Наталия Пушкина, юная невеста. Фотография. Начало 1880‐х гг.

После свадьбы супруги, как и полагала Таша, обосновались в Козлове. Но ненадолго. Вскоре Павел Аркадьевич подал в отставку, и чета Воронцовых-Вельяминовых покинула уездный город, держа путь в Бобруйскую губернию, в родовое имение Вавуличи.

Жена и мать

В белорусских Вавуличах и суждено было Наталье Александровне прожить долгие годы. Там появились на свет её дети: Мария, Софья, Михаил, Феодосий, Вера. Лишь сын-первенец Григорий, наречённый в честь любимого дядюшки, родился в Козлове, где и умер в младенчестве.

…Не могли не радовать материнское сердце Натальи Александровны дочери и сыновья, – все они росли честными, умными, добрыми. Но семейная жизнь не всегда складывалась гладко, – счастливое супружество омрачалось тревогой за будущность детей. И причиной тому стала явная расточительность свёкра, да ещё амбициозные его прожекты, наносившие лишь урон обширному и богатому имению.

Аркадий Павлович Воронцов-Вельяминов, человек весьма уважаемый в своём Бобруйском уезде, долгие годы избирался в нём предводителем дворянства. Дабы соответствовать почётной должности, делал непомерные траты на пышные приёмы с обильными застольями и дорогими винами, на модные экипажи. Жизнь предводителя дворянства поставлена была на столь широкую ногу, что это не могло не тревожить его молодую невестку, привыкшую к скромности и экономии. Беспокоилась она, как бы Вавуличи от сих роскошеств не пришли в упадок, а первые признаки расстройства большого хозяйства уже намечались…

С кем ещё, как не с милыми сёстрами, могла поделиться Наталья теми печальными раздумьями? Так младшая, Верочка Пушкина, уже в своём письме Анне пересказывает их суть: «От Таши тоже невесёлые вести. Она более чем когда-либо одна-одинёшенька. <…> Павел Аркадьевич, несмотря на все свои хорошие качества, в Ташиных делах высказывает себя не совсем хорошо: вместо того, чтобы принять её сторону против отца, он уклоняется, с отцом об этом никаких разговоров не имеет, а Ташины благоразумные меры тормозит. Хорошо ли это?..»

Но и Павла Аркадьевича понять можно, – он всю жизнь благоговевший перед отцом, не в силах был делать тому какие-либо упрёки…

Зато от семейных неурядиц у Натальи Александровны имелось верное средство – цветы. Её стараниями они, радуя глаз, повсюду расцвели в старой усадьбе. Но более пышных роз и ярких настурций любила молодая хозяйка трогательно-нежные фиалки. Давным-давно, и её бабушка, тогда девочка Таша Гончарова, любила сажать цветы, и дедушка Афанасий Николаевич поощрял увлечение любимицы-внучки, – как он говаривал, «охотницы до цветов».

Известно и другое дендрологическое пристрастие Натальи Воронцовой-Вельяминовой, – ей полюбились каштаны. Посему стройные их аллеи не замедлили украсить окрестности дома в Бобруйске, взросли красавцы-каштаны и в фамильной усадьбе.

Вавуличи славились особым, необычайно вкусным сортом яблок, «воронцовским», – черенки чудо-яблонь бесплатно раздавались неимущим, равно как и семенной «воронцовский» картофель, равно любимый крестьянами и господами. Нередко Наталья Александровна обращалась с ходатайствами к супругу, – то передать телушку бедной семье, то выделить лес на постройку новой избы. Ведь полноправным владельцем Вавуличей с 1903‐го, года кончины её свёкра, стал муж.

А Павел Аркадьевич, обожая свою Ташу, в тех её просьбах не отказывал. Он буквально боготворил супругу, – в большой семье царили мир и согласие. Формулу того семейного счастья сумела вывести их дочь Софья: её милая маменька и строгий отец, оба почитались «безупречными в браке». Хотя подчас Павел Аркадьевич бывал и гневлив, особенно, – к нерадивым работникам. И только одной Наталье Александровне удавалось утихомирить вспыльчивого мужа.

Однако неизменно был он добр к детям, души не чаял в сыновьях и дочерях. Занимался их воспитанием, внушая нравственные принципы, коим и сам неуклонно следовал в жизни. Его уважали не только в семье, – ведь долгие годы он избирался мировым судьёй, не чурался работы и в Бобруйском уездном земстве.

Белорусская усадьба Воронцовых-Вельяминовых Вавуличи и её владельцы. Фотография. Конец XIX – начало XX в.

И всё же не он, общественный деятель и глава большого семейства, но милая его жена Наталья Александровна снискала поистине народную любовь. Внучку Пушкина любили окрестные крестьяне за незлобивость, всегдашнюю готовность поддержать ближнего не только словом, но и делом! Наталья Александровна помогала крестьянам хлебом и зерном, ссужала им деньги на покупку скота или на постройку дома, лечила больных. Если болезнь требовала врачебного вмешательства, – отправляла страждущих к городским докторам, беря на себя все неизбежные расходы и на дорогу, и на лечение. Опекала сирот, вдов, всех немощных и убогих.

Наталия Александровна с мужем и детьми. Фотография. 1890‐е гг.

  В молчании добро должно твориться…

А ещё устраивала для сельских ребятишек новогодние ёлки, где каждому маленькому гостю припасён был рождественский подарок. Частенько дети вкупе со сладостями получали томики пушкинских сказок. Водили хороводы вокруг новогодней ёлки, пели, – вместе с маленькими гостями пела и сама Наталья Александровна. Старожилы вспоминали, что внучка поэта любила белорусские песни, восхищалась местными легендами и преданиями.

Софья Воронцова-Вельяминова, правнучка поэта, в белорусском костюме. Бобруйск. Фотография. 1907 г.

Для крестьянских детей открылась новая школа, и в ней её устроительница, Наталья Александровна, давала подчас уроки своим ученикам. Заботилась, чтобы самые способные из них, в особенности девочки, учились дальше на фельдшериц либо на воспитательниц, и в том помогала им не только советами, но – и деньгами.

Появился в Бобруйске и первый детский сад. Дочь Софья Павловна в начале 1960‐х писала в городской музей: «…Затем – справедливо бы было детсад назвать именем матери. Она очень старалась собрать для этого средства (а мы жили скромно, имение дедом ещё было разорено продажей леса). Построен дом детсада был уже после её (матери) смерти, мы вернули портрет её, там висевший…»

Ещё одно деяние внучки поэта по сей день живо в народной памяти – её радением в окрестном селе Телуша возведена церковь, освящённая в честь святителя Николая.

Любопытный штрих к характеру Натальи Александровны, – однажды она не устрашилась упрекнуть любимого Папа́ и тётушку Марию Гартунг за невинное, казалось бы, их увлечение – карточный винт, говоря: «Всюду карты… и это вместо того, чтобы думать о судьбах России». И ведь то не просто слова, но – гражданская позиция внучки поэта.

В феврале 1901‐го в Бобруйске, при самом живом участии Натальи Александровны, распахнула двери для своих первых читателей библиотека, названная в честь её великого деда. Внучка поэта пожертвовала в её собрание множество редчайших пушкинских изданий. Подарила и уникальный, иллюстрированный великолепными гравюрами, экземпляр «Фауста» Гёте.

Минувшая война, огненным валом прокатившись по белорусской земле, не пощадила и прекрасных книг, – многие из них погибли в огне в июне 1944‐го, когда немецкие солдаты, отступая из Бобруйска, взорвали историческую библиотеку.

Пушкинская библиотека в Бобруйске, созданная попечением внучки поэта

Некоторые из детей четы Воронцовых-Вельяминовых обосновались в Бобруйске. Там, на бывшей Муравьёвской, имелся собственный фамильный дом, славившийся своим хлебосольством, и ныне, к несчастью, не уцелевший… Но по весне зацветают, возгораясь белыми свечами соцветий, старые каштаны, давным-давно посаженные здесь внучкой поэта.

Благая память

Свой последний приют нашла Наталья Александровна на белорусской земле, – умерла она в декабре 1912 года и похоронена в ограде Свято-Никольской церкви в селе с необычайно тёплым названием Телуша, а по-белорусски Цялуша. Безутешный супруг воздвиг на сем печальном уголке прекрасный памятник из белого мрамора, в безвременье, увы, разрушенный.

Минул век двадцатый, и уже в новом столетии иерархи Бобруйской епархии собрались, дабы вынести неожиданный вердикт: воссоздать жизнеописание Натальи Воронцовой-Вельяминовой для канонизации её в лике местночтимых святых. Воистину, мудрое решение. И коли оно всё же свершится – пушкинский род озарится новым святым именем. Первым – в ряду наследников поэта!

Москвич Андрей Кологривов, правнук благотворительницы, рассказывает: «Священник из Телуши её боготворит. Отец Сергий говорит, что, когда он только начинал служить в Телуше в 2004 году, к внучке Пушкина Наталье люди молитвенно обращались не как к простой христианке, а как к святой из большого к ней уважения.

До сих пор за могилой внучки А.С. Пушкина бережно ухаживают ученики местной школы. Каждую весну они приходят сюда, чтобы высадить цветы. В 1979 году, к 180‐летию со дня рождения поэта, на могиле Н.А. Воронцовой-Вельяминовой был установлен новый памятник. Предыдущий белоснежный мраморный памятник, который установила семья, был разрушен в начале тридцатых, когда никого из членов семьи в этих местах уже не осталось. В 1952 году Софья Павловна привезла и установила на месте, где была могила Н.А. Пушкиной, памятную плиту (второй памятник). Но в 1970 году, когда я там был, на её могиле уже стоял третий памятник. А в 1979‐м, следовательно, был установлен уже четвёртый памятник».

…Каждый год, в начале июня, у скромного обелиска, возведённого близ храма, звучат не только стихи Александра Сергеевича, но и добрые слова о его внучке, что передаются здесь из рода в род. Её память и поныне свято сберегается в здешних местах. Так что выведенная Пушкиным «формула родства» русских и белорусов выверена не только историей. Но самой жизнью потомков русского гения.

А вот какой запомнилась Наталья Александровна уже своим внукам:

«Человек живого ума, большого сердца, и, по-видимому, незаурядных способностей»;

«Весёлая интересная собеседница, отзывчивый человек. <…> Дочерей воспитывала в духе служения людям, в труде. Бабушка не любила праздную жизнь, пустые развлечения. Она держалась всегда просто, как все умные люди»;

«Она была человеком не только справедливым, но и прямым: когда нужно было, вступала в споры, невзирая на лица, помогала всем».

Андрей Александрович любезно поделился письмами бабушки Софьи Павловны Кологривовой. Вот эти мудрые строки:

«Моя мать, Н.А. Пушкина-Воронцова-Вельяминова, никогда не морализировала, но умела кратко, метко в подходящий момент сказать то, что считала верным для руководства жизнью»;

«Жадность, зависть, неблагодарность – подлые чувства. – Воспитывать в себе низкие чувства – себя унижать и, продолжая, можно низко пасть. – Человек, который даёт другому «обноски и объедки» своих чувств, не должен требовать от другого всей души и всей жизни»;

«На мой вопрос о Ветхом Завете: «Неужели ты во всё это веришь?» – она (мать) тут же, стоя у двери, к которой я подошла навстречу ей с книгой, с которой готовилась к исповеди, объяснила, что в том, что нам даётся к руководству, есть важное и не важное, что человек не только духовен и что важно то, что его жизни даёт нужное направление. Потому нужна молитва, церковная служба, пение».

«На мой вопрос: «Что такое геенна огненная»? – она убеждённо ответила: «Это угрызения совести. Вот ты сделала зло, не поняв, что делаешь, а потом раскаиваешься, а поправить уже нельзя, и ты мучаешься». И, считая важным для руководства жизнью христианское учение, она нас в детстве приобщила к нему. Мне тогда было 5 лет. Вот единственный раз, когда она «проповедовала» и этим направляла всю нашу жизнь».

Андрей Александрович прислал мне и фотографию из семейного архива, пояснив: «Вот фото 1911 года, где прабабушка Наталья Александровна вместе с бабушкой Софьей Павловной. На обороте этой фотографии рукою бабушки написано: «Я никогда не совершала въ жизни ничего такого, чего не могла бы оправдать передъ совѣстью своею. Н.А. П.». Этому-то собственному правилу и следовала всегда внучка поэта.

Наталия Александровна Воронцова-Вельяминова. Москва. Фотография. Начало 1890‐х гг.

Близкие Натальи Александровны вспоминали, как часто задумывалась она о будущем России, принимая все беды отечества, как свои собственные, семейные, и как мечталось ей, чтобы дети и внуки жили в счастливой обустроенной стране. Однако судьбы их складывались непросто, да и годы те, на изломе веков, изобиловали трагическими событиями.

Не дано было знать Наталье Воронцовой-Вельяминовой, что родиной её потомкам станут далёкие Франция и Италия.

Парижские правнуки

Лет двадцать тому назад мне посчастливилось побывать в Париже. И не просто в романтической столице мира, но в гостях у французских потомков поэта, кровно связанных с Беларусью.

…Дверь открыла сама Надежда Бэр – моложавая стройная женщина. Вхожу в полумрак большой гостиной и словно попадаю в давно забытый мир: старомодные кожаные кресла, секретеры и бюро старинной работы с множеством затейливых безделушек, пожелтевшие гравюры с видами пушкинского Петербурга на стенах.

– Вот только сегодня забрала гравюры из мастерской, – заметив мой взгляд, поясняет Надежда, – старые стали, нуждались в реставрации. Отец ими очень дорожил…

Георгий Воронцов-Вельяминов хоть и прожил всю жизнь во Франции, куда он и его младший брат Владимир были привезены ещё детьми, но духовных связей с родиной не прерывал.

Отец Надежды, всю свою жизнь проработавший инженером в одной из французских компаний, был хорошо известен в России. И не только как потомок поэта, но как бескорыстный даритель фамильных раритетов. Это он передал Пушкинскому музею в Петербурге бесценную реликвию – печатку Наталии Николаевны Пушкиной с вырезанными на ней инициалами «Н. Н.» и, по семейному преданию, подаренную ей мужем-поэтом. Он первым привёз в Михайловское из Парижа старинную бутылку из-под шампанского, воспетого Пушкиным, – знаменитой фирмы Моэта.

Наталия Александровна Воронцова-Вельяминова с дочерью Софьей. Фотография. 1911 г.

Именно Георгию Михайловичу удалось разыскать в частном музее небольшого французского городка дуэльные пистолеты – «Лепажа стволы роковые», одним из которых на поединке был смертельно ранен поэт. (После Парижской пушкинской выставки 1937 года следы той дуэльной пары затерялись.) Не единожды праправнуку поэта доводилось бывать в Петербурге (тогда ещё Ленинграде), в Москве и в Михайловском, и всякий раз коллекции пушкинских музеев пополнялись подаренными им новыми документами, фотографиями, книгами. Инженер по образованию, по призванию и по крови – истинный пушкинист, он знал и любил Россию, страну своих великих предков.

Надежда Георгиевна вздохнула:

– Знаете, после смерти отца, а это случилось внезапно, а потом – и матери, я сняла их портреты со стены. Нельзя же всё время смотреть на них и плакать. Я храню их образы в сердце…

В её памяти живы светлые воспоминания детства, и самые дорогие из них связаны с отцом. Помнится, как вечерами отец читал главы из «Пиковой дамы», а они с сестрой Аней, забравшись в кресла, слушали его. Было немного страшно, замирало сердце, и казалось, что свершается некое великое таинство, неподвластное их детскому разуму… Однажды отец принёс домой целую кипу пластинок с записью оперы «Евгений Онегин». Сама собой сложилась новая традиция: перед сном включали проигрыватель, и сёстры слушали гениальную музыку, соединённую с пушкинскими стихами.

Родители сделали всё, чтобы дочери не забыли русский язык. Дома говорили только по-русски. И Надежда, и Анна ходили в так называемую «четверговую школу», где по четвергам, а это были дни, свободные от занятий во французской школе, занимались русским языком.

Наде шёл четвёртый год, когда не стало дедушки Миши. Запомнился ей этот горький день, запомнился и любимый дедушка, такой странно-неподвижный…

Надежда Бэр, правнучка Наталии Александровны. Париж. Фотография. 1990‐е гг. Публикуется впервые

– У деда Михаила Павловича трудная судьба. Это он в тревожном семнадцатом принял решение покинуть Россию с её войнами и смутами и перебраться на время в более спокойную страну.

То, что семья дедушки спаслась тогда, считает Надежда Георгиевна, иначе как чудом не назовёшь. В один из ноябрьских дней в дом к Михаилу Павловичу ворвались чекисты. Был поздний вечер, горела лампа в гостиной над круглым столом, а сам хозяин спокойно читал за ним газету.

«Где тут гражданин Воронцов-Вельяминов?» – раздражённо выкрикнул человек в кожанке. Михаил Павлович и бровью не повёл, продолжая невозмутимо читать, а его супруга Евгения, бабушка Надежды, чуть слышно прошептала, что мужа нет дома. Незваные гости перерыли все комнаты и кладовки, обшарили чердак и подвал большого дома и, с грохотом хлопнув дверью, ушли. Той же ночью, переодевшись, Михаил Павлович вместе с женой и двумя малолетними сыновьями сумел сесть на последний поезд, отбывавший в Ригу. Оттуда перебрался в Германию, где работал на шахте. А затем, скопив тяжким трудом немного денег, перевёз семью во Францию.

– Семья дедушки бежала из России, потеряв там всё. Но зла на свою родину ни мой дед, ни мой отец никогда не держали и только мечтали вернуться домой.

Во Франции Воронцовы-Вельяминовы обосновались крепко и надолго. Бывшему лицеисту (Михаил Павлович окончил тот же Царскосельский лицей, именованный тогда Императорским Александровским, что и его великий прадед), а позже депутату 4‐й Государственной думы довелось в Париже пройти тернистый путь русской эмиграции. Приходилось браться за любую работу: водить такси и разносить молоко, инкрустировать шкатулки и торговать книгами. Зато своим сыновьям, Георгию и Владимиру, сумел дать достойное образование, а главное, воспитать их русскими людьми. И, свершив свой земной путь, правнук поэта обрёл вечный покой на Сент-Женевьев-де-Буа под Парижем…

Михаил Воронцов-Вельяминов, правнук поэта, с супругой Евгенией. Фотография. Ок. 1911 г.

Счастливым для Михаила Воронцова-Вельяминова было, пожалуй, только детство, и прошло оно в белорусском имении Вавуличи.

– Его мать, а моя прабабушка Наталия Александровна была очень талантливой – увлекалась поэзией, рисовала – у моих московских родственников сохранился её альбом с пейзажами. А вот стихи, что писала она тайком в юности, увы, не уцелели. Правда, два или три стиха всё же известны, и по ним можно судить о поэтическом даре юной Натальи. Если хотите, я вам покажу фотографию, где она совсем молодая…

Ещё бы не хотеть – ради одного этого стоило ехать в Париж! Из книжного шкафа извлекается на свет пухлый альбом. На первых страницах – портреты Александра Сергеевича и Наталии Николаевны, их детей, внуков.

…Фотография Наташи Пушкиной. Нежный девичий профиль с чуть припухшими губами. Ещё снимок, сделанный после свадьбы с ротмистром-гусаром Павлом Воронцовым-Вельяминовым, – оба молоды, счастливы, полны сил и надежд.

На другой, пожелтевшей от времени фотографии, – вся большая семья Воронцовых-Вельяминовых. Хорошо виден старинный особняк с затейливыми резными башенками, с балконом-террасой. Давным-давно нет старого дома в Вавуличах, – только и остался этот снимок на память о разорённом родовом гнезде.

Надежда Георгиевна перелистывает альбомную страницу. Со старого снимка с надорванным уголком сквозь круглые очки строго и пристально смотрит юноша с удивительно тонкими чертами лица.

– Феодосий Воронцов-Вельяминов, – пояснила Надежда, – младший брат деда. В 1914‐м, когда началась Первая мировая, он хотел отправиться на фронт. Но были проблемы со здоровьем – сильная близорукость, – и в армию его не взяли. Тогда Феодосий упросил брата Михаила, чтобы тот посодействовал ему попасть в действующую армию добровольцем. Дедушка помог.

А Феодосий, ему шёл двадцать шестой год, и он готовился стать историком-востоковедом, в одном из первых боёв в Восточной Пруссии погиб, – как в песне, – «ведь был солдат бумажный…»

Всю свою жизнь дедушка считал себя невольным виновником ранней смерти брата, корил себя и очень переживал… Трагически погибла в двадцатом, роковом для Воронцовых-Вельяминовых году, и Вера, младшая сестра деда.

На той же альбомной странице – фотография и самого Михаила Павловича: вот он зимой в овчинном полушубке возится с огромным дворовым псом.

– Подождите, я покажу вам семейные реликвии, – Надежда ставит на журнальный столик две шкатулки, – их своими руками смастерил дед. Вот эту, из карельской березы, он украсил чеканкой – «русской тройкой». А этот ларец – для меня очень дорогой: это и послание деда, и его завещание нам, внукам.

На крышке деревянного ларца – инкрустированный герб Воронцовых-Вельяминовых. Рядом две даты: 1027 и 1927. Девятьсот лет знаменитому роду, берущему свои истоки в глубинах Древней Руси! Помнил Михаил Павлович и на чужбине о славной родословной, словно незримой пуповиной, соединявшей его с Россией.

Примечательна и надпись славянской вязью на ларце: «Великая смута на Руси и рассеяние во языцах». Как же болело сердце у правнука поэта, как скорбела его душа за всё неправедное, что творилось в родном отечестве! Взяла в руки заветный ларец: дерево – материал благодарный, памятливый – годами хранит тепло рук мастера.

А старый альбом продолжал раскрывать трогательные семейные тайны: вот детская фотография Георгия Воронцова-Вельяминова, сделанная в белорусских Вавуличах незадолго до революционных потрясений. Надежда пояснила, что это её самая любимая… На залитом солнцем деревенском дворике белоголовый карапуз с ломтём хлеба в руке почти затерялся средь сбежавшихся к нему «хохлаток». Трёхлетний Одик – это детское имя так и осталось за ним – безмятежно улыбается и ведать не ведает, как скоро круто изменится вся жизнь и каким испытаниям подвергнет его судьба.

Двоюродные брат и сестра Михаил Воронцов-Вельяминов и Анна Тури в белорусских Телушах. Фотография. 2010‐е гг.

В парижской квартире потомков поэта: Гавриил Бэр, Надежда Бэр, урождённая Воронцова-Вельяминова, Стефано Тури. Фотография автора. 1999 г.

На прощание мы сфотографировались в гостиной на фоне старой картины – живописного эскиза к давней театральной постановке, – сцене дуэли Онегина с Ленским: Гавриил, сын Надежды, и Стефано, её племянник, расположились в креслах, а мы с Надеждой Бэр стали за ними.

– В доме это был любимый уголок отца. Когда его не стало, я спросила совета у сыновей – не сменить ли нам эту квартиру, где столько воспоминаний? И они в один голос ответили: нет! Признаюсь, другого ответа в душе я и не ожидала… Здесь всё – и стены, и вещи – помнят отца: и эти кресла, и книги, и гравюры, и даже этот букет засохших полевых цветов, собранный им когда-то в Михайловском. Это его дом… Русский дом в Париже. И мой тоже.

Есть свой Русский дом и в Италии, во Флоренции, – живёт в нём старшая сестра Надежды – Анна. И хотя родилась та в Париже, но родным языком в семье был русский, – французский Ане пришлось постигать значительно позже, когда её, шестилетнюю девочку, привели в школу. Училась она всегда отлично, и в награду ко дню окончания школы отец вручил ей туристическую путевку в Россию. Так в 1961‐м Анна впервые побывала в стране, о которой грезила с детства.

Позже, будучи студенткой-филологом Сорбонны, знаменитого Парижского университета, она ещё раз побывала в России. Самое большое впечатление? Неизъяснимое чувство восторга и волнения, охватившее её, когда в пушкинском доме на Мойке она взяла в руки томик прижизненных стихов поэта.

Промелькнули студенческие годы. И вот двадцатилетняя Анна, блестяще окончив университет и выдержав нелёгкие конкурсные испытания, вступает на педагогическую стезю. Пройдет ещё несколько лет, и в Париже, в русском православном соборе, она будет обвенчана с Александром Тури, итальянским профессором геологии.

После свадьбы Анна вместе с мужем уезжает в его родную Флоренцию. Здесь в 1968 году появится на свет сын Стефано (или Степан, как его обычно зовут дома), годом позже – дочь Катя.

Анна Георгиевна – синхронная переводчица, в совершенстве владеет французским, английским, итальянским и, конечно же, русским. На нехватку работы жаловаться не приходится – во Флоренции всевозможные симпозиумы и конгрессы – не редкость. Человек она общительный, и друзей у неё немало. Не раз Анна приезжала в Россию на съезды соотечественников; посчастливилось ей побывать и в Беларуси: в Бобруйске, в той самой пушкинской библиотеке, что основала Наталья Воронцова-Вельяминова, и в селе Телуша, – поклониться памяти прабабушки.

На съезде соотечественников в Москве. Слева направо: Лариса Черкашина, автор книги, о. Николай Солдатёнков, Анна Тури. Фотография. 2008 г. Публикуется впервые

Прежде отец, рассказывает Анна, любил гостить у неё, радовался, что его «маленькие итальянцы», внуки, говорят по-русски. И, пожалуй, Флоренцию Георгий Михайлович знал и любил не меньше, чем свой, ставший родным, Париж. Иногда Анне кажется, что в праздной толчее на мосту Понте Веккио, излюбленном месте прогулок отца, вот-вот мелькнёт его родное лицо…

Незримые нити связывают Флоренцию, подобную вневременному перекрёстку человеческих судеб, с Парижем и Петербургом, Москвой и Бобруйском, Вавуличами и Михайловским. Одна из ветвей пушкинского древа протянулась в этот прекрасный город, укоренилась и дала там свои плоды. Недаром в переводе с итальянского «Флоренция» значит «цветущая».

Вспомним удивительные строки из булгаковского романа: «…Вопросы крови – самые сложные вопросы в мире!.. Есть вещи, в которых совершенно недействительны ни сословные перегородки, ни даже границы между государствами». Что ж, размышления Михаила Булгакова подтверждены жизнью сестёр Надежды и Анны, судьбами их детей и внуков, да и всей многовековой историей рода.

История рода поэта словно дала счастливый случай выверить эту истину, ещё не вполне осознанную и невозведённую в ранг закона, позволив мысленно прикоснуться к пушкинскому древу.

Мария Александровна с детьми. Васильевка. Фотография. Конец 1890‐х гг.

Мария Александровна, мать большого семейства (двоих сыновей и восьмерых дочерей!), находила время, чтобы лечить и больных крестьян. Для сей благородной цели в её комнате стоял «аптекарский шкап», полный снадобий для всех страждущих. Радением внучки поэта открылась для крестьянских ребятишек воскресная школа, а лучшим её ученикам Мария Александровна неизменно вручала пушкинские томики и книги Гоголя.

Супружеский тот союз оказался на редкость многодетным и счастливым. Дочь Софья Николаевна вспоминала: «Отец с матерью образцово прожили 37 лет. Между ними никогда не было ссор… Мои родители проявляли исключительную заботу о детях и друг о друге. Для своих сыновей и дочерей они были примером буквально во всём». Стены старинного особняка в Васильевке будто и по сей день хранят память о светлых радостных днях большой семьи, где царили искренность и любовь. В доме, среди многих фамильных реликвий сберегалась и эта, поистине драгоценная – пушкинские золотые часы.

Царский подарок

Не раз любовался поэт идиллическим швейцарским пейзажем, гравированным на циферблате золотых карманных часов, что были подарены ему на празднике в Павловске в июне 1816 года. Награда предназначалась юному дарованию, лицеисту Александру Пушкину, за стихи «Принцу Оранскому», сочинённые им по случаю торжества – свадьбы будущего короля Нидерландов с великой княжной Анной Павловной.

Венчай, венчай его любовь!Достойный был он воин мести.

Бывший лицеист, Сергей Комовский свидетельствовал в своих мемуарах, что поэт «удостоился получить от блаженныя памяти Государыни императрицы Марии Фёдоровны золотые с цепочкою часы при Всемилостивейшем отзыве». Но Пушкин не был бы Пушкиным, если бы подобострастно принял от вдовствующей царицы столь дорогой подарок. И, по рассказам, юный поэт то ли в ярости, то ли в расстройстве (ведь согрешил – написал стихи на заказ!) наступил на свои часы – «разбил нарочно об каблук». Видно, сделаны они были на совесть, что ещё раз доказывает их истинно швейцарское происхождение, так как впоследствии часы исправно служили Александру Сергеевичу.

Эти же золотые часы работы всемирно известных швейцарских мастеров отсчитали и последние мгновения бытия русского гения: невесомые стрелки замерли на отметке 2 часа 45 минут пополудни 29 января 1837 года.

Наталия Николаевна подарила часы (надо полагать, ей нелегко было расстаться с семейной реликвией) на память о Пушкине Василию Жуковскому, – именно он, один из самых близких друзей её мужа, и остановил их в то скорбное мгновение…

Пройдёт не столь много времени, и пушкинским часам суждено будет совершить путешествие в Швейцарию и Германию с новым владельцем. Потом они окажутся у Гоголя, после кончины писателя перейдут к его младшей сестре Ольге, от неё к племяннику Николаю Быкову. И когда тот женится на Марии Пушкиной, внучке поэта, часы станут общим семейным достоянием.

Мария Александровна в годы Гражданской войны отдала их в числе других памятных вещей в полтавский музей на хранение, оставив себе лишь цепочку от старинных часов. Её она любила надевать на шею, поверх платья. Нарядной, с золотой цепочкой и осталась она в памяти своего внука, москвича Георгия Галина, исследователя необычной истории фамильной реликвии, связанной с именами двух российских гениев: Пушкина и Гоголя.

В год столетия со дня смерти Пушкина его часы были доставлены из Полтавы в Москву, на юбилейную выставку, и затем вновь оказались в северной столице, в мемориальной квартире на набережной Мойки. Золотые часы из Швейцарии, вобравшие в себя счастливейшие и самые горькие минуты жизни поэта.

Под сенью древа

Жизнь шла своим чередом, взрослели дети: Александр, Елизавета, Софья, Наталья, Мария, Татьяна, Владимир, Анна, Елена. Лишь одна из дочерей, маленькая Лиза, не дожила и до года. Словно взамен ей на свет появилась другая – Елизавета Быкова. Она-то, со временем обратившись очаровательной барышней, в 1912‐м выйдет замуж за Владимира Савицкого.

Мария Александровна Быкова с золотой цепочкой от пушкинских часов. Полтава. Фотография. Начало 1890‐х гг.

Никому не дано знать будущего: всего лишь два года безмятежной мирной жизни и было отпущено молодой чете. Вспыхнет Первая мировая, за нею грянет революция, а следом – Гражданская война. На долю Елизаветы и Владимира Савицких выпадет крестный путь русских эмигрантов. Во Франции, куда забросила их горькая судьба, бывшему юристу Савицкому пришлось стать электромонтёром, а его супруге, правнучке поэта, – вышивальщицей. Во Францию они приехали с двумя маленькими дочками: Татьяной и Анастасией.

Анастасия Владимировна, младшая дочь Савицких, в памятном 1937‐м, когда и в Париже, и в Москве отмечали столетнюю годовщину со дня смерти поэта, обвенчалась с Василием Кузьмичом Солдатёнковым.

В следующем году появился на свет сын Николай. К могучему дворянскому древу, с корнями, пронизавшими вековые пласты русской истории, была «привита» купеческая ветвь.

Главные свои богатства патриарх рода «Почётный Гражданин и Кавалер, Московской 1‐й гильдии Купец» Козьма Терентьевич Солдатёнков завещал России. На его капиталы строились в Москве школы и училища, богадельни и больницы (самая известная из них – Солдатёнковская, ныне Боткинская, больница), возводились храмы.

Старая Полтава с видом на Всесвятскую церковь и дом губернского земства. Фотография. 1908 г.

Он щедро жертвовал деньги на покупку картин прославленных живописцев. «Моё желание, – говорил Козьма Терентьевич, – собрать галерею только русских художников!» Собирать картины, а среди них были такие шедевры, как наиболее близкий к картине эскиз «Явление Христа народу» Александра Иванова, «Вирсавия» Карла Брюллова, «Оттепель» Фёдора Васильева, он стал раньше, чем Павел Третьяков! Многие прославленные полотна, прежде украшавшие стены солдатёнковского особняка на Мясницкой, – ныне в экспозиции Третьяковской галереи и Русского музея.

Картинная галерея, равно как и огромная личная библиотека – восемь тысяч книжных томов и пятнадцать тысяч журналов, завещаны русским меценатом Румянцевскому музею. За полвека им издано множество книг, в их числе и памятники мировой литературы, шедевры отечественной поэзии, собрания русских сказок и былин! Не зря Козьму Терентьевича современники величали «атлантом российской культуры».

А ещё в истории осталось необычное прозвище славного мецената: «Козьма Медичи»! Но при своих несметных богатствах Солдатёнков избегал показной роскоши, жил весьма скромно. Почти анекдотический эпизод: на одном званом обеде купец Щукин обратился к хозяину: «Угостили бы вы нас, Козьма Терентьевич, спаржей!» На что последовал скорый ответ: «Спаржа, батенька, кусается: пять рублей фунт!»

В некогда подмосковном селе Кунцево, близ фамильной церкви Знамения Божьей Матери (восстановленной благодаря чертежам, что сохранились во Франции, в семейном архиве отца Николая), на даче у славного купца Солдатёнкова гостили классики русской литературы: Иван Тургенев, Антон Чехов, Лев Толстой. Великий книголюб Козьма Терентьевич более всех отечественных писателей почитал Николая Васильевича Гоголя и Александра Сергеевича Пушкина.

Знать бы ему, что далёким потомкам судьба уготовит близкое родство с русскими гениями!

Служение

Николай Солдатёнков родился в Париже – далеко от своей исторической родины. В его паспорте в графе «гражданство» значится – француз. Но душа, наперекор всем обстоятельствам, избрала своё гражданство. Россия, страна, давшая жизнь его великим предкам – Александру Пушкину и Николаю Гоголю, стала истинной родиной и для Николая Васильевича Солдатёнкова.

Впервые он попал в Россию в далёком ныне 1966‐м. И тогда же совершил первую в своей жизни паломническую поездку в Троице-Сергиеву лавру – колыбель русского православия. Там, в старинной, вросшей в святую землю церквушке, Николай Солдатёнков приложился к мощам основателя славной обители Сергия Радонежского, и что-то дрогнуло в душе молодого преуспевающего инженера-кибернетика, будто разжалась неведомая пружина…

В Париж он вернулся другим человеком. Чаще всего тогда его можно было встретить в русском храме, где Николай Солдатёнков пел в церковном хоре. В 1977‐м был рукоположен в дьяконы, а ещё через год получил свой приход в церкви во имя Серафима Саровского.

Есть Париж, незнаемый туристами, – Париж православный: в самом центре французской столицы, на улице Лекурб, в тихом дворике, сокрытом от любопытных глаз, стоит деревянная церквушка во имя Серафима Саровского, возведённая ещё первыми русскими эмигрантами. А сквозь церковный купол прорастает старый платан, – когда строили храм, пожалели, не срубили зелёного исполина, – так и растёт он, подобно вечному древу жизни…

Из всех потомков Пушкина (а их в мире более трёхсот!) лишь один отец Николай избрал путь священнослужителя…

В его доме во Франции и по сей день хранится редкостная реликвия – напрестольный крест золотого литья работы знаменитого ювелира Фаберже. Этот замечательный крест стал памятным вкладом моряка Солдатёнкова в храм Христа Спасителя, возведённый в северной российской столице. Петербуржцы называли его храмом Спаса-на-водах, а иногда просто – Цусимской церковью.

В тридцатые, роковые для русского православия годы, храм морской славы и скорби был снесён, а все церковные ценности пущены с молотка. В том числе и золотой крест Козьмы Солдатёнкова.

Его купила на аукционе некая богатая американка. Видимо, был в том тайный Божий промысел, чтобы святая реликвия попала в её добрые руки. В Париже, где американка проездом остановилась в русском доме Треповых, она показала свое необычное приобретение главе семейства. Старый генерал первым обратил внимание на надпись, выгравированную на оборотной стороне креста: «Дар лейтенанта Козьмы Васильевича Солдатёнкова в память дорогих друзей, погибших в бою». И год освящения храма – 1911‐й.

О. Николай Солдатёнков с фамильной святыней – напрестольным крестом петербургского храма Спаса-на-водах. Франция. Фотография автора. 2009 г.

Ещё большей неожиданностью для заокеанской гостьи стало то, что и сам даритель, бывший офицер крейсера «Олег» Козьма Солдатёнков, жил поблизости, в одном из парижских пригородов. Безымянная американка (жаль, что дети и внуки старого моряка запамятовали её имя) разыскала Солдатёнкова и вернула ему храмовый золотой крест. Совершенно бескорыстно. Не взяв, по семейному преданию, за свой дар «ни сантима».

Отец Николай не считал себя владельцем драгоценной реликвии, что столь чудесным образом попала в его семью. Он лишь её хранитель. Так завещал дед, Козьма Васильевич. Золотой фамильный крест выпало нести – и в прямом, и в переносном смысле – ему, внуку морского офицера. Но как только в воссозданном заново храме в Петербурге зазвонят колокола, надеялся Николай Васильевич, напрестольный солдатёнковский крест займёт в нём своё прежнее почётное место.

«Меня называют летающим священником, – улыбаясь, говорил он. – После того как получил сан протоиерея, приходится много летать, – ведь не во всех французских городах, где открыты православные приходы, есть священники. Доводилось служить и в Люксембурге, Бельгии, Голландии, Испании – везде, где есть русские люди, не забывшие веру своих предков».

О. Николай Солдатёнков в храме во имя Преподобного Серафима Саровского в Париже. Фотография автора. 2009 г. Публикуется впервые

Русские французы

Из шумного Парижа лет тридцать тому назад отец Николай переехал в Семюр-ан-Оксуа, сохранивший своеобразие и очарование средневековой Бургундии. Бургундский городок можно по праву назвать самым пушкинским во Франции. Разгадка проста – здесь живут десять потомков Александра Сергеевича! «Полтавская ветвь» не только прижилась на земле Франции, но дала и молодые сильные побеги.

Николай Васильевич давно уже сам стал главой большого семейства: у него трое детей и одиннадцать внуков. А один из них – Козьма Солдатёнков – наследовал имя и фамилию славного пращура! Детей он венчал, а всех внуков крестил. Души не чаял в них… Поистине, по евангельскому слову и сбылось: «Блаженны те, которые соблюдают заповеди Его, чтобы иметь им право на древо жизни».

Особо отличилась на семейном поприще дочь Татьяна: у неё шестеро детей! Самый младший – сын Дмитрий, юный потомок Александра Сергеевича.

Муж Татьяны Филипп Гиено – человек в городе известный, ведь он мэр Семюр-ан-Оксуа. Где ещё во Франции в резиденции мэра, разместившейся в средневековой ратуше, можно увидеть бюст русского гения?! А на лацкане пиджака главы города – пушкинский значок?

«Все мои дети живут здесь, в Бургундии: их любят, называют русскими, – они спортивные, образованные, активные, – уверяет Филипп Гиено. – Дочери-двойняшки Софи и Клотильда увлекаются верховой ездой. Шарль любит рисовать, занимается в школе искусств, он – необычный мальчик, мы называем его домашним философом».

Отец Николай счастлив, что дети и внуки стали проявлять интерес к России, особенно дочь Татьяна. И как не радоваться, когда старшие внуки стали учить русский! Им не просто, – они прирождённые французы, думают и говорят на родном для них языке. В семье Николая Васильевича звучала русская речь, он прекрасно владел языком своих предков, но французское грассирование подчас его выдавало, – оно поистине неистребимо…

Уютный и тёплый дом Николая Васильевича называли «Русским домом в Бургундии», – в стенах одноэтажного особняка собраны многие фамильные и исторические реликвии. И гостей в нём бывало немало.

Николай Васильевич открыл для себя необычное увлечение: он пишет стихи. Но стихи не для печати, для себя. И обычно рассказывал: «Хоть и завещал Александр Сергеевич своему сыну, а моему прапрадеду, не баловаться стихотворчеством, я его запрет, каюсь, нарушил. Когда впервые побывал в Петербурге, в доме на Мойке, где умер мой предок, написал стихи. Правда, на французском. Но для Пушкина это ведь был не чужой язык».

В лицее Александра Пушкина прозвали «Французом» – французским языком отрок-поэт владел в совершенстве, уверяя даже, что тот ему «более по перу». На французском написаны и самые ранние его стихи. На языке Мольера и Гюго будут говорить далёкие потомки Пушкина!

Помимо родных детей и внуков у отца Николая имелись и чада духовные, не менее дорогие ему маленькие пациенты одной из московских больниц, – его боль и радость. В Москве ему были искренне рады, и не только потому, что он привозил для больных детей дорогие лекарства из Франции. Отец Николай лучше, чем кто-либо иной, умел найти слова утешения и надежды, исцелявшие подобно лекарствам.

Ещё одна забота Николая Васильевича: возвращать России её же утраченное наследие. Всякий раз, приезжая в Москву, он дарил библиотеке-фонду «Русское Зарубежье» настоящие сокровища – редкие дореволюционные издания книг и журналов, спасённые им архивы одиноких стариков-эмигрантов. Николай Васильевич считал, что, как наследник славного купеческого рода, известного своей благотворительностью, он обязан поддерживать вековые семейные традиции.

От Лопасни до Полтавы

Особо памятным для отца Николая стал один из последних его приездов в Россию. Тогда он впервые посетил подмосковную музей-усадьбу «Лопасня-Зачатьевское», родовое гнездо потомков поэта. Давняя-давняя мечта: помолиться в храме Зачатия Святой Праведной Анны и поклониться его святыням, наконец-то исполнилась, – ведь именно здесь, в далёком 1881‐м, венчались его прабабушка и прадед: Мария Пушкина и Николай Быков. И под старинные церковные своды возносились молитвы о вечной жизни и вечной любви.

Николай Васильевич с дочерью Ольгой и зятем Филиппом Гиено, мэром Семюр-ан-Оксуа (с пушкинским значком на груди). Фотография автора. 2009 г.

…Ну а сама Мария Александровна, прожив долгую жизнь, – скончалась она в сентябре 1939‐го, – упокоилась в Полтаве, под сенью Крестовоздвиженского монастыря. Рядом с мужем Николаем Владимировичем, погибшим в недоброй памяти восемнадцатом и погребённым в монастырском некрополе.

Однажды, оказавшись в тех памятных местах, – тогда в Полтаве, в Васильевке и Диканьке снимался фильм «Полон верой и любовью», – вместе с режиссёром Галиной Самойловой, пыталась разыскать могилы супругов Марии и Владимира Быковых. Увы, не удалось… Зато довелось увидеть на старом кладбище воистину историческую могилу – дочери Кочубея, героини пушкинской «Полтавы».

Что стыд Марии? Что молва?Что для неё мирские пени,Когда склоняется в колениК ней старца гордая глава.

