды, так и пресные речные. Группы торговцев постоянно проживали в главных портах Леванта; некоторые историки говорили даже о существовании некой заморской Венеции с числом жителей, равным числу жителей лагуны. Точно мы этого не знаем, однако известно, что торговля с материком процветала. Венецианцы постоянно проживали в Павии, которая была столицей сначала лангобардов, а затем франков и до которой можно было доплыть по реке По. Изначально венеты селились у рек. Река Силе связывала Альтино и Торчелло; река Брента, которая тогда называлась Медоакус, разделялась на два притока: один вел к располагавшемуся в устье городу Маламокко, а второй с большой вероятностью проходил там, где сегодня располагается Гранд-канал: его синусоидальное русло типично для рек. Название «Ривоальто», от которого происходит Риальто, означает не «высокий берег» (riva alta), как часто считают, а, скорее, «глубокая река» (rivus altus). Это название означало зону, пригодную для прохода и швартовки больших торговых судов. Мы уже упоминали о том, что жители Альтино укрылись на участке земли, защищенном двумя рукавами устья реки Пьяве. Здесь царствующий император Ираклий основал новый город, который назвал Читтанова или Эраклея — в честь своего имени.

Разрозненная Венеция

Венеция у своих истоков не имела почти ничего общего со знакомым нам сегодня городом. Она занимала не какую-то определенную площадь, а обширное пространство вдоль северного берега Адриатического моря, а именно область лагун, которые следовали друг за другом и в значительной степени продолжают следовать и сегодня от Каварцере на юге до Градо на севере. Ниже Каварцере располагалась территория Равеннского экзархата, по крайней мере, до его окончательного завоевания лангобардами в 751 году. Выше лагуны Градо, примерно на уровне устья реки Изонцо в Дуино, природа кардинально меняется, создавая своего рода естественную границу: скалистый берег тянется до Албании. Эта прибрежная полоса лагуны, которая составляла территорию первоначальной Венеции, будет называться «догадо» и сохранит свой особый правовой статус, отличный от статуса остальной части Венецианского государства, вплоть до падения республики тысячу лет спустя.

Это неправда, что будущие венецианцы поселились в пустыне или на негостеприимной и необитаемой территории, как впоследствии они будут говорить, стремясь сделать свое происхождение более привлекательным. Конечно, будущая Венецианская лагуна не была зеленой и плодородной долиной, впоследствии превратившейся в болото, как кое-кто ошибочно полагает. Но она и не была пустыней из воды и грязи. В районе острова Аммиана нашли римскую виллу I века нашей эры, то есть сюда совершенно точно приезжали с материка для охоты и рыбной ловли. В июле 2021 года было объявлено об обнаружении затопленной римской дороги в районе Трепорти.

Среди историков бытует мнение, что перемены происходили очень медленно и что первые беженцы возвращались из лагуны домой. Например, когда Атилла разграбил и разрушил Аквилею, ее жители бежали в Градо, а затем вернулись в родной город. То есть Аквилея была чем-то вроде Венеции за несколько веков до появления последней.

Как уже говорилось, именно лангобарды, основавшие в 568 году первое в Италии лангобардское герцогство Фриули с центром в городе Чивидале, спровоцировали переселение народов в лагуны, пусть тогда это и не приняло масштабов библейского исхода. Часто жители покидали свои родные города вместе с епископом, который увозил с собой реликвии и сокровища собора, что свидетельствует об организованном отходе, а не торопливом бегстве. Беженцы стремились поселиться в одном месте, как мы уже видели. Жители Альтино селились на острове Торчелло и в городе Читтанова, из Фриули перебирались в Каорле, из Одерцо — в Эквилею, из Падуи — в Маламокко, Альбиолу (нынешняя Пеллестрина) и Кьоджу.

Географическое разделение стало политическим. Материк принадлежал сначала лангобардам, а затем франкам, а побережье было византийским. Однако обитатели побережья умело лавировали между державами. Первый герцог был избран в Читтанове в 697 году. В ранние времена правильнее говорить о герцоге, а не о доже, потому что речь шла об абсолютном монархе, но в любом случае оба обозначались латинским словом dux. Провизантийский город Читтанова имел более тесные связи с материком и был более законопослушным. В Маламокко симпатизировали франкам, жители чаще смотрели в сторону моря и отличались большей независимостью. Местечковый патриотизм уже давал о себе знать: в хронике XIII века говорится, что жители Каорле «едят как свиньи», а островитяне изъясняются «на варварском непонятном языке». Венеты даже умудрялись вести войны друг с другом (между собой конфликтовали сторонники франков и византийцев), и в 742 году столицу герцогства перенесли в Маламокко. Это были очень неспокойные годы: за первые три века венецианской истории из 26 правителей (или 28, если считать и первых двух, Паоло Лучио Анафесто и Марчелло Тегаллиано, которые, возможно, были просто византийскими чиновниками), то есть до Доменико Флабьянико, избранного в 1032 году, когда аристократия уже начала процесс ограничения власти, только десять умерли своей смертью, а остальные плохо кончили. Один был убит на поле битвы, трое — схвачены и ослеплены (по византийской традиции их поместили в бочку с тлеющими головешками, чтобы жар выедал глаза), еще один бежал, трое были изгнаны, одного вынудили стать клириком, троих отправили в монастырь, двоих убили в результате заговора или мятежа, один отрекся, о судьбе еще одного ничего доподлинно неизвестно.

Ни одна из упомянутых выше местностей не соответствует тем местам, которые носят эти же названия в наши дни: старые названия в основном были возрождены в XIX или в XX веке. Маламокко, который, согласно источникам, с большой вероятностью затонул в результате подводного землетрясения, должен был находиться в той части Лидо, которая сегодня неслучайно называется Teppe Персе[2]. Город Езоло, прежде носивший название Эквилио, до 1930 года назывался Кавадзуккерина. Нынешняя Эраклея до 1950 года была Гризолерой: расположение средневековой Эраклеи или Читтановы установили благодаря аэрофотосъемке, она располагалась в четырех километрах от Сан-Дона ди Пьяве.

Некоторые важные центры исчезли — например, острова Костанциако и Аммиана около Торчелло и Бурано. Долгое время считалось, что они затонули, но на самом деле это были постепенно заброшенные острова, немного похожие на Торчелло, только без собора, благодаря которому мы сегодня знаем, чем был Торчелло прежде. Часто бывает трудно определить точное расположение мест, поскольку заброшенные здания, особенно церкви и монастыри, веками служили строительным материалом и тщательно, по кирпичику, разбирались. Когда в 1902 году обрушилась колокольня Сан-Марко, в грунте были найдены материалы, привезенные из Альтино.

Именно в это время появляются крупные семейные династии, некоторые из которых — например, Морозини и Барбариго — просуществуют до конца республики. Эти семьи сосредоточат в своих руках власть: значимость венецианца определялась его принадлежностью к конкретному роду. За пределами Венеции венецианец был всего лишь венецианцем, но в городе он прежде всего являлся членом определенной семьи. Родственная солидарность была очень сильной и распространялась также на женщин: настоятельницы самых крупных женских монастырей, в первую очередь Сан-Заккариа, принадлежали к самым знатным родам.

Возникали отдельные епархии. Не считая Градо, о котором пойдет речь в следующей главе, в зоне лагуны их было шесть: Оливоло (с IX века — Кастелло), Эквилио, Каорле, Маламокко, Читтанова и Торчелло, а также большие монастыри — Сан-Джорджо Маджоре и Сан-Заккариа. Епископы и аббаты исполняли административные функции и функции правосудия, они были главами сообществ и участвовали в управлении герцогством. Гражданская и церковная власти были тесно переплетены, персонал в обоих случаях поставляли крупные семьи. Герцог доверял «своему» духовенству: часто это были его близкие родственники, и они хранили верность, поскольку именно ему были обязаны своими должностями. Все важные решения герцог принимал вместе с епископами и аббатами. Разумеется, в Риме на это взирали с большим подозрением, и около 1000 года папа атаковал венецианских епископов: он обвинил их в торговле преимуществами, в бессовестном сожительстве с женщинами и раздаче ссуд (что было строжайшим образом запрещено, поскольку приравнивалось к ростовщичеству). О первом кардинальном изменении этой ситуации свидетельствует акт 1074 года: дожа окружают не только епископы и аббаты, но также судьи и boni homines[3]. В следующие 16 лет епископы и аббаты исчезают. Начинают вырисовываться очертания правительства, которое просуществует до самого конца: «добрые люди» превратятся в Большой совет, судьи станут частью судебной системы, а герцог — разумеется, дожем.

Как уже упоминалось, столица герцогства в 742 году была перенесена из Читтановы в Маламокко. Однако там она будет находиться недолго. Противостояние Константинополя и франков, в котором разыгрывалась Венеция, достигает апогея в начале IX века. В 810 году король Италии Пипин, сын Карла Великого, объявляет войну Венеции. И здесь мы видим еще один пример того, как венецианцы конструируют свое прошлое, превращая мифы в реальность путем частого повторения: якобы они смогли заманить франков в мелководье лагуны и разгромить увязший в болотах флот в том ее рукаве, который с тех пор называется каналом Сирот.

В действительности же первое известное упоминание о канале Сирот датируется 300 годами позже. В XIX веке был создан Черный миф о Венеции, который объясняет название канала тем, что по ночам в нем тайно топили осужденных. Хотя, скорее всего, оно просто связано с малым количеством воды в этом неглубоком канале, то есть «сирота» как синоним бедного.

Каролингские источники предоставляют иную версию битвы: якобы доплывших до Далмации франков разгромил византийский, а не венецианский флот. Некоторые историки даже считают, что по крайней мере часть территории венетов была завоевана и разграблена. Как бы там ни было, этот эпизод стал первой ласточкой в череде грядущих эпохальных событий.

На смену профранкийскому дожу Обелерио пришел провизантийский дож Аньелло Партечипацио, который в 811 году перенес ставку герцогства из Маламокко на острова Риальто, сначала в свой собственный дом (он принадлежал к богатому и знатному роду), а затем во Дворец дожей, строительство которого он и начал. Ему наследовали два сына, Джустиниано и Джованни. Джованни в 829 году начал возводить собор Святого Марка. Епископ Орсо, который, возможно, тоже был сыном Аньелло, воздвиг новую церковь Святого Апостола Петра на месте церкви Святых Мучеников Сергия и Вакха. Пока еще венецианцы поклоняются греческим святым — Феодору, Мине. Греками же были и первые епископы Оливоло, основанного в 735 году.

Хронист Джованни Диаконо пишет, что дож Пьетро Трибуно на рубеже IX и X веков «начал возводить город в районе Риальто». Это свидетельство о рождении той Венеции, которую мы знаем сегодня, а также — о смерти других Венеций, существовавших в лагуне и на побережье. Венеция на Риальто сначала разрасталась не вдоль берегов Гранд-канала, а по оси Оливоло — Санти-Апостоли, то есть между сегодняшними кварталами Кастелло и Каннареджо. По крайней мере, об этом свидетельствуют археологические находки, которые также говорят об отсутствии дорог: жители передвигались по воде, и около каждого дома была пришвартована лодка, как сегодня — автомобиль.

Для изучения этого длительного периода, с V века по 1000 год, историки Венеции располагают крайне незначительным количеством документов, их всего около 150. Работа историков переплетается с работой археологов, и каждый ревностно относится к своей науке: историки склонны пренебрегать археологическими находками, которые не подтверждены источниками, а археологи — преувеличивать значимость якобы революционных открытий. В 2017 году исследователи из Кембриджского университета объявили, что под мозаикой в соборе Святого Марка нашли две персиковые косточки, которые с помощью метода радиоуглеродного датирования были отнесены к периоду между 650 и 770 годами. Это означает, что Венеция старше на пару веков. В июле 2020 года команда археологов под руководством Диего Калаона обнаружила в соборе Торчелло неизвестные прежде фрески IX века. Как уже упоминалось, на них была каролингская надпись, а значит, Венеция изначально была каролингской, а не византийской.

Достаточно ли двух персиковых косточек и надписи на фреске, чтобы отменить результаты многолетних исследований истоков Венеции? Действительно, исследования почвы, проведенные после обнаружения этих находок, позволяют исключить возможность попадания косточек в собор вместе со строительным материалом. Верно также и то, что ряд исследователей утверждают, что Венеция могла сблизиться с Византией только позже, после установления прочных связей с принадлежащим франкам материком. Однако некоторая осторожность нам не помешает: исторические исследования прекрасны тем, что их результаты никогда не являются окончательными, как мы увидим далее.

Но в каких-то фактах мы можем быть уверены. Например, в том, что Венеция вошла в XI век связанной с Византией, а вышла из него уже связанной с франками: документ с золотой печатью[4]Алексея I Комнина в 1082 году закрепляет независимость Венецианского герцогства от Восточной Римской империи.

Восток и Запад противостоят друг другу и в церковных вопросах. Вековые распри между патриархами прекратятся только тогда, когда провенецианский Градо восторжествует над проимперской Аквилеей.

Зарождение патриархального дуализма

Лакомый кусочек — именно так Атилла, вторгшийся в Италию в 452 году, расценивал Аквилею. Это был один из самых значительных городов поздней Римской империи — красивый, богатый, могущественный, центр связей с заальпийскими странами. Именно там во времена римлян останавливались транзитные суда, проходившие через Адриатическое море. То есть Аквилея играла роль, которая впоследствии перешла сначала Венеции, а потом Триесту: это был самый северный порт Средиземного моря, перевалочный пункт для товаров, направлявшихся в сторону Центральной Европы. Здесь их разгружали, чтобы отправить дальше по земле. Кроме того, в этом городе располагалась кафедра патриархата, влияние которого простиралось на весь Регион X, Венетия и Истрия. С религиозной точки зрения Аквилея тоже была местом различных пересечений: город имел тесные связи с египетской Александрией — говорили даже, что первыми проповедниками христианства были как раз александрийские миссионеры. Это объясняет легенду, распространявшуюся с VII века, согласно которой именно александриец Марк основал церковь Аквилеи. До VII века никому это не приходило в голову, и на самой высокой ступеньке в иерархии святых располагался первый епископ Аквилеи Фортунат, рукоположенный самим апостолом Петром и принявший мученическую кончину около 70 года нашей эры вместе с Ермагором (Гермагором). С тех пор оба мученика были признанными святыми — их считали, например, покровителям соседнего города Удине.

Пришедшие гунны прекрасно осознавали важность Аквилеи и осадили город, хотя на его завоевание им понадобилось время: гарнизон защищавших его римских солдат оказался крепким орешком. Написанная в 551 году, то есть через 99 лет после описываемых событий, хроника рассказывает о том, что Атилла уже решил отступить, но заметил в небе двух аистов, улетавших из города вместе с птенцами. Правитель гуннов увидел в этом знак гибели Аквилеи и завоевал город. Гунны «опустошили его так жестоко, что почти не оставили от него следов». Прокопий Кесарийский пишет свою хронику примерно в это же время, однако его рассказ более правдоподобен. Он рассказывает о внезапном обрушении куска стены, где находилось гнездо аистов, — возможно, в результате осады. Пораженные такой удачей гунны вошли через образовавшийся проход в город и разграбили его, однако не сровняли его с землей, как утверждает другая хроника.

Как бы там ни было, нас интересует тот факт, что епископ бежал в Градо, положив тем самым начало конкуренции двух городов, которая продлится целое тысячелетие, то есть до завоевания венецианцами Аквилеи в 1420 году. Спустя еще 31 год кафедра патриарха будет перенесена в Венецию.

Однако вернемся во времена гуннов. Градо был древним городом, где люди жили уже в римские времена. Он входил в систему портов Аквилеи, с которой его разделяло около десяти километров. Если Аквилея располагалась на море, то Градо — в море: как уже говорилось, это был остров. Самая древняя христианская базилика Градо, середины IV века, была построена в районе кладбища дохристианской эпохи, что подтверждают найденные во время раскопок 1860 года три саркофага, которые сегодня можно увидеть при входе в храм.

Епископ сумел спасти от Атиллы сокровища аквилейского собора, перевезя их в Градо; они вернутся обратно вместе с епископом Никетом, избранным в 454 году, через два года после набега правителя гуннов. Епископ также начал возводить в Градо новый собор, который, однако, будет закончен лишь век спустя патриархом Илией.

Хотя строительство церкви было приостановлено, сам Градо преобразился: город окружили прямоугольной стеной с четырьмя или пятью воротами с башнями. С этого момента его описывают как крепость с высокими стенами и множеством церквей, хранящих разнообразные реликвии. Бывшая торговая пристань превратилась в военный укрепленный центр с постоянным вооруженным гарнизоном. Возможно, Градо даже был оперативной базой аквилейского флота, вошедшего в состав флота Равенны с целью контроля над территорией между реками По и Тимаво и побережьем Истрии между той же Тимаво и рекой Арса (сегодня Раша).

То, чего не сделали гунны, сделали лангобарды

Эта лагуна, как и Венецианская лагуна, подверглась нашествию лангобардов. В 569 году, после взятия Чивидале, воины Альбоина захватили Аквилею. Патриарх Павлин бежал в Градо, снова вместе с сокровищами собора. В доказательство того, что варвары не всегда ведут себя как варвары, епископ Тревизо признал власть Альбоина и тем самым спас город. Так появились две патриаршие церкви: одна в зоне лагуны, в Градо, а другая на материке, в Аквилее. Обе считали себя законными наследницами первоначальной церкви, основанной евангелистом Марком.

Через несколько лет, а точнее, 3 ноября 579 года, епископы Венетии и Истрии собрались в Градо для освящения новой базилики Святой Евфимии. В город съехались прелаты, представлявшие крайне обширную территорию, простиравшуюся от Альп до Дуная: от Тренто до Скарбантии (сегодня Шопрон). В двух соседних лагунах возникают два центра власти: центр гражданской власти на самом юге, в Венеции, и центр религиозной власти в водах Градо. Градо осуществляет несколько попыток выйти из-под византийского влияния, но все они будут подавлены, иногда жестоко — как, например, в 589 году, когда экзарх Равенны Смарагд лично повел за собой войска, осадил Градо, арестовал обвиненных в ереси патриарха Северия и епископов Истрии и отвез их в цепях в Равенну.

Этот синод в Градо стал последним выражением церковного единства в регионе. После него начался раскол, не только доктринальный, но и политический, поскольку лангобарды вместе с королевой Теоделиндой поддержали альтернативную духовную власть. Практически непрерывное состояние войны, характерное для Италии во время экспансии лангобардов, продлится около ста лет и, как мы уже видели, вынудит многих епископов с материка искать убежище в лагунах.

Борьба за духовное главенство будет накаляться — именно в этой связи следует рассматривать перенос в Градо уже упоминавшейся кафедры евангелиста Марка в 630 году. Между 627 и 628 годами патриарх Градо Фортунат бежит как от союза с Римом и Константинополем, так и из собственной резиденции и укрывается сначала в Аквилее, а потом в Кормонсе, прихватив с собой, как обычно, сокровища собора. Тогда папа Гонорий совершает необычный поступок: он посылает в Градо своего клирика Примогения, назначает его патриархом и признает его власть над епархиями, подчиненными Аквилее, как в пределах границ лангобардов, так и за ними.

Возможно, папа Гонорий и император Ираклий действовали заодно: они забыли о Фортунате и сделали ставку на нового патриарха Градо. Чтобы окончательно прояснить положение вещей, в 630 году Ираклий вручает митрополиту Градо мраморную кафедру евангелиста Марка (на самом деле она слишком маленькая для того, чтобы быть настоящим епископским троном, с большой вероятностью речь идет о реликварии, на котором лежало раскрытое Евангелие). Незадолго до этого кафедра была привезена из Александрии в Константинополь вместе с другой реликвией — сиденьем из алебастра и слоновой кости с крестом из Персии. Сохранившиеся его части — плитки из слоновой кости — сегодня экспонируются в различных музеях, от лондонского Музея Виктории и Альберта до миланского Замка Сфорца. С помощью этого жеста культ основателя Александрийской церкви был передан Градо со всеми вытекающими последствиями: позднее святой Марк станет покровителем и даже настоящим главой государства — Республики Святого Марка. В ответ венецианцы будут рассказывать об обладании кафедрой святого Петра, переданной в середине IX века императором Михаилом III дожу Пьетро Традонико. Однако эта кафедра была сделана четырьмя веками позже из различных видов мрамора (например, спинка сиденья — это исламская могильная плита). На полузабытый ныне трон святого Петра можно полюбоваться в церкви Сан-Пьетро ди Кастелло.

^{Кафедра святого Петра в церкви Сан-Пьетро ди Кастелло}

С конца VII века два патриархата открыто противостоят друг другу: патриархат Градо подчиняется Константинополю, а Аквилейский патриархат — лангобардам. Позднее лангобардов сменят франки, и настанет их черед назначать услужливых патриархов.

Масштаб политических противостояний не соответствует расхождениям в доктрине. В 802 году дож Джованни Гальбайо отправил в Градо флот под командованием своего сына и соправителя Маурицио с целью отстранить от власти патриарха, который слишком открыто помогал франкам. Маурицио решил не тратить время даром, он просто сбросил патриарха с башни. Преемником стал племянник бывшего патриарха, который продолжил поддерживать франков, несмотря на плохой конец родственника. Новый патриарх не стал мелочиться: он украсил золотом и серебром алтарь базилики Святой Евфимии, окружил главный алтарь серебряной балюстрадой и осветил собор изнутри серебряной люстрой в сто свечей. Кроме того, он сделал мощеную крытую галерею до самой площади, построил церковь Святой Агаты, основал монастыри Барбано и Сан-Джулиано, раздал бедным деньги, внимательно следя за тем, чтобы большая часть досталась сторонникам франков. Однако он развернул слишком бурную деятельность, и Венеция снова вмешалась: Аньелло Партечипацио, тот самый, который, как мы видели в предыдущей главе, перенес столицу из Маламокко на Риальто, отстранил патриарха от власти и назначил на его место нового. На этот раз им стал аббат венецианского острова Сан-Серволо, личный друг дожа, в преданности которого он мог быть уверен. В 827 году дожем стал Джустиниано Партечипацио, сын Аньелло, и ему тоже пришлось улаживать споры между патриархами Аквилеи и Градо. В тот же год синод Мантуи признал главенство Аквилеи, на что венецианцы ответили присвоением мощей святого Марка. Но это событие мы рассмотрим в следующей главе.

Утверждение Градо

Гражданская власть Венеции и духовная власть Градо все больше переплетались, в том числе благодаря семейным связям. Венецианцы видели в церкви продолжение собственной власти, что, конечно, не могло нравиться Римской церкви, и конфликт усугублялся.

К примеру, патриархом Градо большую часть первой половины XI века был Орсо Орсеоло — сын дожа Пьетро Орсеоло, брат епископа Торчелло, настоятельницы монастыря Сан-Заккариа и преемника Пьетро на посту дожа Оттона Орсеоло. Тем временем император Генрих II Саксонский поставил во главе патриархата Аквилеи баварца Поппо Треффена. Это было косвенное объявление войны Венеции, потому что таким образом объединились две императорские марки[5], Фриульская и Веронская, фактически окружив лагуну. Начались интенсивные столкновения между Венецией и империей.

Весной 1024 года в результате беспорядков дож Оттон и патриарх Орсо бежали. Поппо Аквилейский захватил Градо и разграбил город, увезя с собой сокровища и священные реликвии (опять!). Позднее семья Орсеоло смогла вернуть себе поддержку папы, и он подтвердил независимость епархии Градо. Однако при следующем императоре ситуация вновь обострилась.

Конрад II по традиции был коронован в Риме. Воспользовавшись этим случаем, он собрал синод, который передал митрополию Аквилее, низведя Градо до уровня простой приходской церкви. Разумеется, такое решение было неприемлемым для Венеции: государство не может быть автономным без «своей» церкви.

В 1044 году венецианцы смогли вернуть епископству права на митрополию. Это стало началом глобальных потрясений, которые произошли спустя шесть лет после избрания патриархом Градо венецианца Доменико Маранго. О нем практически ничего не известно, возможно, он был родом из простой семьи и родился в Маламокко. Хотя Маранго и был венецианцем, он не был человеком Венеции и всегда отказывался от роли проводника политики дожа. Тесно связанный с папой Львом IX, он прекрасно знал греческий язык и поддерживал контакты с церковью Константинополя. В любом случае этот выбор оказался удачным. В 1053 году папа Лев IX громко объявил о том, что Градо и только Градо в качестве «новой Аквилеи» является резиденцией патриархата и главой церквей Венеции и Истрии. За епископом Аквилеи остался титул предстоятеля Фриули, а территория самого епископства была сведена к границам времен лангобардов. Доменико Маранго начал подписываться как «патриарх Градо и Аквилеи», он возводил истоки своей церкви к евангелисту Марку и мог похвастаться правом сидеть по правую руку от папы. Градо претендовал на звание второй церкви католического мира, сразу после римской.

Была ли довольна Венеция? Куда там! Венецианцы хотели, чтобы Градо оставался в родной гавани, их совсем не устраивал союз с папой, потому идея Новой Аквилеи не вызвала воодушевления. Тем не менее дож Доменико Контарини махнул на это рукой: его войска вели войну в Далмации против хорватов, и поддержка могущественных сил — папы и империи — была им крайне необходима.

Обострение противостояния с папой не заставило себя ждать. Венецианские власти попытались задушить патриархат Градо, урезав финансирование церкви. Понтифик отомстил, отправив норманнские войска на защиту Далмации, которой угрожали хорваты. Последние, однако, выкинули неожиданный фортель: они заявили о своей верности папе Григорию VII и объявили о подчинении своей церкви латинской церкви в Спалато (сегодня Сплит). Это стало позором как для патриарха Градо, считавшего себя предстоятелем Хорватии и Далмации, так и для дожа Венеции, который лишился контроля над Адриатикой и восстал против Рима. После избрания патриархом Градо Пьетро Бадоера в Венеции начали расти пропапские настроения. На протяжении многих веков правящий класс будет разделен на сторонников и противников церкви. Реестры фиксируют, например, так называемые голосования senato expulsi: во время принятия касающихся церкви решений сенаторы, которые были известными сторонниками папы или чьи родственники занимали церковные должности, должны были выйти из зала.

К этому моменту вопрос о митрополии Градо был уже решен. «Закат Аквилеи и рассвет Венеции озаряет Градо». Восходит звезда Венеции.

В середине XII века патриарх Энрико Дандоло, занимавший свой пост 61 год, тезка и дядя дожа, который в 1204 году осуществит поход на Константинополь, перенес свою резиденцию из Градо в Венецию, в церковь Святого Сильвестра. Он же в 1155 году получил от папы Адриана IV титул предстоятеля Далмации, то есть венецианская гегемония за пределами Адриатики распространилась и на церковь. Три века спустя, в 1451 году, титул патриарха также был передан патриархату Венеции, который существует и сегодня: 8 октября папа Николай V упразднил как патриархат Градо, так и епископство Кастелло. Новым патриархом Венеции стал святой Лаврентий Джустиниани. Почву для этого назначения подготовил предыдущий папа Евгений IV, венецианец, в миру Габриэле Кондульмер: именно он сделал кардиналом Томмазо Парентучелли, который затем стал папой Николаем V.

Прощай, Аквилея

К моменту передачи титула патриарха Венеции патриархи Аквилеи уже более 20 лет не являлись представителями немецкого императора, тоже став жертвой венецианской экспансии. 3 апреля 1077 года было создано феодальное патриархальное государство: к патриархату Аквилеи отошли земли герцогства Фриули, и с того момента кафедра почти постоянно располагалась в Чивидале. Венеция и Аквилея в равной степени стремились контролировать лагуну Градо и Марано и долгое время боролись за это.

С борьбой Венеции и Аквилеи связана карнавальная традиция четверга недели перед постом. Патриарх Ульрих фон Треффен в феврале 1162 года попытался завоевать венецианский Градо, устроив внезапную осаду города. Дела у него не задались, и он был схвачен венецианским флотом вместе с несколькими своими канониками. В его освобождении принял участие сам император Фридрих Барбаросса. Это все исторические факты. Согласно же легенде, венецианцы обязали патриарха и его преемников во время карнавала ежегодно отправлять в Венецию быка (патриарх) и 12 жирных свиней (каноники) в знак своего подчинения. Выбранное число неслучайно, поскольку оно отсылает к Христу и 12 апостолам. Самый настоящий государственный ритуал существовал на протяжении веков: судьи вершили над свиньями суд и выносили свой приговор. Затем животных отпускали на площади Сан-Марко, и начиналась так называемая «охота на быка», увековеченная на картине Каналетто. Животных ловили, забивали, готовили, а мясо раздавали народу. Быка надо было убить одним ударом, отрезав ему голову, — отсюда происходит итальянское выражение tagliare la testa al toro, которое дословно означает «взять быка за рога», то есть действовать решительно, приступая сразу к самому главному. Свиней надо было съесть в четверг карнавальной недели, который поэтому называется giovedì grasso, то есть «жирный четверг».

Однако противостояние на этом не закончилось. В октябре 1380 года, за три месяца до своей смерти, патриарх Маркард фон Рандек, который только что затеял дорогостоящую войну с Венецией, заявил: «Венецианские капитаны всячески умерщвляют церковь Аквилеи и ее народ, осуществляя грабежи и разбой, особенно на земле Истрии, используя все могущество своих галер». Последним владыкой-патриархом стал Людвиг фон Тек, избранный в 1412 году. Ему пришлось пережить завоевание венецианцами Фриули в 1420 году. Он попытался вернуть себе кафедру и трон с помощью венгерских войск, последний раз в 1431 году, но безуспешно. Его попытки были обречены на провал, поскольку Венеция обладала бесспорным военным превосходством, а также потому, что папой в те годы, как мы уже говорили, был венецианец.

Конечно, Венеция должна была каким-то образом оправдать в глазах императора завоевание герцогства Фриули и придать ему хотя бы подобие законности. Для этого сгодилась старая хроника Константина Багрянородного 949 года. Византийский император сам никогда не бывал в Венеции и с большой вероятностью написал хронику на основе рассказов венецианцев, которых принимали в Константинополе: «Те, кого сегодня называют венетами, были франками из Аквилеи». Неслучайно венецианцы называли эти завоеванные в 1420 году территории «родиной Фриули». Поэтому завоевание Аквилеи не было незаконным, речь шла о возвращении домой: венецианцы не узурпировали патриархат Аквилеи, а вернулись в место, которое когда-то, до набега Атиллы, принадлежало им.

Патриарху Аквилеи Людовико Тревизану мы обязаны одной из важнейших гастрономических рукописей эпохи итальянского Возрождения — Libro de Arte coquinaria. Книгу около 1465 года написал его повар Мартино де Росси, больше известный под именем Мастро Мартино да Комо. В этих рецептах уже представлена вся итальянская кухня: маккерони, ньокки, вермичелли, лазанья, равиоли, пастиччи. Переведенные на латынь рецепты Мартино да Комо с комментариями легли в основу первой гастрономической печатной книги De honesta voluptate et valitudine, автором которой был гуманист Бартоломео Сакки по прозвищу Платина, первый библиотекарь Ватиканской апостольской библиотеки.

Патриархом Аквилеи был Марко Гримани, адмирал, командовавший папским флотом в проигранном сражении у Превезы против Османской империи в сентябре 1538 года. Патриархом Аквилеи был и гуманист Даниэле Барбаро, который в 1554 году вместе со своим братом Маркантонио, послом Венецианской республики, заказал архитектору Андреа Палладио великолепную виллу Барбаро в Мазере (Тревизо) с фресковыми росписями Паоло Веронезе. Патриархом Аквилеи был также Доменико Гримани, в 1587 году завещавший Венецианской республике свою коллекцию античных статуй, которые сегодня хранятся в Национальном археологическом музее Венеции.

В годы венецианского господства кафедра патриархата Аквилеи была перенесена в Удине. Она будет окончательно упразднена в 1751 году.

^{Собор Святого Марка}

К сожалению, посетители нечасто заходят в капеллу Сан-Дзено. Этот шедевр эпохи Возрождения находится справа от входа и закрывает прежний вход в собор с Пьяцетты, со стороны воды. Капелла была закончена в 1521 году, она должна была стать местом захоронения кардинала Джованни Баттисты Дзено, который умер за 20 лет до окончания строительства. Здесь собраны произведения главных представителей венецианского искусства эпохи Возрождения — Антонио и Туллио Ломбардо, Алессандро Леопарди, Джованни Альбергетти и Пьетро Кампанато. Они сделали бронзовый саркофаг кардинала и балдахин, под которым находится скульптурная группа неописуемой красоты, изображающая Мадонну, святого Петра и Иоанна Крестителя. Выше можно видеть мозаики XIII века с изображением святого Петра, диктующего Евангелие святому Марку. Когда-то именно эта мозаика первой представала взгляду тех, кто заходил в собор, сегодня же она отчасти теряется за чудесными бронзовыми скульптурами. Однако посыл предельно ясен: святой Марк написал Евангелие под диктовку святого Петра, поэтому именно он является главным из четырех евангелистов, и Венеция гарантировала себе его покровительство, которое уступает лишь покровительству основателя христианской церкви — святого Петра.

Предшественники морских десантников

Точкой отсчета является синод. Как мы уже видели, в 827 году в Мантуе было предложено восстановить власть Аквилейского патриархата над патриархатом Градо и параллельно признать главенство франков над венетами-византийцами. Ответ был мгновенным. Его основой стало то, чем обладали венецианцы и чего не было у франков, то есть флот. Церковь Аквилеи была основана святым Марком? Тогда мы заберем настоящего святого Марка и посмотрим, кто победит.

Написанная 500 лет спустя дожем Андреа Дандоло хроника описывает это событие как случайное. Два венецианца, Буоно из Маламокко и Рустико из Торчелло, спасаясь от бури, оказались в исламской Александрии, куда было запрещено заходить христианским торговцам. Там купцы познакомились с монахом Ставрацием и священником Феодором, которые, как следует из их имен, были греками, и от них узнали, что халиф распорядился использовать колонны христианских церквей для строительства собственного дворца. Прах евангелиста мог быть осквернен. Венецианцы убедили духовных лиц передать им реликвию, уверив их в том, что ей будут оказаны все необходимые почести. Сказано — сделано. Так мощи евангелиста оказались в Венеции.

Но на самом деле почти все было не так. Прежде всего, в то время еще не было запрета на заход в Александрию христиан (он вступил в силу в X веке). Но главное — операция «Святой Марк» была вовсе не случайной, а хорошо спланированной и подготовленной. Можно даже сказать, что Бон (более удачная версия имени Буоно) и Андреа по прозвищу Рустико были предшественниками морских десантников. В Александрию зашли десять кораблей, а не три, как пишет Дандоло. Бон и Андреа были совсем не простыми торговцами. Первый был ветераном морских битв с франками Пипино, назначенный трибуном дожем Аньелло, отцом и предшественником дожа Джустиниано Партичипацио, который организовал поход за мощами. Рустико тоже был ветераном, офицером и партнером командира. В те времена трудно было различить морские (то есть торговые) и военно-морские предприятия. Еще одним ветераном был судовой врач Элияху Бен Моше, его сопровождала дочь и ассистентка Ребека. Также в плавание отправился легат дожа Исепо Базеджо по прозвищу Джусто, что подтверждает прямое участие в операции верхушки Венецианского государства. Известны и имена четырех матросов (Джакомо, Эмилио, Никос и Медес) и двух воинов (Брутус и Уберт из Гаскони с подходящим гасконцу прозвищем Франко). Латинские, греческие, еврейские, французские имена — в Египет отправилась по-настоящему многонациональная команда. Не очень похоже на версию об удачном стечении обстоятельств в духе: возьмем реликвию, раз уж мы тут оказались.

Нельзя с уверенностью утверждать, что венецианцы смогли убедить духовных лиц отдать реликвию, а не подкупили их: говорили о некотором количестве драгоценного металла, переданного в качестве пожертвования. Ставраций сопровождал мощи евангелиста в Венецию, а потом был их хранителем, поэтому можно предположить, что он стал соучастником священной кражи. Венецианцы опасались, что набожные александрийцы, поклонявшиеся святому Марку, заподозрят обман, поэтому пошли на хитрость. Разрезав саван с реликвией со стороны спины, чтобы сверху он казался целым, они положили на место мощей святого Марка останки другого святого, Клавдиана (некоторые пишут о святой Клавдии, но в данном случае это неважно). О фокусе со свиными тушами мы уже рассказывали выше. Надо заметить, что евангелист сразу же продемонстрировал свое могущество: он взял на себя командование кораблем и после остановки в Умаге в Истрии не позволил пришвартоваться там, где его ожидали, то есть у собора острова Оливоло, а поплыл сразу к резиденции венецианского правительства. Дож принял реликвию и поместил ее в капеллу собственного дворца, приказав начать строительство подобающей для хранения мощей церкви.

Святой Марк как глава государства

Операция «Святой Марк» закончилась успешно, и евангелист стал не только покровителем, но и самым настоящим хозяином Венеции. Дож всего лишь правит от его имени, он является поверенным Марка в земных делах венецианцев. На монетах святой изображен в момент передачи знамени дожу: это ясный знак делегирования власти. Евангелист изображен как на серебряных гроссо, которые впервые были отчеканены в начале XIII века, так и на золотых дукатах, введенных в оборот в 1284 году.

^{Венецианский серебряный гроссо}

Обретение мощей святого Марка знаменует переход от поклонения греческим святым к святым римской церкви. На месте, которое впоследствии станет площадью Сан-Марко, находилась церковь святых Джиминьяно и Мены; она будет перенесена на задворки во время расширения единственной венецианской площади и лишится имени Мены. Святой Марк занял место прежнего греческого покровителя, святого Феодора, которого венецианцы называли Теодором. Новая церковь в честь евангелиста из Александрии сначала располагалась рядом, а затем поглотила храм, посвященный святому Теодору. Когда в Венецию привезут мощи греческого святого, они будут размещены в церкви Святого Сальвадора. Память о святом Теодоре представляет скульптура на вершине одной из двух колонн, установленных в 1172 году на Пьяцетте, выходящей на бассейн Сан-Марко.

Теодор был одним из двух святых-воинов, вместе со святым Георгием: с их иконами шли в бой византийские войска. Изначально дракона убил именно Теодор, но впоследствии сауроктоном стал святой Георгий. Скульптура на колонне Святого Теодора изображает пронзенного дракона — вернее, крокодила с головой собаки, потому что эта скульптурная группа сделана из разных частей. То же самое можно сказать и о льве, венчающем колонну Святого Марка напротив. Анализ металла показал, что статуя льва сделана из бронзового сплава конца IV или начала III века до нашей эры. Возможно, речь идет о скульптуре льва, изготовленной для украшения аттика в честь бога Сандона, покровителя древнего города Тарса в Киликии, которая каким-то неизвестным образом попала в лагуну. Возможно, этот лев был привезен из порта Лаяццо (сегодня Юмурталык), где была община венецианцев. Скульптуру много раз реставрировали, а в наполеоновскую эпоху при перевозке из Парижа в Венецию она разбилась: оригинальными являются только голова, грива, части лап и левый бок.

Дела святого Марка в Венеции обрастали легендами. Например, рассказывали, что по пути из Александрии в Аквилею он попал в шторм и остановился на месте будущей Венеции, чтобы переждать бурю (совершенно незначительная деталь: святой Марк никогда не был в Аквилее). Там ему явился ангел, который сказал: «Мир тебе, Марк, здесь упокоится тело твое». То есть, с одной стороны, небесный посланник предсказал, что однажды останки евангелиста окажутся в лагуне, а с другой — произнес слова, которые легли в основу надписи в открытой книге между лапами льва: Pax tibi Marce evangelista meus («Мир тебе, Марк, мой евангелист»).

^{Колонны Святого Марка и Святого Теодора на Пьяцетте, примыкающей к площади Сан-Марко}

^{Слева: Скульптура на колонне Святого Теодора}

^{Справа: Скульптура на колонне Святого Марка}

Следующая легенда имела политическую цель и должна была усилить соперничество Венеции и Рима. Согласно ей, 25 февраля 1341 года, во время небывалого наводнения (одна из хроник сообщает, что «вода была выше, чем когда-либо») и соответствующей непогоды, рыбаку, который спокойно пережидал шторм на пристани Сан-Марко, явился таинственный человек. Он попросил перевезти его на остров напротив — Сан-Джорджо Маджоре. После некоторого замешательства рыбак согласился. Они добрались до острова, где в лодку сел еще один человек, одетый как воин. Втроем они доплыли до церкви Святого Николая Чудотворца на острове Лидо, где к ним присоединился еще один человек, в одежде епископа. Лодка отправилась в море и встретила корабль с демонами: именно они вызвали бурю. Три незнакомца — а это были святой Марк, святой Георгий и святой Николай — осенили корабль крестом, прогнали демонов и успокоили воды. Затем они исчезли, но прежде святой Марк передал рыбаку кольцо для дожа.

Речь идет о трех очень важных персонах. О святом Марке мы уже говорили; святой Георгий был образцовым воином, а святой Николай, прежде чем превратиться в Деда Мороза[6], покровительствовал морякам. Эта троица не то чтобы воплощала триединого Бога, но была близка к этому. Осталось кольцо, которое венецианцы будут использовать для церемонии обручения с морем (к ней мы еще вернемся). А пока зададимся вопросом: кто еще носит кольцо рыбака? Правильный ответ: папа. То есть Венеция и Рим — дож и папа — являются равными.

Вернемся к мощам святого Марка. В 976 году дож Пьетро IV Кандиано был свергнут мятежниками, которые подошли к делу с размахом: они сожгли как дворец дожа, так и церковь. Для мощей евангелиста быстро была возведена другая церковь — вероятно, в римском стиле, как и предыдущая. В 1063 году ее снесли, чтобы построить новую, сегодняшнюю, вдохновленную храмом Святых Апостолов в Константинополе. Но в 1094 году, когда настал момент освятить новый храм, оказалось, что реликвия исчезла. Начались бесконечные молитвы, покаяния, посты и процессии, и произошло чудо: плиты одной из колонн обрушились, явив плечевую кость, которая, разумеется, принадлежала святому Марку. Затем о месте нахождения мощей снова забыли. Их заново нашли в 1811 году там же, где они все это время и находились: в крипте. Трудно поверить, что реликвия, которая сегодня хранится под главным алтарем базилики (она стала собором и получила статус базилики в начале XIX века, а до этого была просто церковью — государственной церковью, капеллой дожа), на самом деле является мощами евангелиста, даже если допустить, что похищенные в 828 году из Александрии останки действительно принадлежали святому Марку, а не какому-нибудь коптскому патриарху. В Александрии было две церкви Святого Марка, и не факт, что венецианцы выбрали правильную.

^{Мощи евангелиста Марка в соборе Святого Марка}

После ревизии, проведенной в мае 1811 года, герцог Леонардо Манин описывал «череп с зубами, иссушенные мужские кости, образующие скелет, а также многочисленные фрагменты, которые превратились в пыль и пепел». Тут возникает проблема. Различные хроники сообщают, что голова святого Марка осталась в Александрии. В 1439 году пишут о голове святого Марка, которая находится у генуэзцев, поэтому Сенат пытается перевезти ее в Венецию.

Кому же принадлежит найденный череп? Некоторые подходят к делу творчески и отвечают: Александру Великому. Место захоронения Александра Македонского располагалось недалеко от могилы евангелиста, и венецианцы, то ли введенные в заблуждение, то ли потому, что они не могли вернуться с пустыми руками, привезли домой останки умершего тысячу с хвостиком лет назад полководца. Именно это утверждает английский ученый Эндрю Майкл Чагг, автор двух трудов на данную тему. В подтверждение своей теории он ссылается на камень, обнаруженный в 1963 году под полом апсиды базилики и сегодня выставленный во внутреннем дворике Епархиального музея сакрального искусства Сант-Аполлония. На камне высечено солнце с восемью лучами Филиппа Македонского, отца Александра. Правда, вот незадача: проведенный анализ говорит о том, что камень происходит из карьеров Ауризины недалеко от Триеста и относится к римским временам. Подобные камни из Альтино часто использовались при строительстве фундаментов венецианских домов.

Вероятность того, что хранящиеся под алтарем собора Святого Марка мощи принадлежат евангелисту, примерно равна тому, что это мощи Александра Великого. С другой стороны, в Европе есть 16 церквей, которые обладают реликвиями святого Марка.

Венецианцы были не особо разборчивы в вопросе реликвий. Когда около 1225 года они решили забрать мощи своего предыдущего покровителя Теодора, жители Бриндизи напали на конвой, перевозивший останки Феодора Тирона Амасейского, украли их и отвезли к себе, превратив святого в своего покровителя. Мощи Феодора Тирона и сегодня находятся в Бриндизи. Возможно, именно с этой кражей связан тот факт, что святой Теодор, помимо всего прочего, покровительствует ворам. А что же венецианцы? Никаких проблем: через несколько лет, в 1267 году, они взяли себе мощи другого Теодора — Феодора Стратилата из Гераклеи. Он подошел еще лучше, поскольку был военачальником, тогда как первый Феодор был простым солдатом. Священные реликвии именно этого Теодора сегодня хранятся, как уже говорилось, в церкви Святого Сальвадора.

В любом случае вопрос был не в подлинности мощей святого Марка. Главным было то, что реликвии, считающиеся мощами святого Марка, хранятся в Венеции и святой является подлинным главой государства. Хранящая реликвии церковь стала центром всенародных ритуалов и государственного культа. Она была освящена 24 июля 1177 года, во время состоявшейся после долгих переговоров встречи императора Фридриха Барбароссы и папы Александра III в церкви Святого Марка. Службу вел дож Себастьяно Дзиани, и результатом этой встречи стало подписание так называемого Венецианского мира. Это событие также обросло легендами. Например, рассказывали, что папа прибыл в город в обличии простого паломника и что он передал дожу новое кольцо для церемонии обручения с морем. На самом деле Александр III высадился на острове Лидо в марте 1177 года, после посещения далматинской Зары (сегодня — Задар в Хорватии), став первым побывавшим там папой. Его со всеми почестями встречали дож и знатные лица. Папа пробыл в Венеции, в Сан-Сильвестро, две недели в качестве гостя патриарха Градо, то есть Энрико Дандоло — дяди. Энрико Дандоло — племянник с большой вероятностью был в числе должностных лиц, которые принимали понтифика. После чего папа Александр вернулся в Венецию для подписания мирного договора, заставив Фридриха Барбароссу ждать себя в Кьодже, изнывая от летнего зноя.

^{Крипта Святого Марка. Здесь хранились мощи святого до их «повторного обретения»}

Самым важным венецианским гражданским ритуалом была церемония обручения с морем. Она проходила в день Вознесения. Дож выходил в море на буцентавре (бучинторо), венецианской церемониальной галере, и бросал в море кольцо, «обручаясь» таким образом с морем. Примерно в середине XIII века брат Салимбене де Адам описал эту церемонию в своей хронике следующим образом: «Затем рыбаки раздевались догола, набирали в рот масло, которое потом выплевывали в воду, и бросались в морские глубины, чтобы выловить кольцо; оно принадлежало тому, кто находил его». Ныряние с маслом во рту описывал еще Плиний Старший: масло в воде образовывало пузыри, которые выполняли функцию линзы и улучшали видимость на глубине.

^{Каналетто. «Возвращение Бучинторо к молу у Дворца дожей». 1729–1730}

Этой церемонией Венеция символически утверждала свое владычество на Адриатическом море. Море было невестой, а сама Венеция — женихом. Были и другие значения: Венеция считала море своим владением и обращалась с ним так, как другие владыки обращались со своими землями. Венецианские корабли осуществляли контроль над морем точно так же, как в других местах солдаты контролировали земли. Когда кольцо обручения с морем становится кольцом рыбака, круг замыкается: Венеция и море — единое целое, на то есть воля Небес.

Иконография святого Марка

Несмотря на то что святой Марк уже с IX века был главой сначала государственной церкви, а потом и самого государства, связанные с ним символы не сразу вошли в официальную иконографию. Автор «Венецианской хроники» Джованни Диаконо в 988 году пишет, что епископ Оливоло передал отправлявшемуся в Далмацию для борьбы с неретвлянскими пиратами дожу Пьетро II Орсеоло «победное знамя». Неизвестно, что было изображено на том знамени, возможно, это был золотой крест на голубом фоне (такой флаг есть на одной из миниатюр Пала д’Оро). Корабли же с большой вероятностью шли под флагом с золотым крестом на красном фоне. В 1355 году капелла Святого Исидора в соборе Святого Марка была украшена мозаикой, изображавшей дожа Доменико Микьеля с мощами святого Исидора, которые он привез с острова Хиос в Венецию. На одной из венецианских галер водружен красный флаг с золотым львом, тогда как над крепостью реют три белых знамени, тоже с золотым львом: таким образом, на море и на земле используется разная символика.

Это различие сохранится: сегодняшний официальный флаг Венеции с золотым львом на красном фоне был флагом венецианского флота. Флагштоки перед собором символизируют мачты галер (возможно, изначально это и были мачты), кроме того, именно рабочие Арсенала поднимали и опускали флаг. Поэтому морские флаги были и есть красные. На земле же использовали флаги с голубым или белым фоном, поэтому и сегодняшний герб Венеции небесного цвета.

^{Флаг Венецианской республики и сегодня остается символом города}

В 1096 году дож Витале Микьель I передал отправлявшемуся на Святую землю сыну Джованни знамя с изображением несущего крест святого Марка. С момента обретения мощей после обрушения колонны прошло всего два года. В 1238 году Венеция и Генуя были союзниками, что случалось нечасто. Различные хроники рассказывают, что на корабле каждого флота должны были быть представлены собственный флаг справа и флаг союзника слева, но хроники не уточняют, что именно было изображено на этих знаменах.

Святой Марк мог представать в виде человека (как на всех самых старых венецианских монетах) или в виде льва. Первое известное нам изображение со львом относится к 1261 году: на печати буллы дожа мы видим святого Марка, который передает дожу Реньеро Дзено флаг со львом-крабом (leone in moleca), другое название — лев во славе, то есть лев со сложенными и соединенными крыльями, чтобы изображение было круглым. В Венеции слово moleca означает краба в период смены панциря, когда моллюск становится мягким[7]. В жареном виде этот деликатес является типичным блюдом местной кухни. Венецианцы были нацией моряков, и фронтальное изображение льва в обрамлении крыльев напоминало им краба, отсюда и название.

К 1261–1262 годам относится бронзовый мерный эталон, который хранится в Государственном архиве Фрари. На нем изображен выпуклый лев-краб. В 1293 году впервые упоминается лев на колонне Пьяцетты Сан-Марко. Таким образом, можно с уверенностью утверждать, что изображение евангелиста в виде льва начинает распространяться во второй половине XIII века и окончательно утверждается в следующем столетии. Святой Марк в образе человека останется на золотом дукате, который был впервые отчеканен в 1284 году, то есть примерно через 20 лет после появления первых изображений святого в виде животного.

Вероятно, образ крылатого льва вовсе не случайно появляется именно в этот период. 1261 год был важной вехой в истории не столько из-за буллы дожа Реньеро Дзено, сколько потому, что это год восстановления Византийской империи в Константинополе после уничтожения Латинской империи, образованной в 1204 году после Четвертого крестового похода венецианцев. Новый император Михаил VIII Палеолог вернул себе трон благодаря поддержке генуэзцев, которые, едва ступив в город, прогнали венецианцев. Точно неизвестно, есть ли какая-то связь между этим фактом и обращением к образу льва, однако совпадение очевидно.

Венеция была вынуждена уйти из Константинополя после почти 60 лет гегемонии. Латинский патриарх Панталеоне Джустиниан остановился на острове Негропонт (Эвбея), где он возвел новый собор. На одном из контрфорсов потолочных балок и сегодня видно изображение льва, который выходит из воды и держит в лапах закрытую книгу — новый символ государства. В качестве торгового порта венецианцы выбрали египетскую Александрию, где у них уже был собственный большой рынок. За год до этих событий на мамлюкский трон взошел султан Бейбарс, турок по происхождению. Геральдическим символом Бейбарса был изображенный в профиль лев с поднятой лапой и лежащим на спине хвостом.

Самый древний дошедший до нас лев из камня относится к 1317 году. Он находится в баптистерии городского собора Копера. Есть еще пять львов этого периода: три в Венеции и два в Задаре. Лучше всего сохранился лев-краб с колокольни венецианской церкви Святого Аполлинария, сегодня он находится в городском музее Коррер. Первый лев с открытой книгой датируется 1349 годом и хранится в музее Торчелло.

^{Лев-краб (leone in moleca)}

^{Витторе Карпаччо. «Лев святого Марка». 1516}

Между XV и XVI веками изображение льва на флагах окончательно утверждается. Почти всегда он имеет три основных атрибута: крылья, книгу и — до некоторых пор — нимб. Три четверти случаев представляют собой повернутого налево льва (в геральдическом описании — направо). Готических львов обычно отличают явный оскал с торчащим из пасти языком и закрытая книга; у львов эпохи Возрождения пасть закрыта, а книга преимущественно открыта. Здесь нет никакого тайного смысла: вопреки сложившимся позднее легендам, речь идет о моде и художественном вкусе эпохи.

Единственной настоящей эмблемой является лев, задние лапы которого находятся в воде, а передние — на суше: это символ владычества Венеции и на море, и на земле. На изображениях военных кораблей можно видеть льва, держащего в лапах меч, иногда — крест: здесь тоже не существует утвержденной нормы. В основе всех других, упорно повторяющихся, интерпретаций лежат лишь симпатичные легенды. Львы войны якобы держат в лапах закрытую книгу, а львы мира — открытую; у первых — язык наружу и поднятый хвост, у вторых — выраженный оскал и хвост опущен. Лев мира символизировал сдавшийся город, поэтому хвост хищника поднят в знак ликования и сам он ведет себя как дружелюбная собачка. Лев с опущенным хвостом, предостерегающе скалящий зубы, говорит о городе, который пришлось завоевывать. Все это полная ерунда. Однако одним из тех, кто утверждал, что венецианцы рисовали льва с мечом в завоеванных городах, был сам Никколо Макиавелли. Так почему потомки не должны были повторять эти байки? В письме от 7 декабря 1509 года секретарь Флорентийской республики писал: «Венецианцы в завоеванных ими местах рисовали святого Марка, который вместо книги держал в руках меч, поскольку они догадывались, что для удержания государств недостаточно учений и книг». Однако это фейк, несмотря на его распространенность в последующие века. Таким же вымыслом является легенда о том, что маска Панталоне получила свое название из-за привычки венецианцев расставлять львов в контролируемых ими землях[8]: на самом деле название происходит от греческого слова Pantelemenos. Ближе к концу XVIII века, когда все государства стремились утвердить значения символов и военной формы, в одном из трудов по геральдике объяснялось, что на корабельных флагах «лев может держать в лапах крест или меч, но в случае торговых судов — только крест». Однако до конца республики оставалось совсем немного, и это правило не успеет утвердиться.

Борьба со львами святого Марка и бутоны роз

Разумеется, враги Венеции ненавидели символ святого Марка. Первая волна уничтожения львов последовала вслед за поражениями в битвах при Аньяделло и у Полезеллы (май и декабрь 1509 года) и проникновением врагов Венеции на ее материковую часть (Стато да Teppa). По этой причине на материке почти не осталось львов, сделанных раньше начала XVI века. Однако хуже всего пришлось львам в якобинскую эпоху, после того как французы завоевали Венецию и территории Венецианской республики в мае 1797 года. Разрушением венецианских львов занималась бригада из шести каменотесов во главе с Бенедетто Джиральдоном, который выиграл этот подряд. 15 из 16 львов на площади Сан-Марко были уничтожены, уцелел лишь один, на Часовой башне: его переделали в якобинского льва, а традиционную надпись в открытой книге заменили на «Права и обязанности человека и гражданина». Шесть львов были восстановлены в XIX веке, в том числе один чугунный на фасаде собора (1826). К тысяче львов, уничтоженных в Венеции, надо добавить около четырех тысяч — на материке.

^{Статуя крылатого льва на Часовой башне на площади Сан-Марко}

25 апреля в Венеции отмечают двойной праздник — освобождение от фашизма и День святого Марка. В честь святого покровителя города все его жители, верующие и неверующие, дарят своим возлюбленным бутон красной розы. Вопреки разным легендам, эта милая традиция сложилась недавно: впервые о ней упоминается в книге народных обычаев 1875 года. Другая традиция, связанная с Днем святого Марка, имеет отношение к одному из классических блюд венецианской кухни: risi e bisi, или ризотто с горохом, якобы подавали дожу по случаю праздника. В действительности это не совсем так: в инвентарной описи первой половины XVIII века в числе угощений, которые подавали дожу в День святого Марка, упоминаются 13 мисок риса и 13 мисок гороха с ветчиной. 25 апреля действительно ели рис и горох, но по отдельности. Когда именно их начали готовить вместе, неизвестно, однако первые рецепты ризотто в итальянской кухне датируются второй половиной XVIII века.