«Сильные характеры и глубокая, трагическая тень, набросанная на все эти ужасы, вот что увлекло меня», – признавался некогда сам поэт о героях своей «Полтавы». Считается, но то всего лишь версия, что Матрёна (не Мария!), мятежная дочь генерального судьи Войска Запорожского Василия Кочубея, она же – крестница и любовница гетмана Мазепы, в конце жизни постригшись монахиней, обрела здесь в Полтаве, на Монастырском кладбище, последний предел своим бурным страстям. Неподалёку от внучки того, кто обессмертил и её греховную любовь, и падение, и муки…

Потомки Пушкина в год столетия со дня смерти поэта. В первом ряду старейшины рода: внуки поэта Григорий Пушкин, Мария Быкова и Анна Пушкина. Москва. Фотография. 1937 г.

Такие вот замысловатые сюжеты дописывает порою сама жизнь.

И вот, поистине, благая весть – пополнение в пушкинском семействе! Верно, то был долгожданный младенец – ведь ему суждено было носить имя и фамилию своего великого деда. В семье сына уже росла маленькая Наташа Пушкина, и вот следом – явился в мир и Александр. Сколь промыслительно…

Как необычно распорядилась судьба, вложив некий потаённый смысл в эту причудливую игру слов: Натали – крёстная Александра Пушкина!

Любимой невестке (ведь рано осиротевшая Сонечка Ланская воспитывалась в доме дядюшки Петра Петровича, и будущая свекровь заменила ей мать) Наталия Николаевна приготовила дорогой подарок – золотые серьги и брошь с крупными прозрачно-голубоватыми аметистами в изящном черепаховом футляре. Верно, драгоценный гарнитур вручён был Софье Пушкиной в день крещения младенца. Мне посчастливилось видеть и даже держать в руках сей дар Наталии Николаевны в московской квартире её праправнука Георгия Галина. Квартиру ту в самом центре Москвы, в начале Тверской (а тогда – улице Горького), столичные власти выделили его бабушке Марии Быковой в 1939‐м, незадолго до её кончины.

Почему-то Георгий Александрович взял с меня тогда слово – никому не рассказывать о потаённой реликвии! Дорогой подарок избранницы поэта, сберегаемый поколениями её потомков, ныне, к несчастью, утерян. Да и нет уж на белом свете его былых хранителей…

Ну а сама церковь Благовещения, где от купели принимала на руки новорожденного внука Наталия Николаевна и где пред святыми образами молилась о долгих счастливых днях младенца Александра, сохранилась или пополнила скорбный перечень разрушенных московских храмов?

Святые образа Благовещенской церкви, пред коими молилась Наталия Николаевна. Архивная фотография. Конец XIX в.

В «Прогулках по Москве и её художественным и просветительным учреждениям» – издании Сабашниковых за 1917 год читаю: «Выходим на Тверскую улицу. Направо она идёт к Триумфальным воротам, налево к Страстному монастырю. Прямо против нас Благовещенский переулок. На левом углу его – Церковь Благовещения Пресвятой Богородицы, что за Тверскими воротами. Церковь эта существовала ещё в XVII веке… Обозначение церкви «за Тверскими воротами в Стрелецкой слободе», указывает, что здесь была расположена одна из стрелецких слобод».

Нет, счастливого завершения исторических разысканий не случилось. Ровно два года не дожил старинный храм до своего трёхсотлетия: 1929‐й стал последним в его долгой истории. Небольшая изящная церковь в духе русского барокко стояла чуть в глубине от шумной Тверской. На улицу выходила лишь колокольня, окружённая узорчатой чугунной оградой с редкостной красоты вратами.

Златоглавая Москва и её «сорок сороков»! Как и большинство из них, церковь Благовещения ждала та же печальная участь: старинный храм снесён воинствующими безбожниками, а на его месте, в центре столицы, взросла восьмиэтажка в модном тогда конструктивистском стиле. Ныне это дом по улице Тверской, а во дворе его, на детской площадке, ещё не столь давно можно было разглядеть «утонувшие» в песке церковные ступени…

Но от былого храма остались фотографии конца позапрошлого столетия из альбома Николая Найдёнова о соборах и монастырях Москвы, – ныне библиографической редкости. Да ещё название переулка – Благовещенский.

Уже столпы заставыБелеют: вот уж по Тверской

Наталия Пушкина-Ланская. Художник И. Макаров. 1863 г.

Возок несётся чрез ухабы.Мелькают мимо будки, бабы,Мальчишки, лавки, фонари,Дворцы, сады, монастыри…

Знаменательно, что и сам Благовещенский храм, мимо коего не раз по Тверской, то в кибитке, то в коляске мчался Александр Сергеевич, был неподалёку от другого памятного места. Там, в Воротниковском переулке, в доме любезного друга Павла Нащокина, весной 1836‐го гостил Пушкин. Два последних московских адреса, поэта и его вдовы, удивительно сближены.

…После крестин внука Наталия Николаевна вернулась в Петербург. В дороге, в холодном вагоне поезда, простудилась. И вновь слово дочери Александре: «Накануне её возвращения, в праздничной суматохе, позабыли истопить её комнату, и этого было достаточно, чтобы она схватила насморк. Путешествие довершило простуду. Сутки она боролась с недугом: выехала со мною и сестрою по двум-трём официальным визитам, но по возвращении домой, когда она переодевалась, её внезапно схватил сильнейший озноб. Её так трясло, что зуб на зуб не попадал. Обессиленная, она слегла в постель. Призванный домашний доктор сосредоточенно покачал головою…»

Незадолго до кончины она отправит письмо брату Ивану: «Дорогой и добрейший Ваня. Если я не написала тебе до сих пор, то это не значит, что я не хлопотала по твоему поручению <…> Пишу тебе лежа в постели. Со времени моего возвращения из Москвы я очень плохо себя чувствовала и только два дня как мне немного лучше. Прощай, дорогой добрейший брат, тысячу поцелуев самых нежных моим двум дорогим невесткам и детям».

Мне довелось держать в руках этот небольшой листок в клеточку, – последнее её послание. Видно, что писать Наталии Николаевне было трудно: перо не слушается её, строки неровны…

А затем у больной начался сильный жар, врачи поставили диагноз – воспаление лёгких. Болезнь прогрессировала столь быстро, что надежд на выздоровление не оставалось: срочно были вызваны телеграммами все дети, за исключением Таши, жившей в Германии.

…День – 26 ноября 1863 года – стал последним в недолгой жизни Наталии Пушкиной-Ланской.

В кавалерийском строю

Ну а внуку Александру, рождением своим невольно ускорившим ту кончину, предстояло пройти свой жизненный путь.

И каждый смотрит на дорогуС волненьем гордых, юных дум.

Благодаря давним заботам отца, – не зря тот хлопотал о записи в родословной книге имени сына, дабы подтвердить древность фамилии Пушкиных, – Александр смог поступить в престижный Пажеский корпус. А ведь ранее юными пажами числились его отец, дядя Григорий, кузен Леонтий.

В ноябре 1883 года, тотчас по выпуску из Пажеского корпуса, Александр Пушкин определён был корнетом в 44‐й драгунский Нижегородский полк, стоявший в Пятигорске. Входил в Кавказскую кавалерийскую дивизию, – драгуны же относились к линейной или средней кавалерии, обученной для боёв в конном и пешем строю. Сам полк имел славную боевую историю (с 1701 года), почитаясь одним из заслуженных в Российской императорской армии. Не зря же император Александр II однажды заявил: «Нижегородцев я считаю своим первым кавалерийским полком».

Первоначально именовался «17‐м драгунским Нижегородским Его Величества полком», и, лишь за год до службы в нём внука поэта, полку был присвоен иной номер. А ещё через десять лет шефом 44‐го драгунского Нижегородского стал цесаревич Николай Александрович, а затем – он же, молодой император.

Пажеский корпус в Санкт-Петербурге, где учился внук поэта. Архивная фотография. Конец XIX в.

Поразительно, но в своём «Путешествии в Арзрум» Пушкин упоминает славный полк: «Всё было в движении. С одной стороны колонны шли на турецкий лагерь; с другой – конница готовилась преследовать неприятеля. Я поехал было за Нижегородским полком, но лошадь моя хромала. Я отстал».

В тот год, когда в кавалерийский строй встал корнет Пушкин, драгуны-нижегородцы отмечали столетний свой боевой путь на Кавказе. И вот какие чувства владели тогда одним из его боевых офицеров, князем Долгоруковым: «Семья старых и новых Нижегородцев обязана справить столетнюю тризну за павших в горах своих прадедов, выпить полный стакан за неувядаемую славу полка, а другой – за будущие лихие подвиги грядущих поколений полка, вскормленных под торжественный гул нашего прошлого служения России. На это дорогое празднество мы имеем полное, неоспоримое право, и отпраздновать его достойно обязаны, так же как обязаны будут Нижегородцы 1983 года помянуть и нас».

Увы, слишком уж далеко за исторический горизонт заглянул восторженный князь…

Но в том юбилейном 1883‐м полковым парадам и офицерским застольям, казалось, не будет конца. Апофеозом всех торжеств стала царская телеграмма: «Поздравляю искренне Нижегородских драгун с полковым праздником и столетним юбилеем пребывания полка на Кавказе. За этот век Нижегородцы не один раз покрыли себя славой в боях и заслужили все отличия, которые только полк может получить за военные заслуги. Пью за здоровье славного Нижегородского полка! Александр (Александр III)».

Воспитанники Пажеского корпуса. Архивная фотография. Конец XIX в.

Служить в прославленном полку внуку поэта выпало недолго: ровно через год как в феврале 1888‐го был произведён в поручики, он вышел в отставку. Причиной тому стали нелады со здоровьем, казалось бы, крепкого и молодого человека. А быть может, способствовала отставке и ранняя женитьба драгуна-поручика: в ноябре 1887‐го Александр Александрович венчался с Ольгой Решетовой, генеральской дочкой.

Итак, выйдя в отставку, а точнее в запас армейской кавалерии, Александр Пушкин поселился с молодой женой в усадьбе Мало-Ивановское. Имение то в Бронницком уезде Московской губернии принадлежало ранее его матушке Софье Александровне.

Предводитель дворянства

Вот с этого времени и начинается бурная общественная деятельность Александра Александровича-младшего: вначале он – земский начальник одного их участков Бронницкого уезда, затем (ноябрь 1897‐го) – председатель Бронницкой уездной земской управы. Именно в этой должности, за исключением нескольких лет (с 1902‐го по 1906‐й), он и остался в памяти благодарных горожан.

Николай II в форме 44‐го драгунского Нижегородского полка. Гравюра. 1896 г.

Пушкинский 1899‐й особо знаменателен для внука поэта: в самом его начале, в январе, он избран бронницким уездным предводителем дворянства, а в мае – получил придворное звание камер-юнкера. (Известно, как негодовал Александр Сергеевич, удостоенный сего звания, младшего в придворной иерархии!)

Весной 1913‐го, в год трёхсотлетия Дома Романовых, – внук поэта примерил великолепный, шитый золотом, мундир камергера. Правда, по свидетельству близких, он «не любил эти визиты к царю, и всегда с большой неохотой доставал свои придворные мундиры». Что и говорить, – в том весьма схож был со своим великим дедом! Вспомним шутливое пушкинское поздравление с присвоением князю Вяземскому сего придворного звания:

Ура! хвала и честь поэту-камергеру.Пожалуй, от меня поздравь княгиню Веру.

Камергер Российского Императорского двора Пушкин имел чин статского советника, а на его парадном мундире сияли ордена Святой Анны 2‐й степени, Святого Владимира 4‐й и 3‐й степеней.

И чинами высокого ранга, и имперскими наградами Александр Александрович-младший наделён был по заслугам, – ведь он немало порадел для процветания Бронницкого уезда. Его усилиями открывались новые школы, в их числе – мужская гимназия; земские больницы. Принял своих первых страждущих, рабочих местной фабрики, и противотуберкулёзный санаторий. Благодарность горожан Александр Александрович-младший снискал и как учредитель библиотеки в Бронницах.

В январе 1912‐го в России отмечался печальный юбилей – семьдесят пять лет со дня гибели Пушкина. По сему поводу в газете «Голос Москвы» появилось интервью с внуком поэта.

Александр Пушкин, поручик 44‐го драгунского Нижегородского полка Фотография. 1880‐е гг.

«Имеются ли лично у вас рукописи деда?» – поинтересовался у Александра Александровича корреспондент. И получил пространный ответ: «Была небольшая рукопись с различными заметками деда, с записанными им анекдотами. Я открыл её случайно. Осматривая как-то портфели, в которых находились… рукописи деда, в одном из отделений я нашёл конверт с небольшой тетрадкой. Вероятно, те, кто вынимал рукописи из портфеля, недоглядели, что остался ещё один конверт. Я берёг записи деда, как драгоценность, и всегда имел эту тетрадку при себе.

Увы! Во время поездки по железной дороге у меня вырезали карман, в котором находились различные бумаги, и в том числе дедовская рукопись.

Много я волновался по этому поводу, но рукопись так и сгинула. Какова её судьба? Может быть, она попала в руки какого-нибудь старьёвщика и стала достоянием коллекционера. Может быть, её порвали, как ненужную вещь…»

Горькая, невозвратимая потеря…

Но зато у внука поэта есть величайшая заслуга перед всеми поклонниками русского гения. Ведь это он, Александр Александрович-младший, сохранил и передал дедовскую библиотеку в Петербург, в Пушкинский Дом.

«Что-то… книги мои»

«Книги имеют свою судьбу» – «Habent sua fata libelli». Не единожды повторявший этот крылатый латинский постулат Александр Пушкин, и сам стал творцом гениальных афоризмов:

«Действие человека мгновенно и одно, действие книги множественно и повсеместно»;

«Следовать за мыслями великого человека есть наука самая занимательная».

А вот и забавное наставление: «…Почитай поэзию – доброй, умной старушкою, к которой можно иногда зайти, чтоб забыть на минуту сплетни, газеты и хлопоты жизни, повеселиться её милым болтанием и сказками; но влюбиться в неё – безрассудно».

…Маленький книгочей Саша Пушкин с жадностью поглощает французские романы «осьмнадцатого» века, Илиаду и Одиссею, – всё, чем богата отцовская библиотека. Остался в истории комический случай: будучи с родителями в гостях у графа Бутурлина, Пушкин-ребёнок заливается смехом, когда некий поэт, морской офицер, декламирует свои стихи. Раздосадованная Надежда Осиповна высылает провинившегося сына из гостиной, на что гувернёр Бутурлиных-детей, некий учёный француз Жиле, восклицает: «Чу́дное дитя! Как он рано всё начал понимать! Дай Бог, чтобы этот ребёнок жил и жил; Вы увидите, что из него будет».

В очередной раз один из гостей Бутурлиных читает стихи самого десятилетнего Александра. Смутившись, маленький поэт убегает в графскую библиотеку, где его застаёт знакомый семейства. Пушкин с детской откровенностью признаётся тому: «Поверите ли, этот господин N.N. так меня озадачил, что я не понимаю даже и книжных затылков».

Творения маститых авторов Александр Пушкин собирал с юных лет, прекрасно разбираясь в самых разнообразных «книжных затылках». Припомним строки шестнадцатилетнего поэта:

На полке за ВольтеромВиргилий, Тасс с ГомеромВсе вместе предстоят.

Всех их, любимых собеседников, Пушкин-лицеист называет поимённо:

Здесь Озеров с Расином,Руссо и Карамзин,С Мольером-исполиномФонвизин и Княжнин.За ними, хмурясь важно,Их грозный АристархЯвляется отважноВ шестнадцати томах.

«Никакое богатство не может перекупить влияние обнародованной мысли. Никакая власть, никакое правление не может устоять противу всеразрушительного действия типографического снаряда. Уважайте класс писателей…» – это уже поздние призывы и размышления Пушкина.

Прижизненные издания книг поэта из библиотеки-читальни имени А.С. Пушкина в Москве

«Да книг, ради Бога книг!.. – словно крик ссыльного поэта. – Стихов, стихов, стихов!.. это пища души». Страстная та просьба летит из Михайловского к брату Лёвушке.

…К книгам, немым свидетелям мучительных страданий, – и последнее обращение умирающего поэта. Владимир Даль, неотступно бывший у одра друга, в доме на Мойке, записал его видение: «Ударило два часа пополудни, 29 января, и в Пушкине оставалось жизни только на три четверти часа. Бодрый дух всё ещё сохранял могущество своё; изредка только полудремота, забвенье на несколько секунд туманили мысли и душу. Тогда умирающий несколько раз подавал мне руку, сжимал её и говорил: «Ну, подымай же меня, пойдём, да выше, выше, ну, пойдём». Опамятовавшись, сказал он мне: «Мне было пригрезилось, что я с тобою лезу по этим книгам и полкам высоко – и голова закружилась».

Александр Александрович Пушкин-младший в минуты отдыха. Фотография. 1890‐е гг.

…Самому поэту частенько приходилось выступать в роли покупателя, захаживая в книжные лавки Беллиозара, Сленина, Смирдина. Пушкин беспрестанно пополнял свою библиотеку книжными новинками: трудами известных историков, философов, писателей. Цена многих книг была чрезвычайно высокой, так за фолиант «История древняя и нынешняя России» на французском языке Пушкину пришлось выложить Беллиозару полторы сотни рублей! Характерно по сему поводу замечание Петра Плетнёва: «Издерживая последние деньги на книги, он сравнивал себя со стекольщиком, которого ремесло заставляет покупать алмазы, хотя на их покупку и богач не всякий решится».

Александр Александрович Пушкин с молодым приятелем. Бронницы. Фотография. 1914 г.

Книги Александр Сергеевич собирал всю жизнь: покупал новинки в книжных лавках, отбирал редкостные фолианты из усадебных библиотек Гончаровых, с радостью принимал в дар творения друзей. В письмах к жене (Наталия Николаевна переезжает с семейством на дачу) есть и такие строчки: «Что-то дети мои и книги мои? Каково-то перевезли и перетащили тех и других?..»

Да, у книг, «осиротевших» после кончины их владельца и коими поэт так дорожил, судьба необычная. История пушкинской библиотеки такова. Из Петербурга сын поэта полковник Александр Пушкин перевёз её в имение жены, село Мало-Ивановское Бронницкого уезда. После внезапной кончины Софьи Александровны усадьбу решено было продать, а книги отвезти на хранение в Лопасню. Через годы Александр Александрович-младший сумел выкупить фамильную усадьбу и счёл за нужное вновь вернуть дедовскую библиотеку в прежние стены.

Первым, кто проявил интерес к собранию пушкинских книг, был Леонид Майков, – историк русской литературы, действительный член Петербургской академии наук. В юбилейном 1899‐м он адресовал Александру Александровичу-младшему послание, в коем просил позволения лично ознакомиться с библиотекой поэта. Ведь на страницах фолиантов остались пометки и замечания Пушкина, – почти такие, как в книгах его героя:

Хранили многие страницыОтметку резкую ногтей…

А ведь то, полагал именитый учёный, – редчайшая возможность проследить ход мыслей гения. Заглянуть в потаённую лабораторию дум и чувств самого поэта! Вот и пушкинская Татьяна, листая книги в кабинете Евгения, невольно постигает его сокровенные думы, – ей открывается мир души возлюбленного:

Какою мыслью, замечаньемБывал Онегин поражён,В чём молча соглашался он.На их полях она встречаетЧерты его карандаша.Везде Онегина душаСебя невольно выражает…

Однако не судьба была академику Майкову первым раскрыть книги Пушкина, первым проникнуть в тайные мысли русского гения, – в апреле 1900‐го Леонида Николаевича не стало…

Но словно стяг у сражённого знаменосца подхватил его товарищ: осенью того же года Борис Модзалевский переступил порог дома в Мало-Ивановском, где был весьма радушно встречен хозяином.

Александр Александрович Пушкин в Бронницах. Рядом с внуком поэта Елена Новицкая (в белой блузке), связанная родством с Гончаровыми. Фотография. 1914 г. Публикуется впервые

Именитого гостя ждало разочарование: пушкинская библиотека (не менее ценная, чем легендарная Либерея Ивана Грозного!) являла собой нерадостное зрелище, – от сырости и мышиных зубов многие её экземпляры были попорчены, часть книг утеряна. Да и долгие странствия книжных томов, «кочевья» по городам и усадьбам, не лучшим образом сказались на их сохранности, – кожаные переплёты истёрлись, страницы измялись…

Пушкинскому собранию предстояло ещё одно путешествие – в Санкт-Петербург: старые тома бережно уложили в тридцать пять (!) ящиков, погрузили на подводы и отправили в Бронницы, оттуда, по железной дороге – в северную столицу.

В Петербурге книги поначалу определили в Славянское отделение Академии наук, где Борис Модзалевский провёл тщательное их изучение: все книги систематизировал, уделив особое внимание записям и рисункам поэта. В завершении всех трудов учёному миру был явлен полный каталог обретённой библиотеки поэта! Замечательное то событие случилось лишь в 1910‐м.

Однако вплоть до 1906 года библиотека числилась ещё собственностью внука поэта. Известно, что он, через своего поверенного, предложил академии выкупить библиотеку. Тот пояснил, что его доверитель «заложил её (библиотеку) кому-то за 17 000 р., и надо, чтобы она не перешла в руки этого инкогнито, в марте заплатить 20 000 р.». В дневниковой записи одного из числившихся при Академии чиновников осталась яркая фраза: «У Модзалевского, конечно, глаза и зубы разгорелись».

А в скором времени до Бориса Львовича донеслась отрадная весть: «Доклад о библиотеке Государем утверждён»! Внуку поэта пришёл ответ, что Академия наук тотчас приобретёт библиотеку, «как только будет открыт кредит и ассигнованы деньги».

Не стоит, однако, упрекать Александра Александровича-младшего в некоей корысти, – ведь он, сойдясь с женой бронницкого доктора Анной Зейлих, принял на воспитание и шестерых её детей! Посему деньги ему были жизненно необходимы.

Радовался внук поэта, выручив за дедовскую библиотеку круглую сумму, ликовал и Модзалевский: его любимое детище – Пушкинский Дом – обогатился своим первым и поистине бесценным приобретением!

Ведь библиотека поэта насчитывала три тысячи шестьсот томов, и более пятидесяти из них хранили пушкинские пометки и рисунки. Немало книг, поднесённых Александру Сергеевичу друзьями, – Жуковским, Баратынским, Гнедичем, Козловым, Кюхельбекером, – имели дарственные надписи.

В том же знаменательном 1906‐м Борис Львович разработал основные тезисы для будущего центра русской пушкинистики. А уже в начале следующего года Николай II оставит под «Положением о Пушкинском Доме» свою витиеватую августейшую подпись.

Ещё одно деяние учёного: в 1908‐м Модзалевский командирован в Париж для знакомства с легендарным Онегиным и его собранием пушкинских автографов и реликвий. Итог поездки – договор, заключённый с собирателем: коллекция (после его кончины) переходит в собственность Российской академии наук. Да ещё скрупулёзный отчёт учёного: «Описание рукописей Пушкина, находящихся в Музее А.Ф. Онегина в Париже».

Сам Борис Львович собрал порядка двадцати пяти тысяч рукописей, в их числе – четыреста пушкинских автографов. Долгие годы Модзалевский являлся главным редактором «Трудов Пушкинского Дома», но, пожалуй, более всех работ дорожил одной – собственной книгой «Библиотека А.С. Пушкина», отпечатанной в типографии Императорской Академии наук.

Но вряд ли сей труд славного библиографа явлен был миру, если бы внук поэта Александр вовремя не озаботился судьбой дедовской библиотеки.

Пушкин и Пущин

Как-то, будучи в гостях у Татьяны Леонидовны Новицкой-Гончаровой, наследницы славного рода, мне попался на глаза пухлый фамильный альбом. Перебирая выцветшие снимки, наткнулась на некоторые, явно примечательные. Стала вглядываться, и глазам своим не поверила, – так и есть: на фотографиях Александр Александрович-младший! Да и чернильные подписи на снимках – «Бронницы. 11 мая, 1914 год» либо же «18 мая» того же года – не допускали сомнений.

Собор Архангела Михаила в Бронницах, у стен которого покоится лицейский друг поэта Иван Пущин

Но почему эти фотографии оказались в доме москвички Татьяны Новицкой?! Ответ сыскался скоро, – да оттого, что рядом с Пушкиным запечатлена её бабушка Елена Николаевна. Супруг бывшей барышни Елены Бернацкой Леонид Викторович Новицкий приходился внуком Сергею Гончарову, младшему брату Натали (и, замечу, любимцу поэта). А значит, доводился троюродным братом бронницкому предводителю дворянства! Именно он, будучи с женой в гостях у кузена, и запечатлел собственным, редкостным тогда, фотоаппаратом те мирные мгновения. Сама же Елена Новицкая той весной находилась в счастливом ожидании, – в октябре 1914‐го появится на свет её сын Леонид…

Безусловно, оба они – и Елена Николаевна, выпускница Московской консерватории, певица, и Александр Александрович – не могли не знать о родстве меж ними, или, вернее, свойстве.

Итак, чудесный весенний день в Бронницах: в саду перед домом буйствует майская сирень – гости светски беседуют, дружно позируют перед фотокамерой. И не дано им знать, что вскоре безоблачной тихой жизни наступит конец.

Вспыхнувшая Первая мировая тотчас принесла горе в семью Пушкиных: не стало главы большого семейства, старого генерала…

Но жизнь, а точнее, война, потребовала активных действий: Александр Александрович-младший полностью отдался благородному делу – помощи раненым воинам. Однако и самому внуку поэта судьба отмерила считаные дни: 3 марта 1916‐го его не стало. Жена Ольга Николаевна Пушкина умерла в декабре того же злосчастного года. Супружество то, увы, счастливым не назовёшь: все три дочери (одну из них нарекли Наталией!), родившиеся в том союзе, скончались в младенчестве.

Иван Пущин. Художник Н.Бестужев. 1837 г.

В последние годы супруги Пушкины жили врозь: у Александра Александровича появилась новая пассия – Анна. Говорить о гражданском браке, как о том нередко упоминают, не приходится, ведь оба они – и Александр Александрович Пушкин, и Анна Зейлих, жена земского врача, обременённая многими чадами – разведены так и не были. Именно она с детьми и запечатлена в саду перед домом на тех давних и неведомых прежде снимках.

…На кончину внука поэта откликнулись многие газеты, в их числе «Московские ведомости» и «Русское слово», где говорилось о заслугах покойного. Похоронен Александр Александрович в Бронницах, но могила его, небрежением ли властей, горестными ли обстоятельствами, затерялась… Лишь спустя годы, по воспоминаниям старожилов, удалось установить то памятное место. И ныне, средь молодой аллеи мемориального парка, высится стела розового мрамора: на одной из её сторон – барельеф с изображением Александра Александровича и датами его жизни, на другой – посвящение: «Почётному гражданину г. Бронницы и внуку великого поэта от благодарных жителей города и родственников».

Необычное и знаковое обстоятельство: в Бронницах нашёл последний свой земной предел декабрист Иван Пущин. Он же – Иван Великий, он же – Большой Жанно, и просто – Жанно, ведь в Царскосельском лицее у каждого из воспитанников имелось своё забавное прозвище, да не одно.

История сохранила казавшееся тогда малозначимым деяние Ивана Пущина: он навестил опального поэта в Михайловском, прихватив другу вместе с бутылками запотевшего шампанского и грибоедовский шедевр «Горе от ума».

  Мой первый друг, мой друг бесценный!  И я судьбу благословил,  Когда мой двор уединенный,  Печальным снегом занесенный,  Твой колокольчик огласил.

На исходе того же 1825 года, незадолго до рокового декабрьского дня, Иван Пущин прибыл в Петербург и оказался в самой гуще событий на Сенатской площади. Лишь чудом остался жив, – судя по тому, что наброшенный им на плечи дедовский адмиральский плащ сплошь изрешечён был пулями и картечью.

Удивительный факт: на следующий день, как восстание захлебнулось, к Пущину, в его дом на набережной Мойки, явился с готовым заграничным паспортом Александр Горчаков, уговаривая Жанно немедля покинуть город, – в тот день от петербургского причала в Лондон отходил пироскаф. Князь Горчаков, предлагая побег заговорщику и другу-лицеисту, сильно рисковал будущей карьерой. Но благородный Жанно отказался покинуть Россию, полагая, что недостойно бежать, оставляя товарищей в беде.

Далее был Верховный уголовный суд, признавший Ивана Пущина «виновным в участии в умысле на цареубийство одобрением выбора лица, к тому предназначенного, в участии управлением общества, в принятии членов и в отдаче поручений и, наконец, в том, что лично действовал в мятеже и возбуждал нижних чинов». Но суровый приговор «бунтовщику Пущину» – смертная казнь – «милостиво» заменён пожизненной каторгой.

Затем потянулись страшные месяцы в Шлиссельбургской крепости и долгие-долгие годы в Читинском остроге, а после – в Петровском Заводе. Через двадцать лет (!) сибирской каторги Пущин получил разрешение властей поселиться в Туринске, затем – в Ялуторовске.

По восшествии на престол молодого императора Александра II бывший каторжанин возвращён из ссылки. Перу Пущина принадлежат замечательные воспоминания о лицее, о дружбе с Александром Пушкиным: «Все мы видели, что Пушкин нас опередил, многое прочёл, о чём мы и не слыхали, всё, что читал, помнил; но достоинство его состояло в том, что он отнюдь не думал выказываться и важничать… Обстановка Пушкина в отцовском доме и у дяди, в кругу литераторов, помимо природных его дарований, ускорила его образование, но нисколько не сделала его заносчивым, признак доброй почвы». Сколь много милых подробностей об отроке-поэте не канули в Лету, благодаря доброй памяти верного его товарища!

Памятная стела в Бронницах на месте захоронения внука поэта

Памятник Александру Александровичу Пушкину, внуку поэта, в Бронницах

В жизни Ивана Пущина, полной трагических испытаний, случилось-таки и событие радостное, – в мае 1857‐го он венчался с Наталией Фонвизиной, вдовой товарища-декабриста. Последние дни его, «бесценного друга» поэта, истекли в Марьино, бронницкой усадьбе жены. В Москву гражданскому губернатору князю Щербатову полетел рапорт исправника: «Вашему Сиятельству имею честь донести, что проживавший во вверенном мне уезде, состоявший под надзором полиции, возвращённый из Сибири по Всемилостивейшему Манифесту дворянин Иван Иванов Пущин 3 числа сего апреля умер».

Похоронен у стен белокаменного собора Михаила Архангела, в самом центре Бронниц. На мраморе старого надгробия выбита скупая надпись: «Иванъ Ивановичъ Пущинъ. 1798–1859».

…Горожане нередко могли созерцать, как склонив голову, внук поэта в задумчивости стоит у чугунной ограды, возведённой близ старой усыпальницы. И сколь символичной виделась та сцена: Александр Пушкин отдаёт дань памяти Ивану Пущину, одному из лучших людей своего времени, навечно озарённому «Лучом лицейских ясных дней».

…А не столь давно в Бронницах, в небольшом уютном сквере, воздвигли памятник почётному гражданину города – Александру Александровичу Пушкину. И это пока единственный (!) в России, да и в мире, рукотворный памятник внуку русского гения. «Уваженному» не только за славное имя деда, но и за собственные добрые дела.

Одно время Ольга Александровна ведала Школой образцовых нянь в Царском Селе, обустроенной на средства императрицы и носившей имя августейшей патронессы. Подчас она так и называлась: «Школа нянь императрицы Александры Фёдоровны», а Ольга Александровна числилась её директрисой.

Одна из петербургских газет сообщала новость последних дней: «28 мая (1903 года). В Царском Селе, на поляне в Новом парке в Высочайшем Их Величеств Государя Императора и Государыни Императрицы Александры Феодоровны присутствии состоялась закладка двухэтажного каменного здания в англосаксонском стиле Школы нянь Императорского патриотического общества».

На торжестве открытия необычной школы, что состоялось в дворцовом парке ровно через два года, также присутствовала августейшая чета.

Мыслилось, что в стенах учебного заведения будут постигать азы новой профессии воспитанницы Императорского женского патриотического общества. Принято было пятьдесят молоденьких барышень, должных овладеть не только теоретическими знаниями, но и практическими навыками ухода за детьми. Для сей цели при школе был устроен образцовый приют для малолетних сирот.

Каждая воспитанница должна была в течение двух лет (столько длилось обучение) ухаживать за своим питомцем: готовить для грудничков молочные смеси, а затем и детские кушанья, лечить в случае болезни (при приюте имелся детский врач, наставлявший воспитанниц), шить бельё и следить за чистотой комнат.

Ученицы изучали Закон Божий, отечественную литературу, природоведение, рисование и пение. Знакомились с началами педагогики, проходили курс по анатомии и физиологии, гигиене детского возраста. Умели оказать первую помощь при несчастных случаях.

Сама школа разместилась в особняке, напоминавшем сказочный готический замок, выросшем волею императрицы на краю Баболовского парка, среди зелёных лужаек, ярких цветочных клумб, зарослей сирени и жасмина.

При Школе нянь были обустроены кухни, прачечная, гладильня, ванны, буфет; находился свой лазарет, изолированный от учебных классов. Имелась и собственная молочная ферма, – в парном молоке для будущих нянь и для их маленьких подопечных недостатка не было. И ведала всем этим непростым и обширным хозяйством Ольга Александровна Павлова.

…Вдовствующая императрица Мария Фёдоровна особо привечала одну из своих подданных, – директрису «Школы образцовых нянь». Знаками её особой милости стали драгоценные безделушки, коими императрица одаривала свою любимицу. Тем самым, возможно неосознанно, выражая любовь и к самому Пушкину.

«Бабушка моя была «ходячая энциклопедия», – вспоминала внучка Ольги Александровны. – Я могла часами слушать её рассказы о семейных традициях. Будучи в Царском Селе, была она в дружеских отношениях с Государыней Марией Фёдоровной, которая одаривала её ценными подарками, включая изделия знаменитого Фаберже. Бабушка была исключительно талантливой…»

Думается, – русской царице было небезынтересно беседовать с Ольгой Александровной, – ведь её собеседница слыла эрудированной и одарённой дамой, свободно говорившей на… шестнадцати языках!

Грот в Царском Селе. Старинная почтовая открытка

Школа образцовых нянь «Её Величества Государыни Императрицы Александры Фёдоровны» в Царском Селе

В чужих краях

Подрастал Алик. Детское имя забылось, – теперь его величали Александром Николаевичем. Александр Павлов, выпускник Московского университета, начал свою службу чиновником особых поручений при владимирском губернаторе, проявив похвальные для молодого человека деловые качества.

Пройдёт не так много времени, и чиновник Александр Павлов станет именовать губернатора Ивана Сазонова по-родственному, тестем, а его дочь Варвару (к слову, двоюродную племянницу Сазонова, министра иностранных дел Российской империи!) – супругой. В 1908‐м на свет явится новорожденная девочка, наречённая в честь матери Варенькой.

Жизнь шла своим чередом, и тут-то полыхнула Первая мировая, – майор Александр Павлов не остался в стороне от грозных событий, возглавив передовой отряд Общества Красного Креста. А следом за войной грянули революции: февральская и октябрьская, сокрушив на своём пути всё и вся.

Ольга Александровна вместе с сыном и его семьей покинула большевистскую Россию. На родине оставались брат Григорий, сёстры Мария и Анна, престарелая тётушка Мария. Большая семья Пушкиных заметно поредела: не было в живых ни самого славного генерала, ни его сына Александра, спасшего некогда сестру и племянника из «парижского плена», ни дочерей Наталии, Веры, Надежды. Покинули отечество Николай и Елена, единокровные брат и сестра Ольги.

Вначале семейство Павловых обосновалось в Болгарии, где Александр Николаевич получил должность сотрудника санатория, находившегося на Шипке.

Как символично! Болгария сполна отплатила своему герою – полковнику Александру Пушкину, освобождавшему её некогда от османов, смело сражавшемуся со своими гусарами под Беброво и Рущуком, Тырновом и Еленой, – дав прибежище его дочери, внуку и правнукам.

Итак, Ольга Александровна оказалась в славянской стране, приютившей немало русских беженцев. Правда, в Болгарии ей довелось жить недолго, а затем она вновь оказалась во Франции, из которой некогда ей пришлось бежать. Сын купил небольшое поместье близ Лазурного Берега, в горной деревушке Каррос. А от неё до Ниццы, жемчужины Средиземноморья, рукой подать!

Но любоваться южными красотами Ольге Павловой довелось совсем недолго… В апреле следующего, 1933 года на тихом провансальском кладбище, где под сенью магнолий и кипарисов скрывались живописные руины средневековой часовни, появилось надгробие с выбитыми на мраморе двумя самыми важными датами в судьбе… Надпись на французском удостоверяла и лучезарную девичью фамилию покойной – Пушкина.

«Образцовая няня» с младенцем. Фотография. 1900‐е гг.

Американская внучка

Но ветвь пушкинского древа, насильственно пересаженная на чужую почву, прижилась. В семействе Александра Павлова подрастали дочь Варя (не пожелавшая в будущем носить имя, данное ей при рождении, и ставшая Верой) и сын Николай.

Девочкой Вера была отправлена в США и отдана на воспитание в семью известного банкира Монтгомери. Перебравшись за океан, из старушки Европы в Америку, Варенька Павлова сумела совершить там поистине головокружительную карьеру. Выйдя замуж, стала именоваться Верой Оверолл. Правда, трижды ей предстояло стоять под венцом.

Энергия и деловая хватка американской внучки Ольги Александровны достойна удивления: начав карьеру в банковской сфере, она вскоре добилась небывалых успехов. Американские газеты пестрели сообщениями о биржевых операциях, блестяще проведённых бизнес-леди Верой Оверолл.

Однако не коммерческие операции близки были её сердцу, но… любовь к небу. Вера Оверолл – единственная в пушкинском роду лётчица, получившая право на управление самолётом и сидевшая за штурвалом легкокрылой машины!

Усадебный пруд в Лопасне, памятный для влюблённой Оленьки Пушкиной. Фотография автора. 2014 г.

В начале девяностых Вера Александровна отправилась в дальнее путешествие – в Россию, на историческую прародину, немало подивив там журналистов, бравших интервью у заокеанской внучки Пушкина, прекрасным знанием русского языка. Она всегда помнила милую добрую бабушку Ольгу, сумевшую внушить ей, девочке, любовь к почти незнаемой России, ко всему русскому, к славной истории семьи и великому предку. В тот свой визит в Москву она и подарила Российскому фонду культуры фамильную реликвию, – саблю с серебряным эфесом её прадеда, боевого генерала Александра Пушкина, – ставшую ныне дорогим экспонатом музея на Пречистенке. Отцовскую саблю как самую дорогую вещь её бабушка Ольга Павлова захватила с собой в дальние странствия. И вот историческая реликвия, свершив своё долгое путешествие по чужим землям, вновь очутилась на родине.

Вера Александровна так шутя представляла своё родословие: «Я беру своё начало на трёх материках нашей планеты: Европа – Пушкин, Ганнибал – Африка и хан Сазан – Азия». По материнской линии, как считалось в семье, Сазоновы числили своим родоначальником татарского хана Сазана.

Но друзья те «генеалогические выкладки» отвергали, полагая, что у Веры «от хана Сазана ничего нет, от абиссинца Абрама – чуточку, а от Пушкина – достаточно». И что именно она в полной мере унаследовала подвижный, деятельный характер Александра Сергеевича.

Средневековый французский Каррос, где прошли последние дни внучки поэта

Всё, за что ни бралась в жизни неутомимая Вера, а она испробовала себя не в одной профессии: была журналистом, издателем, актрисой, учительницей, – удавалось. Она всегда получала первые призы и награды, – поистине, фортуна благоволила к ней. В кругу приятелей Веры Оверолл числились конгрессмены, губернаторы, ведущие политики и даже президенты! Но для друзей Вера Александровна, полная энергии и жизнелюбия, слыла не менее важной особой. Любили её, ставшую и самой бабушкой, и американские внуки.

Одна из них, выпускница Вашингтонской школы искусств и науки, Каролина Клотц, вслед за бабушкой совершила путешествие в Россию, очутившись в июне 2009 года в Москве. И была счастлива обрести в ней многих родственников и друзей. Тогда, в столице, на родине Пушкина, прошёл самый яркий, добрый и фантастический праздник – Первый Всемирный съезд потомков поэта!

Все вместе они, наследники Александра Сергеевича, собрались в первом семейном доме Пушкиных на Старом Арбате. Старинный особняк – «Пушкинское гнездо» – с трудом мог вместить всех слетевшихся в него «птенцов»!

Арбатский дом будто ожил – его стены огласились молодыми голосами. Жизнь порой невероятнее замысловатых литературных сюжетов. Могли ли помыслить молодые супруги, что в доме, где прошли счастливые месяцы семейной жизни, спустя почти два столетия соберутся их далёкие потомки и что имена Александра и Наталии, основателей пушкинской династии, зазвучат на разных языках?! Но с равной любовью.

…Так уж вышло, что тихая провинциальная Лопасня словно магнитом «притянула» к себе заокеанские мегаполисы. Но вся эта невероятная история «покорения Америки» потомками поэта началась в родовой усадьбе Васильчиковых-Гончаровых-Пушкиных, где давным-давно под сенью старых ив, обрамлявших зеркало большого пруда, красавец-прапорщик Николай Павлов клялся Оленьке Пушкиной в вечной и страстной любви.

С неудержимой силой влекло великую княгиню Милицу всё таинственное и непознанное. Её дворец на Фонтанке славился необычным салоном, где избранную публику знакомили с самыми именитыми гадателями и ясновидящими. Увлечение Милицы мистикой и оккультными науками разделяла и её любимая сестра Стана, – после развода она вышла замуж за великого князя Николая Николаевича-младшего, брата Петра Николаевича.

Стараниями сестёр царю и царице представлен был французский хиромант и целитель месье Филипп, а затем – и Григорий Распутин, сыгравший столь зловещую роль в истории царской семьи, да и всей императорской России. К слову сказать, позднее великие княгини Милица и Анастасия разочаровались в «святом старце», пытались бороться с его влиянием на императрицу, и верно, не единожды раскаивались в том, что так слепо и безоглядно вверились ему некогда.

Сёстры-черногорки близки были к Николаю II и Александре Фёдоровне. Особо доверительно отношения сложились у венценосных супругов с великим князем Петром Николаевичем и Милицей. Государь даже стал крёстным отцом маленького Романа, единственного и столь долгожданного сына великокняжеской четы.

Но затем дружеские связи охладели, и два августейших семейства встречались лишь на официальных церемониях и церковных службах.

Сопровождая великую княгиню, присутствовала на всех дворцовых торжествах и фрейлина Анна Пушкина.

26 июля 1914 года – день памятный для Анны Александровны: она назначена «исправляющею должность гофмейстерины при Её Императорском Высочестве». В этом статусе – старшей из придворных фрейлин – внучка поэта оставалась до рокового семнадцатого.

Анна Пушкина, внучка поэта. Ницца. Фотография. Конец 1880‐х гг.

Год стал переломным в истории России: он круто изменил жизнь миллионов её сограждан, попавших под беспощадное «красное колесо». Канула в Лету казавшаяся незыблемой великая Российская империя вместе с былой эпохой. Жизненные пути Анны Пушкиной и великой княгини Милицы разошлись навсегда.

Бывшей черногорской принцессе, обретшей и потерявшей Россию, предстояли долгие странствия: Крым, Италия (где она нашла приют у родной сестры Елены, супруги короля Виктора-Эммануила III), Франция, Египет.

«Русская душою»

Анна Пушкина сделала свой выбор: осталась на родине. Иначе поступить не могла – слишком ко многому обязывала её лучезарная магическая фамилия.