Но, как бы там ни было, крылатый лев будет обозначать и часто обозначает по сей день те многочисленные земли, которые после Четвертого крестового похода войдут в состав венецианского Морского государства (Стато да Мар).

^{Копненские ворота (Порта Терраферма)}

О венецианском присутствии свидетельствуют многочисленные львы святого Марка: многие из них, особенно маленькие, сохранились нетронутыми, другие были уничтожены во времена Югославии. Серьезные повреждения получил лев на внешней стороне городских Морских ворот, построенных из римских материалов в 1573 году в честь победы в битве при Лепанто. Сильно был поврежден и другой лев 1573 года, установленный на бастионе Гримани. А самый элегантный лев сегодня находится на Копненских воротах (Порта Терраферма): они были построены в 1537 году Микеле Санмикели, одним из крупнейших военных архитекторов в истории Венецианской республики, и являются лучшим образцом ренессансной архитектуры в городе. Этот лев был разбит в 1953 году во время студенческой демонстрации в ответ на протесты итальянцев в Триесте: в то время Триест был свободной территорией, и Рим и Белград оспаривали свои права на него. В 1994 году льва тщательно отреставрировали, вернув ему былое великолепие. За три года до этого город подвергся осаде со стороны югославских войск во главе с сербами, стена и ворота пострадали от артиллерийского огня. Было принято решение об их реставрации. Работы провели при финансовой поддержке региона Венето: это стало возможным благодаря Этторе Беджато, автору местного закона о содействии восстановлению львов святого Марка в Истрии и Далмации.

От владычества на Адриатике к владычеству на Средиземноморье

Бронзовая квадрига на балюстраде собора Святого Марка представляет собой самый ценный трофей венецианцев после разграбления Константинополя в 1204 году. Мы знаем, что добыча венецианцев была гораздо больше: частью нее были, например, четыре тетрарха, установленные рядом с парадными воротами Порта делла Карта Дворца дожей, икона Божией Матери «Никопея» внутри собора, некоторые эмалевые миниатюры Пала д’Оро и ряд драгоценных предметов, которые хранятся в сокровищнице собора.

Однако мы редко задумываемся о том, что завоевание Константинополя стало кульминацией проявления венецианского могущества, и это событие навсегда изменило основы государственного устройства. Необходимо четко понимать, что 1204 год стал пиком венецианской экспансии: именно в этом году родилось Морское государство и Венеция стала средиземноморской державой, то есть по меркам того времени она получила мировое господство.

Череда громких благоприятных событий, сопровождавших подготовку и организацию Четвертого крестового похода, могла уничтожить Венецию, однако в итоге привела к ее триумфу.

В январе 1198 года римский кардинал Лотарио был избран папой под именем Иннокентия III. Этот выдающийся молодой человек — через месяц после избрания ему исполнилось 37 лет — был полон решимости и готовности к действиям в своем стремлении восстановить государство крестоносцев на Ближнем Востоке, которое было уничтожено Саладином 11 лет назад. Уже 15 августа он начал новый Крестовый поход. К нему присоединились два самых могущественных правителя Франции — Тибо Шампанский и Балдуин Фландрский, двадцатилетние молодые люди жаждали славы и обогащения. Это стало началом пути, который завершится завоеванием и разграблением самого прекрасного и богатого из христианских городов — Константинополя, «города городов», как его называли.

^{Оригинальные скульптуры лошадей хранятся в музее внутри собора. Их приписывают скульптору Лисиппу и датируют IV веком до н. э.}

Тибо и Балдуин решили отправиться на Святую землю морем. Непонятно, действительно ли они сначала думали о Генуе, но получили отказ (как утверждается в хронике Робера де Клари) или же сразу обратились к Венеции (как пишет Жоффруа де Виллардуэн).

На самом деле у генуэзцев были причины держаться от всего этого подальше: они еще зализывали раны после своего участия в Третьем крестовом походе 1190 года. Ясно одно: если бы крестоносцы обратились к Генуе, они бы сэкономили: в 1190 году они заплатили девять серебряных марок за перевозку одного всадника, двух щитоносцев и двух лошадей. Жоффруа де Виллардуэн, которого отправили на переговоры с дожем, сторговался с венецианцами на десять марок (примерно полтора килограмма серебра) за одного всадника, двух щитоносцев и одну лошадь. В итоге наем генуэзцев обошелся бы крестоносцам чуть более чем вполовину дешевле. Однако согласованная с венецианцами сумма в 85 тысяч кельнских марок, что равнялось 20 тоннам серебра, не была выплачена полностью. Именно под предлогом возмещения ущерба из-за отсутствия обещанных выплат дож Энрико Дандоло и пошел со всем войском крестоносцев на завоевание Задара.

^{Сегодня на балюстраде собора Святого Марка находится точная копия квадриги. Оригинал заменили в 1970-е годы, во время реставрации собора, чтобы спасти его от разрушения}

Впрочем, уже в момент переговоров Задар был для венецианцев костью в горле. При поддержке венгерского короля Белы III этот город в Далмации мешал навигации в Адриатическом море, кроме того, Задар заключил соглашение с Пизой и помогал тосканским кораблям, которые воевали с Венецией.

Дандоло организовал поход на Задар, но смог захватить лишь несколько островов. Тем временем Бела III умер. Новый король, Имре, тоже поддержал идею Крестового похода, однако крест он использовал по большей части не для завоевания Святой земли, а для войны с соседями. Имре сразу понял, что огромное войско крестоносцев могло бы ввести Венецию в искушение, поэтому он не стал дожидаться конца переговоров с франками и отправил папе письмо с просьбой обеспечить предусмотренные для крестоносцев привилегии. Эти привилегии предполагали полное отпущение грехов, временную отсрочку приговоров для подданных и охрану имущества, но главным образом «обет креста» значительно повышал престиж монархов. Папа Иннокентий III предупредил Энрико Дандоло, что тому следует держаться подальше от земель короля Имре. Не стоит уточнять, что Венеция прикинулась глухой. Но о Задаре мы поговорим дальше.

Оснащение флота

Франки хорошо разбирались в войсках, а венецианцы — в море и кораблях. Первые не знали, как оснащать галеры, вторые не умели собирать солдат. Весной 1201 года, когда был заключен договор с Венецией, внезапно умер Тибо III Шампанский. Ему на смену пришел Бонифаций I Монферратский, который не был пылким молодым человеком, как его предшественник. Этот взрослый пятидесятилетний человек поддерживал отношения со многими значимыми монархами Европы.

Долгие и тщательные переговоры со стороны франков вел Жоффруа де Виллардуэн со свитой, а со стороны венецианцев — дож Энрико Дандоло со своими советниками. Альянс был скреплен строгим договором с четкими сроками и обязательствами каждой из сторон. Франки должны были заплатить 85 тысяч марок четырьмя частями, венецианцы — предоставить до начала похода, запланированного на 29 июня 1202 года, необходимые корабли для переброски на Ближний Восток 4,5 тысячи всадников, 9 тысяч щитоносцев и столько же лошадей, а также 20 тысяч пехотинцев. Кроме того, венецианцы брали на себя обязательство обеспечить продовольственное снабжение для солдат и лошадей и вооружить 50 военных галер. Уезжая из Венеции, Жоффруа де Виллардуэн оставил в качестве аванса две тысячи марок, больше венецианцы ничего не получили. Год спустя предводители крестоносцев были вынуждены собирать пожертвования среди ожидающих посадки на корабли всадников.

В этом деле особенно выделялась фигура дожа. Энрико Дандоло принадлежал к одной из самых богатых и знатных семей Венеции. Мы уже упоминали его полного тезку, который был патриархом Аквилеи и приходился ему дядей, а также его отца Витале Дандоло, который был видным советником дожа Венеции и умер в 1175 году, во время переговоров при дворе Константинополя. За четыре года до этого византийский император арестовал всех венецианцев, включая женщин и детей, которые проживали на территории империи: около десяти тысяч человек были брошены в тюрьмы, те, кому не хватило места в тюрьме, оказались заперты в монастырях. Сложнейшие переговоры по их освобождению длились несколько лет — очевидно, что эти события тоже сыграли свою роль в решении Дандоло об участии венецианцев в Крестовом походе на Константинополь.

^{Тинторетто. Портрет дожа Энрико Дандоло в зале Большого совета Дворца дожей. 1578–1585}

Энрико Дандоло был избран дожем в 1192 году. Ему было 85 лет, и он был слепым. Его слепота описывается не только в хрониках, но и подтверждается прямыми свидетельствами, например, его подписями, которые сначала были обыкновенными, с 1176 года — неровными, характерными для плохо видящего человека, и наконец вообще отсутствуют. Договоры с франками подписаны «вместо Энрико Дандоло», так как подпись слепого, согласно законам того времени, сделала бы недействительным весь документ. Сам он рассказывал, что прогрессирующая слепота стала следствием полученного им удара по затылку, однако внешне его глаза остались нетронутыми и выглядели обыкновенно. Энрико Дандоло провел реформы в области гражданского и уголовного права, заключил различные международные соглашения, в том числе с правителем Вероны, королем Армении и немецким императором. При нем была отчеканена первая венецианская монета — гроссо, которая стала использоваться сначала в Генуе, потом в Марселе, а со временем превратилась в основную денежную единицу международной торговли. Решающую роль в развитии и распространении венецианского гроссо сыграло серебро крестоносцев. Все эти факты говорят о могуществе Венеции при доже Энрико Дандоло и без Четвертого крестового похода. После него сила Венецианской республики станет бесспорной.

Присоединение Венеции к «паломничеству с оружием в руках» (так современники называли Крестовые походы) произошло необычным образом. Впервые участниками стали не отдельные люди, а все государство. Переговоры со стороны венецианцев вели дож и его советники, по одному на каждый квартал города, которые составляли так называемый Малый совет. Члены Малого совета вместе с тремя представителями Совета сорока (трибунала) образовывали Синьорию. Решение утверждалось сверху вниз, то есть оно проходило через более широкие советы политической пирамиды Венецианского государства и в итоге утверждалось народным собранием (аренго).

Народное собрание, состоявшееся в мае 1201 года, имело мелодраматический оттенок. Оно открылось речью Жоффруа де Виллардуэна, который рассказал венецианскому народу о злосчастной судьбе Иерусалима, оккупированного неверными. Хроника не уточняет, где именно проходило собрание, но легко предположить, что все главные герои находились внутри собора Святого Марка. Когда Жоффруа де Виллардуэн закончил говорить, сопровождавшие его франкские рыцари в слезах упали на колени и заявили, что не встанут до тех пор, пока их просьба не будет удовлетворена. Глаза венецианцев тоже были мокрыми от слез. Тогда дож и сопровождавшие его советники воздели руки к небу, провозгласив: «Мы согласны, согласны!» И венецианский народ согласился.

Договор был подписан на следующий день, до нас дошли две его копии. В нем не уточняется, куда именно должны были направиться крестоносцы, однако на словах было принято решение идти на Александрию, поскольку считалось, что легче всего будет высадиться в Египте, чтобы дальше идти на Иерусалим по земле (возможно, думали также о богатой добыче, которую могло бы принести разграбление Александрии). По всей видимости, Энрико Дандоло внес заметный вклад в принятие этого решения, поскольку он часто бывал в Александрии и хорошо ее знал. В момент передачи франкам договора все снова упали в слезах на колени, а франки вручили венецианцам две тысячи марок в качестве аванса на строительство флота. В отличие от немалого количества пролитых слез, серебра было передано очень немного. Папа Иннокентий III разослал письма по всей Европе, приказав крестоносцам собраться в Венеции на следующий год.

^{Гюстав Доре. Гравюра «Энрико Дандоло благословляет рыцарей». Ок. 1883}

Дож Энрико Дандоло распорядился немедленно остановить на 18 месяцев всю заморскую торговлю, чтобы использовать для перевозки пассажиров, снаряжения и оснащения также и частные корабли. На всех городских верфях закипела работа — тогда еще не было государственного Арсенала. Город кипел и в прямом смысле: чтобы конопатить корпуса судов, нужно было варить смолу. Согласно подсчетам, для оснащения такого количества кораблей требовалось около 30 тысяч работников, то есть в строительстве было занято практически все трудоспособное мужское население стотысячного города. Венецианцы приложили огромные усилия, чтобы 29 июня 1202 года флот был готов. Было построено 150 кораблей для перевозки лошадей (то есть по одному за каждые два с половиной дня) с открывающейся кормой: огромная дверь закрывалась и законопачивалась, как только лошади оказывались на борту. Выхода в море ожидали также 50 военных галер; каждое судно вмещало 120 человек, что в сумме означает 6 тысяч офицеров, моряков, гребцов и пехотинцев. Экипажи комплектовались во время остановок в Истрии и Далмации. Кроме только что построенного флота отплытия ожидали торговые суда разной грузоподъемности, которые должны были взять на борт людей, продовольствие и оснащение. Все было готово к отплытию. Кроме франков.

В Задаре

Первые франкские всадники начали прибывать в июне 1202 года. Поначалу их селили в пристанищах для паломников, самым известным из которых был Орсеоло на площади Сан-Марко, построенный дожем Пьетро I Орсеоло двумя веками ранее. Однако когда всадников и щитоносцев стало много, пожилой дож осознал, насколько опасна для города эта масса людей с повышенным тестостероном, и разместил их в военном лагере на острове Сан-Николо (сегодня — Лидо).

К этому моменту Венеция так и не получила причитающейся ей за Крестовый поход суммы, за исключением двух тысяч марок аванса. Последней надеждой избежать финансового краха были франки. Жаль только, что в Венецию прибыла лишь треть ожидаемого числа: и венецианцам, и французам было очевидно, что разница между количеством оснащенных кораблей и численностью собранного войска не предвещает ничего хорошего.

22 июля, спустя месяц после установленной даты отплытия, в Венецию прибыл папский легат кардинал Пьетро Капуано. Он освободил от крестоносного обета бедных, женщин и больных, отправив их по домам.

К концу июля перед Энрико Дандоло наметилась перспектива полной катастрофы: сотни кораблей стояли у причалов между Венецией и Лидо, и ничего, вообще ничего не было оплачено. Весь июль и август прибывали разрозненные группы солдат, но многие из них решали идти на Святую землю другим путем: крестоносный обет не предполагал обязательного отплытия на венецианских кораблях.

Каждый, кто бывал в Венеции летом, знает, сколь удушающим может быть июльский и августовский зной. Франки были вынуждены жить на пляже, они изнывали от жары, видели корабли в спокойных водах лагуны и с каждым днем нервничали все больше. Они обвиняли венецианцев в том, что те задерживают отплытие (вероятно, Энрико Дандоло порадовался своему решению поселить их вне города). У венецианцев тоже были причины для беспокойства: они оснастили флот и оплатили заказанный провиант, да еще и отказались от заморской торговли.

К концу июля стало ясно, что прибытия новых крестоносцев не предвидится, и Энрико Дандоло отправился на остров Лидо, чтобы встретиться с лидерами франков. Он сообщил им о необходимости окончательной оплаты. Но те могли только обратиться к солдатам, однако не собрали и половины суммы. Они передали Венеции все, что у них было, и все, что они смогли занять, — 51 тысячу марок. Не хватало 34 тысяч, что равнялось пяти тоннам серебра. Дож понял, что угрожать бессмысленно, крестоносцы не смогут оплатить заказанный ими флот. Венецианцы были на грани бунта: они хотели оставить себе драгоценный металл, распустить флот и отправить крестоносцев по домам. Невыполнение договорных обязательств — это очень серьезная вещь для торгового государства. Возможно, гораздо более серьезная, чем полагали феодалы, за что и поплатились.

Сам дож тоже оказался в неловком положении: венецианцы считали его ответственным за наступивший хаос, поскольку именно он настаивал на Крестовом походе и поставил Венецию на грань разорения. В этот момент возник вариант Задара. Речь шла не только о свойственной венецианцам мании завоеваний. Далматинский город представлял собой ключ к Адриатике: маршруты судов проходили вдоль извилистого восточного берега, со множеством бухт, где легко было укрыться от шторма, а не по мелководной и песчаной итальянской стороне. Задар расположен примерно в середине далматинского побережья и поэтому позволяет контролировать все эти пути. Венгерский город представлял собой реальную угрозу: нельзя было и помыслить о том, чтобы отправить флот на Восток и оставить в родном море столь опасного врага.

Завоевание Задара было компромиссным решением, устраивающим как жаждавших немедленного отплытия крестоносцев, так и венецианцев, стремившихся прогнать войско, распустить флот и сохранить уже полученные деньги. Решение не было идеальным, однако оно представляло собой меньшее из зол.

В одно из воскресений — вероятно, 8 сентября — дож Энрико Дандоло присутствовал на торжественной мессе в соборе Святого Марка. Жоффруа де Виллардуэн приводит сказанные им слова: «Я уже стар и слаб, и нуждаюсь в покое, и страдаю телесными недугами, но тем не менее я вижу, что нет среди вас никого, кто мог бы предводительствовать и руководить вами, как я, ваш правитель»[9]. Затем он преклонил колени перед алтарем и принял благословение крестом, но не на плечо, как обычно, а на шапку дожа. Энрико Дандоло было уже за 90, и он знал, что у него немного шансов вернуться в Венецию. Поэтому ему следовало думать о спасении своей души — как, кстати, и большинству крестоносцев.

Флот отплыл в первую неделю октября. Дандоло последним оставил Лидо: под звуки трех серебряных труб на носу корабля он взошел на борт алой галеры, на нем была красная тога и шапка с крестом. «Никогда прежде не видели более могущественной армии», — восторженно пишет Робер де Клари. Кое-кто говорил, что в море вышло 202 корабля, на борту которых находилось около 50 тысяч человек.

Первая остановка была сделана в Пиране, в Истрии, где укомплектовали экипажи и загрузили провизию. Муджа и Триест поспешили поклясться в верности дожу. Муджа так и останется венецианской до 1797 года (сегодня это единственный итальянский город на побережье Истрии). Триест перешел Габсбургам и был частью их монархии до 1918 года. После нескольких остановок в других городах Истрии и Далмации в ночь с 10 на 11 ноября флот крестоносцев доплыл до Задара. Корабли не могли выйти в открытое море до марта, поэтому времени на завоевание было предостаточно. На самом деле осада продлилась всего пять дней, после чего город был взят и разграблен.

Венецианцы знали о несогласии папы с операцией в Задаре, поэтому не дали папскому легату отплыть вместе с флотом. Ответом Рима стало отлучение венецианцев от церкви, которое, однако, держали в тайне, поскольку без флота Крестовый поход не состоялся бы. В середине декабря 1202 года в Задар прибыл официальный военачальник Бонифаций Монферратский (неизвестно, что помешало ему присоединиться к Крестовому походу раньше). Посланники короля Германии Филиппа Швабского разыграли в Задаре карту Алексея Ангела, брата жены короля Ирины. Алексей и Ирина были детьми византийского императора Исаака II Ангела, которого сверг и ослепил его брат Алексей III Ангел. Юный Алексей пообещал крестоносцам золотые горы за возвращение трона: 200 тысяч марок серебром, 10 тысяч воинов для завоевания Иерусалима, а главное — подчинение византийской церкви Риму. От столь заманчивого предложения невозможно было отказаться, хотя потом и окажется, что оно было слишком прекрасным для того, чтобы оказаться правдой. Но тогда этого еще не знали.

Еще до этих событий Алексей побывал в Риме, просил поддержки папы в возвращении византийского трона, но Иннокентий III ему отказал. Весьма вероятно, что идея изменить маршрут и пойти на Константинополь уже обсуждалась, когда лидеры крестоносцев собрались в Венеции, а значит, дож тоже кое-что об этом знал. Однако было решено держать этот план в тайне до прибытия посланников императора и до тех пор, пока не будет покончено с Задаром.

Энрико Дандоло составил новый договор об аренде флота и его использовании в Мраморном море. Алексей Ангел должен был расплатиться с венецианцами, как только вернет себе трон. Со всех сторон это решение было необычным: венецианцы всегда хотели считаться единственными партнерами византийцев, но они, разумеется, не испытывали особого желания вмешиваться в их внутренние дела.

Немецкие посланники оставили Далмацию и вернулись к королю, пообещав, что Алексей присоединится к крестоносцам до 20 апреля 1203 года (на этот день было назначено начало похода). Папа в качестве предварительного условия снятия анафемы с венецианцев потребовал возвращения Задара венгерскому королю. Франки оставили город 7 апреля, они разбили лагерь около порта, где уже находились венецианцы. За те две недели, которые оставались до отплытия, венецианцы полностью разрушили Задар. Очевидно, что удержать город Венеция не могла: у нее не было достаточного количества людей. Жители Задара вместе с венграми были готовы немедленно его вернуть, но обратно получили лишь руины.

На завоевание Константинополя

После отплытия из Далмации флот сделал трехнедельную остановку на Корфу. Алексей Ангел с опозданием прибыл в Задар 25 апреля, где его уже ждали дож Энрико Дандоло и маркиз Монферратский. Вместе они прибыли на остров в Ионическом море, где крестоносцы узнали о том, что их путь лежит в Константинополь. Они согласились изменить первоначальный маршрут с условием, что операция будет быстрой, а затем войско немедленно отправится в сторону Святой земли. После Задара командование Крестовым походом перешло от Энрико Дандоло к Бонифацию Монферратскому, который исторически был союзником Генуи и, следовательно, вызывал подозрения у дожа.

23 июня 1203 года крестоносцы бросили якорь перед Константинополем. Многие венецианцы знали город, где проживало около десяти тысяч их соотечественников, и для них все здесь было знакомым. Франкам же «город городов» показался невиданным чудом: его стены могли бы окружить все крупнейшие города Западной Европы вместе взятые.

Дож знал, что византийское войско в столице империи в три раза превосходило по численности крестоносцев и что никому прежде не удавалось разрушить городские стены. Возможно, ему также сообщили, что император Алексей III распространяет слух о намерении своего племянника подчинить греческую церковь римской. Поэтому, когда Алексей Ангел поднялся на борт галеры Энрико Дандоло у стен Константинополя, в ответ полетели камни и оскорбления. Таким образом, оставался только военный путь. Венецианцы атаковали город с моря, а франки — с земли. Венецианцы взяли Галатскую башню, которую защищал в том числе и генуэзский гарнизон, и 5 июля 1203 года перерезали цепь, закрывавшую вход в залив Золотой Рог (часть этой цепи длиной около ста метров сегодня можно увидеть в Военном музее Стамбула). Затем они атаковали стены с помощью техники «летучих мостов»: пешеходные мостки поднимали на мачты кораблей, перекидывали на башни и перебирались по ним в осажденный город. Венецианцы смогли захватить 25 башен, после чего открыли ворота и позволили франкам, которые безуспешно пытались атаковать снизу, зайти в город. Однако византийцы оказали сопротивление и не дали франкам разойтись по улицам и площадям. Алексей III бежал, местная аристократия вернула корону его брату Исааку II. Тот распахнул ворота перед крестоносцами и принял их как героев. 1 августа юный принц был коронован императором под именем Алексея IV.

^{Доменико Тинторетто. «Взятие Константинополя». 1580}

Тем не менее дальнейшие перспективы были мрачными. Между греками и крестоносцами постоянно вспыхивали ссоры, последние устроили в Константинополе разрушительный пожар: самая богатая и населенная часть города горела три дня. Но хуже всего было то, что император не сдержал своих обещаний. Договор с венецианским флотом снова остался неоплаченным. Крестоносцы отправили к императору шестерых послов (троих венецианцев и троих франков), которые должны были передать, что в случае невыполнения обязательств византийские земли будут разграблены.

Император ничего не ответил, а византийская аристократия отреагировала так жестко, что послы были вынуждены обратиться в бегство. Всю оставшуюся часть зимы франки грабили деревни, а венецианский флот ежедневно осуществлял вылазки по всему Босфору.

Тем временем в Константинополе произошел очередной государственный переворот: в начале февраля 1204 года Алексей Дука Мурзуфл стал императором под именем Алексея V, а его юный предшественник был брошен в тюрьму. Побочным эффектом стало то, что подписанные Алексеем IV договоры с крестоносцами превратились в макулатуру.

Епископы и аббаты крестоносцев объявили Алексея V убийцей и пообещали отпущение грехов всем участникам войны против Константинополя. Отныне солдатам больше не нужно было идти на Святую землю: работу во имя Господа следовало выполнить здесь, на Босфоре. И неважно, что папа запретил нападать на Византию и что венецианцы по-прежнему были отлучены от церкви: войска об этом не знали. Общая атака началась 9 апреля 1204 года, и на этот раз франки понимали, что лучше слушать венецианцев. Связанные попарно корабли, однако, из-за встречного ветра не смогли приблизиться к стенам города и через день отошли в район Галаты. 12 апреля крестоносцы осуществили новую попытку. На этот раз ветер был попутным, и два связанных друг с другом корабля — «Парадизо» и «Пеллегрино» — пришвартовались у берега. Венецианцы перекинули летучие мосты на одну из башен, захватили ее, а затем взяли еще одну. Судьбу Константинополя решил воин-священник Альом де Клари, младший брат Робера де Клари: вместе с товарищами он протиснулся через небольшую брешь в стене и распахнул ворота. Франкские рыцари ворвались в город, превосходившие их по численности византийские солдаты не смогли организовать сопротивление, и столица Восточной Римской империи, просуществовавшей 809 лет, пала.

Разграбление и новый порядок

Представление о том, что, едва завоевав город, полчища бесчинствующих солдат начинают бесконтрольно убивать, насиловать и грабить его жителей, ошибочно, по крайней мере, так происходит не всегда. В случае Константинополя разграбление было тщательно спланировано, а раздел добычи — определен заранее. Дож Энрико Дандоло добился, чтобы сначала оплатили венецианский флот и лишь затем делили награбленное. Всадники и пехота остались в палатках за пределами города, что позволило лидерам крестоносцев захватить главные дворцы и монастыри города, а самым богатым грекам — укрыться в своих загородных владениях. Робер де Клари пишет, что никто не осмелился занять какое-либо жилище, пока не было установлено, как именно будет происходить раздел. Полчища бесчинствующих солдат убивают, насилуют и грабят жителей только тогда, когда это им позволено. Как всегда, самую высокую цену платят самые несчастные, прежде всего женщины.

^{Эжен Делакруа. «Вступление крестоносцев в Константинополь». 1840}

С 13 по 15 апреля «город городов» заполнили войска крестоносцев, «варварских врагов красоты», как назвал их Никита Хониат. Погибло около двух тысяч греков, многие великолепные произведения искусства были уничтожены. Крестоносцы разрушили гробницы византийских императоров, которых хоронили сидящими на троне, в богатом облачении: с них снимали одежды, а кости бросали собакам. Можно представить, какое впечатление подобные действия производили на византийцев, которые считали императоров представителями Христа на земле. Крестоносцы не пощадили даже останки императора Юстиниана. Бронзовые статуи эпохи классической Античности были разбиты на куски и расплавлены для чеканки монет, единственным исключением стала украшавшая константинопольский ипподром квадрига, которую и сегодня можно видеть на лоджии собора Святого Марка в Венеции (она лишь ненадолго покидала Венецию, когда Наполеон Бонапарт вывез ее в Париж).

Необходимо обратить внимание на разницу в поведении франков и венецианцев: первые грабили для себя, вторые думали и о родном городе. Они привезли в Венецию шедевры непревзойденной красоты (о некоторых из них мы упоминали в начале главы). Каменные барельефы украшают не только собор Святого Марка, но и другие места — как, например, медальон с изображением византийского императора на небольшой площади Ка’ Ангаран в районе Дорсодуро (сегодня находится в удручающем состоянии). В качестве частичного оправдания за нанесенный Константинополю ущерб можно высказать предположение, что эти предметы, скорее всего, были бы безвозвратно утрачены после османского завоевания 1453 года.

Крестоносцы собрали награбленное в монастыре. «Там было столько дорогих сосудов, золотых и серебряных, и вышитых золотом материй, и столько драгоценностей, что это было настоящим чудом, все это добро», — замечает Робер де Клари. Он также рассказывает, что добычу охраняли десять франков и десять венецианцев, но это не помогло избежать воровства, в котором участвовали и самые влиятельные крестоносцы, присвоившие наиболее ценные предметы.

После сложных подсчетов общая стоимость добычи была оценена в 300 тысяч марок. Из этой суммы была вычтена стоимость флота, а все остальное разделили. Каждый венецианец получил 10 марок, то есть полтора килограмма серебра. Эти цифры позволяют предположить, что венецианских крестоносцев было 17 тысяч, а франкских — 35 тысяч. «Великий грабеж был закончен. Его последствия на всех возможных уровнях радикально изменили историю Венеции», — утверждает историк-медиевист Джорджо Кракко.

^{Медальон с изображением византийского императора на здании на площади Ка’ Ангаран}

Настал момент установления нового политического порядка. Решили, что если император будет франком, то патриарх — венецианцем. Энрико Дандоло казался идеальным кандидатом на пост императора, однако он отказался. В отличие от других крестоносцев, дож хорошо знал Константинополь и византийцев и понимал, в какой трудной ситуации оказался бы. Тем не менее он поддался соблазну облачиться в сандалии пурпурного цвета, которые прежде носили лишь императоры. Кроме того, ему было 97 лет, и через год он умер, став единственным человеком, когда-либо похороненным в Софийском соборе. Правда, сегодня речь идет лишь о кенотафе, поскольку завоевавший Константинополь Мехмед II отплатил дожу той же монетой, бросив его останки на съедение псам.

Должность императора разыгрывалась между Бонифацием Монферратским и Балдуином Фландрским. Последний был моложе и сговорчивее Бонифация, кроме того, он не был союзником Генуи, поэтому венецианцы выступили за него, и он стал первым латинским императором на Востоке (Латинская империя просуществует до 1261 года, и, как уже говорилось, именно генуэзцы помогут династии Палеологов вернуть себе византийский трон).

Венецианцам досталась должность патриарха. Выбор пал на Томмазо Морозини, который, однако, был всего лишь иподьяконом, поэтому папа должен был в кратчайшие сроки посвятить его в духовный сан. Никита Хониат презрительно упоминает, что кожа лица Томмазо была гладкой от бритвы, а волосы на груди — тщательно удалены, тогда как византийцы с гордостью демонстрировали окладистые бороды и волосатую грудь.

Морская империя

Благодаря Четвертому крестовому походу Венеция вышла за пределы Адриатического моря — вплоть до падения республики оно будет называться Венецианским заливом — и стала морской сверхдержавой в Средиземном море. Благодаря территориям, особенно портам и островам, захваченным у Византии, дож стал называть себя «господином четверти и еще половины (от четверти) Римской империи», и этот титул передавался по наследству до 1356 года. Марко Санудо, племянник Энрико Дандоло, осадил удерживаемую генуэзцами крепость Наксос, завоевал остров и стал называться герцогом Архипелага; венецианцы захватили и другие острова Эгейского моря.

В Адриатическом море, словно кость в горле, торчал Задар, но и это дело разрешилось: после возвращения крестоносного флота в Венецию весной 1205 года корабли отправились в Далмацию. Городские стены еще не были полностью восстановлены, сопротивление равнялось самоубийству, что прекрасно понимали жители города. Поэтому они сдались, провели мирные переговоры и согласились на венецианского правителя, который стал называться графом (графами назывались и другие синьоры в Далмации). Кроме того, они согласились на венецианского архиепископа, который подчинялся патриархату Градо. Задар найдет возможность восстать против Венеции, и на 50 лет город снова станет частью Венгерского королевства, однако к тому времени Адриатика уже превратится в Венецианское озеро.

Задар лишится своего стратегического значения только после начала навигации в открытом море. Доступ к бывшему Венецианскому заливу станет зависеть от острова Лисса (Вис): неслучайно именно в тех водах состоялись два крупных морских сражения.

Гораздо важнее был Крит, который венецианцы называли Герцогством Кандия. Император Алексей IV передал пятый по величине остров в Средиземном море Бонифацию Монферратскому, который, однако, не очень понимал, что с ним делать, и решил продать его генуэзцам. Пока те раздумывали, в переговоры вмешался Энрико Дандоло и купил его у Бонифация за тысячу марок серебром. Генуэзцы были очень опечалены тем, что Крит увели у них из-под носа, и в результате случилась первая, пусть и не объявленная, война между Генуей и Венецией.

В 1206 году генуэзский граф Мальты и адмирал Сицилии Энрико, прозванный венецианцами Пескаторе (Рыбаком) за то, что занимался пиратством, возглавил экспедицию на Крит и смог завоевать и укрепить его. Тем временем другой генуэзец, Леоне Ветрано, поддержал восстание на острове Корфу.

В ответ Венеция отправила 30 галер под командованием Руджеро Премарина и Раньери Дандоло. Последний был сыном Энрико, он выполнял функции дожа до смерти своего отца и избрания преемника Пьетро Дзиани. Венецианцы вернули себе контроль над Корфу и завоевали Метони и Корони, две крепости на «пальце» Пелопоннеса, которые были стратегически важными для контроля ведущих к Криту морских путей. Кроме того, в Метони они схватили Леоне Ветрано. Дойдя до Крита, венецианцы поняли, что для захвата острова их сил недостаточно, и отошли, преподнеся Метони и Корони в качестве подарка дожу.

Следующим летом в море вышел гораздо более мощный флот под командованием того же Раньери Дандоло, на судах находился гарнизон пехоты. Венецианцы захватили город Кандию, но бои продолжились повсюду. В 1208 году Энрико Пескаторе послал в Геную просьбу о подкреплении. Он получил галеры, транспортные суда, гарнизон в сто рыцарей и достаточное количество денег. Во время одного из сражений Раньери Дандоло был ранен стрелой из лука, попал в плен к генуэзцам и через несколько дней умер. Однако Энрико Пескаторе не смог добиться решительных успехов, поскольку Генуя была слишком занята в Тирренском море, чтобы думать еще и о Крите. Венецианцы снарядили новый флот и в 1211 году завершили завоевание острова, назначив Якопо Тьеполо герцогом Кандии, первым в длинном ряду. Генуэзцы были вынуждены признать венецианское превосходство в Эгейском море. Какое-то время Энрико Пескаторе продолжал осуществлять свои корсарские вылазки, пока в 1217 году его не поймал Марко Дзордзи. Пескаторе был доставлен в Венецию и подвергнут особой пытке: его поместили в клетку, подвешенную с внешней стороны колокольни собора Святого Марка. Через год Венеция и Генуя подписали мирное соглашение, и все пленники были отпущены.

К этому моменту границы Морского государства окончательно определились: его частью являлись Истрия, Далмация, Корфу, Корони и Метони, Кандия, а также бывшие византийские острова Эгейского моря. Как справедливо заметил американский историк Томас Ф. Мадден, «родилась Морская империя Венеция».

^{Распятие в церкви Сан-Доменико в Кьодже считается одним из самых старых в мире деревянных распятий}

Сделанное немецкими мастерами большое распятие XIII века над главным алтарем в 1379 году находилось в Константинополе, оно попало в Кьоджу в 1812 году, побывав до этого в Ези и Венеции.

Церковь Сан-Доменико находится в колоритном и наиболее аутентичном районе Кьоджи: рыбаки приводят в порядок сети прямо у внешнего притвора церкви, по каналу маневрируют рыбацкие лодки, отчаливая и швартуясь, глаз то и дело выхватывает многочисленные лавки с товарами для рыболовства и мореходства, а также корабельные доки. Необычный пейзаж для тех, кто привык смотреть на воду издалека. Пройдя вдоль всего живописного берега, можно ясно представить финальные сражения войны, в которой сошлись галеры святого Георгия и святого Марка: генуэзские корабли оказались заперты в той части канала, что расширяется в сторону лагуны, поскольку венецианские галеры перекрыли им выход в открытое море.

А теперь направимся в самую старую часть города. Собор Святой Марии построил в 1623 году архитектор Бальдассаре Лонгена; этот шедевр эпохи барокко, однако, не имеет никакого отношения к Кьодже 1379 года. А вот колокольня была построена примерно за 30 лет до описываемых событий: мемориальная доска в честь ее основания датирована 1347 годом. Тогда же была написана «Мадонна с Младенцем, святыми Феликсом и Фортунатом» (покровители Кьоджи) над входом. Рядом располагается маленькая церковь Святого Мартина: ее построили жители Соттомарины, которые были вынуждены бежать от генуэзцев и затем решили остаться в Кьодже. Они возвели новый храм в честь своего покровителя и разместили там полиптихи Паоло Венециано — сегодня их можно увидеть в Епархиальном музее по соседству. Изображение святого Мартина находится в очень плохом состоянии, изображение Богоматери сохранилось лучше.

Если пойти дальше по центральной улице Кьоджи — Корсо дель Пополо, — мы увидим самое большое здание XIV века из сохранившихся до наших дней — Палаццо Гранайо. Построенное в 1322 году, оно предназначалось для хранения зерна, необходимого для обеспечения поставок в город. Пьетро Дориа наверняка воспользовался содержимым городского амбара, чтобы накормить своих солдат. Изначально 64 колонны первого этажа образовывали своего рода крытую галерею. В 1910 году между ними были построены стены, и первый этаж заняли отдельные мастерские. Серьезные реставрационные работы вернули первоначальный вид большому залу на втором этаже, где хранилось зерно.

По переходам внизу можно перейти на противоположную сторону, где взгляду неожиданно предстает один из самых впечатляющих рыбных рынков, которые только можно увидеть. Более 200 рыболовных судов превращают Кьоджу в самый важный центр рыболовства на севере Адриатики, и рыбный рынок отражает это превосходство: количество и качество продающейся здесь рыбы сопоставимо с палитрой и разнообразием фламандских натюрмортов. Это зрелище нельзя пропустить.

^{Церковь Сант-Андреа и Часовая башня в Кьодже}

Если мы продолжим путь по главной улице по направлению к «коту» (так в шутку называют местного льва святого Марка из-за его маленьких размеров), то мы выйдем к Часовой башне церкви Сант-Андреа. Сегодня это колокольня, но во времена войны с генуэзцами это была военная башня, единственная уцелевшая из построенных в Средневековье для защиты города. Под звонницей установлены часы, которые, вероятно, являются одним из самых старых башенных механизмов в мире. Рекорд принадлежит часам в английском Солсберийском соборе, они датируются 1386 годом. Однако кьоджинские часы впервые упоминаются в документе от февраля 1386 года, где говорится об оплате их технического обслуживания, а это означает, что в тот момент они уже существовали. Некоторые ученые утверждают, что их мог сделать мастер Якопо Донди, который умер в 1359 году, то есть часы были изготовлены раньше этой даты. Однако в авторстве Донди есть некоторые сомнения, поскольку он работал с латунью, а часы из Кьоджи железные.

Адмирал Пьетро Дориа видел эти часы, но в другом месте: они располагались на башенке Дома претора. Это здание было построено в 1227 году, оно сильно пострадало во время пожара 1817 года, и часы перенесли на их сегодняшнее место. Дом претора в 1842 году был снесен, и на его месте сейчас находится здание городской администрации, построенное австрийскими властями.

^{Часы на Часовой башне в Кьодже — вероятно, самые старые действующие башенные часы в мире}

Закончим нашу прогулку по местам войны с генуэзцами у башни в нескольких километрах от города, на дороге, ведущей из Кьоджи в Каварцере. Это башня Беббе (или Бебе), которая сегодня превратилась почти в руины. Прежде эта таможенная башня располагалась на границе Венецианского герцогства и обозначала начало дороги Ромеа (тогда она называлась Попилиа), по которой паломники шли в Рим через Равенну. Эта башня была последним убежищем генуэзцев, бежавших от венецианского войска под командованием Веттора Пизани и Карло Дзено. Пьетро Дориа к тому времени был убит выстрелом из бомбарды на борту своей галеры, командование перешло к Амброджо Дориа, и в июне 1380 года венецианцы окончательно изгнали генуэзцев из Кьоджи. Лигурийцы были вынуждены оставить город, они ожесточенно сопротивлялись, укрывшись в башне Беббе. Ее завоевание ознаменовало окончательную победу венецианцев. От башни, которая была свидетелем столь славной истории, сегодня осталась лишь полуразрушенная стена. Весной 2008 года в районе Валь ди Рио во время работ в порту была найдена братская могила с сотнями скелетов. Археологи установили, что речь идет о павших во время сражений 1380 года: их хоронили должным образом, но без обмундирования, поскольку у убитых врагов забирали оружие и доспехи.

«Сражения — это не более чем авантюры»

Венеция и Генуя были созданы для взаимного непонимания. Они были слишком похожими друг на друга. Каждый город контролировал собственное море в самой северной точке (или почти в самой северной) с разных сторон итальянского полуострова. Оба города знали законы рынка и денег; разработка регулирующих торговлю правил происходила в них параллельно и по принципу подражания, хотя торговые и финансовые техники в Генуе были более передовыми. В обеих морских столицах женщинам отводилась невиданная в других местах роль: мужчины часто и подолгу отсутствовали, поэтому жены и матери подписывали договоры и принимали решения.

Конечно, имелись и различия: власть в Генуе была разделена между разными группами, которые иногда объединялись, но чаще сражались друг с другом, Венеция же развивалась как единое государство.

У двух главных средиземноморских морских держав было слишком много общих, пересекающихся между собой интересов, что привело к почти столетней морской войне между ними. Ни одна из сторон не смогла одолеть другую, это противостояние ослабляло и Венецию, и Геную, а плоды пожинала Османская империя. Если бы Генуя и Венеция объединились, они бы стали непобедимыми, что понимали не только современные историки: в середине XVII века генуэзец Раффаэле делла Торре пишет, что вместе они бы смогли вернуть Италии утраченное величие Римской империи.

Однако у этого противостояния были и положительные стороны. Например, оно привело к появлению самых значимых денежных монет эпохи позднего Средневековья и Возрождения. Прежде обмены были достаточно ограниченными: Венеция и Генуя в равной степени присутствовали в Константинополе, а Восточная Римская империя еще обладала достаточной силой, и золотые византийские монеты удовлетворяли денежные потребности обоих торговых городов, наряду с арабскими и амальфитанскими тари.

Ситуация изменилась после Четвертого крестового похода, когда Венеция вытеснила Геную из столицы Латинской империи. Генуе понадобились собственные золотые монеты, и в 1252 году был отчеканен дженовино, а через несколько месяцев во Флоренции появился флорин. Как мы уже видели, ситуация перевернулась в 1261 году, когда генуэзцы, изгнанные из Акры, помогли Михаилу VIII Палеологу вернуть греческую династию на византийский трон. Теперь уже венецианцы лишились контроля над чеканкой золотых монет, и в 1284 году они выпустили собственную золотую монету, дукат, который с 1544 года будет называться цехином. Созданные по подобию дженовино флорин и дукат поделили между собой мир, став тем, что специалисты по экономической истории называют «средневековым долларом», то есть монетой международного обмена. Флорин использовался главным образом в Центральной и Северной Европе, дукат — в южной части континента и особенно в странах Леванта.

^{Венецианский золотой дукат (цехин)}

Венеция и Генуя воевали в период между 1257 и 1381 годами. Конечно, эта война не была постоянной: венецианцы и генуэзцы находили время для подписания мирных договоров и даже для союзничества, хоть и делали это, скорее всего, скрепя сердце. Мартино да Канале описывает настроения своих венецианских соотечественников в борьбе против генуэзцев следующим образом: «Потеряв в одном, выигрываешь в другом; сражения — это не более чем авантюры».

Венецианская фаза

Во время первых войн Генуя уступала превосходящему ее морскому флоту под знаменем святого Марка. Лигурийцы в ответ активизировали пиратские вылазки, которые всегда были лучшим способом создания угрозы врагу без вступления в опасные широкомасштабные сражения. Поворотной точкой в отношениях двух городов стал Первый крестовый поход, в результате которого изменились торговые маршруты из Египта на ближневосточное побережье, где сегодня находятся Ливан и Израиль, несмотря на то что в этих местах настоящую прибыль приносила только торговля реликвиями — разумеется, фальшивыми. В 1187 году пал Иерусалим, и вместо него столицей крестоносцев стал Сен-Жан-д’Акр (сегодня израильский Акко, или Акра).

Венецианцы и генуэзцы занимались торговлей одними и теми же товарами по одним и тем же маршрутам. Конфликт был неизбежен, требовался только повод, а их было предостаточно. Например, мирному сосуществованию мешал тот факт, что кварталы обоих городов в Акре граничили друг с другом, но у генуэзцев не было выхода к морю. Взаимной любви не способствовало и то, что обе морские державы оспаривали право собственности на одно и то же здание (возможно, подворье, однако оно играло важную роль для торговли), которое принадлежало лавре Саввы Освященного и закрывало прямой доступ к морю для генуэзцев. Этот спор продолжался много лет: одни претендовали на здание, чтобы освободить проход к порту, другие — чтобы помешать этому. Поначалу дела складывались в пользу генуэзцев: в 1251 году папа Иннокентий IV приказал аббату монастыря продать здание лигурийцам. А откуда родом был понтифик, которого в миру звали Синибальдо Фиески? Разумеется, из Генуи. Однако по неизвестным причинам здание не было продано. Тем временем папа Иннокентий умер и на смену ему пришел папа Александр IV. Венецианец Марко Джустиниани показал патриарху Иерусалима письмо с предписанием немедленно передать ему здание. Примерно тогда же два генуэзских консула, Ансальдо Чеба и Лео Гримальди, вручили приору монастыря письмо, в котором приказывалось передать постройку им. Попытки посредничества ни к чему не привели, и тогда в ход пошло оружие. Так называемая Война святого Саввы началась в 1257 году с противоестественного союза: генуэзцы и пизанцы объединились против венецианцев. Жаль только, что тосканцы и лигурийцы сражались друг против друга на Корсике. В любом случае этот союз длился недолго: в августе Пиза и Венеция подписали мирный договор.

^{Лавра Саввы Освященного — православный греческий мужской монастырь в Иудейской пустыне}

Ключевую роль сыграл венецианский морской флот под командованием Лоренцо Тьеполо. Решающая битва произошла в водах Тира 24 июня 1258 года и завершилась разгромом генуэзцев. Они потеряли 22 галеры и 1700 человек убитыми и пленными. Генуэзская башня Акра была разрушена до основания: венецианцы получили приказ привезти на родину камни из ее фундамента. Подданные святого Марка и святого Георгия после своих столкновений часто увозили домой камни от сооружений поверженного врага как дополнение к победе оружия.

Однако блестящая победа венецианцев в гавани Тира вышла им боком: генуэзцы в ответ начали искать союзников и обрели их в лице главного врага Венеции — греческой Никейской империи. 13 марта 1261 года в городе Нимфей (сегодня Кемальпаша восточнее Смирны) Генуя и Никейская империя подписали соглашение о «борьбе против всех венецианцев, наших врагов». Спустя несколько месяцев, в ночь с 24 на 25 июля, пал Константинополь, и в середине августа туда вернулись византийские монархи. Михаил VIII Палеолог восстановил Византийскую империю. Потеря Латинской империи стала крайне серьезным ударом для венецианцев, геополитическое равновесие в Леванте было нарушено. Правда, всего два года спустя византийский император осознал пагубные последствия отсутствия венецианцев для государственной казны и вернул их в Константинополь.

После Войны святого Саввы венецианцы и генуэзцы сошлись в четырех других противостояниях, преимущественно морских. Последнее столкновение в Кьодже приняло достаточно широкий размах, поскольку была образована коалиция, осуществившая попытку навсегда уничтожить Венецию.

Несмотря на все это, венецианские и генуэзские торговцы имели гораздо более тесные связи, чем это можно было бы предположить. Дошедшие до нас нотариальные документы подтверждают существование совместных торговых предприятий. В Генуе проживала община венецианцев, которая очень мало изучена, а в Венеции была генуэзская община, которая не изучена совсем.

Примерно через десять лет после Войны святого Саввы началась так называемая Первая венециано-генуэзская война, которая завершилась в 1267 году провалом попытки лигурийцев отвоевать Акру.

Генуэзский реванш

Вторая венециано-генуэзская война началась, когда Пиза, заключив перемирие с Луккой и Флоренцией, решила продолжить противостояние с Генуей. Венеция воспользовалась этим, чтобы атаковать вражеский город: военные корабли разрушили несколько принадлежащих генуэзцам зданий в Лимассоле на острове Кипр. Однако в конце марта 1294 года пусть и обладавшие численным превосходством венецианцы были разгромлены в водах Айаса. Только четыре венецианские галеры смогли вернуться в Адриатическое море, остальные 25 были захвачены вместе со всеми товарами.

В Геную доставили множество пленников. Большинство их впоследствии освободили, за исключением сотни знатных людей, за которых можно было получить выкуп. Некоторые исследователи считают, что среди этих пленников находился и Марко Поло, хотя на самом деле великий путешественник вернулся из Китая лишь в следующем году. Долгое время утверждалось, что Марко Поло был взят в плен в сражении при Курцоле (Корчуле), которое произошло четырьмя годами позже: эта версия распространилась в первой половине XVI века, ее записал и опубликовал в своей книге географ Джованни Баттиста Рамузио. Согласно же хронике монаха Якопо из Акви, Марко Поло попал в плен в 1296 году, во время морского происшествия, подробности которого до нас не дошли.

Но вернемся к войне. После Айаса две морские державы решили покончить с морскими битвами, и столкновения перенеслись в Константинополь: венецианцы напали на генуэзский квартал в Пере. Однако лигурийцы эвакуировали жителей и отомстили, перебив проживавших в византийской столице венецианцев, включая посла Марко Бембо, которого сбросили с крыши и разорвали на куски. Тем временем венецианский флот вошел в Черное море и атаковал поселения генуэзцев.

Развязка была близка. Летом 1298 года флот из 84 галер под командованием Ламбы Дориа отплыл из Генуи. Корабли дошли до острова Курцола, по пути опустошив Далмацию. Жители острова обратились в бегство, а город был сожжен к тому моменту, когда на горизонте показался венецианский флот, состоявший из 96 галер. Вечером 6 сентября корабли приготовились к морской битве. У генуэзцев было только 76 галер, поскольку восемь отстали во время шторма и отправились в Апулию, где захватили немало венецианских торговых судов. Сражение началось утром 7 сентября. Несмотря на численное превосходство, венецианцы потеряли 84 галеры, а также семь тысяч человек погибшими и как минимум столько же — пленными. Венецианский командующий Андреа Дандоло тоже был схвачен и умер по пути в Геную. Дорога на Венецию была открыта, но Ламба Дориа предпочел вернуться домой — отчасти из-за большого количества пленных, отчасти из-за действий генуэзских гвельфов во главе с семьей Гримальди, возможных союзников Венеции. 16 октября победители прибыли в Геную.

Запертые в тюрьме пленники были вынуждены сами заботиться о своем пропитании. Венецианцев поместили в ту же тюрьму, что и пизанцев, попавших в плен после поражения в битве при Мелории 14 годами ранее. Чтобы прокормить себя, пизанцы занимались различной ремесленной деятельностью. Некоторые организовали скрипторий, и именно благодаря ему один из пленников, романист Рустикелло, записал со слов Марко Поло рассказы о его путешествиях — «Книгу чудес света». Фантастические картины, изображающие двух узников в едва освещенной пламенем свечи камере, не имеют никакого отношения к реальности: венецианские пленники пользовались определенной свободой и могли приходить в скрипторий, организованный товарищами по плену из Пизы.

^{Феделе Фискетти. «Триумф Ламбы Дориа в битве при Курцоле». 1782}

Сражение при Курцоле знаменует новую веху в венециано-генуэзских войнах: в предыдущие десятилетия победа всегда оставалась за венецианцами. Кроме того, стала очевидной выросшая мощь обеих морских держав: если во время первой войны каждый город мог оснастить 30 кораблей в год, то теперь они удвоили это число. Была и еще одна общая черта: и Венеция, и Генуя перекладывали ответственность за поражения на так называемых «ломбардцев», то есть нанятых членов экипажа, не обладавших морским опытом. Чтобы укомплектовать одно судно (около 120 человек для каждой галеры), нужно было нанимать (и оплачивать) в том числе подданных других государств из глубины материка, их и называли «ломбардцами». Этот термин и сейчас используется в других странах для общего обозначения итальянцев из северных регионов (например, в названиях улиц Ломбард-стрит в Лондоне и Рю де Ломбар в Париже). Поэтому сначала генуэзцы, а потом и венецианцы легко перекладывали вину на них.

В итоге благодаря посредничеству Маттео Висконти Венеция и Генуя все-таки пришли к соглашению, и в начале августа 1299 года пленники были освобождены. В том числе свободу получил и Марко Поло.

Восточная эпопея

Между войнами Венеция и Генуя умудрились распространить свое влияние на Черное море и дойти до Китая. По правде говоря, гораздо больше в этом преуспели генуэзцы, хотя эпопея венецианцев более известна благодаря «Книге чудес света» Марко Поло. Генуэзцы вели торговые дела без лишних слов, а венецианцы хвастались своими успехами.

В 1267 году генуэзцы обосновались в Пере на Галатском холме за заливом Золотого Рога (сегодня это квартал Стамбула), в 1275 году — в Кафе (Феодосия) на Крымском полуострове. В 1263 году в персидском Тебризе жила община итальянских купцов: нам об этом известно благодаря завещанию одного венецианца, который составил его в присутствии других торговцев-свидетелей, среди которых были и два пизанца. В то же время Николо и Маттео Поло, отец и дядя знаменитого путешественника, впервые отправились в Китай. Через несколько лет Марко Поло описывает Тебриз как плавильный котел: там проживают персы, монголы, евреи, армяне, грузины, итальянцы, индийцы, арабы; «латинские торговцы едут сюда со своей странной торговлей». В начале XIV века Тебриз был большим городом, в его торговом районе насчитывалось 24 караван-сарая, 1500 лавок с самыми редкими специями и ароматами, а также множество ремесленных мастерских.

Тебриз стал одним из четырех независимых ханств, на которые распалась обширнейшая Монгольская империя. Правитель использовал генуэзских купцов в качестве своих послов. Один из них, Томмазо Анфосси, в 1287 году возглавлял дипломатическую миссию Аргун-хана к понтифику; через пару лет настал черед купца Бускарелло де Гизольфи нанести визит папе и королям Франции и Англии.

В 1304 году в Тебризе появился генуэзский консул, а в 1320-м — и венецианский. Консул Венеции Марко да Молин в письме 1324 года описывает общину своих соотечественников скорее как неспокойную: венецианцы не платят долги, соперничают друг с другом и даже позволяют татарским солдатам избивать и арестовывать своих сограждан — как, например, Франческино Кверини и Газама Марчелло. Этот второй знатный венецианский купец носил татарское имя, что было обычным делом в те времена: многие генуэзцы из рода Дориа крестились под восточными именами вроде Казано или Аитоне.

Венецианские и генуэзские купцы достаточно часто ездили в Китай. «Практика торговли» флорентийца Франческо Пеголотти, которая была написана между 1334 и 1343 годами, начинается с описания этого пути. Добраться в Китай можно примерно за 300 дней, сам маршрут кажется автору «совершенно безопасным и днем, и ночью», за исключением первого этапа, который рекомендуется преодолевать большими караванами. Использовали и путь по морю вдоль берегов Индии.

Однако самым значимым свидетельством является надгробная плита генуэзской женщины по имени Катерина дель фу Доменико де Илионис, которая умерла в Янчжоу в июне 1342 года. Это единственная известная на сегодняшний день итальянка, которая точно жила в Китае в Средние века. Ее отец был купцом, известно, что в 1333 году он находился на Востоке. Могильная плита была случайно обнаружена в середине XX века, во время археологических раскопок, вместе с надгробием ее брата Антонио. В Янчжоу был целый район, где проживали западные купцы, а также имелся францисканский монастырь. Марко Поло рассказывает, что правил этим городом в течение трех лет, однако это неподтвержденный факт.

Представляется очевидным, что именно генуэзцы занимали доминирующее положение в Китае в первые десятилетия XIV века. В Зайтуне (сегодня Цюаньчжоу), который тогда был одним из главным портов Южного Китая, постоянно проживала община лигурийцев. В том числе и Андало да Савиньон, который в 1336 году был отправлен в Европу в качестве посла Великого хана. Он побывал в Генуе, Авиньоне, Париже и Венеции, где получил десяток лошадей для передачи в подарок хану. Затем он вернулся в Геную и отправился в Неаполь вместе с флорентийцем Джованни де Мариньоли, который был назначен новым архиепископом Пекина. Одна из подаренных лошадей настолько понравилась Великому хану, что он велел одному из своих художников написать ее портрет, а одному из поэтов — сложить восхваляющие ее стихи.

Создается впечатление, что присутствие венецианцев в Китае было достаточно ограниченным. Несмотря на Марко Поло и его книгу, они, похоже, меньше генуэзцев верили в ту выгоду, которую могли принести им эти земли.

Все изменилось примерно в середине XIV века. В 1341 году Генуя решила бойкотировать Тебриз, к генуэзцам присоединились и венецианцы. В сентябре 1343 года в Тане на Азовском море знатный татарин оскорбил венецианца по имени Андриоло Чивран, который в ответ убил своего обидчика. Татары и солдаты хана ополчились на венецианцев, вынудив их бежать и укрыться в Кафе у генуэзцев. Город был осажден и завоеван, в том числе благодаря бактериологическому оружию: татары перебрасывали за стены трупы умерших от чумы. В 1347 году из Кафы в Мессину прибыла генуэзская галера, на борту которой, вероятно, находилась крыса, являвшаяся переносчиком бубонной чумы. Это стало началом пандемии чумы — Черной смерти, которая до 1352 года уничтожит от трети до половины европейского населения.

Тем временем после распада Монгольской империи в 1368 году к власти пришла династия Мин. Китай был закрыт для иностранцев, а Шелковый путь (точнее было бы говорить о Шелковых путях, поскольку речь шла о нескольких маршрутах) окончательно прекратил свое существование. Еще несколько десятилетий итальянские купцы будут присутствовать в Туркестане, в частности в Ургенче, который был разрушен Тамерланом в 1370 году и заново отстроен по другую сторону реки Амударьи, на территории нынешнего Узбекистана. В конце XVI века китайский шелк снова появился в Италии. Венецианцы покупали его в Лиссабоне и Севилье у португальских купцов, плававших через африканские воды, или у испанских торговцев, которые везли его из Манилы в Акапулько, затем на атлантическое побережье Мексики и оттуда в Испанию.

^{Марко Поло. Мозаика в Палаццо Дориа-Турси в Генуе. 1867}

Марко Поло был необычным венецианцем: он не был купцом в строгом смысле слова (у монголов он считался чиновником), также он не был и знатным человеком, как другие венецианцы. Он отсутствовал на родине 24 года. В 1271 году он уехал из Венеции, когда ему было всего 17 лет, и вернулся на родину в 1295-м. Никто не обратил на него никакого внимания: он не стал членом Большого совета, куда входил его брат Маттео. «Книга чудес света» бесконечно далека от той идеи Венеции, которую стремились распространить патриции, представляя ее как единственный в мире и избранный Богом город. Марко Поло же описывал события и места, в сравнении с которыми его родной город казался незначительным. Неслучайно в Венеции книга оставалась неизвестной, тогда как во всей остальной Европе ее ждал огромный успех.

В январе 1324 года Марко Поло, которому было уже за 70, вызвал нотариуса для составления завещания. Он был богат, рукописные экземпляры его книги с рассказом о проведенных в Азии годах существовали на разных языках, он лично вручил свое произведение адмиралу короля Франции, который навещал его в Венеции. Марко Поло составил завещание в пользу своей жены Донаты и трех дочерей — Фантины, Беллелы и Мореты. В 1366 году Фантина подала на мужа в суд, чтобы вернуть себе право обладания наследством, и тогда была составлена опись той трети, которая ей причиталась: многочисленные предметы, привезенные с Востока, в том числе сумочка из кожи яка. В издании Рамузио «Книги чудес света» упоминается о том, что Марко Поло привез в Венецию «шкуры диких волосатых быков». Также в описи говорится об одной из трех золотых пластин, так называемой пайцзе, то есть верительной бирке, которую хан вручал своим посланникам. Пайцза могла быть из золота, серебра или железа, в зависимости от ранга того, кому она передавалась.

^{Николо и Маттео Поло получают от хана Хубилая золотую пайцзу. Миниатюра из манускрипта 1410 года, содержащего «Книгу чудес»}

Уже сразу после смерти Марко Поло правдивость рассказанных им историй вызывала сомнения, настолько невероятными были его рассказы. Сам факт, что книгу записал со слов Поло литератор Рустикелло на провансальском наречии, то есть на языке романов, позволял считать ее выдумкой. В 1392 году флорентийский писарь Амелио Бонагуизи настолько был потрясен содержанием переписываемого, что заметил: «Я в это не верю». Неслучайно в первом печатном издании «Книги чудес света» (Нюрнберг, 1477) Марко Поло изображен менестрелем, придворным поэтом, а не торговцем-путешественником. «Был ли Марко Поло в Китае?» — так называется книга, которую в 1996 году написала Фрэнсис Вуд, куратор китайской коллекции Британской национальной библиотеки. В более близкие к нам годы (2011) археолог университета Неаполя и руководитель итальянской археологической экспедиции в Японии Даниэле Петрелла также отрицал факт поездки Марко Поло в Китай. Однако золотая пайцза, завещанная Марко Поло своей дочери Фантине, подтверждает как значимость его роли при дворе хана Хубилая, так и достоверность его рассказа.

В сторону Кьоджи

Третья венециано-генуэзская война началась с морского столкновения у города Трапезунд (Трабзон) в сентябре 1350 года, в разгар эпидемии чумы. Генуя чрезвычайно укрепила свое положение в Черном море и пыталась не допустить туда венецианцев. В Эгейском море располагалось множество баз обеих морских держав, и, несмотря на максимально возможное разделение, столкновение было неизбежным: генуэзцы контролировали восточные воды, омывавшие Анатолию, а венецианцы — западную часть моря вокруг полуострова Морея (Пелопоннес). И те и другие стремились к господству на Черном море: как мы уже видели, генуэзцы создали базы в Крыму, а венецианцы обосновались в городе Тана, в устье Дона.

Как тогда, так и сейчас ключом к этому региону являлся контроль над проливами: генуэзцы могли это делать из Перы, а венецианцы — с острова Тенедос. Равновесие сил было нарушено, когда лигурийцы захватили остров Хиос, имевший огромное значение для торговли алюмокалиевыми квасцами, монополия на которую принадлежала Генуе. Этот минерал был необходим для закрепления краски на тканях, и до открытия в 1461 году месторождения в Тольфе Папской области главным местом добычи квасцов был именно этот остров в северных водах Эгейского моря. Готовясь к войне, дож Андреа Дандоло победил бубонную чуму, а затем Венеция заключила союз с арагонцами, что в перспективе могло привести к распространению конфликта на все Средиземноморье.

Молодой Франческо Петрарка осознавал опасность широкомасштабного столкновения и в 1351 году (тогда он жил в Генуе, на виа Авиньоне) призвал к миру с Венецией: «Любите взаимно друг друга, любите справедливость, любите мир». Незадолго до этого он отправил письмо такого же содержания дожу. Разумеется, печальный призыв поэта никто не услышал, и уже в следующем году два флота сошлись в водах Босфора.

В августе 1354 года генуэзцы разрушили город Паренцо (Пореч в Истрии), а 3 ноября Паганино Дориа нанес венецианцам сокрушительный удар на острове Сапиенца (Сапьендза), недалеко от города Метони, захватив в плен 5400 человек, в том числе командующего венецианским флотом Николо Пизани. Война завершилась ничем, она лишь разожгла взаимную ненависть двух городов. Истинными бенефициарами конфликта стали османы, которые в том же 1354 году впервые зашли в Европу и захватили Галлипольский полуостров.

Четвертая венециано-генуэзская война началась, когда лигурийцы получили контроль над Фамагустой, городом-портом на побережье Кипра, и изгнали оттуда венецианцев. Генуэзцы создали антивенецианскую коалицию, в которую вошли все враги Республики Святого Марка: король Венгрии Людовик I Великий; Леопольд Габсбург, недавно ставший правителем Фельтре и Беллуно; Франческо да Каррара, сеньор Падуи; Маркард фон Рандек, патриарх Аквилеи. В ответ венецианцы объединились с правителем Милана Бернабо Висконти. В июне 1378 года антивенецианская коалиция начала военные действия в Тревизо, и венецианцы назначили Веттора Пизани командующим флотом. Оба флота провели следующую зиму в Адриатическом море: генуэзцы — в Задаре, венецианцы — в Пуле. 7 мая 1379 года, несмотря на смерть командующего Лучано Дориа, генуэзцы разбили венецианцев у островов Бриони, недалеко от Пулы: в Задар были доставлены 16 вражеских галер, на борту которых находилось 2407 человек. Веттору Пизани удалось вернуть в Венецию всего четыре корабля: на родине он был арестован и посажен в тюрьму.

Командование генуэзским флотом принял Пьетро Дориа. Летом 1379 года он захватил несколько городов Истринского побережья, в том числе Маламокко, и даже зашел в лагуну, разграбив остров Повелья. Тем временем Триест объявил о своем подчинении патриарху Аквилеи. Венецианцы начали отчаянные дипломатические переговоры. После окончания войны документы были частично уничтожены, частично заменены, поэтому неизвестно, что именно предложили венецианцы в обмен на мир. Возможно, они даже выразили готовность подчиниться империи.

В любом случае эти переговоры ни к чему не привели, и в середине августа генуэзцы вместе с падуанцами захватили сначала Соттомарину, а затем Кьоджу. Именно тогда впервые была применена корабельная артиллерия: генуэзцы, примеру которых последовали и венецианцы, устанавливали бомбарды на палубах галер.

Венеция оказалась в отчаянном положении: генуэзцы из Кьоджи зашли в лагуну, а падуанцы, фриульцы и венгры заблокировали город с материка. Казалось, все потеряно, Пьетро Дориа был в шаге от своей цели — обуздать коней святого Марка.

Но… венецианцы смогли ответить. Они собрали новый флот из 34 галер благодаря щедрым пожертвованиям (в следующей главе мы рассмотрим экономические последствия этого драматического в истории Венеции события). Дож Андреа Контарини лично возглавил флот, а 19 августа из тюрьмы был выпущен Веттор Пизани, который взял на себя командование военными действиями. Венецианцы окружили Кьоджу, и те, кто прежде вел осаду, сами превратились в осаждаемых: «Вы полагали, что заперли нас, но это мы заперли вас». К началу зимы ситуация стала критической. Утром 1 января 1380 года на горизонте показались мачты 18 галер, ведомых Карло Дзено. Он был отчаянным смельчаком и непобедимым моряком: после его смерти в 1418 году на теле насчитали 35 шрамов. Венецианцы атаковали и взяли верх, Пьетро Дориа был убит выстрелом из бомбарды. Генуэзские галеры с опущенными в воду знаменами отбуксировали в Венецию. Разгромив вражеский флот, Веттор Пизани передал мятежные города в подчинение Венеции, за исключением Триеста, который через два года — в 1382-м — перейдет в подчинение Австрии, и ситуация не изменится до 1918 года. В утешение генуэзцам остались некоторые реликвии и два льва: лев из Пулы сегодня украшает внешнюю часть церкви Святого Марка в генуэзском районе Моло, а лев из Триеста — фасад палаццо Маркантонио Джустиниани.

^{Венецианский адмирал Веттор Пизани и паж. Старинный рисунок}

Туринский мир, подписанный 8 августа 1381 года, положил конец венециано-генуэзским войнам и вековому конфликту двух республик. Исключением является лишь битва при Модоне 1403 года. Османы распространили свое господство на Фракию и Македонию и сделали столицей город Адрианополь: теперь уже они, а не византийцы, контролировали проливы.

После подписания Туринского мира генуэзцы оставили Адриатическое море, которое превратилось в настоящий Венецианский залив. Венецианцы перенаправили свои торговые маршруты в Сирию и Египет. С уходом венецианцев и генуэзцев из Черного моря центр торговых потоков изменился, и Константинополь стал терять свою значимость.

После победы венецианцев генуэзцы были вынуждены обратить свой взор на запад, и в итоге это оказалось для них не так уж плохо. Вместе с Испанией они участвовали в американских кампаниях и даже стали казначеями Филиппа II: именно в этот момент начинается период, который французский историк Фернан Бродель назовет «веком генуэзцев», поскольку между 1550 и 1630 годами все американское серебро будет проходить через руки лигурийских банкиров. Венецианцы же не будут допущены к атлантическим маршрутам и поначалу, занятые поисками выхода на Восток, даже не сумеют осознать их важность. Венецианская колониальная система все больше утверждается на Балканах и в Эгейском море вместе с завоеванием Дураццо и Скутари и захватом Корфу.

Два «итальянских светила», как в 1351 году Франческо Петрарка называл Геную и Венецию, в итоге забудут друг о друге. Позднее они вновь сойдутся в битве при Лепанто, не очень поняв, зачем. А между тем веселая венецианская атмосфера XVIII века будет очаровывать генуэзцев. Джан Джакомо Гримальди, дож Генуи в 1756–1758 годах, уехал в Венецию. Он был другом Джакомо Казановы и утверждал, что «две женщины предпочтительнее одной». Джакомо Дураццо, генуэзский посол в Вене, а затем директор двух театров и один из главных действующих лиц музыкальной венской жизни, впоследствии стал послом императора в Венеции. В 1764 году он спас архив Антонио Вивальди, умершего за 20 лет до этого, выкупив все 27 томов: именно благодаря этому генуэзцу до нас дошли ноты самого знаменитого в мире композитора.

От коммуны к республике

Венецианские аристократы были скорее смутьянами и без колебаний резали друг друга: мы уже видели, сколько дожей плохо кончили в первые века существования Венеции. Кроме того, они испытывали некоторые сложности с самоопределением. На материке все было просто: если у тебя есть земля, то ты аристократ. А как быть в Венеции? На каком основании можно было считаться патрицием? Богатство? Участие в правительстве? Безусловно. Но эти критерии неустойчивые: богатство приходит и уходит, а участие в работе правительства не было гарантировано всем поколениям семьи. Действительно, некоторые фамилии были известны с древних времен: Морозини, Фальер, Градениго, Дзордзи, Дзиани. Одни ветви этих кланов входили в правительство, другие же были из него исключены, особенно когда род был очень большим, как у Морозини: в XIV веке члены этой семьи входили в состав 24 из 70 городских приходов пяти из шести венецианских кварталов. В XVI веке это была вторая по численности семья, она имела 102 представителей в Большом совете (больше было только у семьи Контарини — 170). У венецианских патрициев никогда не было никаких титулов: они не были ни графами, ни герцогами, поскольку не имели графств или герцогств, которыми могли бы управлять. Перед своими именами они просто ставили NH (nobilhuomo). Их называли аристократами, и во время исполнения своих обязанностей они надевали черную тогу. Так было до мая 1797 года, когда пала республика, и некоторые сочувствующие якобинству патриции бросили на землю свои тоги, растоптав их.

Ровно за пять веков до этого, в 1297 году, когда дожем был Пьетро Градениго, начался процесс, известный как закрытие Большого совета. Название кажется не соответствующим сути, поскольку собрание, напротив, было увеличено: если в 90-е годы XIII века оно состояло из 260 человек, представлявших 97 семей, то в 1320 году оно насчитывало уже более 1100 членов. Именно вхождение в состав Большого совета с конца XIII века стало определять принадлежность к знати. Эта игра закончилась в начале XV века: в 1403 году было отклонено предложение, согласно которому в случае угасания какого-либо аристократического рода возможность войти в Совет могла быть пожалована простой семье. После этого венецианские патриции превратились в закрытое сословие, состоявшее из определенных семей. Событие ознаменовало собой конец определенной эпохи: до этого именно смешение аристократии и народа определяло успешность Венецианского государства.

Только с момента образования государства патрициев можно говорить о республике, а не о коммуне, которая, в свою очередь, пришла на смену герцогству первых веков. Прилагательное, которым мы и сегодня определяем Венецианскую республику, — Светлейшая — имеет точную дату: 12 мая 1462 года во время своей речи по случаю вступления в должность дож Кристофоро Моро назвал Венецию «Светлейшей Синьорией». Подобные речи представляли собой что-то вроде программных обязательств вновь избранного дожа, который как раз начиная с Моро получает титул «светлейшего». То есть только с этого момента позволительно называть Венецианскую республику «Светлейшей».

Автором реформы Большого совета стал дож Пьетро Градениго, представитель так называемых «старых домов», генеалогия которых уходит корнями в первые века герцогства. Появление «новых домов», некоторые из которых станут очень известными — например, Фоскари, Гритти, Приули, Чигонья, Реньер, Суриан (последние бежали из Акко), — привело к росту напряжения, результатом которого стали заговоры. Не до конца ясно, почему именно в конце XIII века было принято решение установить границы сословия аристократов. В некотором отношении это было мерой противодействия иммиграции: в 1291 году пал Акко, захваченный мусульманами, что положило конец существованию Иерусалимского королевства и государства крестоносцев на Святой земле. Проживавшие в ближневосточном городе знатные венецианцы вернулись на родину и пожелали продолжать выполнять государственные функции, однако это не было само собой разумеющимся для тех, кто уже проживал в Венеции. Затем, в ноябре 1298 года, после смерти Джованни Дандоло произошло спорное избрание дожем Градениго. Народ выступал за Якопо Тьеполо, сына и внука дожей: за его избрание ратовала вся площадь, начались беспорядки. Знать смогла настоять на кандидатуре Пьетро Градениго, которого в тот момент даже не было в Венеции: он находился в Каподистрии, где был городским главой. За ним отправили десять галер, однако на родине его ждали шумные противники. Проигравший Якопо Тьеполо удалился на свою материковую виллу в Марокко ди Мольяно, по дороге в Тревизо. Позднее говорили, что Тьеполо уехал на материк по своей воле, из чувства ответственности и во избежание дальнейших столкновений, в действительности же его вынудили оставить Венецию, к его великому неудовольствию.

Градениго, в свою очередь, не забыл о приправленном беспорядками сопротивлении со стороны Тьеполо, поэтому вновь предложил создать систему, которая не позволила бы подобному повториться. В соответствии с февральским декретом 1297 года, вступившим в силу с сентября, в Большом совете теперь могли заседать лишь те, кто входил в него к настоящему моменту, а также те, кто был его членом в последние четыре года. Речь шла о 166 семьях, к которым добавились те семьи (еще 81), представители которых входили в этот аристократический парламент в течение последних 30 лет (а не четырех). На тот момент доступ в Большой совет, а значит, и в ранг патрициев был возможен не только для семей, но и отдельных фигур (с 1323 года это право станет избирательным). Подобные условия позволили заполнить пустоты и сохранить численное преимущество аристократии в XIV веке. Менялось число представителей, но количество семей оставалось неизменным.

То, что называется закрытием Большого совета, на самом деле современниками рассматривалось как его расширение: дож «пожелал допустить в Большой совет большее количество семей», читаем мы в хронике Николо Тревизана 1367 года. Аристократия не сразу превратилась в закрытый класс, этот процесс продолжался чуть более ста лет. В этот век происходят события огромного значения, которые не могут не влиять на политические решения. Особенно значимо совпадение с ужасным поражением венецианского флота от генуэзцев в морском сражении при Курцоле 7 сентября 1298 года, которое мы рассматривали в предыдущей главе. Голосование Большого совета состоялось спустя несколько дней, 11 сентября. Отныне членство становилось пожизненным. Именно это решение, исключившее возможность попасть в Совет извне, выглядело как «закрытие изнутри» в чрезвычайный по драматичности момент. Внешние события повлияли и на еще одно решение. Речь о заговоре Марино Фальера 1355 года, о котором мы поговорим чуть позднее. Он возник в результате массовой гибели населения, вызванной Черной смертью в 1348 году, когда Венеция потеряла около 40 процентов жителей. По меньшей мере треть участвовавших в нем моряков были иностранцами, зачастую не слишком добродетельными, призванными в большой спешке для пополнения рядов венецианского флота, сократившегося из-за эпидемии.

Процесс закрытия Совета имел побочный эффект: он закрепил политическое превосходство «старых домов». Это вполне объяснимо: большей властью наделялся тот, у кого был богаче опыт участия в правлении. Около 1230 года сформировался «Совет испрошенных», который вскоре стал называться Сенатом, превратившись в центр венецианской власти. Чтобы отличаться от других патрициев, сенаторы носили красные тоги с накидкой из красного бархата. С 1311 года сенатором мог стать только член Большого совета.

^{Доменико Тинторетто. «Портрет венецианского сенатора (вероятно, Марка Антонио Коррера)». XVII век}

В 1350 году сенатором стал человек по имени Панталоне Геццо из простой семьи, которая была возведена в ранг аристократов. Кто знает, какие чувства испытывал этот несчастный, когда впервые входил в зал, где заседали семьи Тьеполо, Градениго, Дандоло, Дзордзи, сенаторы, которые принадлежали к самым древним родам, веками участвовавшим в государственных делах. Эти раскованные и, вероятно, высокомерные люди чувствовали себя в Сенате непринужденно: их моральная и политическая власть была гарантирована стоявшей за ними историей их семей. Новичок Геццо, вероятно, был очень смущен. Но и представители новых семей — Лоредан или Мочениго — не могли соперничать со старыми домами, несмотря на свое богатство и могущество. Этим объясняется тот факт, что спустя полвека после закрытия Совета политическая ситуация осталась неизменной: истинная власть была сосредоточена в руках примерно 40 семей, вокруг которых вращалось около 80 новых семей-сателлитов. Внешний круг включал порядка 70 фамилий, чьи представители занимали государственные должности лишь время от времени, затем шли все остальные, не имевшие правительственных должностей. Неизвестно, сколько точно семей насчитывалось в середине XIV века; первый список был составлен в 1414 году, и в нем фигурируют 236 фамилий, но только 164 из них реально существуют, остальные 72 рода угасли, некоторые — уже давно. Среди них род Рампани, проживший в районе Риальто: в 1360 году Ка’ Рампани стал местом, где правительство обязало проживать публичных женщин[10].

Смерть предателю

Процесс перехода к государству патрициев не только продлился около ста лет, но и не был гладким. Он сопровождался различными заговорами, которые подтверждали правоту тех, кто стремился закрепить систему. Известен случай серийных заговорщиков, членов семьи Балдуин: поскольку заговорщиков вешали, очевидно, что речь не может идти об одном и том же человеке. Один Балдуин участвовал в заговоре Марина Бокконио, другой — Баджамонте Тьеполо; еще один Балдуин отправился на виселицу в 1412 году за то, что строил заговор против Синьории. В дальнейшем о семье Балдуин нет известий, но, возможно, этим дело не ограничилось.

Первая из этих попыток подрыва установленного порядка произошла сразу же после закрытия Совета, в 1299 или 1300 году. Ее осуществили Марин Бокко, более известный как Бокконио, и Джованни Балдуин: оба были «пополанами», то есть простолюдинами. Они хотели убить дожа Пьетро Градениго (ту же цель преследовал и Баджамонте Тьеполо, но и его попытка провалилась). О заговоре Бокко известно немного, мотивы остаются неясными, а сам заговор выглядит достаточно бестолковым: Марин Бокконио в сопровождении 11 человек вошел в зал Большого совета, однако аристократы узнали о его намерениях и схватили заговорщиков. Старые хроники не приводят никаких политических объяснений этих событий, однако в более позднем рассказе (1367) утверждается, что Марин Бокконио был опечален собственным исключением из собрания аристократов. В данном случае мы тоже имеем дело с династией заговорщиков: некий Никколо Бокко был повешен за 30 лет до этих событий (1266) за то, что возглавил беспорядки против повышения дожем налогов. Во всех случаях реакция правительства была молниеносной: виновные оказывались на виселице через день, иногда даже быстрее. Марин Бокконио и его 11 товарищей были казнены, также из Венеции были пожизненно изгнаны еще 42 человека.

Следующий заговор, организованный патрициями Баджамонте Тьеполо, Марко Кверини и Бадоеро Бадоером в 1310 году, был более сложным и продуманным. Обычно принято рассматривать эти события как столкновение патрициев и народа, но на самом деле речь идет о двух разных концепциях государства, которые соответствуют противостоянию гвельфов и гибеллинов в остальной части Италии. Чтобы лучше понять эти события, вернемся к избранию дожем дедушки Баджамонте, Лоренцо Тьеполо, который правил Венецией с 1268 по 1275 год. Он был представителем ремесленников и торговцев и противостоял старым домам. В Венеции никогда не было гильдий вроде могущественнейшей ремесленной мастерской Калимала во Флоренции: в этом не было никакой необходимости, поскольку государство состояло из купцов. Очевидно, что желание ремесленнических объединений получить больший политический вес встречало сопротивление.

Во время протестов против повышения налогов 1266 года, о которых мы упоминали, Лоренцо Тьеполо пострадал на площади Сан-Марко от руки Джованни Дандоло, представителя древнего рода. Город охватили волнения, пополаны объединились, представляя геральдические гербы той или иной семьи. Венеция была на грани гражданской войны, но затем напряженность удалось разрядить в рамках советов.

Через два года пришел момент выбирать нового дожа. Старые дома смогли утвердить сложнейшую выборную систему, которая будет действовать до конца республики, с последовательными сериями жеребьевок, чередующихся с голосованием. Итоговые выборщики (41 человек) избирали дожа. Однако даже этого оказалось недостаточно: дожем стал Лоренцо Тьеполо, против которого и была придумана эта система. Помимо всего прочего, его избрание вызвало народный восторг. Старые дома отыграются на следующих выборах, протолкнув дряхлого и безликого Якопо Контарини, а затем Джованни Дандоло, представителя олигархов, то есть крупных семей, в руках которых была сосредоточена власть. Как мы видели, Дандоло смог одолеть Якопо Тьеполо, который уехал из Венеции, по своей воле или без нее.

Это были годы экономического кризиса и общего обеднения венецианцев: в 1286 году 355 семей были вычеркнуты из налоговых реестров, поскольку их доход стал ниже облагаемого налогами, а некоторые приходы по причине бедности даже не могли проводить национальные праздники. Большой совет насчитывал меньше 300 членов, и только два десятка знатных семей были в состоянии оснастить галеру. Именно тогда дожем стал Пьетро Градениго, человек решительный и безжалостный, против которого было организовано два заговора.

Заговор 1310 года провалился. Три главаря должны были привести свои колонны на площадь Сан-Марко, но их намерения раскрыли. Марко Кверини на площади ждала вооруженная группа сторонников дожа и патрициев, и он был убит. Колонна Баджамонте Тьеполо разбежалась, даже не дойдя до площади. Согласно легенде, произошло это из-за старухи, которая толкла соль на окне тяжелой ступой и уронила ее прямо на голову знаменосцу колонны, убив его. Увидев упавшее знамя, заговорщики бежали прочь. Однако более вероятно, что колонну развернули вооруженные сторонники дожа. Тьеполо был приговорен к пожизненному изгнанию. Высадившаяся на материк третья колонна была перехвачена, сам Бадоер арестован, и на следующий день ему отрубили голову между двумя колоннами на Пьяцетте.

После подавления этого заговора в Большой совет были допущены представители неблагородных семей. «Богачи из древних семей согласились на расширение политического участия новых богачей, чтобы у последних исчезла необходимость объединяться с ремесленниками ради возможности получения государственных должностей», — пишет Фредерик Лейн, один из крупнейших исследователей истории Светлейшей республики.

Более долгосрочным последствием заговора Тьеполо стало создание Совета десяти. Изначально он был задуман как специальный трибунал для аристократов, но постепенно его функции расширились, и этот государственный орган начал конкурировать с Сенатом. Совет состоял из 17 человек: в него входили десять избираемых членов, а также дож с шестью советниками. Иногда назначались дополнительные члены, таким образом, состав мог быть расширен до 30 человек. Совет десяти и особенно появившиеся в XVI веке должности трех государственных инквизиторов лягут в основу Черного венецианского мифа, согласно которому этот страшный орган преследовал и истязал венецианцев. Однако в любом случае данный трибунал не стоит путать с римской Инквизицией или Святой палатой, которая занималась преследованием еретиков.

С точки зрения современного права, этот вид высшего трибунала по делам государственной безопасности кажется извращенным: обвиняемый не мог иметь защитника, право на которого обеспечивалось всеми другими трибуналами (для бедняков защита была бесплатной), также он не имел права знать, в каких именно преступлениях его обвиняют. Тем не менее приговоры выносились после серьезных и по большей части грамотных обсуждений. Были и оправдательные приговоры, пусть и нечастые.

Таким образом, ставший постоянным с 1335 года Совет десяти занимался всеми последующими заговорами. Он рассматривал и быстрый, не приведший к жертвам заговор Рождества 1328 года, во главе которого стояли Джакомино и Катальдо Бароцци, и следующий, более серьезный заговор 1355 года, который возглавил дож Марино Фальер.

^{Франсиско Прадилья-и-Ортис. «Портрет дожа Марино Фальера». 1917}

Многие аспекты этого события остаются неясными. Например, непонятно, почему Фальер через несколько месяцев после избрания решил залить свою землю кровью, тем более что ему уже исполнился 81 год. До нас дошла записка Франческо Петрарки, написанная 25 апреля 1355 года, то есть через неделю после казни, в которой поэт говорит о своем непонимании причин, побудивших Фальера искать неведомых перемен, когда его собственные дни подходили к концу. Сегодня мы можем только согласиться с Петраркой.

Рассказывали разные истории об оскорблениях в адрес как Фальера, так и его жены, однако, откровенно говоря, этого явно недостаточно для переворота. Дож действительно был очень вспыльчивым: один из авторов хроник рассказывает, как он дал епископу Тревизо пощечину, от которой «тот почти упал на землю», только за то, что последний опоздал на процессию. Действительно, молодые венецианские патриции всегда отличались невоздержанностью, поэтому весьма вероятно, что Микеле Стено и его друзья на самом деле написали оскорбительные фразы на камине в жилище дожа. Может быть, Марино Фальер разозлился оттого, что молодого Стено приговорили всего к одному месяцу тюрьмы. Однако всего этого недостаточно для объяснения того, что случилось позже.

Более серьезного внимания заслуживает тот факт, что многие участники заговора были моряками: возможно, они хотели мира с Генуей, которому противилась большая часть патрициев, — по крайней мере, так утверждают современные событиям источники. Но и эта версия кажется слабой, хоть и не лишенной логики. Наиболее вероятной причиной по-прежнему остается стремление дожа установить личную диктатуру.

Поводом стала ссора, произошедшая во Дворце дожей между мелким судовладельцем Бертуччо Изарелло, который пользовался большой популярностью среди моряков, и патрицием Джованни Дандоло. Фальер выступил миротворцем, и непонятным образом дож и пополан сошлись на том, что необходимо сбить спесь с высокомерных патрициев. Изарелло нашел 20 заговорщиков, каждый из которых, в свою очередь, завербовал около 40 человек. Однако только пятеро главарей знали свою роль в комедии дожа, среди них Филиппо Календарио, родственник Изарелло, который, как принято считать, был архитектором и строителем части нового Дворца дожей.

По плану, в ночь на 15 апреля 1355 года заговорщики должны были собраться на площади Сан-Марко, вызвать туда патрициев под предлогом ложной генуэзской атаки и перебить их. Не все наемники понимали, что участвуют в заговоре, некоторые действительно считали, что им предстоит защищать дожа и правительство от генуэзцев, поэтому они были оправданы во время последующих процессов. Вечером установленного дня один раскаявшийся предупредил некоего патриция о том, что должно произойти, и оба они побежали к дожу, не имея представления о его истинной роли. Дож, разумеется, попытался отойти в сторону, но ему пришлось вызвать своих советников, которые прибежали во дворец вместе с группой вооруженных аристократов. Возникли подозрения об ответственности Фальера за происходящее. Тем временем собрались остальные патриции, были стянуты войска из Кьоджи, и в ту же ночь заговорщиков арестовали без единого выстрела.

Утром 16 апреля собрался Совет десяти, расширенный 20 дополнительными членами. Изарелло и Календарио были сразу осуждены и повешены между двумя красными колоннами крытой галереи Дворца дожей. В следующие дни повесили еще восемь заговорщиков в арочном пролете со стороны залива. 17 апреля Совет десяти начал процесс по делу дожа, который сначала все отрицал, но в итоге сдался. Днем был вынесен приговор, вечером ему отрубили голову. Приговор был символично приведен в исполнение на площадке лестницы, где дож приносил клятву верности государству (а вовсе не на Лестнице гигантов, поскольку в те времена самой лестницы еще не было). Ему дали время составить завещание на неконфискованное имущество, затем отвели в заполненный патрициями зал Большого совета, заставили спуститься с лестницы и сняли с него головной убор (который уже тогда имел форму рога, о чем свидетельствуют мозаичные изображения его предшественника Андреа Дандоло), символ власти дожа, которым Фальер был всего семь месяцев. Сразу после казни палач вышел на балкон дворца и показал собравшемуся на площади народу окровавленный меч: «Смотрите все, вот справедливость, заслуженная предателем». В книгах Совета десяти страницы, на которых должны были быть записаны решения по процессу над Марино Фальером, остались пустыми (но протоколы должны были существовать в любом случае, возможно, их уничтожили последующие пожары). В зале Большого совета портрет дожа зарисован занавесом с надписью на латыни: «На этом месте было имя Марино Фальера, обезглавленного за совершенные преступления».

^{Эжен Делакруа. «Казнь дожа Марино Фальера». 1825–1826}

Второе закрытие

Нет сомнений, что реформа Пьетро Градениго оказалась невероятно успешной: Венеция смогла обзавестись безупречной структурой, которая позволила ей избежать распрей, раздиравших весь итальянский полуостров. Ни один заговор осуществить не удалось. После попытки Марино Фальера были определены новые условия допуска в Большой совет, что позволило некоторым историкам говорить о «втором закрытии». В 1376 году приняли закон, согласно которому незаконнорожденные дети знатных отцов отныне не могли считаться патрициями. До этого момента имя отца (особенно в случае старых домов) гарантировало аристократический статус вне зависимости от того, кем была мать. Была даже выработана самая настоящая брачная стратегия: представители старых домов — например, Гаспарино Морозини — женились на дочерях богатых пополанов ради приданого. Принадлежность к древнему роду позволяла рассчитывать на царское приданое как от пополанов, так и от новых семей, которые, в свою очередь, стремились повысить свой статус, породнившись с аристократами. Стоит иметь в виду одну венецианскую особенность: приданое оставалось собственностью женщины, жених был обязан предоставить гарантии того, что в случае его смерти приданое вернется вдове или наследникам. Подобного не существовало больше нигде.

Это были самые тяжелые годы войны Кьоджи с Генуей. В 1379 году генуэзские галеры заблокировали все торговые потоки из Венеции, пошлин для ведения войны не хватало, и правительству пришлось прибегать к принудительным займам. Однако многие аристократы не были для этого достаточно богатыми, поэтому их имущество конфисковывалось государством и выставлялось на торги, чтобы собрать необходимую для продолжения конфликта сумму. Последствия оказались ужасающими: даже дож Андреа Контарини был вынужден обращаться за субсидиями. После венецианской победы и ухода генуэзцев из Адриатического моря на восстановление уйдут годы. Из-за огромных экономических трудностей возникла необходимость точно определить, кто именно имел право быть патрицием. Социальная структура претерпела кардинальные изменения: некоторые ветви знатных родов обнищали, но возникла группа новых богачей, которые сыграют важную роль в экономическом восстановлении следующего века. Сюда относятся 30 семей, причисленных Сенатом к аристократическим сразу после окончания войны за их чрезвычайные заслуги. Девять из этих семейств оснастили и вооружили галеры, которые в июле 1380 года вышли в море против осаждавших город генуэзцев.

Богачи стали пользоваться государственными программами, предусмотренными для их поддержки в сложных экономических условиях. Принадлежность к знати превратилась в способ свести концы с концами: вознаграждение за службу на государственных должностях, которые могли занимать только аристократы, часто являлось единственным источником дохода для бедных патрициев. Определение границ знатного сословия и тщательные проверки объясняются и этими причинами.

В 1403 году провалилось предложение заменить угасшие древние семейства патрициев пополанами. В сентябре 1411 года была установлена еще одна граница: Большой совет отклонил предложение Антонио Контарини привлечь далматинских аристократов в администрацию материковой части Венеции; отныне местная знать всегда будет заниматься только делами своего города и округи.

Большой совет был окончательно закрыт в 1414 году, когда авогадоры (члены особой магистратуры, сочетавшей функции государственного обвинения с наблюдением за исполнением законов и надзором за работой других органов) начали составлять списки аристократов. С 1506 года их имена записывают в Золотую книгу. В начале XVI века насчитывалось около 2500 патрициев, некоторые из которых никогда не входили в Большой совет; в 1797 году их количество сократилось до 1196. Авогадоры следили за потомством аристократов: в Большой совет могли быть допущены только дети, рожденные в семье, где оба родителя принадлежали к патрициям, или же рожденные патрицием от определенных категорий женщин. В число счастливиц, которые имели право рожать патрициев, входили дочери некоторых простых граждан из уважаемых старинных семейств (класс секретарей, имена которых вносились в Серебряную книгу), некоторых представителей ремесленных профессий, например стекольщиков, а также продавцов специй, врачей, нотариусов и адвокатов. Кстати, ремесло адвоката, особенно в последнюю пару веков существования республики, было единственной профессией, которой могли заниматься аристократы, не теряя статуса и престижа.

Большой совет во второй раз откроется для новых богатых семей после начала Морейской войны, в 1684 году. Но самые заслуженные семейства уже получили туда доступ во время предыдущего конфликта, так что в этот раз мало что изменится.

Патриции отождествляли себя с Венецией, а Венеция отождествлялась с патрициями. Вместе с концом республики патриции перестали быть государственным классом и потеряли все свои должности. Это прекрасно понимал Джакомо Казанова, который писал своему другу-патрицию из замка Дукс (сегодня Духцов, Чехия) 4 декабря 1797 года, то есть через семь месяцев после падения Светлейшей республики: «Что будет с Венецией? Этот город мог существовать в своем великолепии, в своей роскоши и красоте, только когда в нем жили управляющие им аристократы. Венецию ждет упадок, когда вы, патриции, оставите ее и переберетесь на материк. Неужели вы не уедете? Что вы будете делать в Венеции, когда вам будет нечего там делать? Жаль, что, уезжая, вы не можете забрать с собой ваши прекрасные дворцы. Вы не захотите оставаться, разве что в силу непостижимой материальной привязанности, потому что воздух на материке лучше, чем в лагуне, кареты живописнее гондол, а лошади ценнее гондольеров, пусть они и не столь остроумны».

Появление подданных святого Марка

Полтора года — ровно столько понадобилось венецианцам, чтобы расширить свои владения до берегов реки Минчо, в 140 километрах к западу от границ лагуны. Чтобы не попасть под власть рода Каррарези, Виченца в середине мая 1404 года сдалась Венеции, а через год, в июне 1405-го, венецианской стала и Верона. В ноябре пришел черед Падуи, и с синьорией Каррарези было покончено. Отметим, что на верность Венеции присягнула и Колонья; эта коммуна, которая сегодня находится в провинции Верона, была присоединена к венецианскому району Дорсодуро, чтобы положить конец распрям между местными мелкими землевладельцами. Так родилось странное административное деление, которое просуществует почти четыре века.

После этого молниеносного успеха крылатый лев продолжил свое неумолимое продвижение на материк: под знамя святого Марка по очереди перешли Фриули (1420), Брешиа (1426), Бергамо (1428), Равенна (1441), Крема (1449), Ровиго (1482). За исключением Равенны, которая с 1509 года вошла в состав Папской области, все остальные города будут частью венецианского Стато да Teppa вплоть до 12 мая 1797 года.

Всего за несколько десятилетий Венеция превратилась из могущественной морской, почти островной державы — Стато да Мар — в могущественную морскую и континентальную державу.

Процесс не был гладким, поскольку не все патриции желали сменить корабли и торговлю на поля и соху. Подобное политическое видение прекрасно отражает фраза «возделывать море и оставить в покое землю», якобы сказанная секретарем Раффаино Карезини во второй половине XIV века. Затем к этому девизу вернулся дож Томазо Мочениго, пытавшийся помешать избранию своего последователя Франческо Фоскари, приверженца экспансии на материк. Фоскари все же был избран дожем в апреле 1423 года и оставался на этом посту в течение 34 лет: это самое долгое правление в истории Венеции.

После захвата материковых городов все большую роль начало играть сельское хозяйство, и в период со второй половины XVI до начала XVII века оно станет главным источником доходов венецианских патрициев, заменив собой международную торговлю.

^{Ладзаро Бастиани. «Портрет дожа Франческо Фоскари». Ок. 1457–1460}

Разумеется, подобной экспансии на материк способствовали некоторые обстоятельства. Венецианцы осознали важность обладания обширной и невраждебной внутренней территорией после того, как Каррарези, Венгрия и Фриули заключили союз на земле, который вместе с Генуей на море угрожал существованию самой Венеции. Экономический кризис после Кьоджской войны продлился около двух десятилетий. В это время синьория Каррарези представляла собой нечто вроде государства-прокладки между зализывавшей раны Венецией и расширявшимися владениями рода Висконти. В 1389 году Джан Галеаццо Висконти захватил Падую, но Франческо Новелло да Каррара смог вернуть себе город с согласия венецианцев и с помощью флорентийцев. Слабость Венеции была очевидной, поскольку она вернула Падую тому, кто в дальнейшем станет ее злейшим врагом.

После смерти Джана Галеаццо Висконти в сентябре 1402 года правитель Падуи приободрился и в апреле 1404 года захватил Верону. Через месяц жители Вероны присягнули на верность Венеции, положив начало целой серии подобных переходов, упоминавшихся выше.

Хотя расширение Венеции вглубь материка и было молниеносным, его корни уходят в далекое прошлое. Интересы Венеции всегда простирались и за пределы лагуны, от зерновых полей, снабжавших мельницы города в первые века его существования, до интенсивной торговли с городами в долине реки По. Сегодня для нас Венеция — это морское государство. Это так, однако мы склонны недооценивать значение речной навигации, поскольку для нас настоящий моряк плавает в море, а «речным моряком» называют того, кто плохо справляется со своим ремеслом[12]. Однако посмотрим на период между Средневековьем и Новым временем без очков современности. Реки были чем-то вроде наших автострад, по ним шли потоки людей и товаров. Речные маршруты были жизненно важными для торговой державы, и венецианцы организовали сторожевые посты в устьях рек Адриатики, которые они контролировали, а также в других местах, представлявших стратегическую важность для судоходства.

Конфликт Венеции и Феррары 1308 года из-за контроля над отрезком реки По не был последним: в 1481 году Светлейшая республика вступила в борьбу с герцогом Феррары Эрколе д’Эсте. В основе этого противостояния лежит конкурирующий с Адриатическим морем порт реки По, благодаря которому корабли могли обходить Венецию и не платить пошлины. Феррарская война закончилась победой венецианцев, и мирный договор, подписанный в Баньоло в 1484 году, окончательно закрепил за ними Ровиго и Полезине. Еще один герцог Феррары, Альфонсо I д’Эсте, разгромит венецианский флот в битве у Полезеллы 22 декабря 1509 года — об этом событии вспоминает Лудовико Ариосто в «Неистовом Роланде»: «Долгое было зрелище / Верному твоему народу / В день и в ночь видеть вражьи паруса / Меж огнем и мечом на струях Пада»[13].

Венецианцы относились к речной навигации серьезно, суда сопровождались вооруженными кораблями, то есть речь идет о физическом проникновении на материк, пусть это и не всегда происходило открыто. Например, по соглашению с Вероной отдельные венецианские корабли патрулировали реку Адидже. Однако когда правитель Вероны Мастино II делла Скала расширил свои владения, захватив территорию от Лукки до Тревизо, и стал угрожать навигации между реками Адидже и По, венецианцы решили создать союз государств, объединившихся против рода Скалигер (1336). Венеция не только обеспечила себе свободную навигацию по реке По, но и в 1337 году заполучила Конельяно, а в следующем — и Тревизо, который стал первым из захваченных ею материковых городов. Эти земли рассматривались как расширение территории Венеции до границ Пьемонта. Патриции уделяли большое внимание самым крупным и густонаселенным городам пока еще скромных венецианских материковых владений:

в XIV веке целых три дожа — Марино Фальер, Джованни Дольфин и Лоренцо Челси — до своего избрания были правителями Тревизо.

Экспансия на материк, начавшаяся в 1404 году с завоевания Виченцы, была окончательно оформлена Нуайонским мирным договором (1516) и последующими соглашениями, положившими конец войне Камбрейской лиги, во время которой, как и в случае Кьоджской войны, Венеция в самом деле могла исчезнуть с географических карт. Однако в итоге Светлейшая республика сравнительно дешево отделалась и была вынуждена отказаться от немногого — Кремоны (завоеванной в 1499 году), Роверето (1416), Кортины и Ампеццо (1420), Романьи (помимо Равенны венецианцы захватили Чезену, Римини, Фаэнцу, Червию, Имолу) и некоторых земель в Апулии, например Трани (1496).

Эти 112 лет (между 1404 и 1516 годами) отмечены сменявшими друг друга войнами, во время которых заключались и распадались самые разные союзы, частично оформленные Лодийским миром 1454 года. Главная игра заключалась в противостоянии Венеции и миланского рода Висконти, которое мы рассмотрим ниже. Отношения с Флоренцией были то враждебными, то дружескими, в результате войны 1490-х годов Венеция даже смогла на какое-то время подчинить себе Пизу. Момент наибольшей близости между двумя городами случился в июне 1579 года, когда венецианская знатная дама по имени Бьянка Каппелло стала великой герцогиней Тосканской в качестве жены Франческо I Медичи. Однако продлилось это недолго, поскольку царственные супруги умерли в октябре 1587 года с разницей в один день. Флорентийский трон перешел к брату Франческо Фердинандо, которого не без оснований подозревали в отравлении супругов.

Мы уже упоминали о представителях рода Каррарези, но важно подчеркнуть, что венецианцы использовали их в своей борьбе со Скалигерами и Висконти: так, с их помощью Франческо Новелло да Каррара сначала стал властителем Падуи, а затем лишился трона достаточно драматичным образом. В ноябре 1405 года Венеция приняла сдачу жителей Падуи, но не ее правителя. Вместе с двумя сыновьями он был доставлен в Венецию и посажен в тюрьму, где все трое были задушены в январе 1406 года по итогам, как мы бы сегодня сказали, всестороннего обсуждения в Совете десяти.

Военные операции на земле были столь же удачными, как и речные: венецианцы параллельно вели военные действия против Сигизмунда во Фриули, а также расширяли свои территории в Далмации, завоевав Лесину, Курцолу, Сплит и Трогир и подчинив себе Шибеник и Котор. Однако возвращение на другую сторону Адриатики не позволило главе Венецианского государства вернуть себе титул дожа Далмации, утраченный в 1358 году.

В подтверждение того, что на войне, как и в любви, все средства хороши, вчерашние противники стали друзьями. Бывший враг Сигизмунд, король Венгрии с 1433 года, превратился в союзника в качестве императора Священной Римской империи. Творцом подобной перемены стал папа Евгений IV, в миру Габриэле Кондульмер, венецианец, избранный 3 апреля 1431 года. Спустя два года папа в Риме короновал императора Сигизмунда, а дож Франческо Фоскари был назначен наместником императора в целом ряде городов, от Тревизо до Беллуно и от Брешии до Сончино. Взамен дож поклялся в верности императору. Эту клятву должен был произносить каждый новый дож, но уже следующий венецианский правитель, Паскуале Малипьеро, не стал этого делать.

Сразу после того как Габриэле Кондульмер был избран папой, родной город в качестве особого знака уважения отправил к нему посланниками десять патрициев. Наиболее влиятельный из них, Фантино Дандоло, должен был остаться в Риме как обычный посол. Однако папа возвел его в сан, назначил архиепископом Кандии и в сентябре 1431 года отправил в Болонью в качестве папского легата. Венецианцам это не понравилось: они сочли это вмешательством папы в собственные дела и назначили нового посла, велев ему не принимать никакого назначения, если оно не соответствует «интересам государства». В марте 1432 года к папскому двору был отправлен Андреа Дона, сыгравший важную роль в межгосударственных отношениях: именно этот человек считается первым постоянным послом в истории. До этого дипломатические миссии были краткосрочными и приурочивались к определенным событиям. После того как папой стал их соотечественник, венецианцы почувствовали необходимость в постоянных отношениях с Римом и тем самым положили начало современной дипломатии.

Лев и змей

Милан всегда был несбыточной мечтой Венеции, но она так и не завоевала этот город. Венецианцы могли добиться гегемонии на всей территории Северной Италии, только водрузив знамя со львом святого Марка на самый высокий пинакль миланского Дуомо. Сама мысль об этом, похоже, заставляла венецианцев робеть, поэтому они так и не завладели Миланом, хотя трижды были к этому близки. Первый раз — когда Венеция выиграла битву при Маклодио (1427). Второй — незадолго до того, как было проиграно сражение при Караваджо (1448). Третья возможность была упущена во время битвы при Аньяделло (1509): поражение Венеции стало окончательным, и она оставила попытки завоевать Милан.

У небольшого городка Маклодио недалеко от Брешии коалиционные войска под руководством Франческо Буссоне да Карманьолы, в составе которых помимо венецианцев были флорентийцы и мантуанцы, заманили войско Филиппо Марии Висконти в ловушку. Венецианцы устроили засаду, спрятавшись в болотистой местности и установив по обеим сторонам дороги подвижные площадки с артиллерией. Когда появились ломбардцы, начался самый настоящий ад: войска противника были обстреляны не только из ружей, но и из тяжелых осадных орудий. Последствия были ужасающими: Карманьола захватил около восьми тысяч артиллеристов и около двух тысяч пехотинцев, не говоря уже о самом лагере Висконти со всей артиллерией, обозами и бессчетным количеством личных вещей и имущества. Для командующего коалиционными войсками 11 октября 1427 года стало днем триумфа. Брешиа перешла под контроль Венеции, однако войска под знаменем святого Марка не пошли на Милан, хотя дорога была открыта. Некоторые авторы хроник утверждают, что в городе были слышны крики «Марк! Марк!»: были те, кто ждал его появления. Нерешительность? Неверие в собственные силы? Измена? Последняя версия победила, и Карманьола был обезглавлен в Венеции 5 мая 1432 года. Возможно, обвинения были необоснованными. В любом случае эти события вдохновили Алессандро Мандзони на написание его первой трагедии «Граф Карманьола», которая была опубликована в 1820 году.

Венеция продолжила борьбу с Висконти, правда, с переменным успехом: 21 июня 1431 года венецианский флот на реке По был разбит миланцами, которыми командовал генуэзец Амброджо Спинола. Миланский флот был лучше организован и удачнее маневрировал по течению, в результате чего венецианцы были разгромлены, а командующий Андреа Дона бежал. Впоследствии его арестовали, бросили в тюрьму и подвергли суду. Однако это не помешало карьере Дона: он был оправдан и, как мы видели выше, стал послом Венеции в Риме.

В 1436 году снова вспыхнула война. Миланским войском командовал Никколо Пиччинино, а венецианским — Франческо Сфорца. На этот раз в центре боевых действий был не Милан, однако в осаду попала Брешиа, которую изолировал в том числе флот Висконти со стороны озера Гарда. Чтобы помочь осажденному городу, венецианцы задумали операцию, казавшуюся невероятной: они решили перенести свой флот через горы и таким образом доставить его на озеро Гарда.

Когда зима 1439 года закончилась и погода наладилась, корабли пустились в путь. Некоторые источники говорят о шести галерах и 25 менее крупных судах, другие утверждают, что галер было всего две.

По реке Адидже флот доплыл до Роверето. Оттуда нужно было перебросить корабли по земле через горы. Гугл-карты подсказывают, что между Роверето и Торболе на озере Гарда около 20 километров, проходящих через городок Мори и близлежащее озеро Лоппио. Венецианцы пустились в длинный путь. Для этого военно-инженерного предприятия собрали более двух тысяч быков (в каждую галеру было впряжено 120 быков), инженеры, рабочие и подрывники расчищали валуны, строили мосты, выравнивали дороги. Тысячи деревьев вырубили, чтобы перекатывать по их стволам корабли. Небольшая часть пути (около двух километров) была преодолена по воде благодаря озеру Сант-Андреа. Говорят, что на протяжении многих веков вокруг озера можно было видеть валуны, свезенные сюда венецианскими инженерами во время выравнивания дорог. Выйдя из озера, корабли прошли вдоль небольшой речки, превращенной в дорогу с помощью сброшенных в ее ложе валунов, земли и деревьев с корнями. Дальше надо было преодолеть горный хребет Монте Бальдо. Венецианцы вскарабкались на высоту 2218 метров, и вот уже Торболе у их ног. Однако спуск был еще опаснее.

^{Франческо Сфорца. Ломбардская школа. Ок. 1460}

Чтобы преодолеть крутой склон горы, корабли привязывали к деревьям и валунам и медленно спускали вниз с помощью лебедок. Так ли было на самом деле или нет, но говорят, что корабли спускали с развернутыми парусами, которые должны были замедлить спуск и сдержать порывы ветра, дувшего с озера. Через пару недель флот под знаменем святого Марка вошел в воды озера Гарда. Однако все эти тяжелейшие усилия не были вознаграждены: миланские корабли победили венецианские. Реванш случился в следующем году, но на этот раз венецианцы пошли другим путем: они привезли людей и материалы на берег озера, чтобы собрать галеры на месте.

В 1441 году было подписано мирное соглашение: Лонато, Азола, Пескьера, Рива-ди-Тренто отошли Венеции, флаг святого Марка развевался над рекой Адда. Франческо Сфорца праздновал триумф: он стал венецианским патрицием, а Филиппо Мария Висконти отдал ему в жены свою дочь, что сыграло решающую роль в 1450 году, когда Сфорца получил Миланское герцогство.

Смерть Филиппо Марии Висконти в августе 1447 года и конец миланской экспансии спутали все карты. Слабая Амброзианская республика могла стать для Венеции легкой добычей. Однако, вместо того чтобы идти прямо на площадь Дуомо, венецианское войско под командованием Микеле Аттендоло потеряло время, пытаясь по приказу Сената захватить города в Ломбардии и Эмилии, считавшиеся стратегически важными, от Лоди до Пьяченцы. Это стало роковой ошибкой: Франческо Сфорца, Альфонсо Арагонский, Козимо де Медичи и папа Николай V, убежденные в том, что, захватив Милан, Венеция превратится в самое могущественное государство Италии, объединились, чтобы помешать этому.

Ситуация полностью перевернулась: бывший командующий венецианцев Франческо Сфорца перешел на сторону Амброзианской республики. Он сокрушил венецианское войско в битве при Караваджо (15 сентября 1448 года): из 12,5 тысячи задействованных в сражении венецианских солдат 11 тысяч были убиты или взяты в плен. Затем Сфорца провозгласил себя герцогом Милана, положив тем самым конец венецианским надеждам на гегемонию. Лодийский мир, подписанный в апреле 1454 года, гарантировал несколько спокойных десятилетий, и вовсе не случайно это произошло через 11 месяцев после падения Константинополя и перехода города в руки Османской империи.

Чуть более полувека спустя, весной 1509 года, венецианский Сенат из-за недостатка решительности вновь совершил схожую ошибку, приведшую ранее к поражению в битве при Караваджо. Он решил принять вызов на поле боя со стороны Камбрейской лиги, в которую вошли все европейские державы, большие и маленькие, за исключением Англии. Однако Светлейшая республика не последовала военному плану командующего сухопутными войсками Бартоломео Д’Альвиано, который предполагал упреждающее наступление за реку Адда, чтобы разбить войско французского короля Людовика XII и тем самым завоевать Милан.

Венеции одновременно угрожали войска д’Эсте и папы в Романье, а также армия высадившегося за итальянскими Альпами императора. Единственным шансом было уничтожение главной опасности, то есть Франции, которая уже около десяти лет владела Миланом. Только захват главного города Ломбардии и его промышленных и финансовых ресурсов мог позволить венецианцам избежать сухопутных столкновений с французами и сосредоточиться на противостоянии войскам папы и императора. Но за катастрофическим поражением на суше — в битве при Аньяделло 14 мая 1509 года — последовало такое же на воде — в сражении у Полезеллы 22 декабря, когда артиллерия Феррары уничтожила венецианские галеры, пришвартованные прямо под пушечными дулами.

С 1509 года венецианская политика меняется. Светлейшая республика едва унесла ноги и после поражения в войне Камбрейской лиги больше не думает об экспансии на материк. С площади Сан-Марко отныне не заглядываются на площадь Дуомо. Границы Венецианского государства останутся по эту сторону реки Адда, там же, где когда-то император Август установил границы так называемого Региона X.

Однако история порой играет странные шутки: настанет время, когда Венеции придется подчиниться Милану. Это случится сначала во времена наполеоновского Королевства Италия, а потом — австрийского Ломбардо-Венецианского королевства. «Город, на протяжении тысячи и ста лет являвшийся столицей, отдали Милану, который был три века всего лишь центром провинции, сначала испанской, а затем австрийской», — напишет исследователь истории Светлейшей республики Альвизе Дзодзи.