Бывшая фрейлина нашла своё место в стране с непривычным ей названием – Советский Союз. Посвятила жизнь памяти русского гения, которого она, одна из немногих, имела право называть просто… дедом.

Но время диктовало свои законы: внучка гения – не профессия, в Стране Советов трудились все. Вот где пригодились её прекрасное образование и знание языков, – она устроилась переводчицей зарубежной литературы.

Вот строки племянницы-мемуаристки о милой тётушке: «Кстати, Анна Александровна получила домашнее образование и всю жизнь жалела об этом. Она считала свои знания недостаточными и говорила мне, что следовало ей, конечно, учиться в институте. Но образование её было всесторонним, и уровень знаний превосходил многое, что я встречала и встречаю сейчас. Тётя всегда удивляла нас своей осведомлённостью во многих отраслях – главное, в литературе, как русской с самых истоков, так и мировой, в истории, со всей её хронологией, бесконечными историческими именами и историческими анекдотами. Сложности мифологии ничего ей не стоили. Историей искусств она занималась с моим юным братом (Сашей) в конце двадцатых годов и знала ещё многое другое, всего не перескажешь. При её особенной немногословности и скромности этого многие не замечали. А семейное прошлое и прошлое её предков знала она в совершенстве».

Великая княгиня Милица Николаевна, черногорская принцесса

Вспоминала Наталья Мезенцова, многие годы прожившая с родной тётушкой, и об особенностях её характера: «Анна Александровна была человек чрезвычайно скромный. Настолько, что мой отец её очень жалел, почему она и осталась у нас жить. Он говорил: «Анна сложит ручки и где-нибудь умрёт голодной смертью». Он и предложил сам ей: «Оставайся с нами». Мы тогда в Москве переехали в Трубниковский переулок. <…> Мы жили в одной комнате втроём: тётя Анна, я и моя сестра Марина… Мы всё делали и ухаживали за Анной Александровной».

Великая княгиня Милица Николаевна с детьми. Фотография. 1897 г.

Ей, внучке Пушкина, предстояло стать хранительницей фамильных реликвий: ладанки поэта с частицей Ризы Господней (долгие годы она берегла её в глубочайшей тайне и лишь перед кончиной передала любимой племяннице), пушкинской печатки из дымчатого топаза, альбомов. Знала Анна Александровна и великое множество устных семейных преданий. Ведь она пользовалась исключительным доверием отца, – старый генерал рассказывал дочери Анне всё, что слышал некогда от обожаемой им матери Наталии Николаевны. Щедро делилась знаниями и с маститыми пушкинистами, и многочисленными поклонниками поэта, – её называли «живой пушкинской энциклопедией».

Когда Государственный литературный музей приобрёл альбом вдовы поэта, тогдашний его директор Владимир Бонч-Бруевич писал о той находке: «Сейчас же командировав секретаря музея… к ныне здравствующей родной внучке великого поэта Анне Александровне Пушкиной, мы предъявили ей этот альбом. И вот что раскрылось. Альбом принадлежал Наталии Николаевне Пушкиной, которой, по всей вероятности, преподнесли в день её именин 26 августа 1841 года. Это число и помечено на первом листе. Все двадцать рисунков, помеченных “N. F.”, принадлежат первой жене барона Фризенгофа – Наталье Фризенгоф. Этот барон, овдовев, женился на сестре жены Пушкина, Александре Николаевне Гончаровой».

Всех персонажей, изображённых на рисунках, – самой Наталии Николаевны, её сестры Александры Гончаровой, детей Пушкина, «тригорских соседок» Анны Вульф и баронессы Евпраксии Вревской, – внучка поэта назвала поимённо. Что вызвало небывалый восторг Бонч-Бруевича: «Вот какие огромные богатства нашли мы в этом стареньком альбоме!»

Другой пример, – ответ Анны Александровны одному из почитателей Пушкина: «Вы просите меня написать Вам моё любимое стихотворение деда: признаться, затрудняюсь сделать выбор – многие из его стихотворений вспоминаются при самых различных настроениях. И вот теперь я вспоминаю часто “Три ключа”. Примите, пожалуйста, уверение в моём уважении».

А в завершении письма внучка поэта вписала любимые строки:

В степи мирской, печальной и безбрежной,Таинственно пробились три ключа:Ключ юности, ключ быстрый и мятежный,Кипит, бежит, сверкая и журча.Кастальский ключ волною вдохновеньяВ степи мирской изгнанников поит.Последний ключ – холодный ключ забвенья,Он слаще всех жар сердца утолит.

Анна Александровна, не познавшая счастья материнства, всю нерастраченную любовь вместила в осиротевших Сергея и Бориса Пушкиных, своих внучатых племянников. Вместе с ними она поселилась на Арбате: перед печальным пушкинским юбилеем тридцать седьмого года московские власти выделили Анне Александровне квартиру в новом доме.

И мог ли ведать поэт, после венчания привезший молодую жену в снятый им на Арбате дом, что через столетие старинные храмы, где он молился и слушал проповеди, снесут без зазрения совести, а на месте одного из них возведут многоэтажку, где будут жить его внучка и далёкие праправнуки?! Так уж случится, что Анна поселится в нескольких минутах ходьбы от первого семейного дома поэта, и у неё будет храниться редкостный портрет красавицы Натали, пушкинской Мадонны.

Анна Александровна станет одной из первых защитниц своей глубоко верующей бабушки, познавшей при жизни столь много самой тонкой лести и самой изощрённой хулы.

Анна слыла любимицей отца, генерала Пушкина. Существует некое, никем не изученное «Родословие любви»: сам генерал – «рыжий Сашка» – любимец поэта, а он, в свою очередь, изо всех детей выделял дочь Анну. Следственно, она имела неоспоримое право именоваться любимой внучкой поэта. Знаменательно, что и внешность Анна унаследовала дедовскую: будто пушкинский лик зеркально отразился в чертах неведомой ему внучки!

При всей своей скромности Анна Пушкина была в Москве личностью известной, – не чудо ли увидеть в лице современницы живые пушкинские черты?! Все, кому посчастливилось встречаться с Анной Александровной, поражались её необычайному родственному сходству и не скрывали своего восторга. Особенно преуспели в том журналисты.

Строки из газетных заметок тех дней:

«Овал лица, разрез глаз, нос и эти особенные «пушкинские» руки – узкие, маленькие, с длинными, тонкими пальцами…»;

«Очень похожа на поэта Анна Александровна. Несмотря на годы – лицо моложавое, выражение каждую минуту меняется, и особенно по-пушкински живут глаза».

Так что встреча художника Петра Кончаловского, увлечённо работавшего над образом русского гения, с его внучкой была предопределена. Прошла она весьма эмоционально: впервые увидев Анну Александровну, Кончаловский не смог сдержать радости. По словам Марины Мезенцовой, племянницы, «маленькая тётя Анна утонула в объятиях большого Петра Петровича».

Того душевного потрясения не забыл и художник: «…Внезапно познакомился с живой внучкой поэта. Всё, чего я не мог высмотреть в гипсовой маске, над чем трудился, мучился и болел, сразу появилось предо мною. И самое главное, я увидел у внучки, как раскрывался рот её деда, какой был оскал зубов, потому что внучка оказалась буквально живым портретом деда, была ганнибаловской породы».

Для именитого живописца настал поистине звёздный час: сама внучка Александра Сергеевича позировала для его картины «Пушкин в Михайловском»! Давняя и казавшаяся безумной мечта мастера, «увидеть лицо Пушкина», вдруг фантастическим образом свершилась…

Анна Александровна Пушкина на прогулке. Фотография. Конец 1910‐х – начало 1920‐х гг.

Пожалуй, образ Анны Александровны наиболее зримо предстаёт в почти забытых мемуарах Надежды Чулковой: «Вспоминаю её скромное улыбающееся лицо, очень добрые глаза. Как она была мила в общении с людьми! Тихая, кроткая, никогда не дававшая почувствовать своего значения как кровной родственницы великого поэта… Анна Александровна очень любила Наталию Николаевну, чтила её память и не позволяла выражать никаких сомнений в честности Наталии Николаевны и невиновности её в смерти Пушкина. Она всегда возмущалась грубыми рассуждениями о жене Пушкина…»

У Анны Александровны хранилась бесценная реликвия – коралловый браслет бабушки. Натали Пушкиной, тогда ещё юной супруге поэта, сию редкостную и дорогую безделушку преподнёс свёкор Сергей Львович. И случилось то августовским днём 1831 года, когда всё семейство Пушкиных собралось на даче в Царском Селе – отпраздновать день рождения красавицы Натали. Ей минуло девятнадцать. Этот-то браслет с вырезанным из цельного коралла бюстом Нептуна, повелителя морей, и украшенный золотыми вставками, позже перешёл от Анны Пушкиной к её племяннице Наталье Мезенцовой. И та, не пожалев расстаться с дорогой реликвией и не усомнившись в своём решении, подарила коралловый браслет музею в Петербурге. Так драгоценная вещица вновь вернулась на набережную Мойки в пушкинскую квартиру, в кабинет бывшей владелицы. Как знать, быть может, бабушкин коралловый браслет красовался некогда и на изящной ручке барышни Анны Пушкиной?

«Пушкин в Михайловском». Художник П. Кончаловский. 1932 г. (Фамильные черты внучки Анны отразились в образе её великого деда)

Она пользовалась особым доверием и любовью отца, чему свидетельством и его фотография, подаренная дочери в знаменательный день – столетие её великого деда. Внизу фотопортрета – размашистая надпись: «Дорогой моей Анне от отца А. Пушкина. 26 Мая 1899 г.».

И, верно, не было в том случайности, что именно ей, Анне, перешла по наследству фамильная ценность: акварельный портрет бабушки. Наталия Николаевна представлена на нём в профиль, – возможно, её желание совпало с выбором художника, запечатлевшего одухотворённую красоту пушкинской Мадонны. Вспомним князя Петра Вяземского, в то самое время приметившего, что Наталия Пушкина «со дня на день прекраснее, милее и ненагляднее, она и всегда была красавица, что ни пером описать, ни в сказке рассказать, но теперь нашла на неё тихая и светлая благодать».

Акварель написана английским живописцем Томасом Райтом в 1844‐м, перед вторым замужеством Наталии Пушкиной. Вероятно, в преддверии свадьбы её заказал жених генерал Пётр Ланской, – ведь благодаря ему осталась великолепная портретная галерея Наталии Николаевны.

Правда, Борис Борисович Пушкин, праправнук поэта, полагал, что заказчицей акварели могла стать и сама Натали, – портрет изначально находился в её альбоме. Много позже лист с акварелью Райта был из него извлечён и стал «жить» своей особой жизнью: обрамлённый в рамку лик красавицы украсил скромное жилище её внучки Анны.

Фотография Александра Александровича Пушкина, подаренная дочери с дарственной надписью: «Дорогой моей Анне…». 1899 г. Публикуется впервые

Мне довелось видеть сей портрет в московском доме Бориса Борисовича. Старинная акварель перешла к нему от любимой бабушки, как он ласково называл Анну Александровну, воспитавшую его вместе с братом. По моей просьбе акварельный портрет был снят со стены в гостиной, – на обороте читалась надпись, сделанная в июле военного сорок первого рукою былой владелицы. Вот она: «Собственность Анны Александровны Пушкиной. По первому требованию прошу передать мне или Наталье Сергеевне Шепелевой (Мезенцовой). 2 июля 1941 года.

Или же прошу выдать настоящий портрет Татьяне Михайловне Некрасовой (урождённой Шепелевой, родственницы правнучки поэта по мужу. – Л.Ч.), которой он был поручен. Анна Пушкина».

Давным-давно в Петербурге, во дворце на Фонтанке, этим живописным образом Пушкинской Мадонны любовалась и княгиня-черногорка Милица.

«Певец счастливый»

Итак, жизнь навсегда развела пути внучки поэта и великой княгини, некогда столь сближенные.

Знали ли они о дальнейших судьбах друг друга? Вряд ли. Ведь переписка с особами царской фамилии, покинувшими Россию и ставшими эмигрантами, приравнивалась к тяжкому преступлению. И всё же какие-то вести долетали сквозь строжайшие кордоны…

Великой княгине суждено было пережить свою фрейлину и давнишнюю подругу, – настроенная на мистический лад княгиня Милица, верно, усмотрела в том тайные знаки судьбы. Милица Николаевна умерла в изгнании, в Египте. В сентябре 1951‐го. Из Александрии её прах перевезли на юг Франции, в Канны, где она упокоилась в православном храме во имя Архангела Михаила вместе со скончавшимся ранее супругом. В том же храме в Каннах в марте 1913‐го отпевали и младшую дочь Пушкина графиню Наталию фон Меренберг.

Пётр II Петрович-Негош, поклонник русского гения

Пожалуй, никто и никогда не задумывался о поэтической составляющей дружбы двух женщин: внучки русского гения и дочери черногорского короля-поэта.

Никола Петрович-Негош, первый правитель Черногории, увенчанный короной (коронован в августе 1910‐го, в год пятидесятилетия своего царствования), снискал славу не только мудрого правителя, но и замечательного поэта. Истинную любовь подданных принесла сложенная им патриотическая песнь: «Там, там, за холмами…», что и поныне, в двадцать первом веке, распевают молодые черногорцы. Известно, что Александр III, весьма уважавший своего черногорского собрата, провозглашал тост за него, как истинного друга России!

Но самым почитаемым владыкой в истории Черногории стал дальний предок Милицы Николаевны – Пётр II Петрович-Негош, просветитель, философ и поэт. Подданные любовно называли его владыкой Раде, по мирскому имени Радивой.

Вот они, те «странные сближения», что любил отмечать Пушкин, и к проявлению коих трепетно относилась мистически настроенная великая княгиня!

В 1833 году Пётр II Петрович-Негош побывал в Петербурге: за те несколько месяцев, что он провёл в столице, ему удалось выполнить свою миссию: восстановить былые русско-черногорские связи. Тогда же, в Северной Пальмире, Пётр Негош был посвящён в сан епископа Черногорского (позже его утвердили в сане архиепископа, а затем – и митрополита). Хиротония прошла в Александро-Невской лавре в присутствии императора Николая I.

Черногория и черногорцы. Старинная открытка

Но вот загадка: случилась ли в Петербурге встреча Петра Негоша с Пушкиным, поклонником коего был именитый черногорец? Документальных следов не осталось. И всё же хочется верить, – на каком-либо светском рауте либо царском приёме они виделись, но не были представлены друг другу…

Можно лишь восхищаться образованностью и жаждой к знаниям двадцатилетнего господаря, – с собой из России он привёз одиннадцать сундуков с книгами Карамзина, Жуковского и Пушкина!

Пушкин станет кумиром Петра Негоша, а самого черногорского владыку нарекут самым страстным поклонником русского поэта на Балканах!

Так случилось, что второй его визит в северную страну совпал с печальной датой – он приехал в феврале 1837‐го, когда вся Россия оплакивала Пушкина. Почти невероятно, но тому есть свидетельства – на сороковой день после смерти поэта в Святых Горах черногорец отслужил панихиду по Пушкину. На его священной могиле! Пётр Негош имел на то право, – ведь к тому времени он был облачён высоким церковным саном.

Господарь побывал в Святогорском монастыре, где обрёл вечное пристанище его кумир, заглянул в домик поэта в сельце Михайловском, прошёлся по воспетым Пушкиным тропам… И волею высших обстоятельств оказался первым иностранным паломником, посетившим пушкинские места!

Уже в Черногории в сборнике стихов Негоша увидит свет его посвящение русскому гению:

Всё, что может совершить геройство,На алтарь чудесный я слагаю,Посвящая я святому прахуТвоему, певец счастливыйСвоего великого народа.

Поистине святые слова сумел найти Пётр Негош для своего собрата: «Поэзией миропомазан»!

До последнего вздоха, а ему отпущено было столько же земной жизни, как и Пушкину, он боготворил его. Да и умер Пётр Негош осенью, любимой пушкинской порой. О близкой кончине владыка знал – быстротечная чахотка вершила своё тёмное дело: счёт жизни шёл на дни… Он пожелал быть похороненным на вершине горы Ловчен, откуда видна вся Черногория – Црна Гора, у подножия родового села.

Црна Гора,

Анна Александровна Пушкина с портретом любимого деда. Фотография. 1946 г.

Анна Александровна с внучатыми племянниками Сергеем и Борисом Пушкиными. Москва. Фотография. 1949 г.

Орёл парит,В Ловчене владыка спит…Вознеслась над миром,Негоша могила.А в Святых ГорахСпит его собрат…

Борис Борисович Пушкин на фоне семейных портретов. (Слева от портрета Наталии Николаевны – фотография Анны Пушкиной.) Москва. Фотография автора. 2005 г. Публикуется впервые

В осиротевшем кабинете, как и при жизни августейшего хозяина, отрешённо взирал с портрета Александр Сергеевич, и теснились на книжных полках томики пушкинских сочинений, некогда столь любовно читаных-перечитаных славным черногорцем… Поэтический союз, кровно соединивший Черногорию и Россию.

Владыка Раде и спустя столетия остался владыкой сердец своих соотечественников. Его нарекут «Святым Цетинским пустынником и Ловченским тайновидцем».

Знать бы далёкой наследнице господаря (если бы великая княгиня Милица Николаевна, как к тому стремилась, могла прозреть будущее!), что на исходе двадцатого столетия в её родном отечестве, в Подгорице, воздвигнут великолепный памятник русскому гению и его избраннице. А вдохновенные строки, посвящённые Пушкиным храбрым черногорцам – «славянским спартанцам», отольются в бронзе на его пьедестале!

…В военные сороковые московская квартира Анны Александровны опустела: любимцы Борис и Сергей Пушкины ушли на фронт добровольцами. Не забывала старую тётушку Татьяна Николаевна Галина, дочь сестры Марии, – вместе с сыном Георгием частенько её навещала. Да и сама Анна Александровна любила бывать в гостях у племянницы в доме на Тверской. Много позже Георгий Галин, свидетель тех тревожных дней, вспоминал: «Было очень интересно с ней беседовать, шагая по затемнённой Москве. Мы её провожали от нашего дома до её. Тогда было военное положение, нас могли забрать в комендатуру, но мы пробирались переулками, на ощупь! До сих пор вспоминаю эти маршруты. Анна Александровна любила рассказывать нам о своей былой жизни, о поездках в Крым с великой княгиней Милицей Николаевной».

Что ж, до последних дней она оставалась верна памяти титулованной подруги!

…Анна Александровна скончалась накануне пушкинского юбилея – пятого июня 1949 года, когда вся страна праздновала стопятидесятилетие со дня рождения её великого деда. Став последней из внуков поэта, живших в России. Будто сам Александр Сергеевич призвал любимую внучку Анну к себе.

Парад в Царском Селе. Архивная фотография. Конец XIX в.

При первой возможности бравый гвардеец не замедлил явиться к отцу, прибыв в его подмосковную усадьбу, о чём Вера Пушкина пишет сестре Анне: «Гриша провёл отпуск в Марыгино. Папа́ от него в восторге… Надя получила от него письмо в четыре страницы уже из Петербурга, по-видимому, он в отличном расположении духа. Мне ужасно жаль, что мы его не видели первый год офицером».

Немного об истории лейб-гвардии 2‐го стрелкового батальона. Был сформирован в первый год царствования Александра II; состоял в одной из боевых дивизий, имея все права и преимущества старой гвардии. Святой регалией почиталось Георгиевское знамя с золотым шитьём: «Въ воспоминаніе подвиговъ Россійской Гвардии».

В 1863‐м батальон задействован в подавлении Польского восстания, после чего оставался в Варшавском военном округе, и только через восемь лет переведён в Царское Село. С объявлением Русско-турецкой войны стрелковый батальон выступил в поход против турок. После одной из доблестных баталий лейб-гвардейцам пожалованы знаки отличия на головные уборы с надписью: «За Араб-Конак 21 Ноября 1877 года».

Вот в таком славном своей ратной историей батальоне и довелось служить внуку поэта. Следуя воинской иерархии, Григорий Пушкин именовался поручиком (август 1895‐го); штабс-капитаном (май 1900‐го); капитаном (август 1903‐го).

Равны мне писари, уланы,Равны законы, кивера,Не рвусь я грудью в капитаны…

Великий князь Сергей Александрович, шеф царскосельского батальона. Фотография. 1892 г.

Но внук поэта Григорий – дослужился-таки до капитана! И будет служить далее.

Полковым праздником (а с мая 1910‐го батальон был развёрнут в лейб-гвардии 2‐й стрелковый Царскосельский полк) почитался апрельский день, – день памяти Зосимы и Савватия Соловецких. А полковым святилищем стала церковь Преподобного Сергия Радонежского в Царском Селе. Её весьма торжественно (в присутствии августейших особ: императора Николая II, великих князей Владимира и Сергея Александровичей, великой княгини Марии Павловны) освятили 19 ноября 1904 года.

Новый храм был освящён в честь чтимого «Всея России чудотворца», и вот почему. Шеф батальона, великий князь Сергей Александрович, явившийся на свет в Царском Селе, по обету царственных родителей – Александра II и Марии Александровны, – наречён именем святого угодника.

Ровно со дня своего рождения, – 29 апреля 1857‐го и по 4 февраля 1905‐го, – дня трагической кончины, Сергей Александрович являлся августейшим патроном лейб-гвардейцев. После его гибели шефство над батальоном, а затем – и полком, принял на себя, вплоть до марта рокового семнадцатого, великий князь Дмитрий Павлович, – воспитанник погибшего дядюшки, заменившего ему в детстве отца.

В храме Преподобного Сергия Радонежского в Царском Селе: Президент России Владимир Путин и Патриарх Кирилл

Ранее, в день освящения храма, Сергей Александрович преподнёс настоятелю напрестольный крест – искуснейшей работы, серебряный с позолотой. Бог оградил тогда дарителя от страшного знания: ми́нут два зимних месяца, и в Московском Кремле, на месте завершения его земного пути вдовой-княгиней воздвигнется иной крест…

Ну а в тот памятный ноябрьский день, вслед за шефом батальона царскосельских стрелков, великим князем Сергеем Александровичем, переступил порог полкового храма и капитан Григорий Пушкин.

Внутреннее его убранство не могло не вызвать умилительного восторга: с голубого потолка-полога золотом сияли звёзды, в алтаре божественно светился образ Святой Троицы. Стены, выдержанные в голубых тонах, украсились житийными фресками: «Благословение старцем отрока Варфоломея»; «Благословение Преподобным Сергием Радонежским благоверного князя Дмитрия Донского на Куликовскую битву». Живописные «Поклонение волхвов» и «Явление воскресшего Христа Марфе и Марии» обрамляли алтарную арку, а с резного дубового иконостаса взирали на прихожан лики святых…

Перед храмовой иконой – образом Сергия Радонежского – молились все царскосельские лейб-гвардейцы, в их числе и капитан Пушкин. И, конечно же, он помнил, к кому обращены поэтические строки его великого деда:

 …В прежни годы,  Когда бедой отечеству грозило,  Отшельники на битву сами шли.  Но не хотим тревожить ныне их;  Пусть молятся за нас они – таков  Указ царя и приговор боярский.

Почему же Александр Сергеевич вложил в уста Борису Годунову, герою «романтической трагедии», как сам поэт именовал своё любимое детище, сие монаршее указание? В беседе с Патриархом царь Борис поминает не меркнувшее в веках деяние Сергия Радонежского: святой старец благословил князя Дмитрия Донского на битву и дал ему в помощь двух монахов Троице-Сергиевой обители – Ослябю и Пересвета. Тогда, в сентябре 1380 года на Куликовом поле, «у Дона в битве славной», русские полки сокрушили орды Мамая, последнего золотоордынского хана. Залогом же той давней победы, как мыслится и по сей день, явилось благословение Преподобного Сергия, «Игумена земли Русской».

Думается, не случайно, – когда надобно было крестить новорождённую дочку Машу, выбор Пушкина пал на петербургский храм с именем Сергия: «Всей артиллерии собора во имя Преподобного Сергия Радонежского».

…А тем временем служба Григория Александровича в Царском Селе шла своим чередом. Но все насущные заботы капитана Пушкина потеснили разгоревшиеся в его душе любовные страсти, схожие разве что с ратными баталиями.

Любовь по имени Юлия

В пору своей юности Юлечка Бартенева считалась одной из самых завидных московских невест. Очаровательная барышня, дочь известного и весьма состоятельного юриста (отец Николай Арсеньевич Бартенев возглавлял московскую таможню), она получила в приданое десять тысяч золотыми. Отошла к Юле и та часть наследства, что прежде предназначалась её восемнадцатилетней сестре Соне, скончавшейся в столь юном возрасте.

Первый супруг Юлии Александр Катыбаев, служивший в том же лейб-гвардейском батальоне, что и его товарищ Григорий Пушкин, славился своими чудачествами. Бравировал своей внешней схожестью с Государем Николаем II, стараясь подражать тому во всём, – даже и усы и бородку отпустил «под императора». Любил погарцевать на боевом коне в парадном офицерском мундире по аллеям Царского Села, наводя священный трепет на обывателей. За что однажды и был посажен на гауптвахту.

Помимо этой причуды, скоро открылась и другая, не столь безобидная. Александр Фёдорович Катыбаев оказался весьма азартным игроком: за несколько лет в карты спустил все бартеневские капиталы.

Как заметил некогда Александр Сергеевич, страсть к карточной игре – одна из самых сильных. «Игра несчастливая родит задор» – вывел поэт гениальную формулу картёжного азарта. И сам Пушкин, как известно, не избежал цепких объятий сей пагубной страсти.

А вот Александром Катыбаевым она завладела всецело – месяцами он мог пропадать где-то за карточным столом. И, возвращаясь домой после очередного проигрыша, слёзно умолял жену простить его в «самый последний» раз.

Юлия Николаевна гневалась, плакала и… скучала.

В одну из таких долгих отлучек мужа и стал навещать Юлечку, свою прежнюю любовь, друг семьи капитан лейб-гвардии стрелкового батальона Григорий Пушкин. Верно, в пору уже не юности, но зрелого тридцатилетия, гвардеец-холостяк мог бы повторить дедовские строки:

  Влюблённый человек доселе мне казался  Смешным, и я его безумству удивлялся,  А ныне!..

В небольшом Царскосельском гарнизоне, где бурный роман разыгрывался на глазах сослуживцев, отношения Юлии Катыбаевой и Григория Пушкина секретом не стали. Можно только представить, как злословили по этому поводу первые полковые дамы, как «перемывали косточки» влюблённой паре. Ведь в семье Катыбаевых уже подрастали двое сыновей: четырёхлетний Фёдор и двухлетний Николай.

В Царском Селе жила и родная сестра Григория Ольга, ведавшая в те годы Школой образцовых нянь. Имя её упоминается в переписке сестёр Пушкиных: в январе 1909‐го Вера спрашивает Анну: «Как Оля с Катыбаевой?» Что крылось в том вопросе – ссорилась ли Ольга Александровна с будущей невесткой, ладила ли с ней? Одно бесспорно – о «царскосельском романе» Гриши в семье знали.

Офицерская вечеринка в Царском Селе. Внизу – Юлия Бартенева; справа от неё – Григорий Пушкин; третий сверху – Александр Катыбаев. Фотография. 1900‐е гг. Из собрания автора

Шелковые петлиК окошку привесь…Что медлишь?.. Уж нет лиСоперника здесь?..

Полковник Григорий Александрович Пушкин. Нарва. Фотография. 1915 г.

Вскоре любовь принесла и свои заметные земные плоды – Юлия Николаевна оказалась в интересном положении. Ждали появления на свет младенца и два соперника, два гвардейца: Григорий Пушкин и Александр Катыбаев. Первый – с восторгом и нетерпением, второй – со страхом и отчаянием.

И вот в 1910‐м, в Царском Селе, незадолго до столетия пушкинского лицея, родился младенец, наречённый Александром. Знать бы Александру Сергеевичу, что его восторженные строки обретут новую реальность, став отечеством для неведомого им правнука и тёзки в самом прямом смысле!

Нам целый мир чужбина,

Маленький Александр с ординарцем отца. Царское Село. Фотография. Начало 1910‐х гг. Из собрания автора. Публикуется впервые

Отечество нам Царское Село!

Как ликовал бы Пушкин, – ведь его наследник родился в любимом им Царском Селе!

…Известно (со слов невестки Юлии), что, взглянув на новорожденного, Александр Катыбаев лишь сказал: «Это не мой сын». Впрочем, он мог произнести те слова и не взглянув на ребёнка, – ведь прошло больше года, как супруги разъехались.

В церковных метриках против имени и фамилии отца младенца Александра поставлен был… прочерк. И лишь спустя месяцы удалось уговорить мнимого отца, уж неизвестно какими способами, восполнить досадный пробел.

К чести обманутого мужа стоит упомянуть, что он не стал устраивать бурных семейственных сцен, а подал в отставку и уехал в Рязань. Но прежде на высочайшее имя супруги Катыбаевы подали прошение о разводе.

Наконец, в декабре того же 1910 года на офицерском кителе Григория Пушкина золотом просияли заветные полковничьи погоны. Низшие чины обращались к полковнику Пушкину по уставу: «Ваше высокоблагородие»! Но не дано было им знать, насколько точно соответствовало то истине – род Григория Александровича, бравший истоки в глубинах Древней Руси, был и высоким, и благородным!

…Милостивейшее монаршее соизволение в деле о разводе пришло лишь через полтора года. И тотчас, в августе 1911‐го, пред алтарём царскосельской церкви предстали Григорий Пушкин и его избранница. Со свадьбой следовало поспешить, так как Юлия Николаевна вновь находилась в счастливом ожидании, и Григорию Александровичу вовсе не хотелось, чтобы и второй его сын носил чужую фамилию.

Супруги Григорий и Юлия Пушкины. Фотография. Середина 1910‐х гг. Из собрания автора. Публикуется впервые

И, конечно же, братья и сёстры Пушкины от души поздравили Гришу со счастливым событием. Вот ответное его письмо сестре: «Дорогая Анна, давно хотел написать и поблагодарить за подарок… очень мне пригодился, но со свадьбой, переводом и переездом не было времени, да и голова шла кругом. Пишу из Нарвы, около башни стоит батальон, который я принимаю».

Вместе со своим разросшимся семейством полковник Григорий Пушкин отбыл на новое место службы – в Нарвский гарнизон тогдашней Петербургской губернии. В феврале 1912‐го у Юлии Николаевны родился четвёртый сын – Сергей Пушкин. А в следующем, последнем мирном году, на свет появился ещё один младенец – пятый по счёту. И когда счастливый отец зашёл в больницу навестить роженицу, та горестно ахнула: «Гриша, опять мальчик!» Врач, принимавший роды, рассмеялся: «Что ж, быть ему посему Григорием». И хотя рождение правнука поэта пришлось на день зимнего Николы Угодника, назвать младенца в честь его небесного покровителя не решились – в семействе подрастал маленький брат Коля. Николай Катыбаев.

Итак, в те безоблачные для Григория Александровича годы, он – глава большой семьи из семи человек (настоящая «семь я») и служит в Печорском 92‐м пехотном полку.

Полк имел свою давнюю боевую историю: её истоки кроются в апреле 1803‐го – тогда в Кронштадте из батальонов Балтийской гребной флотилии и был создан 1‐й морской полк. Так поначалу он именовался. Принимал участие в славных морских баталиях под предводительством адмирала Сенявина. В марте же 1813‐го повелено было изъять полк из морского ведомства и причислить к сухопутным войскам. Затем был сформирован как Калужский резервный пехотный, позже именованный Печорским пехотным. В 1903‐м полк отметил свой столетний юбилей, а полковым праздником почитался пехотинцами день девятого мая.

«Лично храбр и мужественен»

Семейная идиллия Пушкиных была нарушена ходом самой истории – грянувшей Первой мировой. Или – Великой войной, так тогда в России именовали ту войну.

В самом её начале Григорий Пушкин – в рядах Печорского 92‐го пехотного полка. Его командир – генерал-майор Дмитрий Николаевич Пфейфер – 26 августа 1914‐го сражён наповал осколком вражеского снаряда.

И пал на дол кровавый…

Награждён посмертно как герой Первой мировой орденом Святого Георгия 4‐й степени. Под сильнейшим неприятельским огнём, генерал, являя пример самообладания и бесстрашия, двинул пехотинцев в атаку на укреплённые позиции австрийцев. Верно, в том жестоком бою, что разгорелся под деревней Войцехов Люблинской губернии, бился и Григорий Пушкин, став свидетелем гибели боевого товарища и командира…

Командиры 91‐го пехотного Двинского полка, предшественники Григория Пушкина

Но вскоре (день тот известен – 30 сентября 1914 года) полковник Пушкин принял командование 91‐м пехотным Двинским полком. И во главе его выступил на запад – на боевые позиции русско-германского фронта. К началу Первой мировой в состав пехотного полка входили, как правило, три-четыре батальона, в каждом – по четыре роты, полковая артиллерия и прочие подразделения. Общая численность колебалась от полутора до двух с половиной тысяч пехотинцев.

Вверенный Григорию Пушкину полк имел славную боевую историю. Сформирован был в августе 1805‐го как 21‐й гренадерский полк. В Отечественную войну 1812 года участвовал в арьергардных боях под Вильной, бил французов под Смоленском и селом Бородино. В Заграничной кампании 1813‐го сражался под Дрезденом, достойно проявил себя и в чудовищной Битве народов под Лейпцигом. А в марте вместе с частями русской армии победоносно вошёл в Париж.

И нашей кровью искупилиЕвропы вольность, честь и мир…

Участвовал и в подавлении Польского восстания, уже как 3‐й егерский полк, – кивера храбрецов украсились тогда высочайше пожалованными знаками: «За Варшаву 25 и 26 августа 1831 года», заменёнными вскоре на нагрудные.

Позднее, по упразднении егерских формирований, 3‐й егерский вошёл в состав Ревельского пехотного полка. По прошествии лет полк стал именоваться Двинским пехотным.

На смотрах и парадах в руках знаменосцев реяло полковое Георгиевское знамя, где золотом отливавшие годы: «1805–1905» знаменовали столетний боевой путь пехотинцев. В памятный день рождения полка – 29 августа – Двинскому полку жалована была Александровская юбилейная лента, – ведь небесным патроном «двинцев» почитался благоверный князь Александр Невский.

И чтоб победа за тобою,Как древле Невскому герою,Всегда, везде летела вслед…

Нельзя не подивиться одному необычному совпадению. Ведь прославленный князь-ратник приходился (в далёком колене родства) одним из предков Александру Пушкину, а следовательно, – и его сыну-полковнику!

«Святым Невским» именовал великого князя его не менее великий тёзка-поэт. Как гордился бы и ликовал Пушкин, узнав о таком родстве!

Более того, Александр Невский – святой покровитель поэта. В тот летний день памяти князя, – по старому стилю 30 августа, – и в день своих именин Александр Сергеевич получал приветствия от близких и друзей. Вот Пётр Плетнёв пишет поэту из Петербурга: «Не именинник ли ты завтра? Поздравляю тебя и целую». А вот милый Кюхля, Вильгельм Кюхельбекер, вспоминая в сибирской ссылке о друзьях, вопрошает: «Что делают мои именинники: Одоевский, Бестужев, Плещеев и Пушкин? Дай Боже им – если не счастья (оно на земле не бывает), по крайней мере – спокойствия сердечного…»

Да ведь и сам Пушкин чтил имя Александра Невского, своего небесного заступника, чему свидетельством его же раздумья: «…Есть люди, не имеющие никакого понятия о житии того Святого угодника, чьё имя носят от купели до могилы и чью память празднуют ежегодно. Не дозволяя себе никакой укоризны, не можем, по крайней мере, не дивиться крайнему их нелюбопытству».

Но обратимся вновь к истории полка и биографии его командира. Вплоть до начала Первой мировой Двинский полк в боевых кампаниях не был задействован. Григорию Александровичу довелось возглавлять полк в неспокойное для России время: с сентября 1914‐го по январь 1916‐го. В его командирской аттестации значилось: «Полковник Пушкин лично храбр и мужественен. В бою спокоен, хладнокровен и распорядителен. Военное дело знает и умеет применять свои познания на деле. Заботлив о подчинённых и требователен, но подчас недостаточно твёрд и строг, что является следствием любви своих подчинённых. Физически бодр и здоров. Штаб-офицер отличный и полезный командир в бою».

На походном полковничьем мундире, где уже сияли ордена Святого Станислава и Святой Анны, засверкали новые награды – ордена Святого Владимира 4‐й степени с мечами и бантом и 3‐й степени с мечами.

В боевой биографии полковника Пушкина есть почти неизвестная страница – участие в Галицийской битве, крупнейшем сражении Первой мировой, что разгорелась в самом её начале. Уже в августе – сентябре 1914‐го русские войска заняли почти всю восточную Галицию (Галиция же в истории Руси – Галицкое, затем Галицко-Волынское княжество, но ко времени войны – часть Австро-Венгрии), Буковину и осадили Перемышль. Против австро-венгерских и германских войск яростно бились русские армии Юго-Западного фронта.

Офицеры 91‐го пехотного Двинского полка. Во втором ряду слева от полкового батюшки – командир полка Григорий Пушкин. Атрибуция автора книги. Архивная фотография. 1914 г.

Темнеет слава их знамен,И Бога браней благодатьюНаш каждый шаг запечатлен.

Поначалу удача сопутствовала русским. Весьма значимой в истории той войны стала и жесточайшая Карпатская битва 1915 года. Затем последовала Луцкая оборонительно-наступательная операция (4 августа – 15 сентября). В ходе боёв противник был остановлен, а 8‐я армия генерала Брусилова перешла в контратаку, временно захватив Луцк. Не прекращались упорные сражения в Полесье, в Галиции и на Волыни.

Боевые операции русских армий осенью 1915‐го, полагают военные историки, имели стратегическую значимость для всего Восточного фронта, сумев его стабилизировать.

Да, историки досконально знают о кровопролитных боях, что в октябре того года велись в Галиции. Точно названа ими численность взятых в плен врагов, – офицеров и нижних чинов, – указано количество захваченных трофеев, – орудий и пулемётов. Есть данные о немалых потерях русских. Известно почти всё, – не упоминается лишь о ранении… полковника Пушкина.

Но когда и где австрийская пуля сразила командира Двинского пехотного полка? День тот – 22 октября 1915‐го, точка на карте боевых действий – Галиция.

 …И смерть и ад со всех сторон.

В бою за одно из галицийских сёл полковник Пушкин был ранен в голову и тяжело контужен. С поля битвы эвакуирован, и почти тотчас попал на больничную койку Петроградского лазарета. Уже позже признавался, что чудом воротился с того света…

Юбилейный знак 91‐го пехотного Двинского полка

Уехал долечиваться в Нарву, к семье. Там Григория Александровича и застала весть: приказом Николая II от 20 ноября 1915‐го – «за отличия в делах» – ему жаловано «Высочайшее благоволение», – особая монаршая награда Российской империи. Хочется думать, что, ставя августейшую подпись под наградным листом, Николай II был осведомлён, – полковник-храбрец Пушкин не однофамилец великого поэта, коего почитал Государь, но его родной внук!

Помимо «Высочайшего благоволения», в приказах русских самодержцев встречались схожие поощрения: «Высочайшая благодарность», «Высочайшая признательность» и даже «Высочайшее удовольствие». Вскоре все эти проявления монаршей милости перейдут в разряд анахронизмов, – близился роковой семнадцатый!

…На одной из фотографий, запечатлевшей Григория Пушкина, на его руке, чуть выше обшлага полковничьего кителя, ясно различимы крупные офицерские часы-компас. Мне довелось их видеть, и даже держать в руках, – странно было думать, что старые часы, свидетели былых боёв, по-прежнему идут, отсчитывая часы и секунды уже нового века. Хранительница реликвии москвичка Вера Катыбаева, невестка одного из приёмных сыновей полковника Пушкина, обладала и богатым семейным архивом. Несколько редчайших фотографий мне удалось у неё тогда приобрести. Но отчего-то (корю себя и по сей день!) не осмелилась спросить у неё, – готова ли она расстаться и с пушкинскими часами? А ведь Вера Владимировна, будучи уже в преклонных годах, и обременённая житейскими невзгодами, думается, не отклонила бы моей просьбы. Где теперь те часы-компас, что служили верой и правдой полковнику Пушкину? Бог весть…

Другой, вовсе не праздный вопрос. Довелось ли Григорию Пушкину видеть живописную картину-плакат, созданную неизвестным художником, вероятно, в 1915‐м? На картине, а написана она на холсте маслом (но всё же являет собой плакат военного времени!), изображён Александр Сергеевич, таким, как его запечатлел гениальной своей кистью Кипренский, – в овале, увитом лавровыми ветвями; вверху – виньетка с надписью: «Въ памятъ 2‐й Отечественной войны 1914 года» (так ту войну называли в России, ведя отсчёт от негласной первой – Отечественной 1812 года); внизу, под портретом, – другая, с пушкинскими строками:

«Славянскiе ль ручьи сольются въ русском море?Оно ль иссякнетъ? – Вотъ вопросъ».

Им задавались в тревожные и смятённые те времена многие русские умы. И за ответом мысленно вновь и вновь обращались к Александру Пушкину, – он, подобно вселенскому учителю, ободрял, наставлял, утешал, давал силы, внушая веру в победу. Воистину, пушкинская «боевая лира» схожа с грозным оружием: «что слог, то и солдат»!

…Ещё не стихли баталии Первой мировой, однако фронтовая жизнь для Григория Пушкина завершилась. Правда, лишь на время. Свой Двинский полк из-за серьёзного ранения возглавлять более он не мог. Был отстранён от должности в январе 1916‐го и зачислен в резерв чинов при штабе Петроградского военного округа.

О вы, хранимые судьбамиДля сладостных любви наград…

Верно, самой большой наградой в той чудовищной войне была сама жизнь! Да и рана со временем затянулась, здоровье пошло на поправку, и осенью того года Григорий Александрович командирован в Москву: он – помощник начальника 11‐й пехотной запасной бригады. Затем, вплоть до июня семнадцатого, – командующий той же бригадой.

Святыни и их хранители

Вместе с Григорием Александровичем перебралось в древнюю столицу и всё его большое семейство. Поначалу Пушкиных приютила Людмила Анатольевна Бартенева, мачеха Юлии, в доме на Малой Молчановке. Затем пришлось перебраться на Спиридоновку, – там одно время Пушкины снимали квартиру. Жили и на Поварской, – известен даже их старый адрес: дом под номером 20, квартира 3; да и время – ноябрь 1916‐го.

Именно в это время московским судом слушалось дело о наследовании Григорием Александровичем имущества «умершей дочери Генерала от Кавалерии Надежды Александровны Пушкиной». Вкупе с банковскими билетами сестры перешли брату и части её земельных наделов: «при селе Кистенёве Сергачского уезда», «при деревне Львовка…» Родовые пушкинские земли в окрестностях Болдина, поэтической усадьбы России!

Но и земельные наделы, и казначейские билеты практически обесценились и ничего тогда не значили. Видимо, бедственное положение семьи и побудило Григория Александровича принять непростое решение: расстаться с самой дорогой семейной реликвией – портретом деда кисти Кипренского. Именно тогда, в шестнадцатом, внук поэта продал живописное полотно Третьяковской галерее, выручив за него десять тысяч рублей.