Необходимы радикальные перемены, чтобы ничто не менялось

Завоевание земель на материке изменило управленческую структуру, но не суть государства. Теперь патриции занимают новые государственные должности, хотя некоторые венецианские аристократы и прежде становились подеста (то есть городскими начальниками) в разных городах Северной Италии. В 1415 году даже Болонья управлялась людьми, присланными из Венеции. Назначение собственного городского главы было не только вопросом престижа, но и способом установления политической и экономической власти над другими итальянскими городами.

Однако главными для Венеции по-прежнему остаются морские владения, которые составляют ее историческую идентичность и являются источником богатства, земли на материке — лишь дополнение к тому экономическому могуществу, которое она имеет на море. У венецианских патрициев всегда были земли на материке, но превращение занятых торговлей аристократов в землевладельцев происходит не сразу, так как в течение всего XV века решения Сената не касались земельной собственности и сельскохозяйственных вопросов. Гонка за землями начнется в следующем столетии: так, в коммуне Маркон, которая тогда относилась к Тревизо, а сегодня — к провинции Венеция, в период между 1518 и 1589 годами доля принадлежащей венецианцам собственности выросла с 10 до 46 процентов. Во второй половине XVI века активизируется строительство вилл, также увеличивается количество осушительных работ с целью получения новых земель, пригодных для сельского хозяйства.

Светлейшая республика занимает обширную часть Северной Италии, но сохраняет признаки города-государства: она никогда не станет государством-территорией в полном смысле слова. Отношения столицы и подвластных городов регулируются различными соглашениями, которые варьируются в зависимости от города и от того, был ли город завоеван или добровольно заявил о своем подчинении. Самые близкие земли, относящиеся к Тревизо и Падуе, контролируются строже и усерднее, чем дальние провинции, вроде Брешии или Фриули.

Это различие наглядно представлено на деньгах: венецианский монетный двор для каждого из городов на материке чеканил свои монеты, отличавшиеся изображением святых и местных гербов. Но вся чеканка происходила именно в Венеции, которая извлекала из этого прибыль, оставляя себе определенный процент драгоценного металла за изготовление монет.

«Венецианоцентризм» республики помешал формированию однородного правящего класса на территории ее материковых владений, что с течением времени превратилось в одно из самых слабых мест Венеции.

В то же время для установления централизованного управления не хватало людей и средств, и венецианские ректоры (то есть наместники), в теории обладавшие широкими полномочиями, на практике были вынуждены опираться на местный правящий класс. Разрыв между государством и материковой знатью, таким образом, становился все глубже. Нетрудно представить, какие чувства испытывал аристократ из богатого местного рода, вынужденный подчиняться какому-то патрицию, часто самому настоящему бедняку, которого интересовали лишь должность и позволявшее ему выживать жалованье.

Аристократы на материке не скрывали обиды и пытались сохранить свои привилегии, отправляя посланников в Венецию и протестуя против ректоров. Те же, со своей стороны, всячески избегали столкновений на протяжении 16 или 24 месяцев (столько длились полномочия), пытаясь выйти из ситуации без потерь для карьеры.

Венеция должна была думать о том, чтобы не подавлять больше необходимого местную автономию и не усугублять враждебность, которая могла стать опасной в кризисные моменты. Именно так и произошло во время войны Камбрейской лиги, когда часть аристократии на материке восстала против Светлейшей республики и поддержала императорские войска, тогда как народ сохранил верность Венеции. На следующий день после поражения в битве при Аньяделло Никколо Макиавелли с удивлением отмечал, что веронский крестьянин предпочитает умереть, нежели отречься от Венеции: «Вчера вечером один из них сказал епископу, что он всегда был предан знамени святого Марка и хочет умереть вместе с ним, а без него жить не хочет; епископ приказал его повесить».

В самых крупных городах было по два венецианских ректора: подеста, который осуществлял судебные функции, следил за общественным порядком и управлял городскими учреждениями на основе уставов, и капитан, отвечавший за военную составляющую и занимавшийся сбором значительной части налогов. В очень больших городах был еще казначей, который отвечал за финансы города. В более мелких городах был только один ректор, осуществлявший функции как подеста, так и капитана.

В конце XV века 130 патрициев из 831, занимавших государственные должности (от дожа до командующих галерами, что часто было первым этапом карьеры молодых аристократов), находились на материковых землях, В Падуе, самом крупном городе Стато да Teppa, было шесть или семь присланных из Венеции патрициев — очевидно, что нельзя говорить ни о нашествии иностранного правящего класса, ни о тотальном контроле над подвластными городами.

Главной обязанностью ректоров было исполнение функций апелляционного суда, что являлось одним из способов поддержки жителей: крестьяне знали, что венецианский судья мог защитить их от произвола местной знати, и именно этот факт — по крайней мере, отчасти — объясняет причины поддержки народом венецианского правительства.

Одним из самых громких случаев вмешательства венецианских судей в защиту подданных на материке был процесс против Паоло Орджиано, которого в 1607 году приговорили к пожизненному заключению за насилие над девушкой из его деревни. Весьма вероятно, что именно эта история легла в основу «Обрученных» Алессандро Мандзони: это один из немногих процессов, рассматривавшихся Советом десяти, документы которого не были уничтожены. Паоло был мелким дворянином и вместе с другими аристократами и лихими ребятами заправлял всеми делами в деревне Орджиано, расположенной примерно в 40 километрах от Виченцы. Одной из его жертв стала молодая крестьянка Фьоре Бертола, жившая с матерью. Несмотря на угрозы, девушка вышла замуж за своего жениха Винченцо Гальвана, но Паоло похитил ее и увез в свой замок, где постоянно подвергал насилию. Его деяния оставались безнаказанными благодаря защите его дяди, графа Сеттимио Фракандзана, однако на его пути встал монах Людовико Одди, уговоривший молодых супругов обратиться к венецианскому подеста Виченцы. Тот, однако, не вмешался, а дядя-граф убедил епископскую курию начать процесс против монаха. В итоге дело закончилось в Венеции: Совет десяти устроил широкий процесс, в котором участвовали 14 обвиняемых, 50 жертв (Орджиано и его приспешники были серийными насильниками молодых крестьянок) и 144 свидетеля, после чего справедливость наконец восторжествовала. Как мы видим, главные участники этой истории очень похожи на персонажей романа, написанного в XIX веке. Возможно, Мандзони изучал протоколы судебного процесса в годы, когда Милан был столицей Ломбардо-Венецианского королевства и туда перевезли из Венеции архив Совета десяти. Именно к тому времени (1824) относится первый вариант романа под названием «Фермо и Лучия».

Экспансия на материк в итоге оказала влияние и на язык Венеции. Большую роль в этом сыграла иммиграция, вызванная эпидемиями чумы, когда было необходимо восполнять население обезлюдевшего города. Некоторые признаки этого процесса можно наблюдать уже после Черной смерти 1348 года: для того чтобы стать гражданином Венеции, стало достаточно прожить в ней два года, а не 15, как было прежде. Гораздо более глубокими были иммиграционные волны после чумы 1575 и 1630 годов (во время первой умерло 30 процентов венецианского населения, во время второй — 40). Приехавшие с материковой части люди занимались традиционными ремеслами и изменили социальное полотно Венеции: город моряков превратился в город ремесленников. Прежние лингвистические формы сохранились в консервативных районах периферии, тогда как в передовых центральных зонах они были забыты, как, впрочем, происходило и в других местах. В наши дни следы старого венецианского языка можно обнаружить в диалекте Кьоджи — таким образом, этот диалект стал более венецианским, чем сам венецианский.

Лес и дерево

Дубовые леса Монтелло и Монтоны (сегодня — Мотовун) называли драгоценными. Первые росли вдоль реки Пьяве, вторые — в Истрии, на территории современной Хорватии. Дуб был главным материалом для корабельного строительства, из него делали остовы галер и военных кораблей. Еще большей ценностью обладали изогнутые деревья, из которых можно было делать цельные шпангоуты корпусов галер. Техника соединения нескольких прямых деталей для получения изогнутой формы появилась только во второй половине XVII века.

Венеции не было бы без лесов Альп, Истрии и Далмации, без рек, которые в качестве транспортных артерий связывали море и горы. Один из главных знатоков корабельного дела Бальдассаре Дракио Квинцио, работавший в Арсенале, пишет в своих «Воспоминаниях» (1596), посвященных вопросам хранения дерева и организации судостроительных работ, что морской город без лесов, каким бы могущественным он ни был, похож на парящего над обрывом орла без крыльев.

Древесина использовалась не только для постройки военных и торговых судов, но была также необходима для строительства и, конечно, для приготовления пищи и обогрева, не говоря уже о производственной деятельности, прежде всего печах Мурано, где плавили стекло.

Жилища ранней Венеции были полностью сделаны из дерева, и даже когда в строительстве стали использовать камень и кирпич, оно продолжило играть важную роль. Деревянные сваи укладывали в ил как фундамент, на котором строились дома. Венеция — это лес наоборот, который растет не ввысь, а в глубину. К примеру, для строительства церкви Санта-Мария делла Салюте, которую в 1631 году начал возводить Бальдассаре Лонгена, в почву было уложено около ста тысяч деревянных опор (некоторые говорят о миллионе, но подобная цифра является абсолютной фантастикой). Из-за необходимости учитывать оседание ила в лагуне при строительстве внутренних помещений тоже использовали древесину: балки, полы и перегородки делали из деревянных досок, потолки — из оштукатуренной плетенки и так далее.

Дерево для обогрева было не просто необходимостью, но и способом заявить о своем социальном статусе: оно дорого стоило, поэтому множество каминов в доме свидетельствовало о богатстве его хозяина.

До образования Стато да Teppa поставки древесины обеспечивала торговля, соответственно, значительная часть бревен поступала из принадлежавших Венеции владений на материке. Но также ее импортировали, в частности, из южного австрийского Тироля (сегодня Трентино) и из принадлежавшего Неаполитанскому королевству Гаргано.

Завоевание Константинополя османами и осознание необходимости противостоять все более могущественному противнику на море стало важнейшим импульсом для развития корабельного строительства, соответственно, выросла и потребность в дереве. После того как закончились самые доступные леса в долинах и предгорьях Тревизо и Фриули, в 1470–1480 годах (за два века до Кольбера во Франции) была введена политика учета древесных ресурсов. Несомненно, Венеция первой в Европе определила стратегию использования лесов на основе точной инвентаризации и земельного кадастра, а также ввела строгие меры контроля с целью ограничения их вырубки. Были созданы специальные магистратуры, следившие за состоянием лесов, отвечавшие за поставки Арсеналу и за заготовку дров. Всему этому, естественно, противилось сельское население, которому пользоваться лесными ресурсами было запрещено.

Что касается Арсенала, то основной проблемой было не столько количество древесины, сколько ее качество. Лиственниц для обшивки корпусов и елей — для мачт было так много, что республика могла даже их экспортировать, гораздо менее доступны были ореховые деревья и вязы, из которых делались штурвалы и блоки, но главным образом буки, которые использовались для весел. Буковые стволы распиливали на четыре или шесть частей, каждая из которых превращалась в весло. Поскольку весла были длиной от девяти метров (для легких галер с тремя веслами с каждой стороны) до 14 (для галеасов), то для производства цельного весла требовались очень высокие, а значит, очень старые деревья. Это были гиганты с обхватом ствола не менее двух метров и расстоянием от земли до нижних ветвей не менее десяти с половиной метров. Арсенал ежегодно производил от двух до пяти тысяч весел; неприкосновенный запас, по крайней мере, в теории, должен был составлять от 16 до 18 тысяч штук. Вот почему буковых рощ в приальпийской долине Кансильо, между сегодняшними провинциями Беллуно, Тревизо и Порденоне, было недостаточно для обеспечения нужд Арсенала. Вырубка лесов была расширена до Карнии и до территории сегодняшней Хорватии, хотя впоследствии она снова была ограничена районом Кансильо, когда появление парусных судов снизило потребность в галерных веслах.

Ели из леса Сомадида, которые считались лучшими в Европе из-за своей упругости и прочности, должны были быть высотой как минимум 25 метров и весить 7/8 тонны. Их рубили в дни августовского новолуния, когда соки переставали идти вверх, так как ель готовилась к зиме. Деревья валили в сторону долины, затем очищали от веток и коры и с помощью быков (было задействовано 200 пар) перевозили в пункты сбора, где они ожидали наступления зимы. Для спуска в долину строили специальные пандусы, мостки и ледяные горки, достаточно высокие для того, чтобы не повредить стволы.

Спуск был сложным и опасным этапом. Он осуществлялся с помощью быков и огромного количества тросов. Весь путь проходили за пару дней с учетом отдыха для животных, некоторые из них умирали по пути от холода. Быки и проводники часто падали на льду, но главной задачей было сохранение дерева, а не живых существ.

Везде использовалась схожая система: из предназначенного для Венеции дерева строили плоты, которые затем спускали по рекам Адидже, Бренто, Пьяве, Тальяменто. Самый короткий путь от гор до моря был по реке Пьяве (около 200 километров) — соответственно, именно по этой реке с быстрым течением проходило большинство плотов.

Отобранные для вырубки деревья обозначали специальными лентами, срубленные стволы собирали вместе (лесники помечали деревья в соответствии с правом собственности на них, часто эти знаки можно разглядеть и сегодня). Затем в Кодиссаго, примерно в 15 километрах ниже по течению, сплавщики, так называемые «дзаттьери»[14], собирали плоты. Эти потомственные речные моряки работали группами по шесть-семь человек, каждую возглавлял ответственный за плот, вся работа занимала около восьми часов. Сами плоты тоже были материалом: деревья не скрепляли гвоздями, а связывали ивой или орехом примерно по той же системе, что была описана еще в «Одиссее» Гомера.

Несомненно, речь идет о самом долговечном транспорте в истории, который использовался с античных времен до 20-х годов прошлого века, когда на смену плотам пришли поезда.

Существовали плоты двух типов: одни собирали из самых разных бревен, а другие делали из деревьев, предназначенных для мачт. Первые состояли из трех-пяти модулей размером в десять венецианских футов каждый (4 метра 20 сантиметров), таким образом, длина плота составляла от 12,5 до 21 метра, а ширина — от трех до пяти метров. Каждый модуль собирался из 18–20 бревен. На этих плотах в Венецию везли с гор людей и материалы: железо из Валь ди Зольдо, камень из Кастеллаваццо, уголь из Вальчеллины, медь из Валь Империны в районе Агордо. Дзаттьери из Кодиссаго сходили на берег в Нервезе, в провинции Тревизо, и их сменяли сплавщики с равнины.

Плоты, сделанные из стволов, предназначенных для мачт, были более хрупкими, они не перевозили ни людей, ни товары и состояли из одного модуля длиной до 40 метров. Сплавщики из Кодиссаго перегоняли их в Венецию, путь занимал четыре-пять дней. Эти плоты назывались raso (потому что плыли без груза[15]), если были сделаны из бревен для грот-мачт, или rasèt, если состояли из более коротких стволов, использовавшихся для фок-мачт или бизаней.

Плоты, идущие по реке Пьяве, делали остановку в Мурано и разбирались в бухте Милосердия, где деревья оставляли на год в соленой воде. Те же, которые шли по рекам Брента и Адидже, причаливали в южной части города, в районе, который и сегодня называется Дзаттере[16].

Спуск плотов по Пьяве осуществлялся на границе весны и лета, во время половодья, и их количество впечатляет: уже в XIII веке в реестрах епископа города Беллуно (который взимал пошлины до того, как перешел Венеции) сообщается о проходе от тысячи до полутора тысяч плотов в год. В начале XVII века по реке проходило четыре тысячи плотов в год, то есть по 11 в день; в XVIII–XIX веках по искусственному озеру в Перароло ди Кадоре ежегодно сплавлялось 330 тысяч бревен.

В XVI веке для строительства корпуса одной легкой галеры использовалось 335 дубов (что равно семи километрам в длину, если сложить деревья в одну линию), 40 четырнадцатиметровых бревен лиственницы и 33 еловых бревна. Еще дюжина елей уходила на доски, мостки, трапы и скамьи для гребцов.

Сердце государства

Венецианский Арсенал часто называли самым крупным промышленным и производственным комплексом Европы эпохи Старого порядка. Это соответствует истине, если не вкладывать в слово «промышленный» то значение, которого у него не могло быть в прошлые эпохи. На этой венецианской верфи в периоды наивысшей активности работало более трех тысяч человек. В конце XVI века здесь было около 90 крытых пристаней для галер. Больше имелось только в Константинополе (около 120), однако производственная мощность там была ниже даже с учетом судостроительных верфей в Черном море, а качество — хуже. «Почти все турецкие галеры кривые и непропорциональные», — сообщается в одном из отчетов того времени.

Судостроительная и морская история Венеции с большой вероятностью началась с появления отдельных верфей в разных частях лагуны. Очевидно, что венецианцы серьезно развили корабельное строительство еще до 1220–1224 годов, к которым относятся точные известия о государственном арсенале. Легко предположить, что именно частные верфи строили и оснащали корабли в соответствии с нуждами флота, как это произошло примерно 20 годами ранее, во время Четвертого крестового похода. Однако нам ничего не известно об оснащении кораблей, например, в 998 году, когда венецианцы разгромили пиратов-неретвлян.

Первый и самый старый венецианский арсенал — это так называемый арсенал Терранова. Он находился в районе сегодняшних Королевских садов, за Новыми прокурациями, что свидетельствует о тогдашней тесной связи между властью военной, политической и религиозной. Об этом арсенале нам известно немного, кроме того, что на протяжении примерно столетия, то есть до конца 20-х годов XIV века, скорее всего, существовало два арсенала — Сан-Марко и Кастелло. На месте первого в 1324 году было начато строительство государственных зернохранилищ, которые также называют зернохранилищами Терранова. Эти амбары были снесены в 1807 году, поскольку они загораживали вид на бассейн Сан-Марко из крыла здания Прокураций, которое тогда же превратилось в Королевский дворец с садом. Второй арсенал постепенно расширялся и в итоге стал тем, что мы знаем сегодня.

Все это не позволяет с точностью определить, какой именно из двух арсеналов посещал Данте Алигьери во время своего пребывания в Венеции, предположительно, в 1306 году. Однако какой бы арсенал это ни был, Данте увековечил его в XXI песне «Ада» своей «Божественной комедии»:

И как в венецианском арсенале Кипит зимой тягучая смола, Чтоб мазать струги, те, что обветшали. И все справляют зимние дела: Тот ладит весла, этот забивает Щель в кузове, которая текла; Кто чинит нос, а кто корму клепает; Кто трудится, чтобы сделать новый струг; Кто снасти вьет, кто паруса платает[17].

Районы Сан-Мартино и Сан-Пьетро ди Кастелло были заняты частными верфями, которые являлись прообразом Арсенала. Весьма вероятно, что первый арсенал представлял собой просто склад древесины, такелажа, оружия и боевых машин, которые могли использовать частные верфи при строительстве кораблей для флота. Затем он превратился в крытую гавань для судов, и только потом задумались собственно о корабельном строительстве. Персонал чередовал работу на частных верфях и государственном арсенале.

Первый арсенал Кастелло находился в районе, который сегодня называется Старым арсеналом. Мы можем видеть его на плане начала XIV века: территория огорожена прямоугольной стеной, искусственный канал соединяет Арсенал с лагуной, ворота обозначены аркой. В дальнейшем его территория будет расширена, однако эти элементы — стена, ведущий в бассейн Сан-Марко канал и водные ворота — останутся неизменными.

^{Венецианский Арсенал на карте 1724 года}

Вокруг Арсенала сосредоточивается различная производственная деятельность. Некоторые производства в дальнейшем станут частью судостроительного комплекса, другие помещения останутся за его пределами, как, например, зернохранилища Сан-Бьяджо (сегодняшнее помещение Военно-морского исторического музея) и хлебопекарни (ныне Клуб офицеров морского флота). К 1291 году относится первое известное упоминание канатной мастерской Тана, название которой отсылает к месту, откуда поставлялась необработанная пенька.

Важной вехой стало 25 февраля 1302 года, когда было запрещено оснащение государственных галер где-либо, кроме Арсенала. Эта дата положила начало процессу, который со временем привел к технологическому разрыву между теми, кто работал внутри Арсенала, и теми, кто работал за его пределами. Первые строили галеры, вторые — торговые корабли округлой формы. Поясним: соотношение длины и ширины торговых кораблей составляло три-четыре к одному, то есть они действительно были округлыми, тогда как в случае узких галер это соотношение составляло восемь или даже девять к одному, как у современного эсминца.

Однако Арсенал строил и большие торговые галеры, своего рода гибрид. Они формировали конвои, которые государство ежегодно выставляло на аукцион и которые плавали по важнейшим торговым путям, соединявшим Венецию с Черным морем и восточным Средиземноморьем, от Пиренейского полуострова до Фландрии и английского побережья.

В 1326 году произошло первое расширение Арсенала за счет болотистой земли, принадлежавшей бенедиктинскому монастырю Сан-Даниэле, которую соединили с территорией Старого арсенала искусственным каналом. Был построен Новейший арсенал, а в конце XVI века — судовой док для галеасов, после чего комплекс принял свой окончательный вид. В 1585 году по проекту Антонио да Понте (архитектора моста Риальто) построили нынешнее здание канатных мастерских: это помещение длиной 316 метров с тремя нефами, разделенными 84 колоннами, сегодня является выставочным пространством Венецианской биеннале.

В середине XV века Арсенал стал одним из мест мифа о Венеции — «нервом», «сердцем» города, основой его блестящего величия. Его стали использовать (и успешно), чтобы приводить в восхищение иностранных гостей, как, например, посланника французского короля Жана де Шамба, который побывал здесь в 1459 году и оставил следующее восторженное описание: «Полторы тысячи или больше рабочих строят только галеры, в другой части 40 или 50 человек делают только весла, еще в одной части 80 женщин шьют и чинят паруса, а дальше располагаются те, кто работает над канатами для кораблей и галер». Другой французский посланник, Филипп де Коммин, который в 1495 году представлял в Венеции Карла VIII, тоже был поражен Арсеналом: «Затем мне показали арсенал, расположенный там, где они держат свои галеры и производят все необходимое для флота, и этот арсенал представляет собой самую удивительную ныне вещь на свете; но и в былые времена он был таковым»[18]. В конце следующего века Франческо Сансовино определял Арсенал как «основу и фундамент величия республики». Он и в самом деле являлся одним из трех столпов могущества Венеции эпохи патрициев, олицетворяя собой военную силу наряду с собором Святого Марка, символом политической власти, и мостом Риальто, выражением экономической мощи. Сансовино уточняет, что не в состоянии даже описать, «сколько и каких помещений используется для производства артиллерии, оружия, парусов, канатов, якорей, весел».

Около 1468 года было выкуплено и затем снесено несколько домов, чтобы построить новую, «широкую и красивую», площадь размером примерно 60 на 20 метров перед «прекрасным и почетным» входом, предназначенным для дожа и гостей государства. Речь идет о сегодняшней площадке Арсенала, на которую выходит Порта Манья — входные ворота, созданные в те же годы по образцу древнеримской триумфальной арки Сергиев в Пуле. В итоге Арсенал XVI века, окруженный стенами и каналами длиной четыре километра, занимал площадь почти 25 гектаров.

С течением времени посещение Арсенала стало непременным для всех гостей Венеции. Рассказывают, что в 1574 году, во время праздника, устроенного в честь короля Франции Генриха III, пока гости поглощали ужин, была построена целая галера. В 1708 году рабочие Арсенала ошеломили датского короля Фредерика IV, оснастив на его глазах галеру всего за пару часов. В Арсенал приходили и не столь знатные гости, которые особенно восхищались фонтаном с вином. Бесплатная раздача вина была предусмотрена с незапамятных времен — тем самым государство создавало дополнительный стимул для низкооплачиваемых работников, что вызывало бесконечные дискуссии о влиянии вина на производительность труда. Веттор Гримани, один из мудрецов Ордена (магистратуры, отвечавшей за военные дела), в 1683 году утверждал, что летом «многие работники… пьют государственное вино и не проливают пот во благо государства».

^{Такие корабли строили в Арсенале}

_{Франческо Гварди. «Отплытие буцентавра в сторону Лидо в день Вознесения». Ок. 1775–1780}

В 1474 году Сенат одобрил проект строительства нового флота, который должен был состоять из ста галер, готовых выйти в море при первой необходимости. Это был ответ Светлейшей республики на ужасное событие, случившееся четырьмя годами ранее, когда огромный османский флот с невиданным прежде количеством кораблей появился в водах Негропонте и покорил его. «Море казалось лесом», — сообщали изумленные венецианские командующие.

Торговля окончательно отошла на второй план, и Арсенал, который изначально должен был строить «галеры как для военных, так и для торговых нужд», превратился в настоящую боевую машину. И какую машину! Самым сложным и длительным был процесс подготовки и строительства корабельного каркаса, на это уходил примерно год. Поэтому в доках Арсенала всегда хранилось большое количество готовых каркасов, новых и бывших в употреблении (их конопатили смолой). В каждом доке стояло по два таких каркаса, которые всегда можно было достать и оснастить. Для этих целей использовали нечто вроде водного прохода, по которому буксировали судно, оснащая по пути всем необходимым. Оснащение хранилось на отдельных специализированных складах (один был предназначен для канатов, другой — для артиллерии и так далее). Каждая деталь была помечена римской цифрой, соответствующей кораблю (эта же цифра была нанесена на нос корабля). Подобную систему нельзя назвать сборочным конвейером в полном смысле слова, однако сам процесс был очень похожим. После того как корабль проходил по водному пути внутри Арсенала и оснащался всем необходимым, его буксировали к каналу, выходящему в бассейн Сан-Марко. Чуть впереди слева располагалась весельная мастерская, там галеру оснащали веслами через специальные отверстия в стене. Во время последней остановки на корабль загружали галеты, приготовленные в пекарне по левую сторону канала, затем на борт поднимался экипаж. Теперь корабль был готов выйти в море, командующим всегда был кто-то из патрициев. Экипаж обязательно присутствовал на мессе в церкви Святого Николая на острове Лидо, затем судно выходило в море и направлялось сначала в Истрию и Далмацию для доукомплектования экипажа, а затем отплывало в район патрулирования или в зону военных действий.

Однако не стоит впадать в заблуждение: у системы Арсенала были и слабые места. Например, в 1554 году власти разоблачили 27 плотников (в том числе самых высокооплачиваемых), которые не имели представления о том, как строить узкие галеры, и передавали свою работу коллегам, задабривая их подношениями. На Арсенале сосуществовали коррупция и путаница: плотник мог бросить начатую работу, требуя у Сената повышения оплаты, и даже удовлетворение подобных требований не гарантировало, что работа будет доведена до конца.

Искусство корабельного строительства — это ремесло, которому обучались во время работы на верфи. Полученные знания передавались устно от отца к сыну, от учителя — к ученику. Обычно мастер специализировался на определенном типе кораблей (галеас, узкая галера, фуста, бригантина), что усложняло передачу навыков. Это привело к тому, что сложилась технологическая олигархия, во главе которой стояла немногочисленная группа прорабов и руководителей работ. Родственные связи способствовали развитию этой тенденции. Речь шла о закрытом мире, который вовсе не был рад вмешательству в собственные дела, как это произошло в первой половине XV века вместе с прибытием мастеров с острова Родос. Большой объем строительства привел к тому, что прорабы уже не могли следить за ходом всех работ, поэтому у них появилось по два заместителя и, кроме того, добавились два инспектора из числа патрициев. Прорабы обладали настолько большим самомнением, что в середине XVI века в венецианский язык вошло существительное sproto и глагол sprotar (от слова proto, то есть «прораб») в значении «умничать». Еще недавно детям-всезнайками говорили: non fare lo sproto, то есть «не умничай».

В течение XVI века внутри Арсенала постепенно сосредоточились все мастерские, отливавшие артиллерию из бронзы. Семей литейщиков было всего три: Альбергетти, которые работали с 1485 года до падения республики, Конти, работавшие в 1460–1650 годах, и их родственники Маццароли, которые занимались литейным делом с 1620 года и до падения Венеции. Как бы это ни казалось странным, бронзовые детали отливали целиком, а затем с помощью больших буравов высверливали дуло: подобная техника позволяла создавать орудия примерно одного калибра. Полые дула стали делать только с появлением железной артиллерии, однако Светлейшая республика производила немного подобного оружия и плохого качества. Для артиллерийских мастерских требовалось огромное количество первичного материала: чтобы расплавить 100 килограммов бронзы, нужно было целых 400 килограммов сухого дерева. Эффективность использования тепла была ужасающе низкой: только 10 процентов использовались в процессе литья, остальные 90 рассеивались впустую.

23 ноября 1667 года случилось эпохальное событие: на воду был спущен Giove Fulminante, первый современный трехмачтовый военный корабль, построенный на Арсенале. Галеры теряют свое значение в морских войнах — хотя Светлейшая республика никогда не перестанет их строить, — все более важную роль начинают играть парусные корабли. Между 1667 и 1716 годами было построено 57 военных судов трех разных рангов. Однако строительство было очень трудным, поскольку предназначенный для галер Арсенал не имел достаточного пространства для таких больших кораблей. В 1685 году расширили морские ворота: для этого были снесены две башни, разобран фундамент, снесен фасад одного из двух жилых домов руководителей Арсенала (называвшегося Парадизо), а также разобрана небольшая церковь Богоматери, которую затем заново построили из старых материалов чуть выше (сегодня ее не существует). Но корабли в любом случае должны были проходить по водному каналу, поэтому в наполеоновскую эпоху, между 1807 и 1813 годами, будет снесен кусок стены и построена новая башня для мачт, чтобы суда могли напрямую выходить в лагуну.

Однако существовали проблемы ремонта, и, кроме того, в бассейнах Арсенала было невозможно оснастить военные корабли целиком. Работы продолжались в бассейне Сан-Марко, где на борт поднимали первичное оборудование и небольшое количество провианта. Затем корабль отправлялся в порт Маламокко, где с помощью флотилии требак на него загружали провиант, артиллерию и запчасти. На следующий день корабль выходил в открытое море, где в третий раз бросал якорь для того, чтобы завершить работы. Если для оснастки галеры требовалось несколько часов, то эти работы занимали минимум два дня и требовали значительного участия вспомогательных частей. Венеция не могла удовлетворить собственные потребности в военных кораблях, кроме того, расходы были столь высокими, что во время войн было выгоднее арендовать укомплектованные экипажем корабли в Голландии или Англии.

Флот

Вероятно, они были прекрасны, эти невысокие, длинные, узкие, быстрые галеры, своего рода морские хищники, готовые нанести внезапный удар и схватить добычу. Вражеские корабли в зоне досягаемости их когтей не имели шанса на спасение. Весла поднимались и опускались в унисон, являя собой совершенство синхронности и изящества; с раскрытыми парусами галеры походили на парящих над волнами хрупких бабочек. На борту не было места для хранения весел: если галера не плыла, то их держали над водой лопастями вверх. В середине XVI века генеральный инспектор морских дел Кристофоро да Канал оставил нам весьма поэтичный образ: «Весла замирают высоко над морем, и галера кажется расправившей крылья птицей в полете».

Однако то, что представало глазу столь элегантным, было ужасным для носа. Исходящий от галер смрад был невыносимым: хроники сообщают, что ветер сначала доносил вонь и лишь потом появлялась сама галера. Некоторые историки утверждают, что нюхательный табак, прежде чем превратиться во вредную привычку, использовался экипажем галер, чтобы перебить ужасный запах.

В одном пространстве размером примерно 40 метров в длину и чуть больше семи в ширину находилось около 200 человек (число гребцов возросло до 150, тогда как во времена Средневековья их было 120). Начиная со второй половины XVI века в качестве гребцов стали использовать заключенных, которых приковывали цепями к скамьям: они не могли покинуть свое место, даже чтобы справить нужду. Как известно, слово «галера» впоследствии стало обозначать каторгу.

Галея, или галера (это синонимы, галея хронологически появилась раньше галеры), представляла собой идеальную военную морскую машину, которая бороздила просторы Средиземного моря с его многочисленными островами и изломами берегов. Уже во времена классической Античности в сражениях участвовали парусно-весельные корабли, а византийцы создали дромоны — корабли с крытой палубой, на которой сидели гребцы. Средневековые галеры — венецианские или генуэзские, каталанские или провансальские — были почти одинаковыми. На смену прямоугольным прямым парусам греко-римского происхождения пришли косые латинские. Понадобилось значительное время, чтобы заменить два боковых руля, которые использовались с античных времен, на центральный кормовой: еще в 1539 году Кристофоро да Канал рассказывал о том, что на его кораблях были представлены обе системы. Стандартный корпус узкой галеры имел 43,5 метра в длину, ширина в центре судна была немногим более пяти метров с незначительной разницей в зависимости от того, где корабль был собран. Сверху устанавливалась похожая на ярмо для рабочего скота рама из двух «рогов», расположенных на носу и хвосте корабля и соединенных поперечными балками, которые выходили за борта корабля примерно на метр. К этим балкам крепились уключины для весел. Офицеры и должностные лица располагались на носовой палубе, в дальнейшем эта надстройка станет крытой конструкцией, элегантной и изысканной на самых больших галерах — командующих флотом. Эти галеры называли «бастардами» или «галерами морского командующего» в Венеции, «флагманскими кораблями» — на западе от Венеции, «королевскими» — в Испании и Франции. У тех галер, которые делались западнее Венеции, каркас был выше, чем у венецианских кораблей, поскольку они были построены с расчетом на неспокойное море.

Паруса «западных» галер делали из хлопка с коноплей, поэтому они были легче венецианских, которые были из бумазеи и намокали во время дождя. Зато венецианский флот имел превосходство в своей артиллерии из бронзы. В некоторых случаях, как, например, в битве при Лепанто, именно она предопределила исход сражения: больше двух третей артиллерийских орудий христианских стран было сосредоточено на кораблях Светлейшей республики.

«Весла столь же необходимы галерам, как хлеб — человеку», — писал Кристофоро да Канал. Гребцы были двигателем галеры и ее силой, поскольку именно они являлись основными бойцами. Даже когда на борту легкого флота стала размещаться артиллерия, способ ведения сражений не слишком изменился: абордаж и захват вражеского корабля метр за метром в рукопашном бою. После первого выстрела главная пушка, установленная на лафете без колес, оттягивалась назад к мачте по центральному проходу, именуемому «куршея», который должен был защитить орудие от ответного обстрела; затем куршейную пушку нужно было выводить обратно на позицию.

^{Венецианская галера. Рисунок Конрада фон Грюненберга из «Путешествия из Констанца в Иерусалим». 1487}

В этот момент в дело вступали два или четыре более мелких орудия, установленные по обеим сторонам куршеи. Боковые камнеметы и фальконеты своими выстрелами должны были вызвать хаос на вражеском корабле. Главная артиллерия находилась в носовой части, эти орудия могли стрелять только прямо, поэтому при перемещении цели надо было перемещать всю галеру. Весла галер не имели ничего общего с теми, которые используются для гребли сегодня. Они были непохожи и на весла для гребли стоя, которые традиционно используют венецианские суда, начиная с гондол. Гребцы галер в процессе движения вставали и садились, используя во время гребка массу собственного тела для максимального усиления тяги. Техника гребли поменялась, когда в качестве гребцов стали использовать заключенных, нога которых была прикована цепью к скамье, что ограничивало движение. Скорость весельной галеры была скорее низкой — три узла; во время движения судна работали только половина гребцов на носу и в хвосте корабля, чередуя усилия. Однако во время сражений работали уже все гребцы, и галера могла развивать скорость до семи узлов, но такую удавалось держать не более 15 минут. С поднятыми парусами галера могла плыть со скоростью до 12 узлов, но эти возможности были ограниченными из-за низкого корпуса судна, особенно при боковом ветре.

До середины XVI века гребцы были вольными, их нанимали за деньги. В начале XVI века при необходимости Венеция могла собрать четыре тысячи гребцов на морской территории и шесть тысяч — на материке. По мере улучшения экономических условий их зарплата становилась все менее привлекательной, и вскоре встала проблема нехватки гребцов.

Тогда было решено использовать рабов и заключенных, но, в отличие от других морских держав, Венеция всегда ограниченно использовала первых и достаточно поздно начала использовать вторых. В подобное рабство попадали пленники с вражеских кораблей. Но не все османы были турками или северными африканцами, более того, среди гребцов и моряков на службе у султана преобладали греки и армяне (то есть христиане), которых нельзя было просто так приковать к веслу цепями, поскольку это могло вызвать гнев со стороны церкви. Во время войн на этот факт закрывали глаза, кроме того, как известно, отношения католиков и православных вовсе не были прекрасными. Однако османских пленников, исповедовавших христианство, использовали по большей части в качестве вольных наемных гребцов (другой вопрос, насколько они на самом деле были вольными). Иногда среди прикованных к веслам пленников-мусульман оказывались капитаны кораблей и даже паши, но с ними обращались с некоторой осмотрительностью, поскольку удача — вещь переменчивая, а у османов в ходу были те же обычаи. В XVII веке на борту османских галер было много украинских и польских гребцов-рабов, которых Венеция пыталась переманить, предлагая им более высокий заработок. Отказавшихся высаживали на берег в принадлежавшем Габсбургам Триесте, выдав на руки жалованье за один день.

Использование заключенных не было абсолютным новшеством: уже в XIV веке должники могли погасить свой долг, поступив на службу во флот. Закон, принятый Сенатом 20 мая 1545 года по предложению Кристофоро да Канала, впервые закреплял использование в качестве гребцов заключенных.

Другие морские державы пытались сочетать рабов, заключенных и вольных гребцов. Венеция же первой укомплектовала две галеры только каторжниками. Этот опыт оказался настолько успешным, что подобным образом была укомплектована и третья галера, а затем их число постоянно увеличивалось. В 1592 году насчитывалось 23 галеры с гребцами-заключенными. Появилась даже должность «управляющего каторжниками», а подобные галеры стали называть «основой Армады», хотя полувеком ранее так называли эскадру Кандии. Однако укомплектовать галеру гребцами-каторжниками было не так уж просто: на каждой скамье сидело по четыре гребца, то есть для одной галеры требовалось 200 заключенных, а для 24–4800. Венецианское государство занялось обеспечением потребностей флота: смертный приговор теперь мог быть заменен десятью годами работ в качестве гребца на галере, а в 1547 году венецианские ректоры стали обязаны заменять весельными работами наказания, предусматривающие заключение в тюрьму, ссылку или ампутацию. Большинство заключенных-гребцов были представителями самых бедных социальных слоев, и в XVII веке в ситуацию даже вмешался Совет десяти, распространив подобное наказание на духовенство и знать.

Однако этого было недостаточно: гребцов-заключенных приходилось ввозить из-за границы. Первым передавать Венеции заключенных в конце XVI века стал герцог Феррары, затем к нему присоединились герцоги Мантовы, Пармы, Модены и Мирандолы. Вербовщики также обращались за каторжниками в тюрьмы долины реки По и Папского государства.

Основой рациона моряков, будь то венецианцы, османы или жители земель, расположенных западнее Венеции, были уже упоминавшиеся галеты. Их делали из воды и муки, без добавления дрожжей, благодаря чему они могли храниться очень долго. Из печей выходили твердые, как камень, бруски, которые надо было размачивать в вине или супе.

В середине XIX века на Крите был обнаружен склад венецианских галет, пригодных к употреблению, несмотря на то что они были изготовлены два столетия назад. Расположение пекарен было обозначено на маршрутах следования венецианских и генуэзских галер, поскольку именно галеты составляли две трети общего количества потребляемых моряками калорий. Кроме того, гребцам раздавали овощные супы: дважды в день — заключенным и один раз в день — вольным гребцам. Иногда рацион разнообразили: соленым мясом — в скоромные дни и сыром и соленой рыбой — в постные. В качестве питья употребляли напиток, состоявший из двух третей воды и трети вина, к которому иногда добавляли уксус.

Однако производители галет часто мошенничали: вместо пшеничной муки использовали более дешевые злаки, такие как ячмень или просо, или даже бобы, а иногда не выпекали их должным образом. В результате галеты быстро портились, в них заводились черви. В начале XVII века более богатые растительными белками бобовые заменили рисом; похоже, гребцы лишились также мяса, рыбы и сыра, которыми кормили солдат и моряков.

Раздача супа существовала скорее в теории, нежели в действительности. Для его приготовления требовалось полбочки воды, что очень быстро бы опустошило бортовые запасы. Денежная компенсация за «не выданный экипажу суп», которую выплачивали на суше, порой равнялось стоимости супов за целые месяцы.

На одной узкой галере XVI века находилось около 250 человек: 150 гребцов, около 15 офицеров, врач, писарь, капеллан, хирург, прислужники аристократов, плотники, конопатчики со своими учениками и больше 50 пехотинцев и артиллеристов. На кораблях, принимавших участие в морских сражениях, могло быть еще больше людей: например, в битве при Лепанто на борту галеры было более 100 пехотинцев. Экипаж бастард и галеасов был больше, а других, менее крупных, кораблей — меньше: количество скамей для гребцов на фусте было от 18 до 21 с каждой стороны, по два или три весла на скамью, а бригантина оснащалась 14 скамьями с одним или двумя веслами на каждую.

Вся жизнь на корабле происходила на палубе. Для укрытия над палубой и кормой растягивали тенты. Закрытое пространство было очень ограниченным, и после загрузки пороха и галет там оставалось совсем немного места для писаря и больных, которые иначе бы умерли во время непогоды. Право на отдельную каюту имел только командующий кораблем.

Служба на галере длилась от трех до пяти лет, что имело серьезные последствия. В одном из сообщений можно прочитать о том, что заключенные лишались стоп и ног в результате обморожения. Не говоря уже о болезнях, распространению которых способствовали плохие санитарные условия. Для того чтобы умереть на борту галеры, участвовать в сражении было необязательно. Так, на борту бастарды Лунардо Фосколо в 1652 году умерло более 26 процентов экипажа: 30 процентов заключенных, около 24 процентов вольных гребцов и 18 процентов жителей Далмации, которые были более привыкшими к морю. В 1626 году отвечающие за оснащение флота представители оценивали вызванные эпидемией потери в составе экипажа следующим образом: за четыре года корабль потерял 143 гребцов, то есть около двух процентов заключенных и почти 72 процента других членов экипажа, состоявшего из 200 человек. На галере Альвизе III Фоскари между 1685 и 1690 годами умерло 52 гребца, из которых 40 были заключенными: в среднем речь шла о 10 процентах в год.

Карло Гоцци оставил нам одно из редких свидетельств судовой жизни. В 1740 году будущий автор комедий должен был присоединиться к венецианской кавалерии Задара. Он добирался до этого далматинского города на галере нового венецианского правителя Далмации Джироламо Кверини, который сменил на этом посту своего предшественника Якопо Кавалли. Гоцци видел более 300 заключенных, закованных в цепи и обреченных на нищету и страдания, жизни которых ежедневно уносила разразившаяся на корабле эпидемия «под раскаты голоса брата францисканца, который причащал умирающих»[19].

Однажды Гоцци случайно наступил на труп заключенного, в ожидании первой остановки в Истрии помещенный в палубный отсек. Ночью Карло вышел на палубу по нужде. «Отхожее место для некоторых непременных нужд офицеров представляло собой площадку с перилами над водой около руля галеры». Однако кормчий приказал ему идти на нос корабля, поскольку под площадкой располагалось окно каюты венецианского правителя. «Я быстро удалился, со штанами в руках, бегом». Но следом Гоцци был остановлен часовым из Далмации, мрачное выражение лица которого еще более «увеличило нужду». После чего не отличавшийся особой смелостью кавалерист-новобранец спустился в палубный отсек и наткнулся на упомянутый труп.

Любопытная деталь: галера Кверини с Карло Гоцци на борту плыла из Венеции в Задар 12 дней и 12 ночей (разумеется, с остановками). Сегодняшнее парусное судно при попутном ветре проходит этот путь за 12 часов или чуть больше.

Иностранцы

«За исключением аристократов и немногочисленных граждан, все остальные были иностранцами», — писал хронист Джироламо Приули в 1509 году, рассказывая о том, какой предстала площадь Сан-Марко взгляду путешественника. Действительно, многие описывают Венецию XV–XVI веков как город иностранцев. За исключением знати и горожан, то есть среднего класса, из которого состоял бюрократический аппарат республики, в жизненно важных центрах города работали в основном иноземцы. «Большая часть населения — иностранцы», — замечает Филипп де Коммин. А Франческо Сансовино в своем уже упоминавшемся труде «Венеция. Город очень благородный и особенный» описывает «город, в который приезжают из самых разных стран люди, говорящие на разных языках». Иностранцами занималась специально созданная магистратура. В 1512 году хронист Марин Санудо насчитал 11 домов иностранцев рядом со 140 домами знатных аристократов. По всей видимости, это высокое процентное соотношение соответствовало и составу населения города.

На улицах Венеции говорили на самых разных языках. Из протоколов специальной магистратуры, занимавшейся совершенными по ночам преступлениями, мы знаем об одной ссоре, произошедшей июльским вечером 1367 года. Некий Андриоло делла Сета читал книгу на балконе своего дома, когда проходившие мимо два немца по имени Эрманно Теутонико и Пьетро Д’Алеманья стали оскорблять его на латыни: это был единственный язык, который понимали все участники ссоры. Завязалась драка, в результате которой Андриоло делла Сета был убит. Однако благодаря судьям мы знаем, что на венецианских улицах можно было услышать перебранку на латыни. Спустя пару веков, ближе к концу XVI века, некий армянин по имени Микеле рассказывал венецианской Святой палате: «Я слышал, как левантийский еврей Каин Сарух ссорился с одним греком… Я слышал, как Каин обзывал этого грека на турецком языке, которым я прекрасно владею, словами, означающими на итальянском безродную грязную собаку». Спустя еще полтора века, в 1750 году, состоялась премьера комедии Карло Гольдони «Семья антиквария», где персонаж по имени Бригелла убеждает Арлекина притвориться армянином, чтобы обмануть графа Ансельмо Террацциани: «Разве много надо, чтобы притвориться армянином? Он не понимает этого языка, достаточно оканчивать слова на — ира и — ара, и он поверит, что вы итальянский армянин». Арлекин так и сделал и смог убедить Ансельмо в том, что тот имеет дело с настоящим армянином.

Евреи

29 марта 1516 года произошло эпохальное событие: в районе Каннареджо был создан «закрытый квартал для евреев». Евреи были обязаны проживать только в этом месте, кроме того, им запрещалось покидать его по ночам. Подобное произошло в Европе впервые. Прежде здесь находилась литейная мастерская — собственно, именно с ней связано появление слова «гетто» (от итальянского gettare, то есть отливать, плавить). В итоге так стали называть все еврейские кварталы, постепенно возникавшие на остальной территории итальянского полуострова.

До этого евреям было запрещено проживать в Венеции, хотя запрет повсеместно нарушался. Иудеи должны были жить в Местре, ездить в Венецию на работу и возвращаться вечером домой. Настроения Венеции в те времена можно описать как откровенно антисемитские, хотя некоторые патриции были более терпимыми. В 1386 году евреям отдали под кладбище землю около монастыря Святого Николая на острове Лидо (оно существует и сегодня).

В Стато да Teppa было много евреев, самые большие общины проживали в Вероне, Падуе и Тревизо. Местное население, науськанное проповедниками, по большей части монахами-францисканцами, смотрело на них косо. Венецианские власти пытались защитить банкиров-евреев: ссужаемые ими суммы были небольшими, однако к их услугам прибегали многие горожане, что было важным для общего уровня жизни. Но усилия властей Светлейшей республики, призывавших проповедников ограничить свои наставления религиозными вопросами и перестать нападать на евреев, были напрасными.

Ситуация осложнилась вскоре после начала войны Камбрейской лиги (1509) и поражений, которые за четыре года до этого потерпели бывшие в тот момент союзниками французы и венецианцы. Императорские войска заполонили материковые земли, разграбили еврейские банки и остановились только у границ лагуны. Евреи хлынули в Венецию, риски столкновений с местным населением возросли. Некоторые из них — например, те, кто бежал в Тревизо, — больше не вернулись в родные города.

В Сенате обсудили вопрос создания Гетто, и хронист Марин Санудо отмечает, что никто из сенаторов не был искренним: многие выступали против евреев из страха быть обвиненными в коррупции, другие — потому, что сами хотели ссужать деньги под залог, поскольку это было прибыльным делом. Санудо утверждает, что если бы он, как прежде, был членом Сената, то сказал бы: «Венеция больше нуждается в евреях, чем в пекарях». Эти слова являются признанием важной роли, которую играли евреи в Венеции.

Выбранная территория была «похожа на замок» и позволяла построить вокруг стену и подъемные мосты. Хозяев домов, которые были христианами, убедили покинуть свои жилища. Арендная плата за их новые дома была выше на треть, и эту разницу должны были покрыть евреи. Тут же началось дробление домов и завышение площадей. Все происходило очень быстро: семь квартир превращались в 16, люди селились в подвалах, на чердаках, рядом с кирпичными домами появлялись бараки из досок. Внизу располагались самые маленькие и скромные квартиры, на верхних этажах — более просторные. Водные ворота зданий были заделаны, вокруг квартала — построена стена; входные ворота держали закрытыми от заката до рассвета. Евреи были обязаны оплачивать лодку, которая патрулировала окружающие Гетто каналы. За три или четыре года возникли необходимые для жизни общины структуры: мясная лавка, пекарня, лавка с кошерным вином, трактир для евреев, которые проезжали через Венецию. В Гетто переехали от 3,5 до 4 тысяч человек.

Первым появилось Новое гетто (прилагательное «новое» отсылало к бывшим литейным мастерским, а не к еврейскому кварталу). Очень скоро этой территории стало недостаточно, и в 1541 году Коллегия согласовала расширение. Так появилось Старое гетто. В 1633 году произошло последнее расширение: Новейшее гетто состояло из трех блоков зданий, однако здесь не было лавок и мест культа.

Идея создания отдельной и закрытой по ночам зоны не была чем-то новым в начале XVI века. В Венеции было и другое место, устроенное по такому же принципу, — Фондако деи Тедески (Немецкое подворье), к которому мы вернемся позднее. Правда, в данном случае речь шла о здании, а не целом квартале. В исламских городах, от Александрии до Константинополя, в районах, где проживали христиане, действовали схожие правила, то есть концепция изолирования иноверцев в те времена уже существовала. В Венеции эту идею впервые применили к евреям; строгие правила сохранились до падения республики, которое сопровождалось ликвидацией ворот (10 июля 1797 года) и отменой обязательного проживания евреев на территории Гетто.

^{Венецианское Гетто}

Однако изолирование евреев не помешало развитию их отношений с венецианской аристократией. Около 1597 года Уильям Шекспир пишет комедию «Венецианский купец»: еврей Шейлок, вымышленный, но правдоподобный персонаж, мог существовать только в квартале Риальто. В этом торговом и финансовом центре Венеции порой можно было видеть больше людей в желтых беретах, чем в черных, которые носили христиане, — об этом пишет Риккардо Калимани в своей «Истории венецианского гетто». После того как в начале XVI века обанкротились все принадлежавшие патрициям банки, в течение пары десятилетий единственным банкиром города был Ансельмо дель Банко (настоящее имя — Ашер Мешулам).

^{Один из каналов, окружающих венецианское Гетто}

Из дипломатической переписки герцога Мантуи мы знаем, что христиане посещали торговые лавки Гетто, когда остальные магазины города были закрыты по случаю религиозных праздников. Кроме того, в еврейских лавках можно было найти роскошные товары. В 1609 году агент мантуанского герцога Винченцо I Гонзага рассказывает в своем письме о продававшихся в Гетто тканях, которые стоили дороже той суммы, которую намеревался потратить герцог. Кроме того, он упоминает о письменном и обеденном столах, которые видел в кабинете еврейского врача и которые, по его словам, «достойны украсить комнату любого принца». У столов были алебастровые ножки, инкрустация из лазурита и горного хрусталя и серебряный орнамент. Сегодня подобный стиль мы бы сочли китчем, однако подобные предметы позволяют представить доход, который мог иметь еврейский врач в Венеции.

Раввин Леоне да Модена, будучи человеком своего времени, играл в азартные игры и вместе со своими христианскими друзьями посещал куртизанок; написанная им «История еврейских обычаев» должна была разъяснять основы иудаизма представителям другой веры. Его ученица Сара Копио Суллам стала одной из самых образованных женщин первой половины XVII века; она писала стихи и открыла салон, который посещали ее единоверцы и аристократы, съезжавшиеся издалека ради того, чтобы увидеть «прекрасную еврейку». В гетто Падуи, основанном в 1603 году, в начале XVIII века родился Моше Хаим Луцатто, раввин и каббалист, который в 1743 году переехал в Акко и сегодня считается одним из главных знатоков еврейской мистики. В более близкие к нам времена в одной богатой еврейской венецианской семье, проживавшей недалеко от Гетто, в 1880 году родилась Маргерита Сарфатти, знаковая фигура в истории искусства и итальянской политики. Она сыграла большую роль в распространении футуризма и в 1922 году основала художественное течение «Новеченто». Сарфатти была любовницей Бенито Муссолини и участвовала в его политическом становлении, привив ему любовь к римскому периоду и превратив его в дуче. Она написала биографию Муссолини, которая была опубликована сначала на английском языке, а затем на итальянском (1926). Переведенная на 18 языков, эта книга стала первым итальянским бестселлером XX века.

Армяне

Присутствие армян в лагуне подтверждается тем фактом, что в XII веке Марко Дзиани, внук дожа Себастиано Дзиани, завещал армянской общине деньги на основание Армянского дома в одном из принадлежавших семье зданий. Возможно, семья Дзиани благоволила армянам потому, что Себастиано, прежде чем стать дожем, долго жил в Армении. Между Венецией и Армянским королевством существовали дипломатические отношения, и когда королевство — которое, обратите внимание, находилось не на территории нынешней Армении, а в средиземноморском регионе Киликия в южной Анатолии — в 1375 году было завоевано османами, многие армяне бежали в Венецию. Венецианка Катерина Корнаро была, пусть только в теории, королевой Армении, а также Кипра, после того как в 1473 году вышла замуж за Жака II де Лузиньяна. Она носила этот титул до 1489 года, а затем, овдовев, отреклась от престола в пользу Светлейшей республики.

^{Армянская церковь Святого Креста}

В Армянском доме в Сан-Джулиано в 1434 году была открыта армянская церковь Святого Креста, которая много раз реставрировалась (последний — в 1688 году) и существует до сих пор. Это единственная армянская церковь в Италии, возникшая в Средние века. Армяне были христианами, поэтому на них не накладывались связанные с местом проживания ограничения, а также не распространялся запрет выходить из дома по ночам, как это было с иностранцами других конфессий. Возможно, именно здесь находилась типография, в которой некий Акоб в 1512 году напечатал первую в истории армянскую книгу (сборник молитв), хотя точных доказательств тому нет. После этого в Венеции открылось около 20 армянских типографий, в том числе на острове святого Лазаря в 1789 году. В 1717 году Светлейшая республика передала этот остров с находящимися на нем церковью и монастырем аббату Мхитару Севастийскому, который двумя годами ранее вместе со своими единоверцами бежал из захваченного османами пелопоннесского Метони. Орден мхитаристов следует уставу бенедиктинцев, а типография стала знаковым местом для армянской общины всего мира и оставалась таковым вплоть до 1991 года, когда после распада СССР образовалась независимая Республика Армения.

Греки

Тот факт, что в 1486 году в церкви Святого Петра Мученика в Мурано была впервые напечатана книга на греческом языке — «Батрахомиомахия» («Война лягушек и мышей»), — подтверждает факт существования значительной греческой общины в Венеции.

Но отношения между греками и венецианцами возникли гораздо раньше. В 1004 году сын дожа Пьетро II Орсеоло Джованни женился на Марии Аргиропулине, племяннице императора Василия II. Эта знатная дама привезла в Венецию невиданный прежде предмет — вилку. Примерно через 70 лет еще одна византийская принцесса заставила говорить о себе и о вилке — это была Феодора Дукас, дочь византийского императора Константина X и сестра его наследника Михаила VII, которая вышла замуж за Доменико Сельво, ставшего дожем в 1071 году. Она тоже использовала этот странный столовый прибор: «Прислуживавшие ей евнухи должны были разрезать ее пищу на мелкие кусочки, которые она сама затем подносила ко рту и вкушала с помощью золотой вилки», — сообщается в одной из хроник того времени. Однако, хоть венецианцы и стали использовать вилки, они казались иностранцам неотесанными простолюдинами. Гуманист Димитрий Кидонис, который в период между 1370 и 1397 годами трижды был в Венеции с дипломатическими поручениями византийского императора и даже стал ее почетным гражданином, характеризовал жителей лагуны как невежественных торговцев.