Знаменитый пушкинский портрет. Самое первое о нём свидетельство – письмо современника: «С Пушкина списал Кипренский портрет, необычайно похожий». Портрет, обретший славу тотчас же, как только вышел из мастерской живописца. Его появление на выставке в Императорской Академии художеств в сентябре 1827 года сразу же стало событием. О пушкинском портрете говорили в светских салонах и на петербургских улицах, – обсуждали достоинства живописи, поражались живому взгляду поэта, верно схваченному выражению, восторгались. Да и сам Александр Сергеевич был доволен сим творением славного Кипренского:

Себя как в зеркале я вижу,Но это зеркало мне льстит.

«Вот поэт Пушкин, – свидетельствовал профессор Петербургского университета цензор Никитенко. – Не смотрите на подпись: видев его хоть раз живого, вы тотчас признаете его проницательные глаза и рот, которому недостает только беспрестанного вздрагивания: этот портрет писан Кипренским».

Бесспорно, самое авторитетное мнение принадлежит Сергею Львовичу, отцу поэта: «Лучший портрет сына моего, суть тот, который написан Кипренским…»

Портрет висел в петербургской квартире Пушкиных, в доме на набережной Мойки. И стал безмолвным свидетелем последних горьких дней жизни поэта. Как странно, – Александр Сергеевич с портрета, безучастный к страданиям своего живого двойника, скрестив на груди руки, в поэтической отрешенности созерцал что-то, ведомое лишь ему одному. С надеждой и тоской, невольно обращала к нему свои взоры и несчастная Натали, проводившая страшные дни и ночи в гостиной, у дверей в кабинет, где умирал её муж…

Портрет-плакат Александра Пушкина. Неизвестный художник с оригинала О. Кипренского. 1914–1915 гг.

После смерти Пушкина портретом владела Наталия Николаевна, вдова поэта, сберегавшая тот живописный лик долгие годы, вплоть до своей кончины. И сколько было пролито перед ним её слёз, сколько слов любви и раскаяния произнесено, знает, верно, лишь один Господь…

В ноябре 1863‐го не стало и Наталии Николаевны, и портрет поэта перешёл по наследству к его старшему сыну. Боевой генерал Александр Александрович Пушкин, с честью оправдавший фамилию в боевых походах, стал хранителем всех семейных бумаг, рукописей и дневников отца.

В достопамятном 1880‐м, когда в Москве, на Тверском бульваре встал памятник поэту, Александр Александрович передал пушкинский архив Румянцевскому музею. А вот с любимым портретом отца расстаться при жизни так и не смог. Минет два года после смерти генерала Пушкина, и его сын-полковник решится на отчаянный шаг – продаст портрет деда кисти Кипренского Третьяковской галерее.

…Не столь давно, уже в наше время, Григорий Григорьевич Пушкин, удивительно похожий на великого прадеда, посмеиваясь, говорил мне, что, мол, поторопился отец расстаться с фамильной реликвией. Что ж тут лукавить, несладко жилось правнуку поэта, фронтовику, в лихие девяностые…

Хоть и сетовал Григорий Григорьевич, что принял отец поспешное решение, но понимал, что оно было единственно верным – ведь шла Первая мировая. А впереди Россию ждали новые войны, революции и потрясения. И вряд ли бы драгоценный холст, сберегший живой образ поэта, его прадеда, уцелел в кровавом водовороте тех дней.

И как легко ныне прийти на свидание с Пушкиным – стоит лишь побывать в Третьяковке! Живой Пушкин, со светло-задумчивым взглядом, устремлённым в вечность, и с небрежно перекинутым через плечо клетчатым шотландским пледом…

Григорий Григорьевич дорожил немногими, но очень милыми его сердцу реликвиями: изящной бронзовой чернильницей, – прежней её владелицей была дочь поэта Мария, и каминными часами, – подарком однокашников-лицеистов отцу к столетию Пушкина.

К слову, о самом лицеисте Грише Пушкине оставил воспоминания один из тех, чья подпись красуется на каминных часах – Дмитрий Ознобишин, в будущем генерал-майор. Долгие годы он провёл в эмиграции во Франции, возглавляя Объединение бывших воспитанников Императорского Александровского лицея.

И вот что на склоне лет писал генерал-мемуарист: «Мы с ним (Григорием Пушкиным) были в том же курсе в течение пяти лет… Ростом он был небольшого, но коренастый и обладал значительной физической силой. Лицом очень походил на деда, но никаких поэтических дарований от него не унаследовал. Чертой, унаследованной им от деда, была его удивительная любовь к ходьбе пешком. <…> Маленького, курчавого, коренастого Григория Пушкина за его замечательную силу прозвали в Лицее «пудо-футом» (старое название единицы измерения механической работы. – Л.Ч.). Все любили его весёлую шутливость, добрый нрав и прекрасную душу».

Таким замечательным товарищем остался в памяти друзей юности Григорий Пушкин! Имена же однокашников-лицеистов, выгравированных на мраморном основании подаренных ими часов, он помнил всегда…

Массивные, бронзовые с золочением, каминные часы под стеклянным куполом высились в «красном углу» гостиной на расписанной под малахит тумбе. А венчала всю ту необычную композицию чёрная статуэтка сидящего на скамье Пушкина-лицеиста.

Для Григория Александровича статуэтка была памятна особо, – ведь она являла собой одну из моделей памятника Пушкину в Царском Селе. И поднесена была внуку поэта самим ваятелем, творцом романтического памятника – Робертом Бахом. Подарена в день открытия монумента, где Григорий Пушкин вместе с отцом был в числе самых почётных гостей.

Памятник юному Пушкину в Царском Селе, творение скульптора Баха

История такова. Близилась важная дата – столетие со дня рождения поэта. Давняя мечта почитателей Пушкина – воздвигнуть поэту достойный памятник в Царском Селе – близилась к осуществлению.

«Его Императорскому Величеству Государю Императору благоугодно было из представленных эскизов памятника А.С. Пушкину, предложенных к постановке в Царском Селе, утвердить исполненный скульптором Р.Р. Бахом, – докладывал генерал-майор Ионов, – с тем, чтобы пьедестал у памятника был упрощён. Памятник Его Императорское Величество повелел поставить в Лицейском Садике, со стороны Дворцовой улицы».

Итак, решено было увековечить память Пушкина в Царском Селе. Изо всех конкурсных проектов взор императора Николая II остановился на модели Роберта Баха, – академика, преподавателя школы Императорского общества поощрения художеств.

И вскоре в Лицейском садике, на круглой площадке, к коей лучами сходились дорожки, был заложен будущий монумент, точнее, медная плита с надписью: «В лето 1899 мая 26‐го дня, в благополучное царствование Государя Императора Николая II», и отслужен молебен в Екатерининском соборе Царского Села.

Великий князь Павел Александрович, участник той церемонии, положил под памятную плиту золотую монетку, – на счастье! А Иннокентий Анненский произнёс свои незабываемые слова: «Под резцом художника образ поэта уже воплотился, и скоро, молодой и задумчивый от наплыва ещё неясных мыслей, Пушкин снова будет глядеть на свои любимые сады, а мы, любуясь им, с нежной гордостью повторять: Он между нами жил».

…Там стала лебедем ФелицаИ бронзой Пушкин молодой.

Только после высочайшего одобрения проекта приступили к отливке фигуры поэта. И вскоре «Бронзовый мечтатель», так окрестили памятник юному Пушкину, судьбу коего решил сам Государь, «явился» в Царском Селе.

Вот как живописал о том событии «Исторический вестник»: «Вокруг постамента разбит был газон из живых цветов. К памятнику устроен крытый вход, украшенный флагами и щитами, от входа по обе стороны из тяжёлой материи и бархата сделаны шесть лож… За памятником находился хор из гимназистов и воспитанников городских училищ, а дальше расположился оркестр. К двум часам – времени, назначенному для молебствия и освящения памятника, прибыли и разместились в ложе Великая княгиня Елисавета Маврикиевна с августейшими детьми князьями Иоанном и Гавриилом Константиновичами и Её Высочеством княжной Татьяной Константиновной, сын покойного поэта генерал Александр Александрович Пушкин…»

Тот день – 15 октября 1900 года – долго ещё помнился внуку поэта, свидетелю поистине незабываемого торжества.

Но вернёмся в год 1916‐й. Вряд ли обесцененные войной деньги, вырученные Григорием Пушкиным за славный дедовский портрет, обратились надёжным капиталом для семьи, – жить в Москве с пятерыми ребятишками становилось всё тяжелей. И сердобольные тётушки Гончаровы, племянницы красавицы Натали, пригласили всё семейство Пушкиных – Катыбаевых на жительство в родовую усадьбу, – в село Лопасню Московской губернии Серпуховского уезда.

«Рукописи не горят»

Вот здесь-то, летом семнадцатого, приключилась одна история, которой суждено было войти первой строкой в летопись пушкинистики XX столетия! Как ни парадоксально, но свою лепту в открытие века внесли обыкновенные… канарейки. Тётушки Гончаровы, хозяйки усадьбы, слыли большими любительницами канареечного пения, в гостиной, недалеко от камина висела большая клетка с голосистыми птахами. Как-то тётушки давали урок французского старшим мальчикам-братьям Катыбаевым. Десятилетний Николай, первым, приметил листы плотной голубоватой бумаги, проложенные между прутьями клетки и обоями так, чтобы птицы их не щипали. Странные листы были сплошь исписаны какими-то коричневыми чернилами. После занятий Николай попросил у горничной точно такой же бумажный лист, нужный ему якобы для воздушного змея. Горничная отвела мальчика в подвал, в кладовую, где из деревянного, окованного железом сундука и вытащила заветный листок.

Едва дождавшись субботы, когда из Москвы со службы приехал отчим Григорий Александрович, Николай взахлёб рассказал ему всё – и о канарейках, и о старой бумаге, и о потайном сундуке. Тот, только взглянув на исписанный лист, воскликнул:

– Дети! Да ведь это рукопись моего деда и по всему, вероятно, «История Петра»!

Так были спасены от бесславной кончины исторические заметки поэта о Петре I, – позже составившие целый том в собрании сочинений Пушкина.

Воистину, рукописи не горят, – утверждал провидец Михаил Булгаков. И как здесь не вспомнить мистическую сцену из «Мастера и Маргариты», столь схожую с настоящей:

«– Дайте-ка посмотреть, – Воланд протянул руку ладонью кверху.

– Я, к сожалению, не могу этого сделать, – ответил мастер, – потому что я сжёг его в печке.

– Простите, не поверю, – ответил Воланд, – этого быть не может. Рукописи не горят. – Он повернулся к Бегемоту и сказал: – Ну-ка, Бегемот, дай сюда роман.

Кот моментально вскочил со стула, и все увидели, что он сидел на толстой пачке рукописей. Верхний экземпляр кот с поклоном подал Воланду.

Маргарита задрожала и закричала, волнуясь вновь до слёз:

– Вот она, рукопись! Вот она! – Она кинулась к Воланду и восхищённо добавила: – Всесилен! Всесилен!»

Будто и впрямь есть у гениальных рукописей незримый оберег, избавляющий их не только от сожжения, но и других напастей, порою самым невероятнейшим образом.

Но сколько ещё вскрывается явленных в жизни и романе фантастических или, по Пушкину, «странных сближений»! К слову, и само имя поэта упомянуто в «Мастере и Маргарите» не единожды, то в возвышенном ключе, а то – в ироническом!

Вспомнить хотя бы сцену в «театре», где «зрителей» силою искусства понуждают быстрее расстаться с валютой: «Итак, кто сдаёт? Нет желающих? В таком случае следующим номером нашей программы – известный драматический талант, артист Куролесов Савва Потапович, специально приглашённый, исполнит отрывок из «Скупого рыцаря» поэта Пушкина.

Обещанный Куролесов не замедлил появиться на сцене и оказался рослым и мясистым бритым мужчиной во фраке и белом галстухе.

Без всяких предисловий он скроил мрачное лицо, сдвинул брови и заговорил ненатуральным голосом, косясь на золотой колокольчик:

– Как молодой повеса ждёт свиданья с какой-нибудь развратницей лукавой…

И Куролесов рассказал о себе много нехорошего. Никанор Иванович слышал, как Куролесов признавался в том, что какая-то несчастная вдова, воя, стояла перед ним на коленях под дождём, но не тронула чёрствого сердца артиста. Никанор Иванович до своего сна совершенно не знал произведений поэта Пушкина, но самого его знал прекрасно и ежедневно по нескольку раз произносил фразы вроде: «А за квартиру Пушкин платить будет?» Или «Лампочку на лестнице, стало быть, Пушкин вывинтил?», «Нефть, стало быть, Пушкин покупать будет?».

Или завистливые раздумья бездарного Рюхина, автора «звучных стихов к первому числу», пред памятником Пушкину на Тверском бульваре: «Какие-то странные мысли хлынули в голову заболевшему поэту. «Вот пример настоящей удачливости… – тут Рюхин встал во весь рост на платформе грузовика и руку поднял, нападая зачем-то на никого не трогающего чугунного человека, – какой бы шаг он ни сделал в жизни, что бы ни случилось с ним, всё шло ему на пользу, всё обращалось к его славе! Но что он сделал? Я не постигаю… Что-нибудь особенное есть в этих словах. «Буря мглою…»? Не понимаю!.. Повезло, повезло! – вдруг ядовито заключил Рюхин и почувствовал, что грузовик под ним шевельнулся, – стрелял, стрелял в него этот белогвардеец Дантес и раздробил бедро и обеспечил бессмертие…»

В ранней же версии романа остались и эти булгаковские строчки: «Рюхин сел и больным голосом спросил малый графинчик… Он пил водку, и чем больше пил, тем становился трезвей и тем больше тёмной злобы на Пушкина и на судьбу рождалось в душе…»

Да, бесспорно, Михаил Афанасьевич боготворил русского гения, остро высмеивая всех его злопыхателей, скрытых и явных. Но знал ли он, когда писал бессмертный свой роман, что в Москве, поблизости от него, живёт внук великого Пушкина?! Быть может… Но вот о чём, по Божьей милости, не дано было ведать ни писателю Булгакову, ни царскому полковнику Пушкину, «чуждых по судьбам»: последним годом в их столь несхожих земных путях станет один – предвоенный сороковой…

Рукопись «История Петра» очутилась в подмосковной Лопасне волею жизненных обстоятельств. Как и все пушкинские автографы, письма и документы, она перешла по наследству к старшему сыну поэта – генералу Пушкину. Когда Александр Александрович перевозил весь фамильный архив в своё имение в Бронницком уезде, то часть его оставил на хранение у Гончаровых, в Лопасне. Позже все сундуки с бумагами генерал забрал, а один каким-то чудом затерялся…

Почти забыто: задолго до появления академического «собрата» в Петербурге лопасненский особняк стал настоящим Пушкинским Домом. А значит – и первым в России! Ведь в нём хранились рукописи и библиотека поэта.

И другая история обретения бесценной пушкинской рукописи связана с Лопасней. Единственный сбережённый дневник Александра Сергеевича! Долгие годы его ревниво хранил в своем кабинете, под замком, лишь изредка показывая родным, старший сын поэта. После смерти старого генерала в 1914‐м семейная реликвия перешла к его сыну Александру Александровичу-младшему. Через два года умер и он, и дневник стал собственностью дочери поэта Марии Гартунг. Мария Александровна перед кончиной – шёл страшный девятнадцатый год – передала его племяннице Анне Пушкиной, а та, в свою очередь, на сохранение – Юлии Пушкиной, жене любимого брата Григория.

Юлия Николаевна оказала пушкинистам огромную услугу, приняв единственно верное, согласованное с мужем решение – доставить дневник поэта в столицу. Летом того же 1919‐го она совершила весьма рискованное по тем временам путешествие – из Лопасни в Москву. Приложив к животу толстенную книгу, зашитую в холст и спрятав её под платьем, она лихо, по примеру баб-мешочниц, вскарабкалась на крышу «товарняка». «Барыня, беременная, а туда же лезешь!» – шикали на неё со всех сторон.

Пушкинский дневник был благополучно доставлен Юлией Пушкиной в Румянцевский музей и передан с рук на руки замечательному библиографу и историку Григорию Георгиевскому. А взамен ей вручена расписка хранителя: «Собственноручный дневник поэта Александра Сергеевича Пушкина принят мною от Юлии Николаевны Пушкиной 20 июня 1919 года для отделения рукописей Румянцевского музея и помещён мною в хранилище рукописей вместе со всеми автографами поэта, пожертвованными музею Александром Александровичем Пушкиным».

На вырученные оранжевые и зелёные банкноты, расчётные знаки с гербом РСФСР и девизом: «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!», закуплены крупа и картошка для голодных ребятишек, – Юлии Николаевне приходилось вновь одной заботиться о них.

На Гражданской

Ведь супруг Юлии Григорий Александрович, мобилизованный на Гражданскую, сражался на деникинском фронте… Как красный командир. Под большевистские знамена внук поэта перешёл вполне осознанно, в отличие от младшего брата Николая. И служил старый командир советской республике, как прежде России, – верой и правдой. «Человек чистой совести и исключительной доброты», – отзывался о нём уже новый товарищ, красный комиссар.

Но почему бывший царский полковник принял столь непростое решение? Как могло таковое случиться и что за чувства владели в те дни боевым офицером Григорием Пушкиным? Да, на его глазах рушилась, распадалась в прах старая имперская Россия. Не всё ладно было в её обустройстве, особенно в смутные годы перед крахом, годы Первой мировой: неудачи на фронтах, ненадлежащее обеспечение солдат довольствием, армий же – оружием и боеприпасами. Да и случаи неумелого командования, а то и вовсе – предательства высших военных чинов, имели место во фронтовой жизни.

Но, помимо всех горестных раздумий о судьбах отечества, полковника Пушкина не мог не обуревать страх за будущность пятерых (!) сыновей. Думается, отцовский долг перед ними не позволил ему пойти по призрачному неверному пути. Григорий Пушкин сделал свой выбор, и он, глубоко выстраданный, был столь же честным и прямым, как и вся его прежняя жизнь.

Есть две версии, как царский офицер оказался в рядах красных: по одной – Григорий Пушкин сражался в рядах Белой армии, а затем вдруг по неведомым причинам перешёл на сторону красных. По другой, он сознательно избрал свою стезю, – стал красным командиром. Во всяком случае, известно, что с мая по июнь 1919‐го Григорий Александрович служил в Московском эвакуационном пункте. И в июне же решением комиссии Реввоенсовета по учёту бывших офицеров командирован на передовую. На Южный фронт, где вновь командовал полком.

О тех страницах боевой биографии внука поэта известно до крайности мало. Можно лишь попытаться восстановить его боевой путь по историческим хроникам. Итак, деникинский фронт. Так где же проходила та кровавая линия Гражданской войны, где разгорались те упорные братоубийственные бои? Да почти по всей России, и в самой её сердцевине – центральной части, и в Нижнем Поволжье, на Дону и на Донбассе.

В июле 1919‐го Вооружённые силы Юга России под командованием Деникина двинулись к столице. Целью так называемого Московского похода Деникина была сама Москва, – ведь, захватив её, можно было бы торжествовать и победу над красными. Историки делят деникинский поход на два этапа: первый – наступление на Москву (3 июля – 10 октября): и второй – отражение контрнаступления сил красных частей, бывших в составе Южного фронта (11 октября – 18 ноября).

На Южном фронте сражался с бывшими сотоварищами и командир красного полка Григорий Пушкин. Что ж, на то она и гражданская война: друг против друга, брат против брата…

Известно, – для генерал-лейтенанта Антона Деникина достопамятный тот поход закончился полным крахом. Потрёпанные красными остатки доблестных полков Вооружённых сил Юга России, но не сломленные, яростно огрызаясь, отступили в Крым. Единственную полоску российской земли, свободную от большевиков, и, как тогда казалось, – надёжную цитадель Белого воинства.

И, быть может, эти строки казачьего поэта и подъесаула лейб-гвардии Атаманского полка Николая Туроверова смогли вместить всю боль и горечь сердец его однополчан:

В огне всё было и в дыму, —Мы уходили от погони.Увы, не в пушкинском КрымуТогда скакали наши кони.

Русская пехота на марше времён Первой мировой. Архивная фотография

Нет, не случайно провидец Михаил Булгаков, обращая взор в недавнее для него прошлое, уверял: «Самый ужасный год в России был 1918‐й. Хуже его был только 1919‐й».

Правда, и год грядущий, двадцатый, оказался не лучше своих предшественников. И не сулил ни примирения, ни передышки. Генерал Деникин, в марте 1920‐го водворивший свою Ставку в Феодосии и пытаясь хоть как-то восстановить боеспособность войск, пребывал в крайне удручённом настроении. Много позже в своих «Очерках русской смуты» с горечью вспоминал то время: «Памфлеты разносили по свету поистине страшное обвинение: как Колчак и Деникин предавали друг друга и Россию…»

Белое воинство покидало Крым, и, как оказалось, навсегда. Однако русские офицеры прощались с Крымом не как с неким стратегическим плацдармом, но – с уголком русской земли, воспетым великим Пушкиным:

Прощай, фонтан холодных слёз.Мне сердце жгла слеза иная —И роз тебе я не принёс,Тебя навеки покидая.

Тем «поэтическим слезам» казачьего подъесаула предшествовал пушкинский эпиграф из посвящения «Фонтану Бахчисарайского дворца»:

Фонтан любви, фонтан живой!Принёс я в дар тебе две розы.

Прощались с Крымом, прощались с Бахчисараем, прощались с Пушкиным…

Следом – новая опасность для Советов: в апреле 1920‐го на Украину вторглись польские войска Юзефа Пилсудского, – части Красной армии с боями отступали. Положение на фронтах подходило к критической отметке. Вот какие мысли владели в те дни умами многих русских людей: «За последние дни пришлось… читать ежедневно в газетах про быстрое и широкое наступление поляков, которые, по-видимому, желают захватить все земли, входившие в состав Королевства Польского до 1772 года, а может быть, и этим не ограничатся…» Воистину, история любит повторения: то в виде фарса, то – страшной яви!

Уже в мае 1920 года на страницах «Правды» появилось воззвание генерала Брусилова с броским заголовком: «Ко всем бывшим офицерам, где бы они ни находились». Статью с жадностью читали, передавали из рук в руки…

Горячее воззвание славного Брусилова (прежде генерал-адъютанта царской армии, после отречения императора Николая II – Верховного главнокомандующего), знаменитого своим отчаянным натиском в годы Первой мировой, – «Брусиловским прорывом», нашло отклик во многих сердцах его боевых товарищей: «В этот критический исторический момент нашей народной жизни мы, ваши старшие боевые товарищи, обращаемся к вашим чувствам любви и преданности к родине и взываем к вам с настоятельной просьбой забыть все обиды, кто бы и где бы их вам ни нанёс, и добровольно идти с полным самоотвержением и охотой в Красную армию, на фронт или в тыл, куда бы правительство Советской Рабоче-крестьянской России вас ни назначило, и служить там не за страх, а за совесть, дабы своей честной службой, не жалея жизни, отстоять во что бы то ни стало дорогую нам Россию и не допустить её расхищения, ибо в последнем случае она безвозвратно может пропасть, и тогда наши потомки будут нас справедливо проклинать и правильно обвинять за то, что мы из-за эгоистических чувств классовой борьбы не использовали своих боевых знаний и опыта, забыли свой родной русский народ и загубили свою матушку-Россию».

Страстный призыв Брусилова прийти на помощь большевикам во имя спасения России, забыв давнишние обиды, услышан был его боевыми товарищами. Услышан – и бывшим полковником царской армии Григорием Пушкиным.

Снова он в боевом строю, – с присущими ему отвагой и выдержкой отбивает атаки белополяков. Но судьба пощадила его и здесь от увечий и верной смерти, хоть и «поднесла» от щедрот полную чашу фронтовых невзгод.

Генерал Алексей Брусилов известен и своим вторым призывом, – уже к офицерам армии барона Врангеля. Подписали то воззвание, опубликованное в сентябрьском номере «Правды», в том же 1920‐м, первые лица республики: Владимир Ленин, председатель Совнаркома, и Михаил Калинин, председатель ВЦИК. Белому воинству предлагалось перейти на сторону советской власти, причём каждому из них гарантировались амнистия и полнейшая безопасность. Сам-то Алексей Алексеевич свято верил, что вскоре «большевизм пройдёт, как тяжёлая болезнь», а ещё средь близких товарищей повторял как заклинание: «Большевики сгинут, Россия останется!»

Тысячи офицеров, а вместе с ними и рядовые казаки, вняв посулам генерала-героя, не покинули вместе с Врангелем крымские берега. Остались на родине. Но участь их была плачевной: особые отряды красных во главе с Бела Куном и Розалией Землячкой пулемётными очередями уложили наповал сложивших оружие защитников Крыма… Иные же находили свою смерть в водах Чёрного моря с камнем на шее. Подчас члены Крымского ревкома решали «вопрос» и вовсе «кардинально»: на морское дно по их слову пущены целые баржи с белыми офицерами.

Красный террор пламенем полыхал по всему некогда райскому полуострову. Не стихал яростный «револьверный лай» в Симферополе, Ялте, Севастополе, Феодосии. Расстреливали без суда и следствия не только солдат и офицеров Белой гвардии, но и мирных граждан, лишь заподозренных в нелюбви к советской власти.

Точное число жертв неведомо до сих пор: историки говорят о двухстах тысячах жертв и более. От тех кровавых ужасов содрогнулся даже бывалый Дзержинский, назвав тот террор «крупной ошибкой»: «Крым был основным гнездом белогвардейщины. Чтобы разорить это гнездо, мы послали туда товарищей с исключительными полномочиями. Но мы никак не могли думать, что они ТАК используют эти полномочия». Да, «красные палачи» Розалия Землячка и Бела Кун «постарались» особо, вписав кровью свои преступные имена в многострадальную историю Гражданской.

…Самому же Алексею Брусилову, человеку чести, пришлось испытать чудовищные муки совести. «Суди меня Бог и Россия! – восклицал он. – Первый раз в жизни столкнулся с такой изуверской подлостью и хитростью… Если бы я не был глубоко верующим человеком, я смог бы покончить жизнь самоубийством».

Но генерал не застрелился, – а довольно благополучно прожил ещё несколько лет в советской России. Легендарный Брусилов ушёл из жизни в марте 1926‐го, и на страницах той же «Правды» вновь мелькнула его фамилия. Но уже в некрологе. Особо упоминалось, что «в грозную годину наступления белополяков он (Брусилов) возвысил свой голос и обратился к населению с просьбой и горячим призывом помочь Красной Армии отразить врага».

Какие чувства владели Григорием Александровичем тем мартовским днём, когда весть о кончине Брусилова донеслась до него? Ведь полковник Пушкин хорошо знал почившего генерала, человека отчаянной храбрости, по его победам на галицийском фронте. Судил ли он Брусилова, некогда боевого товарища, за предательство, хоть и свершённое им невольно, из благих побуждений? Кто может ныне ответить.

Не совсем мирная жизнь

Всё же Григорий Пушкин, выйдя в отставку по болезни и контузии, вернулся в 1921‐м в родную Лопасню. Дома его поджидала горькая весть – в феврале минувшего года от менингита умер восьмилетний сын Серёжа. За удивительную схожесть с его великим прадедом смуглого и курчавого мальчишку во дворе дразнили «арапчонком».

Революция не обошла стороной и тихую Лопасню. Господский дом стал неким яблоком раздора для местных властей. С одной стороны, Московский губернский совет принял решение о выселении владелиц-сестёр Гончаровых из собственного имения; с другой – президиум Коллегии по делам музеев и охране памятников искусства Народного комиссариата просвещения в октябре 1918‐го постановил: «сделать исключение для помещиков, живущих в означенном музее, как для внуков Пушкина». Так в документе были именованы племянницы поэта.

В особняке выделили три комнаты «с мебелью и художественными предметами» под музей, а Наталия Ивановна Гончарова стала его хранительницей. Но век музея был недолог: охранная грамота не спасла его от печальной участи. Вскоре в особняк по-хозяйски войдёт секретарь волостного исполкома – вместе с понятыми описывать помещичье добро. Наталия Ивановна лишь тихо попросит его выделить для себя и сестёр одну комнату, но и в такой малости ей будет отказано. Три сестры Гончаровы, мечтавшие, как и чеховские героини, о добре и справедливости, достойно и мужественно примут неправедное решение новой власти. Возьмут с собой лишь памятные вещицы и покинут навек родную Лопасню.

В старом доме откроют школу. И Юлия Николаевна будет учить там сельских ребятишек немецкому языку. По сему случаю семейству Пушкиных выделят в барском особняке угол.

Жизнь продолжалась. В семье бывшего полковника Пушкина, на ту пору скромного бухгалтера, подрастали четверо сыновей. И лишь один, самый младший, Григорий носил его родовую фамилию.

Местные власти искоса поглядывали на Григория Александровича, – как-никак, а дворянской, голубой-то кровушки бывший красный командир! Да и крестами царскими награждён. В один из нерадостных дней сорвал Григорий Пушкин со старого полковничьего кителя, что давно уже за ненадобностью пылился в гардеробе, все боевые награды, выслуженные не в штабных кабинетах, а на передовой, с потом и кровью, в атаках с германцами, и – вышел из дома. Подошел к кромке большого лопасненского пруда, что не раз переплывал в детстве, размахнулся и закинул кресты и ордена в самую его середину. Только круги по воде разбежались…

Может, оттого и любил он бродить вдоль кромки большого заросшего пруда, часто сиживал в задумчивости на его берегу под сенью старых ветвистых ив, выстругивая очередной мундштук. Любимое занятие отвлекало от горестных дум и печальных воспоминаний.

Сын Григорий Григорьевич рассказывал: «Отец был трудолюбив, скромен, немногословен. Много читал. Когда мы жили в Лопасне, отец очень любил прогулки по аллеям парка. Сидит, бывало, на пеньке и возится со своими «пушкинскими» мундштуками – он делал их из жасмина и орехового дерева. Сам прожигал их, сам и шлифовал – для этого и стёклышки специальные всегда с собой носил. И были те коротенькие мундштуки отца необыкновенно красивы».

Ну а вскоре и с милой Лопасней пришлось распрощаться: Пушкиным «предложили» покинуть бывший барский дом и перебраться в село Новый Быт. Недолгая история села теснейшим образом переплетена с многовековой историей монастыря Вознесенская Давидова Пустынь. Ещё в стародавние годы царь Иван Грозный жаловал святой обители грамоту на владение окрестными деревнями и землями.

При советской власти монастырь закрыли (часть братии разогнали, других же репрессировали), с церковных куполов снесли кресты… А на осквернённом святом месте возник совхоз «Давыдова Пустынь». Следуя веяниям времени, его вскоре переименовали в «Новый Быт», а в марте 1930‐го – открыли техникум молочного животноводства. В рядах будущих зоотехников числился и шестнадцатилетний Гриша Пушкин, правнук поэта. Жил в селе, именованном «Новый Быт», вместе с родителями, однако в семье Пушкиных придерживались старых привычных традиций и семейных ценностей.

Григорий Александрович особо чтил память великого деда. И не только в юбилейные даты. Всегда. Так было принято в семье. И то было естественным живым чувством для всех внуков поэта, а позднее – для правнуков.

…Из своей негласной ссылки Григорий Александрович частенько отправлялся в Москву. Любопытно свидетельство очевидца: «На различных заседаниях или спектаклях, посвящённых Пушкину, можно было видеть этого невысокого роста мужчину, в гимнастёрке и сапогах, иногда с женой… и сыном-мальчиком Григорием. Помню, что в день 125‐летия со дня рождения Пушкина на торжественном спектакле в Большом театре, на котором я был, вся эта семья занимала ложу бенуара».

Через три года после юбилейных торжеств, Юлия Пушкина решилась обратиться за помощью в Российскую Академию наук, – ведь жизнь для её семейства становилась всё труднее. Прошение спустилось по инстанциям, и вот уже академиков извещали: «Вследствие Вашей просьбы оказать поддержку потомкам А.С. Пушкина… Г.А. Пушкин, его жена и сын Григорий помещены бесплатно, сроком на месяц, в подмосковный санаторий «Сосновый бор»».

Что ж тут сказать… Месяц достойной жизни – много то или достаточно?! Лечение в санатории было жизненно необходимым для Григория Александровича, – ведь сильные головные боли, следствие давнего ранения, не прекращались. Да и денег на походы к врачам не было. Правда, чиновники обещали похлопотать о персональной пенсии для внука поэта.

Тем более удивителен поступок Григория Александровича, свершённый им в те нелёгкие для него годы! В 1928‐м он передал в Пушкинский Дом фамильную реликвию – золотое колечко Наталии Пушкиной, с выгравированной на внутренней его части датой: «A.P. 6 April. 1832». Бирюзовое то колечко Пушкин подарил своей Наташе в память апрельского дня – годовщины их помолвки.

Григорий Григорьевич Пушкин, правнук поэта, в своём кабинете. В правом углу – каминные часы венчает модель царскосельского памятника Пушкину. Фотография автора. 1993 г.

Многие кольца, связанные с именем поэта, таинственным образом исчезли. Изо всех колец и перстней, что красовались некогда на аристократических пальцах поэта с длинными, ухоженными ногтями, остались два: перстень с изумрудом и кольцо с резным сердоликом, – ныне поистине драгоценное достояние Всероссийского музея поэта.

У памятника Пушкину в день памяти поэта. Москва. В первом ряду слева направо: Андрей Андреевич Черкашин, пушкинист-генеалог, Григорий Григорьевич Пушкин и автор книги. Фотография. 1986 г.

Как-то Александр Александрович Пушкин упомянул в беседе с художником Константином Коровиным, что не снимает с руки отцовское кольцо. Но что за кольцо носил старый генерал-гусар и где оно ныне, – никто не ответит. Пропавшие пушкинские перстни обратились во времени легендами и стихами.

Кольцом заветным сопряжен…

А вот бирюзовое колечко прекрасной Натали счастливо сохранилось в семье её внука. Григорий Александрович подарил его Пушкинскому Дому, где кольцо и пребывало долгие годы перед тем, как вновь очутиться в петербургской квартире поэта на набережной Мойки.

Не каждому дано свершить подобный поступок. И как должны быть благодарны Григорию Пушкину не одни лишь музейщики за его бесценные дары! И не только за бирюзовое колечко Натали, но и за спасённые пушкинские рукописи. Вспомнить и найденные внуком поэта в Лопасне, в старом особняке, неизвестные прежде письма друзей к Пушкину (около шестидесяти посланий!), семейные бумаги. Воистину, в тех дарах внука зримо воплотилась «благороднейшая надежда» самого Пушкина! Казавшаяся ранее призрачной…

В 1933‐м всё семейство Григория Александровича перебралось в столицу, где по решению Моссовета и просьбе Союза писателей, внуку поэта выделили квартиру, – страна готовилась к печальному юбилею – столетию со дня гибели Пушкина. По случаю грядущих торжеств власти наконец-таки вспомнили и о здравствующих внуках поэта. Переезд в новую пятикомнатную (!) квартиру в доме на Рождественке, старом московском районе, стал счастливым событием для всего пушкинского семейства. Да и власти, наконец-таки, сочли возможным повысить пенсию бывшему фронтовику Григорию Пушкину.

Так уж необычно сложилась жизнь боевого офицера: в буквальном смысле ему пришлось сменить шпагу на перо: царский полковник и красный командир Григорий Пушкин отныне именовался научным сотрудником рукописного отдела Ленинки!

И вновь слово его сыну Григорию Григорьевичу: «У отца был чудесный почерк. И творчество своего деда, его жизненный путь он знал хорошо. Это пригодилось ему, когда он сотрудничал в отделе, где хранились рукописи Пушкина и изучалось его поэтическое наследие…»

В 1937‐м, в год столетия со дня смерти поэта, Григорий Александрович побывал в Святогорском монастыре, на могиле деда, и в доме-музее в Михайловском. Те дни, проведённые в заповедном краю, он вспоминал с волнением и затаённой грустью. В том же памятном году на страницах «Правды» появился совместный снимок потомков поэта: на первом ряду сидят старейшины рода – брат и сёстры – Григорий и Анна Пушкины, Мария Быкова в окружении своих детей, племянников, внуков.

…Мне посчастливилось побывать с Григорием Григорьевичем в лопасненской усадьбе, слушать его удивительные рассказы о сёстрах Гончаровых, её добрых владелицах, о своём детстве, судьбе отца, об удивительных историях, приключившихся в стенах отчего дома. И о том, что здесь, в Лопасне, бывала красавица Наталия Николаевна, его прабабушка, и прогуливалась по тем же старым аллеям, памятным ему ещё с детских пор. Уже намечались благие перемены: особняк освободили ото всех временных жильцов, и началась его реставрация.

Судьба будет милостива к последнему правнуку поэта – так и не доведётся ему узнать о пожаре, оставившем страшное пепелище на месте родного дома. Вскоре после его кончины по какому-то роковому стечению обстоятельств сгорела родовая усадьба. Словно вознеслась к небесам, к душам тех, кто был в ней прежде так счастлив и так страдал.

Вопреки всем несчастьям старинный особняк вновь восстановлен! И, наконец-то, обрел почётный музейный статус. Что ж, родовая усадьба Васильчиковых – Гончаровых – Пушкиных выстрадала это право.

…В тридцатые в Москву из Лопасни переехал в отцовский дом и сын Александр. Но не один, а вместе с молодой женой Верой и годовалым сынишкой Сашей. Александр Катыбаев-младший родился в Лопасне, а его крёстным отцом стал дедушка Григорий Александрович Пушкин. В столице семейная жизнь у Александра-старшего почему-то не заладилась – с женой он развёлся, и та уехала к родным, в Лопасню. А вскоре покинул Москву и Александр Катыбаев, – под щемяще-бравурные звуки «Прощания славянки», в солдатской теплушке воинского эшелона, уходившего на запад.

Григорию Пушкину не пришлось провожать на фронт сыновей Александра и Григория, не довелось встречать третью в своей жизни войну – Великую Отечественную. Старый воин умер за год до её начала – в сентябре сорокового. Но в Европе уже вовсю грохотала Вторая мировая, и совсем немного оставалось до того июньского дня, когда полчища гитлеровцев хлынут на русскую землю, землю его предков. Но о том уже не дано было знать бывшему полковнику Пушкину.

Правнук

Как всё же мудра, изобретательна и предусмотрительна природа! Сколь много в её арсенале всевозможных ухищрений, и как щедра она на всякого рода сюрпризы! Когда, казалось бы, нет никакой надежды…

В октябре 1997‐го ушёл из жизни Григорий Григорьевич Пушкин, последний правнук поэта. И вместе с ним, в тот же день и час, кажется, оборвалась в России ветвь прямого родства с поэтом.

Генеалогия – весьма строгая учёная дама. Её законы незыблемы – родовая фамилия передается лишь по мужской линии. Прямых потомков поэта, законных носителей пушкинской фамилии, в нашем отечестве более не осталось. Только в Бельгийском королевстве живёт праправнук поэта Александр Александрович Пушкин. И тоже, увы, последний – наследников у него нет.

Природа, как известно, не терпит пустоты, – и новоявленные лже-Пушкины (ах, как магически звучит в России это имя!) щедро раздают интервью журналистам, собирают конференции. А настоящий потомок поэта до недавнего времени тихо и несуетно жил в подмосковном Чехове, бывшей Лопасне, неподалеку от родовых дедовских могил…

Каюсь, мне довелось однажды спорить с Григорием Григорьевичем. Как-то раз, перелистывая семейный альбом, он показал мне старую фотографию, где четверо мальчиков в матросках усажены были «лесенкой», по возрасту, и пояснил: «Вот двое старших, это мои братья по матери, как говорят – единоутробные, а двое маленьких – это родные, Пушкины». Я имела смелость (назовём это так!) с ним не согласиться и с горячностью пыталась доказать, что на старом снимке лишь один маленький Пушкин, это – Сергей. И приводила свои, как мне казалось тогда, убедительнейшие доводы, ссылаясь на множество публикаций о потомках поэта.

«Мало ли, что там пишут, – резонно ответствовал Григорий Григорьевич. – Я-то точно знаю, что Сашка – наш, Пушкин, а вовсе не Катыбаев!»

Григорий Григорьевич по своей природе был неразговорчив. И особенно – с людьми малознакомыми. Предстояло пройти особого рода испытания, чтобы, заслужив доверие, получить заветный «пропуск» в мир его воспоминаний. А мне хотелось, и как можно скорее, расспросить правнука поэта о детстве, родителях, и особенно об их необычной романтической истории любви.

Григорий Григорьевич никакого романтизма в отношениях отца и матери не видел.

– Ну да, отец любил мать, а она вышла за его полкового товарища Катыбаева. Однолюб был, – она рожала, а отец ждал, – говорил он, посмеиваясь. – Правда, ждать пришлось не очень долго. Катыбаев оказался ну очень весёлым человеком, в карты и на бегах проиграл все приданое жены. И мать с ним разошлась.

Григорий Григорьевич рассказывает об отце, внуке поэта. Фотография автора. 1996 г.

– И всё-таки, – продолжала настаивать я, – взять женщину с тремя чужими детьми – это более чем поступок! Как же надо было любить её, да и кто сейчас способен на такое!

– То, что отец благоговел перед матерью, с этим я не спорю. Но взял то он её с двумя пасынками…

– Как же так, – горячилась я, – везде, во всех книгах о потомках поэта написано – с тремя: Фёдором, Николаем и Александром Катыбаевыми!

– Мало ли что написано, – невозмутимо отвечал Григорий Григорьевич, – двое Катыбаевых, это верно, – у них и лица вытянутые, худые, а Сашка был наш, Пушкин. В пушкинскую породу. Вот посмотри на снимок, где четверо моих братьев рядком сидят в одинаковых «матросках». Александр более всех лицом на отца походил. Да и когда возмужал – и ростом, и статью – весь в него вышел. Такой же крепкий, коренастый. Но отец не делал различий, кто из нас пятерых Катыбаев, а кто Пушкин. Всех как родных сыновей воспитывал.

Задумался, помолчал. И вновь, словно точку в разговоре поставил, упрямо повторил: «Сашка был наш, пушкинской крови».

Давний тот разговор не забылся, остался в памяти. Да и, честно говоря, не предала я ему тогда столь большого значения. И лишь спустя годы смогла увериться в правоте тех слов. Эх, расспросить бы мне его подробнее… Да некого. Вот уж почти тридцать лет как нет Григория Григорьевича на свете. Так и не исполнилась его давнишняя мечта – встретить двухсотлетний юбилей прадеда. Он умер осенью, любимой пушкинской порой, в преддверии заветного дня Лицея…

Братья Катыбаевы и Пушкины: Фёдор, Николай, Александр, Сергей. Фотография. 1910‐е гг.

И не его ли, будущего своего правнука, пытался представить лицеист Александр Пушкин? В шестнадцать-то лет!

Не весь я предан тленью;С моей, быть может, теньюПолунощной поройСын Феба молодой,Мой правнук просвещенный,Беседовать придёт…

Так сложилось, что в день кончины правнука поэта я приезжала на улицу Маршала Тухачевского, в дом, где прожил Григорий Григорьевич последние годы (ныне на бульваре, рядом с домом установлен мемориальный знак – бронзовый профиль поэта). И вместе со Светланой Александровной, его приёмной дочерью, вспоминаем былые дни…

И вот однажды, припомнив давний тот разговор, не удержалась, спросила Светлану, слышала ли она что-либо об Александре Катыбаеве?