Греческую общину в Венеции образовали два потока беженцев: сначала выходцы с острова Крит, а затем греки, бежавшие из захваченного османами Константинополя.

Во второй половине XV века греческая община была очень многочисленной: в 1469 году член Совета десяти Доменико Морозини оценивал ее численность в 4–5 тысяч человек, по большей части православных; учитывая, что в начале XVI века в Венеции всего насчитывалось около 110 тысяч жителей, речь идет о значительном количестве. В 1474 году грекам было дозволено проводить православную службу в церкви Сан-Бьяджо на территории Арсенала вместе с католиками. В 1511 году греки попросили предоставить им отдельное место для священнослужений, ссылаясь на «армянских еретиков и иудейских неверных, которые здесь и в других местах, где правят ваши светлости, имеют свои синагоги и мечети». Армяне, которые были христианами, не молились в мечетях, но греки считали их веру достаточно экзотичной и не заслуживающей подобного права. Дозволение было получено, и в 1573 году завершилось строительство церкви Сан-Джорджо деи Гречи, которая существует по сей день и является центром греческой общины в Венеции.

^{Церковь Сан-Джорджо деи Гречи}

Греческая вера стала поводом для одного из многих конфликтов Синьории и папского престола. В феврале 1564 года папа Пий IV подчинил греческое духовенство римским епископам, но в Венеции дела обстояли иначе. Совет десяти разрешил митрополиту Филадельфийскому, который назначался патриархом Константинопольским, проживать в городе в качестве легата патриарха и даже предоставил ему государственное содержание, что привело к институциональной легализации православной церкви и вызвало открытое недовольство церкви римской. В дальнейшем настоятель церкви Сан-Джорджо уже не назначался патриархом Константинопольским, однако он сохранил титул митрополита Филадельфийского, и это дало папе повод заявить о существовании в Венеции двух епископов, что было немыслимо во времена Контрреформации. Сегодня, однако, это так и есть: помимо патриарха, то есть католического епископа, с 1991 года в Венеции пребывает и митрополит православного епископства Италии и Мальты, кафедральным собором которого является Сан-Джорджо деи Гречи (греческий храм Святого Георгия).

Среди венецианских греков встречались самые разные люди, от художников до преступников, а также значительное количество торговцев, моряков, рабочих, солдат. Легкая кавалерия изначально состояла из греков, однако в XVI веке в ее составе уже преимущественно были албанцы, что вызвало многочисленные неудовольствия: греки не хотели подчиняться албанцам, и наоборот.

В XVI веке в Венеции проживало много художников родом с острова Крит, в своих мастерских они продавали оригинальные византийские иконы или их репродукции. В их числе был Доменикос Теотокопулос, который родился на Крите в 1541 году и жил в Венеции между 1568 и 1570 годами. Тогда он был лишь одним из многих иконописцев с острова Крит, после своего переезда в Испанию художник прославится под именем Эль Греко.

После эпидемии чумы 1348 года в Венецию хлынули люди из самых разных мест, что привело к росту преступности среди иностранцев. В 1449 году получил известность житель Крита по имени Стамати Кразиоти, укравший из сокровищницы Сан-Марко десять золотых корон и 12 нагрудников с драгоценными камнями, которые использовались во время праздника Марий, а также другие бесценные ювелирные украшения и камни. Его подвело тщеславие: он показал свою добычу обедневшему венецианскому аристократу по имени Захария Гриони, также родом с Крита, который выдал его в надежде восстановить свое финансовое положение. Так и вышло: Гриони получил 500 дукатов, земли на Крите и пенсию в 200 дукатов для себя и своих наследников. Украденные предметы были возвращены в сокровищницу, а Кразиоти предстал перед судом. Некоторые участники процесса восхищались дерзостью его предприятия, но его все равно повесили: легенда гласит, что для казни использовали веревку из золота.

Немцы

Уточним: «немцами» называли всех тех, кто приезжал из Центральной Европы, вне зависимости от того, шла ли речь о Богемии или Венгрии. В более общем смысле немцами считались подданные Габсбургов, включая жителей Тренто и Фландрии. Это сообщество не было многочисленным: в 1580 году оно насчитывало 900 человек, включая тех, кто жил в Фондако деи Тедески. Однако эта община была богатой, и немцы считались самыми важными из всех проживающих в Венеции иностранцев. Причина проста: они везли в Венецию необходимое для чеканки монет серебро, поскольку почти все рудники, где его добывали, находились на принадлежащей Габсбургам территории. Для производства монет везли не только серебро, но и медь, золото, пусть и в меньшем количестве, так как до открытия Америки большая часть золота прибывала из Гвинейского залива в Африке. Немецкое подворье пополняло запасы монетных дворов и других городов, например, Флоренции.

^{Фондако деи Тедески (Немецкое подворье)}

Немцы из Центральной Европы возили свои товары в страны Леванта: янтарь, столь привлекательные для султанов меха, а также серую амбру, которая широко использовалась в медицине и для производства косметики. Это образующееся в кишечнике некоторых видов кашалотов вещество собирали на балтийских пляжах. В свою очередь, в Венеции немцы покупали огромное количество специй для перепродажи по другую сторону Альп. Достаточно вспомнить о печенье с корицей, типичном рождественском лакомстве в Австрии, Германии и Скандинавии, чтобы понять, насколько интенсивными были эти торговые потоки.

Первые сведения о Фондако деи Тедески относятся к 1225 году. Подворье пережило несколько пожаров — в 1318, 1505 и 1586 годах. Самый большой пожар случился в 1505 году, после него Светлейшая республика остановила финансирование всех других государственных проектов, чтобы быстро и качественно отстроить здание главной торговой общины города. Проект был доверен венецианцу Антонио Аббонди по прозвищу Скарпаньино. Кстати, незадолго до этого, в 1501 году, в Лиссабон прибыли первые португальские каравеллы, которые проплыли вокруг Африки и доставили специи прямо из Индии, это событие ознаменовало конец прежнего мира. Работы по строительству нового подворья заняли три года. Здание на Гранд-канале было торжественно открыто 1 августа 1508 года, его фасад украшали фрески Джорджоне и Тициана, ныне утраченные (сохранилась только одна женская фигура, «Обнаженная», автором которой считается Джорджоне, она хранится в венецианской Галерее Академии).

В течение нескольких лет, до 1478 года, в Фондако деи Тедески жил основатель династии немецких банкиров Якоб Фуггер. В 1516 году молодой Маттеус Шварц учился здесь ведению бухгалтерского учета методом двойной записи, а по возвращении в Аугсбург стал работать в банке Фуггеров, перенеся таким образом эту технику в Германию. Немецкое подворье было уже не только деловым центром, но и местом обучения финансовой математике. «Необыкновенная по своей экономической производительности машина, которая обеспечивала работой множество людей», — так описывает Фондако деи Тедески Донателла Калаби.

Установленные для немцев правила были схожи с правилами Гетто: они должны были возвращаться домой до захода солнца, не имели права выходить на улицу по ночам, а также обязаны были «проживать сообща и питаться в одном месте и в один час», как рассказывается в одной из хроник.

По вечерам немецкие торговцы пьянствовали и играли в крестики-нолики. На них смотрели с некоторой подозрительностью: «Они жили хуже других, держали еретические книги, ели мясо по своему желанию и вольно рассуждали о религиозных вещах», — пишет папский нунций Альберто Болоньетти в 1585 году. Внутри католического города немецкая община являлась центром протестантизма.

В 1424 году некий Джорджо из Нюрнберга, живший в Фондако деи Тедески, составил венецианско-немецкий словарь — что-то вроде написанного от руки разговорника для своих не владевших местным наречием коллег. Этот разговорник много раз переписывался, поэтому сегодня в библиотеках, а также в итальянских и немецких архивах хранится множество его копий. Он положил начало всем последующим разговорникам, которые писались, перерабатывались, переводились и переиздавались вплоть до появления интернета.

Многие немцы проживали в Венеции на протяжении долгих лет. Возможно, к одной из таких семей принадлежала девушка, изображенная Альбрехтом Дюрером в 1505 году на «Портрете молодой венецианки», который сегодня хранится в венском Музее истории искусств. Именно эта картина печаталась на немецкой банкноте номиналом пять марок в 1963–1995 годах.

Турки

Единственная в Италии, а возможно, и в Европе эпохи Старого порядка мечеть с 1621 года находилась на территории Фондако деи Турки на Гранд-канале. Сегодня в этом здании располагается венецианский Музей естественной истории. Выходцы с Ближнего Востока и из Северной Африки проживали в Венеции на протяжении столетий: известно, что в Средние века в городе было арабское подворье, хотя точных сведений о времени его существования и месторасположении нет. Очень вероятно, что три каменные фигуры торговцев на площади Кампо деи Мори изображают именно арабов, хотя принято считать, что речь идет о трех братьях родом с Пелопоннеса. Двое из них носят приметный тюрбан, а барельеф напротив Ка’ Мастелли изображает нагруженного товарами верблюда. На Гранд-канале, слева от Фондако деи Тедески, находилось и персидское подворье. На некоторых фотографиях XIX века можно увидеть старое здание, которое затем было заменено современной постройкой, однако сегодня сохранился лишь топоним.

В 1575 году, через четыре года после победы христианского флота над османами в битве при Лепанто, турецкие торговцы были обязаны проживать в гостевом доме Анцоло, который находился около церкви Сан-Маттио в квартале Риальто. Однако скоро этого здания стало недостаточно, кроме того, турки шумели и насмехались над католическими обрядами, проходившими в соседней церкви. На жителей этого дома и их неподобающее поведение постоянно поступали жалобы. Например, в июле 1618 года перед судом предстал мусульманин из Сирии по имени Теодоро, поскольку его «охватила непристойная и постыдная страсть» к племяннице венецианского консула в Алеппо. Притворившись католиком, этот Теодоро демонстрировал «грязные манеры», но что еще хуже, он бывал в домах некоторых патрициев, где занимался «гнусными вещами».

В 1621 году турки переехали в новое здание на Гранд-канале, которое когда-то принадлежало герцогам Феррары и использовалось республикой для размещения важных гостей. В результате значительной переделки внутри появились склады, а также место для молитвы. Кроме того, здание было поделено на части так, чтобы мусульмане разных этносов по возможности жили отдельно. Не все османские торговцы в Венеции были турками, большую часть составляли боснийские и албанские мусульмане. Кроме того, жителей подворья постарались изолировать от остального города: внешние проходы замуровали, остались лишь ворота с суши и моря. Вдоль Гранд-канала была построена стена с двумя входными проемами. Две боковые башни, из которых турки могли следить за городом, снесли, а на окна повесили решетки.

Несмотря на строгие правила, многие мусульмане продолжили жить в других районах Венеции, а примерно через 30 лет, в середине XVII века, значительная османская община появилась в районе Санта-Мария Формоза.

^{Фондако деи Турки}

История последнего жителя Фондако деи Турки закончилась в 1838 году в духе мелодрамы. После 1797 года турки уже не были обязаны проживать в этом здании, но Садуллах Идризи, которого венецианцы называли Саддо Дризди, не захотел уезжать. Этот низенький и некрасивый пожилой человек продолжал носить кафтан и тюрбан, когда все его соотечественники уже носили фески. Однако у здания появился новый владелец, который хотел превратить его в табачный склад. Не желавший уезжать Саддо написал османскому послу в Вене (Венеция тогда принадлежала Австрии), что ни к чему не привело, и тогда последний турок подворья обратился в суд: «Святой Марк отдал Фондако в качестве дома для турок и хочет, чтобы я остался в Фондако». Инспектор полиции попытался вразумить строптивца, но, увидев дула двух заряженных пистолетов, убрался восвояси. Никто не знал, что делать, но спустя несколько недель Идризи сам разрешил проблему, исчезнув в никуда. Больше о нем никогда ничего не слышали. «Говорили, что он уехал, поскольку больше не мог выносить того, что считал настоящей несправедливостью; истина, однако, заключается в том, что никто не знал настоящей причины и никто не видел, как он уезжал», — такими словами Альберто Тозо Феи подводит итог истории последнего жителя Турецкого подворья.

Албанцы и далматинцы

Албанцы и далматинцы были не вполне иностранцами, поскольку являлись венецианскими подданными. Однако по мере завоевания османами Скутари (Шкодера) в 1479 году, Дураццо (Дурреса) в 1501-м и Дульчиньо (Улциня) в 1571-м венецианских албанцев становилось все меньше. Венеция потеряла побережье, и в итоге до самого падения республики «Венецианская Албания» включала в себя лишь небольшие города и побережье Бока-Которской бухты (сегодня часть Черногории). Однако многие албанцы переселились на принадлежавшие Светлейшей республике земли, не желая подчиняться османам. Самым известным примером являются албанцы из Задара — этнические албанцы, которые с начала XVIII века проживали в борго Эриццо Задара. Здесь вплоть до массового переселения в 1945 году жители говорили на арберешском диалекте.

Проживавшие в Венеции албанцы попросили предоставить им место для совершения культа. Им выделили часть церкви Сан-Северо в районе Кастелло, которой сегодня не существует, а через некоторое время разрешили переместиться в церковь Сан Маурицио. После осады Шкодера в 1478–1479 годах, которой руководил лично Мехмед II, в Венецию хлынули беженцы, в дальнейшем их частично переселили в крепость Градиска на берегу реки Изонцо. Однако город посчитал «справедливым и целесообразным» ответить на просьбу «несчастных», купивших дома слева от церкви Сан-Маурицио, и в 1497 году началось строительство здания для этого братства, или школы, как говорили в Венеции. Фасадные работы были закончены в 1532 году, здание украсил барельеф, изображающий султана Мехмеда II, который наблюдает за осадой Шкодера. Помимо каменных статуй на площади Кампо деи Мори это единственное изображение мусульманина в тюрбане на улицах Венеции.

^{Витторе Карпаччо. «Введение Марии во храм». 1502–1506}

Именно для Скуола дельи Альбанези Витторе Карпаччо создал свой знаменитый цикл «История Марии». Он также работал над украшением школы святых Георгия и Трифона, более известной как Скуола ди Сан-Джорджо дельи Скьявони, которую основали выходцы из Далмации. Полотна из посвященного Богоматери цикла после упразднения Албанской школы были распределены между музеями Венеции (Галерея Франкетти в Ка’ д’Оро), Милана (Пинакотека Брера) и Бергамо (Академия Каррара). В то время как картины цикла, посвященного святому Георгию, по-прежнему находятся на своем месте: изначально они украшали второй этаж здания, но в XVI веке были перенесены на первый. Далматинское братство — единственная из более чем 200 существовавших в Венеции школ, которая пережила падение республики.

Любопытная лингвистическая деталь: слово «скьявоне» (словенец), у которого общая этимология со словом slavo (славянский), не имело во времена республики никаких негативных коннотаций, поскольку одна из самых красивых венецианских набережных бассейна Сан-Марко носит название Скьявони. Более того, венецианцы приветствовали друг друга словами servidor suo или s-ciavo suo, откуда происходит современное приветствие ciao («чао»). Негативные коннотации[20] появились в XIX веке вместе с националистическими течениями и еще больше закрепились после ужасных событий Второй мировой войны.

Далматинцы и албанцы были торговцами, моряками, солдатами, иногда — судовладельцами, как семья Иванчич с острова Лошинь (который располагается не совсем в Далмации, в заливе Кварнер). Адриана Иванчич, муза Эрнеста Хемингуэя и прототип героини романа «За рекой, в тени деревьев», принадлежала к этой венецианской семье.

Сегодня еще можно разобрать потертую от времени надпись на камне набережной, куда прибывали корабли из Далмации. Далматинцы везли в Венецию два главных товара — дрова и шерсть. Из этой шерсти делали закрытые кабины гондол: от слова rascia (грубая шерсть) происходит название улицы Рассе. Здесь располагались торговавшие этой тканью лавки.

Лучшая пехота Светлейшей республики состояла из далматинцев, которые имели весьма грозный вид и вели себя устрашающе. Хроники рассказывают, что в XVIII веке они имели обыкновение чиркать кончиком шпаги по мостовой площади Сан-Марко, высекая искры и пугая всех вокруг.

Швейцарцы

Из всех проживавших в Венеции иностранцев о швейцарцах известно меньше всего. Память о швейцарской общине утрачена — возможно, потому, что не сохранилось топонимов: нет ни одной улицы или площади, которая напоминала бы о них. Однако в Венеции в разные периоды времени проживало от трех до пяти тысяч швейцарцев, и среди них были выдающиеся личности, от Пьетро Ломбардо, архитектора и скульптора конца XV века, до Якопо Морелли, который в наполеоновскую эпоху был директором Национальной библиотеки святого Марка (или библиотеки Марчиана): он родился в Венеции, но его родители были из Тичино.

Как мы уже говорили, с 1512 года Светлейшая республика и Швейцария имели общую границу. Долина Вальтеллина принадлежала республике Трех Лиг, которая считалась швейцарским кантоном, и города Тирано и Кьявенна были чем-то вроде узловых центров, через которые шли обмены с городами Паданской равнины. В 1579 году были отменены пошлины на торговлю между двумя республиками, а в 1603 году Венеция и Государство Трех Лиг подписали самый настоящий военный и политический договор о союзничестве. В 1618 году Венеция заключила подобные пакты с Берном и Цюрихом.

Через швейцарскую долину Вальтеллина и венецианскую долину Валь Брембана ежегодно проходили десятки тысяч голов крупного рогатого скота, который поставляли в Венецию. Также швейцарцы везли сыр из Энгадина и стеатитовую посуду из Пьюро. В обратную сторону через переход Сан-Марко, на высоте почти две тысячи метров, везли соль и зерно. Однако со стороны Альп в сторону моря шли не только товары, но и люди: к сезонным и постоянным эмигрантам добавлялись студенты и преподаватели Падуанского университета. Томас фон Шауэнштейн в 1583 году стал ректором факультета права, Никколо Гвиччарди и Эрколе Маринони были избраны ректорами факультета искусств в 1539 и 1584 годах соответственно. Отметим, что в начале 80-х годов XVI века сразу два ректора Падуанского университета были швейцарцами.

Швейцарцы были известны своей воинственностью. Наемники из бернского и цюрихского полков участвовали в Критской и Морейской войнах на стороне Венеции. Полк под командованием полковника Себастьяна Перегрина Шмида, который насчитывал около двух с половиной тысяч человек, принес себя в жертву в войне с турками: в 1691 году после болезненных поражений на Пелопоннесе и острове Эвбея домой вернулись только 200 солдат. Незадолго до того, как швейцарское федеральное правительство положило конец практике наемничества, в 1848–1849 годах швейцарцы участвовали в сражениях за независимость Венецианской республики во главе с Даниэле Манином. Полковник Йоханнес Дебрюннер командовал примерно сотней швейцарцев, преимущественно из Цюриха и Тургау, то есть немецкоязычных кантонов. Венецианцы часто принимали их за австрийских врагов, поэтому наемников разместили в Форте Маргера, подальше от гражданского населения. Не обошелся без швейцарцев и флот: с XVII века кантоны, подписавшие соглашения с Венецией, приговаривали бродяг и преступников к весельным работам на венецианских галерах.

Проживавшие в Венеции швейцарцы могли свободно заниматься торговлей и ремеслами, хотя они были протестантами. В некоторые моменты в зоне лагуны они чувствовали себя в большей безопасности, чем в родных горах: так, в июле 1620 года католики в долине Вальтеллина при поддержке правивших Миланом испанцев убили несколько сотен протестантов, живших между Тирано и Морбеньо.

^{Пьетро Ломбардо. Надгробный монумент дожу Пьетро Мочениго в базилике Санти Джованни э Паоло. 1476–1481}

Швейцарская конкуренция вызывала недовольство венецианских торговцев и ремесленников. В 1703-м, а затем в 1733 году Сенат даже разработал указы, ограничивающие количество мастерских, которыми могли управлять протестанты: их число не должно было превышать треть количества мастерских католиков. Однако подобные меры не изменили ситуации, так как в 1704 году швейцарские протестанты владели 95 кондитерскими из 104. В середине XVIII века 194 лавки в Венеции принадлежали швейцарцам. Большинство занималось очисткой и производством граппы — в этой области было занято больше 500 швейцарцев (работников и владельцев).

Вековые союзнические отношения Светлейшей республики и Швейцарии ухудшились после того, как в 1764 году Государство Трех Лиг подписало договор с австрийцами в интересах Милана и в ущерб Венеции. Синьория ответила в 1766 году изгнанием всех швейцарских торговцев и ремесленников со своей территории — всего около семи тысяч человек, которые были в основном протестантами. Однако принятое решение обернулось против самой Венеции, поскольку эти меры совпали с распространением в Европе булочных и кондитерских, и швейцарцы из Венеции разъехались по всему континенту, усилив прямых конкурентов в Австрии и соседнем Триесте. Однако в 1773 году, спустя семь лет после изгнания, 75 торговцев крепкими спиртными напитками из 100 и 23 точильщика из 39 продолжали оставаться швейцарцами, а в книге записей венецианской вальденской церкви, основанной в 1867 году, обнаруживаются различные имена швейцарского происхождения.

Самым известным швейцарцем, который, пусть и недолго, жил в Венеции, был философ Жан-Жак Руссо, который в 1743 году пробыл там год в качестве секретаря графа Пьера Франсуа де Монтегю, посла Франции в Венецианской республике.

Африканцы

В Венеции никогда не было африканской общины, однако в городе постоянно проживали выходцы из Субсахарской Африки. Об этом свидетельствуют многочисленные иконографические изображения, в том числе африканский гондольер, увековеченный Витторе Карпаччо в его «Чуде реликвии Креста на мосту Риальто» (1494). Африканцы появляются и на других картинах: обычно это рабы, которых использовали в качестве обслуживающего персонала. Любопытно отметить, что рабовладельцами в Венеции были по большей части священники, аббаты и настоятели богоугодных заведений, а также врачи и нотариусы.

^{Витторе Карпаччо. «Чудо реликвии Креста на мосту Риальто». Ок. 1494}

Уточним: как не стоит, когда речь идет о венецианском Гетто, думать о Варшаве 1940 года, так и не следует представлять себе согнутых под ударами плетей чернокожих людей на хлопковых плантациях Алабамы, когда мы говорим о рабстве. С домашними рабами обращались так же, как и с остальной прислугой, разница была лишь в том, что они не обладали свободой. Однако эту свободу можно было получить, приняв христианство, поскольку христиан нельзя было держать в рабстве. Не всегда это означало, что условия жизни изменятся к лучшему. Чаще всего в рабстве оказывались женщины, которые, как и наемные прислужницы, зачастую вынуждены были подчиняться сексуальным желаниям своих хозяев. Венецинский художник Франческо Гварди оставил нам портрет новообращенного чернокожего по имени Ладзаро Дзено. Этого молодого человека в возрасте около 20 лет звали Али, и был он родом из Гвинеи — так в те времена называли весь берег Западной Африки, от Сенегала до Габона. Как он попал в Венецию, неизвестно, но своего обращения в христианство он дожидался в приюте Оглашенных. По обычаю новообращенного крестил патриций. В данном случае это был Ренье Дзено, который некоторое время управлял приютом. У него было девять сыновей, один из которых — по имени Ладзаро — умер. Ему было примерно столько же лет, сколько и Али, и патриций решил дать молодому человеку не только свою фамилию, но и имя умершего сына. Церемония состоялась 27 ноября 1770 года в одной из самых важных церквей Венеции, Сан-Заккариа, ее провел венецианский патриарх Джованни IV Брагадин. Гварди изображает молодого человека в дорогих одеждах, его элегантный головной убор с пером украшает герб семьи Дзено. Однако за пышной церемонией последовало забвение: о Ладзаро Дзено больше ничего не известно, даже дата его смерти.

^{Франческо Гварди. «Портрет Ладзаро Дзено». 1770}

Это один из двух портретов чернокожих венецианцев, чье имя известно. Второй изображен на фреске Джандоменико Тьеполо 1757 года, украшающей гостевое помещение виллы Вальмарана аи Нани в Виченце. Его звали Али или Халим и он был слугой Джамбаттисты Тьеполо, отца Джандоменико. Напротив него художник изображает закованную в цепи обезьяну, символ воздержания. Возможно, эта фреска была морализаторской, поскольку в XVIII веке знатные дамы с удовольствием проводили время в компании юных африканцев. Они даже носили особое украшение «моретто», которое и сегодня можно встретить в Венеции, — брошь из золота, драгоценных камней и черного дерева с изображением африканца в пышном тюрбане. Возможно, Тьеполо предупреждал венецианок о том, что им не стоит слишком увлекаться чернокожими слугами.

Мужчины также не пренебрегали африканками, что подтверждает Джакомо Казанова, который в Триесте завел интрижку с чернокожей служанкой в доме графини Бургхаузен. В «Истории моей жизни» он описывает свой разговор с африканкой, которая удивлялась его влюбленности в белую, «как дьявол», хозяйку. На вопрос Казановы о том, любила ли она когда-нибудь белого, служанка ответила утвердительно, «но лишь потому, что не нашла чернокожего». Эти слова точно отражают реальность: африканских мужчин не было, поэтому отношения с белыми хозяевами не были редкостью. Через несколько месяцев она уступила ухаживаниям Казановы, который в своих мемуарах делится некоторыми отрывочными и причудливыми наблюдениями, замечая, что африканки могут решать, когда и от кого им беременеть, в том числе от мужчины или от женщины. Неизвестно, с чего он это взял, но очевидно, что плодом этого распутства становились дети-мулаты, о которых, однако, не сохранилось никакой информации.

Иногда рабов упоминали в завещаниях. Наиболее известен случай с дожем Франческо Морозини, который умер в 1694 году и помимо просьбы отслужить по нему шесть тысяч заупокойных месс в течение трех месяцев (то есть по 66,6 в день) распорядился, чтобы каждой из четырех его чернокожих рабынь было передано по сто дукатов приданого в случае заключения ими брака. Также его наследники должны были позаботиться о том, чтобы женщины «не испортились», то есть не занимались проституцией.

Не все африканцы в Венеции были рабами. Стоит отметить и отсутствие расистских проявлений в их отношении. Мореплаватель Альвизе Кадамосто, открывший острова Зеленого Мыса, в 1455 году первым из европейцев проплыл по реке Сенегал и отмечал, что чернокожие умеют делать все то же самое, что и европейцы. Существуют свидетельства, хоть и отрывочные, подтверждающие связи Венеции с Эфиопией и ее императором, к которому часто обращаются «пресвитер Иоанн». Этот легендарный титул сначала принадлежал правителю государства в Индии, затем в Китае, а в XIV веке окончательно закрепился за императором Эфиопии — возможно, потому, что он был священнослужителем, воплощал религиозную власть и всегда держал в руке крест.

Отношения с государствами на территории Африканского Рога первой установила Генуя: это подтверждает хроника Гальвано Фьяммы, в которой он рассказывает о путешествии лигурийцев в Эфиопию в 1291-м, а затем в 1315 году. В июне 1402 года в Венецию прибыл посол императора Эфиопии Давида I, который в знак дружбы передал некоторые дары — специи, благовония и четырех живых гепардов, от которых венецианцы поспешили избавиться. Два гепарда были переданы герцогам Вильгельму и Альберту Габсбургам, еще двух подарили Джану Галеаццо Висконти, герцогу Милана. Франческо Новелло да Каррара предоставил свою карету для перевозки животных в Австрию, но, будучи любителем экзотических вещей, попросил прислать ему на короткое время кожу «дикого человека» и «разноцветного осла» — по всей видимости, это были шкуры гориллы и зебры, также подаренные императором. Дож Микеле Стено, со своей стороны, преподнес эфиопам реликвию Истинного Креста.

Переводчиком послов был флорентийский купец Антонио Бартоли. Он вернулся на территорию Африканского Рога в конце августа и привез с собой нескольких умелых ремесленников, в том числе флорентийского художника Вито, который жил в Венеции, неаполитанского оружейника, проживавшего в Падуе, а также каменщика Антонио из Флоренции и его партнера Антонио из Тревизо, занимавшегося кровельными и строительными работами.

Об их судьбе при эфиопском дворе ничего не известно. Гораздо больше известно о судьбе венецианского художника Никколо Бранкалеоне, который прибыл ко двору эфиопского императора Амдэ-Цыйона II в 1480 году. В те времена в Венеции работали Беллини, Карпаччо, Джорджоне, а с XVI века — и Тициан. При такой конкуренции остальные художники, начиная с Лоренцо Лотто, вынуждены были искать славу в других местах. Пребывание художника в Эфиопии подтвердил в 1520 году Франсиско Альварес, капеллан португальского посла: когда эфиопский император Лебна Денгель (Давид II), царствовавший с 1508 по 1540 год, показывал миссионеру церковь Святого Георгия, он заметил подпись Бранкалеоне на росписях стен. Этот венецианский художник умер около 1521 года, успев за 40 лет написать множество картин. До нас дошло всего пять его работ, однако их изучение позволило атрибутировать другие принадлежащие ему или его школе произведения, в том числе благодаря деталям, отсылающим к Венеции: местные святые облачены в пышные венецианские одежды и носят головные уборы, напоминающие «рог дожа». По европейским стандартам живопись Бранкалеоне не выходит за рамки работы скромного ремесленника, однако он оказал большое влияние на искусство Эфиопии: его иконографические модели постоянно воспроизводились эфиопскими художниками.

Зафиксируем важный факт: именно венецианец утвердил культ святого Георгия, который впоследствии стал считаться покровителем Эфиопии. И, конечно, нельзя оставить без внимания то, что в одни и те же годы два венецианских живописца изображают в столь далеких друг от друга местах один и тот же сюжет — речь о «Святом Георгии и драконе» (1502) Витторе Карпаччо в Скуола ди Сан-Джорджо дельи Скьявони и «Святом Георгии» Никколо Бранкалеоне, который сегодня находится в музее Института эфиопских исследований в Аддис-Абебе.

Дорогу, мы идем!

Жили-были Скарпаньино, Палладио, Санмикели и Сансовино. Похоже на анекдот, но так на самом деле и было: в XVI веке в Венеции в битве талантов сошлись самые великие архитекторы всех времен. Это не имеющее аналогов в истории соперничество раздувалось и патрициями, для которых архитектура была частью политики. Развитие ренессансного гуманизма сопровождалось растущим вниманием к греческой и римской Античности, которое трансформировалось в самую настоящую государственную идеологию.

Вдохновителем этого нового увлечения классическими идеалами, которое нашло отражение не только в архитектуре, был дож Андреа Гритти. Он правил 15 лет, с 1523 по 1538 год, и именно он положил начало архитектурному обновлению Венеции. Благодаря ему Якопо Татти, он же Сансовино, получил подряд на строительство зданий вокруг площади Сан-Марко. Впервые «прорабом» стал архитектор, а не строитель: Венеция стремилась составить конкуренцию Риму.

Интерес к Античности определял образ мыслей и действий самой богатой части сословия патрициев, состоявшей из семей, которые чаще всего заседали в Сенате. В мае 1509 года Гритти отвоевал Падую после поражения венецианцев в битве при Аньяделло, сотворив победу, ознаменовавшую реванш казавшейся обреченной республики. Став дожем, он пожелал вернуть Светлейшей утраченные позиции и решил осуществить свое намерение с помощью красоты и богатства.

^{Слева: Тициан. «Портрет дожа Андреа Гритти». 1546–1550}

^{Справа: Якопо Тинторетто. «Портрет скульптора Якопо Сансовино». 1560–1570}

После разграбления Рима Венеция решила присвоить себе наследие униженного ландскнехтами Вечного города и стать Третьим Римом (поскольку Второй Рим, то есть Константинополь, уже принадлежал османам), а также — почему бы и нет? — воплощением нового Иерусалима. В 1527 году в Венецию прибыл известный гуманист Пьетро Аретино, а фламандский композитор Адриан Вилларт возглавил капеллу собора Святого Марка. Через два года Якопо Сансовино стал, говоря современным языком, главным архитектором площади Сан-Марко. В том же 1527 году Франческо Мария делла Ровере, герцог Урбино и генерал-капитан армии Венето, построил в Вероне Бастион делле Маддалене, а также начал один из самых инновационных фортификационных проектов в Европе XVI века.

Не все замыслы увенчались успехом, некоторые остались нереализованными — например, проект судебной реформы, задуманной дожем Гритти. Если бы эта идея осуществилась, венецианские судьи стали бы техническими сотрудниками правовой системы, кем-то вроде специализированных операторов. Однако судебная власть в Венеции продолжит руководствоваться политическими задачами, и ситуация не изменится до падения республики.

Новые веяния затронули практически все сферы общественной жизни, но наиболее явным образом проявились в архитектуре. И очень часто необходимость обновления была продиктована пожарами.

Риальто

Сгоревшее в 1505 году здание Фондако деи Тедески было заново отстроено всего за три года, на что были потрачены все государственные деньги. Подобным образом Венеция стремилась продемонстрировать свое могущество. Пожары случались все чаще, и город перестраивался.

В 1514 году сгорел мост Риальто. По степени чрезвычайности ситуацию сравнивали с «разрушением Трои» и «разграблением Падуи»: все еще шла война Камбрейской лиги, завершившаяся через два года подписанием Нуайонского мирного договора. Мост надо было построить быстро и хорошо, поскольку экономическая жизнь Венеции не могла останавливаться. В 1511 году брат Джокондо из Вероны опубликовал первое иллюстрированное издание трактата «Десять книг об архитектуре» Витрувия, он же представил проект нового моста, который не был принят: Джокондо слишком опередил свое время. Строительство моста из камня будет осуществлено только после смерти этого архитектора-гуманиста. Правивший в то время дож Леонардо Лоредан хотел, чтобы мост сохранил свою изначальную простоту. Реконструкцией руководил Скарпаньино, архитектор старой школы, который сумел соединить государственные и частные интересы и воссоздал простые и строгие формы сооружения.

«Каждое утро под арками моста собирается знать с единственной целью — увидеть друг друга. С другой его стороны, там, где находится колонна, ежедневно под портики приходят торговцы со всего света; их так много, что площадь считается одной из важнейших в мире», — пишет Франческо Сансовино в своей «Венеции».

Дож Лоредан умер в 1521 году, его сменил Антонио Гримани; в 1523 году дожем стал Андреа Гритти. Все изменилось: средневековая Лоджия торговцев и соседние дома были объединены и перестроены в великолепный Палаццо деи Камерлинги, где располагалось учреждение, которое сегодня мы бы назвали министерством финансов. Это пятиугольное здание, облицованное истрийским камнем со вставками из цветного мрамора, — единственное, из которого Гранд-канал можно увидеть со всех сторон. Работы были окончены в 1528 году, надпись на главном фасаде напоминает о том, что здание было построено по указу дожа Гритти.

^{Гранд-канал и мост Риальто сегодня}

Новый мост Риальто тоже несет на себе отпечаток того увлечения Античностью, которое было характерно для эпохи Ренессанса. В 1554 году была создана комиссия по реконструкции, в которую вошли патриции Веттор Гримани, Антонио Капелло и Томмазо Контарини, первые два отвечали за обновление города. Эта комиссия доверила Сансовино строительство Новых фабрик у моста Риальто — торговых рядов на Гранд-канале, которые должны были принять «современный облик», подобно площади Сан-Марко.

Деревянный подъемный мост было решено заменить каменным. Арендная плата за расположенные на нем лавки должна была возместить часть расходов. Был объявлен конкурс на лучший проект нового моста, в котором приняли участие многие архитекторы, в том числе Андреа Палладио, предложивший построить небольшую греческую капеллу-ротонду в центре сооружения. Проекты Палладио и Винченцо Скамоцци предполагали многоарочную конструкцию, но комиссия решила, что мост должен представлять собой единую арку, поскольку она стоила дешевле и позволяла проплывать под мостом более высоким судам. Победил проект Антонио да Понте, строительство началось 14 марта 1588 года. Тяжелая конструкция опиралась на 12 тысяч стволов вяза (по 6 тысяч с каждой стороны) и 10 тысяч блоков из истрийского камня, соединенных цепями длиной около полутора метров. Раньше мост был более красным — мостовая была сделана из красной глины, — но в 1667 году ее заменили серым трахитом. Недавние исследования показали, что двери и люнеты лавок тоже были красными: в зеленый цвет их перекрасили только в начале XIX века, в период французского господства.

^{Франческо Гварди. «Гранд-канал с мостом Риальто». Ок. 1775}

Площадь Сан-Марко

Картина «Процессия на площади Сан-Марко», написанная Джентиле Беллини в 1496 году, позволяет нам представить себе, как выглядела площадь до тех работ по ее обновлению, которые были проведены в XVI веке. Нет Часовой башни, открытой 1 февраля 1499 года, здание Старых прокураций, которое находится слева от церкви, если стоять к ней лицом, имеет на один этаж меньше, а Новые прокурации и вовсе отсутствуют. Старые прокурации были перестроены после пожара 1517 года — именно тогда у здания появился второй этаж и исчезли внутренние дворики, вместо которых построили улицу, чтобы в лавки можно было попадать и с обратной стороны строения.

Эти работы проводились по инициативе Антонио Гримани после его возвращения в Венецию, но до избрания дожем. Гримани хотел вернуть себе доброе имя, утраченное после поражения от османов, которое он как флотоводец потерпел в битве при Зонкьо в августе 1499 года. Гримани был изгнан на остров Црес, но в 1502 году бежал оттуда в Рим, к сыну Доменико, который стал кардиналом. Его замысел удался, поскольку в итоге он получил наивысший государственный пост. Перестройка здания Старых прокураций закончилась в 1538 году, к этому времени работы по обновлению Пьяцетты на противоположной стороне от Дворца дожей, которыми руководил Якопо Сансовино, шли уже целый год.

^{Джентиле Беллини. «Процессия на площади Сан-Марко». 1496}

Вернемся назад, в май 1468 года, когда кардинал Виссарион Никейский передал Венеции 57 ящиков с греческими рукописями (основной фонд библиотеки Марчиана). Ценнейшие кодексы десятилетиями хранились в закрытых ящиках сначала во Дворце дожей, а затем в доминиканском монастыре Санти Джованни э Паоло. Тем временем деятельность венецианских гуманистов становилась все более заметной: например, с 1494 года Альд Мануций начал печатать греческих классиков на языке оригинала. В 1515-м начались разговоры о строительстве нового здания для хранения ценных рукописей, а в 1530 году Веттор Гримани был назначен государственным историографом республики вместе с Пьетро Бембо, который, вероятно, является главным представителем венецианского гуманизма. За пять лет до этого Бембо опубликовал первую грамматику итальянского языка. В марте 1537 года было принято громкое решение о строительстве новой библиотеки напротив Дворца дожей. Упомянутые даты не оставляют никаких сомнений: гуманизм утвердился в качестве национального достояния и стал чем-то вроде государственной идеологии. Венеция очевидным образом претендовала на роль Новых Афин и Нового Рима, после того как Старый Рим пережил унизительное разграбление. Почти одновременно начались работы по строительству библиотеки, лоджетты и монетного двора. Вероятно, изначально предполагалось перестроить всю площадь до места, где находилась Часовая башня. Примыкающая к основанию кампанилы лоджетта, как и главные ворота Арсенала, вдохновлена триумфальной аркой Сергиев в Пуле. Каменное здание монетного двора, в котором государственное богатство обретало материальную форму, воспринималось как чудо: «Бесподобное здание без следа дерева, устойчивое и не подверженное пламени», — так Франческо Сансовино описывает творение своего отца. Здания монетного двора и библиотеки Марчиана доказывали, что «истинная архитектура» творится не в Риме, а в Венеции. В вестибюле библиотеки расположилась коллекция античных статуй, которую Доменико Гримани передал государству. Это были первые в мире библиотека и музей, задуманные как места, открытые для всех читателей и посетителей.

После переделок Сансовино Пьяцетта превратилась в триумфальный проход, ведущий в город. Прибывшие гости высаживались на моле, проходили вдоль дома Правосудия (Дворца дожей) и дома Мудрости (библиотеки), мимо греческого священного здания (собора Святого Марка) и сохраненных римских домов, а затем через арку Часовой башни попадали в торговые ряды. Так здания, воплощавшие политическое могущество Венеции, сменялись символами торговой и повседневной жизни города.

Обновление площади закончилось на церкви Сан-Джиминьяно, которую Сансовино построил в 1557 году и завещал похоронить себя в ней. В 1807-м ее снесли по решению вице-короля Эжена де Богарне ради обустройства бального зала в здании Прокураций.

^{Каналетто. «Пьяцетта». Ок. 1735}

Конечно, не все задуманное получалось, порой возникали непредвиденные трудности. Например, один аристократ из очень знатного рода, но крайне скромных достижений по имени Пьеро Капелло на целых 25 лет остановил строительство здания Новых прокураций, отказавшись от предписанного выселения. Он смог обеспечить себя жильем за государственный счет (поскольку с 1536 года арендная плата с попавших под выселение домов не взималась), и ситуация разрешилась лишь в 1568 году вместе с его смертью.

Работы затронули и Дворец дожей, более всего пострадавший из-за постоянных пожаров, последний из которых, наиболее разрушительный, произошел в 1577 году и полностью уничтожил залы Скрутинио и Большого совета. На помощь призвали даже Андреа Палладио, но он назвал здание «противоестественным» и, возможно, по этой причине не получил заказа: патрициям не нравился подобный тон, особенно из уст человека, не принадлежащего к их кругу.

В конце XVI века площадь Сан-Марко приняла знакомый нам сегодня облик, за исключением стороны напротив церкви, перестроенной в наполеоновскую эпоху.

Дворцы и церкви

Между Палаццо Гримани ди Санта-Мария Формоза, площадью и церковью Сан-Франческо делла Винья, а также другими построенными Палладио в Венеции церквями есть много общего. Роскошные Палаццо Гримани ди Сан-Лука и Палаццо Корнер делла Ка’ Гранда стали ответом на скромные и строгие линии частных домов семьи Гримани, Андреа Гритти и Леонардо Дона, которые отличаются достаточной заурядностью и вписаны в городское полотно, не выделяясь из него. Своим внешним видом эти жилища воплощают основополагающую, хоть и мнимую, идеологию патрициев: это обычные люди, равные среди равных. Лишь государственные и церковные здания могут демонстрировать внешнее великолепие.

В ответ Джироламо Гримани, представляющий ветвь из Сан-Луки, в 1556 году поручил строительство своего дворца Микеле Санмикели, который проектировал крепости, то есть привык к большим формам. Джорджо Корнер в 1532 году и представители семьи Дольфин в 1536-м обратились к Якопо Сансовино. Их дворцы «в римском стиле» должны были выделяться из городского пейзажа, подчеркивая принадлежность семей к папистам. Даже сегодня эти здания являются самыми заметными на Гранд-канале.

Представители другой ветви семьи Гримани, из Санта-Мария Формозы, обладали почти маниакальной страстью к археологии. Начало коллекции кардинала Доменико, патриарха Аквилеи, положили статуи, найденные во время строительства его новой виллы в Риме. Джованни Гримани купил в Венеции шесть мраморных скульптур V века до н. э., привезенных с Крита (сегодня их можно увидеть в Национальном археологическом музее Венеции).

^{Палаццо Гримани ди Сан-Лука}

В середине XVI века разросшаяся коллекция была перенесена в семейный дворец Санта-Мария Формоза. Там жил Веттор Гримани; на нижнем этаже жил его брат, тоже патриарх Аквилеи. Представители семьи Гримани десятилетиями занимали пост патриарха, пока Джованни Гримани в 1550 году не распорядился о назначении преемником Даниэле Барбаро. Это тот самый Барбаро, который вместе с братом по имени Маркантонио заказал Андреа Палладио (настоящее имя которого — Андреа ди Пьетро делла Гондола) строительство виллы Барбаро в Мазере. Именно этот Барбаро в 1556 году вместе с Палладио опубликовал труд «Десять книг об архитектуре» Витрувия (недавно сотрудники московского Музея изобразительных искусств имени Пушкина доказали, что рукописные комментарии к изданию 1511 года сделаны рукой самого Даниэле Барбаро). Также именно он привез Палладио в Венецию, считая его стиль воплощением новой архитектуры. Другой представитель семьи Гримани, по имени Марко, избранный в 1528 году кардиналом, первым в истории Нового времени оставил упоминание о пирамиде Хеопса в Египте. Болонский архитектор Себастьяно Серлио, который тоже укрылся в Венеции после разграбления Рима, пишет, что Марко Гримани «лично ее измерил, поднялся на ее верх и зашел внутрь». Однако страсть Марко к Античности была более умеренной, нежели у его братьев.

^{Эль Греко. «Портрет мужчины (Андреа Палладио)». 1575}

Палаццо Санта-Мария Формоза построен согласно римским, а не венецианским канонам: во дворце нет большого парадного зала, зато есть внутренний двор, напоминающий перистиль, вокруг которого располагаются другие залы. В 1558 году Джованни Гримани обустроил помещение Трибуны, вдохновленное римским Пантеоном: в стенных нишах этого зала, освещаемого только сверху, он расположил семейную коллекцию статуй. После передачи собрания республике скульптуры были размещены во Дворце дожей, а в 1596-м перенесены в вестибюль библиотеки Марчиана: эту часть построил Винченцо Скамоцци, превратив ее в музей скульптуры. В 2019 году в здании библиотеки начались реставрационные работы, и таким образом спустя 500 лет статуи снова вернулись в Палаццо Гримани.

Джованни Гримани перезахоронил останки Веттора Гримани в семейной капелле церкви Сан-Франческо делла Винья. Как уже говорилось, эта церковь была спроектирована Сансовино по заказу дожа Андреа Гритти. Останки Веттора Гримани покоятся недалеко от входа в церковь, а Андреа Гритти — у главного алтаря. Истории представителей этих семей тесно переплетаются друг с другом: Гримани и Гритти сыграли важнейшую роль в городском обновлении XVI века.

После смерти Андреа Гритти эстафету подхватил Джованни Гримани, и в 1564 году работы по строительству церкви были переданы Андреа Палладио. Церковь Сан-Франческо делла Винья — это первая фасадная работа Палладио в Венеции. Архитектор из Виченцы в те годы был глашатаем «нового мира», отличного от мира Сансовино. Его дебютной работой в Венеции стала трапезная монастыря Сан-Джорджо Маджоре (1560), на дальней стене которой располагалось гигантское полотно Паоло Веронезе «Брак в Кане Галилейской» (1563). Картина была вывезена во Францию Наполеоном Бонапартом в 1797 году и до сих пор находится в Лувре.

В 1559 году Палладио получил заказ на строительство нового фасада церкви Сан-Пьетро ди Кастелло, однако проект остался лишь на бумаге. Строительство началось в 1596 году, и неизвестно, насколько результат соответствует изначальному проекту Палладио, однако сходство фасадов этого венецианского собора и церкви Сан-Франческо делла Винья очевидно.

^{Церковь Святого Георгия на острове Сан-Джорджо Маджоре}

Палладио построил в Венеции еще две церкви — церковь Святого Георгия на острове Сан-Джорджо Маджоре (1566) и Христа Спасителя (Иль Реденторе) на острове Джудекка. Однако он так и не получил никакой государственной должности, и никто из поддерживающих его патрициев не заказал ему строительство собственного жилища, хотя в Виченце происходило обратное: облик города создают именно творения Палладио. В Венеции же построенные им церкви находятся на периферии, образуя своего рода полукруг на берегу лагуны: их стиль не соответствует городским формам. Гранд-канал — это готические дворцы из красного камня, украшенные фресками, венецианскими окнами и пинаклями. Палладио же использует белый камень, его формы отличаются простотой и строгостью, они лишены украшений. Даже для самых смелых патрициев это было слишком.

Удивительно, что вся эта строительная горячка происходит в годы, когда османы посягают на самую важную часть морских венецианских владений.

Долгий мир

В 1565 году османы сделали попытку завоевать Мальту, но у них ничего не получилось. Через пять лет они попробовали захватить Кипр, и это им удалось. Расплачиваться пришлось не только местному населению, но и венецианцам, которые в 1489 году завладели этим третьим по величине средиземноморским островом благодаря одной из самых дерзких дипломатических операций, когда-либо осуществленных Светлейшей республикой. Молодая Катерина Корнаро из знатной и могущественной венецианской семьи патрициев была отдана в жены Жаку II де Лузиньяну, королю Кипра, который умер в 1473 году, объявив законными наследниками жену и еще не рожденного сына. Последний, однако, прожил всего год, и Катерина стала королевой Кипра (а также, пусть и номинально, Иерусалима и Армении). Светлейшая республика воспользовалась этой уникальной возможностью: при помощи сильного давления, а точнее, шантажа она убедила королеву отречься от престола в пользу Венеции. Взамен ей выделили синьорию Азоло в предгорьях Тревизо, где бывшая королева превратила свой двор в центр просвещения и искусства, единственный подобного рода на территории Венецианской республики.

Селим II взошел на трон в 1566 году, через год после того, как его отец Сулейман Великолепный был вынужден отказаться от завоевания Мальты. Венеция старалась держаться подальше от возглавляемой испанцами коалиции, которая встала на защиту острова, поскольку не хотела портить добрые отношения с османами, закрепленные договором о дружбе 1540 года. Однако по традиции каждый новый султан должен был расширить территориальные владения империи и построить мечеть для хранения завоеванной добычи, и Селим оглядывался по сторонам в поисках подходящей цели. Кипр был слишком лакомым куском: от Анатолийского побережья его отделяло чуть более 30 миль (55 километров), в прошлом остров принадлежал мамлюкскому султану (венецианцы по-прежнему платили ежегодную дань османам как наследникам мамлюков), то есть речь шла о том, чтобы вернуть себе землю, которая и так была частью исламского мира.

Личность Селима II не имела ничего общего с личностью Сулеймана: если отца прозвали Великолепным, то сына — Пьяницей. Матерью султана была Роксолана, или Анастасия (Александра) Лисовская, которая родилась в 70 километрах к юго-востоку от Львова (сегодня — Украина, в те времена — Королевство Польское), была похищена и отдана в гарем Константинополя. От матери султан унаследовал рыжеватые волосы и светлую кожу, но не красоту. Андреа Бадоер описывал его Сенату следующим образом: «Он уродлив, его тело непропорционально настолько, что на Страшном суде он предстал бы скорее в виде чудовища, а не человека… Он жаден, скуп, похотлив, невоздержан и опрометчив во всех своих действиях… но больше всего ему нравится обжорство и пьянство». Правда, этот доклад был сделан после Кипрской войны, и, возможно, ее события оказали влияние на суть описания. На самом деле на некоторых портретах Селим II изображен человеком вполне приятной внешности. Паоло Веронезе изображает пьяницу с запавшими глазами и полуоткрытым ртом, но, возможно, это также связано с влиянием пропаганды после битвы при Лепанто.

^{Султан Селим II Пьяница}

Селим II принимал решение о захвате Кипра с тяжелым сердцем: предшествующие три десятилетия интенсивной торговли со Светлейшей республикой пошли на пользу обеим сторонам. Венеция богатела, но одновременно предоставляла османам недоступные для них товары. Накануне Кипрской войны, однако, ситуация изменилась: союзничество Константинополя и Парижа дало султану повод думать, что французы смогут заменить венецианцев в торговых отношениях.

В тот момент при турецком дворе сосуществовали две противоположные политические линии. Великий визирь Соколлу Мехмед-паша благоволил Венеции, а авторитетный советник Селима II Иосиф Наси, известный также как Жуан Микес, был ее ожесточенным противником. Личная биография обоих политиков невероятно интересна. Соколлу-паша изначально носил фамилию Соколович, он родился в боснийской деревне недалеко от Вишеграда, в православной сербской семье. Именно он построил мост через реку Дрину, который станет главным героем романа Иво Андрича, лауреата Нобелевской премии по литературе 1961 года. Приняв ислам, Соколович сделал невероятную политическую карьеру: он 14 лет занимал вторую по значимости должность в Османской империи. Не помешал даже тот факт, что его брат Макарий был аббатом православного монастыря в Пече (сегодня территория Косово).

Соколлу также командовал флотом, то есть он прекрасно знал о том, что османское превосходство на море было неоспоримым. Угрожать ему могло лишь объединение венецианского и испанского флотов, поэтому политика Соколлу-паши была направлена на разделение Венеции и Мадрида, что у него прекрасно получалось до появления Иосифа Наси. Наси был очень богатым банкиром из Лиссабона, который до переезда в Константинополь жил в Антверпене и Венеции. Прежде чем стать другом и советником Селима II, он был компаньоном по охоте императора Максимилиана II Габсбурга. Во время своего пребывания в Венеции Наси был обвинен в шпионаже и изгнан из города. Неизвестно, насколько эти обвинения были обоснованными, но в любом случае для Венеции было бы лучше закрыть на это глаза, учитывая, сколько проблем впоследствии доставил Наси республике.

Именно Наси подтолкнул Селима II к завоеванию Кипра. Помимо всего прочего он надеялся, что султан передаст ему остров, как это произошло ранее, когда он был назначен правителем герцогства Наксос. Наси хотел превратить остров во что-то вроде Израиля, то есть в убежище для преследуемых евреев. Однако его действия привели к тому, чего так боялся Соколлу-паша: испанский и венецианский флот объединились. На следующий день после поражения в битве при Лепанто звезда Наси угасла и снова взошла звезда великого визиря. Последний проявил себя истинным другом венецианцев: даже в период войны он добился того, чтобы венецианский посланник Маркантонио Барбаро был всего лишь помещен под домашний арест в здании дипломатического представительства Светлейшей республики (этот дом, пусть и перестроенный в австрийскую эпоху, существует и сегодня, там находится консульство Италии в Стамбуле). Он также делал вид, что не замечает дипломатических посланий, которые Барбаро отправлял в Венецию благодаря посредничеству врача и торговца Соломона Ашкенази, лечившего как венецианского посланника, так и жену султана. Ашкенази прятал письма Барбаро в своей обуви, а затем переправлял их на своих кораблях через Крит в Венецию. Республика попыталась наладить переговорный процесс, отправив в Константинополь неформального посла, очень богатого купца Джакомо Рагаццони, который был монополистом в сфере поставок изюма в Англию (вероятно, именно он придумал plum cake, кекс с изюмом). Однако заключить мирное соглашение так и не удалось.

Все эти обстоятельства объясняют, почему Кипрская война не приняла характера тотальной войны между Венецией и Османской империей. Венеция не отправила свой флот на помощь осажденной Фамагусте (туда приплыло лишь несколько галер Кандийского флота) и полностью положилась на Священную лигу — коалицию, созданную папой Пием V, которая нанесла туркам поражение в битве при Лепанто. Венецианцы были слишком изворотливыми и осмотрительными политиками, чтобы не понимать, что испанцы и тем более генуэзцы не будут умирать ради Кипра.

Завоевание Кипра

Османы начали высадку на Кипре в начале июля 1570 года. Они ожидали, что местное население встретит их как освободителей, но их ждало разочарование: киприоты, в том числе крестьяне, укрылись в крепостях и сражались плечом к плечу с венецианским гарнизоном. Этот факт подтверждается массовым истреблением и изгнанием местного населения сразу после завоевания.

Не прошло и полутора месяцев после начала осады, как пала административная столица острова Никосия, несмотря на то что крепость была переделана «на современный манер» фриульцем Джулио Саворньяном. Османские реестры сообщают о 13 719 пленных, что превышает численность османского войска, которое, по оценкам, насчитывало около 10 тысяч человек. Большинство пленных — 6288 человек — составляли женщины, подростки и духовенство, то есть в плен брали только тех, за кого можно было получить выкуп. Часть пленников перевезли в Константинополь, где их заставили пройти со стенаниями под окнами дома венецианского посла.

Османский командующий Лала Мустафа-паша прислал в Фамагусту наколотую на пику голову венецианского наместника Андреа Дандоло. Венецианцы со всеми почестями похоронили останки Дандоло в соборе, но они и не думали сдаваться. Фамагуста была хорошо укреплена и являлась опорным пунктом обороны острова. Венецианским военачальником на Кипре был патриций Маркантонио Брагадин, который отличался крайней решительностью: так, во время осады он выхватил шпагу у одного из ротных командующих и убил его на месте за неповиновение. Его заместителем и главнокомандующим войском был Асторре Бальони, кондотьер из Перуджи. Третьим командиром стал патриций Лоренцо Тьеполо, который пришел со своим войском на подмогу Фамагусте из Пафоса.