– То, что он Пушкин? Слышала, и не раз. Но не от бабы Юли. Та никому ничего не рассказывала, и тайну свою унесла в могилу. Да и в семье о том не принято было говорить. А сам Саша погиб на Отечественной, в августе 1943‐го под Харьковом.

Что ж, молчание Юлии Николаевны вполне объяснимо. Вряд ли она желала афишировать рождение своего ребёнка вне брачных уз. Как бы пострадала её безупречная репутация в обществе и семье! Да и можно ли было допустить подобное для дворянки, воспитанницы Екатерининского женского института?! К слову сказать, попечителем московского института был не кто иной, как генерал Александр Александрович Пушкин, в будущем – свёкор Юлии.

Неизвестные стихи Григория Пушкина в защиту великого прадеда. Автограф правнука поэта. 1984 г. Публикуется впервые

Будто вовсе и не к Маргарите, героине булгаковского романа, а к самой Юлии Пушкиной обращены те строки: «Ах, королева, – игриво трещал Коровьев, – вопросы крови – самые сложные вопросы в мире! И если бы расспросить некоторых прабабушек и в особенности тех из них, что пользовались репутацией смиренниц, удивительнейшие тайны открылись бы, уважаемая Маргарита Николаевна».

Тайну «вопросов крови» удалось тогда скрыть. Однако, как сказано в Евангелии, нет ничего тайного, что не стало бы явным. И герой-фронтовик должен по праву носить свою лучезарную фамилию Пушкин.

А вот его младший брат Григорий, прошагавший по фронтовым дорогам, вышел из войны победителем. Но память павшего в бою брата Саши чтил особо…

Уже в мирные дни ему довелось немало поездить по городам и весям вместе с фронтовым другом, пушкинистом-генеалогом Андреем Черкашиным. Обычно к старости гаснут желания, блекнут страсти. А тут – только за последние годы жизни – тысячи километров по стране: Минск, Псков, Севастополь, Петербург, Могилев, Ульяновск. Аудитории самые разные: от продуваемых всеми ветрами корабельных палуб до больничных палат, от «красных уголков» исправительных колоний до респектабельных университетских кафедр.

Каждый год, в февральский день, Григорий Григорьевич с близкими друзьями спешил на Страстной бульвар, к памятнику Пушкину, возложить к заснеженному подножию живые гвоздики. А после, не изменяя традиции, радушно приглашал всех к себе домой помянуть прадеда. Помню, как подивилась, увидев перед портретом Пушкина хрустальную рюмку с водкой, накрытою ломтём ржаного хлеба. Возможно ли такое?! И поняла, что да! Имел Григорий Григорьевич полное право на подобную вольность – ведь так, по-русски, чтят память близких людей. Да и самому Пушкину мечталось не быть забытым далёкими потомками.

…Недавно, среди множества подаренных отцу книг, попалась на глаза одна с необычным автографом. Под рисунком, где некий художник, склонный к модернизму, изобразил юного Александра Пушкина в весьма неприглядном виде, – заросшего лохматой шевелюрой, с растрёпанными бакенбардами (это у лицеиста-то!), размашисто шли строчки:

Могилка младенца Петра Пушкина, внука поэта, в белорусском Новогрудке. Фотография автора. 2014 г.

Я с этим не согласен,Мой прадед был прекрасен!

И подпись: «Григорий Пушкин, правнук А.С. Пушкина. 1984 год».

Пусть и столь своеобразным способом, но вступился Григорий Григорьевич за честь прадеда. Да, необычно, но ведь донёс свой гневный протест до нас, сегодняшних читателей и поклонников Пушкина! И, быть может, эта отповедь художнику (не станем его называть), да ещё в лаконичном двустишии, встречена была бы Александром Сергеевичем с восторгом! Хоть Пушкин и давал наказ потомкам никогда не писать стихов, но здесь-то случай исключительный.

Храм во имя Георгия Победоносца в селе Гейсишкес близ Вильнюса. Предположительно в нём крестили внуков поэта: Надежду, Веру и Сергея

13‐й Гусарский Нарвский полк во главе с бывшим командиром Александром Александровичем Пушкиным. Фотография. 1909–1910 гг.

Мой правнук просвещенный…

Ведь это за него, за честь светлого пушкинского имени, вступился в незнаемом им веке неведомый правнук. Тот, в кого он верил.

Воспитанницы женской гимназии. Архивная фотография

За необычный смугло-бурый цвет лица товарищи шутливо прозвали Тыркова: «Туркус брус кирпичной». Лицейские наставники особо не гордились учеником, отмечая, что Александр Тырков «не столько счастлив своими способностями, которые старается заменить прилежанием, однако успехи его посредственны».

В июне 1817 года вместе с Пушкиным выпущен из Лицея, но в отличие от поэта-однокашника избрал военную стезю, став прапорщиком Северского конно-егерского полка.

В петербургской квартире Александра Тыркова, что на Васильевском острове, не раз летели в потолок пробки от запотевших бутылок «Клико», звенели пенящиеся шампанским бокалы, слышались весёлые тосты и смех – друзья-однокашники в который раз праздновали лицейскую годовщину, заветный октябрьский день…

В стенах гимназии Оболенской постигали азы наук дочери известнейших в России отцов: профессора Императорской Медико-хирургической академии лейб-медика Сергея Петровича Боткина, обер-прокурора Святейшего Синода Николая Филипповича Деппе, председателя Совета министров и члена Государственного совета Петра Аркадьевича Столыпина. Писатели Александр Куприн и Михаил Салтыков-Щедрин ратовали, чтобы их любимицы – Сашенька и Лиза – учились под крылом умной и добродетельной княгини Александры Оболенской.

Чего стоит хотя бы письмо Михаила Евграфовича, в мае 1884‐го адресованное им в Петербург: «Считаю долгом уведомить гимназию княгини Оболенской, что я и в будущем году предполагаю оставить дочь свою, Елизавету, продолжать курс наук в той же гимназии»!

Лиза Салтыкова поступила в гимназию Оболенской в 1883 году и окончила полный её курс ровно через семь лет.

Как тут не вспомнить, что Наталия Николаевна, бабушка гимназисток Пушкиных, будучи генеральшей Ланской и находясь в Вятке, приложила немало усилий, чтобы вызволить молодого Салтыкова-Щедрина (и бывшего выпускника Царскосельского лицея!) из ссылки. Судьба, сделав внезапный поворот, свела дочь некогда опального писателя с внучками его благодетельницы!

Позднее, в гимназии Оболенской (в 1900‐м гимназия обрела собственное здание в Басковом переулке) обучались дочери-погодки Петра Столыпина, – Александра и Ольга. Числилась воспитанницей гимназии Анна Сафонова, известная по фамилии первого мужа как Тимирёва, невенчанная жена и спутница адмирала Колчака, сторицей претерпевшая за свою любовь. Но и тридцать семь лет (!) сталинских лагерей не смогли сломить ни души, ни воли этой замечательной женщины, обратившей горести в исповедальные поэтические строки.

Среди учителей гимназии (а в их числе – автор учебников по географии Пуликовский, одна из первых русских педиатров Шабанова, философ и минеролог Литвинова, математик Билибин) сияли столь яркие педагогические звёзды, как Александр Герд и Александр Страннолюбский.

Александр Герд слыл сторонником постижения естествознания как научной дисциплины и приверженцем наглядных лабораторных работ. Отнюдь не случайно выбор царской семьи пал на Александра Яковлевича как учителя великих князей и княжон. К слову, в декабре 1888‐го, за несколько дней до кончины, он ещё давал урок по биологии в Гатчине своим августейшим ученикам, детям Александра III.

Александр Страннолюбский, человек незаурядный, пользовался любовью и своих коллег, и учениц. Преподавал математические науки в Морском училище. Затем учительствовал на Бестужевских курсах и немало преуспел в становлении женского образования в России. С пиететом отзывались об Александре Николаевиче современники: «Страннолюбский был одним из образованнейших и благороднейших представителей блестящей плеяды педагогов 60‐х годов… Это был человек честных, твёрдых и глубоких убеждений, не знавший, что значит идти на компромисс со своею совестью в каком бы то ни было деле. Его благородная осанка, сильный ум и широкое образование, редкая гуманность и изящество, которыми дышала вся его личность, завоевали ему искреннее горячее расположение и глубокое уважение всех тех, с кем сталкивала его жизнь».

Анна Николаевна Васильчикова с Сергеем, Верой и Надеждой Пушкиными. Лопасня. Фотография. Конец 1890‐х гг.

Надо отдать должное княгине Оболенской, – пригласив таких учителей в новую свою гимназию, она не ошиблась: её воспитанницы вместе со знаниями впитывали и высокие нравственные идеалы.

В начале жизни школу помню я;Там нас, детей беспечных, было много;Неровная и резвая семья…

И как много дала та школа – гимназия княгини Оболенской – внучкам самого Пушкина в их будущей жизни, полной самоотвержения и любви!

Барышни Пушкины

В юности сёстры Пушкины любили гостить у тётушки Екатерины Ланской в её тамбовском имении Арапово.

Екатерина Устиновна, дочь кавалергарда Арапова, сочеталась некогда узами брака с Павлом Ланским. Супруг приходился племянником генералу Петру Петровичу Ланскому, за которого после семилетнего вдовства и вышла замуж Наталия Пушкина. В качестве приданого Екатерина Ланская и получила то отцовское имение. Гостил в Арапово и Александр Александрович, любили бывать в тех тамбовских краях и его дочери. Но чаще всех наведывались к хлебосольным Ланским, особенно на летних каникулах, гимназистки Надя и Верочка Пушкины.

Отголоски былых беззаботных дней, проведённых в милом Арапово: «Вчера мы сделали громадную прогулку, во время которой Надя с Машей около версты шли босиком по воде, по берегу реки. Местоположение приметно, от большого моста на Тамбов направо. Оттуда чудный вид на село. Прошли мы верно вёрст восемь…» Это пишет Вера.

Речка, по берегу которой девочки бродили босиком, называлась Большой Липовицей. Места здесь и впрямь чудесные, живописные, да и сама усадьба, – с господским домом в мавританском стиле, со множеством узорчатых флигелей, – утопавшая в яблоневых и вишнёвых садах, славилась в округе.

Вот и Александр Александрович, зная о привязанности к тамбовским тётушке и дядюшке взрослых уже дочерей, замечает: «…Надя и Вера всё ещё гостят у Ланских и собираются приехать в начале ноября».

Но как видно из писем, Надежда не любила праздно проводить время, всегда и во всём стараясь помочь близким: отцу, тётушкам Гончаровым из подмосковной Лопасни, тётушке Марии Гартунг. По сему поводу весьма иронично замечает младшая Вера: «Надя ушла исполнять тётины поручения к празднику (близилось Рождество. – Л.Ч.), а я по свойственной мне лени осталась дома».

Не оставались безучастными сёстры Пушкины и к невзгодам, что случались в отечестве. Однажды, в неурожайный для России год, взялись за непривычное для барышень дело – продавать на базаре, правда благотворительном, деревянные поделки, глиняные кувшины и кружевные платки, сработанные кустарями-крестьянами из пострадавших губерний, а вырученные средства – направлять голодающим. Вера восхищалась искусством деревенских мастериц: «Здесь есть великолепные кружева… Я таких не видела, с тем, что называется «русские кружева», общего имеет только материал, должно быть. Это тамбовские крестьяне делают… Продажа будет ещё всю следующую неделю. Продавать очень весело, в особенности, когда много покупателей».

Старый генерал не мог нарадоваться на младших дочерей: «Девочки мои Вера и Надя всё такие же славные, милые безупречные девушки. Дай Бог им всего лучшего». Слово им найдено точное – «безупречные»!

Ну а возраст барышень Пушкиных требовал не только похвал, но и особых отцовских забот. Однако генерал-отец несколько отстранился от них, начиная с лета 1883 года, когда он венчался с новой избранницей – Марией Павловой, дальней родственницей почившей жены. Увы, вторая женитьба, свершившаяся в зрелых летах, была скорее обдуманной, а потому и не очень счастливой.

Самое грустное в том союзе – супруга не приветствовала проявление отцовских чувств Александра Александровича к его детям. Более того, – своим падчерицам и пасынкам обратилась злой мачехой из русских сказок.

«Брак был неудачный, – свидетельствует мемуаристка Елизавета Бибикова, – она [Мария Александровна] родила ещё двух детей, сына Николая и дочь Елену, и часто жаловалась на старика мужа – разогнала его детей от первого брака и не принесла ему покоя на старости лет».

По сути, дети остались без должного отцовского надзора…

И Наденька, и Верочка скучали, как-никак обе они перешагнули заветную отметку, – обеим сёстрам было уж за двадцать, возраст по тем временам критический. И, верно, не единожды с чувством повторяли поэтические дедовские строки:

Ты приближаешься к сомнительной поре,Как меньше женихов толпятся на дворе…

Да и Надя признавалась старшей Анне: «В этом году мне здесь лучше, чем в прошлом, и во всяком случае лучше, чем в Петербурге, видим мы тех же, что в прошлом году, но дома лучше себя как-то чувствуешь, не так всех чуждаешься. К нам приезжают иногда старички играть в карты… Мы с Верой обе на спицах вяжем, я перчатки, а Вера платок, ты, кажется, не любишь такие работы…»

И как тут не согласиться, право, вязать перчатки да играть в вист со стариками – не лучшее времяпрепровождение для молодых барышень.

Анне Пушкиной, коей адресовано признание младшей сестры, также не удалось свить семейного гнезда, но зато у неё была иная жизнь, полная интересных знакомств, светских раутов, поездок на европейские курорты. А для её младших сестёр, предоставленных самим себе, тянулись довольно безрадостные унылые дни…

  А зеркало смелей грозит и упрекает.

Но, как знать, когда Наденька смотрелась в зеркало, не виделось ли ей в нём чудесное отражение… великого деда?!

Так говорили близкие, уверяя, – в её лице много схожести с Александром Сергеевичем, так полагал и знаменитый живописец Валентин Серов. К слову, он был знаком с Надеждой Пушкиной и мечтал написать её портрет. Не сбылось… Хотя, думается, нечто неуловимое из облика Надежды Пушкиной, её характерные чёрточки художник перенёс-таки в свои вдохновлённые поэтом картины и наброски. Есть даже сведения, что какие-то зарисовки внучки поэта он всё-таки успел сделать…

Как и когда случилось то знакомство? Неведомо. Можно лишь предположить, что представил славного живописца дочери Надежде отец Александр Александрович, знавший Валентина Серова.

Известен день, когда генерал Пушкин, вкупе с цветом тогдашней московской интеллигенции, решал судьбу памятника Гоголю. Среди именитых ценителей искусства, что собрались тогда в Трубниковском переулке, в саду дома художника Остроухова, был и Валентин Серов, с похвалой отозвавшийся о творении скульптора Николая Андреева.

Вот факт, ставший ныне историческим, благодаря письму Ильи Семёновича Остроухова – свояченице Боткиной: «Вчера Андреев и я немножко торжествовали… Третьего дня водрузили проект с пьедесталом на горке нашего сада, и вчера собралась у нас комиссия. Тут были и Серов… был Пушкин, сын Александра Сергеевича, Ленский (артист Малого театра. – Л.Ч.), Южин, архитекторы, профессора Университета…»

Но прежде будущий монумент должен был получить одобрение творческой аристократии столицы. Посему члены Комитета по созданию памятника Гоголю собрались апрельским днём 1906 года в саду при московском доме художника Остроухова, что и по сей день стоит в Трубниковском переулке. Условие жёсткое: если хотя бы один из членов комитета выскажется против представленной модели, то заказ ваятелю будет отозван. Волнений было немало, не без боязни ожидали все оценки Валентина Серова.

Празднование столетнего пушкинского юбилея в Москве. Фотография. 1899 г.

Но даже и прославленный живописец, «страшно не доверявший Андрееву», на вопрос Ильи Остроухова, тонкого пейзажиста, коллекционера живописи и древнерусских икон, понравился ли ему будущий памятник, ответил: «Очень, очень хорошо, не ожидал!»

Как значимо: генерал Александр Пушкин, любимец поэта, присутствовал при обсуждении памятника Гоголю, знакомцу и приятелю отца! И высказал своё одобрение.

А памятник Гоголю предстал пред москвичами в юбилейном для писателя 1909‐м, – его торжественно открыли в самом начале Пречистенского бульвара. После множества «скитаний» по Москве, бронзовый Гоголь обрёл наконец-таки своё подлинное место на Никитском, во дворике нечуждого ему дома, где печально, в великой задумчивости, взирает на беспокойный мир…

Да ведь и сам Николай Васильевич стал не чужим для Пушкиных. Не мог не утешаться Александр Александрович замужеству своей Маши, познавшей счастье с племянником Гоголя и обретшей большую дружную семью.

Ну а в жизни младших сестёр Марии случались подчас особо памятные дни – генерал Пушкин вывозил своих дочерей-барышень на дворцовые балы и приёмы, ведь он, их милый Папа́, числился в «Свите Его Величества». По сему поводу для Нади и Веры заказывались портнихам роскошные бальные платья. Существовал особый семейный ритуал – барышни Пушкины в придворных нарядах с длинными шлейфами, в тонких бальных перчатках, с убранными по моде головками, посещали фотоателье, делая прекрасные фотографии на память. На одной из них Надежда Пушкина – в царственно-красивом платье, струящимся к полу водопадом оборок, увенчана дорогим кокошником, схожим с древнерусским убором. Старые снимки так и остались лишь воплощением девичьих грёз в пухлых бархатных альбомах…

Но подобные выезды случались нечасто, и большую часть времени сёстры коротали за чтением либо вязанием… Поневоле молоденькие барышни слыли отшельницами, чему свидетельством строки из письма Надежды, где она, рассказывая Анне о приглашении на вечер, уверяет, что там, у мадемуазель Энгельгард, «скука будет смертельная», но они с сестрой готовы всё стоически перенести, «только чтобы разубедить всех, что мы дикарки».

Получилось ли сёстрам Пушкиным тогда «разубедить» общество? Но вскоре и сама надобность в том поневоле пропала.

«Сотый май»

Вопрос не праздный – как чтили внуки поэта память славного деда? Ведь все они выросли с его именем на устах. Да, знали, любили, боготворили…

Но, пожалуй, из всех детей старого генерала, стремившихся постичь пушкинский гений, можно выделить его дочерей: Анну и Надю. Именно они пользовались особым доверием отца в том, что касалось рукописного наследия Александра Сергеевича. В черновых дедовских рукописях Надежда разбиралась без труда, словно по-родственному, да и неровный, отрывистый подчас пушкинский почерк был ей лёгок и понятен.

«Отношение к Пушкину у Надежды Александровны, как и у прочих внуков поэта, было особенное, – вспоминала Наталья Мезенцова, правнучка поэта. – Об Александре Сергеевиче они всегда говорили с какой-то восторженностью, его творения знали почти наизусть, и я часто замечала слёзы в глазах Надежды Александровны и других внуков Пушкина, читавших его стихи. В этом была какая-то преданная нежная любовь. Вероятно, это были остатки чувствований прошедшего девятнадцатого века».

Надежде Пушкиной довелось участвовать во всенародном торжестве – Россия праздновала столетие со дня рождения своего любимца – Александра Пушкина. Бронзовый Александр Сергеевич словно собрал в свой юбилей, провидчески окрестив его «сотым маем», – детей, внуков и правнуков.

Не все потомки Пушкина смогли тогда приехать в Москву. А вот имена тех, кто почтил память великого отца и деда, известны. Сын поэта Александр Александрович в письме к князю Владимиру Голицыну, тогдашнему московскому голове, назвал поименно всех участников будущего празднества. Вот оно, то, ныне историческое, послание 1899 года:

Великая княгиня Елизавета Фёдоровна. Фотография. 1880‐е гг.

«Милостивый Государь, Князь Владимир Михайлович.

Прилагаю при сем список находящихся в Москве членов семьи моей и прошу Вас извинить меня, что до сих пор я этого не исполнил, но я хотел сам доставить его Вам, но положительно не имел времени.

Искренне преданный Вам, Александр Пушкин.

Список членов семьи А.А. Пушкина, находящихся в Москве:

сестра Марья Александровна Гартунг

Б. Кисловка, дом Графа Игнатьева

жена Марья Александровна Пушкина

дочери: Надежда, Вера и Елена Пушкины

Ольга Александровна Павлова и сын её Александр Николаевич

Савеловский пер., дом Троицкой больницы

и сыновья: Александр Александрович Пушкин и жена его Ольга Николаевна

г. Бронницы

Николай Александрович Пушкин.

Приедет к 26 Маю дочь Наталья Александровна Воронцова-Вельяминова с дочерями Марией и Софией Павловнами Воронцовыми-Вельяминовыми».

Сбережённое в московском архиве письмо Александра Александровича ценно и тем, что позволяет установить домашние адреса его сестры, детей и внуков.

К Пушкинскому юбилею готовились загодя, с государственным размахом. Так, по Указу Николая II, при Императорской Академии наук образована Комиссия «по устройству чествования» поэта. По сему поводу предлагалось: «Испросить Высочайше Государя Императора разрешение на выбитие медали в память празднования столетней годовщины со дня рождения А.С. Пушкина, причём медали эти, серебряные и бронзовые, выдать всем выпускным воспитанникам учебных заведений, которые будут удостоены награждения в 1899 году, сверх получаемых ими наград». Прошение получило августейшее одобрение: юбилейные медали, – с пушкинским профилем на лицевой стороне и поэтическими строками: «О нет, недаром жизнь и лира мне были вверены судьбой», – подарили лучшим выпускникам. Помимо медалей, юным счастливцам-гимназистам вручили поэтические томики, – в дорогих кожаных переплётах, с золотым обрезом, – настоящие шедевры книжного искусства.

Юбилейные медали, вылитые из чистого золота, предназначались самому Николаю II, супруге-императрице Александре Фёдоровне, вдовствующей императрице Марии Фёдоровне и Императорскому Александровскому лицею.

В памятный майский день Государь отправил восторженное приветствие в адрес Императорской Академии наук: «Не имея возможности присутствовать в торжественном собрании Академии наук, посвящённом чествованию столетия со дня рождения великого Пушкина, Я сердцем и умом участвую в празднестве, в котором в этот знаменательный день сливается вся Россия! Николай». А в дневнике Николая II появилась запись: «Сегодня столетие со дня рождения Пушкина, и поэтому повсюду устроены торжества в его честь».

Великая княгиня Елизавета Фёдоровна (в центре, в монашеском одеянии) с сёстрами Иверской общины и Надеждой Пушкиной (слева от великой княгини). Ильинское. Фотография. 1911 г.

Пушкинский праздник в Москве стал апофеозом всех торжеств, что прошли в самых отдалённых губерниях, захватив умы и сердца многих россиян. Но, пожалуй, лучше очевидца никто не может рассказать о давнем праздничном дне – 26 мая 1899 года. Вот красочные впечатления журналиста из популярного в то время «Живописного обозрения»: «Около памятника великого поэта собралась густая толпа народа, венки, зелень окружили памятник, тысячи детских голосов подхватили хвалебный гимн Пушкину и наэлектризовали толпу. Москва дала нечто действительно праздничное, хоть один момент подъёма общих чувств, но всё же это был праздник интеллигенции, а не народа».

Правда, далее автор статьи позволил себе и укоризну: «И до сих пор народ мало знает Пушкина, и до сих пор можно повторить с полным правом его слова, что

  Среди цветущих нив и гор  Друг человечества печально замечает  Везде Невежества убийственный Позор.

День, когда «мужик не Блюхера и не Милорда глупого» с базара понесёт, когда светлые творения поэта, пробуждавшего своей лирою чувства добрые, станут достоянием как барских хором, так и убогих деревень, когда Пушкин явится весь во всеоружии перед нашим тёмным до сих пор народом – вот когда наступит этот желанный праздник, этот действительно всероссийский праздник.

Великий народ должен знать и ценить выразителей своих чувств и мощи, должен знать не понаслышке только имя своих славных сынов, одним из которых является Александр Сергеевич Пушкин, этот вдохновенный поэт своего народа, своей родины, действительная гордость России».

Такие вот чувства переполняли тогда просвещённые русские умы. И столь высоко торжественным запомнился Надежде Пушкиной тот знаменательный майский день. Он стал для неё поистине знаковым, – ведь в павильоне, возведённом близ памятника её великому деду, восседали «Их Императорские Высочества Великий Князь Сергей Александрович и Великая княгиня Елизавета Фёдоровна». И вне сомнений, августейшей чете были представлены самые именитые гости юбилея – всё семейство поэта, в их числе – и родная внучка Надежда Пушкина!

А на страницах журнала «Нива» читатели могли созерцать фотографии московского праздника: восторженные толпы людей, заполонивших Страстную площадь, Тверской бульвар и Тверскую, стайки нарядных гимназисток, военные духовые оркестры… На одном из снимков безымянный фотограф запечатлел мгновение, когда внуки Пушкина возлагают к подножию его памятника живые цветы.

О, как бы торжествовал Александр Сергеевич при виде сего зрелища! Будто грёзы о будущих внуках, хранящих память о нём и «уваженных за имя», воистину воплотились наяву.

Сестра милосердия

Недолгая мирная передышка для России: вновь разразилась война. На сей раз с Японией. Тогда-то, в годы Русско-японской войны, Надежда Пушкина, окончив фельдшерские курсы, приступила к работе в одной из московских клиник. Позже совмещала обязанности фельдшерицы с заботами настоятельницы Иверской общины сестёр милосердия. Вплоть до начала 1909‐го, – тот год был омрачён внезапной смертью сестры Веры. После её кончины Надежда Александровна, взяв под своё попечительство осиротевших крох, испросила для себя длительный отпуск.

Её племянница, Наталья Мезенцова, уже на склоне жизни с чувством признательности вспоминала тётушку Надежду: «Это была любимая сестра моей матери, они учились в одном классе в Петербурге в женской гимназии княгини Оболенской. Надежда Александровна каждое лето после смерти матери в свой отпуск всегда приезжала к нам. Когда мы жили за границей в Швейцарии, во Франции – она там жила. А летом, когда мы жили в Ершине (рязанское имение Мезенцовых. – Л.Ч.), она с нами была. Мы были очень тесно связаны.

Лазарет памяти великого князя Сергея Александровича для раненых солдат в Ильинском. Архивная фотография

Потом, кроме нас, у неё была своя жизнь… Это была детская больница Красного Креста… Тётя Надя работала сестрой милосердия. Работала там… и потом была её начальницей. Эта община, я недавно летом была в ней, находится на Полянке. Там, конечно, всё переменено. Церковь (во имя Иверской иконы Божьей Матери. – Л.Ч.) была наполовину разрушена, а сейчас привели в порядок. Она стала действующей, но нуждается в ремонте. Тётя Надя там (в общине) работала, у неё была квартирка из двух комнат, и мы у неё гостили».

Рассказы правнучки поэта, хранившей в памяти дорогой для неё образ, по счастью, сбереглись благодаря писателю Владимиру Полушину, бывшему в гостях у Натальи Сергеевны в феврале 1998‐го, за год до её кончины.

Но и сама она успела оставить мемуары о своей семье, ранних годах: «Ученье у нас с самого детства считалось всегда в первую очередь. Кроме болезни или особых обстоятельств оно не прерывалось. Мы учились экстернами и сдавали экзамены по программе весной, в гимназии княгини Оболенской. Там, кстати, училась и наша мать со своей сестрой Надеждой. Инспектриса Елизавета Николаевна Гермсфельд помнила ещё мою мать и всегда ласково нас встречала. Учились мы с сестрой на хорошие отметки. Экзамены были всегда после Пасхи…»

Не поразительно ли – перешагнув девяностолетний порог, столь точно назвать фамилию, и весьма непростую, стародавней знакомой?! Ошибки нет, в одном из найденных за 1894 год документов именно так значатся имя, отчество и фамилия приветливой инспектрисы.

Ну а самой гимназии княгини Оболенской суждено было стать школой и для внучек Пушкина, и для его правнучек. Школой жизни в самом прекрасном её начале.

Под покровом Иверской

Наталья Мезенцова обладала на редкость точной и цепкой памятью, – ведь в последний раз она виделась с любимой тётей Надей… шестилетней девочкой. Всё же сумела вполне верно описать её характер, судьбу, да и исторические факты не противоречат тем детским воспоминаниям.

Итак, Надежда Пушкина вступает на трудную стезю: она – настоятельница Иверской общины сестёр милосердия, взятой под опеку великой княгиней Елизаветой Фёдоровной.

Община сестёр милосердия, что разместилась в двух московских усадьбах между Большой Полянкой и Малой Якиманкой, ставила целью подготовку «опытного женского персонала для ухода за больными и ранеными, как в военное, так и в мирное время». Лечили здесь и маленьких москвичей.

Сёстрами могли стать барышни и дамы, достигшие двадцати лет, но не старше сорока, должны быть грамотными и исповедовать православную веру. Особо ценились такие качества претенденток, как сострадательность, честность и кротость. Также все они должны были пройти подготовку по уходу за больными под наблюдением опытных докторов, а затем сдать экзамен строгой комиссии: членам попечительского совета во главе с великой княгиней Елизаветой Фёдоровной.

Облачённые в строгие тёмные платья с белыми передниками и в белых косынках на головах, сёстры милосердия обеспечивались общиной всем – кровом, одеждой, едой. Многие молодые девушки, трудясь здесь, делали тот выбор сознательно, желая обрести истинный смысл жизни либо свершить свой «подвиг самопожертвования». И сёстрам Иверской общины доводилось свершать тот подвиг не раз: и во время Русско-японской войны, и в двух Балканских, и в годы Первой мировой. Так в 1904‐м, с началом войны с Японией, в неведомый китайский Харбин отправились шестнадцать сестёр, а следом по проложенному пути двинулись ещё сто подвижниц милосердия. Все они трудились там, не покладая рук и забывая о сне, в военном госпитале для раненых русских солдат и офицеров.

Московская церковь во имя Иверской иконы Божьей Матери, относящаяся ранее к Иверской общине

Да и в мирное время сёстры не только ассистировали врачам, – а в приёмных покоях всегда толпились больные москвичи, бедняки и обездоленные, жаждущие помощи, – но брали под крыло Иверской общины несчастных сирот. И самым большим праздником для опекаемых деток становилась новогодняя рождественская ёлка. Им дарили тёплые вещи, обувь (мальчикам – сапоги, девочкам – полуботинки) и, конечно же, игрушки, лакомства, книжки. Великая княгиня Елизавета Фёдоровна собственноручно раздавала сиротам рождественские подарки, радуясь их детскому счастью.

Ну а Иверская община разрасталась, полнилась новыми клиниками, – хирургическими и терапевтическими, – оснащёнными новейшим по тем временам оборудованием.

Иногда сёстры гостили у своей августейшей попечительницы в её усадьбе в Ильинском. Старинная красивая усадьба высилась на высоком левом берегу Москвы-реки, в окружении вековых лип и дубов. На протяжении столетий Ильинское меняло именитых владельцев, пока не перешло по наследству от почившей матери-императрицы Марии Александровны к сыну – великому князю Сергею Александровичу, став его любимой летней резиденцией.

Полюбила Ильинское и великая княгиня Елизавета Фёдоровна, – настолько, что, став супругой Сергея Александровича, предпочла провести с мужем медовый месяц не на известных европейских курортах, а в тихом русском Ильинском. И дорого оно было ей памятью о счастливых и недолгих днях супружества. Всё здесь напоминало о них, даже шутливо-назидательные названия флигелей и парковых беседок: «Приют для приятелей», «Пойми меня», «Березовый домик», «Не чуй горе»…

Однажды, случилось то летом 1896‐го, в Ильинском гостил молодой император Николай II с супругой и маленькой дочкой. И те недели, проведённые в благодатном Ильинском, оставили у августейшего семейства самые тёплые, радужные воспоминания.

Вскоре, после трагической смерти обожаемого супруга (великий князь Сергей Александрович, генерал-губернатор Москвы, командующий московским военным округом погиб в Кремле от взрыва бомбы, брошенной в его карету террористом), великая княгиня в память о муже основала в Ильинском лазарет для раненых воинов. Длилась кровопролитная Русско-японская война и поток раненых и увечных не иссякал.

Безусловно, сёстры Иверской общины, навещая августейшую попечительницу, бывали в том лазарете, носящем имя великого князя Сергея Александровича. И не только на правах гостей и сторонних наблюдательниц, но и помощниц, применяя сестринские навыки в привычном им деле. На одной из редких фотографий – великая княгиня, в монашеском облачении, запечатлена в окружении подопечных сестёр. А по правую руку от Елизаветы Фёдоровны – её сподвижница Надежда Пушкина с ярко-красным большим крестом на белом переднике. Глядя на ту фотографию, снятую в начале 1910‐х в Ильинском, сознаёшь, что внучку Пушкина с великой княгиней связывали не только дела милосердия, но и сердечная привязанность.

Ещё одна незримая нить протянулась меж ними. Дело в том, что и усадебный дом в Ильинском, и церковь во имя Иверской иконы Божией Матери на Полянке возводил один и тот же зодчий, Сергей Родионов. Безусловно, он, уже знаменитый архитектор, прославивший своё имя спасением древних московских святынь, был хорошо знаком и Елизавете Фёдоровне, и Надежде Пушкиной.

Мне же посчастливилось близко знать сына архитектора Константина Родионова, бывать у него в гостях, в скромной московской квартирке, близ тех самых мест, где на Измайловском острове возрождал старую вотчину бояр Романовых и богадельню для увечных воинов сражений 1812 года его именитый отец. Константин Сергеевич, несмотря на свой почтенный, почти столетний возраст (!), слыл прекрасным рассказчиком и успел оставить об отце, матушке, княгине Шаховской, и кузене архиепископе Иоанне Шаховском, подвижнике православия, интереснейшие воспоминания.

Сама Иверская церковь, – а Сергей Родионов при её строительстве вдохновлялся образцами древнерусского зодчества, красотой и гармонией храмов в Суздале и Владимире, – освящена в апреле 1901‐го, незадолго до того, как внучка поэта вступила на свой жертвенный путь. Была ли Надежда Пушкина на том торжестве? Сведений нет. Но зато доподлинно известно, что великая княгиня Елизавета Фёдоровна почтила своим присутствием сей торжественный обряд, была и на первой литургии в новом московском храме.

Однако ранее, прежде чем освятили Иверскую церковь, её посетили августейшие сёстры – императрица Александра Фёдоровна и великая княгиня Елизавета Фёдоровна. А памятная доска в честь того знаменательного события, и давным-давно утерянная, словно явлена была реставраторам уже в наши дни.

Новый храм славился дивным убранством: Иверский образ Божией Матери, его святыня, украшал искуснейшей работы мраморный иконостас; церковные своды покрывали фрески кисти талантливых живописцев; здесь же, в храме, хранился и стяг Иверской общины Красного Креста.

Иверская икона Божией Матери прославилась многими чудесами. Саму её именовали Вратарницей или Привратницей, так как явилась она над монастырскими вратами обители на Афоне.

Молва о многих чудесах, явленных Иверской иконой, дошла и до Москвы: по слову будущего патриарха Никона афонским иноком исполнен был список с чудотворной. В октябре 1648 года Иверскую икону Божией Матери торжественно встречали царь Алексей Михайлович с патриархом Иосифом, тысячи москвичей.

Икону водрузили на Воскресенских воротах Китай-города под деревянным навесом. Затем над образом возвели Иверскую часовню. У «Иверской заступницы», особо почитаемой среди москвичей, просили помощи во всех делах, но особо в жизненно важных. Потому-то и Пушкин в преддверии свадьбы ездил с невестой Натали Гончаровой к часовне у Воскресенских ворот, где, стоя пред чудотворным образом, просил даровать счастливое супружество.

Уже в ином столетии пред святым ликом «Иверской заступницы» будет горячо молиться его внучка Надежда Пушкина.

  Там день и ночь горит лампада…

По счастью, полуразрушенная и осквернённая Иверская церковь возродилась из небытия и разрухи, явив собой дивное творение московского зодчего Сергея Родионова и став запечатлённой памятью служительницы милосердия, сестры-настоятельницы Надежды Пушкиной.

Не иначе как чудом сохранился её послужной список, датированный сентябрём 1912‐го:

Дочь генерала от кавалерии, почётного опекуна.

Православного.

1871 г. 10 ноября.

В гимназии княгини Оболенской в С.-Петербурге.

<…>

По выдержании установленного испытания удостоена звания сестры милосердия Российского Общества Красного Креста и зачислена в штат сестёр Иверской общины – 19 мая 1907 г.

Командирована в госпитальную клинику Императорского Московского университета – 8 ноября 1907 г. <…>

Избрана попечительным советом на должность сестры-настоятельницы и утверждена Августейшей председательницей комитета Иверской общины (великой княгиней Елизаветой Фёдоровной. – Л.Ч.) – 1 октября 1910 г.

<…>

Удостоена знака отличия сестёр милосердия за безупречную и усердную службу…»

Однако не всё так гладко было в служении Надежды Пушкиной, – находились люди высокомерные, завистливые, пытавшиеся мешать не только ей, но и всей общине. Одно время, до того, как стать настоятельницей Иверской, Надежде Александровне приходили мысли покинуть сей приют милосердия. О тех её планах известно из письма Веры, сочувствующей любимой сестре, старшей «милой Анночке»: «Мы её поддерживаем в этом намерении. Всё же, если ей придётся в будущем заниматься чем-нибудь подобным, она уже будет подготовлена. Ей жаль выйти из сестёр милосердия. Я понимаю её, это всё равно, что военному потерять право мундира, но, кажется, она не должна…»

Письмо датировано январём 1909‐го, а уже через несколько недель Веры не стало. Горькая потеря для всей пушкинской семьи, но, быть может, самая щемящая для Надежды Александровны… Никому не дано было знать, что в начале того столь печального года две сестры, Надя и Вера, глубоко привязанные друг к другу, встретятся в последний раз.

«Меня тянет домой»

И ещё одно доброе деяние Надежды Пушкиной стоит вспомнить. После внезапной смерти младшей Веры она приняла на себя заботу об осиротевших племянниках: Марине, Наташе, Сергее Мезенцовых.

На семейном совете было решено: отправить крох на Лазурный Берег, где новые яркие красоты сгладили бы их тяжкие и, отнюдь, не детские впечатления.

Настоятельница Надежда Пушкина (в центре, справа от священника) среди сестёр милосердия Иверской общины. Фотография. 1905 г.

…Добравшись до юга Франции, Надежда спешит сообщить о том Анне: «Вот уже десять дней, что мы в Канне. Доехали, слава Богу, благополучно: по дороге останавливались только для ночёвки в Базеле, Лозанне и Марселе. Дети ехали очень сложно. Саша терпел, как мог; бегает, играет и кое-что начинает стараться объяснять по-своему, но уже можно понять. <…> Палец перестал сосать после того, как ему раза три перцем натёрли. <…> И он засыпает, держа в каждой руке кончик уха. Пресмешной…»

Сколько материнской любви в наблюдениях за малышами! Анна также не забывает осиротевших племянников. Надежда с благодарностью сообщает ей о радости малышей, получивших дорогие игрушки: «Дети, все трое, в восторге от твоих подарков. Саша… очень зримо занимается. Наташа не расстаётся с ключами от коробки, раз десять на дню теряет и готова плакать. А Марина особенно довольна…»

В памяти маленькой Наташи осталась даже вилла в Каннах, «наш небольшой заграничный уголок», где жила она тогда с любимой тётей Надей: «Вилла, где мы жили, была красивой, белой двухэтажной, с зелёным густым садиком, огороженная белой кирпичной стеной. На верхнем этаже – были спальни, внизу – гостиная, столовая… Небольшая каменная двусторонняя лесенка приводила к входной двери. На окнах – зелёные жалюзи, кругом – дорожки, посыпанные гравием, клумбы цветов. <…> Каждый день ходили мы гулять на песчаный пляж к морю».

Помнились девочке и весёлый праздник «Битва цветов» в Ницце, и французский карнавал с гигантскими куклами-манекенами. И всегда, на всех этих ярких зрелищах, вместе с племянниками была их тётя Надя.

Ну а в жизни самой Надежды, несмотря на всю роскошь Средиземноморья, на радости и беззаботность окружавшей её курортной жизни, нет желаемых перемен. «Что ещё тебе написать, – вопрошает она Анну. – Так тихо живу – никого не вижу…» И в другом письме слышится затаённая грусть уже почти сорокалетней Надежды Александровны: «Про нас, что мне особенно писать, вчера как завтра, завтра, как вчера; да это самое лучшее, какие могут быть перемены, кроме как к худшему».

Единственная отрада – это служба в Иверской. И понимание, что она нужна там и что то – её призвание и смысл жизни. Ей тягостно без любимого дела, и в том она признаётся Анне, отныне единственной сестре, близкой ей: «Если бы ты знала, как временами меня тянет домой, и мысль, что придётся, может быть, здесь неопределённое время остаться, меня пугает».

Вот ведь и бабушка Надежды, носившая прежде лучезарную фамилию, будучи в том же благодатном земном уголке, кручинилась: «Ничто не может меня развлечь – ни путешествие, ни новые места. Я ношу в себе постоянное беспокойство, и это заставляет меня желать постоянной перемены мест. Я снова стану здоровой и весёлой, только когда придёт день моего отъезда в Россию».

Всем сердцем Наталия Николаевна рвалась домой, в Петербург, и, несмотря на запреты врачей, приняла для себя роковое решение – вернуться из южной благодатной Франции в северную суровую Россию: «День ото дня всё тоскливее. Встану – считаю дни, благодарю Бога, что одним меньше…» И другое признание: «В глубине души такая печаль, что я не могу её приписать ничему другому, как настоящей тоске по родине…»

Сколь удивительна перекличка бабушки и её внучки сквозь толщу лет! И как близки их душевные порывы, – обе они не мыслят жизни вне России.

…В Каннах начала двадцатого столетия, «под небом полуденной Франции», пересеклись судьбы сразу трёх поколений Пушкина – здесь жили его дочь, внуки и правнуки. Сюда, осенью 1909‐го, вместе с отцом, генералом Сергеем Петровичем Мезенцовым, приехали и осиротевшие дети: семилетняя Марина, пятилетняя Наташа и полуторагодовалый Саша, полный тёзка великого прадеда – Александр Сергеевич.

Из мемуаров Натальи Мезенцовой: «Мои воспоминания детства начинаются со смерти моей матери, когда мы жили за границей, уже без неё, во Франции, в Каннах. Мой отец был в свите великого князя Михаила Николаевича – уже старый и больной, он нуждался в лечении в условиях тёплого морского климата. <…> Блеск голубого моря, песка и ярких солнечных лучей навсегда остался в памяти, как и солёный запах моря».

Когда стряслось несчастье, Надежда Александровна постаралась заменить мать осиротевшим племянникам. В Каннах глубоко верующая Надежда Пушкина посещала все службы в русском православном храме. По праздникам брала с собой и старших девочек – Марину и Наташу.

Среди памятных мест на Лазурном Берегу, сопряжённых с историей любви великого князя Михаила Михайловича и графини Софи де Торби, – и этот русский храм, возведённый в конце позапрошлого века. Примечательно, что старостой его долгие годы был Михаил Михайлович. Великий князь принимал деятельное участие в строительстве храма, освящённого в честь своего небесного покровителя Архистратига Михаила.

…Вполне вероятно, что в храме, на церковных службах Надежда Пушкина могла встречаться и с великим князем, и со своей кузиной графиней Софи, и, как знать, – с родной тётушкой Наталией Александровной. Да и дети могли подружиться с троюродными сёстрами и братом: Зией, Надой и Михаилом.

Свидетельств тому нет, кроме, пожалуй, одного. Маленькая Наташа Мезенцова помнила, как однажды к ним на виллу в Каннах пожаловала величественно-элегантная дама и, поцеловав девочку, вручила ей подарок. Красавица-незнакомка оказалась великой княгиней Анастасией Михайловной, в замужестве герцогиней Мекленбург-Шверинской. И коль родная сестра великого князя Михаила Михайловича побывала в гостях у Пушкиных – Мезенцовых, легко предположить, что и внучка поэта нанесла ответный визит близким родственникам, жившим тогда в Каннах.

Но время возвращаться, и Надежда Александровна со своими маленькими подопечными трогается в обратный путь, в Россию. Вначале отвозит детей отцу, генералу Сергею Мезенцову, в Петербург, затем спешит в Москву, в Иверскую общину. И хоть грустно расставаться с племянниками, успев к ним привязаться всей душой, но у неё есть своё особое служение, и она не в силах покинуть вверенный ей пост.

Последние годы

Дальние странствия наконец-то закончились, и Надежда Пушкина вновь в Москве, на Большой Полянке. Такой запомнилась она современнице: «Всегда подтянутая, одетая в тёмно-коричневое платье, отутюженный и накрахмаленный длинный белый передник с нашитым на груди большим красным крестом, в белоснежном платочке, подвязанном под подбородком (так носили только Иверские сёстры), – она была примером для всех. Её отличала высокая профессиональность, доброта и сердечность».

В 1913‐м, знаменательном для России году трёхсотлетия Дома Романовых, настоятельнице Надежде Александровне вручена была «серебряная шейная медаль на Владимирской ленте». Совсем немного оставалось до Первой мировой, – великие испытания ещё только предстояли.

На фронт двинулись первые санитарные поезда, и один из них, оснащённый подобно госпиталю, увозил сестёр и докторов с Большой Полянки. Поезд милосердия Иверской общины провожала сама императорская чета, благословляла своих подопечных и великая княгиня Елизавета Фёдоровна. Сотни сестёр милосердия отправились к театру военных действий, – трудиться в прифронтовых госпиталях, подчас принимая на себя гибельную мощь вражеского огня.

И вот дан последний гудок, застучали по рельсам железные колёса, отбивая такт: «На запад, на запад…», – поезд-госпиталь медленно тронулся от московского перрона. В глазах у настоятельницы Иверской, провожавшей сестёр-подвижниц, стояли слёзы… Верно, в тот день Надежда Пушкина была представлена императорской семье, – надо полагать, что и Государь Николай II, и Александра Фёдоровна, младшая сестра великой княгини, ласково и с должным уважением отнеслись к Надежде Пушкиной, к её патриотическому настрою.

Духовник Надежды Пушкиной о. Митрофан Сребрянский (архимандрит Сергий). Архивная фотография

Но и настоятельнице, а также тем сёстрам, кто остался в военные годы в Москве, довелось испытать немало жизненных тягот. С началом Первой мировой Надежда Александровна открывает при Иверской общине лазарет для раненых воинов. В нём, как сестра милосердия, работает самозабвенно, не дозволяя себе ни малейшей передышки. Нагрузки слишком тяжелы для её слабого здоровья, и прямо из больничной палаты, где она ухаживает за тяжелоранеными, сама попадает… на операционный стол.

Немного окрепнув, Надежда Александровна решается на время покинуть Москву и просит на то благословения отца Митрофана Сребрянского, духовника Марфо-Мариинской обители.

Несколько слов об этом удивительном подвижнике православия. Именно он исповедовал внучку Пушкина перед её последним, как оказалось, земным путём и дал своё пастырское благословение. Ранее отец Митрофан как полковой священник вместе со своим полком побывал на фронтах Русско-японской войны. Находясь в действующей армии, вёл подробный дневник всем событиям, коим суждено ему было стать очевидцем. Дневник Митрофана Сребрянского печатался в журнале «Вестник военного духовенства», а позднее – издан отдельной книгой.

Полковой батюшка лично приглашён был великой княгиней Елизаветой Фёдоровной духовно окормлять сестёр Марфо-Мариинской обители. И заслужил из уст праведницы самые лестные слова: «Это широкий человек, в котором нет ничего от ограниченного фанатика, целиком основывающийся на безграничной любви о Господе и всепрощении, – истинно православный священник, строго придерживающийся нашей Церкви, для нашего дела – благословение Божие, так как он заложил основание, какое и должно быть. Скольких он вернул к вере, наставил на путь истинный, сколько людей благодарят меня за великое благо иметь возможность посещать его».

После ареста и гибели великой княгини отец Митрофан продолжил служение в обители, когда же то стало невозможным – принял монашеский сан с именем Сергий, а жена его Ольга – с именем Елизавета. Вне сомнений, в память августейших супругов-мучеников.

Архимандриту Сергию предстояло испить свою горчайшую чашу терзаний: томиться на тюремных нарах, познать неправедные аресты и ужасы ссыльной жизни на Севере, пройти через голод, болезни. И непосильные труды на лесоповалах. Но всякий раз, возвращаясь в тверское село Владычня, тайно, не убоявшись новых репрессий, исполнял в храме Покрова Пресвятой Богородицы божественные службы.

После кончины Сергия, именуемого в народе «святым батюшкой», его почитание не убавилось, напротив, – стало всё боле и боле возрастать. И так уж случилось, что в 1999‐м – в год пушкинского юбилея, – архимандрит Сергий канонизирован как местночтимый святой Тверской епархии. В году грядущем – уже Русским православным собором прославлен в лике святых новомучеников и исповедников Российских. А в тверской Владычне, что близ Лихославля, звонят ныне колокола храма во имя молитвенника Сергия.

Нет, вовсе не случайна та духовная нить, что протянулась от святого старца, наречённого «Божьим Слугой», к Надежде Пушкиной! Слово пастыря было услышано внучкой поэта, – доброе его напутствие, верно, помнилось ею, даря утешение и помогая превозмогать страдания…

Итак, Надежда Александровна едет в Тамбовскую губернию, в знакомое Арапово, – туда, где нередко гостила в юности с младшей Верой. Там, под надзором добрейшей тётушки Екатерины Устиновны, мыслилось ей, она восстановит силы, победит изнурительную болезнь и вернётся в Москву, в родную общину.

…Но желаемого улучшения не наступало, – напротив, становилось всё хуже и хуже. В один из июньских дней военного 1915 года, после сердечного приступа, Надежда Пушкина тихо скончалась. Так же тихо, как и жила…

Дохнула буря, цвет прекрасныйУвял на утренней заре…

Не столь давно нашлась запись в метрической книге сельской Владимирской церкви о кончине дочери «Генерала от Кавалерии Александра Александровича Пушкина». Там же упомянуто, что отпевание свершали: «Его Высокопреосвященство Архиепископ Тамбовский и Шацкий Кирилл, притч села Арапова, священники г. Москвы церкви Иверской общины». И далее шла запись, что почившая захоронена «временно в семейном склепе господ Араповых и Ланских при Воскресенской церкви с. Арапова». Само слово «временно» обронено в церковной книге не случайно, – братья и сёстры Пушкины мыслили перенести прах любимой Нади в Москву. Но стремительная лава будущих грозных событий не позволила исполнить того благого замысла…

Неким, воистину мистическим, образом сложилось так, что Надежда Александровна умерла близ тех самых мест, где появилась на свет маленькая Таша, в будущем её бабушка Наталия Пушкина. От тамбовской усадьбы Знаменка, где в августе 1812‐го (и тоже военного года!) родилась Наташа Гончарова, до имения Ланских Арапово, где истекли последние земные дни её внучки Надежды, – всего лишь двадцать вёрст. А те знаковые события – радостное и скорбное – разделяют чуть более столетия.

Смерть настигла Надежду Пушкину в расцвете лет, – ей не сравнялось и сорока пяти.

…Всё-таки жаль, что эти строки, словно сопряжённые с её жизнью, остались лишь в черновой дедовской рукописи:

Что в мой жестокий век восславил я свободуИ милосердие воспел.

Знать бы поэту, сколь часто в биографии его внучки звучало слово «милосердие»! Прежде всего в названии общины, ставшей частью судьбы Надежды Александровны. И её великого служения, или «Святого жребия», по Пушкину.

Газета «Новое время» поместила на своих страницах некролог под заглавием «Кончина внучки Пушкина»: «В Москве получено известие о кончине настоятельницы московской Иверской общины сестёр милосердия Красного Креста Н.А. Пушкиной… Во время Русско-японской войны Н.А. Пушкина прошла курс и получила звание сестры милосердия. С этого времени она всецело отдалась делу помощи больным. В 1909 г. Н.А. была назначена настоятельницей Иверской общины. Заняв эту должность, она вся ушла в это дело. Больные, лечившиеся в Иверской общине, всегда слышали её ласковые слова и чувствовали её заботу и внимание к ним. Она старалась внушить такое же отношение к больным и своим подчинённым. Она хотела, чтобы сёстры милосердия были на высоте своего призвания, и по её инициативе были открыты курсы по целому ряду новых предметов. Покойная, отзывчивый и сердечный человек, пользовалась общей любовью в Иверской общине».

Ей самой не довелось стать ни женой, ни матерью. Но всю свою нерастраченную любовь Надежда Пушкина отдала тем, кто более всего в ней нуждался: больным, раненым, сиротам.

Царственные сближения

В дневнике, что вёл наследник престола великий князь Николай Александрович, будущий Государь Николай II, есть одна необычная запись: тётя Элла (великая княгиня Елизавета Фёдоровна) устраивает спектакль «Евгений Онегин», где одна из ролей предназначена ему!

Вот эти строки: «13‐го февраля. Вторник. Начал разучивать свою маленькую роль из «Евгения Онегина», для крошечного спектакля т. Эллы».

В другой, мартовской записи, наследник упоминает о поездке к известному петербургскому фотографу Бергамаско, где «снялся в обоих костюмах с Татьяной». Уж не Онегина ли играл на дворцовых подмостках будущий император? И где те неизвестные ныне бесценные фотографии?

И всё-таки один старинный снимок мне удалось найти. Правда, запечатлена на нём сцена из спектакля, разыгранного на подмостках Царскосельского театра: цесаревич Николай Александрович предстаёт в образе Евгения Онегина, а великая княгиня Елизавета Фёдоровна играет Татьяну Ларину.

  Ты в сновиденьях мне являлся,  Незримый, ты мне был уж мил,  Твой чудный взгляд меня томил…

Тот же домашний спектакль, задуманный Елизаветой Фёдоровной, прошёл в её петербургском дворце на Невском проспекте в 1889‐м. Пушкину в том году сравнялось бы девяносто, и год был пушкинским, юбилейным…

Трепетно относилась к славному творению великого деда и его внучка Надя. Будучи с осиротевшими малышами в Каннах и успев за месяцы соскучиться по России, Надежда вдруг получает от сестры Анны в подарок новое издание «Евгения Онегина». По семейным воспоминаниям, Надежда Александровна, как взяла заветную книгу, так и не выпустила её из рук, пока на едином дыхании не перечла затверженные наизусть строфы.

…Великая княгиня Елизавета Фёдоровна любила Иверскую общину сестёр милосердия, называла своей, трепетно относясь ко всем её нуждам и запросам. К слову, августейшим попечителем Иверской был и её супруг великий князь Сергей Александрович.

Он стал первым из царственных Романовых, убитых в минувшем веке: 4 февраля 1905‐го, при подъезде к кремлёвской Никольской башне. Бомба, что метнул в экипаж Сергея Александровича эсер-фанатик Иван Каляев, буквально разорвала на куски несчастного князя!

Великая княгиня Елизавета Фёдоровна остановила часы на скорбной отметке: 14 часов 45 минут. По роковому стечению обстоятельств, в то же самое время, но в ином столетии, замерли стрелки часов в кабинете усопшего поэта, в доме на набережной Мойки… На третий день после трагедии княгиня-вдова нашла в себе силы войти в тюремную камеру убийцы мужа, увещевая того раскаяться и просить у Господа прощения.

…После трагедии Елизавета Фёдоровна распродала все свои драгоценности, употребив вырученные средства на благотворительность. И основала Марфо-Мариинскую обитель. Историки церкви говорят, что Елизавету Фёдоровну подвигло к сему решению дела милосердия Иверской общины. Одно благое дело послужило предтечей другому!

Так уж совпало по времени, что новая обитель распахнула свои врата на Большой Ордынке 10 февраля 1909 года, а двумя днями ранее в подмосковной Лопасне не стало любимицы и самого преданного друга Надежды Пушкиной – сестры Веры.

Мнится, что в названии самой обители, наречённой в честь евангельских сестёр – праведных Марфы и Марии, – заключено некое небесное знамение. Ведь и царственные сёстры – Елизавета и Александра – войдут праведницами в сонм русских святых.

В тот февральский день великая княгиня, сняв траурный наряд, навсегда облачилась в монашеское одеяние: «Я оставлю блестящий мир, где я занимала блестящее положение, но вместе со всеми вами я восхожу в более великий мир – в мир бедных и страдающих».

…Елизавета Фёдоровна не уехала из Москвы после октября 1917‐го: отказалась принять помощь немецкого императора Вильгельма II и покинуть революционную Россию, полагаясь во всём, как истинно верующая, на Господнюю волю. Посланнику кайзера она ответила, что «не может оставить свою Обитель и вверенных ей Богом сестёр и больных».

Великая княгиня осталась на своём посту милосердия. «Я испытываю такую глубокую жалость к России и к её детям, которые в настоящее время не знают, что творят, – в одном из писем признавалась великая княгиня. – …Великой России, увы, больше нет. Но Бог в Библии показывает, как Он прощал свой раскаявшийся народ и снова даровал ему благословенную силу».

И последние раздумья Елизаветы Фёдоровны – откровения праведницы: «Я просто уверена, что Бог, который карает, есть в то же время Бог, который любит. И если мы верим в жертву Отца, отправившего Сына на смерть ради нас и воскресение, наши бедные человеческие сердца и суетный разум переживут моменты, которые кажутся ужасными».

  Ужасный век, ужасные сердца!

В 1918‐м, на Святой Пасхальной неделе Елизавету Фёдоровну арестовали, отправили в Пермь, затем в Екатеринбург и в Алапаевск. Вместе с ней в заточении находились и другие Романовы: великий князь Сергей Михайлович, князья-братья Иоанн, Константин и Игорь Константиновичи, сын великого князя Павла Александровича князь Владимир Палей.

Дом культуры в селе Красносвободное, бывшее Арапово, на месте захоронения Надежды Пушкиной

В ночь с 17‐го на 18‐е июля чекисты привезли узников к заброшенному железному руднику близ Алапаевска, силой столкнули несчастных в шахту и забросали гранатами. Единственный, кто оказал сопротивление, – великий князь Сергей Михайлович, который был застрелен. Из глубины шахты, обратившейся могилой для царственных мучеников, ещё несколько дней доносились стоны, молитвы и тихое пение псалмов…

Когда белогвардейцы заняли Алапаевск, открылись страшные подробности свершившегося злодеяния. Оказалось: великая княгиня и князь Иоанн упали не на самое дно шахты, а на её выступ, и какое-то время были живы, – Елизавета Фёдоровна сумела даже перевязать голову раненого князя. Гранаты, брошенные им вослед, остались лежать не разорвавшимися на том же уступе…

После всех испытаний, выпавших великой княгине в земной жизни, её сокровенное желание сбылось – мощи праведницы Елизаветы, причисленной Русской православной церковью к лику святых, покоятся ныне в храме Святой Марии Магдалины на Елеонской горе. В самом сердце Иерусалима. Близ его Золотых ворот.

  Пред утренней зарей, в полунощной тиши,  Молитвами любви, смирения и мира,  Молитвами святых, угодных небу дев…

Некогда Елизавете Фёдоровне предстояло сыграть на сцене роль любимой пушкинской героини. Но и в жизни ей была отведена особая роль – участие в судьбе родной внучки поэта Надежды Пушкиной. Так уж сложилось, что год восемнадцатый стал последним и в жизни Иверской общины – решением большевистских властей её закрыли.

Жизненные пути великой княгини Елизаветы Фёдоровны и Надежды Александровны, несмотря на множество различий, прежде всего – сословных, удивительным образом схожи. Обе они, и великая княгиня, и внучка поэта – подвижницы, в высшей степени наделённые христианскими чувствами любви, милосердия и сострадания. И обе свершили избранный ими желанный «подвиг самопожертвования».

…Надежду Александровну отпевали с необычайной торжественностью во Владимирской церкви села Арапова, известном ещё, как и Богородицкое. Церковь, вместившая в тот день множество окрестных прихожан и прибывших из Москвы священников, имела три престола: во имя Владимирской иконы Божией Матери, зачатия Иоана Предтечи и Николая Чудотворца. Похоронили же внучку Пушкина в семейном склепе Араповых – Ланских при Воскресенской церкви.

В советские времена оба сельских храма – и старинный Владимирский Богородицкий, построенный былым владельцем усадьбы Иваном Андреевичем Араповым, и Воскресенскую церковь-усыпальницу, не пощадили. Взорвали… Позднее, на руинах фамильного некрополя возвели безликий Дом культуры с гигантским профилем Ленина на фасаде. И ныне видится он неким зловещим символом на святом месте! Вспомним, что Владимир Ильич, «вознёсшийся» чуть ли не над могилой Надежды Пушкиной, был… мужем её соученицы, гимназистки Нади Крупской.

Наверняка, на праздниках, на сцене сельского очага культуры дети не без энтузиазма декламировали стихи великого поэта, а взрослые распевали пушкинские романсы… Правда, в недавние времена беспамятство всё же отступило: имя внучки русского гения Надежды Пушкиной, обретшей здесь последний «милый предел», увы, столь безжалостно порушенный, сельчане вспоминают с особым чувством. И возлагают цветы близ незримой церкви-усыпальницы, полагая, что тем, хоть отчасти, искупают вину неразумных своих предков, уверовавших в безбожную власть.

Те же деды и прадеды сельчан переименовали старинное Арапово в нелепое… Красносвободное. В революционном восемнадцатом, – в честь первой годовщины Октября! А тётушка Екатерина Устиновна с двумя дочерями, после погрома усадьбы бежала в близлежащий Тамбов, где и жила, благодаря частным урокам, что давала детям. Оставленную же усадьбу Ланских приспособили под детский дом. И то хорошо. Хоть одно благое дело, что могла бы оценить кристальной души человек – Надежда Пушкина!

Нет, пожалуй, не одно: ныне на месте Иверской общины – корпуса НИИ неотложной детской хирургии и травматологии, что возглавляет славный профессор Рошаль. А над аркой, ведущей в институт, – белый голубь с оливковой веткой в клюве парит на фоне Красного Креста. Эмблема как зримая память об Иверской общине, её сёстрах и настоятельнице Надежде Пушкиной, спасших немало детских жизней.

Архив Министерства иностранных дел в палатах боярской усадьбы. Слева – церковь Святой Ирины, где венчалась Вера Пушкина. Старинная гравюра

Мы будем жить в Петербурге, и я очень рада, что по делам службы Папа́ принуждён бывать там зимой, так что я надеюсь довольно часто его видеть. Прошу Вас, милый Дядя, не откладывайте до другого раза Вашего намерения посетить Москву. Мы все будем счастливы видеть Вас и Тётю.

Анна присоединяется ко мне, чтобы сердечно обнять Вас обоих. Через 2 дня мы едем к Папа́ в Москву, где пятого сентября я надеюсь видеть Вас на моей свадьбе. Любящая Вас племянница Вера. 24 августа 1901 г. Знаменка».

Были ли Григорий Александрович и Варвара Алексеевна в Москве на свадьбе Верочки? Неизвестно. Но письмо племянницы-невесты, хранящееся ныне в Пушкинском Доме, говорит об искренне-доверительных связях между ней и любимым дядюшкой. Да и самой редкостной атмосфере любви и понимании, что царила в пушкинском семействе.

Писал накануне свадьбы дочери Григорию Пушкину и отец невесты, одобривший выбор своей Веры: «…Отзывы о нём (Сергее Мезенцове) самые лучшие, как о прекрасном во всех отношениях человеке».

Наталья Мезенцова, хранительница семейных историй, оставила немало редкостных свидетельств, в их числе и это: «Венчались мои родители 5 сентября 1901 года в Москве, в домовой церкви Государственного архива на Воздвиженке. Это было большое белое здание на углу Моховой, обнесённое белой каменной стеной, которое я хорошо сама помню».

На святом месте

Прервём на время мемуары Натальи Сергеевны, – ведь она более ничего не говорит о церкви, где венчались её родители. Но у московской церкви Ирины Великомученицы (а это о ней пойдёт речь), увы, ныне исчезнувшей, интереснейшая история. Считается, – церковь названа в честь рождения Ирины, дочери Михаила Фёдоровича и первой багрянородной царевны Дома Романовых. Старшей и любимой сестры царя Алексея Михайловича, а позже – восприемницы при крещении племянника Петруши, будущего Петра Великого.

Известна церковь с начала семнадцатого века как домовая – боярина Стрешнева. В грядущем восемнадцатом пришла в запустение, а в 1841‐м и вовсе разобрана. Но позже, в середине 1860‐х, когда старинная боярская усадьба, бывшая на углу Воздвиженки и Моховой, отошла в ведение главного архива Министерства иностранных дел (и свершилось то по Указу Александра II), церковь вновь восстала из небытия.

Бывший Румянцевский музей в доме Пашкова, где хранились рукописи поэта. Москва. Фотография автора. 2012 г.

Домовой храм удалось возвести по старому уцелевшему рисунку: Москва украсилась возрождённой древней святыней. Шатровую церковь на высоком подклете, с трехпролетной звонницей, освятили лишь в 1882‐м.

Давным-давно Василий Стрешнев, сын думного дьяка, пожалованный Алексеем Михайловичем в бояре, подписал вместе с предками Пушкина грамоту об избрании юного Михаила Романова на царство. После смерти именитого владельца боярские палаты перешли в царскую казну, а позднее Государь Алексей Михайлович даровал их Кириллу Нарышкину, своему тестю.

Усадьба Стрешневых – Нарышкиных поражала москвичей своей величавой древностью, потому-то старый путеводитель и советовал всем гостям взглянуть на сей исторический уголок: «Здание по внешности, башенками, своим обширным двором, своим превосходным входом – словом, всею своею отделкой бросается в глаза каждому, и не мудрено, что приезжий – российский ли, или иностранец, осматривающий достопримечательности Москвы – непременно посетит эти палаты».

Ну в тридцатых годах прошлого века москвичи не могли уж любоваться ни диковинными палатами, ни церковкой Ирины Великомученицы. На месте исчезнувшей с лика Москвы боярской усадьбы взросло гигантское здание библиотеки, в народе именованной Ленинкой. Фасад книжного хранилища украсился барельефами мыслителей и поэтов всех веков и народов. В числе первых великих – пушкинским. А чтобы отлить те бронзовые барельефы гениев, отправили на переплавку… колокола московских церквей!

В недавние 1990‐е мне довелось провести в знаменитой библиотеке, в её рукописном отделе, немало дней. Искала я тогда фамильный альбом Гончаровых, где из трудов писательницы Ободовской следовало, – на одной из его страниц девочка Натали начертала свои стихи. Сотрудница выложила передо мной груду толстенных описей и, посмеиваясь, заявила, – искать придётся не меньше полугода! С отвагой дилетанта я отвечала, что готова на сей подвиг. И вправду, мои поиски заняли не одну неделю. Всякий раз, перелистывая страницы описей-фолиантов, и вчитываясь в записи, где значилось то пушкинское письмо, то его рукопись, – сердце замирало от счастья и волнения! Однако на соседней странице шло суровое уточнение: таковая «единица хранения» передана в Ленинград в таком-то достопамятном году…

Именно в Ленинке до печального юбилея 1937 года, хранились многие письма и рукописи Пушкина! А прежде их передал в московский Румянцевский музей «на вечные времена» сын поэта Александр Александрович. Бесценный сей дар совпал по времени с торжествами по случаю открытия памятника поэту на Тверском бульваре.

Разместившийся в доме Пашкова Румянцевский музей был объединён с Московским публичным музеем, – таким образом, столица в памятном 1862‐м (в год Тысячелетия России!) обрела новый замечательный музеум. Ну а в 1913‐м, и тоже юбилейном для царской династии, он уже именовался Императорским Московским и Румянцевским.

Так вот, с течением лет старый музей, славный художественными коллекциями (в советское время они были переданы в иные галереи), а также редкостным богатейшим собранием книг, дал жизнь новой библиотеке, будто сам растворившись в ней.

Всё же, несмотря на верный замысел собрать всё наследие поэта, и рукописное, и эпистолярное, в одном месте, в Пушкинском Доме, нужно признать: духовное завещание дарителя – Александра Александровича – попрано! И «вечные времена» оказались совсем не вечными…

Но фамильный альбом Гончаровых, по счастью, не тронули, – мне довелось держать его в руках и прочесть вот это единственно обретённое стихотворение десятилетней Наташи. Написано оно по-французски и посвящено брату Ивану, а в переводе звучит так:

Пусть пройдёт без невзгод твой жизненный путь.Светом дружбы украсятся дни.О сердечности нашей, мой друг, не забудь,Навсегда её сохрани.

На память от искренне тебе преданной сестры Натали Гончаровой. 23 февраля 1822 года».

Ныне альбом Гончаровых, сберегший на хрупких своих страницах робкий поэтический опыт избранницы Пушкина, стал достоянием Российской Государственной библиотеки. И если сопоставить исторические факты, то нельзя не подивиться странным потаённым знакам, – ведь уголок старой боярской Москвы, где некогда венчалась Вера Пушкина, освящён именами её великого деда и милой бабушки. Вот они, те невероятные «сближения», что любил подмечать сам Александр Сергеевич!

Но откроем вновь мемуары Натальи Мезенцовой: «После венчания молодые праздновали у дедушки Александра Александровича дома, где их поздравляли, и в тот же день уехали в Ершино. Там они прожили недолго и затем отправились за границу».

В жизни Веры Александровны было лишь одно заграничное путешествие, оно же и свадебное, – о нём упоминает её дочь. Вместе с мужем Вера Мезенцова побывала во Франции, смогла лицезреть блестящую её столицу, «кипящий Париж», знаменитые замки, музеи, сады и бульвары. Посетили молодые супруги и романтическую Швейцарию, вместе совершая восхождение к отрогам белоснежных Альп.

Верно, то были счастливейшие дни в жизни Веры Мезенцовой, полные неведомых прежде ярчайших впечатлений. И, быть может, созерцая божественные красоты, ей не раз думалось, и не без горечи, что её великому деду так и не довелось увидеть «чуждые края», о которых он столь страстно мечтал. Зато она, Вера, его внучка, словно исполнила заветные пушкинские грёзы.

Петербургский адрес

Но вот чудесное путешествие Веры Александровны завершилось, – началась обычная жизнь молодой супруги и молодой матери, – ведь вскоре в семействе Мезенцовых родилась дочь Марина.

«Затем местом жительства моих родителей был Петербург (на Фурштатской улице, 27), в доме на третьем этаже; их квартира была очень уютной и удобной».

Наталья Сергеевна упоминает старую петербургскую улицу – Фурштатскую. Проложенная в восемнадцатом веке близ Литейного двора, прежде она имела другое название – 3‐я Артиллерийская улица. Поскольку же здесь находился фурштат (обоз) лейб-гвардейского Преображенского полка, улицу и нарекли Фурштатской.

Дом под номером двадцать семь числился доходным и принадлежал Александру Григорьевичу Елисееву. Видимо, внук патриарха купеческой династии не поскупился и возвёл петербургский дом на славу. Особо выделялась в его убранстве пышная парадная лестница, словно сиявшая отраженным светом, лившимся из окон.

А ведь на этой же улице, где жила внучка поэта, и где появились на свет её дочери, ранее обосновалась молодая чета Пушкиных.

Итак, в начале мая 1832‐го Пушкины перебираются на Фурштатскую: слуги перетаскивают в экипаж вещи, Александр Сергеевич бережно усаживает в карету отяжелевшую супругу. Наталия Николаевна на сносях…

Просторная квартира, снятая на втором этаже дома Алымова, состояла из четырнадцати комнат с паркетными полами, кухней, людской и прачечной.

Вскоре в семействе поэта случилось радостное прибавление: родилась дочь Маша. Здесь, в доме на Фурштатской, Пушкин пережил все волнения, свойственные молодому отцу, и, как признавался друзьям, плакал при первых родах, и говорил, что обязательно убежит от вторых. Почти как герой «Арапа Петра Великого», африканец Ибрагим, отчаявшийся при виде мук французской графини-любовницы: «Не смея дышать, он слышал её глухие стенанья, шёпот служанки и приказанья доктора. Она мучилась долго. Каждый стон её раздирал его душу; каждый промежуток молчания обливал его ужасом… вдруг он услышал слабый крик ребёнка и, не имея силы удержать своего восторга, бросился в комнату графини».

Похожие чувства ужаса и восторга в тот майский день владели и Пушкиным. С оттенком иронии и явного самодовольства сообщает он о счастливом событии княгине Вере Вяземской: «…Представьте себе, что жена моя имела неловкость разрешиться маленькой литографией с моей особы. Я в отчаянии, несмотря на всё своё самомнение».

Сергей Львович, не раз бывавший в гостях у сына и невестки, – иного мнения. Отец поэта в умилении от маленькой Маши и своими восторгами спешит поделиться с дочерью: «Она хороша как ангелок. Хотел бы я, дорогая Оленька, чтоб ты её увидела, ты почувствуешь соблазн нарисовать её портрет, ибо ничто, как она не напоминает ангелов, писанных Рафаэлем».

Вера Александровна Мезенцова. Фотография. 1900‐е гг.

Появление на свет «ангелочка» Маши Пушкиной дало повод и для… злословия. «Пушкин нажил себе дочь, – замечает Энгельгардт, – но стихотворство его что-то идёт на попятную».

В доме на Фурштатской бывал и патриарх гончаровского рода дедушка Афанасий Николаевич. Будучи по делам в Петербурге, он ходатайствовал о получении субсидий для имения либо же о разрешении на продажу майоратных владений. И, конечно же, не преминул навестить свою любимицу Ташу. Поздравил внучку с новорождённой, положил той «на зубок» пятьсот рублей, и крестил правнучку Машу.

Вслед за дедушкой ещё одна «гостья» из Полотняного Завода «пожаловала» на Фурштатскую – «Медная бабушка». Бронзовая статуя Екатерины Великой, назначенная Наташе в качестве приданого и потребовавшая в дальнейшем многих хлопот и Пушкина, и Наталии Николаевны, царственно «возлежала» во дворе дома Алымова (дом именовался по имени владелицы).

«Я хотел бы получить за неё 25 000 р., что составляет четвёртую часть того, что она стоила… – обращается Пушкин к Бенкендорфу. – В настоящее время статуя находится у меня (Фурштатская улица, дом Алымова)».

Особняк на Фурштатской на месте дома, где жили Пушкины. Петербург. Фотография автора. 2009 г.

Видимо, этот петербургский адрес помнился Натали необычным подарком – поэтическим подношением от графа Дмитрия Ивановича Хвостова, стихотворные опусы коего не раз вызывали усмешку ее мужа. Стихотворение «Соловей в Таврическом саду» сопровождалось любезным посланием графа:

«Свидетельствуя почтение приятелю-современнику, знаменитому поэту Александру Сергеевичу Пушкину, посылаю ему песенку моего сочинения на музыку положенную, и прошу в знак дружбы ко мне доставить оную вашей Наталье Николаевне».

 …Любитель муз, с зарею майской,  Спеши к источникам ключей,  Ступай послушать на Фурштатской,  Поёт где Пушкин-соловей.

«Жена моя искренно благодарит Вас за прелестный и неожиданный подарок», – спешит с ответом Пушкин и обещает на днях «явиться с женою на поклонение к нашему славному и любезному патриарху».

Напевала ли Наталия Николаевна подаренную ей «песенку»? Впрочем, почему бы и нет? Ведь однажды Пушкин в разговоре со старой уральской казачкой обмолвился: красавица жена будет петь её старинную песню.

После рождения первенца Натали ещё более похорошела, и князь Вяземский спешит сообщить о том супруге: «Наша поэтша Пушкина в большой славе и очень хороша».

О своём первом посещении дома Пушкиных (вероятно, на Фурштатской) оставил восторженный отзыв молодой граф Владимир Соллогуб: «Самого хозяина не было дома, нас приняла его красавица жена. Много видел я на своем веку красивых женщин, много встречал женщин ещё обаятельнее Пушкиной, но никогда не видывал женщины, которая соединила бы в себе такую законченность классически правильных черт и стана. Ростом высокая, с баснословно тонкой тальей, при роскошно развитых плечах и груди, её маленькая головка, как лилия на стебле, колыхалась и грациозно поворачивалась на тонкой шее; такого красивого и правильного профиля я не видел никогда более… Да, это была настоящая красавица, и не даром все остальные даже из самых прелестных женщин меркли как-то при её появлении. На вид она была сдержанна до холодности и мало вообще говорила».

В записках графа есть и весьма тонкие наблюдения, объясняющие многое в грядущих событиях: «В Петербурге, где она блистала, во-первых, своей красотой и в особенности тем видным положением, которое занимал ее муж, – она бывала постоянно ив большом свете, и при Дворе, но её женщины находили несколько странной. Я с первого же раза без памяти в неё влюбился; надо сказать, что тогда не было почти ни одного юноши в Петербурге, который бы тайно не вздыхал по Пушкиной; её лучезарная красота рядом с этим магическим именем всем кружила головы; я знал очень молодых людей, которые серьезно были уверены, что влюблены в Пушкину, не только вовсе с нею не знакомых, но чуть ли никогда собственно её даже и не видевших».

В сентябре Пушкин выехал в Москву «поспешным дилижансом». Дом на Фурштатской опустел: Наталии Николаевне вновь предстояла разлука с мужем… А ему – новые тревоги: «Не можешь вообразить, какая тоска без тебя. Я же всё беспокоюсь, на кого покинул я тебя! на Петра, сонного пьяницу, который спит, не проспится…; на Ирину Кузьминичну, которая с тобою воюет; на Ненилу Ануфриевну (прислуга Пушкиных – Л.Ч.), которая тебя грабит. А Маша-то? что её золотуха…? Ах, женка душа! что с тобою будет?»

Но «женка душа» вполне освоилась с ролью не только супруги, матери, но и хозяйки. «Ты, мне кажешься, воюешь без меня дома, сменяешь людей, ломаешь кареты, сверяешь счеты, доишь кормилицу. Ай да хват-баба! что хорошо, то хорошо».

В этих стенах Натали довелось испытать и чувство, прежде ей почти неведомое. Верно, ревнивые строки молодой жены доставляли поэту особое, ни с чем не сравнимое удовольствие. Как радостно отшучивался Пушкин: «Грех тебе меня подозревать в неверности к тебе и в разборчивости к женам друзей моих. Я только завидую тем из них, у коих супруги не красавицы, не ангелы прелести, не мадонны etc. etc.»

Дом Алымова, единственный из всех петербургских адресов женатого Пушкина (за исключением снимаемых на лето дач), не сохранился: на его месте в 1876 году воздвигнут великолепный каменный особняк.

А вот ангелочки, с коими Сергей Львович сравнивал некогда маленькую внучку Машу, и по сей день взирают на прохожих с фасада нарядной, в стиле барокко, лютеранской церкви-ротонды Святой Анны, или Анненкирхе, что на другой стороне улицы. Как и в те достопамятные времена, когда по Фурштатской прогуливались супруги Пушкины.

Семейные хроники

Спустя семьдесят лет, в самом начале двадцатого века, по Фурштатской прохаживалась уже другая молодая пара: Вера и Сергей Мезенцовы.

«В то время отец был адъютантом у великого князя Михаила Николаевича, сына императора Николая I, старейшего, всеми уважаемого двоюродного дедушки Государя Николая Александровича и последнего генерал-фельдцейхмейстера, – поясняет Наталья Мезенцова. – Это был высокий старик необыкновенно царственной осанки, с окладистой седой бородой. До конца своих дней он придерживался старинных правил. При его Дворе была строгая дисциплина…Великий князь был человеком прямым и правдивым и того же требовал от окружающих».

Великий князь Михаил Николаевич стал крёстным отцом правнучки Пушкина. Именно он в один из июльских дней 1902‐го переступил порог дома на Фурштатской, где был встречен родителями новорожденной, и, сопровождаемый ими, поднялся по парадной лестнице на третий этаж. Там, в просторной и уютной квартире Мезенцовых, всё было уж готово для семейного торжества.

«В 1902 году, в июле, родилась моя сестра Марина, – продолжает мемуаристка, – и великий князь Михаил Николаевич выразил желание быть её крестным отцом. Конечно, родители согласились, но мать моя была огорчена: ей хотелось, чтобы Марину крестил дедушка Александр Александрович… Крестины состоялись, как у многих в то время, на дому, в очень ограниченном кругу близких… Михаил Николаевич пробыл недолго: выпил чашку чаю и уехал раньше других. Моей матери он подарил брошку – овальный аквамарин голубого цвета в бриллиантовой оправе.

Ещё когда мой отец был женихом, великий князь пожелал познакомиться с его невестой и с первой же встречи отнесся к его выбору очень одобрительно. Впоследствии, когда Михаил Николаевич хорошо узнал мою мать, он говорил отцу: “Люблю жену твою за её правдивые глаза!”»

Церковь Святой Анны в начале Фурштатской, свидетельница жизни поэта и его внучки Веры. Петербург

А крестной матерью Марины стала Надежда Александровна, «наша любимая тётя Надя», прибывшая из Москвы в Петербург по сему знаменательному случаю.

На Фурштатской бывал и генерал Александр Пушкин. Известен день, когда однажды он гостил у любимой Верочки. И приехал старый генерал в дом зятя и дочери по весьма торжественному поводу.

«В ноябре 1904 года появилась на свет и я, – повествует далее Наталья Сергеевна. – Моим крёстным отцом был дедушка Александр Александрович, а крёстной матерью – Екатерина Иустиновна Ланская, которую звали бабушкой».

Не столь давно Пушкинский Дом пополнился редкостным документом – метрической книгой Крестовоздвиженской церкви, бывшей при 3‐й Санкт-Петербургской гимназии. В церковной книге осталась запись о крещении маленькой Наташи. В графе о родителях значились: «адъютант Великого Князя Михаила Николаевича полковник Сергей Петрович Мезенцов и законная жена его Вера Александровна, урождённая Пушкина». Восприемниками указаны: «генерал-лейтенант Александр Александрович Пушкин и вдова дворянина Екатерина Иустиновна Ланская». Обозначен и тот знаменательный день: 3 декабря 1904 года.

Всё же история любит оставлять тайные зарубки! Как тут не вспомнить одного письма, где Александр Сергеевич делится с тригорской соседкой важной семейной новостью: «Кстати о крестинах: они будут скоро у меня на Фурштатской в доме Алымова. Не забудьте этого адреса, если захотите написать мне письмецо».

На старой Фурштатской на свет явилась дочь-первенец поэта. А уже в ином новом веке у внучки Пушкина (и тоже на Фурштатской!) родилась дочь, и также первенец. По этим двум незабытым ныне адресам, как и просил поэт, праздновались крестины новорожденных девочек: дочери Маши и двух его правнучек!

Наталья Сергеевна Мезенцова (Шепелева), правнучка поэта, автор мемуаров об истории своей семьи. Фотография. 1990‐е гг.

Итак, семейство Мезенцовых разрасталось, но жизнь супругов и детей не омрачалась бытовыми ссорами и размолвками. Во многом, благодаря доброте и заботам Веры Александровны, явившей собой пушкинский идеал: «верной супруги и добродетельной матери».

И вновь слово Наталье Сергеевне: «Мы росли с сестрой очень дружно, с самых первых лет и до конца её недолгой жизни. Когда в 1908 году явился на свет наш брат Саша, он так же естественно вошёл в нашу дружную троицу. Так мы жили втроём своей детской счастливой жизнью, окружённые заботой и любовью ближних».

Образ матери теплился в памяти, – её не стало, когда Наташе Мезенцовой не сравнялось и пяти лет. Младшая дочь берегла всё, что было связано с жизнью обожаемой ею матушки, увы, такой недолгой…

Но это материнское письмо, найденное в архиве не столь давно, Наталье Сергеевне не суждено было прочесть. Буквально за считаные недели до смерти Вера Александровна пишет сестре Анне Пушкиной в Петербург (23 декабря 1908 года): «Милая Анночка, поздравляю с Рождеством! Дай Бог тебе всего хорошего, дорогая, здоровья и всякого благополучия. А теперь вот что: у моих всех коклюш, и у Саши. Это меня страшно волнует и беспокоит. <…> А теперь вот уже третья неделя, как кашляет Саша. Иные припадки у него очень сильные, левое плечо мое неоднократно бывает всё мокрое от его слюны и мокроты. Выписывали доктора из Москвы, тот сказал, что лучшее средство – это размер комнат, а затем прописал бром и венокол и велел терпеливо ждать. Конечно, самый страх за Сашу. Но что делать, всё во власти Божьей. Но всё же, будь добра, побывай в Лавре, поставь свечку Святому Александру Невскому. Дай бы Бог, чтобы всё было хорошо…»

Будто привиделась матери ужасная судьба сына Саши, словно открылось ей что-то страшное и пугающее перед кончиной! Или зная будущность Александра Мезенцова, хочется так думать.

Материнский страх за сына был тогда напрасен. Саша выздоровел, а вот сама она сгорела от скарлатины буквально в считаные дни, в феврале 1909 года, в подмосковной Лопасне.

Вновь слово дочери Наталье: «В 1909 году, зимой, мы находились всей семьёй в гостях у Гончаровых, в их усадьбе Лопасне, недалеко от Москвы по Курской дороге. Эту прекрасную усадьбу я уже описывала. Хозяйки Гончаровы, родственницы Пушкиных, это Наталия Ивановна – тётя Тата и Надежда Ивановна – тётя Надя, которых мы звали так, хотя они нам и не являлись тётками. Мы их любили и были к ним привязаны всё детство и много позже…

Однако в тот раз наше пребывание у них оказалось неудачным. Вскоре мы, все трое, переболели коклюшем. Приехала из Москвы любимая сестра нашей матери, тётя Надя, в помощь для ухода за больными. Наконец, мы благополучно поправились, и тут вскоре случилось самое непоправимое».

Ничто не предвещало беды в тот день, когда Вера Александровна отправилась на железнодорожную станцию в Лопасню проводить мужа в Москву. Уже позже стало известно, что носильщик, подносивший вещи к поезду, и с которым Вера Александровна, видимо, общалась, послужил переносчиком скарлатины, страшной по тем временам болезни.

«На второй день к вечеру она почувствовала себя плохо – заболело горло. Ей стало настолько плохо, что отца вызвали телеграммой. Он сейчас же приехал, сильно обеспокоенный, и после разговора с местным доктором, тут же уехал в Москву за врачом. Когда он с ним вернулся на следующий день, моя мать только что скончалась. Проболела она всего три дня. Это оказалась токсическая тяжелая форма скарлатины». И вот последнее воспоминание, когда маленькая Наташа видела свою мать: «Мимо нас (детей) должны были перевести нашу мать в назначенную ей комнату, а нам следовало сидеть смирно и молчать – это было условие. Маму провели мимо нас под руки две наши тёти Нади – мамина сестра и Гончарова. До сих пор помню совершенно ясно: мама была в светло-голубом длинном халате. Лихорадочный яркий румянец алел на её щеках. Она улыбнулась нам, кивнула головой, проходя мимо, и больше мы её не видели…»

Трогательная до слёз сцена прощания будто оживает под пером Натальи Мезенцовой. Сестра Надежда, не убоявшись грозной болезни, до последнего часа пыталась спасти любимую Веру.