Оглядываясь назад, можно сказать, что если бы венецианцы собрали все силы и нанесли удар османам в момент их наибольшей уязвимости, то есть во время высадки на остров, они бы легко победили. Но оборонительная философия того времени заключалась в том, чтобы закрыться в крепостях и ожидать помощи. На самом деле Фамагуста не была завоевана — она была вынуждена капитулировать, потому что помощь так и не пришла. Летом 1570 года флот Священной лиги находился всего в нескольких милях оттуда, в порту Родоса, но он не вмешался.

В конце января 1571 года прибывшие из Кандии галеры под командованием Маркантонио Кверини и Санте Трона потопили сторожевые корабли османов и высадили на берег подкрепление. Это была единственная помощь острову со стороны Венеции за полтора года войны. Весной начало прибывать османское подкрепление. Брагадин провел ревизию съестных припасов и потребовал, чтобы «бесполезные рты» покинули город. Тысячи женщин, детей и стариков рассеялись по близлежащим деревням. Венецианцам не хватало пороха: на две тысячи османских выстрелов в день пушки святого Марка отвечали едва ли пятьюдесятью. К концу июля осталось всего семь бочек с порохом. Делать было нечего, венецианцы сдались.

Сначала османы гарантировали сдавшимся «сохранение жизни, имущества, оружия». Греческие солдаты даже поднялись на борт османских галер, которые должны были доставить их в Кандию. Лала Мустафа-паша и Маркантонио Брагадин обменялись письмами и договорились, что 5 августа венецианский командующий передаст османскому военачальнику ключи от города. Брагадин вышел из главных ворот в красных одеждах, соответствующих его рангу, в сопровождении пажа, который нес над ним зонт (сохранившийся пережиток византийского ритуала), а также Асторре Бальони и вооруженной охраны, численность которой, по разным источникам, составляла от 75 до 300 человек.

Переговоры двух командующих начались в дружеской манере, но так продолжалось недолго: паша приказал убить христиан и сложить их головы перед своим шатром. Воины на галерах были раздеты и прикованы цепями к весельным скамьям, женщины и дети — отправлены в Константинополь в качестве рабов.

Маркантонио Брагадина ждала другая участь. «Паша приказал, чтобы ему отрезали уши, и это было тут же исполнено, в то время как он называл пашу подлым псом, злодеем, негодяем и другими ругательствами», — пишет в своей хронике свидетель событий, брат Агостино, настоятель монастыря еремитов в Фамагусте.

Брагадин провел около десяти дней в заключении, а затем его привели к Мустафе-паше, который предложил ему принять ислам. Ответ несгибаемого венецианца был груб и недвусмысленен, после чего его судьба была решена. Сначала его избили палками, затем привязали к креслу из красного бархата, водрузили на мачту галеры и целый час раскачивали из стороны в сторону. После чего доставили на площадь, где паша обещал сохранить ему жизнь, если он примет ислам, но Брагадин плюнул ему в лицо. Тогда с него сорвали одежды и начали сдирать живьем кожу. Брагадин перемежал молитвы с оскорблениями турков, он умер, когда мучители дошли до его пупка. Кожу набили соломой и возили по всей Фамагусте на быке; алебардисты, по одному с каждой стороны, несли зонт и шляпу. В итоге останки Брагадина повесили на мачту галеры и отправили в Константинополь вместе с головами христианских командующих. В 1580 году веронец Джироламо Полидоро выкрал кожу из арсенала османской столицы и тайком перевез в Венецию, где она находится и сегодня — в базилике Санти Джованни э Паоло.

Долгое время историки задавались вопросом, что именно вызвало столь яростный гнев Лалы Мустафы-паши, выдвигая более или менее правдоподобные версии. На самом деле из отчета брата Агостино понятно, что паша наказал венецианцев за убийство османских пленных. Когда Брагадин подтвердил паше, что в осажденном городе пленных нет, тот «поднял руку, дал ему пощечину и тут же отдал кровавый приказ», после чего началась резня. Очевидно, что Лала Мустафа-паша заранее знал об убийстве пленных и просто заманил Брагадина в ловушку.

Европейские историки предпочитали умалчивать о расправе над пленными, поскольку этот поступок выглядит недостойным героического венецианского командующего. У нас нет подтверждений этому факту, однако подобные действия вовсе не были чем-то необычным: в осажденном городе пленные представляли собой лишние рты, которые надо было кормить. В Фамагусте не было запасов провизии. «Съели лошадей, ослов и котов, остался лишь хлеб и горох, пили воду и уксус», — пишет военный архитектор из Брешии Нестор Мартиненго, которому удалось выжить во время осады. Освободить пленников было невозможно, так как они могли рассказать о слабых местах осажденной крепости. Их физическое уничтожение было жестоким, но единственно возможным решением.

Между тем, пока решалась кровавая судьба кипрского города, христианские военачальники Священной лиги решали, что делать.

Великая битва

Как мы видели, объединенный христианский флот не пришел на помощь Кипру, и Джироламо Дзане, командующий венецианским флотом, после возвращения на родину даже был арестован и умер в тюрьме спустя два года. Причин провала морской кампании лета 1570 года множество. Генуэзец Джанандреа Дориа упорно отказывался вмешиваться в ситуацию, поскольку не понимал, зачем помогать вечным врагам. Командующий же папским флотом обладал слишком малым количеством собственных галер, и потому его приказы, отданные более многочисленному флоту, не вызывали доверия.

В следующем году ситуация была исправлена: главнокомандующим был назначен Хуан Австрийский, внебрачный сын императора Карла V, то есть сводный брат Филиппа II, что давало ему полную власть над всем флотом, несмотря на молодость: ему было всего 24 года. Венеция во главе своего контингента поставила Себастьяно Веньера: этот семидесятипятилетний адвокат никогда прежде не занимал военных должностей и не имел отношения к флоту. Венецианскими кораблями командовал Агостино Барбариго, который был моложе Веньера на 20 лет, но имел военный опыт; во время сражения ему в глаз попала стрела, но он продолжал отдавать приказы, пока силы не оставили его (через два дня он умер). Веньер отличался большим рвением и трудным характером: незадолго до битвы главнокомандующий чуть не повесил его за неповиновение.

«У меня 208 галер, 26 тысяч пехотинцев, 6 галеасов и 24 корабля», — сообщал Хуан Австрийский, когда 16 сентября 1571 года объединенный христианский флот отплыл из Мессины. У турков было 220 галер и 60 фуст. Решающую роль в сражении сыграли шесть венецианских галеасов под командованием Франческо Дуодо: ощетинившиеся артиллерией, как плавучие крепости, и вращающиеся вокруг своей оси, они могли вести огонь с любого борта. Именно галеасы, которые было невозможно взять на абордаж из-за их высоты, нарушили порядки врага, утопив и повредив множество османских судов.

7 октября 1571 года османские и христианские корабли сошлись в водах Лепанто, в Коринфском заливе. Это самое кровопролитное морское сражение современной эпохи в Средиземном море наряду с Трафальгарской битвой, а также самое мифологизированное, начиная с рассказов о Хуане Австрийском, который перед столкновением танцевал гальярду на борту своего флагманского корабля, и Себастьяно Веньере, который вел бой в тапочках, потому что у него болели ноги, до упоминаний, что одна из галер называлась «Брагадина» в память об убитом защитнике Фамагусты и что венецианцы и генуэзцы до сих пор спорят, был ли правильным маневр Джанандреа Дориа, позволивший кораблям Улуджа Али уйти с поля боя. Генуэзцы решение Дориа считают правильным, венецианцы же полагают, что Дориа отступил, не желая рисковать собственными кораблями и помогать венецианцам. Как бы там ни было, Улудж Али, отступник из Калабрии по имени Джованни Диониджи Галени, оказался единственным османским командующим, который выжил в битве при Лепанто. В следующем году именно он возглавил османский флот.

^{Андреа Вичентино. «Битва при Лепанто». Картина во Дворце дожей. Ок. 1600}

^{Якопо Тинторетто. «Портрет Себастьяно Веньера». 1578}

Сражение было выиграно, но война — проиграна. Эта блестящая победа была широко освещена пропагандой, о ней рассказывали тысячи срочно напечатанных листовок, ее воспевали писатели и художники. Она положила конец мифу о непобедимости османского флота. Однако в военном и стратегическом плане эта победа ничего не изменила. Уже в следующем году султан собрал новый флот, по численности равный разбитому при Лепанто (пусть корабли и были хуже по качеству, так как при строительстве использовалось свежее дерево). Кипр был потерян, и это был далеко не последний большой остров, ставший добычей османов.

Тем не менее венецианцы поняли, что необходимо возобновить торговлю с султаном, и задумались о переговорах. Маркантонио Барбаро уже был выпущен на свободу, к нему присоединились еще два патриция. Однако султан отказался давать традиционный приветственный банкет по случаю прибытия 14 октября 1573 года трех дипломатических представителей Светлейшей республики. Во избежание дальнейших сложностей Андреа Бадоер был объявлен больным: он был очень стар, поэтому выглядело это правдоподобно. Начались лихорадочные переговоры, которые вел Соломон Ашкенази, банкет решили устроить 1 ноября. Венецианцы явились в главный дворец Топкапы в золотых одеяниях и в сопровождении кортежа из 250 всадников. Бадоер докладывал Сенату, что турки были впечатлены.

Три венецианских посланника расположились за серебряным столом рядом с великим визирем, другими высокопоставленными лицами и родственниками султана. Свита устроилась на коврах вместе с придворными чиновниками рангом поменьше, им во время банкета подавали деревянные ложки и оловянные кружки. Константино Гарцони оставил подробное описание напитков, которыми угощали во время пира, в этом списке нет вина. Невозможно представить, чтобы известный пьяница Селим II отказался от алкогольных напитков. Однако весьма вероятно, что венецианцам подали то, что нельзя было называть: кипрское вино.

Сбежавшие из Болоньи

В 1222 году несколько студентов и преподавателей Болонского университета оставили родные стены и переехали в Падую, где основали конкурирующий университет. Такое случалось и прежде: подобным образом студенты Оксфорда основали Кембридж, а болонские студенты в 1205 году уже пытались создать университет в Виченце, но неудачно.

Почти сразу Падуанский университет стал точкой притяжения для студентов со всей Европы, особенно немецкой ее части, и это сохранится на долгие века. В средневековый период университет переживал взлеты и падения, отчасти соответствующие истории самой Падуи: город преуспевал в эпоху муниципального самоуправления, страдал от тирании Эццелино III да Романо в середине XIII века и начал возрождаться при правлении дома Каррара после 1318 года. Хронист XIV века Гульельмо Кортузи описывал Падую как город, «наполненный славой ученых мужей и преподавателей всех свободных искусств».

Франческо I да Каррара в 1363 году с разрешения папы Урбана V открыл в университете факультет теологии, «науки всех наук». Однако именно в венецианскую эпоху Падуанский университет приобрел те черты, которые позволили ему стать уникальным примером государственного образовательного учреждения.

В 1405 году Венеция завоевала Падую и получила контроль над университетом. Через два года был принят закон, обязывающий венецианцев посещать только это учебное заведение (хотя порой это правило можно было обойти). В 1444-м эта норма была провозглашена еще раз, и она действовала до самого падения республики. Венецианские дипломаты стремились привлекать лучших иностранных преподавателей, и на протяжении всей современной эпохи Падуя сохранит репутацию итальянского университета с самым высоким жалованьем. В 1439 году папа Евгений IV подтвердил все выданные прежде разрешения и распространил на Падую все привилегии, которые уже были предоставлены университетам Парижа, Оксфорда, Болоньи и Саламанки.

Занятия проходили в разных местах, часто — дома у преподавателей, которые сдавали спальные места студентам ради дополнительного дохода. В 1493 году университету передали Палаццо Бо под юридический факультет, с 1522-го здесь стали проходить также занятия «художников» и медиков. В 1539 году началась перестройка здания. Студенты-юристы попадали в университет через главный вход, как сегодня, а остальные — через вход у Порта делла Вакка, со стороны мясных лавок.

После окончания военных действий университет возобновил свою работу в 1517 году. В 1527-м была создана специальная магистратура, которая должна была осуществлять надзор за его деятельностью. Контроль особенно усилился после беспорядков 1519 года, когда студенты попытались разграбить еврейские дома: венецианские власти с трудом смогли навести порядок, а военный командир Падуи даже был ранен в руку копьем. Студенческую власть окончательно упразднили в 1560 году, когда в результате беспорядков из-за выборов ректора юридического факультета были ранены десятки человек. В 1629-м несколько студентов устроили стрельбу на улице и ранили «несчастную женщину-огородницу». Спустя еще несколько лет вооруженные учащиеся разграбили несколько мясных лавок. Джакомо Казанова, с 1737 года изучавший в Падуе право, но так и не окончивший университет, в своих воспоминаниях пишет: «У студентов было все запрещенное оружие, которое им нравилось, они безнаказанно приставали к женщинам и часто нарушали ночной покой громкими криками; безудержная молодость жаждала потакать своим прихотям, веселиться и развлекаться».

^{Парадная лестница в Палаццо Бо}

В 1545 году университету дали право выкупить все здания комплекса Палаццо Бо, в том числе дома, принадлежавшие знатным падуанским семьям. Тогда же частью университета стала больница Святого Франциска (там проходили занятия медицинского факультета) и был основан ботанический сад, который и сегодня является самым древним ботаническим садом в мире из тех, что не меняли своего месторасположения (сад в Пизе был создан раньше, однако позднее он был перенесен в другое место). Его главной достопримечательностью является так называемая «пальма Гёте», посаженная в 1585 году, это самое старое растение в саду. Название связано с тем, что Гёте видел ее в сентябре 1786 года и описал в своем «Итальянском путешествии»: «Одна вееролистная пальма привлекла все мое внимание; по счастливой случайности внизу ее еще сохранились ланцетовидные листья, последовательное рассечение их возрастало к вершине, пока наконец не обнаруживалось в полном развитии веерообразное строение листа»[21].

^{Ботанический сад Падуи. Справа в оранжерее — веерная «пальма Гёте» (или «Ладонь Гёте»)}

Сад нужен был для того, чтобы студенты могли распознавать разные растения, использовавшиеся во врачебной практике и фармакологии. Как раз в это время сиенский врач Пьетро Андреа Маттиоли, который преподавал в Падуе, опубликовал рецепты врача античной эпохи Педания Диоскорида с собственными комментариями и иллюстрациями. На этом трактате основана современная фармакология, а сам Маттиоли использовал во время занятий ботанический сад университета. Сад имеет круговую форму, которая позволяла наилучшим образом выращивать и представлять целебные растения. Студенты должны были учиться отличать истинное от ложного — не просто так в Учредительном декрете Сената напоминалось о «многочисленных ошибках и обманах при составлении лекарственных смесей».

Уже знакомый нам гуманист Даниэле Барбаро лично следил за организацией ботанического сада. Сначала он был открыт для всех, но через шесть лет его обнесли оградой.

В середине XVI века соотношение юристов и «художников» в университете изменилось: в 1547 году на 300 юристов приходилось 700 «художников» — «неслыханная вещь», по словам подеста города Маттео Дандоло. Росло и количество студентов медицинского факультета, для них был построен анатомический театр, о котором шла речь выше. Падуанский университет пользовался широкой славой: Эразм Роттердамский считал его лучшим из итальянских университетов, «сильнейшим и знаменитейшим центром лучших дисциплин».

Однако лишь немногие патриции обучались в Падуе, в том числе потому, что в университете преподавали римское право, а в Венецианской республике применялось обычное. Большинство патрициев получали образование на местах, то есть учились управлять, управляя. Венецианцы предпочитали Школу Риальто, ориентированную на «философские, естественные и научные» дисциплины (конкурирующая Школа Святого Марка делала акцент на «учении Платона, гуманитарных науках и морали»). Юные патриции также обучались в некоторых религиозных учебных заведениях.

Республика управляла Падуанским университетом, но не использовала его. Соответствующая магистратура находилась в Венеции, далеко от преподавателей и учеников. За два века представители этой магистратуры посетили университет лишь дважды, в 1675 и 1771 годах.

Для Светлейшей республики университет был всего лишь витриной, инструментом для создания очередного мифа, представлявшего Венецию как город разумного правления, согласия и справедливости, который утверждается как раз в XVI веке. Университет был основой международного престижа государства, а также источником дохода. Подеста Падуи Бернардо Наваджеро в 1549 году пишет, что студенты ежегодно приносят городу огромную сумму — 100 тысяч дукатов.

Славу и авторитет преподавателей, а также количество иностранных студентов Венеция использовала для прославления самой себя. «Политика Венето заключалась в выплате щедрых вознаграждений знаменитым профессорам и в предоставлении максимальной свободы тем, кто приезжал на их занятия», — пишет Казанова. Падуя — это культурное соответствие торговой Венеции: она так же космополитична и открыта любым обменам. В торговый город могли свободно приезжать купцы и путешественники, а в город знаний — преподаватели и студенты вне зависимости от их религиозных и политических взглядов.

Разумеется, все это не могло понравиться церкви во времена Контрреформации. Пик конфликта церкви и Венеции пришелся на 1606 год (так называемый Венецианский интердикт). Пусть и с трудом, но республика смогла защитить «свободу Падуи», прибегая к разнообразным хитростям и уловкам, для того чтобы удержать иностранных студентов. Английский путешественник Томас Кориат вспоминал: «В Падуе больше иностранных студентов, чем в любом другом христианском университете мира. Они стекаются в Падую, ведомые любовью к литературе и жаждой знаний, как в плодородный питомник культуры». В конце XVI века половину всех студентов составляли иностранцы, через 20 лет — четверть. В 1640 году было зафиксировано минимальное количество иностранцев — 379, а в 1682-м установлен рекорд — 1362. В 1592 году на каждого «художника» приходилось четыре юриста, в 1673-м соотношение стало один к двум в пользу «художников».

^{Ректор и проректор Падуанского университета. Иллюстрация из книги середины XVII века}

Дипломы вручала так называемая Священная коллегия, которую контролировало, как следует из названия, духовенство. Серьезная проблема возникла после того, как в 1564 году папа издал буллу, согласно которой для защиты диплома студенты должны были поклясться в верности римскому понтифику. Подеста Падуи пишет, что немцы, англичане, греки и другие иностранцы отказались это делать. В Падуанском университете было множество студентов-протестантов из Германии, а также православных греков из венецианских греческих владений, кроме того, многие студенты медицинского факультета были евреями. Большой популярностью пользовались идеи Реформации: говорили даже, что в Падуе невозможно найти образованного человека, который бы не был лютеранином.

^{Диплом Падуанского университета, выданный графу Джироламо Мартиненго из Брешии 10 августа 1582 года}

Сначала венецианцы воспользовались тем, что диплом могла выдавать не только Священная коллегия, но и назначаемые императором палатины, которые не были обязаны подчиняться папской булле. Когда приходилось упоминать о религии выпускников, венецианцы использовали различного рода иносказания, чтобы не вызывать подозрений, вроде «взгляды студента известны настоящей коллегии».

Однако в 1616 году родилось гениальное решение этой проблемы: наряду со Священной коллегией была учреждена Коллегия Венето, она вручала диплом тем студентам, которые не были католиками, а также тем, у кого не было денег (поскольку Священная коллегия просила достаточно большую сумму за вручение лаврового венка). Впервые государство решилось оспорить монополию на удостоверение знания, которая начиная со Средних веков принадлежала папе и императору. Разумеется, все бросились называть себя бедняками ради возможности защититься в Коллегии Венето (в 1640 году их было уже две). Представители магистратуры, следившие за работой Падуанского университета, интерпретировали правила достаточно вольно и позволяли обращаться в эту Коллегию даже венецианским подданным иностранного происхождения — этим воспользовался, например, Карло Гольдони, который в 1731 году получил степень в области юриспруденции в Коллегии Венето благодаря тому, что его дед был родом из Модены. Около 1770 года примерно 75 процентов «художников» защищались в Коллегиях Венето (правда, Сенату приходилось время от времени вмешиваться в процесс, реагируя на протесты Священной коллегии).

Денежный вопрос был не последним: в 70-е годы XVIII века цена защиты в Священной коллегии равнялась стоимости годового проживания в Падуе. Студенты были обязаны вносить определенную сумму в так называемый «кошелек», из которого платили вознаграждение преподавателям. Часто к официальному, напечатанному тарифу добавлялась дописанная рукой цифра, которую надо было заплатить «по-черному». Понятно, что многие студенты подделывали документы ради защиты в Коллегии Венето.

Власти привлекали студентов всеми возможными способами. В 1629 году была открыта публичная библиотека — первая университетская библиотека в Италии, затем снижена стоимость обучения за счет введения в 1636 году пятилетнего обучения (прежде надо было учиться шесть или семь лет). В 1700 году обучение стало четырехлетним, подумывали даже о трехлетней системе, но республика пала раньше.

Сопротивление вмешательству церкви переросло в сопротивление различным религиозным орденам, которые стремились открыть в Падуе собственные школы, конкурирующие с университетом. Венеции удалось воспрепятствовать отъезду иностранных студентов, однако противостоять религиозным орденам было сложнее. Школы варнабитов и сомасков обучали юных отпрысков знатных семей с материка и способствовали упадку Падуанского университета.

Еще сложнее дело обстояло с иезуитами, которые в 1590 году превратили свою падуанскую школу в самый настоящий университет, назвав его Gymnasium Patavinum Societatis Jesu. Сегодня мы бы сказали, что речь шла о самом настоящем плагиате, учитывая, что латинское название Падуанского университета было Gymnasium Patavinum. В этой школе было чуть менее 500 учеников, в том числе около 70 детей венецианских патрициев, а также множество представителей знатных падуанских семей. Количество студентов в университете Падуи было лишь немногим больше, поэтому неудивительно, что Сенат считал школу его явным конкурентом. В 1591 году был выпущен декрет, который обязывал иезуитов вести обучение только внутри своего ордена. Поскольку декрет получил в Сенате лишь минимальное большинство, представители падуанской знати, ненавидевшие Венецию, встали на защиту школы. Совет аристократов Падуи в 1594 году выпустил документ, в котором «шумным школам» университета и студентам «с оружием в руках» противопоставлялись «добродетельные» иезуитские школы и их «живущие в дисциплине» ученики. Конечной целью иезуитов было подавление «свободы Падуи», но это привело лишь к объединению всех университетских преподавателей.

История существующего и в наши дни Падуанского университета, разумеется, не ограничивается этим периодом. Достаточно вспомнить о визите Альберта Эйнштейна, который состоялся 27 октября 1921 года. А за два года до этого университет Падуи покинул преподававший здесь математик Туллио Леви-Чивита. Он указал Эйнштейну на некоторые ошибки в расчетах, на которых основывалась теория относительности. Много лет спустя, когда у Эйнштейна спросили, что ему больше всего понравилось в Италии, он ответил: «Спагетти и Леви-Чивита». Сам Леви-Чивита после своего перехода в университет Рима стал жертвой расистских законов и умер в забвении в 1941 году.

Восемнадцать лет, которые изменили науку

Природа «написана в величайшей книге, которая всегда открыта перед нашими глазами (я разумею Вселенную), но ее нельзя понять, не научившись сначала понимать ее язык и не изучив буквы, которыми она написана. А написана она на математическом языке, и ее буквы — это треугольники, дуги и другие геометрические фигуры, без каковых невозможно понять по-человечески ее слова, без них — тщетное кружение в темном лабиринте»[22]. В своем сочинении «Пробирных дел мастер» Галилей объясняет, что именно математика является основой всех наук, а потому любое научное исследование должно опираться на измерения. Свой метод экспериментального познания Галилей разработал между 1592 и 1610 годами, когда преподавал математику в Падуе, и эти 18 лет изменили науку навсегда. Галилеевский принцип и сегодня лежит в основе любых научных исследований и состоит в том, что результаты экспериментов должны быть воспроизводимыми, контролируемыми, проверяемыми и взаимно совместимыми.

До Галилея наука опиралась на концепции, разработанные древними классиками: нечто является истиной, потому что так говорил Аристотель. С появлением Галилея все изменилось: необходимо экспериментировать, и именно в Падуе ученый окончательно дистанцируется от традиционного подхода. Поэтому Падуанский университет занимает важнейшее место в истории развития знания: хотя во время своего пребывания в Падуе Галилей опубликовал очень мало работ, именно в них он развивает идеи, которые позднее лягут в основу «Диалога о двух главнейших системах мира». Неслучайно главные герои «Диалога», которые в своей беседе объясняют и иллюстрируют галилеевские знания, — это реальные люди: венецианский патриций Джованни Франческо Сагредо и флорентиец Филиппо Сальвиати из богатой семьи банкиров, представители которой работали и в Венеции.

Галилей переехал из Пизы в Падую в 1592 году, и 18 проведенных в этом городе лет он с некоторой напыщенностью называл лучшими годами своей жизни. Именно в Падуе окончательно сформировался метод экспериментального познания — до той поры нельзя говорить о системном использовании в науке опытов и измерительных приборов. Галилей обустроил в своем доме самую настоящую лабораторию и лично изготавливал различные инструменты с помощью Маркантонио Маццолени из семьи часовщиков.

^{Юстус Сустерманс. «Портрет Галилео Галилея». Ок. 1640}

Джованни Франческо Сагредо одним из первых начал использовать приборы Галилея для разработки своей термометрической шкалы: его термометр в разгар летней жары показал 360 градусов, температуру снега он определил как сто градусов, а смеси снега и соли — как ноль. Вероятно, именно смесь снега и соли стала для Сагредо точкой отсчета для определения нулевого значения температуры.

До Галилея свободные и механические искусства были разделены. Те, которые занимались первыми, то есть художники (и этим объясняется, почему всех неюристов называли художниками), считались производящими знание, тогда как занимавшиеся вторыми — ремесленники — изготавливали полезные практические инструменты. Галилей поставил инструмент и его производителей на службу познания, поскольку сделанные в его лаборатории приборы продавались студентам, Двумя самыми важными изобретениями, вышедшими из лаборатории Галилея в Падуе, были геометрический и военный компас, созданный между 1597 и 1598 годами, и телескоп, изготовленный в 1609 году. Компас не только служил для точного наведения артиллерийских орудий, что было очень важно в то время, но и стал самым совершенным инструментом для всех механических расчетов. Первый опубликованный труд Галилея связан как раз с этим изобретением: «Наставление по применению геометрического и военного компаса», нечто вроде сборника инструкций, было напечатано в 1606 году тиражом всего 60 экземпляров, и Галилей продавал его вместе со своим компасом.

Тем временем, как пишет Винченцо Вивиани, флорентийский математик и ученик Галилея, «в апреле или мае 1609 года в Венеции, где тогда находился Галилей, распространился слух о том, что некий голландец представил графу Маурисио де Нассау очки, благодаря которым далекие предметы казались близкими». Галилей поспешил в свою лабораторию в Падуе, чтобы быстро изготовить «зрительную трубу» из линз стекольных мастерских острова Мурано, который тогда был главным европейским центром по производству стекол для очков. Через несколько дней он вернулся в Венецию, чтобы показать свое изобретение. Вместе с несколькими патрициями Галилей поднялся на кампанилу собора Святого Марка, откуда они смогли разглядеть заходившие в лагуну корабли и даже, как говорят, людей в Кьодже. В архиве Фрари хранится представленный Сенату отчет об этом событии: зрительная труба «настолько приближает предметы и представляет их такими большими и отчетливыми, что то, что находится на расстоянии девяти миль, предстает взгляду так, как если бы оно находилось на расстоянии всего одной мили».

^{Джузеппе Бертини. «Галилео Галилей демонстрирует телескоп дожу Венеции». Фреска на вилле Андреа Понти в Варезе. 1858}

^{Первый телескоп Галилея. 1609}

Телескоп позволил Галилею определить неравномерность лунной поверхности, понять, что Млечный Путь состоит из множества звезд, а также открыть четыре спутника Юпитера, которые он назвал «планетами Медичи» в честь тосканской семьи великих герцогов. Поразительные результаты его открытий в 1610 году были опубликованы в Венеции, в трактате под названием «Звездный вестник», благодаря которому его имя стало известно всей Европе. В том же 1610 году Галилей вернулся преподавать в Пизу. В Падуе его место занял врач из Каподистрии Санторио Санторио, создавший термометр для измерения температуры тела: он стал первым врачом, который связал изменение температуры тела с состоянием здоровья пациента.

Необходимо также упомянуть о дружбе Галилея с Паоло Сарпи, еще одной важной фигурой Венеции того времени. Именно ему Галилей сообщил в письме 1604 года об открытии закона падения тел. Сарпи был теологом и юристом, именно его Светлейшая республика избрала своим богословом в споре с папой, который привел к Венецианскому интердикту 1606 года. Речь идет о периоде жесточайшего противостояния церкви и Венецианского государства, причиной которого были убежденность патрициев во враждебных намерениях папы по отношению к Венеции, а также их желание вывести республику из клещей австрийских Габсбургов (находившихся на ее альпийских границах) и Испании (контролировавшей Милан). Конфликт еще более обострился, когда в 1606 году дожем стал представитель этой группы патрициев Леонардо Донато. Одним из следствий Венецианского интердикта стала так называемая «литературная война», а именно беспрецедентная печатная кампания, в результате которой было опубликовано 155 различных работ в 321 издании как «за», так и «против» доктрины Римской церкви; их общий тираж оценивается от 300 до 600 тысяч экземпляров. Эти книги стремительно распространились не только по венецианским и папским территориям, но и по всей Европе, поскольку большая их часть была написана на латыни.

Спустя короткое время после этих событий над Венецией вновь сгустились тучи: в море был еще один большой остров, над которым развевался флаг святого Марка.

Почти друзья

Отношения между Светлейшей республикой и Османской империей были разнообразными: из 495 лет, прошедших с момента появления империи (1302) до падения республики (1797), было 410 лет мира и 85 лет войны. Почти половина из последних — около 40 — приходится на XVII век, который венецианская историография оставляет без должного внимания.

Тогда как, напротив, это был героический и кровавый век, который заслуживает переосмысления: в ходе долгой, изнурительной войны с османами Венеция поглотила саму себя, она сожгла финансовые и человеческие ресурсы в таких количествах, что их невозможно было восстановить. Потери в Критской войне, которая в общей сложности длилась 24 года, в период между 1645 и 1669 годами, были невосполнимыми: в боях погибли 280 патрициев из около 1570, входивших тогда в Большой совет. Венеции требовались деньги на ведение войны, поэтому впервые за два с половиной века, то есть со времен войны Кьоджи, сословие патрициев стало открытым: членом Большого совета можно было стать за 100 тысяч дукатов. В период между двумя войнами XVII века (Критской и Морейской) этим воспользовалось около 90 семей, в том числе очень известные, такие как Альбрицци, Лабиа, Видманн и Реццонико (представитель последней в 1758 году станет папой Климентом XIII). В других случаях принадлежность к сословию патрициев вызывала споры, как, например, в случае семьи Курти, которую называли «мясниками, разбогатевшими на поставках говядины в Венгрию», или адвокатов Гедини из Падуи.

Однако ключом к затянувшемуся конфликту был не Крит, а Дарданеллы: именно через этот пролив осуществлялось снабжение осаждающего войска. Жаль, что венецианцы, хотя и смогли разгромить вражеский флот, не воспользовались, открывшейся возможностью. Но поезд, как говорится, уже ушел.

Герои Дарданелл

После завоевания Кипра было очевидно, что нападение османов на Крит является лишь вопросом времени, и оно пришло 74 года спустя. Султан ждал только повода, и его предоставили мальтийские рыцари. В сентябре 1644 года шесть мальтийских галер напали в водах Родоса на османские корабли, направлявшиеся в Египет. Произошло жестокое сражение, в котором обе стороны понесли большие потери. В руках мальтийских рыцарей оказалась невероятная добыча — главный евнух императорского дворца, который вместе с семьей возвращался в Египет после окончания службы, а также сестра и сын султана Ибрагима I. Вместе с пленниками и прочими трофеями они направились к родному острову, но были вынуждены остановиться для пополнения запасов воды у южного берега Крита. Оттуда их прогнали венецианцы. Они направились к острову Чериго (Китира), но там произошло то же самое. Наконец мальтийские корабли смогли ночью тайно пришвартоваться у острова Кефалония, также венецианского. Синьория выразила протест, прекрасно понимая, что османы могут использовать эту историю как повод для нападения (что и произошло), а султан, в свою очередь, обвинил в случившемся республику и другие европейские государства.

Тем временем в арсенале Константинополя началось строительство большого флота. Понятно, что этот флот строили для войны, вопрос заключался лишь в одном: войны против кого? Мальты или Крита?

Весной 1645 года флот под командованием капудана-паши Юсуфа (далматинца по имени Йосип Машкович) вышел в море, дошел до островов Тира и Чериго, где его чествовали венецианские проведиторы, и продолжил свой путь, пройдя мимо Крита. Венецианцы вздохнули с облегчением, уверившись, что Юсуф следует в сторону Мальты. Но 26 июня открылся обман Машковича: венецианцы увидели у Ханьи 378 османских кораблей. «Эта война затронула все стороны жизни республики, и можно без преувеличения сказать, что она стала поворотным моментом в ее истории», — пишет доцент истории архитектуры университета Ка’ Фоскари Элизабетта Молтени.

Еще до высадки османы захватили две небольшие крепости на острове Айос Теодорос, к западу от порта. Когда враг уже был у стен крепости, командир гарнизона Ханьи Бьяджо Дзулиан (или Джулиани) вместе с женой, сыном и 65 солдатами спустился под землю и подорвал порох. Взрыв унес жизни многих нападавших и около 50 защитников. Двенадцати выжившим венецианцам отрубили головы на носовой части корабля Юсуфа-паши.

На остров высадились 50 тысяч человек, противостояло им всего около тысячи. Через два месяца венецианцы отдали Ханью в обмен на возможность уйти в Кандию. Через пару лет остров целиком был захвачен османами, за исключением хорошо укрепленной Кандии. Во время этой войны, как и во всех войнах, проявления жестокости и героизма сменяли друг друга, однако особого внимания заслуживает геройство венецианских моряков во время сражений в Дарданеллах 1656 и 1657 годов, которые унесли жизни двух морских главнокомандующих. История Лоренцо Марчелло достойна того, чтобы быть вписанной в анналы истории морских сражений, равно как и победа, одержанная Горацио Нельсоном при Трафальгаре в 1805 году. Битва за Дарданеллы известна гораздо меньше, чем сражение при Лепанто, хотя между ними есть немало общего: оба раза османский флот был уничтожен, однако это не помогло Венеции удержать принадлежащие ей острова — Кипр после Лепанто и Крит после Дарданелл.

Во время Критской войны проявились выдающиеся военные таланты Франческо Морозини, который сыграл важную роль в истории Венеции XVII века и был впоследствии избран дожем. Весной 1647 года он напал на порт острова Хиос, где на якоре стояли 80 османских галер, 5 алжирских кораблей и 5 маонов (грузовых барж). Его солдаты смогли высадиться на берег и уничтожить артиллерию врага. Но это еще не все: он также напал на Чешме (город, расположенный на Анатолийском побережье, перед островом Хиос) и уничтожил весь легкий боевой флот, несмотря на огонь береговой артиллерии. Кроме того, на протяжении двух месяцев он каждый вечер вставал на якорь перед портом Нафплиона, не давая вражеским судам уйти.

Чтобы отвлечь венецианцев от Кандии, османы открыли второй фронт в Далмации и в результате потеряли стратегическую крепость Клис, последний османский оплот по эту сторону Динарских Альп, примерно в 15 километрах от принадлежавшего венецианцам Сплита. Войска проведитора Далмации Лунардо Фосколо в количестве 10 тысяч человек 19 марта 1648 года подошли к крепости Клис, которую защищало около тысячи османов, и захватили ее после осады, продлившейся всего 12 дней.

После стабилизации ситуации на Крите и осады Кандии стратегические задачи воюющих сторон разошлись: османы стремились завладеть последним городом острова, где еще развевался флаг с крылатым львом, венецианцы же пытались заблокировать пролив, через который каждую весну флот султана снабжал осаждавших. Таким образом, османы сосредоточились на Кандии и делали все, чтобы избежать морского сражения, а венецианцы, напротив, жаждали вступить в морской бой, поскольку победа на море могла помочь им победить и на земле.

Весной 1649 года пролив Дарданеллы заблокировал Якопо да Рива, который командовал парусным флотом из 19 кораблей. Парусные корабли могли брать на борт больше груза, чем галеры, однако и они нуждались в пополнении водных запасов. Воспользовавшись отсутствием венецианцев в акватории, капудан-паша Юсуф Машкович вышел из пролива с 72 галерами, 10 маонами и тремя парусными кораблями, чтобы соединиться с еще 17 североафриканскими судами.

Несмотря на то что у венецианцев было 19 кораблей, а у османов — 102, да Рива объявил о своем намерении вступить в бой. Венецианские диверсанты ночью высадились на берег и обезвредили пушки, после чего венецианский капитан открыл огонь из морских орудий. Османы, поняв, что шутки кончились, отправили десять судов, чтобы блокировать вход в гавань. И тогда да Рива прошел между вражескими кораблями, стреляя из артиллерии с обоих бортов.

^{Абрахам Беерстратен. «Сражение объединенного венецианского и голландского флотов против турок». 1649}

В середине XVII века во время морских сражений корабли выстраивались в шеренгу, бросали якорь и стреляли с одного борта. Оригинальная тактика венецианцев позволила им удвоить количество выстрелов, как будто кораблей было не 19, а 38.

Эффект от действий да Ривы, который также умело использовал попутный ветер, был разрушительным. Многие галеры не выдержали интенсивности венецианского огня: они развернулись кормой к противнику и сели на мель. Воспользовавшись этим, сидевшие на веслах рабы-христиане бежали. Флагманский корабль турков попытался вступить в бой, но Якопо да Рива встретил его артиллерийской канонадой. Венецианцы подошли на близкое расстояние и подожгли вражеские корабли, а затем, когда ветер изменился, бросили якорь и продолжили расстреливать османский флот. Одержав полную победу над врагом, галеры Светлейшей республики выстроились в ряд и торжественно вышли из гавани.

Османы потеряли 15 больших кораблей и множество маленьких, не считая галер на берегу, количество погибших турков неизвестно. Венецианцы смогли захватить четыре турецких корабля и освободить 500 рабов-христиан, их потери составили 15 человек убитыми и 90 — ранеными. Якопо да Рива в представленном отчете писал, что не снимал доспехов в течение девяти часов и ни на мгновение не оставлял командование. Венецианская тактика стала образцом военного искусства, ее использовали Горацио Нельсон в битве при Абукире (1798) против французов и Эдвард Кодрингтон в Наваринском сражении (1827) с теми же османами.

В 1656 году была осуществлена еще одна попытка заблокировать Дарданеллы. Венецианским флотом командовал Лоренцо Марчелло, который до этого участвовал в обороне Кандии. Османский флот из 109 кораблей (галеры, парусные суда и маоны) занял позицию между фортами Европы и Азии, намереваясь воспользоваться численным превосходством и береговой артиллерией.

Целью венецианцев было не дать турецкому флоту доплыть до Кандии. Марчелло со своими кораблями встал в самом узком месте пролива, но 26 июня, дождавшись благоприятного ветра, османы попытались прорвать блокаду. Начался морской бой, в результате которого венецианцы вместе с мальтийскими союзниками разгромили врага. Корабль «Сан-Марко», которым командовал Ладзаро Мочениго, прошел сквозь строй врага и бросил якорь в османском тылу, не давая туркам возможности отойти назад. Один французский наблюдатель отмечал, что артиллерия Светлейшей республики была «лучшей в мире» и она «стреляла так же точно, как мы из ружья».

Лоренцо Марчелло захватил одну османскую галеру и атаковал вторую, однако был ранен и умер. Его сын Джованни накрыл тело и ничего никому не сказал, за исключением главнокомандующего Барбаро Бадоера. Тот тайно поднялся на борт и принял командование, не снимая с корабля отличительных знаков Марчелло. Капудан-паша Кара Мурад бежал с 14 галерами, оставив остальные корабли на растерзание венецианцам. 27 июня была одержана окончательная победа: оставшиеся 47 галер были потоплены или захвачены, равно как и 28 парусников и 9 маонов. Корабли Светлейшей республики захватили 400 пленников и освободили 5 тысяч рабов. По оценке Баттисты Нани, потери турков составили 10 тысяч убитыми, по оценке Андреа Вальера — 5 тысяч. Венецианцы потеряли 300 человек, кроме того, в этом сражении они использовали около 42 тонн пороха и 15 293 артиллерийских снаряда разного типа и калибра.

Сражение было выиграно, но война — проиграна. Венецианцам представился подходящий случай для нападения на Константинополь, поскольку османская столица не могла больше рассчитывать на флот, кроме того, в тот момент ее раздирали политические противоречия, связанные с вопросом наследия трона. Один из современников пишет, что османы «боялись увидеть вражескую армию у стен Константинополя, поэтому спешно готовили артиллерию и войска». Венецианцев отделяло от Константинополя всего 138 миль (255 километров). Однако опасения турков не оправдались, и Светлейшая республика упустила последнюю возможность удержать свое господство в Средиземном море.

Ладзаро Мочениго, который потерял в этой битве глаз, поспешил вернуться в Венецию на захваченном вражеском корабле, чтобы объявить о победе. Он зашел в бассейн Сан-Марко, стоя на юте галеры, в доспехах и с повязкой на глазу: для него это был личный триумф. Он будет назначен командующим флотом, несмотря на свои 32 года (Светлейшая республика не спешила вознаграждать юношескую пылкость, предпочитая уравновешенную зрелость). Возможно, только Мочениго обладал необходимым влиянием для того, чтобы повести флот на Константинополь.

Но случилось то, что было очень характерно для XVII века: Грегорио Карафа, командующий семью галерами Мальтийского ордена, заявил, что может подчиняться только генерал-капитану, а не проведитору, и вернулся на родной остров вместе с добычей. Проклятия командующего флотом Адриатики Антонио Барбаро не смогли его остановить.

Тем временем Константинополь воспрял: ответственные за поражение были казнены, началось строительство нового флота, а великим визирем стал албанец Кёпрюлю Мехмед-паша, который совершенно не собирался оставлять инициативу венецианцам. Момент был упущен навсегда.

В 1657 году Ладзаро Мочениго решил повторить то, что Лоренцо Марчелло сделал за год до него. Он со своей флотилией находился в Эгейском море, ожидая прибытия парусных кораблей Винченцо Кверини, и, как только появилась возможность, напал на парусники османов в водах у острова Хиос. Это единственный случай, когда весельные корабли победили парусные. Сражение было жестоким, но венецианцы смогли взять верх: они потеряли 120 человек, потопив 7 кораблей противника и взяв в плен 400 османов.

Ладзаро Мочениго, в награду за это сражение получивший должность прокуратора святого Марка, отправился в сторону пролива, чтобы дождаться выхода оставшегося османского флота. Но на этот раз инициатива принадлежала османам: они дождались момента, когда венецианские галеры ушли за питьевой водой к азиатскому берегу, где их заблокировал встречный ветер. Таким образом, они оказались отрезанными от парусных кораблей, на которых не было воды, на борту пили только вино. Мочениго приказал четырем галерам подойти к кораблям с цистернами воды на буксире. Увидев этот маневр, капудан-паша решил действовать.

17 июля 1657 года береговая артиллерия открыла огонь, и османский флот пошел вперед. Венецианские галеры и парусные корабли были отрезаны друг от друга, погода стояла ужасная, дул сильный ветер. Столкновение превратилось в набор разрозненных ожесточенных сражений и попыток османов прорвать блокаду. В этой жестокой битве погиб капитан галеаса Альвизе Фоскари.

Вечером 19 июля ветер изменился, и венецианцы атаковали. Впереди шла бастарда командующего, как всегда, красная и потому прекрасно узнаваемая. Один из снарядов попал, вероятно, в пороховую бочку в трюме. «Поднялось огромное облако дыма, распространившееся на семь миль, погрузив на целый час в темноту и смрад от серы все корабли», — сообщается в отчете союзнического папского флота. Треснувшая от взрыва мачта упала на голову находившегося на корме Мочениго и убила его на месте. Бой прервался.

На помощь пришел капитан галеры «Тревизана» Гульельмо Авогадро дельи Аццони. Он спас с тонущей бастарды 357 человек, в том числе брата генерал-капитана Франческо, кормовой фонарь, сундук, тело Ладзаро Мочениго и отбуксировал остатки кормовых украшений на остров Тенедос. Взрыв унес около сотни жизней, среди жертв было немало патрициев. В Военно-морском историческом музее Венеции хранится часть кормы бастарды XVII века с изображением закованных в цепи османов, однако неизвестно, принадлежала ли она галере Мочениго или Морозини.

В любом случае сражение закончилось 19 июля 1657 года, а вместе с ним закончилось и наступление венецианцев. С этого момента Светлейшая республика будет только обороняться, вплоть до неизбежного и окончательного поражения.

Морозини Пелопоннесский

Заключительный период Критской войны связан с именем Франческо Морозини. Этот один из самых блестящих и непобедимых военачальников во всей истории Светлейшей республики четыре раза становился командующим флотом и был единственным дожем, который до своего избрания занимал исключительно военные посты.

Критская война шла уже 24 года, и мирные переговоры были единственным выходом. Венецианцы хотели спасти с помощью дипломатии то, чего не могли защитить военным путем. Для этого они должны были делать вид, что у Венеции достаточно сил, чтобы продолжать войну. Морозини был во второй раз назначен командующим флотом и начал переговоры, не дожидаясь дозволения Венеции. По их итогам он подписал не капитуляцию, а самый настоящий мирный договор, хотя и не обладал для этого полномочиями. Венецианскому господству на Крите, которое продолжалось 457 лет, пришел конец. 8 сентября 1669 года Морозини отправил в Венецию депешу, в которой называл этот мирный договор «столь же желанным, сколь и выгодным». Эвакуация прошла спокойно: венецианцы погрузили на свои корабли гарнизон, 400 пушек, украшения и картины из церквей, архивы, провиант и запасы галет. Крит покидали местные патриции, которые были уже больше критскими, нежели венецианскими: их семьи проживали на острове более 400 лет. 29 сентября из порта вышел последний венецианский корабль — бастарда самого Морозини. Османы сразу же зашли в Кандию и первым делом превратили собор в мечеть. Говорят, что великий визирь, увидев состояние города после столь длительной осады, сказал своим генералам: «Мы десять дней говорили о сдаче того, что могли взять за два часа».

Франческо Морозини понимал, что Венеция рисковала потерять на поле боя все. Ему было 52 года, он уехал из Венеции в возрасте чуть более 20 лет в качестве капитана галеры, а вернулся главнокомандующим флотом, однако его обвинили в превышении власти и незаконном обогащении. Он был оправдан — не только потому, что был героем, но и потому что государственные деньги расхищали почти все, чья должность позволяла это сделать, и тогда под суд пришлось бы отправлять весь правящий класс целиком.

^{Бартоломео Надзари. «Портрет дожа Франческо Морозини». Ок. 1750}

Османы сделали все, чтобы о Критской войне позабыли: в 1683 году они осадили Вену, но были отброшены войсками польского короля Яна Собеского и герцога Лотарингского Карла V. В следующем году Венецианская республика заключила союз с Габсбургами и объявила войну Османской империи. Это произошло во второй раз (впервые — в 1463 году), во всех остальных случаях именно османы нападали на венецианские владения. Венеция рассчитывала отомстить за поражение в Критской войне, произошедшее 15 годами ранее, и Франческо Морозини был в третий раз назначен командующим флотом. Целью было завоевание Мореи (Пелопоннеса), и военная кампания получилась триумфальной. Война началась в Далмации, где османы потеряли множество принадлежащих им территорий, а затем продолжилась в Греции. 11 августа 1687 года Сенат принял уникальное в истории республики решение поставить прижизненный памятник герою. Бронзовый бюст Франческо Морозини Пелопоннесского был установлен в Оружейном зале Совета десяти во Дворце дожей. Убранство зала представляло собой нечто вроде экспозиции замечательных вещей, которые, однако, предусмотрительно показывали лишь почетным посетителям (то есть немногим, во избежание культа личности).

К концу месяца венецианские войска вместе с союзниками (как минимум половина солдат были немцами, также в кампании участвовали представители других итальянских государств) завершили завоевание Пелопоннеса и вышли к Коринфскому перешейку. Возник вопрос: что дальше? Сенат дал приказ завоевать Афины. С военной точки зрения это не имело никакого смысла, столица классической Античности нужна была Венеции лишь в пропагандистских целях. Морозини понимал, что будет невозможно удержать окруженный со всех сторон вражескими землями город, но последовал приказу. Османы оставили сами Афины, где жили в основном греки и евреи, и закрылись в Акрополе, который в те времена был похож на средневековый замок, окруженный стенами и башнями, построенными крестоносцами веком ранее. Для его завоевания нужно было взорвать пороховой склад. Османы укрыли порох вместе с жителями (от 200 до 300, по разным источникам) в самом надежном здании Акрополя, Парфеноне, — построенном во времена Перикла храме, который затем стал христианским, а позднее превратился в мечеть. Артиллеристы Морозини целый день стреляли в храм богини Афины, и около шести вечера 26 сентября 1687 года немецкий лейтенант, имя которого до нас не дошло, попал в Парфенон. От чудовищного по силе взрыва фрагменты храма разлетелись на сто метров, «сотрясая землю до месторасположения венецианцев». «Земля тряслась от взрывов огромного количества хранившихся в этом замке бомб и гранат так долго, что было похоже на извержение Монджибелло» (так тогда называли Этну), — читаем мы у современников. Морозини в своей депеше, которая хранится в архиве Фрари, умолчал о том, что пороховой склад располагался именно в Парфеноне: «Вспыхнул склад с большим количеством пороха, извивающееся пламя целых два дня пожирало жилища, нанося им серьезный урон».

^{Бюст Франческо Морозини в Оружейном зале Совета десяти во Дворце дожей}

После завоевания Акрополя Морозини оставил командование гарнизоном веронскому графу Томазо Помпеи и приказал ему «очистить город от руин, запаха серы и трупов более трехсот человек разного пола». После этого жители в знак благодарности передали Помпеи ключи от шести дверей, которые когда-то открывали стены Акрополя. Эти ключи и сегодня хранятся на вилле Помпеи Саграмозо в Иллази, недалеко от Вероны.

Морозини, однако, оказался прав: удержать Афины было невозможно. В декабре венецианцы приняли решение покинуть город и сделали это в апреле, оставив после себя разрушенный Парфенон. Между 1801 и 1805 годами лорд Элгин снял метопы Фидия и доставил их в Лондон, где передал Британскому музею. За прошедший после взрыва век афиняне не проявили большого интереса к тому, что осталось от храма: они обжигали известняковые блоки, чтобы получить из них известку, предпочитая фрагменты с рельефами, поскольку те лучше впитывали тепло.

Война продолжалась, но главное было сделано. Франческо Морозини был избран дожем в апреле 1688 года первым голосованием и единодушно. Однако он находился в Эгейском море, и Сенат послал за ним, приказав ему оставить командование флотом: дож тоже подчинялся верховной власти, которую выражал Сенат. Морозини вернулся в Венецию в январе 1689 года, через восемь месяцев после своего избрания, однако какое-то время не отдавал секретарю жезл, символ военного командования. Это вызвало острую полемику, поскольку в Венеции нельзя было совмещать два государственных поста. Морозини снова был избран командующим флотом в день Рождества 1692 года и отправлен в Левант, где умер в январе 1694 года. По случаю кончины дожа в зале Скрутинио была возведена триумфальная арка, о которой мы упоминали в главе 6, но одновременно Большой совет постановил, что отныне никто не сможет совмещать титул дожа и командование флотом.

Карловицкий мир 1699 года закрепил право Венеции на Пелопоннес. Эфемерное обладание полуостровом окажется крайне дорогостоящим для Светлейшей республики, которая задействует огромные ресурсы на укрепление городов и площадей Пелопоннеса, однако через 16 лет, в 1715 году, османы отвоюют один город за другим, не встретив никакого сопротивления. Светлейшая республика снова заключит союз с Габсбургами и в 1718 году подпишет Пожаревацкий мир в качестве победителя, но ей придется отказаться от Пелопоннеса в обмен на некоторые земли Далмации. Австрия же по условиям этого договора получит Банат — сегодня эта область разделена между Румынией и Сербией.

Идеальный город

Не стоит думать о Пальманове лишь только как о крепости. Конечно, это крепость, но одновременно это и идеальный город с совершенной планировкой, воплощение концепции объединения военного и городского пространства, которая появилась в эпоху Возрождения. Это главный урбанистический проект за всю историю Венеции, реализация которого потребовала огромного количества экономических и организационных ресурсов. Укрепленный город, построенный в центре равнины Фриули, должен был не только защищать от врагов, но и наглядно демонстрировать политическое превосходство Венеции. Фактически это была «новая Аквилея», куда со временем планировалось переселить жителей Аквилеи старой, как утверждает Джулио Саворньян, ставший генеральным суперинтендантом крепостей и, по сути, основателем Пальмановы.

Как и все значимые решения, вопрос о строительстве этого города-крепости долго обсуждался венецианским правительством. Венецианцы пересмотрели свою оборонительную стратегию после ужасающего поражения при Аньяделло в 1509 году: отныне никаких сражений в открытой местности, только сопротивление в укрепленных сооружениях, которые способны выдерживать натиск врага. Начались масштабные и очень дорогостоящие работы по оснащению городов стенами и бастионами. Одной из первых была укреплена Падуя: новую оборонительную линию построили за три десятилетия. Это один из главных примеров оборонительных стен, возведенных в эпоху Возрождения, они сохранились до наших дней, хотя и не особенно заметны. Еще один значимый пример — Бергамо: между 1561 и 1588 годами этот ломбардский город был окружен новой стеной, которую спроектировал маркиз Сфорца Паллавичино. Он также работал над строительством Пальмановы, в котором участвовало более 4300 человек под охраной 550 солдат, поскольку снос 250 гражданских и 8 религиозных зданий вызвал народное возмущение. Однако все эти масштабные строительные работы оказались совершенно бесполезными: Стато да Teppa не участвовало ни в одном конфликте до итальянской кампании Бонапарта, а когда появились французские войска, город сдался без всякого сопротивления.

Противоречия с Габсбургами привели к тому, что внимание Венеции сосредоточилось на восточных границах. Центром венецианской обороны земель Фриули стал город Градиска, который был укреплен в конце XV века и заселен албанскими беженцами из Шкодера, но с 1511 года перешел под контроль Австрийского дома. Кроме того, гарнизонные войска ничего не могли поделать с набегами османов, которые в 1499 году за неделю дошли через Изонцо до пригорода Конельяно и сожгли 132 деревни. От 10 до 15 тысяч жителей во время этого набега погибли или попали в плен.

В 1513 году императорские войска захватили крепость Марано, и по результатам Болонского мира 1529 года она не вернулась к Светлейшей республике. Однако обладание этой крепостью превратилось в навязчивую идею венецианцев: поскольку императорские войска располагались в Триесте и Дуино, она приобрела стратегическое значение для обороны земель Фриули.

В марте 1541 года богатый торговец из Удине Бельтраме Саккиа получил от короля Франции Франциска I титул благородного рыцаря и сблизился с французским послом в Венеции Гийомом де Пеллисье, епископом Монпелье. Сначала Саккиа предложил Венеции вернуть себе Марано, но, увидев, что та боится испортить отношения с императором Карлом V, обратился к французам. 2 января 1542 года Бельтраме Саккиа прибыл в Марано с двумя кораблями, груженными зерном. На нем была длинная шуба (в этом не было ничего странного, поскольку в этих краях холодно), под которой он прятал шпагу и щит. На кораблях же пряталось около 60 вооруженных мужчин. Саккиа рассказал, что плыл в Венецию, но из-за неблагоприятного ветра решил выгрузить свое зерно в Марано. Его пропустили, но как только корабли пришвартовались, он выхватил шпагу и щит, затем появились его солдаты и принялись убивать на своем пути всех подряд, вынудив жителей бежать врассыпную. Крепость была взята, но не от имени Венеции, а от имени Франции.

Жаль только, что Франциск I отказался от крепости, которая для него была абсолютно бесполезной. Французский король выразил свое негодование, императорский посол в Париже — возмущение, и только венецианский посол сделал вид, что ничего не произошло. Венецианцы пытались объяснить королю Франции и императору Габсбургу опасность, которая могла возникнуть при захвате крепости Марано турками. Австрийцы и османы уже пребывали в состоянии войны: в 1541 году войска Сулеймана захватили Офен (Буду) и угрожали другим австрийским владениям. Султан вел атакующие действия и в Средиземноморье. Все искусство дипломатов Светлейшей республики было направлено на то, чтобы убедить императора оставить крепость Марано и сосредоточить внимание на долине Дуная, которая являлась главным театром военных действий.