«Моя мать скончалась в объятьях своей самой близкой сестры Надежды, не отходившей от неё. Горе и отчаяние отца трудно описать. Случилось это 8 февраля. Приехал из Москвы дедушка Александр Александрович, приехали мамины сёстры Анна и Ольга и многие родные. Её отпевали в лопасненской церкви».

Так внезапно и трагично завершилась прекрасная жизнь прекрасной внучки поэта…

Вера Александровна обладала немалыми талантами: в совершенстве владела английским, немецким и французским, в гимназии Оболенской изучила ещё и церковнославянский язык; знала отечественную и мировую литературу, но, по замечанию дочери, «превыше всего ставила произведения деда»; любила историю; пела; рисовала; числилась великолепной наездницей и даже «стреляла в цель из револьвера». Те знания и навыки она стремилась передать детям, будучи их первой учительницей. Увы, судьба отпустила ей совсем немного времени для исполнения тех материнских чаяний… Некогда Вера Пушкина, будучи в гостях у брата Александра, не поленилась составить каталог огромной дедовской библиотеки, ставший ныне ценным артефактом Пушкинского Дома. И сослужив тем верную службу не одному поколению пушкинистов.

Сергей Пушкин, внук поэта. Фотография. Начало 1880‐х гг.

То было привилегированное военное училище Российской империи, созданное приказом императора Александра I как Школа гвардейских подпрапорщиков. И лишь при Александре II – преобразована в Николаевское кавалерийское училище.

Недавние юнкера-кавалеристы – в будущем целая плеяда военачальников и государственных мужей, составивших славу России. Но, пожалуй, самой яркой звездой на том знатном небосклоне сияло имя Михаила Лермонтова! В стенах славного училища, чудесным образом, через полвека скрестились поэтические имена: Пушкина и Лермонтова.

Позднее (но о том уже не дано было знать Сергею Пушкину) начальник училища генерал-майор Де-Витт предложил воздвигнуть перед корпусом на Ново-Петергофском проспекте памятник Лермонтову, что и было исполнено.

В славное Николаевское принимали лишь потомственных дворян – будущих офицеров для полковой кавалерии и казачьих войск. Посему все юнкера подразделялись на эскадрон и сотню: двести пятьдесят воспитанников в эскадроне, и сто двадцать – в сотне.

Знак драгунского Астраханского полка

Юнкера Николаевского кавалерийского училища на занятиях в манеже. Петербург. Архивная фотография

Сергей Пушкин как юнкер эскадрона носил форму, утверждённую уже Александром III: алую бескозырку с чёрными кантами, защитный китель, синие рейтузы с красным кантом при высоких хромовых сапогах и шпорах. И, конечно, неотъемлемую для кавалериста шашку.

На смотрах и парадах юнкера преображались: повседневную форму сменяли чёрный мундир с красным лацканом, красно-чёрный пояс и брюки с красными же лампасами; китель опоясывала белая гвардейская портупея, – белоснежными были и замшевые перчатки, юнкерские же головы венчали кивера с андреевскими гвардейскими звёздами. И, верно, ни одна петербургская барышня заглядывалась на статных красавцев-кавалеристов!

Уже в воинственном нарядеГусарской саблею махнул…

Однако жизнь в Николаевском кавалерийском диктовала свои законы, – неписанный жёсткий «кодекс». Вот как о тех юнкерских «традициях» вспоминал генерал-лейтенант Свечин, ровесник Сергея Пушкина, а значит, его знакомец и соученик: «Считалось, что кавалерист должен быть – лихой, ловкий, воспитанный в чисто воинском духе. Подход к этому, издавна, вёлся в строгой субординации и точном подчинении не только начальству, но и старшим нашим товарищам – юнкерам старшего курса. Младший курс должен был видеть в них – своё ближайшее начальство. Младший курс считался ещё не проникшимся воинским кавалерийским духом, юнкера коего назывались «сугубыми зверьми». Они должны были слушаться и повиноваться юнкерам старшего курса, кои наставляли их в установленных в Школе традициях».

Лихие драгуны в кавалерийском строю. Архивная фотография

Видимо, через все эти нравственные испытания довелось пройти и юнкеру Пушкину…

Но сама учёба почиталась делом серьёзным. Наук, коих до́лжно было постичь воспитанникам, имелось великое множество: военное дело, топография, тактика, фортификация, право, а также – математика, география, механика, физика, химия, история, иностранные языки… Овладев ими и сдав экзамены, юнкера эскадрона выпускались корнетами в гвардейскую и армейскую кавалерию, а юнкера сотни – хорунжими в казачьи войска. К слову, корнет – обер-офицерский чин, имевший место быть в кавалерии Российской империи.

Мария Бельгард, роковая любовь корнета Пушкина, с мужем князем Дмитрием Святополк-Мирским и сыном Александром, последним владельцем фамильного Мирского замка в Беларуси. Фотография. Начало 1900‐х гг.

Бравые «астраханцы»

Служба для корнета Сергея Пушкина началась в 22‐м драгунском Астраханском полку. История полка, прежде – Астраханского кирасирского, берёт начало в предвоенном 1811‐м. Полк несколько раз менял название, но к году, когда принял в свои ряды корнета Пушкина, именовался как 22‐й драгунский Астраханский генерал-фельдмаршала Великого князя Николая Николаевича Старшего. Полковым праздником почитался день Святого архидиакона Стефана – 27 декабря по старому стилю.

«Астраханцы» участвовали во многих войнах, начиная с Наполеоновских, явив в баталиях беспримерную храбрость. Особо при Бородино, но и потери в том историческом сражении понесли огромные, – в живых осталось менее сотни воинов-«астраханцев». Название полка, как и имена его доблестных ратников, – генералов, штаб-офицеров, обер-офицеров, нижних чинов и музыкантов, – «въ ознаменованіе заслугъ кирасиръ въ этой битвѣ» запечатлены на беломраморных плитах храма Христа Спасителя в Москве. Полк же удостоен награды: «За отличие при поражении и изгнании неприятеля из пределов России 1812 года». Подавляли «астраханцы» и Польский мятеж, вспыхнувший в 1830–1831 годах, сражались в кровопролитной битве под Остроленками.

Корнет Сергей Пушкин с домашним любимцем. Фотография. Вторая половина 1890‐х гг.

Русско-турецкая война принесла полку новые жертвы и новое отличие – Георгиевский штандарт с надписью: «За двукратный переход через Балканы в 1877 году». С 1890‐го 22‐й драгунский Астраханский дислоцировался в Тирасполе. Там, тогда уездном городе Харьковской губернии, радением офицеров полка и был воздвигнут памятник с велеречивым посвящением: «Благодарные внуки-астраханцы дѣдамъ своимъ кирасирамъ – героямъ Бородина 26 августа 1812 года».

В уездном Тирасполе и протекали дни службы корнета-«астраханца» Сергея Пушкина. Какие были на то причины – неведомо, но с 1897 года служба внука поэта продолжилась уже в другом полку – 3‐м драгунском Сумском.

Губернаторская дочка

Ну а вскоре думы и мечтания молодого драгуна обратились отнюдь не к блестящей офицерской стезе. Он влюбился. Влюбился страстно, горячо, со всем пылом молодости.

Предметом обожания корнета Пушкина судьба определит стать красавице Марии, дочери полтавского губернатора, тайного советника и камергера Александра Бельгарда. В супружестве его, потомка древнего французского рода, и барышни-москвички Эмилии Зиновьевой, выросшей в богатом доме матери, урождённой княжны Трубецкой, близ Поварской, на свет явились две дочери: Мария – в декабре 1878‐го и Эмилия – в феврале 1882‐го.

В семействе Бельгардов царила любовь. Крайне набожная Эмилия Павловна, по словам современника, «была болезненно рассеяна, но подкупающе добра, а муж её своим честным благожелательным характером вполне соответствовал своей жене, и оба были везде исключительно любимыми».

Александр Карлович, поначалу исполнявший должность Харьковского вице-губернатора, с марта 1896 года получил повышение по службе, став полтавским губернатором. Встреча нового губернатора в Полтаве запомнилась своей помпезностью, – началась она с молебна в роскошной квартире Бельгарда, где священник с причтом отслужили торжественный молебен.

«С назначением Александра Карловича Бельгарда и с приездом его в Полтаву в чиновничьем мире и лично для меня началась удивительно спокойная, и какая-то, можно сказать, светлая полоса существования, – отмечал один из полтавских чиновников. – Природная мягкость Александра Карловича и душевное изящество сказывались во всём его существе, в обращении с подчинёнными, в отношениях со всеми, кому приходилось сталкиваться с ним. <…> А.К. Бельгард был светский человек – в лучшем значении этого слова, общительный необыкновенно, радушный и хлебосольный хозяин. Губернаторский дом, благодаря этим качествам нового губернатора, а также и приветливости и любезности его супруги Эмилии Павловны, равно как двух их прелестных дочерей, скоро сделался центром местной светской жизни и редкий день проходил в нем без гостей, званых обедов или завтраков, танцевальных вечеров, домашних спектаклей».

Записки свидетеля тех давних дней проливают свет на ход дальнейших событий. Одним из частых гостей губернаторского дома бывал и Сергей Пушкин, – в той дружеской и поэтическо-музыкальной атмосфере вспыхнули, разгорелись романтические чувства юноши. Не устояла под их натиском и Маша Бельгард, – сердце её покорил обаятельный и пылкий Сергей Пушкин, всем обликом схожий с его великим дедом.

  Я только издали с благоговеньем  Смотрю на вас, когда, склонившись тихо,  Вы чёрные власы на мрамор бледный  Рассыплете – и мнится мне, что тайно  Гробницу эту ангел посетил…

Лишний раз побывать в Полтаве для Сергея Александровича, дабы лицезреть своего «ангела», труда не составляло, – ведь там жила его замужняя старшая сестра Мария. И вновь Верочка Пушкина берётся за перо, состояние младшего брата её тревожит: «Сегодня был день отъездов. Папа́ уехал обратно в Петербург, а Серёжа в Полтаву, к Маше. Последнее время он нехорошо себя чувствовал, но явление чисто нервное. К несчастью, он не верит ни в докторов, ни в их науку и хотя советовался с ними, но исполнил из всего предписанного только то, что соответствовало более всего его вкусу, – а именно, взял отпуск на два месяца и укатил».

А вот как о тех днях вспоминала Софья Данилевская, – а тогда ещё Сонечка Быкова: «Сергей Александрович несколько раз приезжал к нам в Полтаву. Был он очень симпатичный, приятный человек. Мы, дети, часто возились с ним на диване, целовали и обнимали нашего любимого дядю. Чтобы ввести дядю Серёжу в полтавское общество, мои родители устраивали вечера-представления (с переодеванием мужчин в женскую одежду, и наоборот). На одном из таких вечеров он и познакомился с Марией Александровной Бельгард, дочерью полтавского губернатора, в которую затем безумно влюбился. Мы подтрунивали над ним: «Дядя Серёжа, ты скоро женишься?» – «Скоро». – «А кто будет твоя жена?» – «Мою жену будут звать тётя Маша». Летом 1898 года, получив разрешение отца А.А. Пушкина и взяв отпуск, дядя Серёжа приехал в Полтаву, чтобы посвататься за Бельгард».

Выстрел

Итак, в один из августовских дней 1898‐го Сергей Пушкин попросил руки очаровательной Машеньки Бельгард. Но отец красавицы, Александр Карлович, согласие на брак дочери дать не пожелал. По его разумению, дочь была достойна более блестящей партии. На примете уже имелся жених – Светлейший князь Святополк-Мирский, за коего впоследствии Мария и выйдет замуж.

Быть может, подобно пушкинской Лауре, она произнесла влюблённому юноше те роковые слова:

Нет, не люблю. Мне двух любить нельзя.

Как знать… Скорее, Мария лишь подчинилась воле всесильного отца, не пожелавшего видеть корнета Пушкина своим зятем.

«Последний раз его, – продолжила рассказ Софья Николаевна, – видели в городском саду – там, где сейчас стоит памятник Славы. Дядя Серёжа сидел грустный и смотрел в сторону губернаторского дома».

Потрясённый отказом и не в силах пережить гибельную весть о грядущей свадьбе возлюбленной, Сергей Александрович, вернувшись в Москву, в дом отца, снял со стены охотничье ружьё и разрядил его себе в грудь…

Пушкинский некрополь близ Анно-Зачатьевской церкви в Лопасне. Справа, ближе к храму, под беломраморным крестом покоится корнет Сергей Пушкин. Фотография автора. 2015 г. Публикуется впервые

Что значит смерть? за сладкий миг свиданьяБезропотно отдам я жизнь.

Стоял август 1898‐го. Вбежавшие на ружейный выстрел домочадцы нашли распростёртым на полу Сергея и рядом, в каплях крови, предсмертную записку, в коей он умолял отца, братьев и сестёр великодушно простить его за отчаянный поступок, а также – не винить Марию Бельгард и вернуть ей её же письма, прежде адресованные ему и полные самых нежных чувств.

Трагедия случилась в одном из арбатских особняков, где жил тогда с семейством генерал Александр Пушкин. В месте памятном и романтическом – неподалёку от храма Спаса Преображения на Песках. И «Московского дворика», запечатлённого чудотворной поленовской кистью…

«Он (Сергей) был спокоен, сидел со всеми за ужином, – вспоминала Наталья Мезенцова, – но ушёл к себе в мезонин раньше других. Ещё сидели за столом, когда раздался выстрел, и все бросились наверх, уже понимая, что это означает. Когда вбежали, дядя Серёжа лежал с простреленной грудью. Он прожил, не приходя в сознание, меньше часа… Горе это было очень большим для семьи, и, конечно, для дедушки Александра Александровича».

Последнее земное желание Сергея Пушкина – и после смерти не разлучаться с портретом любимой.

О пусть умру сейчас у ваших ног,Пусть бедный прах мой здесь же похоронят.Не подле праха, милого для вас,Не тут – не близко – дале где-нибудь,Там – у дверей – у самого порога,Чтоб камня моего могли коснутьсяВы лёгкою ногой или одеждой,Когда сюда, на этот гордый гробПойдёте кудри наклонять и плакать.

Драгуны Сумского полка, обнажив головы, скорбным строем прошли от Москвы до Лопасни (более пятидесяти вёрст!) за гробом боевого товарища, навеки двадцатилетнего корнета, «невольника Любви».

И вновь слово племяннице Наталье. Вернее, она приводит строки письма Николая Пушкина, адресованного ей из Брюсселя: «Странное совпадение. Когда дядю Серёжу хоронили, тётя Дина (Надежда Алексеевна, жена Николая Пушкина. – Л.Ч.), ещё совсем юная, жила на Остоженке и, видя, как проходит Сумской полк под траурным маршем, подумала, что хоронят, наверное, какого-то генерала, так как полк шёл в полном составе, что делалось лишь для высших воинских чинов. Это было из-за исключительной любви офицеров и солдат Сумского полка к дяде Серёже. Взвод, которым командовал Серёжа, проводил его до самой Лопасни и дал залп на его могиле».

Много позже Светлейшая княгиня вместе с детьми приезжала в Лопасню, на могилу Сергея Пушкина. Молилась и плакала.

И думаю – счастлив, чей хладный мраморСогрет её дыханием небеснымИ окроплен любви её слезами…

Гимназист Николай Пушкин. Петербург. Фотография. Начало 1890‐х гг. Из собрания автора

В своих записках Мария Александровна, к тому времени мать четверых сыновей, писала о том ужасе, что довелось ей пережить, когда весть о самоубийстве Сергея донеслась до Полтавы. Считала себя виновницей в его смерти и признавалась, что любила пылкого юношу… Но и участь самой Марии Святополк-Мирской оказалась печальна: в январе двадцатого в Кишинёве княгиня трагически погибла от рук ярых большевиков.

Судьба её супруга князя Дмитрия Святополк-Мирского (ровесника жениха Сергея!) была куда счастливее. Выпускник юридического факультета Московского университета, он сумел достичь государственных высот, став известным политиком, членом Государственной думы от Бессарабской губернии. Выступал в поддержку аграрной реформы Петра Столыпина, состоял членом согласительной комиссии по польскому вопросу. В марте 1917‐го, во время Февральской революции, князь подвергся аресту: его подозревали в посредничестве между императрицей Александрой Фёдоровной и генералом Николаем Ивановым, героем Русско-японской и Первой мировой войн. Известно, что императрица в ночь с первого на второе марта вызвала генерала-адъютанта Иванова к себе в Царское Село, беспокоясь и желая знать, где находится её венценосный муж.

Николай Пушкин. Москва. Фотография с автографом внука поэта. Конец 1890‐х гг.

Лицей Цесаревича Николая на Остоженке, где учился Николай Пушкин. Москва. Старая почтовая открытка

Однако Дмитрий Николаевич, участник тех судьбоносных для Романовых, да и для всей России событий (именно тогда Николай II отрёкся от трона), был освобождён из-под стражи. А через три года благополучно эмигрировал в Румынию, где посвятил себя научным трудам, трижды женился, и мирно почил в середине двадцатого века.

…Ну а в подмосковной Лопасне, под сенью старинной церкви Зачатия Праведной Анны, в фамильном некрополе, – застывшем в мраморных надгробиях родословия, – навеки упокоились генерал Александр Пушкин, супруга и мать семейства Софья Александровна, их сыновья: Григорий и Сергей.

Сергей Пушкин, корнет драгунского Сумского полка, не пожелавший жить без любимой Машеньки Бельгард.

Верно, на смотрах и парадах полк, где служил Николай Пушкин, не мог не восхищать своей мощью, слаженностью и красотой. «Изюминкой» сумских гусар почиталось то, что каждый эскадрон отличался особой мастью коней: первый – вороными, второй – вороными со звездой во лбу, третий и четвёртый – караковыми, пятый – вороными с чулками на ногах, трубачи же гарцевали на серых жеребцах…

Но прапорщик Пушкин недолго красовался в том строю, – вскоре полковой писарь внёс в его послужной список запись об увольнении в запас армейской кавалерии.

Для бывшего гусара началась гражданская служба: на первых порах Николай Пушкин числится земским начальником в Тульской губернии, инспектирует сельские школы Веневского уезда. Позднее – он чиновник по особым поручениям при тульском губернаторе Лопухине.

Но вот полыхнул пожар Первой мировой. «Собирался ехать в армию Николай Александрович, младший его сын, – свидетельствует Наталья Мезенцова. – Настроение у всех было тревожное, подавленное. Мария Александровна разразилась рыданиями. Дедушка резко остановил жену: «Перестань! – сказал он. – Постыдись! Если бы мой сын не собирался идти на войну, я бы сам приказал ему».

Прапорщик Николай Пушкин – вновь в кавалерийском седле, в строю товарищей-гусар родного ему Сумского полка несётся в лихих атаках на германцев. Год 1916‐й принёс перемены в судьбе: Николай Александрович переведён в 3‐й запасной полк, что дислоцировался в Кирсанове Тамбовской губернии.

Подводная лодка «Тюлень» на Севастопольском рейде. На этой субмарине уходил из Крыма внук поэта. Фотография. 1915 г.

Крымский исход

Наступил семнадцатый, и его бешеный вихрь «вынес» прапорщика Николая Пушкина на берега Тавриды. Не одного, вместе с женой Надеждой, детьми Натальей и Александром.

Там внуку поэта выпала миссия особой важности – охранять жизнь императрицы Марии Фёдоровны, нашедшей от революционных бурь убежище в Крыму: вначале в имении Ай-Тодор, затем в Дюльбере и Хараксе. Опасность для августейшего семейства была невымышленной: Ялтинский совет большевиков постановил расстрелять всех Романовых, но сему решению, по счастью, не подчинились комиссары из Севастополя.

Знал ли полковой адъютант Николай Пушкин, что командующий Русской армией барон Врангель, под началом коего он служил, доводился ему братом в пятом колене?! Ведь общий их предок Абрам Петрович Ганнибал – крестник и любимец Петра Великого. Сын «царского арапа» флотский капитан Осип Ганнибал стал родным дедом поэту, а младшая дочь Софья – прабабушкой барону Врангелю.

…Под стремительными ударами красных близилась катастрофа белого воинства. К чести Врангеля стоит отметить, что сделал он невозможное – в страшной неразберихе, под смертельным огнём, смог эвакуировать большую часть войска и гражданского населения. Почти семьдесят пять тысяч офицеров, казаков, рядовых и еще шестьдесят тысяч беженцев каждодневно возносили молитвы во здравие их спасителя генерала Врангеля.

Чудесным образом спаслась на борту дредноута «Мальборо», флагмана британского флота, и вдовствующая императрица Мария Фёдоровна с дочерью великой княгиней Ксенией Александровной и внуками.

Больно было покидать родину. Не одним лишь бароном Врангелем владели те тягостные мысли: «Стояла лёгкая зыбь. Печально смотрел я на исчезающие за горизонтом родные берега. Там, на последнем клочке родной земли, прижатая к морю, умирала армия…»

Горьки и строки поэта-белоэмигранта:

Пенсне Николая Александровича Пушкина в экспозиции музея-усадьбы Лопасня-Зачатьевское. Фотография автора. 2015 г.

  И ангел плакал над мёртвым ангелом…  Мы уходили за море с Врангелем.

Корабли с остатками Белой гвардии держали курс на Константинополь. В кильватерном строю шла и подводная лодка бывшего Российского императорского флота «Тюлень», унося в своём стальном чреве армейского офицера со славной фамилией Пушкин. Не однофамильца, нет, – родного внука великого поэта!

В Первую мировую подлодка «Тюлень» одержала на Чёрном море более пятидесяти побед, поставив тем абсолютный рекорд за всю историю подводного флота! После Брестского мира, подписанного большевиками в марте 1918 года, подлодка захвачена в Севастополе германцами, а после их ухода в декабре того же года передана Белому движению. Экипаж героической субмарины, помимо разведки, скрытно доставлял боеприпасы белым полкам и батальонам, насмерть стоявшим на крымских берегах. Ну а потом, повинуясь неминуемому ходу истории, «Тюлень» в составе Русской эскадры ушёл в Тунис, в Бизерту, последнюю свою стоянку….

Герб рода Пушкиных работы Николая Пушкина. 1930‐е гг. Публикуется впервые

Поход на легендарной субмарине – удивительная страница биографии внука поэта!

Герб рода Ланских работы Николая Пушкина. 1930‐е гг. Публикуется впервые

Судьбе, по странной её причуде, угодно было свести вместе Врангеля и Пушкина в Константинополе, – откуда давным-давно по царской прихоти доставили в Россию арапчонка, их чернокожего прародителя. Жизненные пути потомков «царского арапа» скрестятся ещё не раз – в Турции, в Сербии, в Бельгии. Чужие города и страны, горькие вехи белой эмиграции.

На чужбине

Вместе со всем семейством Николай Александрович наконец-таки обосновался в бельгийской столице. «После долгих скитаний я переехал в Брюссель, – сообщал внук поэта в Париж собирателю пушкинских реликвий Александру Фёдоровичу Отто-Онегину, – и встретил здесь в литературных кругах самый радушный и сердечный приём многочисленных почитателей гения Александра Сергеевича».

На первых порах русскому беженцу нелегко приходилось в чужой стране. Вот что вспоминала его племянница Наталья Мезенцова: «Дядя мой Николай Александрович, брат моей матери (Веры Пушкиной. – Л.Ч.), впоследствии эмигрировавший в Брюссель, писал мне, что она первая познакомила его с акварелью, и что он одно время, живя в Бельгии, писал акварелью и продавал свои работы, этим зарабатывая. Он очень любил мою мать, она была его любимой сестрой».

Со временем Николаю Пушкину удалось устроиться в один из брюссельских банков, и семья его более не бедствовала.

Наступил год 1937‐й. Скорбный юбилей – столетие со дня смерти Пушкина – объединил всех русских эмигрантов: память поэта почтили от Парижа, центра юбилейных торжеств, до японского Кобе. Прошли памятные дни и в Брюсселе. В том знаменательном году Николай Александрович, член Бельгийского Пушкинского комитета, выступал перед поклонниками поэта с докладом «Род Пушкиных». Долго не смолкали аплодисменты в зале на улице Конкорд после той поистине блистательной речи.

Не удивительно ли, что и сам Александр Сергеевич оставил запись об одном собрании, также проведённом эмигрантами в Брюсселе? На страницах дневника он приводит статью из «Франкфуртского журнала». Помечает: «Дело идёт о празднике, данном в Брюсселе польскими эмигрантами, и о речах, произнесённых Лелевелем, Пулавским… Праздник был дан в годовщину 14 декабря».

А вот строки из той же статьи, переписанные поэтом и, видимо, немало его позабавившие: «Что же до мнения Пушкина по поводу польского восстания, то оно выражено в его стихотворении «Клеветникам России», которое он напечатал в своё время. Так как, однако, названный Лелевель, кажется, интересуется судьбой этого поэта, якобы «сосланного в отдалённые края Империи», то присущее нам человеколюбие заставляет нас осведомить его о пребывании Пушкина в Петербурге и отметить, что он пользуется милостью и благоволением Государя».

Пушкинской годовщине посвящалось и торжественное заседание Русского историко-генеалогического общества в Брюсселе. Со словом о поэте обратились к историкам Николай Пушкин и бывший начальник штаба барона Врангеля, его личный секретарь Николай Котляревский.

Вновь громкие имена Пушкина и Врангеля прозвучали рядом!

К генеалогическим разысканиям внук поэта тяготел давно. Весьма характерные строки его послания, отправленного Александру Фёдоровичу Онегину задолго до юбилейных торжеств: «Стремясь сохранить для детей и дальнейшего потомства имя и традиции, которыми они вправе гордиться, я занят восстановлением своего семейного архива. Для этой цели мне очень хотелось бы просить Вас не отказать сообщить мне генеалогию Пушкиных от Радши до Александра Сергеевича…»

Александр Николаевич Пушкин, правнук поэта (в центре), Серж Лифарь (справа) с балеринами Гранд-Опера. Париж. Фотография. 1937 г.

Внимали вдохновенному слову Николая Пушкина в год скорбного юбилея и русские парижане. В память о тех торжествах остался портрет поэта с дарственной надписью художника, сына знаменитого придворного ювелира, на обороте: «Николаю Александровичу Пушкину в память юбилея его великого предка от Евгения Карловича Фаберже. Париж. 1937 год».

Ранее, в 1933‐м, в Брюсселе произошло событие, репортаж о коем поместила на своих страницах популярная в эмигрантских кругах «Иллюстрированная Россия». Ведь венчалась Наталия Николаевна Пушкина (полная тёзка красавицы Натали, своей прабабушки, и в день её рождения!) с бароном Александром Гревеницем. «Венчание молодой пары совершал преосвященный Александр, архиепископ Брюссельский, в русской церкви на рю де Шевалье, – сообщал корреспондент. – На свадьбе присутствовало много народа, так как молодых хорошо знали и в русском, и в бельгийском обществе, где у них было немало друзей».

Спустя семь лет после свадьбы Наталии Пушкиной женился и её младший брат Александр. В супружестве с бельгийкой Луизой Аммель и появился на свет маленький… Саша Пушкин.

На фоне пушкинского древа: слева Лариса Черкашина, автор книги, супруги Мария и Александр Пушкины. Москва. Фотография. 2008 г.

«Брюссельские» Пушкины

Не знаменательно ли, что одна из площадей столицы Бельгийского королевства, настоящего перекрёстка Европы, носит имя Пушкина?! Воздвигнут на ней и полный экспрессии памятник русскому гению, работы скульптора Георгия Франгуляна: вдохновенное лицо поэта устремлено к небу, а пелерина плаща уподоблена крыльям. И не только бронзовый памятник составляет предмет гордости брюссельцев, но и сам живой Александр Пушкин, тёзка и прямой наследник поэта!

Носитель, и, к величайшему сожалению, последний, родовой фамилии по прямой линии, не прерывавшейся со времен легендарного Григория Пушки.

Брюссель для Александра Александровича Пушкина – родной город. Ведь в нём жили его дедушка Николай Александрович, тётушка Наталья, отец Александр Николаевич, мать. Да и сам он, всю свою жизнь, вот уже восемьдесят лет, живёт в Брюсселе. Вместе с любимой супругой Марией. Машей Пушкиной, урождённой Дурново, и тоже прямой наследницей поэта, – родство её идёт по фамильной «полтавской ветви».

Вполне зримые связи соединили сельцо Михайловское Псковской губернии и столицу Бельгийского королевства: в брюссельском доме потомков поэта долгие годы хранилась частица одной из сосен, воспетых Пушкиным.

Александр Александрович Пушкин с друзьями на праздновании 200‐летия Царскосельского лицея. Фотография. 2011 г. Публикуется впервые

…В июле 1895 года над Псковской губернией пронёсся мощный ураган: с корнем вырывал он и валил вековые деревья. Последняя из трёх знаменитых сосен не избежала общей печальной участи… Тогдашний владелец Михайловского Григорий Пушкин, младший сын поэта, распорядился из поверженного бурей великана изготовить несколько пресс-папье: к сосновым брусочкам крепились серебряные пластинки с гравированными строками:

  На границе  Владений дедовских, на месте том,  Где в гору подымается дорога,  Изрытая дождями, три сосны  Стоят – одна поодаль, две другие  Друг к дружке близко…

Одну из тех памятных вещиц Григорий Пушкин подарил старшему брату Александру, а тот, в свою очередь, сыну Николаю. Покидая революционную Россию, её, как самую дорогую реликвию, взял с собой Николай Пушкин.

 …Пройдёт он мимо вас во мраке ночи  И обо мне вспомянет.

Сбылось ли по пушкинскому слову? Да. Память и любовь к великому своему деду Николай Александрович пронёс «во мраке ночи», сквозь горестные годы изгнания, войн и переворотов. С внуком поэта фамильная реликвия «странствовала» по миру: Турция, Сербия, Бельгия…

Из долгой «эмиграции» она вновь вернулась в Россию, по заветному и такому знакомому адресу: Петербург, набережная Мойки, 12. Её привёз из Брюсселя и передал в дар пушкинскому музею сам… Александр Пушкин, праправнук поэта.

Николаю Александровичу посчастливилось дождаться внуков, уже прирождённых бельгийцев, – «младой ветви» тысячелетнего фамильного древа. Живя долгие годы в эмиграции, он не потерял духовной связи с Россией. И был несказанно рад, когда на Всемирной выставке, что проходила в Брюсселе в 1958‐м, встретил соотечественников, российских журналистов. Тогда в книге отзывов Советского павильона Николай Александрович оставил по-пушкински краткую, но такую пронзительную запись: «Горячо люблю свою далёкую Родину, никогда её не забуду».

А годом ранее довелось ему увидеть, нет, не воочию, а в журнале фотографию памятника Александру Пушкину, что в бронзе встал на ленинградской площади Искусств перед входом в Русский музей.

Восхищённых отзывов о творении молодого скульптора Аникушина было тогда немало. Но самыми дорогими для Михаила Константиновича стали строки письма, полученного им из Брюсселя, от родного внука поэта: «В Вашем Александре Сергеевиче столько жизни и естественности, что кажется, вот-вот, он сойдёт с постамента и пойдёт по парку, – писал Николай Александрович. – Вами передано не только физическое сходство, но и самый характер деда, его живость и подвижность».

…В конце девяностых мне довелось побывать в мальтийской столице Ла-Валетта, где шумно и весело прошла «Пушкинская неделя». Запомнилась она чудесными концертами в Российском центре науки и культуры, программами на национальном телевидении, торжеством в президентском дворце. И как тут было не поверить, что Пушкин – любимейший поэт на Мальте! Во всяком случае, энтузиазм, с которым мальтийцы разучивали пушкинские стихи и пели русские романсы, был неподдельным.

На Мальте меня ждал необычный подарок. На одном из праздничных вечеров подошёл незнакомец, представился: Джозеф Винценти, приор Мальтийского ордена, его православной ветви, находящейся под протекторатом патриарха и главы Дома Романовых. И передал мне письмо… Пушкина!

Нет, не самого поэта, – его внука Николая Александровича Пушкина. Осенью 1962 года он побывал на Мальте, – именно отсюда адресовано его послание профессору Дональду Харрисону Смиту. Николай Пушкин делится с профессором размышлениями об исторических путях России и Мальты, об императоре Павле I и августейших его потомках, волею рока оказавшихся в эмиграции, о судьбах русского дворянства и державных Романовых. Послание длинное и обстоятельное. И в конце его – подпись, удивительно напоминающая знакомый росчерк поэта…

Протянувшаяся из Ла-Валетты в столицу Бельгийского королевства нить не прервалась: в Брюсселе живёт ныне праправнук русского гения – Александр Александрович Пушкин. От дедушки Николая Александровича он унаследовал не только фамилию, но и любовь к генеалогии, став главой Союза русских дворян в Бельгии. И ещё одной весьма почётной и необычной обязанностью облечён Александр Пушкин: он – заместитель председателя Союза потомков командоров и наследственных рыцарей Великого российского Приорства ордена Святого Иоанна Иерусалимского.

Елена Пушкина, внучка поэта. Фотография. Начало 1900‐х гг.

…Николай Александрович Пушкин скончался в Брюсселе в ноябре 1964 года. Последнему внуку поэта суждено было пережить своего боевого командира и брата по африканской крови барона Врангеля более чем на тридцать лет, почти на целую эпоху. И стать продолжателем пушкинской династии.

Ну а страстная любовь Николая Пушкина к России будто по наследству перешла к его внуку, что и по сей день Александр Александрович доказывает всей своей жизнью. И недавние его дары, – живописные фамильные гербы Пушкиных и Ланских, – творения любимого дедушки, переданные в родовую усадьбу «Лопасня-Зачатьевское», тому яркое подтверждение.

В древнем Константинополе, впитавшем в себя века мировой истории, она встретилась с братом Николаем, сумевшим разыскать жену и детей в Новороссийске и вывезти их из России. Встреча та, казавшаяся столь долгожданной, завершилась, увы, ссорой – Николай Пушкин звал сестру в славянскую Сербию, Елена же настаивала на Турции. Да и тому свиданию брата и сестры суждено было стать последним.

В сентябре 1919‐го умерла мать Мария Александровна Пушкина, и Елена осталась одна в чужой стране. Но тут судьба даровала ей нежданный подарок – любовь. В турецком Константинополе Елена встретила Николая Алексеевича фон Розенмайера, офицера Белой армии, и в ноябре 1921‐го в русской церкви обвенчалась с ним.

Избранник её прежде служил в 9‐м гусарском Киевском генерал-фельдмаршала князя Николая Репнина полку. Ранее же, до 1910 года, гусарский полк именовался в честь своего шефа – короля Великобритании Эдуарда VII.

В истории Белого движения не забыты жаркие схватки кавалеристов Киевского полка. В начале 1919‐го его гусары отчаянно бились с махновцами и красными под Мариуполем. Затем полк был переброшен под Харьков. В сентябре – октябре того же года киевские гусары дрались с бандами махновцев под Александровым, а уже в декабре вынуждены были отойти в Крым. Зимой девятнадцатого – начала двадцатого киевские гусары доблестно защищали Перекоп. Возможно, здесь, в одной из яростных кавалерийских атак, и сражён был красноармейской шашкой ротмистр фон Розенмайер.

Он выжил. И в ноябре 1920‐го вместе с уцелевшими однополчанами погрузился в Ялте на корабль, взявший курс к турецким берегам. Его боевые товарищи оказались в Галлиполи, в военном лагере, где составили один из эскадронов русского кавалерийского полка, – Николай Алексеевич остался же в Константинополе, где и повстречал Елену Пушкину.

…В феврале 1923 года в семействе фон Розенмайер родилась дочь Светлана. Единственная и такая желанная.

«А я ещё долго жила в Константинополе, зарабатывая на себя и на девочку очень тяжёлым чёрным трудом».

Вот с этого-то времени и берёт начало одна удивительная история.

Вернее, годом ранее, – в 1922‐м. Тогда-то Елена Александровна и отправляет письмо в Париж, торгпреду советской страны Скобелеву, предлагая приобрести у неё для Пушкинского Дома фамильные раритеты: гербовую печать поэта, черепаховый веер Наталии Николаевны и её акварельный портрет. Вроде бы верный шаг, ведь Матвей Иванович Скобелев, к слову, меньшевик по убеждениям, первым начал полулегальную работу в Париже для подготовки торговых сношений с Францией. Все усилия направлял на то, чтобы Франция признала Советскую Россию и её правительство, и довольно-таки преуспел в том, раз имя его было на слуху даже у эмигрантов.

Да, действительно, Матвей Скобелев успешно выстраивал торговые отношения Страны Советов с Францией, а заодно и с Бельгией. Затем удачливый торгпред возвратился в Москву, где в 1937‐м буквально попал в «ежовые рукавицы»: по распоряжению Николая Ежова его ждал арест как «участника террористической организации» и скорый… расстрел.

Но тогда, в начале двадцатых, имя Скобелева ассоциировалось для русских эмигрантов с деньгами и властью. И прими Матвей Иванович, первым распечатавшим письмо внучки поэта, иное решение, как знать, не пришлось бы ныне разгадывать тайну исчезнувшего дневника? Но события развивались по другому сценарию, непредсказуемому.

В том же 1922‐м в Париже неожиданно появляется посланец советской России Модест Людвигович Гофман. Необъяснимо, – как среди всеобщей разрухи в стране, где ещё не стихли отзвуки канонады Гражданской, из Петрограда во Францию командирован представитель Российской Академии наук с целью озаботиться судьбой Онегинской коллекции?! И, в конечном счёте, – добиться её возвращения в Россию.

Кто же он, владелец той уникальной коллекции, носивший столь романтическую фамилию? Страстный собиратель пушкинских реликвий, Александр Фёдорович избрал для себя псевдоним любимого героя – Онегин. Псевдоним тот указом императора Александра III был преобразован в фамилию собирателя. По версии, Александр Онегин, появившийся на свет в Царском Селе в 1845‐м, приходился побочным сыном одному из великих князей. Так ли то на самом деле? Можно лишь строить догадки.

Преданнейший поклонник Пушкина, он в 1879 году перебрался в Париж и основал там, в собственной квартире, первый в мире музей русского гения, прообраз будущего Пушкинского Дома. Редкостное собрание парижской пушкинианы: автографы поэта, его рисунки, портреты современников, их письма. Верно, Александр Фёдорович вправе был сказать о себе, слегка перефразируя любимые строки: «Тень Пушкина меня усыновила…»

На встречу с Онегиным, человеком удивительным, и отправился по прибытию в Париж блистательно эрудированный Модест Людвигович Гофман, – эстет от пушкинистики: филолог, историк литературы, текстолог. Любимый ученик Бориса Модзалевского, чему свидетельством его лестный отзыв: «Знаний у него бездна, знает Пушкина как никто другой; деловит, предприимчив, энергичен. Он со всякою задачей справится и из самого затруднительного положения выйдет с честью».

Гофмана не назовёшь кабинетным учёным, – ещё прежде, в начале века, он объездил тверские имения Вульфов, Понафидиных, Великопольских, с владельцами коих был дружен Александр Сергеевич, подолгу бывая в тех местах, где муза была неизменно благосклонна к поэту.

Модесту Гофману повезло найти в Старицком уезде немало раритетов, соединённых с именем Пушкина: его рукописи, альбомы, записные книжки друзей поэта, их портреты. Благодаря Гофману Пушкинский Дом обрёл главы «Евгения Онегина» с дарственными надписями Евпраксии Вульф, милой Зизи, и её матушке Прасковье Осиповой, дневники Алексея Вульфа, переписку родственных семейств Вульфов и баронов Вревских.

В Малинниках Гофманом найдены три письма поэта, обращённые к соседке Прасковье Александровне Осиповой, где читались и такие строки: «Примите, сударыня, уверения в совершенном моём уважении и преданности. Поручаю себя памяти всего любезного семейства вашего».

Ранее молодому учёному посчастливилось сделать не менее редкостные находки в псковских имениях приятелей поэта. Все эти бесценные реликвии, без сомнения, бесследно исчезли бы в революционных вихрях и пожарищах, как и сами старинные родовые усадьбы. Кто тогда бы смог разыскать давние письма, альбомы и миниатюры в комодах и сундуках разорённых дворянских гнёзд?!

И вот в 1922 году Модест Людвигович Гофман, сотрудник Пушкинского Дома, был командирован в Париж как знаток наследия поэта. Но более в советскую Россию он не вернулся.

Видимо, уже при первой встрече Александр Фёдорович Онегин предъявил гостю письмо из Константинополя. Елена Александровна обращалась в нём к парижскому коллекционеру с тем же предложением, что прежде к Скобелеву. Да, она была бы и рада, подчёркивает внучка поэта в письме к Онегину, передать безвозмездно все эти семейные сокровища России, но сделать желаемого не может, так как они с супругом «остались совершенно без средств».

Самая великая интрига в её посланиях – упоминание о неизданном дневнике Пушкина и других неведомых рукописях, что чудом удалось ей вывезти с собой! В конце письма следует заверение, – что она свято исполнит волю отца, генерала Александра Пушкина, запретившего печатать дневник до истечения ста лет со дня смерти поэта. И тот запрет – не прихоть, и не блажь, – ведь живы близкие родственники тех, имена коих упоминает на страницах своего дневника Пушкин, и не всегда лицеприятно.

Да, Елену Александровну не упрекнёшь в сдержанности, – ведь она свято соблюдала семейные наказы и традиции.

Стоит вспомнить, что гораздо ранее, в 1858‐м, её дядюшка Григорий Александрович Пушкин в письме к министру народного просвещения негодовал, что в московском журнале «Библиографические записки» напечатаны письма покойного отца к младшему брату Льву. По его словам, они, «написанные в ранней молодости и имеющие характер совершенно домашний и семейный, и что произвольное издание их в свет есть нарушение всякого приличия». И просил распорядиться (что следует из ответного послания чиновника высокого ранга), «чтобы Цензура, как в С.-Петербурге, так и в других городах России, не одобряла к печати записок, писем и других литературных и семейных бумаг отца его без ведома и согласия семейства умершего поэта».

Тех же нравственных правил придерживался и старший сын поэта Александр. Так что братья Пушкины всегда были на страже чести их великого отца. Недаром же Иван Тургенев жаловался, что сыновья поэта хотят приехать в Париж и «поколотить» его за издание писем Пушкина к жене! Искренне не понимая, в чём же, собственно, его вина? Ведь разрешение на то дала их младшая сестра.

Многие осудили Сергея Соболевского, предавшего письма Пушкина печати, не посоветовавшись прежде с вдовой и детьми поэта. В 1858‐м князь Пётр Вяземский с горечью сетовал: «…Пушкин ещё слишком нам современен, чтобы выносить сор из его избы… Мало ли что брат мог наговорить наедине с братом, но из этого не следует, что он тоже сказал на площади. Жена его, дочери, сыновья его ещё живы: к чему раздевать его при них наголо?» Суждение меткое.

Потому-то Александр Александрович Пушкин и противился публикации отцовского дневника, тщательно оберегая его от чужих любопытных глаз. Не особо внимая даже просьбе великого князя Константина Константиновича, августейшего поклонника поэта, просившего предоставить ему для прочтения заветный дневник. Многие-многие годы сын поэта сберегал эту потаённую семейную реликвию.