Затем Франциск I передал крепость флорентийскому кондотьеру Пьетро Строцци. Венецианцы начали с ним переговоры и, продолжая пугать турецкой опасностью, убедили Строцци уступить крепость им, используя в качестве аргумента немаленькую сумму — 32 500 дукатов. 26 ноября 1543 года Сенат назначил Алессандро Кондульмера проведитором крепости Марано, которая, таким образом, перешла Светлейшей республике.

Однако венецианская победа не была полной. Брат Карла V эрцгерцог Фердинанд Габсбург, который вел переговоры со стороны императора, хотя и согласился на передачу Марано Синьории, но без материковой территории. Поэтому в находящемся всего в пяти километрах Карлино развевался флаг с двуглавым орлом Габсбургов. Они даже построили собственную крепость Маранутто всего в 850 метрах от венецианской Марано, которая, таким образом, оказалась отрезана от земли, и попасть в нее можно было только с моря, пока в 1611 году посреди болот и трясин не была построена так называемая «дорога Левада» на случай морской блокады. Стены крепости Марано были почти полностью разрушены в 1890 году.

Граница между венецианцами и австрийцами в этой части Фриули представляла собой настоящую головоломку — ряд анклавов, бухт и отдельных деревень, расположенных тут и там. Австрийцы продолжали обвинять венецианцев, что те построили Пальманову на территории Габсбургов, поскольку принадлежащий им Онтаньяно находился на расстоянии всего четырех километров.

Проживавшие на территории Фриули аристократы настаивали на укреплении Удине, понимая, что роль столицы уменьшится, если выбор падет на другое место. Однако Удине располагался слишком далеко от моря. Венецианский патриций из Фриули Джулио Саворньян в 1566 году склонил весы в пользу Пальмановы, предложив возвести город-крепость. Маркантонио Брагадин, который станет первым проведитором Пальмановы, также выступил против Удине. Однако ситуация развивалась небыстро: Саворньян был отправлен на Кипр для строительства оборонительных сооружений Никосии, что стало генеральной репетицией будущей крепости на земле Фриули. Сходство планов очевидно; главное различие состоит в том, что в Никосии было одиннадцать бастионов, а в Пальманове — девять.

Даже завоевание османами Фамагусты и последующая победа венецианцев в битве при Лепанто не ускорили хода работ. Они начались только после провала переговоров 1583 года между Светлейшей республикой и Габсбургами по поводу границ.

Город назвали Пальма (в честь пальмового венка, символа победы), название «Пальманова» утвердится лишь в наполеоновскую эпоху. Венецианцы делали вид, что строят укрепления для защиты от турков, но их истинные цели были антиавстрийскими.

Крепость была заложена 9 октября 1593 года, однако официальную дату основания перенесли на 7 октября, чтобы привязать ее к победе в битве при Лепанто, произошедшей 22 годами ранее. Таким образом, Пальманова становится частью государственной легенды и венецианского мифа. В комиссию, которая занималась строительством города-крепости, входили самые блестящие умы эпохи венецианского Возрождения — патриции Маркантонио Барбаро, Джакомо Фоскарини, Марино Гримани, Леонардо Дона и Дзаккариа Контарини. Аристократы с материка привлекались в качестве военных экспертов.

В декабре 1593 года, через несколько месяцев после начала строительства, Маркантонио Барбаро предложил, чтобы военная крепость стала одновременно и городом: «За этим внешним поясом стен необходимо разместить фабрики, ремесленные мастерские, торговые лавки и переходы, то есть все то, что наполняет город и способствует его увеличению». При строительстве города учитывалась дальность стрельбы артиллерийских орудий того времени, хотя сегодня для нас это неочевидно.

Как уже говорилось, в крепость можно попасть через трое въездных ворот, расположенных со стороны самых важных направлений — Удине, моря (Порта Аквилея) и Чивидале. Изначально все ворота должны были располагаться рядом с бастионами, но затем было решено использовать в качестве точки отсчета центральную шестиугольную площадь диаметром 173 метра, которая находится примерно в 500 метрах от бастионов. От нее в виде лучей отходят шесть радиальных улиц, вдоль каждой из которых расположено по четыре квартала. С площади осуществлялось управление всей крепостью; в арсеналах размещалось 200 артиллерийских орудий.

^{Ворота Удине}

До самого падения республики Пальманова оставалась главной крепостью Венеции, а должность проведитора города — одной из самых важных для венецианских патрициев, часто предшествовавшей избранию прокуратором святого Марка. Учитывая, что дожем почти всегда становился один из девяти таких прокураторов, понятно, какое место занимала Пальманова в иерархии Венецианского государства. Однако в качестве крепости она оказалась совершенно бесполезной: 13 апреля 1797 года французы вошли в нее, не встретив никакого сопротивления. По иронии судьбы именно отсюда 1 мая генерал Бонапарт объявил войну Венеции.

Крепость — это не только камни, но и люди. Этнический состав Пальмановы представляет собой исключительный в истории Светлейшей республики случай. Для привлечения жителей правительство пообещало налоговые послабления обычным гражданам и помилование бывшим преступникам, которые проживут там три года, занимаясь ремеслами или торговлей. В городе организовали два рынка, открыли трибунал; также было решено закупить святыни. В 1622 году вышел декрет о заселении Пальмановы. Город был задуман на 20 тысяч жителей, однако эта цифра никогда не будет достигнута (сегодня в нем проживает 5300 человек). Военный гарнизон сначала состоял из 500 человек, позднее здесь постоянно находилось не менее 800 солдат, и это число выросло почти до трех тысяч во время Ускокской войны между Венецией и Габсбургами в 1615–1617 годах. Присутствие иностранных наемников, принадлежавших к разным религиозным конфессиям, привело к неизбежным трениям между венецианской властью и духовенством.

Наемники из разных частей Европы превратили Пальманову в «новый Вавилон», как назвал ее проведитор Антонио Гримани. «Заморских» солдат нанимали на Балканах, не только на побережье, но и в глубине материка; часто они говорили только на родном языке и были неспособны понимать военные приказы. В начале XVII века появилось много солдат «из-за гор», голландцев и англичан: Реформация способствовала распространению грамотности, поэтому эти воины были более образованны и порой принадлежали к высшим социальным слоям.

Однако из-за низкой оплаты были широко распространены дезертирство и побеги в сторону ближайшей габсбургской границы, что представляло собой серьезную проблему. С началом Ускокской войны с Австрией в этом отношении были приняты строгие меры. В 1615 году после поимки шести беглецов Франческо Эриццо приказал троим случайно выбранным дезертирам повесить оставшихся товарищей, а затем «выставить их трупы на улицах для устрашения». Еще двоих приговорили к десяти годам весельных работ, а в случае непригодности их должны были тоже повесить.

Среди находившихся в Пальманове солдат были лютеране, кальвинисты, православные греки и даже мусульмане-отступники. Понятно, что это не могло понравиться римской Инквизиции, которая присматривала за военным городом, используя в том числе проживавших в нем братьев нищенствующих орденов. Местное духовенство считало крепость развращенным местом, где открыто исповедовалась ересь. В венецианских войсках служили также и французские гугеноты, которые выдавали себя за швейцарцев. В 1655 году один солдат в своих показаниях Святой палате в Удине рассказывал: «Я видел, что они каждый день ели мясо… Это были еретики из Женевы, целая группа разных народов и, думаю, турки».

Венеция же делала все возможное, чтобы держать римскую Инквизицию подальше от города. Стены Пальмановы гарантировали иммунитет: так, в 1603 году в близлежащем городке Муццана некто Карло Тассини въехал в церковь верхом на коне, желая напоить его из чаши со святой водой; против него был начат процесс, который ничем не закончился, поскольку Тассини укрылся в Пальманове.

В 1607 году здесь в качестве казначея работал Джованни Франческо Сагредо, главный герой «Диалога» Галилея. Этот патриций являлся обладателем запрещенной эротической книги Пьетро Аретино, которую однажды во время карнавала сын проведитора Маркантонио Минотто вместе с секретарем отца Маркантонио Поццо прочитали вслух под смех присутствующих. Оба были вызваны в Святую палату монастыря Святого Франциска, где заявили о своем праве собственности на книгу. Однако раны от прошлогоднего интердикта были еще слишком свежи, и Сенат изгнал инквизитора Аквилеи и Конкордии из Венецианской республики. Он укрылся в Папском государстве, где ему демонстративно была пожалована кафедра епископа.

Последние изыскания в архивах Святой палаты Фриули открыли зловещую практику использования голов мертвецов для изготовления приворотного зелья. Охранник монастыря Пальмановы, францисканец по имени Бенедетто Бенетти, рассказал о своей влюбленности в женщину, не ответившую ему взаимностью. Тогда он решил приготовить зелье из «головы покойника», которое бы «принудило женщину к любви». Он обратился «к некоему мессиру Антонио Пицикаморто», и тот не стал артачиться: «Он сказал мне, что у него есть голова казненного по приговору суда турка. Я уже слышал от некоторых солдат, что они использовали головы неверных в этих же целях, и унес голову в свою келью». Из этих слов понятно, что существовал целый трафик голов мертвецов, которые использовались вовсе не в правоверных целях. Однако протоколы допроса ничего не сообщают о том, помогло ли францисканцу приворотное зелье.

Женская республика

Государства в эпоху Старого порядка нередко использовали в качестве своего символа животных — львов, медведей, орлов, змей, лошадей. Венеция же часто обращалась к образу богини Правосудия, то есть к женскому образу. И в самом деле, республика предполагала большее признание женщин, чем это было принято в королевствах или синьориях. Конечно, нельзя говорить о равенстве или эмансипации, однако очевидно, что в Венеции к женщинам относились с большим уважением, чем в других государствах, — например, они имели право наследования. Вдовы могли вернуть свое приданое, а если семья покойного супруга отказывалась это делать, то женщины обращались в суд и выигрывали процессы. Когда издатель Альд Мануций незадолго до своей смерти в 1515 году составлял завещание, он разрешил двум своим дочерям самостоятельно решать, хотят ли они выйти замуж или принять постриг. Кроме того, он призывал их выбирать мужа, исходя из человеческих качеств, а не богатства. Свобода выбора, равно как и пожелание брака не по расчету, а по любви вовсе не были обычным делом в начале XVI века.

Разумеется, не стоит впадать в заблуждение: главная роль женщины из семей патрициев заключалась в том, чтобы производить на свет наследников мужского пола, то есть гарантировать продолжение рода. В синьориях власть принадлежала синьорам, тогда как в республике — семьям патрициев, точнее, мужчинам из этих семей, которые входили в Большой совет и — по крайней мере, в теории — могли стать дожами. Но женщина не была всего лишь аксессуаром: некоторые женщины сыграли заметную роль в истории Венеции.

^{Джентиле Беллини. «Портрет Катерины Корнаро, королевы Кипра». Ок. 1500}

Выше уже упоминались королева Кипра Катерина Корнаро, а также первая женщина, о которой точно известно, что она окончила университет, — Елена Лукреция Корнаро Пископия. Еще раньше, в 1195 году, настоятельница монастыря Сан-Заккария Казота Каизоло вместе с четырьмя монахинями напрямую вела переговоры о судьбе монастыря с властями Вероны, города, который в те времена имел большое значение. А в 1574 году одна из самых известных венецианских куртизанок, образованная женщина и утонченная поэтесса, принимала короля Франции Генриха III, который проезжал через лагуну. В XVII веке прославилась еще одна женщина — певица и композитор Барбара Строцци, незаконнорожденная дочь флорентийского музыканта, проживавшего в Венеции. Подобных примеров немало. Но особенно заметную роль венецианки начинают играть в XVIII столетии, превращаясь в мишень для таких моралистов, как аббат Анджело Барбаро: «Она говорит о политике / в казино и кафе / в постели и на биде / она придумывает новые системы, новые законы / она исправляет республику / наши красавицы / превращаются в сегодняшнего великого Макиавелли».

Катерина Дольфин Трон (1736–1793)

Катерина Дольфин, сначала Тьеполо, а затем Трон, — пожалуй, самая яркая женщина в истории Венеции XVIII века. Она родилась бедной, а умерла богатой. Была женой одного из самых могущественных патрициев Венеции и лишила его шансов стать дожем из-за театральной постановки. До нас не дошли ее портреты, но очень вероятно, что какая-нибудь из картин с общим названием «Портрет знатной венецианки» изображает именно ее. Точно известно, что она была очень красивой и ее красота выделялась даже в Венеции, где красавиц было немало: одним из самых популярных сувениров, который увозили с собой богатые путешественники, стала серия пастельных портретов 12 самых привлекательных знатных венецианок (их автор, Розальба Каррьера, была еще одной выдающейся женщиной XVIII века).

^{Розальба Каррьера. «Весна». Ок. 1725}

Катерина Дольфин родилась в знатной, но обедневшей семье. Отец, как это часто тогда случалось, проиграл все свое состояние за карточным столом, однако он занимался образованием своей дочери и проводил с ней много времени: вместе они катались верхом, ездили на охоту и рыбалку. Он умер, когда Катерине было 17 лет. Через два года красивая, образованная и свободомыслящая девушка вышла замуж за такого же бедного, как и она сама, патриция Маркантонио Тьеполо. Чета поселилась в его небольшом двухэтажном доме по соседству с дворцами самых знатных и богатых родов патрициев: Фоскари, Гримани, Мочениго, Бальби. Катерина решила во что бы то ни стало стать частью высшего общества. Она вела себя как истинная дама XVIII столетия: посещала салоны, театры и смотрела по сторонам, понимая, что существует множество способов вырваться из супружеской клетки.

Здесь надо сказать, что в распутном XVIII веке иметь многочисленных любовников было абсолютно нормальным делом. Поскольку эти любовники были чьими-то мужьями, то речь шла об игре, правила которой знали все. Женщина должна была сохранить невинность до свадьбы, а затем наступала полная свобода. Авантюрист Джакомо Казанова описывает, как понимала супружескую верность актриса Ирене Ринальди: «Потом она призналась мне, что хранила верность мужу, но не хотела быть настолько смешной, чтобы расстраивать человека, который признался ей в любви и заслуживал внимания». Супружеская верность приносилась в жертву нежеланию показаться смешной.

Венеция XVIII века представляла собой веселый дом терпимости, лишь немногим уступая в этом Парижу. Известно как минимум об одной знатной даме из семьи патрициев, которая открыто занималась самой древней профессией. Ее звали Катерина Паскуалиго, и о ней в июле 1776 года рассказывает шпион государственной инквизиции Анджело Тамиаццо: «Эта дама совершенно спокойно живет так, как если бы она была публичной женщиной, проводя время у дверей своего дома и приглашая прохожих зайти внутрь». Еще одна известная аристократка, Марина Кверини Бенцон, без всякого смущения принимала денежные подарки от иностранцев в обмен на свои прелести, о чем рассказывает тот же Тамиаццо в июне 1786 года: каждый день она ходила в дом своей подруги, куда посредник приводил «разных иностранцев, которые наслаждались ее прелестями за большие деньги». Среди этих иностранцев были два сицилийских принца, вельможа из Испании, а также английские и французские аристократы. Подобное поведение являлось не только нравственной, но и политической проблемой: поскольку власть в Венеции находилась в руках патрициев и передавалась по наследству, лечь в постель с представительницей знатного рода в каком-то смысле означало переспать с самой Венецией. О таком мнении сообщает Тамиаццо: «Вернувшиеся домой иностранцы будут говорить, что наслаждались венецианкой за деньги».

О корыстных отношениях Катерины Дольфин ничего не известно, однако есть основания предполагать, что она тоже была склонна к подобным связям. Шпионы инквизиции пишут, что видели ее в остерии «Кавалетто» в районе Сан-Марко (гостиница с этим названием существует и сегодня) в компании множества мужчин. В те годы не одна она вела себя подобным образом.

Катерина бывала в домах самых знатных венецианских семей и стала любовницей Андреа Трона, который обладал такой огромной властью, что его называли «патрон». На аннулирование брака потребовалось 16 лет, но в итоге в октябре 1772 года Катерина Дольфин вышла замуж за того, с кем открыто жила уже много лет: ей было 36, а ее мужу — почти 60. Два главных театральных врага посвятили ей по комедии: Карло Гоцци — «Причудницу Марфизу», а Карло Гольдони — «Прекрасную дикарку». Вся Венеция обращалась к ней в надежде получить что-то от ее могущественного мужа. Кроме духовенства: Андреа Трон закрыл 26 монастырей, уменьшив их число до 179, и сократил количество священников с 5798 до 3270, чему Катерина только обрадовалась. Она была атеисткой, поклонницей Просвещения и даже держала дома запрещенные книги Руссо и Вольтера.

^{Назарио Назари. «Портрет Андреа Трона». 1750}

Пик славы Катерины случился, когда ее дом посетил австрийский император в сопровождении братьев-эрцгерцогов, официально инкогнито, хотя все прекрасно понимали, кто они такие, а Андреа Трон и вовсе знал их лично, будучи послом Светлейшей республики в Вене. Иосиф II выразил желание побывать на балу, и ради этого дом четы Трон был перевернут вверх дном. При участии других патрициев в нем появились гобелены, картины, люстры, канделябры, так что в вечер приема комнаты наполнил «блистательный дневной свет». В разных залах дома пели хоры четырех монастырских школ города, на балу присутствовали родственники дожа, двести дам в черных бальных платьях и столько же вельмож, а также весь дипломатический корпус. Императора и эрцгерцогов встречали хозяева дома — Катерина и Андреа Трон, который к тому времени стал прокуратором святого Марка. Это был триумф Катерины. Но праздник пошел не по плану: высокие гости почти не обращали внимания на хозяев дома. Эрцгерцоги танцевали с привлекательными венецианскими аристократками, а сам Иосиф II уединился в уголке с очаровательной Контариной Барбариго и разговаривал с ней пять часов, не обращая внимания на других дам. После чего дружба Катерины и Контарины закончилась.

Самые серьезными последствия, в том числе для государственной жизни Венеции, имел эпизод с секретарем Сената по имени Пьетро Антонио Гратароль. Его использовали в качестве пешки новаторы в своей борьбе против консерваторов, к которым принадлежала семья Трон. Ему было около 40 лет; элегантный щеголь, он жил отдельно от жены и имел множество любовниц, как тогда было принято. Проблемы начались, когда его любовницей стала актриса Теодора Риччи, имевшая также связь с Карло Гоцци и его главным актером, Антонио Сакки, исполнителем роли Арлекина. Над Гоцци смеялись в салонах Венеции, и он, желая отомстить, написал комедию «Любовное зелье», в которой высмеял своего соперника Гратароля. Секретарь пытался помешать постановке, но благодаря влиянию Катерины Дольфин в январе 1777 года комедия была показана. Гратароль присутствовал на спектакле. Гоцци описал его так удачно, что государственный секретарь стал посмешищем для всей Венеции, на него показывали пальцем на улицах. Он бежал в Стокгольм и в 1779 году опубликовал брошюру, где изложил свою версию событий и заявил о существовании в государстве внутренней структуры, влияющей на принятие решений. Книгу раскупили как горячие пирожки; контрабандой она была привезена в Венецию через границу с Австрией. Спустя три года Гратароль выпустил второе издание, где назвал уже конкретные имена (в первом Катерина Дольфин иносказательно называлась «Дамой»). «Своевольная жена могущественного мужа… капризная женщина, вчера выбравшаяся из грязи, которая корчит смиренность, а на самом деле бесконечно высокомерна», — такое ядовитое описание Катерины оставил Гратароль. Однако еще до выхода книги, в январе 1779 года, вместо непопулярного среди бедных патрициев Андреа Трона дожем был избран Паоло Реньер, еще более непопулярный, но пользовавшийся поддержкой новаторов и не вызывавший возражений у консерваторов: противники Трона припомнили слова Гратароля о Катерине.

Неслучившееся избрание дожем положило конец политической карьере Андреа Трона. Он умер в июне 1785 года на своей вилле в Мониго около Тренвизо, где часто бывала и Катерина. Ей пришлось оставить апартаменты во дворце Прокураций, которые были переданы преемнику Трона, Андреа Меммо. Катерина удалилась в казино Сан-Джулиан, откуда наблюдала за восходящей звездой новых королев салонов — Изабеллы Теотоки Альбрицци и Марины Кверини Бенцон. Когда в 1789 году был избран последний из 120 дожей, Людовико Манин, Катерина Дольфин сочинила сонет, который представляет собой нечто вроде ее духовного завещания: «Я, дочь Дольфина, жена Трона / я злюсь, но не убиваюсь / и если я падаю, то же не на колени». Она умерла 13 ноября 1793 года в возрасте 57 лет.

Изабелла Теотоки Альбрицци (1760–1836)

«Летний послеобеденный полдень. Обнаженная Темира лежала на диване, опираясь на подлокотник и положив голову на ладонь. Я лежал рядом и только что познал тайны, которые открыла мне богиня. Она игриво ласкала меня, а я порой поднимал голову и целовал ее, почти в знак благодарности, пока с ее губ падали капли ее сладострастия…»

Такими словами известный итальянский литератор Уго Фосколо во «Фрагментах автобиографического романа» описывает свое посвящение в радости физической любви летом 1796 года. Ему было 18, ей — 35. Фосколо описывает белокурую красавицу с голубыми глазами, но на самом деле эта женщина была темноглазой брюнеткой. Изабелла Теотоки Альбрицци, одна из самых известных и образованных женщин Венеции, королева салонов на рубеже XVIII–XIX веков — именно она приняла эстафетную палочку от Катерины Дольфин Трон, с которой у нее было много общего. Изабелла тоже родилась в знатной, но обедневшей семье; как и Катерина, она стремилась стать частью высшего общества и использовала для этого знатных патрициев. Ее первым мужем тоже был бедный аристократ, как она же аннулировала первый брак и повторно вышла замуж за очень богатого и достаточно могущественного патриция Джузеппе Альбрицци.

^{Элизабет Виже-Лебрен. «Портрет Изабеллы Теотоки Альбрицци». 1792}

Изабеллу на самом деле звали Элисабет, в Изабеллу ее превратил поэт Ипполито Пиндемонте. Она родилась на Корфу, ее отец был обедневшим, но дальновидным аристократом, давшим дочери хорошее образование; выписанный из Падуи домашний учитель делал особый акцент на французской и итальянской литературе. Остров Корфу был важной военной базой республики за пределами Венеции, галерами святого Марка командовали патриции, поэтому нет ничего удивительного в том, что юные девушки влюблялись в венецианских командующих. Это случилось и с Изабеллой: в 14 лет она увлеклась 26-летним Доменико Пиццамано и захотела выйти за него замуж. Однако семья девушки была против этого брака, поскольку Пиццамано любил азартные игры и мог спустить состояние за карточным столом. Свадьба не состоялась. Забегая вперед, скажем, что в 1797 году Доменико Пиццамано был комендантом форта Сант-Андреа, который оборонял порт Лидо в Венеции; он единственный оказал сопротивление Наполеону, потопив первый зашедший в лагуну французский корабль, называвшийся по иронии судьбы «Освободитель Италии».

Родители выдали Изабеллу за другого командующего галерой, Карло Антонио Марина. Он был патрицием, но из бедных — настолько, что удовольствовался «скромной денежной суммой» вместо приданого, которого не могла дать семья Теотоки. Тридцатилетний Марин был прекрасным, образованным, знающим человеком, но, конечно, у него не было тех качеств, от которых девушки теряют голову: он обладал невзрачной внешностью, седыми волосами и, вероятно, был занудой. У пары родился сын, однако главным занятием Карло Антонио было написание «Гражданской и политической истории венецианской торговли» в восьми томах (1798–1808), которая, возможно, является первым примером экономической истории.

Изабелла, как и Катерина, была очень красива, однако, в отличие от последней, у нас есть ее портрет. На нем мы видим женщину с черными кудрями до плеч, темными глазами, белоснежной кожей (в те времена светлая кожа была знаком отличия), ямочками на щеках и декольте, которое станет легендой. Аристократ из Дубровницкой республики Микеле Сорго (Михо Соркочевич) отмечал в ней «два качества, которые обычно исключают друг друга: откровенное сладострастие, сдерживаемое благородным достоинством». Уго Фосколо был поражен «живым огнем ее глаз» и «густыми кудрями».

Поворотным моментом в жизни Изабеллы стало вхождение ее мужа в состав старого Совета сорока. Он сблизился со знатным патрицием Лауро Кверини, и чету стали приглашать в один из самых престижных салонов города — так супруги попали в высшее венецианское общество. Изабелла познакомилась с родственником Лауро Кверини — Анджело Кверини, который был переводчиком Вольтера и собрал на своей вилле в Альтикьеро (провинция Падуи) значительную коллекцию египетских и греческих древностей. В начале 1788 года в Венецию прибыл сорокалетний французский дипломат барон Доминик Виван де Нон, который известен во Франции как Денон (после революции он предпочел забыть о частице «де» в своем имени) и прославился тем, что создал современный музей Лувра. Именно Анджело Кверини познакомил его с Изабеллой.

Отношения с Домеником Деноном были самыми постоянными и длительными в ее жизни. Прежде чем выйти замуж за Джузеппе Альбрицци, Изабелла спросила разрешения у Денона. Здесь требуется пояснение. Мы уже видели, что иметь множество любовников в те времена считалось совершенно нормальным. «Дама, имеющая лишь одного любовника, не считала себя нарушительницей супружеской верности, поскольку это было обычной практикой. У некоторых женщин было два любовника, три и так далее, вплоть до двадцати, после чего счет уже не вели. Мужья принадлежали всем женам, кроме своих собственных», — так лорд Байрон в 1816 году описывал венецианские обычаи. Однако нового любовника должен был одобрить предыдущий. Тот же Байрон пишет, что в Венеции считалось предосудительным расширять круг возлюбленных «без разрешения и благосклонного согласия претендента номер один».

^{Робер Лефевр. «Доминик Виван, барон Денон, генеральный директор императорских музеев». 1808}

Изабелла Теотоки познакомилась с Джузеппе Альбрицци летом 1793 года. Его семья была очень богатой, а сам Джузеппе занимал важный пост — он был государственным инквизитором. В 1795 году шпионы инквизиторов задержали в доме Контарини на канале Рио-Марин 53 патрициев-масонов. Секретарем их ложи был как раз Джузеппе Альбрицци, который по роду своей деятельности должен был бы донести на самого себя. Во время своих коротких пребываний в Венеции Бонапарт каждый вечер ходил в дом Альбрицци к братьям по ложе. Изабелла попросила о расторжении брака с Карло Антонио Марином и получила дозволение благодаря содействию своего любовника. Пара тайно обвенчалась на вилле Альбрицци в Сан-Тровазо 28 марта 1796 года, брак был подтвержден и узаконен в ноябре.

Уго Фосколо, как и Изабелла Теотоки, по происхождению был греком: он родился в городе Занте (Закинтос) на острове Закинф в Ионическом море, который, как и Корфу, находился под венецианским господством. Отец поэта, военный врач, после долгих лет корабельной службы был назначен директором больницы в Сплите; он умер, когда Никколо (который еще не сменил имя на Уго) исполнилось 11 лет. После смерти мужа мать Фосколо увезла детей обратно на остров Закинф. Уго был сорвиголовой и однажды даже оказался в каталажке. Когда ему было 15, семья переехала в Венецию. Атмосфера лагуны подействовала на Фосколо умиротворяюще: он увлекся учебой и проводил по десять часов в день в библиотеке Марчиана. Он плохо говорил по-итальянски, тем не менее директор библиотеки Якопо Морелли обратил на него внимание и представил Уго самой известной его соотечественнице в Венеции, то есть Изабелле Теотоки.

Фосколо был некрасивым молодым человеком («рыжие кудрявые волосы, широкий лоб, бледное лицо, маленькие и глубоко посаженные глаза, непропорциональное телосложение: он более походил на обезьяну, чем на человека»), к тому же отчасти одержимым. Однажды он всю ночь ходил по Венеции, читая стихи Данте, и к рассвету потерял голос. Теперь представим себе этого неказистого полусумасшедшего рядом с одной из самых красивых и знаменитых женщин Венеции. Она должна была бы смотреть на него как на таракана, но вместо этого пустила в свою постель. Разумеется, Уго Фосколо сделал именно то, чего Изабелла просила не делать: он влюбился и даже предложил ей руку и сердце. Изабелла была уже замужем и поняла, что восторженный молодой человек может стать источником проблем, поэтому отдалила его от себя. Любовь быстро закончилась, но началась дружба, которая продлилась много лет. Они встретились потом всего пару раз, впервые — в 1806 году, спустя десять лет после описанных в романе событий. К этому моменту Фосколо уже не тот восторженный мальчишка, за его спиной богатый опыт и слава. Но он по-прежнему беден, тогда как салон Изабеллы — один из самых знаменитых в Европе: его посещали послы, министры, кардиналы, генералы всех возрастов и национальностей. Однажды она одновременно принимала гостей из 11 стран, включая Китай.

^{Франсуа-Ксавье Фабре. «Портрет Уго Фосколо». 1813}

Уго Фосколо и Изабелла Теотоки много переписывались и обменивались литературными впечатлениями. «Последние письма Якопо Ортиса» Уго Фосколо и «Портреты» Изабеллы Теотоки Альбрицци вышли с разницей в несколько лет. Главная героиня «Последних писем» Лаура отождествляется с Изабеллой: она, как и Темира из «Фрагментов автобиографического романа», блондинка, но в издании 1802 года у нее уже волосы цвета воронова крыла. Один из «Портретов», в свою очередь, представляет читателю поэта: «Его пылкий, сильный дух презирает богатство и смерть. Горячий, быстрый ум питается возвышенными и сильными идеями. Свобода, независимость — кумиры его души. Он вырвал бы сердце из собственной груди, если бы его порывы показались ему несвободными. Его обширная память впитывает в себя впечатления, словно воск, и хранит воспоминания, словно мрамор».

Их переписка прервалась всего за пару лет до смерти Фосколо. Он умер в изгнании, в Лондоне. В своем последнем письме от декабря 1824 года Изабелла словно предчувствует его скорую смерть: «Прощай, прекрасный и высокий ум, прощай».

Уго Фосколо умер в сентябре 1827 года, ему было 49. Изабелла пережила его на девять лет: она умерла в сентябре 1836-го в возрасте 76 лет и похоронена в церкви делле Грацие на вилле Альбрицци в Преганциоле (провинция Тревизо).

Элизабетта Каминер (1751–1796)

Родоначальница женской итальянской журналистики родилась в Венеции 29 июля 1751 года. Ее отец тоже был литератором, именно в его газете «Литературная Европа» Элизабетта делала свои первые шаги в журналистике, а позднее сама возглавила возникшую из издания отца «Энциклопедическую газету». Элизабетта Каминер стала первой женщиной в Италии, руководившей периодическим изданием.

Юная Элизабетта зачитывалась книгами из домашней библиотеки, изучала французский язык, а в 18 лет начала постоянно писать для газеты отца. Ее статьи отличались критическим и полемическим характером: говоря сегодняшним языком, можно сказать, что Доменико Каминер занимался новостной журналистикой, а его дочь была автором передовиц.

Молодая женщина окунулась в мир культуры в 1769 году, когда в театре Сан-Лука была поставлена французская комедия в ее переводе. Постановка пользовалась большим успехом. В том же году Элизабетта Каминер вышла замуж. Ее мужем стал врач из Виченцы Антонио Турра, который, как и многие интеллектуалы того времени, имел разнообразные научные интересы: помимо медицины он интересовался ботаникой и был одним из главных натуралистов Италии времен Просвещения. Проезжавший через Виченцу в сентябре 1786 года Гёте встречался с Антонио, и тот произвел на него крайне благоприятное впечатление: «Врач Турра — очень добрый и проницательный человек; он свободно рассказывал мне о своей жизни с искренностью и скромностью; его слова отличались точностью и любезностью».

После свадьбы Элизабетта переехала в Виченцу и стала подписывать свои статьи инициалами Ect (Элизабетта Каминер Турра). Она не зависела от мужа финансово, что по тем временам было совершенно исключительным явлением.

Элизабетта с большим энтузиазмом продолжала заниматься литературной деятельностью, переводила французские комедии, сочиняла идиллические стихи и сотрудничала с «Литературной Европой». Она горячо поддержала театральную реформу Карло Гольдони и вела острую полемику с Карло Гоцци: «Сегодня удел итальянского театра — „Женщина-змея“, „Король-олень“… и другие подобные пошлости, являющиеся, к стыду Италии, частью нашего театра, которые из-за тщеславия, фанатизма и глупости стали достоянием общественности в том числе с помощью печати».

Несмотря на разнообразные интересы, основной деятельностью Элизабетты оставалась журналистика. «Литературная Европа», начинавшаяся как одно из многих тематических изданий, все больше начинает ориентироваться на современную литературу из-за Альп и превращается в модную газету. Ее франкофильство было связано именно с личностью юной Элизабетты Каминер, а в мае 1773 года издание было переименовано в «Энциклопедическую газету», что очевидным образом отсылало к французскому Просвещению и энциклопедизму.

Формально Доменико Каминер продолжал быть директором, но линию газеты определяла Элизабетта. С изданием сотрудничали такие выдающиеся люди того времени, как автор «Путешествия в Далмацию» аббат Альберто Фортис, ученый Ладзаро Спалланцани и его ученик Антонио Донди дель Орологио. В 1777 году Доменико, занятый написанием американской истории, передал бразды правления дочери. Редакция переместилась в Виченцу, а теперь уже бывший директор Доменико Каминер остался в Венеции и оттуда писал свои заметки для хроники.

Элизабетта попыталась заняться и предпринимательством. Вместе с мужем в 1780 году она открыла типографию Турра в Виченце. «Энциклопедическая газета» оставалась одним из самых динамичных и смелых изданий в Италии до самой смерти Элизабетты. Она умерла 7 июня 1796 года на вилле Фраканцани в Орджано. Консерваторы обрадовались смерти женщины, которая осмелилась заниматься мужской профессией. После ее ухода газета какое-то время продолжала существовать под руководством Джакомо Сторти, но окончательно закрылась в декабре 1797 года, за семь месяцев до падения Светлейшей республики.

Этапы разгрома

«Генерал Бонапарт — по природной ли молчаливости или в силу намеренного желания продемонстрировать дурное настроение, или же из-за усталости — был серьезен и мрачен. На мой вопрос, утомился ли он, отвечал: „Очень“». Такими словами 12 мая 1796 года подеста Кремы Джованни Баттиста Контарини описывал свою первую официальную встречу с главнокомандующим Итальянской армией. Французский генерал сообщил ему, что преследование австрийских войск вынуждает его пройти по нейтральной территории республики. Французские солдаты вошли в Брешию 28 мая. Это стало началом конца Венеции: через год, 12 мая 1797 года, Большой совет объявил о падении республики.

Тем временем французские войска вошли в местечко Кастельнуово дель Гарда, расположенное на пути из Пескьеры в Верону. Они разграбили трактиры, булочные, самые богатые дома, а затем добрались до церкви, где повредили алтарь и кафедру, а также украли серебро, священные предметы и картины. Город охватила паника. «Жители бежали в деревни, в Виченцу и Венецию. На таможне в речном порту стояли всевозможные суда, забитые людьми, искавшими спасения в Полезине». Разграбление Кастельнуово дель Гарда стало предвестником тотальных грабежей и насилия, которые подданные Серениссимы в полной мере прочувствуют на себе в следующем году.

1 июня 1796 года французы вошли в Верону. В городе и его окрестностях расположилось 30 тысяч французских солдат: в тот момент в Вероне проживало 45 тысяч человек, поэтому можно себе представить, какое впечатление произвела на них эта мощная армия. Многие церкви были разграблены, монастыри превратились в казармы. Два огромных войска, французское и австрийское, сошлись в сражении на полях около Вероны. В Вальполичелле, Фумане и Неграре, которые сегодня славятся своим вином, произошли первые антифранцузские восстания.

Основная часть французского войска осталась на зимовку в Вероне. 22 октября в город вернулся сам Бонапарт в сопровождении жены Жозефины. Он разместился в палаццо Эмилеи (что не помешает ему годом позже расстрелять хозяина дома). В течение холодных месяцев были одержаны две важные наполеоновские победы — при Арколе (ноябрь 1796-го) и Риволи (январь 1797-го). В начале февраля французы разграбили виллу британца Ричарда Уорсли. Уцелели только лошади, потому что один из слуг смог увести их, пока французы спали. Дипломат выразил Сенату протест, однако спустя две недели Сенат ответил, что ничего не может сделать.

^{Феликс Филиппото. «Бонапарт в битве при Риволи». 1845}

Военные операции весны 1797 года начались в марте с оккупации сначала Гориции, а затем Триеста. Оба города принадлежали австрийским Габсбургам. Чтобы попасть туда, французам надо было пройти через принадлежавшую Венеции территорию. 4 апреля они выдвинулись в сторону Сало, расположенного на брешианской стороне озера Гарда. Войсками командовал австрийский дезертир, миланец Джузеппе Ла Ос. Город был разграблен за два дня, солдаты также опустошили приходскую церковь. Многие дома после разграбления были сожжены.

События развивались стремительно. После завоевания Гориции и Триеста Бонапарт предложил эрцгерцогу Карлу Габсбургу перемирие. 7 апреля французский авангард дошел до Леобена и находился всего в 150 километрах от Вены; 18 апреля (когда еще существовала Светлейшая республика) произошло подписание предварительного мирного договора. В засекреченной части документа была прописана передача Австрии материковой части Венеции до Олио, а также Истрии и Далмации; венецианская часть Ломбардии переходила французам: вместе с остальной частью Ломбардии она должна была образовать независимую республику. Острова в Ионическом море также отходили Франции. Венеция должна была сохранить нечто вроде самоуправления и получала Романью, Феррару и Болонью, прежде принадлежавшие Папскому государству. Преподаватель истории Венеции университета Ка’ Фоскари Джованни Скарабелло замечает: «Австрия и Франция договорились расчленить Венецианскую республику. Теперь Наполеон в соответствии с этим соглашением должен был объявить ей войну».

Многие представители знати и буржуазии материковой части открыто симпатизировали французам, однако притеснения, жестокость и грабежи со стороны наполеоновских солдат привели к народным волнениям: жители Валь Саббии восстали и попытались заблокировать Брешию, где была установлена временная администрация. Хотя венецианские власти не поддерживали восставших, французы пришли в бешенство. 15 апреля адъютант Бонапарта Жан Андош Жюно зачитал в Венеции яростное послание, в котором говорилось о желающих смерти французам «вооруженных крестьянах повсюду». Он пригрозил венецианцам войной и добавил, что «Сенат Венеции проявил вероломство в ответ на наше благородство». Тем временем Бонапарт в адресованном Директории письме утверждал: «Правительство Венеции — самое абсурдное и тираническое из всех существующих», а в другом угрожал: «Мы захватим корабли, разграбим Арсенал, увезем пушки, уничтожим банк». Все эти обещания он сдержал.

Верона была ключом к венецианскому Стато да Teppa. Контроль над городом открывал путь к завоеванию Венеции. В Вероне французы потребовали обеспечить едой 12 тысяч солдат, кроме того, город должен был предоставить две тысячи ружей и две тысячи жителей для ремонта крепости Пескьера.

Весьма вероятно, что именно эти требования привели к восстанию, известному как Веронская Пасха. 17 апреля 1797 года, в понедельник после Пасхи, на стенах города был развешен манифест, заканчивавшийся словами «Да здравствует святой Марк!» и призывавший жителей пролить кровь за родину. Под воззванием стояла подпись Франческо Баттайи, чрезвычайного проведитора города, однако сам он в тот момент находился в Венеции. По всей видимости, автором провокации являлся командующий кавалерийским штабом Итальянской армии и глава секретной службы Жан Ландрё. Провокация удалась: начались столкновения между французскими солдатами и далматинцами, служившими Светлейшей республике. Первый же выстрел стал сигналом к открытому восстанию, жители набросились на французов. Венецианские ректоры Альвизе Контарини и Джузеппе Джованелли трусливо бежали в Венецию.

Столкновения продолжались три дня и три ночи, пока 15 тысяч французских солдат не окружили город. 25 апреля Верона сдалась, и спустя 400 лет венецианское господство закончилось. Во время восстания было убито 500 французов, количество жертв противоположной стороны неизвестно. Главари восстания, в том числе ранее принимавший Наполеона в своем доме Франческо Эмилеи, были расстреляны.

Тем временем случился еще один эпизод, способствовавший росту напряжения, на этот раз в самой Венеции. Французы хотели проверить реакцию венецианцев и 20 апреля осуществили попытку с помощью трех кораблей захватить порт Лидо. У деревни Каорле они схватили рыбака из Кьоджи, некоего Менего Ломбардо, и вынудили его стать лоцманом. Дойдя до порта Лидо, французские корабли произвели приветственный залп, но не остановились. Командующий фортом Сант-Андреа (который впервые за сто лет существования исполнил свою функцию) Доменико Пиццамано отправил навстречу французам два судна, напомнив о строжайшем запрете на вход в порт для иностранных военных кораблей. Два французских корабля развернулись, а небольшое судно «Освободитель Италии» продолжило свой путь. Оно столкнулось с галеотой Альвизе Висковича, венецианцы поднялись на борт и начали палить во всех без разбора. Ранение получил и рыбак из Кьоджи, хотя он кричал, что является венецианцем; позднее он умер от ран в больнице. Тем временем портовая артиллерия тоже открыла огонь по французскому кораблю. В результате пятеро французов были убиты, а остальные члены экипажа попали в плен. Сенат одобрил действия Пиццамано и наградил его, а также его людей за точное следование приказу.

После Лидо и Вероны Бонапарт перестал скрывать свои намерения в отношении республики. Для объявления войны он ждал только повода, и теперь их было предостаточно: французская кровь пролилась и в Вероне, и в порту Лидо. 25 апреля Наполеон принял в Граце двух прибывших для переговоров венецианских патрициев, Франческо Дона и Леонардо Джустиниана, и заявил им: «Я больше ничего не хочу слышать ни о Сенате, ни об Инквизиции. Для Венеции я стану Атиллой».

Из Граца Бонапарт поехал в Триест, где 29 апреля в доме правителя города его приветствовали многочисленные консулы. В их числе был и дипломатический представитель Венеции Джованни Баттиста Калегари. Наполеон обошелся с ним с максимальной суровостью, обвинив венецианцев в смерти французов и выставив его из комнаты в присутствии значительного количества людей. Консул Испании дон Карлос де Леллис сообщал об этом эпизоде правительству Мадрида: «Генерал его принял и выразил свое удивление тем, что представитель столь недостойного правительства рискнул предстать перед ним. Консул попытался оправдаться, но генерал сказал: „Молчи, несчастный, и уходи!“» Сам Калегари так рассказывал об этой встрече: «Я шел к двери, на которую он мне указал, и услышал, как он добавил: „Они все подлецы“, что слышали все присутствующие и особенно два неаполитанца. За два шага до выхода, услышав это оскорбление, я обернулся и сказал: „Это неправда“, и вышел».

На следующий день, 30 апреля, Наполеон писал Директории: «Я дам им урок, которого они не забудут. <…> Чтобы французскую кровь уважали в Европе, пример Венеции должен быть ужасным; должна пролиться кровь». Из Триеста Наполеон отправился в Пальманову, чтобы начать оккупацию венецианских земель в соответствии с Леобенским договором.

В крепости еще находился венецианский генеральный проведитор Одоардо Коллальто, но венецианский гарнизон был заменен французским в течение пары недель.

Бонапарт подписал объявление войны Светлейшей республике. В своем «Манифесте» он обвинил венецианцев в том, что «повсюду течет французская кровь», и приказал своим генералам «поступать с войсками Венецианской республики как с врагами и распорядиться о снятии во всех материковых городах изображений льва святого Марка». Последнее привело к уничтожению тысяч львов, а также к появлению некоторых странных диковинок, таких как якобинский лев в местечке Портобуфале между Тревизо и Порденоне, в открытой книге которого традиционная надпись Pax tibi Marce evangelista meus была заменена более политкорректной для того времени: «Права и обязанности человека и гражданина».

«Манифест» был подписан в Пальманове 2 мая, но на самом деле новость об этом распространилась раньше. Чтобы попытаться умиротворить французов, была создана чрезвычайная магистратура — Конференция, которую Ипполито Ньево назовет «похоронной магистратурой, коллегией могильщиков умирающей республики».

Синьория подчинилась требованиям французского генерала и арестовала трех государственных инквизиторов — Агостино Барбариго, Каттерино Корнера и Анджело Марию Габриэля, — а также командующего фортом Сант-Андреа Доменико Пиццамано (его генерал Жан Матье Серюрье освободит в конце 1797 года, еще до передачи Венеции Австрии, «как солдат солдата», поскольку Пиццамано лишь выполнял приказ). Разумеется, Наполеону этого было недостаточно.

Исследователи много спорили, могла ли Венеция сопротивляться французам. Да, она могла бы это сделать, если бы захотела: для обороны было готово примерно 200 военных кораблей и вооруженных судов, в городе находилось 10 тысяч словенцев и 3 тысячи итальянцев, а также около 800 артиллерийских орудий. Кроме того, у французов не было артиллерии достаточной дальности для поражения города из лагуны (в отличие от австрийской артиллерии в 1848 году). Однако Синьория приказала ответственному за оборону города Томмазо Кондульмеру, который и так не отличался смелостью, не оказывать сопротивления французам, если они войдут в Венецию. Словенцев отправили в Лидо, они считались опасными «из-за их ненависти к французам»: Никколо IV Морозини должен был эвакуировать их в Далмацию.

Так настал день последнего заседания Большого совета. Оно состоялось в пятницу 12 мая 1797 года. Сам факт, что заседание проходило не в воскресенье, был необычным. Кроме того, не было нужного числа патрициев: на заседании присутствовало 537 человек, а должно было быть около 600 (в связи с чем несколько лет назад в Совет Европы было даже подано обращение о признании недействительным решения о конце республики).

Ипполито Ньево слышал рассказ о том драматическом заседании от своего деда по материнской линии Карло Антонио Марина (он был первым мужем Изабеллы Теотоки Альбрицци). Вот как он описывает эти события в «Исповеди итальянца»: «Вдруг раздались мушкетные выстрелы; дож замер в смятении, а затем спустился по ступенькам трона. Перепуганные патриции вокруг него кричали: „Голосовать!“ Снаружи кричал народ. Суматоха и смятение нарастали. Восстали словенцы! (Уезжая, они залпами прощались с неблагодарной Венецией.) Заговорщиков шестнадцать тысяч! <…> Народ жаждет крови знати! <…> Так началось голосование. Пятьсот двенадцать голосов одобрили еще не прочитанную часть, в которой содержались отказ от власти аристократов и утверждение временного муниципалитета. <…> Дож устремился в свои комнаты, по пути сбрасывая знаки отличия и приказывая, чтобы их сняли со стен; многие следовали его примеру. Те, кто выходил на площадь, прежде всего сбрасывали парик и тогу патриция».

^{Последний дож Венеции}

_{Бернардино Кастелли. «Портрет дожа Людовико Манина». 1789–1797}

Город шумел. «Все бегали как безумные и кричали: „Да здравствует святой Марк!“ — требовали этих выкриков от прохожих и били тех, кто отказывался». Начались столкновения, в которых погибли некоторые протестующие, итальянские войска обстреливали солдат-далматинцев, хотя теоретически они были на одной стороне.

Британский посол Ричард Уорсли писал: «Днем в Венеции толпа за несколько часов разграбила дома 12 семей. На следующий день были разрушены 147 домов». Также он сообщает об аресте 30 человек и о военных отрядах, которые охраняли иностранные дипломатические представительства.

Приход французов

«Имею честь сообщить вам, генерал, что всю ночь войска под моим командованием грузились на корабли и этим утром на рассвете я захватил Венецию», — писал Наполеону генерал Луи Бараге Д’Илье, который вошел в Венецию в ночь с 15 на 16 мая во главе пятитысячного войска. Изначально планировалось использовать меньшее количество солдат, но генерала предупредили, что никто не будет встречать его как освободителя. Необходимые для вторжения корабли, к сожалению, предоставил венецианский флот.

Через несколько дней французы водрузили дерево свободы на площади Сан-Марко и сожгли в огромном костре Золотую книгу с именами патрициев (к счастью, копию, а не оригинал), дорогостоящие знаки отличия дожа, а также трибуну, на которой сидели дож и магистраты в зале Совета десяти.

16 мая французы и временный муниципалитет Венеции подписали мирный договор, который предполагал передачу огромной суммы денег, корабельного оснащения из Арсенала (не меньшей стоимости), 20 произведений искусства и 500 книг. Начался процесс разграбления Венеции, который было уже не остановить. В поисках необходимых средств добрались и до сокровищницы Сан-Марко, где хранились дары заграничных монархов, подаренные папой золотые розы, а также символ венецианской власти — рог дожа. Не тот, которым дож пользовался каждый день, простой и не очень ценный, а тот, что надевался во время коронации и еще в некоторых торжественных случаях. Из него вынули 43 драгоценных камня, в том числе огромный бриллиант и рубин, а также 24 жемчужины грушевидной формы. В те времена слава сокровищницы Сан-Марко была сопоставима со славой сокровищницы Британской короны, и все путешественники непременно посещали ее.

Пять золотых роз, подаренных дожам разными папами, были расплавлены, в том числе роза Себастьяно Веньера, победителя битвы при Лепанто. То же самое произошло с многочисленными канделябрами, тростями, пиками, лампами, кубками, статуями, крестами, чашами. Из 12 корон Марий было вынуто 1804 жемчужины, 367 рубинов, 365 сапфиров и один аметист. Праздник Марий был одним из главных в республике, он напоминал о победе над далматинскими пиратами, похитившими венецианских красавиц. В честь него в Венеции до сих пор ежегодно проходит шествие Марий: изначально процессия состояла из самых прекрасных девушек города, позднее их заменили деревянные статуи, которые в итоге превратились в больших кукол (они назывались marione). Со временем их решили уменьшить — так появилось слово «марионетки».

Затем начались грабежи. В итоге был даже начат судебный процесс, но французы прекратили его, чтобы сохранить лицо. Около сотни реликвий и святынь уцелело, поскольку священнослужители базилики спрятали их в доме некоего Доменико Гуиццетти; в 1811 году они были возвращены на свое место. Служащий посольства императора в Венеции Джулио Порта в своей депеше от 17 июня 1797 года сообщает: «Арсенал разграблен. Французы забрали из залов все оружие: ружья, пистолеты, сабли и мечи — и передали своим солдатам».

В 1798 году австрийские путешественники Максимилиан Фишель и Йозеф Георг Видеман писали: «Знаменитой сокровищницы республики больше не существует». Они же пишут о том, что для передачи французам расплавили миллион унций серебра, то есть почти 30 тонн.

В период между первым и вторым французским господством (1805–1815) по ту сторону Альп были вывезены тысячи картин, статуй, книг, рукописей, не считая тех предметов искусства, которые расплавили для чеканки монет. Только половина вернулась назад после Венского конгресса и конца наполеоновской эры. Самым символичным и ценным из всех невозвращенных произведений искусства является картина Паоло Веронезе «Брак в Кане Галилейской» — она и сегодня находится в Лувре. Это огромное полотно, написанное в 1563 году для трапезной бенедиктинского аббатства на острове Сан-Джорджо Маджоре, перед перевозкой в Париж было буквально разрезано на части. Но если в 1797 году никто не видел в этом проблемы, то в 1815-м состояние шедевра сочли непригодным для перемещения из Лувра. Сегодня картина висит напротив «Джоконды» Леонардо да Винчи, и это положение определяет ее печальный удел: миллионы посетителей расталкивают друг друга локтями, чтобы увидеть Мону Лизу и сделать селфи, однако лишь немногие оборачиваются, чтобы полюбоваться огромным шедевром на противоположной стене.

^{Паоло Веронезе. «Брак в Кане Галилейской». 1562–1563}

В 1797 году власть оказалась в руках временного муниципалитета, в состав которого вошли 60 человек. Первое заседание состоялось 16 мая в бывшем зале Большого совета под председательством Николо Корнера. Членами муниципалитета стали многие бывшие патриции, секретари, а также торговцы, адвокаты, некоторые представители духовенства и военные. Представитель рыбаков из Сан-Николо по имени Винченцо Дабала вошел в состав муниципалитета от имени народа.

В июле было упразднено венецианское Гетто — символичный и значимый эпизод для города, в котором 281 годом ранее было создано первое гетто. Поверенный в делах короля Сардинии Лодовико Бонамико описывает это событие в своей депеше от 15 июля 1797 года: «В прошлый понедельник [10 июля] приказом правительства были открыты ворота гетто. На площади установили дерево свободы, сами ворота сожгли. Под песни и танцы [еврейского] народа всех возрастов и всякого пола были произнесены различные речи, а раввины удостоились братских поцелуев от двух католических приходских священников».

Тем временем начались переговоры между французами и австрийцами о судьбе венецианских владений, которые закончились Кампоформийским мирным договором. Габсбурги уже пытались откусить кусок Венецианской республики — это было в 1748 году, во время подписания Ахенского мира после окончания войны за австрийское наследство. Тогда Светлейшая республика сохранила нейтралитет, показав свою неподготовленность с военной точки зрения. Австрийцы хотели компенсировать потерю Пармы и Пьяченцы частью принадлежавшей Венеции Ломбардии, но в тот раз у них ничего не вышло.

В 1797 году на переговорах во Фриули австрийскую делегацию возглавлял граф Кобенцль. Благодаря его ловкости военное поражение австрийцев превратилось в дипломатический триумф: Австрия уступила Франции свои дальние земли (далекую от границ монархии Бельгию), а взамен получила приграничную богатую Венецию вместе с материковой частью, на которую она засматривалась веками, а также Истрию и Далмацию. Францию по большому счету не интересовал этот порт на Адриатическом море, он находился слишком далеко от французской сферы влияния.

Париж и Вена, несомненно, были довольны, чего нельзя сказать о Венеции, мнением которой даже не поинтересовались. После передачи Венеции Австрии там продолжились грабежи, 13 декабря были вывезены бронзовая квадрига на балюстраде собора Святого Марка и крылатый лев с колонны на Пьяцетте.

То, что не могли увезти, уничтожали. Именно это случилось с Арсеналом, где французы сначала опустошили склады, забрав 400 пушек и 240 тонн пороха, а потом разломали каменные ступени и уничтожили сотни моделей галер, которые собирались в течение веков (галеры были цельными, поэтому часто сначала изготавливали модель). Именно тогда были сожжены украшения буцентавра после неудачной попытки содрать с них позолоту. Сам ободранный корпус австрийцы впоследствии превратили в плавучую тюрьму.

Последние 600 солдат Итальянской армии покинули город 18 января 1798 года. Представители агонизирующей якобинской власти (члены временного муниципалитета к тому времени уже сбежали в Милан) передали генералу Жану Матье Серюрье золотое кольцо с изумительным бриллиантом, стоимость которого равнялась стоимости примерно трех с половиной килограммов золота. Также французский генерал без угрызений совести вымогал у ювелиров города значительную сумму в серебряных дукатах под предлогом защиты их мастерских.

Многие вздохнули с облегчением, когда 19 января около девяти часов утра артиллерийский выстрел возвестил о прибытии австрийского войска. Но венецианцы ошиблись: до завершения кошмара было еще далеко.

Последние спущенные флаги

Процесс падения Светлейшей республики был похож на сносящую все на своем пути волну, которая двигалась с запада на восток по мере продвижения французского войска. 12 мая 1797 года — это символическая дата, когда Большой совет объявил о конце республики, однако в венецианской части Ломбардии первые временные муниципалитеты были образованы еще в марте, а в Далмации флаг святого Марка развевался до 23 августа.

Переход от старого к новому порядку в Стато да Мар был совсем не безболезненным. Произошедшее 5 июня в Каподистрии народное восстание было подавлено без крови. Однако в тот же день в соседней Изоле (Словения) распространилась ложная весть о том, что императорские войска вот-вот войдут в город. Часть жителей восстали и проникли в резиденцию местного подеста Никколо Пиццамано, они расправились с его семьей и разграбили жилище. Самого подеста жестоко убили при попытке бегства и надругались над его трупом. Затем восставшие разграбили дома других аристократов.

По условиям Леобенского договора, Истрия и Далмация должны были быть заняты императорскими войсками с суши, чтобы избежать столкновения с французскими кораблями, находившимися в заливе Триеста. Из-за отсутствия дорог путь императорских войск из Ровиня до Пулы занял семь дней.

Самой большой проблемой стала Далмация, где Светлейшая республика традиционно вербовала своих самых преданных и закаленных наемников. В городе Трогир произошло восстание под знаменем святого Марка. Наиболее жестокие столкновения случились в Шибенике, где толпа растерзала французского консула с женой и надругалась над их телами, после чего «разломала мебель и опустошила весь дом». На следующий день восставшие разрушили до основания и сам дом, а также разгромили другие дома, вымогая деньги у торговцев. Три магистрата из Шибеника в письме австрийскому генералу Матиасу Рукавину фон Бойнограду просили как можно скорее прислать войска и передать город и его окрестности под власть императора.

15 августа 1797 года в Задар прибыл новый австрийский правитель Раймондо делла Торре Вальсассина (или Торриано). «Меня встретили со всеми соответствующими моему рангу почестями, — пишет он. — Я поселился в доме проведитора Далмации. <…> Здесь все спокойно. Знать, горожане и простой народ рады вернуться под власть правительства, от которого они справедливо ожидают большего счастья и безопасности». В своем письме он также рассказывает о, вероятно, первой, но далеко не последней краже австрийцами произведений искусства на бывших венецианских землях, интересуясь, была ли получена «картина, изображающая морское поражение Фридриха Барбароссы от Венецианской республики в водах Пирана, которую я снял со стены зала заседаний совета Пирана». Картина Доменико Тинторетто с изображением битвы при Пунта-Сальворе была отправлена в Вену, после чего ее следы теряются. Со второй копией этой картины мы уже сталкивались во Дворце дожей, в зале Большого совета.

На самом деле ситуация не была такой спокойной. В марте в Брешии только вмешательство командующего венецианскими силами Джованни Пьетро Миовиловича, оставившего дневник с описанием событий тех дней, помогло избежать беспорядков среди 196 подчинявшихся ему далматинцев. В этом ломбардском городе временный муниципалитет в тот момент возглавлял граф Джузеппе Леки, который был венецианским подданным, а затем стал австрийским офицером. Именно от него утром 18 марта 1797 года проведитор Франческо Баттайя узнал о падении венецианского правительства и создании Республики Брешиа. Однако в историю он вошел благодаря тому, что в городе Читта ди Кастелло ему передали в дар одну из самых знаменитых в истории искусства картин — «Обручение Девы Марии» Рафаэля. В 1798 году именно он командовал французскими войсками, захватившими этот городок в Умбрии. Спустя короткое время он продал картину богатому и знатному торговцу Джакомо Саннаццари делла Рипа, который завещал ее центральному госпиталю Милана. В 1806 году картину купил вице-король Италии Эжен де Богарне, который, в свою очередь, передал ее Академии изящных искусств Брера, где она находится и сегодня.

^{Рафаэль. «Обручение Девы Марии». 1504}

Леки попытался убедить далматинцев перейти на службу новому правительству и для этого оправил им «две телеги с хлебом, вином, мясом, сыром и деньгами». По словам Миовиловича, солдаты ответили «на национальном языке», то есть на местных славянских диалектах, которые потом превратятся в сербский и хорватский языки: «Идите к дьяволу со всем вашим добром! Нам ничего не нужно от вас, мятежники нашего правителя! Уходите, неверные псы! Да здравствует святой Марк!»

На следующий день Миовилович выехал из города, его капрал нес пустое древко, тогда как сам полковник «обернулся знаменем, как шарфом, испытывая удовлетворение от того, что вышел из Брешии со святым Марком на груди». У ворот один из солдат прошептал: «Возвращайтесь скорее с нашим благословенным святым Марком». 9 мая безоружные солдаты добрались до Венеции и оттуда отплыли в Далмацию.

Другой офицер из Далмации, капитан Антонио Джованни Миовилович (неизвестно, был ли он родственником полковника или просто его однофамильцем), в своем дневнике 1798 года замечает: «Венеция погибла и сошла в могилу, превратившись в вечное посмешище. Она погрузилась в пропасть своего одиночества, горько сожалея о том, что принесла в жертву столько своих невинных подданных».

Эти события дают нам представление о том, что происходило в восточной части побережья Адриатики после падения Светлейшей республики. В Задаре и Перасте прошли символические похороны знамени святого Марка — своего рода траурный процесс, призванный побудить население принять смену режима. Очень вероятно (хотя доказательств тому нет), что инициатором, если не организатором, выступил последний проведитор Далмации Андреа Кверини, который стремился сделать переход к новой власти Габсбургов как можно менее болезненным (неслучайно после оставления Задара он укрылся именно в Вене).

1 июля 1797 года два венецианских флага, прежде развевавшиеся над главной площадью и цитаделью Задара, были отнесены в церковь Святого Симеона. Процессия проходила сквозь ряды выстроившихся итальянских и далматинских солдат. Командующий венецианскими силами Антонио Стратико произнес речь, затем раздались артиллерийские выстрелы. Флаги положили на главный алтарь церкви, был исполнен Те Deum, после чего с ними попрощались сначала должностные лица Италии и Далмации, затем — солдаты и «огромное множество народа». От пролитых слез «флаги промокли насквозь». Через четыре дня в город вошел генерал Рукавина, который тоже отдал дань похороненным под главным алтарем знаменам.

Подобная церемония прошла 23 августа и в Перасте. Каноник которского Кафедрального собора Винченцо Баллович оставил описание этого события. «Как только показался возлюбленный Флаг, начался всеобщий плач и траур. Рыдали все: мужчины, женщины, дети. Повсеместно слышались стенания», — пишет он в своих заметках, опубликованных в 1823 году. Также он приводит прощальную речь капитана Джузеппе Висковича, который, вероятно, говорил на местном языке, поэтому Баллович перевел его слова на литературный итальянский.

«На протяжении 377 лет наши существа, наша кровь и наши жизни были посвящены тебе, святой Марк. Ты с нами, а мы с тобой», — так говорит Вискович в переводе Балловича. Фраза «Ты с нами, а мы с тобой» в течение всего XIX и XX веков была девизом итальянских националистов, превратившись в «клятву Пераста», которую бросали в лицо хорватским националистам, утверждавшим, что «Венеция ничего не дала Далмации, кроме богохульств» (поскольку словенцы и хорваты из приморских районов и сегодня используют итальянские ругательства). Габриэле Д’Аннунцио сделал эти слова девизом воздушной эскадрильи «Светлейшая республика», а в 1987 году фраза стала девизом «Корабля святого Марка» — корабля-амфибии Военно-морского флота Италии. Во время итальянской оккупации Далмации в период между 1941 и 1943 годами были организованы поиски похороненного в церкви Пераста знамени, но они не увенчались успехом.

Республика Семи Соединенных Островов

Знамя со львом святого Марка продолжало развеваться в Средиземном море еще несколько десятилетий. Речь идет о флаге Республики Семи Соединенных Островов, которая с 1800 по 1817 год была более или менее независимым государством. В 1817 году она была преобразована в Ионическую республику под британским протекторатом, которая существовала до 1864 года, когда острова окончательно объединились с Грецией. Корфу, Пакси, Лефкас, Итака, Кефалония, Закинф и Китира (последний сегодня не считается частью Ионических островов) использовали флаг с золотым львом святого Марка на синем фоне с красной каймой. Лев держал закрытую книгу с семью стрелами, символизирующими семь островов. Этот флаг использовался с 1800 по 1817 год, за исключением периода восьмилетней французской аннексии (1807–1815), затем он был заменен флагом со львом святого Марка в правой нижней четверти и британским Юнион Джеком — в левой верхней.

Нет сомнений, что флаг первого независимого греческого государства современной эпохи явно отсылал к Светлейшей республике, которой эти семь островов принадлежали прежде. Однако причины подобного выбора не столь очевидны. Вряд ли дело было просто в ностальгии по прежнему правительству. Интересное объяснение предлагает Алики Никифороу: вновь появившаяся Республика Семи Соединенных Островов искала символ, который мог бы внушить страх берберским пиратам; лев святого Марка, пусть и обновленный, был полезен для безопасности торгового судоходства между островами, поскольку новое государство не располагало собственным военным флотом. Еще свежи были воспоминания о бомбардировках североафриканских портов, осуществленных венецианским адмиралом Анджело Эмо.

Флаг с крылатым львом был самым явным, но не единственным наследием Светлейшей республики. Устройство правительства также воспроизводило венецианскую модель. Представители 83 знатных семей Корфу входили в состав Большого совета, из их числа выбирались члены не столь многочисленного Сената. Кроме того, по образцу венецианского Совета сорока был создан трибунал, называвшийся Конклавом, в состав которого входили 40 судей. Верховный трибунал состоял из трех членов (в Венеции также было три государственных инквизитора). Каждый из семи островов имел собственную ассамблею, ее представители образовывали общее федеральное правительство, заседавшее на Корфу. Однако из-за постоянной неразберихи и междоусобиц новая республика всегда оставалась под иностранным протекторатом.

О венецианском прошлом напоминали и другие вещи. Первая монета республики называлась цехином, его сменила газетта, также венецианская монета номиналом два сольдо — именно столько стоил в XVII веке экземпляр газеты и именно отсюда произошло привычное нам сегодня название печатного издания.

Среди членов правительства обнаруживается немало семей венецианского происхождения (Мочениго, Орио), а также из Истрии (Каподистрия) и Греции (Теотоки), однако сегодня тесное переплетение истории Венеции и Ионических островов не столь заметно. Мы уже упоминали двух королев венецианских салонов XVIII века родом с Корфу (Изабеллу Теотоки Альбрицци и Марину Кверини Бенцон), а также слегка одержимого молодого человека (Уго Фосколо), которому было суждено войти в историю итальянской литературы. Но стоит вспомнить и о Марко Карбури с острова Кефалония, первом преподавателе химии в Падуанском университете, который основал университетскую лабораторию, изобрел огнестойкую бумагу для артиллерийских гильз, а также придумал новый способ плавки чугуна для литья пушек, из которых Анджело Эмо обстреливал Тунис и Бизерту. Джованни Петреттини с острова Корфу преподавал в университете Падуи классическую филологию и в 1840–1841 годах был ректором. Он отказался сначала от должности, а затем и от преподавания из-за симпатии к австрийскому императору, что не соответствовало патриотическим настроениям Четвертого собрания итальянских ученых, которое прошло в Падуе в 1842 году. В том же году Петреттини был назначен директором библиотеки университета Падуи, но через три года его обвинили в присвоении книг и обстановки библиотеки. Он был арестован и посажен в тюрьму, где, вероятно, и умер в начале осени 1845 года.

Однако вернемся на Корфу, который был главной морской базой Венеции. Последний венецианский командующий флотом Карло Аурелио Видманн не получил точных известий о том, что именно произошло 12 мая 1797 года в Венеции, и решил, что речь идет о внутреннем переустройстве республиканских институтов. Стоит добавить, что стоявший в порту острова флот находился в ужасающем состоянии. Видманн не поверил своим глазам, когда в июне в порт зашел французский флот с приказом из Дворца дожей о передаче кораблей и ключей от крепости. Так спустя 411 лет закончилась история венецианского Корфу и началась другая история, которая в первые десятилетия была достаточно беспокойной. В 1799 году французы потерпели поражение в Средиземном море от русского флота под командованием Федора Федоровича Ушакова, самого знаменитого царского адмирала, которого сегодня православная церковь почитает как святого. Начался период русско-турецкого двоевластия: две державы контролировали формально независимые Ионические острова. Разумеется, греческое население искало поддержки у русских, которые тоже были православными, тогда как на османов всегда смотрели как на угнетателей.

Весной 1800 года Турция и Россия подписали конвенцию, которая определила будущее островов. Гарантом выступила Англия. Текст договора вместе с собственными восторженными комментариями огласил Спиридион Теотоки (дядя Изабеллы), который в тот момент возглавлял Сенат. Переговоры продолжились в Константинополе, архипелаг представляли Антонмария Каподистрия и Градениго Сикуро де Силла. Республика Семи Соединенных Островов официально была образована в 12 часов 30 минут 1 ноября 1800 года. Великий визирь султана Селима III одобрил конституцию и флаг, затем их благословил патриарх Константинополя. Стоявшие в порту корабли под новым флагом отплыли в сторону Корфу, где их радостно встретил народ.

Однако идиллия длилась недолго. Новая утвержденная Константинополем конституция закрепляла власть исключительно за аристократией. На Кефалонии и Закинфе случились кровавые столкновения между знатью и простым народом, причем второй остров объявил о своей независимости благодаря вмешательству бывшего офицера королевского военно-морского флота Британии Джеймса Калландера, который поддержал народ во главе с Антонио Мартиненго, чье имя также звучит очень по-венециански.

Тем временем в марте 1801 года в Санкт-Петербурге был убит император Павел I, на смену которому пришел Александр I. Посланником в Республику Семи Соединенных Островов был отправлен граф Георгий Мочениго, сын Деметрио Мочениго, бывшего венецианского патриция, перешедшего на службу русскому императору и ставшего офицером царской армии. Прошло несколько месяцев, и в августе в результате поражений, нанесенных Наполеоном, русско-турецкий флот оставил архипелаг. Начались междоусобицы, Спиридион Теотоки взял ситуацию в свои руки. Он издал новую конституцию, которая стала уже третьей за короткий период времени.

События развивались стремительно. Сначала появились британские корабли, потом — французские, затем — снова русские и турецкие. Георгий Мочениго был назначен русским посланником на острове Корфу, но на самом деле он являлся полномочным представителем царя и вел себя соответствующим образом.

16 октября 1803 года состоялись выборы в законодательную ассамблею, и в тот же день родилось независимое греческое государство. Через месяц умер Спиридион Теотоки. Похоронную речь читал Иоанн Каподистрия, восходящая звезда Республики Семи Соединенных Островов. Он был сыном графа Антонмарии Каподистрии, родился в 1776 году венецианским подданным, окончил медицинский факультет Падуанского университета, стал секретарем Сената, затем — министром республики, возглавлял восстание против османов, а после аннексии архипелага Францией уехал в Россию, где дослужился до назначения на должность министра иностранных дел и представлял русского императора на Венском конгрессе. Он стал первым президентом независимой Греции (1828) и был убит в октябре 1831 года в Нафплионе, в то время столице Греции, братом и сыном одного греческого принца, которого Каподистрия посадил в тюрьму.

^{Томас Лоуренс. «Портрет Иоанна Каподистрии». 1810-е}

Но вернемся немного назад. Судьба Республики Семи Соединенных Островов зависела от европейской политики, определяемой победами и поражениями Наполеона, хотя точкой отсчета всегда оставалась Российская империя, которая сделала Корфу своей передовой базой на Средиземном море. После Аустерлица (1805) острова оказались меж двух огней: с одной стороны — находящаяся в руках французов Италия, с другой — принадлежащий османам Эпир. Когда турки захватили Лефкас, командующий Георгий Мочениго отправил на защиту острова Иоанна Каподистрию. Именно тогда у него возникла идея освободить всю Грецию.

Судьба республики, однако, решалась не в Средиземном море, а в районе Балтики. В июне 1807 года французы нанесли разгромное поражение русской армии под Фридландом, недалеко от сегодняшнего Калининграда (немецкое название этого города, в котором родился Иммануил Кант, — Кёнигсберг). В начале июля Наполеон Бонапарт и Александр I подписали мирный договор, обменявшись территориями: России отошла Финляндия, а французам — Ионические острова.

11 августа 1807 года Георгий Мочениго сообщил Сенату о переходе островов под контроль французов, которые оставались на Корфу восемь лет; на других островах они пробыли всего пару лет.

В октябре 1809 года британский Средиземноморский флот под командованием адмирала Катберта Коллингвуда завоевал Закинф. В следующие два месяца были захвачены Кефалония, Итака, Китира и Лефкос. В тот момент британцы отказались от завоевания Корфу, но всего через несколько лет остров сам упал им в руки: в 1814 году дипломатический представитель Франции, которая вновь стала монархией, передал Корфу английскому генерал-лейтенанту сэру Джеймсу Кэмпбеллу. В седьмой раз за 17 лет острова поменяли хозяина, но на этот раз пришвартовавшиеся в гавани корабли британского флота останутся там на полвека. После Венского конгресса архипелаг стал британским протекторатом, то есть Лондон определял внешнюю и оборонную политику островов, но в остальном они имели полную автономию. Соединенные Штаты Ионических Островов просуществовали до 19 марта 1864 года, когда Лондон передал острова Греции.

А Венеция тем временем превратилась в австрийский город.

Австрийская Адриатика

Первым и самым очевидным следствием аннексии Венеции стало то, что австрийская монархия получила флот, как военный, так и торговый. Кроме того, главным торговым портом вместо Венеции окончательно стал Триест, а военным — Пула, и это останется неизменным до конца Первой мировой войны.

В июле 1718 года Светлейшая республика и Габсбурги подписали с Османской империей Пожаревацкий мир. Венеция и Вена сели за стол переговоров в качестве победителей, но для уже ослабленной Синьории это была горькая победа: она вернула османам завоеванный всего 19 годами ранее Пелопоннес, бесполезная попытка укрепления которого обошлась в огромную сумму. Эта потеря была лишь отчасти компенсирована тем, что Венеции перешла небольшая часть Далмации — небогатые земли, на которых проживали пастухи-морлахи. Самым крупным городом, перешедшим под контроль Венеции, был Имотски (сегодня в Хорватии).

Австрийцы прекрасно понимали, что венецианцы больше не могли контролировать Адриатику и препятствовать проходу иностранных военных кораблей, а потому уже в марте 1719 года император Карл VI основал порто-франко (свободный порт) в Триесте, заложив основы будущего главного торгового порта Миттельевропы. В дальнейшем его развитию способствовала Мария Терезия.

В Триесте флот был, но совсем маленький. Он состоял из двух небольших кораблей и нескольких вооруженных судов. Несмотря на то что французы разграбили и разрушили венецианский Арсенал, у австрийцев в руках все равно оказалось слишком много кораблей, и им пришлось обратиться к тем, кто лучше них разбирался в морских делах. Бывший генеральный проведитор Далмации Андреа Кверини (в прошлой главе мы видели, как он выступал за безболезненный переход от венецианской к габсбургской администрации) стал главой Арсенала.

Франциск II назначил Сильвестро Дандоло, сражавшегося вместе с Анджело Эмо с берберскими пиратами, капитаном фрегата, который привез из Анконы нового папу Пия VII, избранного на конклаве, проходившем на острове Сан-Джорджо.

Когда французы захватили Рим, предыдущий папа Пий VI был схвачен и вывезен во Францию, в Валанс, где он и умер. Тогда было решено собрать конклав на принадлежащей австрийцам территории: сначала думали о Вене, потом — о Падуе, но в результате выбор пал на Венецию, где кардиналы и собрались 1 декабря 1799 года. Для избрания нового папы потребовалось очень много времени, что свидетельствует о трудном выборе: конклав продлился 105 дней, и 14 марта 1800 года папой стал бенедиктинец из Романьи Барнаба Кьярамонти.

Тем временем продолжалось строительство габсбургского флота. В 1802 году австрийские власти открыли военно-морскую кадетскую школу (в первый год было набрано около 40 учеников) и школу для морских инженеров. В марте того же года появился Императорский флот, а вместо Андреа Кверини главой Арсенала был назначен австрийский офицер.

После Пресбургского мира (декабрь 1805-го) и объявления Наполеоном о создании Королевства Италия венецианский флот стал частью принадлежащего французам Итальянского флота. Королевская коллегия флота была созвана в упраздненном монастыре Святой Анны (который затем стал военно-морским госпиталем, работавшим до 1986 года). В марте 1811 года франко-венецианский флот был разгромлен меньшим по численности британским флотом у острова Лисса. Во время этой битвы погибли два командующих — французский Бернар Дюбурдье и венецианский Джузеппе Дуодо; еще один венецианец, Николо Паскуалиго, был захвачен в плен. Английский адмирал Уильям Хост отказался принять его шпагу в знак сдачи и затем обменял Паскуалиго на нескольких английских пленников. Фрегат «Корона», которым командовал Паскуалиго, был включен в состав английского флота под названием Hms Daedalus, то есть построенный в 1809 году в Венеции корабль продолжал плавать под британским флагом.

^{Карл Фредерик Сёренсен. «Морское сражение при Лиссе». 1868}

После возвращения австрийцев в 1814 году Венеция и Милан стали центрами Ломбардо-Венецианского королевства. Однако австрийцы больше благоволили ломбардскому городу: недоверие к бывшему противнику не исчезло. Об этом свидетельствует тот факт, что они так и не вернули Венеции вывезенные в Бреру во времена Наполеона произведения искусства, которые находятся там по сей день.

Однако австрийцы сделали и много хороших вещей. В 1829–1830 годах они создали порто-франко, что способствовало значительному увеличению торговых потоков в лагуне. Между 1835 и 1852 годами построили железную дорогу — именно для нее был возведен четырехкилометровый мост через лагуну, который и сегодня является одним из самых длинных в мире мостов на кирпичных арках. В 1860 году началось строительство нового железнодорожного вокзала. Инженер-гидротехник греческого происхождения Пьетро Палеокапа из Бергамо спроектировал новую систему запруд реки По, а в 1838 году — плотину Маламокко. Земельный кадастр также появился в австрийскую эпоху, его автором был Франческо Менготти, начавший эту работу в 1804 году и продолжавший ее во времена наполеоновского Королевства Италия и после возвращения австрийцев. Он умер в 1830-м, так и не увидев результатов своего труда, который будет закончен только через 16 лет.

Нельзя сказать, что недоверие Вены по отношению к Венеции и венецианцам было лишено оснований. Именно флот стал логовом антиавстрийской оппозиции. Возможно, случай Джузеппе Корнера, капитана корвета, отстраненного от должности в 1820 году официально из-за недостачи, а на самом деле за то, что он назвал Франциском II свою собаку (или кота), является лишь анекдотом. Гораздо более трагична история офицеров, принадлежавших к тайной организации «Эсперия»: братья Аттилио и Эмилио Бандьеры, сыновья адмирала императорского военно-морского флота Франца Бандьеры, были расстреляны в Калабрии в июле 1844 года за попытку восстания в Королевстве Обеих Сицилий.

Таким образом, флот для австрийцев был больше угрозой, чем ресурсом. Неслучайно восстание началось именно в Арсенале, где 800 рабочих и 300 каторжников (часть работ по строительству кораблей выполняли заключенные) утром 22 марта 1848 года жестоко убили полковника Джованни фон Мариновича. Этого офицера из Далмации направили в Арсенал, чтобы удержать ситуацию под контролем, однако рабочие сочли его предателем, поскольку он не демонстрировал провенецианских настроений. Даниэле Манин вместе с офицерами, входившими в «Эсперию», захватил Арсенал и объявил о создании республики сначала перед его воротами, а через два часа — на площади Сан-Марко, забравшись на стол в кафе «Флориан».

^{Наполеоне Нани. «Даниэле Манин и Николо Томмазео на площади Сан-Марко после освобождения из тюрьмы». 1876}

В 1848 году революции охватили половину Европы, но венецианская поставила рекорд. Она длилась 17 месяцев, до 22 августа 1849 года, и мятежники сдались в том числе из-за разразившейся в городе эпидемии холеры. Конец революции увековечен в знаменитых стихах Арнальдо Фузинато: «Свирепствует зараза / нет хлеба / реет на мосту / белое знамя». С военной точки зрения город оказался неприступным, несмотря на то что австрийцы с июля 1849 года обстреливали его из артиллерии и даже осуществили первую в истории воздушную бомбардировку, используя аэростаты. Из-за изменившего ветра бомбы не достигли цели, и этот эксперимент повторять не стали. Однако австрийцам удалось разбомбить Венецию с неба во время Первой мировой войны. Австрия — единственная страна, которая сделала (или пыталась сделать) это дважды, с разницей в 67 лет. Союзники бомбили Венецию лишь один раз, в марте 1945 года, и нанесли удар только по портовым сооружениям.

За 24 дня австрийская артиллерия под командованием Джулио Чезаре Страссольдо выпустила в сторону Венеции 23 тысячи снарядов. Во время Первой мировой войны австрийские самолеты осуществили 42 вылета, сбросив 1039 бомб, которые привели к гибели 52 человек и нанесли городу серьезный ущерб, включая уничтожение потолка церкви Скальци с фресками Джамбаттисты Тьеполо. Когда австрийцы вернулись в город в августе 1849 года, они не стали свирепствовать: лидеров революции отправили в изгнание. Через два года были снижены пошлины и приняты меры по развитию города. Однако что-то между венецианцами и австрийцами сломалось навсегда. Американский консул Уильям Дин Хауэллс пишет: «Ни одна знатная госпожа теперь не ходит в оперу; люди не занимают мест в ложах, и, если им приходится бывать в театре, они выбирают партер», — чтобы как можно реже встречаться с представителями австрийской знати. Итальянцы больше не посещают те кафе, где бывают австрийцы. «Единственным местом, где встречаются враждебные силы, является кафе „Флориан“ на площади Сан-Марко», — уточняет Хауэллс. «Молчаливое проявление ненависти и недовольствия особенно заметно на площади. Здесь три раза в неделю зимой и осенью военный оркестр играет ту утонченную музыку, которой славятся австрийцы. <…> Когда начинается музыка, венецианцы уходят с площади по проходу вдоль Дворца дожей со стороны мола. <…> Некоторые знатные дамы с 1849 года, года конца республики, никогда не ступали на площадь Сан-Марко». 22 марта 1858 года, в годовщину революции, свидетелем враждебности венецианцев стал находившийся в городе эрцгерцог Максимилиан. Увидев праздничное оживление на площади, «он решил отправиться туда вместе с эрцгерцогиней прогуляться среди людей, он также распорядился, чтобы на площадь пришел военный оркестр. <…> Однако как только люди увидели императорскую чету и как только заиграл оркестр, они развернулись и ушли, оставив эрцгерцога и его супругу в одиночестве. Вечером эрцгерцог распорядился, чтобы закрыли все театры», — сообщается в одном дневнике той эпохи.

После восстания венецианцы были изгнаны из австрийского флота. Весной 1848 года две трети офицеров ушли в отставку, и больше половины из них вошли в состав республиканского флота Даниэле Манина. После капитуляции в августе 1849-го они были вынуждены покинуть императорские земли; некоторые из этих офицеров в 1866 году сражались в Лиссе против бывших соотечественников.

Флот перебазировался сначала ненадолго в Триест, а затем в Пулу. Эрцгерцог Максимилиан, единственный представитель Габсбургов, которого интересовала судьба флота, сделал официальным языком немецкий, и офицеры должны были отдавать приказы только на этом языке. Что касается торговых маршрутов, то предпочтение также отдавалось Триесту, а не Венеции.

В июне 1849 года на венецианском Арсенале был построен фрегат, который, по замыслу Даниэле Манина, должен был называться «Италия». Однако после капитуляции мятежников корабль назвали «Новара», в честь победы австрийского оружия над пьемонтским. Этот корабль с научным оборудованием на борту отплыл из Триеста 20 апреля 1857 года с целью совершить кругосветное путешествие. Два года этот фрегат демонстрировал австрийский флаг в морях всего мира. Кругосветное плавание было задумано эрцгерцогом Максимилианом, который в 1854 году стал верховным командующим флотом. Сам Максимилиан в апреле 1864-го поднялся вместе с женой Карлоттой на борт «Новары» из замка Мирамаре, который по его распоряжению был построен недалеко от Триеста, и отправился в Мексику, где должен был взойти на трон, получив титул императора. Он был расстрелян в июне 1867 года в Керетаро восставшими республиканцами Бенито Хуареса, и его останки через несколько месяцев вернула в Триест та же «Новара». Именно его имя носил флагман австрийского флота Sms Erzherzog Ferdinand Мах, разбивший венецианский флагман в водах у острова Лисса 20 июля 1866 года.

В ясные дни с холмов на острове Лисса виден как итальянский берег, так и хорватский. Понятно, почему остров имел такое важное значение и почему именно в этих водах случились два яростных сражения: в 1811 году, о котором мы уже говорили, и 20 августа 1866 года между австрийским флотом под командованием Вильгельма фон Тегетхоффа и итальянским — под командованием Карло Пеллиона ди Персано. Победили австрийцы; два итальянских корабля были потоплены, итальянцы потеряли 600 человек погибшими, тогда как потери австрийцев составили всего 38 человек, кроме того, все их корабли остались целы. Однако итоги сражения были скромными. Тегетхофф не стал преследовать разбитый вражеский флот, итальянцы укрылись в Анконе и таким образом сохранили доступ к Адриатическому морю.

В сражении при Лиссе впервые были применены морские торпеды. Идея подводного оружия родилась у офицера габсбургского флота Джованни Лупписа родом из Фиуме (Риеки) и была реализована английским инженером-механиком Робертом Уайтхедом, у которого в Фиуме была фабрика по производству оборудования для флота. Сразу после сражения с итальянцами Тегетхофф отправил ему благодарственную телеграмму: «Благодаря вашим машинам я выиграл сражение при Лиссе». Как раз в эти дни Уайтхед заканчивал работу над созданием нового подводного самодвижущегося снаряда. Однако у него была одна проблема: парусное судно было способно догнать торпеду через 350 метров и далее следовать рядом с ней, пока она не утонет. Инженер, внесший свой вклад в победу при Лиссе, решил использовать момент славы и предложил свое новое оружие императорскому двору. 20 декабря 1866 года министерская делегация из Вены присутствовала на испытаниях торпеды, которые прошли неудачно. Но разве можно было отказать тому, кто поставил машины для победы в морском сражении? Уайтхеду была предоставлена отсрочка, и он доработал свое изобретение, которое и сегодня остается самым главным подводным оружием.

Консул и инженер

Австрийский период в истории Венеции в каком-то смысле является черной дырой: кажется, что в это время ничего не происходило и никто не совершал ничего важного в ожидании освобождения, которое пришло с объединением Италии. Разумеется, это не так. Например, первым австрийским консулом в принадлежащем османам Иерусалиме стал венецианец Джузеппе Пиццамано из семьи патрициев (его отец Исеппо был последним венецианским подеста в Беллуно), который в 1855 году открыл там дипломатическое представительство Вены. Он также построил первый австрийский приют для паломников из христианских стран на Виа Долороза, которая ведет к храму Гроба Господня. Этот приют существует и сегодня.

Император Франц Иосиф назначил Пиццамано консулом в ноябре 1847 года. Из-за восстания 1848 года он приехал в Иерусалим лишь в 1849-м в ранге вице-консула, но через несколько лет смог убедить министерство повысить его до генерального консула.

Целью Пиццамано было утверждение габсбургской монархии в роли державы — гаранта Святой земли наряду с Францией. В 1856 году Австрия открыла небольшую начальную школу Ламель (на деньги Элизы Герц-Ламель), в которой обучались 40 учеников из бедных еврейских семей, — это первая современная школа для евреев будущего Государства Израиль. Против нее выступали консервативные евреи, они считали школу слишком новаторской. К моменту своей внезапной смерти в июле 1860 года в возрасте всего 53 лет Пиццамано вместе с сэром Мозесом Монтефиоре работал над проектом строительства дороги между Иерусалимом и Яффой.

Самым гениальным конструктором железных дорог всех времен был венецианец Карл (или Карло) Гега. Он родился в 1802 году в Кастелло, в двух шагах от Арсенала, в семье албанского морского офицера, служившего Светлейшей республике. Память о нем увековечена всего лишь одной мемориальной доской, наполовину изъеденной морской солью: она была установлена в 1954 году на его родном доме в Венеции по случаю столетней годовщины строительства главного творения его жизни — Земмерингской железной дороги, которая в 1998 году была объявлена объектом всемирного наследим ЮНЕСКО.

^{Карл Риттер фон Гега. Литография Йозефа Крихубера. 1840}

Те, кто бывал в Австрии до введения евро, помнят купюру номиналом 20 шиллингов: это небольшая сумма, поэтому банкнота выпускалась в большом количестве и имела широкое обращение. На ней был изображен типичный для XIX века господин с усами и длинными волнистыми волосами — Карл Гега, человек, который впервые заставил паровозы ходить в горах по рельсам обычной колеи, до этого в горной местности использовали конные или реечные локомотивы и узкую колею.

Карл Гега был блестящим студентом: в Венеции он обучался в военном училище Святой Анны (там же обучался Вильгельм фон Тегетхофф), а в 1818 году поступил экстерном на второй курс физико-математического факультета Падуанского университета, который окончил с отличием в июле 1819 года, когда ему едва исполнилось 17. Затем он поступил на службу в дирекцию строительства общественных сооружений австрийского правительства Венеции и в первые годы занимался строительством зданий и дорог. В 1823 году в рамках австрийского переустройства Тревизо Гега спроектировал новый трибунал с тюрьмой с обратной стороны здания, которое сегодня является главным архитектурным памятником Тревизо времен австрийского господства.

Но лучше всего Карл Гега проявил себя в железнодорожном строительстве, которому целиком посвятил себя начиная с 1836 года. К концу своей карьеры он построил 1300 километров железных дорог и спроектировал еще тысячи, став примером для трех поколений будущих инженеров. Он ездил в Бельгию и Англию, где встречался с Робертом Стефенсоном, изобретателем паровоза и строителем первой железной дороги. В 1840 году в Тироле Гега занимался строительством дороги между Тренто и Перджине-Вальсуганой, также он построил отдельные железнодорожные участки в Моравии и Богемии, между Брно и Прагой.

^{Земмерингская железная дорога}

Австрии было необходимо соединить столицу со своим главным портом, и строительство дороги Вена — Триест было поручено самому блестящему инженеру империи. В 1842 году Карл Гега отправился в Соединенные Штаты, где изучил 39 железных дорог, в частности дорогу через Аппалачи. Соединить Вену с Адриатикой можно было двумя способами — через Венгрию или через Штирийские Альпы. Габсбурги не считали Венгрию надежной (и действительно, в 1848 году там произошло восстание), поэтому во избежание политических проблем был выбран более сложный с технической точки зрения путь. Самым трудным участком являлись 30 километров Земмерингского перевала, где было построено 16 виадуков, 15 тоннелей, 129 мостов из железа и камня, не говоря уже о многих километрах извилистого железнодорожного полотна, проложенного по местности с уклоном 2–2,5 процента. В строительстве было занято 20 тысяч рабочих, оно длилось шесть лет. Этот горный участок был открыт в 1854 году. Самая высокая точка располагается на высоте 896 метров над уровнем моря, а линия и сегодня используется австрийскими федеральными железными дорогами. Кроме того, были разработаны новые локомотивы, способные справиться с перепадами высот, которые прежде считались непреодолимыми.

В Италии тоже до сих пор используются железные дороги, построенные этим выдающимся архитектором и инженером. Перегон между Карсо и Триестом датируется 1857 годом. Вокзал в Триесте позднее перестроили, однако и сегодня все, кто едет в город на поезде, обязательно проезжают через виадук Баркола, который также построил Гега. Грандиозный виадук, ведущий в Опичину, то есть в Словению, используется гораздо реже, поскольку международное сообщение значительно сократилось.

Карл Гега получил от императора Франца Иосифа дворянский титул и прибавил к своей фамилии префикс «фон». Но вершина его славы совпала с концом карьеры. Императорские власти решили передать государственные сектора в частные руки. Задуманная государством железная дорога Вена — Триест в итоге была приватизирована вместе со многими другими линиями, а в 1859 году распустили центральную дирекцию государственных железных дорог. Талантливого инженера сослали за письменный стол Министерства финансов, где он практически ничего не делал. Единственной его обязанностью было проектирование соединительных веток железных дорог между принадлежащей Габсбургам Трансильванией и Королевством Румыния. Карл фон Гега умер в Вене 14 марта 1860 года — возможно, из-за туберкулеза, однако есть версия, что он покончил с собой, — и был похоронен на центральном кладбище Вены.

Венеция — промышленный город

Непривычно думать о Венеции как о городе заводов и фабричных труб, из которых валит черный дым, смешиваясь с белым ноябрьским туманом. Однако город был таким и до того, как промышленное производство стало неотъемлемой частью острова Джудекка и порта Маргера, построенного в 1919 году и начавшего свою работу в 1925-м.

Уже в эпоху Светлейшей республики Венеция отчасти была промышленным городом. Об Арсенале мы уже много говорили. В 1786 году Джироламо Манфрин из Задара открыл табачную фабрику. Разбогатев, он собрал в своем палаццо в Каннареджо, где сегодня располагается фонд англо-индийского художника Аниша Капура, самую значимую в Венеции XVIII века коллекцию произведений искусства, частью которой были «Гроза» и «Старуха» Джорджоне. За десять лет до присоединения Венеции к Италии (1866) на Арсенале и табачной фабрике было занято практически равное число работников — 1800 и 1750 человек соответственно. Большинство из них были женщины.

Также стоит упомянуть производство стекла на острове Мурано и кружева на островах Бурано и Пеллестрина. После объединения Италии на острове Мурано работало 18 предприятий, в производстве были заняты полторы тысячи человек. Еще две тысячи женщин работали на дому, нанизывая на нитки бисер с помощью тонких длинных иголок. Плетением кружева занималось около 2800 человек, которые работали также на дому.

В Венеции действительно можно было увидеть фабричные трубы. В 1840 году барочная церковь Сан-Джироламо в районе Каннареджо была превращена в паровую мельницу: дым выходил из верхней части колокольни через встроенную в нее дымовую трубу. Произведенная здесь мука поступала в пекарни города и даже экспортировалась в Бразилию. Мельница закрылась в 1870 году из-за введения налога на помол, а колокольня была снесена из-за аварийного состояния. Церковь Сан-Джироламо вновь открылась для богослужений в 1952 году. Мукомольное производство продолжило развиваться благодаря швейцарскому венецианцу Джованни Стуки, который в 1883 году построил на острове Джудекка мельницу, носящую его имя.

Промышленные производства были почти повсюду, как в самом городе, так и в лагуне. На острове Мурано помимо стекольного производства с 1899 года работал филиал фабрики красок Джоакино Венециани. Центральный офис компании находился в австрийском Триесте, Венециани обладал монополией на производство необрастающих красок по собственной технологии и поставлял их для флота всего мира. Для удовлетворения потребностей важных иностранных клиентов семья Венециани открыла два филиала, в Лондоне и на острове Мурано. Венециани не запатентовал формулу своей краски, поэтому в тайну был посвящен лишь узкий семейный круг, который и занимался производством. По представительствам ездил зять владельцев — Этторе Шмиц, муж Ливии Венециани. Спустя какое-то время он станет известен под именем, которым подписывал свои произведения, — Итало Звево. Сегодня фабрики в Мурано, располагавшейся в районе Серенелла, не существует, на ее месте построен спальный район.

Также в Венеции работал филиал торпедного завода «Шварцкопф» со штаб-квартирой в Берлине. Он располагался в Каннареджо, в районе церкви Сан-Джоббе, где раньше был Ботанический сад. Изобретатель торпеды Роберт Уайтхед тоже не запатентовал свое изобретение и в 1878 году стал жертвой промышленного шпионажа со стороны берлинского предпринимателя Луи Шварцкопфа (любопытная деталь: «Уайтхед» по-английски означает «белая голова», а «Шварцкопф» по-немецки — «черная голова»). Он основал конкурирующее производство в Германии и уже в 1889 году открыл венецианский филиал. Фабрика в Сан-Джоббе, на которой трудились 180 рабочих, закрылась в 1901 году, поскольку немцы не смогли конкурировать с производством в Фиуме. Неподалеку в том же районе Каннареджо находилась фабрика спичек, где были заняты 750 рабочих, преимущественно женщины. На территории Морского вокзала действовало хлопчатобумажное производство, число рабочих составляло 900 человек.

В 1857 году в Сан-Рокко швед Теодор Хассельквист открыл литейный завод. Затем его купил Энрико Джильберто Невилл и превратил в одно из крупнейших металлургических производств города, уступавших только Арсеналу. Позднее он был переведен на остров Джудекка. В Кастелло работал еще один литейный завод, который принадлежал французу Федерико Лайе и производил мосты, турбины, паровые машины, пароходы и фонтаны.

В связи с фабричной Венецией уместно вспомнить манифест 1910 года «Против традиционалистской Венеции», подписанный футуристами Филиппо Томмазо Маринетти, Умберто Боччони и Карло Карра. «Мы спешим засыпать ее тощие вонючие каналы обломками разрушающихся, изъеденных отметинами дворцов. Мы подожжем гондолы, кресла-качалки для идиотов, и поднимем до небес внушительную геометрию металлических мостов и заводов, окутанных дымом, дабы уничтожить поникшие изгибы древней архитектуры»[26].

Это был период огромных иностранных инвестиций: первые управляющие компании по обеспечению водой и газом были французскими. Французской была и «Компани де бато Омнибус», которая в 1881 году начала использовать паровые катера в качестве общественного транспорта на Гранд-канале, против чего безуспешно протестовали гондольеры. Этой теме посвящен фильм «Гранд-канал», снятый Андреа Ди Робилантом в 1943 году и ставший первым цветным фильмом в истории итальянского кинематографа. Чтобы обеспечить финансирование съемок, режиссер продал эмиссарам Адольфа Гитлера потолок Себастьяно Риччи — девять картин с изображением богов Олимпа, — украшавший его семейный дом в Сан-Самуэле; сегодня эти полотна находятся в Берлинской картинной галерее.

Весь этот предпринимательский пыл был бы невозможен без серьезной финансовой поддержки. В 1847 году в Венеции действовало около 20 банков, но в 1869-м, когда появились кредитные организации, их количество сократилось до девяти. В 1857 году был введен учет векселей. В 1868-м открылась Высшая школа коммерции, где изучали экономику и языки, в 1930-е годы она превратится в университет Ка’ Фоскари. В 1926 году был основан венецианский университет Iuav как филиал Академии изящных искусств, вторая архитектурная школа Италии после Рима.

Туризм в Венеции имеет вековые традиции: в некотором смысле предтечей современного туризма может считаться преуспевающая индустрия паломничества на Святую землю. Важнейшим перевалочным пунктом для паломников был порт лагуны.

Около 1845 года в Венеции работало 182 гостиницы и траттории, около 50 из них рекомендовались для посещения лучшими путеводителями. Город посещало около 160 тысяч туристов в год, а железная дорога Венеция — Милан, задуманная для перевозки в Ломбардию прибывавших по морю товаров, служила в основном для перевозки туристов в сторону лагуны. Спустя примерно 60 лет, между 1906 и 1907 годами, город ежегодно посещали уже три с половиной миллиона туристов.

Туристический сектор развивался. В 1834 году на пересечении Гранд-канала и канала Джудекка появилась плавучая купальня. Она была построена по заказу Томмазо Римы, военного врача, а затем гражданского хирурга, который интересовался терапевтическими эффектами морской воды. Размер купальни составлял 132 метра в длину и 17 — в ширину, в ней было около 50 раздевалок. Рима придумал также «гондолу для купания», то есть лодку с открытым дном и металлической клеткой под ним, в которой можно было незаметно принимать морские ванны. Но главным местом для купания в морской воде станет соседний прибрежный остров.

И появился Лидо

Песчаная полоса длиной 12 километров, отделяющая Адриатическое море от Венецианской лагуны, граничащая в южной части с поселением Маламокко и его фортом, а в северной — с церковью Святого Николая, где венецианцы разместили мощи святителя Николая Чудотворца, вывезенные из Мир Ликийских. С этой стороны острова тоже есть форт, а в 1591 году здесь была построена казарма для солдат, которую итальянская армия использовала 408 лет, до 1999 года.

Посередине нет ничего. «Голый песчаный пляж… необитаемая прибрежная полоса», — писал поэт Перси Биши Шелли. Таким был Лидо до того, как превратился в один из самых элегантных и известных морских курортов Европы. Название парижского кабаре «Лидо» связано с этим знаменитым итальянским пляжем. 8 октября 1786 года остров посетил Иоганн Вольфганг Гёте: «Лидо ведь не более как дюна, море наносит песок, ветер гонит его во все стороны»[27]. В те времена Лидо был настолько далекой окраиной Венеции, что Гёте писал: «На Лидо невдалеке от моря хоронят англичан, подальше — евреев: и тем и другим не положено покоиться в освященной земле». Еврейское кладбище существует здесь и сегодня.

Все изменилось в 1856 году, когда предприниматель Джованни Бузетто по прозвищу Физола с соседнего острова Пеллестрина заметил в песчаных дюнах «навес для морских купаний», построенный женщиной, чье имя, к сожалению, нам неизвестно, хотя именно она и является истинной основательницей Лидо как курортного места. Бузетто выкупил этот навес, взамен передав женщине в десятилетнее пользование свою тратторию на улице Санта-Мария-Элизабетта. Навес превратился в первое оборудованное для купания место на острове Лидо. Бузетто выровнял несколько дюн на берегу моря, вырыл два пресных водоема и построил деревянную пристань длиной 80 метров, которая вела прямо к купальне. Там были кафе, навес для музыкального оркестра, прачечная, камера хранения для драгоценностей, парикмахер, медицинский кабинет и аптека, гостям предоставлялись тенты, халаты и купальные принадлежности. Кроме того, предприниматель организовал регулярную переправу, в том числе в ночные часы, от Сан-Марко на остров Лидо. От причала были проложены огороженные кустарником тропинки: до пляжа можно было добраться пешком или верхом на осле в сопровождении конюха.

^{Леон Бакст. «Купальщики на Лидо». Ок. 1909}

Курорт Лидо получал все большее международное признание. В июле 1900 года открылся построенный в стиле либерти «Отель Де Бэн», а в июле 1908-го — «Эксельсиор». В 1933 году Джузеппе Вольпи устроил на острове Первую международную выставку кинематографического искусства. Показы проходили на террасе отеля «Эксельсиор», и приезд многочисленных кинозвезд сыграл решающую роль в возрождении Лидо.

Во время Первой мировой войны на острове Сант-Андреа располагалась база итальянских гидросамолетов. Французской эскадрилье было предоставлено летное поле вблизи форта Сан-Николо. 18 августа 1926 года из Лидо в Вену вылетел первый самолет итальянских линий, а несколькими месяцами ранее, в апреле, из Триеста в Турин отправился первый коммерческий рейс с остановками в Венеции и Павии. Таким образом, аэропорт, названный в честь Джованни Ничелли, пилота-аса, который погиб в 1918 году над Монтелло, с 1926 года стал первым гражданским аэропортом Италии.

^{Аэропорт Ничелли на острове Лидо}

13 июня 1934 года именно здесь приземлился самолет Адольфа Гитлера, который наконец познакомился со своим учителем и вдохновителем Бенито Муссолини.

В 1935 году был торжественно открыт новый аэровокзал. Неслучайно это произошло в тот же год, когда кинофестиваль стал ежегодным (до этого он проходил раз в два года): именно сюда прилетали кинозвезды, направлявшиеся в отель «Эксельсиор». Центральный зал аэропорта украшала аэроживопись футуриста Тато (Гульельмо Сансони из Болоньи). Это единственный итальянский аэропорт, который не подвергся бомбардировкам во время Второй мировой войны, и его структура сохранилась до наших дней (в 2007 году в зале были размещены копии утраченной вместе с обстановкой аэроживописи). Накануне Второй мировой войны аэропорт Ничелли был второй после Рима базой «Крыльев Ликтории», как тогда называлась итальянская государственная авиакомпания. Кроме того, там располагались ремонтные мастерские: в первые годы войны в обслуживании и ремонте гидросамолетов было занято до 1200 человек. Открытие в 1961 году нового аэропорта Тессера (сегодня — Марко Поло) с бетонной взлетно-посадочной полосой нанесло удар по аэропорту Ничелли, который, со своей травяной взлетно-посадочной полосой, тоже оставался открытым для туристов. В 1974 году в Тессеру были перемещены и ремонтные цеха, однако в 2014 году аэропорт Лидо взял реванш: «Би-би-си» поставили его на третье место в рейтинге десяти самых красивых аэропортов мира, после аэропортов Монтевидео и Гонконга.

Венеция, которая веками была королевой морей, оставила свой значимый след и в небе.

А каково будущее!

Проект MOSE, представляющий собой систему мобильных шлюзов для защиты от наводнений, знаменует собой окончательную и бесповоротную победу суши над водой и материковых пригородов — над самой Венецией. Синьория на протяжении веков пыталась защитить Венецию от суши, а лагуну — от речного мусора. Главным врагом была пресная вода, несущая грязь и грозившая превратить лагуну в пахотные поля, как это произошло в Равенне, которая когда-то была портом, а сегодня от моря ее отделяют 12 километров. Инженер-гидротехник Паоло Саббадино еще во второй половине XV века писал о том, что необходимо отвести от лагуны пресные воды. И венецианцы осуществили то, от чего сегодня волосы встали бы дыбом не только у экологов: по специально вырытым каналам они отвели воды рек Пьяве, Брента, Силе и даже По в Адриатическое море в обход лагуны — правда, в случае последней это было сделано назло папе, а не ради спасения лагуны.

Однако эту тяжелую битву нельзя было выиграть имевшимися в распоряжении Светлейшей республики средствами. В XVIII веке уже было невозможно оснащать корабли в Арсенале, поскольку слишком много усилий требовалось для выхода из порта Лидо. Собранные на верфи корабельные корпуса буксировали с помощью специально разработанной системы плавучих конструкций — так называемых «верблюдов», или камелей, и окончательно оснащение корабля происходило прямо в море. Камели использовали из-за песчаных отмелей, преграждавших выход из порта Маламокко. В течение XIX века австрийцы углубили порты, что позволило кораблям с большой осадкой заходить в бассейн Сан-Марко. С того момента работы не прекращались до тех пор, пока лагуна не превратилась в пролив.

Венеция возникла и сформировалась как город в море, а не на море. Сегодня же ее считают лишь одним из многих прибрежных городов, не принимая во внимание ее особенности. С юридической точки зрения Венецианская лагуна приравнена к проливу. Поэтому для навигации действуют те же правила, что и в открытом море, в то время как каналы в пределах города находятся под юрисдикцией местной полиции. Из-за этого возникает путаница и общая анархия: железные баржи врезаются в стены венецианских каналов, а туристические суда, водные такси и не подходящие для лагуны скоростные лодки повреждают илистые берега. Ко всему прочему добавляются круизные суда, которые, согласно недавно принятым законам, не могут заходить в бассейн Сан-Марко и канал Джудекка, но могут заходить в лагуну.

Лагуна — это море не только по закону, она превращается в море и с точки зрения экологии. Из-за канала Петроли, строительство которого было начато в 1964 году с целью связать порт Маламокко с портом Маргера, из-за работ по реализации проекта MOSE, осуществляемых с 2003 года, увеличилось количество воды, которая приходит с моря в лагуну с каждым приливом. В южной части лагуны, от Венеции до Кьоджи, исчезли песчаные отмели; с высоты птичьего полета она похожа на однородное водное зеркало: уже не видно земли и воды, пересекающихся каналов и болот, как в северной части.

Из лагуны исчезли или исчезают типичные для солоноватых вод виды рыб, такие как угри или морская камбала. Зато появляются пелагические рыбы: сегодня здесь водится дорада и луна-рыба. Видео семьи дельфинов, резвящейся в Гранд-канале напротив Пунта делла Догана в марте 2021 года, умилило полмира, но на самом деле это еще один признак продолжающейся пелагизации лагуны.

Море приходит все чаще и все более жестоко; уровень воды 4 ноября 1966 года, самый высокий с тех пор, как начали производить измерения, был почти достигнут 12 ноября 2019 года. Через год, 3 октября 2020 года, впервые привели в действие систему MOSE, аббревиатура которой созвучна с итальянским произношением слова «Моисей»: город не затопило, несмотря на чрезвычайно высокий уровень воды. Подвижные барьеры должны подниматься в случае прилива, превышающего на 130 сантиметров средний уровень моря, когда под водой оказывается уже 46 процентов Венеции. Но бывает, что прогнозы ошибаются, особенно если ветер внезапно меняет направление и не дает воде уйти. Именно это произошло 8 декабря 2020 года: вопреки прогнозу, уровень воды поднялся на 138 сантиметров, и целых три часа вода держалась выше установленного предела, поскольку приведение в действие системы шлюзов требует времени. Все затопило, пока шлюзы MOSE отдыхали в своих подводных покоях.

^{MOSE — грандиозная система мобильных шлюзов для защиты Венеции от наводнений}

Наводнения были всегда, в этом нет никаких сомнений, об этом говорят хроники, картины и эстампы с изображением плывущих по площади Сан-Марко лодок. Изменилась их частота: если за 60 лет с 1870 по 1929 год каждое десятилетие происходило от двух до четырех исключительных наводнений (плюс 110 сантиметров над средним уровнем моря), то между 2000 и 2009 годами их было уже 52, а в 2010–2019-м — 95, и цифра продолжает расти.

Что мог бы написать историк будущего о сегодняшней Венеции? Конечно, то, что она все меньше является городом и все больше — туристическим аттракционом. Пика по количеству жителей Венеция (как город, а не коммуна) достигла в 1951 году, тогда здесь проживало 175 тысяч человек. Спустя полвека — всего 65 тысяч. Когда Маттео Секки и Стефано Соффиато в марте 2008 года установили счетчик жителей в витрине аптеки Морелли на центральной городской площади Сан-Бартоломео, он показывал число 60 720. 31 декабря 2021 года было уже 50 456 человек. Город теряет примерно тысячу жителей в год, и в 2022 году цифра опустилась ниже 50 тысяч, что, по мнению демографа из Падуи Джанпьеро Далла Дзуанне, является невозвратным порогом: «Нужно принимать серьезные меры, которых не видно на горизонте».

До ковида Венецию ежегодно посещало около 30 миллионов туристов (из которых 8,8 миллиона оставались на ночь, остальные приезжали на один день). Нетрудно догадаться, на кого рассчитана городская инфраструктура. И ситуация только ухудшается: собственники жилья выселяют постоянных арендаторов, чтобы открывать хостелы, а городские власти выставляют на продажу палаццо, которые превращаются в отели. Немногочисленные жители мешают тем, кто стремится извлечь прибыль буквально из всего. Многие убеждены, что Венеция живет туризмом, но на самом деле она умирает из-за туризма — по крайней мере, из-за такого туризма. Люди, работающие в Венеции, часто живут на материковой части, они рассматривают город как нечто вроде офиса и совершенно не интересуются тем, что в нем происходит. Ситуация не меняется, поскольку многих она устраивает: дойная корова приносит прибыль, а если и умрет, то банковские счета успеют пополниться на приличную сумму. Те, кто ожидал, что отсутствие туристов из-за пандемии изменит ситуацию, испытали глубокое разочарование. Во время локдауна Венеция обезлюдела: пустые улицы, закрытые окна, даже вода каналов стала прозрачной из-за отсутствия навигации. Но как только пандемия закончилась, все стало как прежде, если не хуже.

Кажется, что судьба Венеции находится в руках злых людей, чаще пожилого возраста, которые противостоят любой, даже самой пустяковой, инициативе. Когда несколько лет назад старое и неприглядное битумное покрытие улицы Руга деи Орези возле моста Риальто было заменено на более подходящий камень (прямоугольные блоки из трахита, типичные для венецианских улиц), в соцсетях случился настоящий бунт: люди заявляли, что предпочитают битум, который, по всей вероятности, был положен сугубо по экономическим причинам.

Достаточно выложить в соцсети фотографию супермаркета, расположенного в бывшем кинотеатре «Италия», или торгового центра в бывшем здании Фондако деи Тедески, как начинается вереница истерических реакций на тему «раньше было лучше». Здание кинотеатра «Италия» в неоготическом стиле было спроектировано Джованни Сарди и открылось в 1916 году. Это одно из первых итальянских зданий из железобетона; главный зал, предназначенный как для театральных спектаклей, так и для кинопоказов, украшен фресками, лепниной и кованым железом. После многолетней агонии кинотеатр был переоборудован в университетскую аудиторию, а потом закрылся и долгое время оставался заброшенным. Тщательная и длительная реставрация, начавшаяся в 2014 году, позволила вернуть здание в общественное пользование, и в 2016 году здесь открылся супермаркет. Все необходимые для его функционирования элементы; прилавки, холодильники, кассы — являются съемными и не затрагивают стен, фресок и лепнины. Но громы небесные — ужас, кощунство! Как можно вводить в коммерческое обращение здание, которое является одним из самых прекрасных примеров стиля либерти в Венеции? Не исключено, что это говорят те же самые люди, которые без колебаний выселили своих пожилых квартиросъемщиков ради открытия хостела.

Нечто подобное произошло с Фондако деи Тедески: находятся те, кто сожалеет о бывшем почтамте с окошком до востребования, дурно пахнущими телефонными кабинками и бумажными телефонными справочниками.

А что будет завтра? Венеция могла бы стать раем для работников интеллектуального труда. Кто не мечтал бы разрабатывать программное обеспечение в палаццо с фресками и видом на канал? Кто не хотел бы работать в помещениях бывшего Арсенала? Часть его до сих пор используется Военно-морским флотом, два боковых крыла отданы под Биеннале, а оставшаяся часть была отреставрирована, и сейчас здесь проходят различные мероприятия, в частности Морской салон. Следующим шагом стал бы перенос туда постоянной деятельности.

Это карта, которую Венеция еще может разыграть. Кто-нибудь поставит на нее?