Сам же пушкинский дневник после смерти старого генерала перешёл в семью его сына Григория. Летом 1919‐го Юлия Пушкина, не без приключений, довезла до Москвы, передав его на хранение в Румянцевский музей. И если дневник под номером два волею судеб стал достоянием публики, то, возможно, другой неведомый дневник поэта Александру Александровичу удалось всё же скрыть. И только после смерти старого генерала владелицей дневника оказалась его дочь Елена, вступившая со всеми братьями и сёстрами в равные права наследования. Поразительно, но протокол заседания Московского окружного суда (июль 1915 года), в коем шла речь о разделе имущества умершего генерала от кавалерии Александра Пушкина между его наследниками, уцелел и хранится ныне в столичном архиве.

Жизнь, как всегда, внесла свои коррективы, – ведь в последние годы жизни старого генерала лишь Елена, младшая дочь, была рядом с отцом, и семейные реликвии, не признанные судом ценным имуществом покойного, достались именно ей. Позднее она признавалась, что прежде, в отцовском доме, держала в руках заветный дедовский дневник, помнит его потёртый сафьяновый переплёт. Она листала страницы, испещрённые записями, но так и не смогла разобрать текст из-за неразборчивости пушкинского почерка.

И вновь возникает вопрос, – о каком дневнике вспоминала внучка поэта: об известном или неведомом?!

Стоит вспомнить и опубликованное в январе 1912‐го в газете «Утро России» интервью Александра Александровича-младшего: «Вчера внук покойного поэта А.С. Пушкина, состоящий гласным губернского земского собрания, Бронницкий предводитель дворянства А.А. Пушкин заявил сотруднику нашей газеты, что у его отца, почётного опекуна А.А. Пушкина, имеется нигде ещё не опубликованный дневник поэта. Кроме того, внуком поэта найден в старинном портфеле пакет с собственноручными записями поэта русских поговорок и пословиц».

Значит, и Александр Александрович-младший, единокровный брат Елены, держал в руках, перелистывал (а быть может, и читал?) таинственный дневник своего деда. Сколь важное и… забытое ныне свидетельство!

Не забудем, – Гофман был командирован в Париж, дабы содействовать возвращению в советскую Россию пушкинской коллекции Онегина. Ведь ранее, в царствование Николая II, с именитым собирателем имелась договорённость о передаче им всех раритетов в имперский Петербург.

Тому предшествовало немало усилий, и не только материального характера. Граф Сергей Дмитриевич Шереметев передал необычный разговор, что вёлся в дворцовом кабинете императора в декабре 1907‐го: «Начал (Государь) рассказывать обстоятельно и пространно, начав с вопроса: «Не знаете ли Вы проживающего в Париже Онегина?» Я ответил, что слыхал о нём, но лично не знаю. Тогда он стал рассказывать, как будучи в Париже Коковцов узнал о коллекциях пушкинских, собранных Онегиным, и начал с ним переговоры, известив Государя, которые закончились завещанием Онегина весь свой архив передать в будущий музей имени А.С. Пушкина в Петербург».

В те годы граф Владимир Николаевич Коковцов – министр финансов России. Именно он, выпускник Императорского Александровского лицея, понимая особую ценность парижской коллекции, рекомендовал Николаю II приобрести её. Позже, в эмиграции граф Коковцов вспоминал: «Всё дело перехода Музея в руки Академии наук и охраны его от случайностей и забвения принадлежит исключительно Государю. Нужно было быть докладчиком его по этому делу, чтобы видеть с какой любовью ко всему, что было связано с именем Пушкина и его современников, и с каким неподдельным удовольствием сказал он мне по поводу утверждённого им соглашения Академии наук с А.Ф. Онегиным: «Хорошее русское дело мы сделали с Вами».

Увы, почти забытая пушкинистами деятельная любовь царя-страстотерпца к русскому гению…

Итак, в начале 1923 года Елена Александровна отправляет письмо Александру Фёдоровичу Онегину с предложением приобрести фамильные реликвии. В том же послании она упоминает и о величайшей редкости, что хранится у неё – неведомом дневнике поэта. Не случайно парижский коллекционер поручает гостю из России привезти ему тот загадочный пушкинский дневник. И вот, сознавая всю значительность миссии, Модест Гофман немедленно отправляется в путь, в Константинополь. Не забудем, ведь Гофман покидая Париж, заручился поддержкой и советского полпреда Скобелева.

Важно, – Скобелев не проявил безразличия, что ясно из его письма Модесту Гофману, заброшенному в Париж волею счастливых для него обстоятельств. Вот если бы сам Скобелев (без посредника!) смог, бросив всё, помчаться в Константинополь! Но, увы, для чиновника столь высокого ранга, – в Париже его цепко держали государственные дела, – то было делом несбыточным.

Передавая Гофману заманчивое предложение Елены Александровны, Скобелев оставляет ему пространную записку: «Меня, конечно, это очень заинтересовало, и я вступил с нею в переписку (она дала адрес… на английской почте в Константинополе). В ответ на моё письмо я получил от неё громадное письмо, которое меня не просто заинтересовало, а глубоко взволновало: уезжая в Южную Африку, она хотела продать в надёжные руки очень дёшево, фантастически дёшево, следующие реликвии Пушкина…»

И далее он перечисляет раритеты, даёт им личностную оценку: «1. Веер золотой черепахи стиля Louis XIV, премированный на парижской выставке, подаренный Пушкиным его жене. 2. Акварельный портрет Наталии Николаевы Пушкиной работы Брюллова. Этот портрет, изумительно красив, так красив, что от него невозможно оторваться, и когда смотришь на этот портрет, неизменно лучший, чем общеизвестный портрет Брюллова, понимаешь, почему Н.Н. Гончарова-Пушкина считалась такой несравненной красавицей с громадным шармом – шарма в ней было, может быть, даже больше, чем красоты, «романтической красоты». <…> 4. Личная гербовая печатка Пушкина со слоновой ручкой. За всё это внучка Пушкина спрашивала какие-то пустяки, что-то вроде пятидесяти тысяч бумажных французских франков… Но гораздо более на меня произвёл конец письма, в котором Е.А. Пушкина писала, «что касается до имеющегося неизданного дневника (1100 страниц) и других рукописей деда, то я не имею права продавать их, так как, согласно воле моего покойного отца, дневник деда не может быть напечатан раньше, чем через сто лет после его смерти».

В Константинополе Гофмана встречает супруг Елены Александровны Николай фон Розенмайер, высокий худощавый господин, и галантно сопровождает гостя до снимаемой им квартиры.

Модест Людвигович поражён теснотой и бедностью жилища, сплошь завешанного сохнущими пеленками – в доме младенец. Удивляет его и то, что при столь стеснённых обстоятельствах супруги умудряются держать в крохотной квартирке ещё и огромного пса.

Модест Людвигович, стремясь произвести на хозяйку дома благоприятное впечатление, преподносит ей несколько своих книг, одну – с дарственной надписью: «Глубокоуважаемой внучке Пушкина Елене Александровне Пушкиной-Розенмайер от преданного автора».

Конечно, речь вскоре заходит о цели визита гостя из Парижа – покупке неизвестного дневника поэта. Но господин Розенмайер тотчас охладил пыл пушкиниста, – обсуждать можно лишь продажу некоторых семейных реликвий, – пояснил он, но отнюдь не пушкинского дневника.

Безусловно, Гофман переусердствовал в своём намерении заполучить заветный дневник, решив «перехватить» его и стать если не владельцем рукописи, то её «первооткрывателем». В любом случае, он не избежал искушения «отставить» в сторону известного парижского собирателя, и сделал то довольно нетактично, даже грубо.

Вывод сей легко напрашивается из впечатлений самой Елены Александровны, женщины прозорливой и явно обиженной поведением парижского визитёра.

Отголоски той давней беседы с русским гостем в письме Елены Александровны в Париж Онегину: «В Вашей книге “Неизданный Пушкин” г. Гофман сделал надпись: “Внучке Пушкина с глубоким уважением…” и вместе с тем взял на себя смелость сознаться, что письмо, которое он должен был мне отправить по Вашему поручению, перед своим отъездом из Парижа, он, г. Гофман, не отправил, сказав мне, что Вы одной ногой стоите в гробу и что с Вами считаться не приходится. О каком доверии может быть речь?! Я очень сожалею, что для ведения переговоров о передаче пушкинских реликвий, будущего достояния России, Вы остановили свой выбор на г. Гофмане (если дело было действительно так), который письменной доверенности Вашей или даже письма не предоставил. Поэтому к предложению г. Гофмана о продаже рукописи сей в собственность за 10 тысяч франков или о передаче на хранение я отнеслась так же, как отношусь к многочисленным предложениям иностранцев».

Всё-таки, думается, – в Константинополе визитёру из Парижа был предъявлен дневник и другие рукописи поэта. Иначе, вряд ли столь серьёзный пушкинист стал бы утверждать, что у госпожи фон Розенмайер хранится «самое большое в мире» собрание рукописей Пушкина и что реликвии, вывезенные ею из России, «ценнее Онегинского музея плюс весь Пушкинский Дом»!

Нет, Елена Александровна не может довериться человеку, столь дурно отозвавшемуся о благородном собирателе. Дневник, запечатлевший потаённые мысли поэта, ключ ко многим тайнам, – ведь это живой голос Пушкина!

То, что неизвестный пушкинский дневник был, сомнений нет. Следуя простой логике, коль известен дневник, на котором при посмертном обыске кабинета поэта на Мойке, чья-то рука проставила номер два, значит, был и дневник под номером первым, и, быть может, – третьим. Вопрос, что и по сей день не даёт покоя пушкинистам: имелся ли заветный дневник у самой Елены Александровны?

Зачем же решилась она сообщать о том столь известным в русском мире особам – Онегину, Гофману, Лифарю? Повысить интерес к собственной персоне? Но к чему?! Она и так в глазах русских эмигрантов окружена магическим ореолом пушкинского имени. Ей, бедной беженке, потерявшей в одночасье всё, осталось лишь единственное богатство – семейные реликвии, вещественные доказательства бытия русского гения. Для турок они ровным счётом ничего не значили, как и само имя Пушкина, но вот для избранных русских, волею рока заброшенных в чужие края, рукописи поэта, любые мелочи, к которым прикасалась его рука, таили величайшую ценность.

Тем не менее Онегину через его посланника была передана фотокопия акварельного портрета Наталии Пушкиной. Правда, Елена Александровна ошибочно считала, что бабушку, во всей её былой красе и в роскошном наряде: с чёрной бархатной шляпкой на голове, со спадающим, будто струящимся по каштановым локонам пышным страусовым пером, в тёмно-серой накидке, подбитой царственным горностаем, и сброшенной с точёных будто из белоснежного мрамора плеч, запечатлел великий Карл Брюллов.

Южноафриканский Кейптаун, где довелось побывать Елене фон Розенмайер. Старая почтовая открытка

В Петербурге, в фондах мемориальной квартиры поэта на Мойке, мне довелось видеть фотографию-открытку самой акварели, адресованную в Париж в марте 1923‐го: «Глубокоуважаемому дорогому Александру Фёдоровичу Онегину». С пояснением: «Уменьшенная копия с портрета бабушки работы Брюллова» и скромной, но такой значимой подписью: «От внучки». Этот же портрет, уже гравированный, был представлен ранее на страницах русского журнала в юбилейном 1899 году, с пояснением, что оригинал (в действительности авторская копия портретиста Гау) хранится у Александра Александровича Пушкина, сына поэта.

В письме Елены Александровны – просьба к Онегину: одолжить ей двадцать тысяч франков, дабы избавить её и семью «от необходимости голодать или передать русские ценности иностранному музею».

Вот что удивительно, просьба была не первой, и коллекционер собирался перевести своей корреспондентке десять тысяч франков, но получив от неё коротенькую депешу из двух слов: «Не присылайте», отказался от благого намерения.

Этот факт не вписывается в логику тех, кто безоговорочно причисляет внучку поэта к разряду авантюристок. Могла ли не принять столь спасительные для неё франки любительница лёгкой наживы?!

Елена Александровна торопит своих корреспондентов с решением, ведь ей предстоит, и очень скоро, дальний переезд, – на южную оконечность Чёрного континента.

К мысу Доброй Надежды

Константинополь стал лишь вехой в судьбе внучки поэта. Положение семейства, особенно с рождением дочери, становилось всё более шатким и трудным. И тогда у Елены Александровны возник план перебраться всем семейством в Южную Африку. Надо отдать должное её предприимчивости и умению налаживать родственные связи. Она вступила в переписку с леди Зией, своей двоюродной племянницей (вот тут и пригодилось прекрасное знание английского!), владелицей замка Лутон Ху в Англии.

В письмах в Париж Елена Александровна сообщает: она мыслит вскоре покинуть Турцию и перебраться в Южную Африку в имение английских родственников, где мужу по их же протекции предложена хорошая должность. Почему и желает перед отъездом, чтобы фамильные ценности попали в добрые и надёжные руки.

Отчего Еленой Александровной был сделан столь экзотический выбор? На юг Африканского континента – поистине, к мысу Доброй Надежды?! (Любопытный штрих: на страницах «Капитанской дочки» есть о нём упоминание, – недоросль Петруша Гринёв приделывает хвост к воздушному змею, сотворённому из географической карты, именно к мысу Доброй Надежды!) Но что подвигло Елену Александровну отправиться в столь нелёгкий и опасный путь к берегам Атлантического океана, да ещё с крошечной дочкой на руках?

…Небольшой экскурс в историю, берущую своё начало с 1860‐х, когда в Южной Африке вдруг засверкали магическим блеском найденные на берегу реки Оранжевой алмазы. Среди алмазной россыпи особо ярко блистали необычайно крупные камни, «наречённые» романтическими именами: «Звезда Южной Африки», «Эврика». Возможно, те легендарные самоцветы и дали старт настоящей «алмазной лихорадке»!

Одним из тех, кто рискнул из Туманного Альбиона пуститься к берегам далёкой Оранжевой реки, был сэр Джулиус Уэрнер. Не только африканские алмазы заиграли для него волшебными искрами, но и блеск золотых слитков буквально ослепил удачливого предпринимателя. Джулиус Уэрнер быстро разбогател, став владельцем алмазных копей в Капской колонии да вдобавок и золотых приисков.

В том, недоброй памяти семнадцатом, когда Елена и Мария Александровна Пушкины бежали из революционной Москвы, в Лондоне сын алмазного магната баронет Харольд Огастус Уэрнер стоял перед церковным алтарём с очаровательной невестой – графиней Зией де Торби. После свадьбы король Великобритании Георг V преподнёс новобрачной своеобразный сюрприз – по указу Его Королевского Величества леди Зия приравнивалась в гражданских правах к дочерям английских пэров. О, то был поистине королевский подарок!

Зия, как её называли в семейном кругу, стала первенцем в семье великого князя Михаила Михайловича и графини Софи де Торби. Ей нравилось, когда на русский манер её величали Анастасией Михайловной, – гордилась своими великими прадедами: Александром Пушкиным и императором Николаем I.

Леди Зия большую часть своей жизни прожила в Лутон Ху, – в замке её стараниями был создан единственный в своем роде музей русской культуры в Англии. Супруг леди Зии баронет Харолд Уэрнер наследовал от отца знаменитое поместье Лутон Ху в графстве Бэдфордшир, известное еще с тринадцатого столетия. Но исторической славе замок обязан тем, что в шестнадцатом веке в нём жила мать королевы Елизаветы I Анна Болейн, вторая жена короля Генриха VIII, обвинённая в супружеской неверности и казнённая в Тауэре.

Многие годы Лутон Ху считался вторым по значимости частным музеем в Англии. (Ныне, к сожалению, он не принадлежит потомкам поэта.) Начало богатейшим собраниям замка – коллекциям старинного немецкого серебра, итальянской майолики, лиможским эмалям, бронзы эпохи Ренессанса, шедевров мировой живописи – было положено свёкром леди Зии Джулиусом Уэрнером. Хранилище дворца пополнилось и уникальной коллекцией украшений придворного ювелира Фаберже из России, приданым Анастасии Михайловны. В числе фамильных святынь и драгоценная шкатулка, заказанная к трёхсотлетию Дома Романовых, с портретами-миниатюрами царской четы: Николая II и Александры Фёдоровны. В дворцовом музее супруги бережно хранили и завещанный им архив англичанина Гибса, воспитателя цесаревича Алексея, принявшего мученическую смерть в Екатеринбурге, в подвале Ипатьевского дома. Вместе со всей августейшей семьёй…

При Анастасии Михайловне появилась в замке и его святая святых – Пушкинская комната, вместившая в себя реликвии, связанные с именем поэта, и портретную галерею потомков Александра Сергеевича. В числе раритетов список пушкинской оды «Вольность», медали, отлитые в честь юбилеев поэта в 1899‐м и в 1937‐м. Нашлось в ней место и необычному экспонату – полуметровой копии «Медного всадника» (из чистого серебра!), отлитой в Англии в середине XIX века.

Вся эта богатейшая коллекция полнилась и стараниями супруга леди Зии баронета Харольда Уэрнера, владельца алмазных африканских копий. По протекции баронета господину фон Розенмайеру как родственнику и дана была должность управляющего имением «Руст-эн-Фриде» в городке Мейзенберг, близ Кейптауна.

И вот весной 1923‐го супруги с дочкой Светланой сошли с корабельного трапа, впервые ступив на берег Атлантического океана.

Мир опустел… Теперь куда жеМеня б ты вынес, океан?

Итак, каким же предстал взору Елены Александровны неведомый африканский город Кейптаун?

Некогда посетивший Кейптаун писатель Иван Гончаров оставил его живописный облик: «Кейптаунская пристань, всегда кипящая народом и суетой… Тут толпится множество матросов разных наций, шкиперов и просто городских зевак… Весёлый, живой город». Кейптаун напоминал писателю английский городок: «те же узенькие, высокие английские дома, крытые аспидом и черепицей, в два, редкие в три этажа. Внизу – магазины».

Верно, таким увидела шумный и колоритный портовый город внучка поэта, первой из потомков Пушкина вступившая на землю не чуждого для неё Чёрного континента.

Под небом Африки моей…

Правда, русские бывали в этих местах и прежде, но после октябрьских потрясений в России в Южной Африке, и в особенности – Йоханнесбурге, сложилась настоящая русская колония: среди поселенцев числились известные учёные, артисты, художники. Пользовалась всеобщей любовью среди колонистов балерина Нина Рунич, в девичестве Павлищева, правнучка сестры Пушкина Ольги Сергеевны. Мужем танцовщицы был прославленный в те годы артист русского кинематографа Осип Рунич, а сама она снискала славу основательницы первой в Южной Африке школы русского балета. Правда, встречи родственниц не случилось, – Нина Рунич оказалась на Чёрном континенте позднее, в тридцатых, когда Елена Александровна его уже покинула.

Поддерживали ли дружеские связи с соотечественниками супруги Розенмайер? Неизвестно. Да и пробыли они в Южной Африке недолго. Вероятно, в конце того же года супружеская чета вновь совершила долгое путешествие, на сей раз во Францию.

Как ни странно, но вернувшись в Европу, Елена Розенмайер более не упоминала о фамильной ценности – хранившемся у неё дневнике поэта. Только ли совпадение? Или таинственный пушкинский дневник остался в Кейптауне?! Быть может, в Йоханнесбурге? Продан ли, утерян ли…

Обстоятельства, неведомые нам, вынудили супругов покинуть Африку. Смею предположить, что причиной столь скорого переезда стала прогрессирующая болезнь Николая Алексеевича – ему требовалось серьёзное лечение (старая рана на голове, полученная в боях за Крым, напоминала о себе болью и ужасными галлюцинациями), а жаркий климат усугублял страдания.

Юбилейная Пушкинская выставка в Париже. Слева – её вдохновитель и организатор Серж Лифарь. Фотография. 1937 г.

Итак, внучка поэта решительно перелистнула «африканскую страницу» своей биографии.

Вдова

Всё семейство обосновалось в Париже, как казалось, прочно и надолго. Но его главе Николаю фон Розенмайеру год от года становилось всё хуже, и в 1933‐м бывший ротмистр после долгого и безуспешного лечения умер в лечебнице для душевнобольных, что в пригороде Парижа. Елена Александровна в одночасье обратилась вдовой с дочкой-подростком на руках.

«Потом, как многие, где только не скиталась я с ней! Болгария, Сербия, Чехия, Бельгия, Париж, Ницца…»

На второй год вдовства внучку поэта посетил писатель-эмигрант Иван Лукаш. Автор исторических романов о древней Руси (к слову, потомок донских казаков, – его отец Созонт Лукаш изображён на знаменитом репинском полотне: «Запорожцы пишут письмо турецкому султану» в образе колоритного казака с перевязанной головой), он сотрудничал с эмигрантскими журналами – «Иллюстрированной Россией» и «Возрождением».

Парижская квартира вдовы Розенмайер поразила писателя своей более чем скромной обстановкой, теснотой и убогостью. Но зато Иван Лукаш оставил живую картинку «сладкой» парижской жизни Елены Александровны, да и несколькими яркими строчками запечатлел портрет её дочери Светланы: «Триумфальная арка в сиреневых дымах как бы парит вдалеке. У этого невысокого старинного дома приятный дворовый подъезд с матовыми стеклами. Я спрашиваю консьержку о госпоже фон Розенмайер. «Да вот её дочь». Девочка лет одиннадцати, светловолосая, с синими смелыми глазами вошла в подъезд. «Вы к маме? Я вас провожу». Старая деревянная лестница винтом. Потёртый коврик… И вот мы на самом верху, в мансарде. Тёмная и очень тесная прихожая, как корабельная каюта, потолок сводом. За прихожей – маленькая келья с верхним окном. <…> В этой парижской мансарде меня встретила внучка Пушкина Елена Александровна… Её дочь Светлана забралась на кушетку и слушает нас во все уши, и смотрит во все глаза. Не так давно эта смелая девочка одна путешествовала к знакомым в Германию с документами на руках. <…> В моём путешествии к живым потомкам Пушкина есть странное и грустное утешение: может быть, оно в том, что и потомки поэта с нами в изгнании».

Иван Созонтович не преминул задать хозяйке вопрос о загадочном дневнике. Елена Александровна подробно поведала: «С особым волнением и горечью я вспоминаю дневник деда. Этот дневник, хранившийся у отца, никогда не был опубликован. Перед войной Академия наук, занятая изданием Пушкина, просила у отца разрешение о выдаче дневника для опубликования. Отец отклонил тогда предложение: «Его ещё рано опубликовывать. И рано потому, что ещё живы дети тех, кого описывает дневник». <…> Я так и не читала его. Началась война, революция, события увели далеко из отеческого дома. <…> Дневник не был исписан до конца, и там было несколько пустых, слегка пожелтевших страниц…»

Страница из журнала «Иллюстрированная Россия» за 1937 год. В центре – единственно известная фотография Светланы фон Розенмайер, правнучки поэта

Наконец, спросив, – где же ныне сам дневник, – Иван Лукаш получил краткий и горький ответ: «Дневник пропал». Где и когда случилось то, Елена Александровна не уточнила, что позволило её собеседнику вынести скорбный вердикт: «Дневник Пушкина исчез бесследно, и внучка поэта совершенно не знает, где он теперь находится».

К парижскому периоду восходит тесное общение Елены Александровны с Сержем Лифарём, уникальнейшим человеком, – танцовщиком, балетмейстером и настоящим полпредом русской культуры во Франции. По его просьбе внучка поэта вошла в Центральный Пушкинский комитет в Париже, занятый подготовкой юбилейной выставки.

На самой же исторической выставке «Пушкин и его эпоха», открывшейся в начале 1937‐го, года печального юбилея, и ставшей ярчайшим событием культурной жизни Русского Зарубежья, Елена Александровна быть не смогла. Некоторые из принадлежавших ей прежде реликвий, приобретённые Лифарём, предстали на выставке ценнейшими экспонатами.

И вот что сам знаменитый танцовщик и не менее известный коллекционер вспоминал годы спустя: «В 1935 году я был поглощён организацией Пушкинской выставки, которая должна была состояться в Париже в столетнюю годовщину смерти поэта, и собирал повсюду экспонаты… Незадолго до этого я виделся с Е.А. Пушкиной-Розенмайер в Ницце, куда она приехала по возвращении из Африки. У неё оказалось несколько реликвий деда, в том числе его печатка, гусиное перо и ещё что-то. Всё это я у неё купил».

Следовательно, супруги Розенмайер, отплыв в Европу из Кейптауна, высадились во французском Марселе, оттуда добрались до Ниццы и через какое-то время вновь очутились в Париже.

Серж Лифарь страстно желал приобрести заветный пушкинский дневник, не жалея ни денег, ни времени на его поиски. Да и точка отсчёта, когда содержимое дневника могло быть предано гласности, неумолимо близилась, – проступали абрисы того заветного года.

В статье «Ещё о смерти Пушкина» её автор Модест Гофман заверял читателей: «В 1937 году будет опубликован не изданный ещё большой дневник Пушкина (в 1100 страниц). Несомненно, что он прольёт свет на историю дуэли и драму жизни Пушкина, подготовившую эту дуэль; сколько мы знаем, однако, этот дневник ещё больше реабилитирует честь его жены, чем все те материалы, которые до сих пор были в распоряжении пушкинистов».

Поразительно, но скептически настроенные государственные умы в советской России вдруг «одумались», резко включившись в поиск зарубежной пушкинианы. Магическим для чиновников стало имя эмигрантки Елены фон Розенмайер, – для будущей литературной сенсации требовалось согласие владелицы дневника поэта. Последовали поручения Совета народных комиссаров своим представителям за рубежом отследить судьбу архивов, находящихся в ведении потомков Пушкина, и прежде всего, – его внучки Елены. Денег для приобретения раритетов не жалеть!

Но вот на след «неуловимой» Елены напасть не удавалось. Хотя Гофман извещал, что в июле 1929‐го внучка поэта находилась в Париже: «Недавно Дягилев вёл с ней переговоры о приобретении пушкинской печати…» Но вот куда более важные строки его письма: «Дневник существует действительно, но заключает в себе не 1100 страниц, а около 150 страниц и находится в месте более близком к Ленинграду, чем к Парижу».

Упоминание о северной столице не случайно, – ведь одно время Елена Александровна утверждала, что дневник по её просьбе укрыт в Гельсингфорсе (ныне Хельсинки), где и находится в надёжных руках. Но и в Гельсингфорсе его не удалось отыскать.

Считается, что «Дело о розыске и покупке рукописей Пушкина за границей» прекратили в 1930 году. Однако найденное в архиве письмо Владимира Бонч-Бруевича (замечу, известного партийного деятеля, помощника и секретаря Ленина, а впоследствии – директора Государственного литературного музея в Москве) к Елене фон Розенмайер доказывает, что надежда найти пушкинский дневник не оставляла советских деятелей и позже. После лирических изъяснений в любви к Пушкину Бонч-Бруевич прямо приступает к делу: «Прошу Вас быть совершенно откровенной и написать совершенно просто: желаете ли Вы в настоящее время передать эти рукописи… если Вы пожелаете передать эти рукописи, то будьте добры точно определить ту сумму денег в долларах, которую Вы хотите за них получить и которая будет Вам выплачена совершенно немедленно, по Вашему согласию, при передаче рукописей». Проставлена дата – май 1932‐го.

Увы, позднее прозрение… Неизвестно, получила ли то послание Елена Александровна, а если да, то каков был её ответ? Во всяком случае, к тому времени дневником она не владела.

В Туманном Альбионе

В начале 1937‐го Елена Александровна покинула Францию, – в те дни она пребывала в Англии, что следует из её же письма, адресованного в Париж в феврале того года: «Глубокоуважаемый господин редактор! Получила сочинение дедушки Александра Сергеевича и юбилейный номер «Иллюстрированной России», за которые приношу Вам сердечное спасибо! Так было приятно увидеть все фотографии моего племянника Григория, который сейчас на военной службе в России, я видела его в последний раз перед отъездом на юг из Москвы, когда ему было три года. В 1917 году. И я не имела ни малейшего понятия, на что он стал похож, так как писать туда я не смею. Теперь, благодаря Вам, я имею возможность в далёкой Англии провести много приятных часов, читая и перечитывая стихи и прозу дедушки… Если могу быть Вам чем-нибудь полезной здесь, в Англии, пожалуйста, дайте мне знать».

Думается, перед отъездом из России Елена Александровна приезжала в подмосковную Лопасню проститься с тётушками Гончаровыми и с семейством брата Григория Пушкина. И, верно, там, в старинной усадьбе, она впервые встретила племянника Григория (в декабре того тревожного года ему должно было сравняться четыре), и симпатичный малыш не мог не запомниться ей.

А спустя ровно двадцать лет, в 1937‐м, она вдруг увидела фотографию уже возмужавшего племянника, воина. В непривычной для неё будёновке, да ещё с… красной звездой. И это-то – потомок древних боярских и дворянских родов! Как разительно переменилась вся жизнь!

Жила ли Елена Александровна тогда у богатых английских родственников в замке Лутон Ху или врождённая гордость не позволила ей воспользоваться их гостеприимством? Неведомо. Но владелицу замка, леди Зию, внучка поэта по праву родства именовала кузиной.

Да, ей довелось увидеть Лондон, о котором давным-давно грезил её великий дед. «Помнишь ли ты, житель свободной Англии, что есть на свете Псковская губерния?» – вопрошал поэт счастливца-друга из своего сельца Михайловское.

Воображаю… Лондон…

Сколь много упоминаний о Лондоне на страницах пушкинских рукописей! Это ещё одна европейская столица, куда уносился в мечтах «невыездной» Пушкин! Не случайно его герой, Евгений Онегин, только-только увидевший свет, почти англичанин – «как dandy лондонской одет»; он изыскан во всём и следует незыблемым постулатам дендизма. Да и сам Александр Сергеевич не отвергал для себя безупречную английскую моду!

Старая Ницца, свидетельница несчастной жизни внучки поэта. Фотография автора. 2002 г.

…В феврале 1937‐го британская столица чествовала память Пушкина: в юбилейных празднествах деятельное участие приняли правнучки поэта, сёстры: леди Зия Уэрнер и маркиза Нада Милфорд-Хейвен. Думается, и Елена Александровна, как самая близкая по родству к поэту в Великобритании, непременно была на тех торжествах.

А в столице Франции дни памяти Пушкина прошли с небывалым размахом. И как созвучен настроению, царившему тогда среди русских эмигрантов, возглас одного из них: «И только теперь, в далёкой разлуке, до конца стало понятным то чувство невозвратной потери, которое возникает при словах: Россия, Пушкин!»

Отозвался на печально-трагический юбилей Иван Бунин: «Страшные дни, страшная годовщина – одно из самых скорбных событий во всей истории России, той России, что дала Его».

Но, чувства, владевшие тогда всеми русскими, точно и образно, как некую математическую аксиому, вывел поэт и религиозный мыслитель Дмитрий Мережковский: «Что Пушкин для нас? Великий писатель? Нет, больше: одно из величайших явлений русского духа. И ещё больше: непреложное свидетельство о бытии России. Если он есть, есть и она. И сколько бы не уверяли, что её уже нет, потому что самое имя Россия стёрто с лица земли, нам стоит только вспомнить Пушкина, чтобы убедиться, что Россия была, есть и будет».

Дворец префектуры в Ницце (дворец Савойских герцогов), где прошёл последний бал Наталии Пушкиной-Ланской. Фотография автора. 2002 г.

Так что парижская выставка, посвящённая столетию гибели поэта, обрела величайший духовный смысл для русских изгнанников. И, как ни странно, дарила надежду вновь обрести потерянную ими родину.

От печальных чуждых стран,В край родной на север с юга…

Как самых желанных и почётных гостей Серж Лифарь встречал из Брюсселя Николая Пушкина, брата Елены, и её родного племянника Александра. Среди множества памятных фотографий, сделанных в те дни, одна весьма необычна: на ней – Серж Лифарь с правнуком поэта и его тёзкой Александром Пушкиным в окружении «муз» – красавиц-балерин парижской Гранд-Опера; в центре живописной группы – беломраморный бюст самого поэта.

Неласковая Ницца

В конце тридцатых Елена Александровна вместе с дочерью перебралась из Парижа на Лазурный Берег, в Ниццу. Светлана подросла, превратилась в хорошенькую барышню, и покинула мать: устроилась работать в парижскую кондитерскую.

«Девочка давно выросла, осталась в Париже, стала совсем француженкой, очень миленькой и совершенно равнодушной ко мне, служила в шоколадном магазине возле Мадлэн, холёными ручками с серебряными ноготками завёртывала коробки в атласную бумагу и завязывала их золотыми шнурочками; а я жила и всё ещё живу в Ницце чем Бог пошлёт…»

Верно, Светлана навсегда перечеркнула русское прошлое своей семьи, решив для себя стать «настоящей француженкой».

Отношения с дочерью явно не сложились; равнодушие – вот верное слово, что объясняет томительный домашний разлад. Елена Александровна, как мать, верно, осуждала легкомысленность своей Светланы. И, прежде всего, быстротечный роман дочери, следствием коего стало рождение младенца Александра.

Гениальный Иван Бунин, привечавший внучку Пушкина

Семнадцатилетняя барышня явно не была готова к материнству, и, отдав сынишку в один из детских приютов под Парижем, умчалась в безвестную даль на поиски счастья. Буквально упорхнула из жизни несчастной матери, из жизни осиротевшего сына, – более никто и ничего о ней не слышал.

Ранее, в 1937‐м, Елена Александровна не без гордости могла созерцать фотоснимок дочери в юбилейном номере «Иллюстрированной России». На странице с надписью «Дети и внуки поэта» красовались фотографии её отца, генерала Пушкина, в полный рост, в парадном мундире, с именной саблей на боку, дядюшки Григория Пушкина, бывшего свидетелем на венчании её родителей в Лопасне, племянника Григория, красноармейца, в островерхой будёновке, и дочери. Под снимком миловидной девочки-подростка, в костюме эльзасской крестьянки, с цветочным венчиком на головке, подпись: «Светлана, правнучка поэта».

Верно, это единственно известная её фотография! Достоверное свидетельство бытия неведомой правнучки поэта, покрытое такой же завесой тайны, как и неведомый дневник её прадеда. Такие вот открытия случаются, стоит лишь полистать страницы старых забытых журналов!

Ну а Елена Александровна не оставляла попыток выжить в одиночку в солнечной и безмятежной, но такой чужой и равнодушной Ницце, занимаясь мелким комиссионерством: торговлей, перепродажей старых вещей. Какое-то время ей это удавалось.

Одна из старых русских эмигранток, жительница Ниццы, вспоминала: «Такая плотная большеголовая дама лет за сорок. Ходила в коричневом картузе и немецких солдатских ботинках на толстой подошве. Бедствовала ужасно. Говорят, чуть однажды руки на себя не наложила. Как-то её видели у бара, где поджидают своих клиентов продажные женщины». Не хотелось бы верить последнему замечанию, – мемуары безымянной эмигрантки явно грешат некоей предвзятостью.

И вот среди похожих безрадостных дней судьба преподносит Елене Александровне одно из последних утешений – она знакомится с Иваном Буниным. Писатель живёт неподалёку от Ниццы, в Грассе, живописном городке, приютившимся в Приморских Альпах, откуда открывается чудный вид на безбрежную морскую даль.

Встречи с Буниным

В один из летних дней 1940‐го (в Европе уже вовсю полыхает Вторая мировая!) в Ницце, безмятежной и далёкой от ужасов войны, Иван Бунин повстречал Елену Александровну в Ницце и пометил в дневнике (запись от 6 июня): «…крепкая, невысокая женщина, на вид не больше 45, лицо, его костяк, овал – что-то напоминающее пушкинскую посмертную маску».

Благодаря дневнику Ивана Алексеевича легко проследить, как развивалось то знакомство. Хронология её жизни – краткие записи, обернувшиеся проникновенными строками рассказа. Жизнь изгнанницы, лишённая бытовых подробностей, тяжёлых и некрасивых, обратилась грустной поэтической сказкой: «Какая холодная осень…»

Она часто бывает в Грассе, в гостях у Буниных, на их чудесной вилле, да и писатель, приезжая в Ниццу, навещает внучку поэта, и свою… родственницу. Родственные отношения меж ними – дальние, но кровные узы, связующие семьи Павловых и Буниных, легко прослеживаются.

Мать Елены – Мария Александровна, урождённая Павлова, приходилась двоюродной сестрой дворянину Павлову. А как следует из записок писателя: «…Дед Павлова по матери – моряк Иван Петрович Бунин, брат Анны Петровны Буниной, поэтессы… Дед Павлова по отцу – Николай Анатольевич Бунин». Такие вот генеалогические переплетения!

Писатель упоминает моряка Ивана Петровича Бунина (капитана 2‐го ранга, известного как учредителя Кронштадтского морского собрания) и его родную сестру Анну, поэтессу.

Анна Бунина, родоначальница женской лирики, оставила свой след в русской поэзии, из-за пристрастия к античной поэзии её называли «Русской Сафо», Десятой Музой, Северной Кориной. Кстати, Александр Сергеевич несколько раз упоминал Анну Бунину, – не так-то щедра поэзия тех времен была на женские имена. Правда, в ироническом контексте, уподобляя её с поэтом-графоманом Хвостовым, давней мишенью многих сатирических стрел.

Пушкин, как известно, женскую поэзию не жаловал. Исключения для поэтесс крайне редки. Сам же Иван Бунин гордился родством с «Русской Сафо», неизменно припоминая отзыв Карамзина об Анне Буниной: «Ни одна женщина не писала у нас так сильно».

Но в 1940-м писателя занимала личность не славной родственницы-поэтессы, а самой Елены Александровны, внучки русского гения: «Елена Александровна фон Розен-Майер, на которую мне было даже немножко странно смотреть, – признавался писатель в одном из писем, – ибо она только по своему покойному мужу, русскому офицеру, стала фон Розен-Майер, а в девичестве была Пушкина…»

Знакомство продолжилось, и Бунин не раз с восторгом упоминал о встречах с внучкой поэта – ведь в ней «текла кровь человека для нас уже мифического, полубожественного!»

Строки из бунинского дневника, запечатлевшие встречи с Еленой Александровной, да и саму тревожную атмосферу весны и лета сорок первого:

«7. IV.41. Понедельник.

Вчера в 12 ¹/₂ дня радио: немцы ночью вторглись в Югославию и объявили войну Греции. Начало страшных событий. Сопротивление сербов будет, думаю, чудовищное. И у них 7 границ и побережье!

12. IV.41…

Солнечное утро, но не яркое, не ясное, облака.

Австрия, Чехия, Польша, Норвегия, Дания, Голландия, Бельгия, Люксембург, Франция, теперь на очереди Сербия и Греция – если Германия победит, что с ней будет при той ненависти, которой будут одержимы к ней все эти страны?

20. IV.41. Св. Христово Воскресение.

Христос Воскресе, помоги Господи!»

Не ошибусь, если замечу, что в тот праздничный воскресный день Елена Александровна была на пасхальной службе в Ницце, в Свято-Николаевском храме и на возглас настоятеля: «Христос воскресе!» вместе с прихожанами, русскими эмигрантами, восклицала «Воистину воскресе!»

«12. VI.41.

Ездил в Ниццу, завтракал с Еленой Александровной фон Розенмайер, рождённой Пушкиной – дочь А.А. Пушкина, родная внучка Александра Сергеевича.

15. VI.41.

Вчера у нас завтракала и пробыла до 7 вечера Е.А., эта внучка Пушкина.

Неделю тому назад англичане начали наступление на Сирию.

21. VI.41. Суббота.

Везде тревога: Германия хочет напасть на Россию? Финляндия эвакуирует из городов женщин и детей… Фронт против России от Мурманска до Чёрного моря? Не верю, чтобы Германия пошла на такую страшную авантюру. Хотя чёрт его знает. Для Германии или теперь или никогда – Россия бешено готовится. <…> В городе купили швейцарские газеты: «отношения между Германией и Россией вступили в особенно острую фазу». Неужели дело идет всерьёз?

22. VI.41. 2 часа дня.

С новой страницы пишу продолжение этого дня – великое событие – Германия нынче утром объявила войну России – и финны и румыны уже «вторглись» в «пределы» её. <…> Взволнованы мы ужасно. <…> Тихий, мутный день, вся долина в беловатом лёгком тумане».

Думается, что известие о коварном нападении Германии на далёкую родину глубоко поразило и Елену Александровну, болью отозвавшись в её сердце. Благодаря записям Бунина легко восстановить тему бесед, что велись между внучкой поэта и писателем. Но встречи те становились всё реже.

«10. IV.42.

Был в Ницце. Пушкина. Её нищенское существование…»

Как выглядела в то непростое для неё время Елена Александровна? Ведь её фотографии тех лет не сохранились, впрочем, если они и были. Но зато известен словесный портрет, оставленный Буниным в одном из писем: «Дорогой друг, три года тому назад со мной познакомилась в Ницце очень скромная женщина в очках, небольшого роста. Лет под пятьдесят, но на вид моложе, бедно одетая и очень бедно живущая мелким комиссионерством, однако ничуть не жаловшаяся на свою одинокую и тяжкую судьбу…»

В июне 1943‐го Иван Алексеевич обратился к одному из русских приятелей, явно не бедствовавшему, с просьбой помочь внучке Пушкина. Поздно, – счёт её жизни уже пошёл на месяцы и дни: в августе того года Елена Александровна скончалась в городской больнице, не выдержав очередной операции…

Печальная весть долетела до Грасса с большим опозданием. Потрясённый ею Бунин взялся за перо:

«7 сентября. 1943.

Нынче письмо из Ниццы. Елена Александровна Пушкина (фон Розен-Майер) умерла… Ещё одна бедная человеческая жизнь исчезла из Ниццы – и чья же! Родной внучки Александра Сергеевича! И может быть, только потому, что по нищете своей таскала тяжести, которые продавала и перепродавала ради того, чтобы не умереть с голоду! А Ницца с её солнцем и морем всё будет жить и жить! Весь день грусть…»

И супруга писателя Вера Бунина, взволнованная той же вестью, не могла не оставить памятной записи: «Вчера получили известие о смерти Лены Пушкиной… Кто мог подумать, что такая судьба ждёт Лену? Нищета, одиночество, смерть в клинике…»

«В память дедушки Александра Сергеевича»

Бывшая клиника «Констанция» и поныне ютится на окраине города, в районе Святого Бартоломея, на одном из живописных холмов. Уютный двухэтажный особнячок, с синими ставнями и белоснежными стенами, утопает в зарослях бугенвиллия, густо усыпанных сочными ярко-фиолетовыми соцветиями.

Но разыскать «Констанцию» в современной Ницце оказалось делом нелёгким, никто из старожилов о такой клинике не помнил. Ведь прежняя клиника давным-давно сменила название, и ныне в ней – пристанище для престарелых. Лишь одна из обитательниц дома, старая француженка, слышала, что здесь угасла жизнь внучки русского гения. Отсюда, из этих больничных стен, Елена Александровна взывала к Бунину с мольбой о помощи: «Милый Иван Алексеевич, на пасхальной неделе я чувствовала себя не очень хорошо, а во вторник, 4 мая, вызванный доктор срочно вызвал в 9 часов вечера карету Скорой помощи и в 10 часов меня оперировали… Думали, что я не выживу и 48 часов, но Бог милостив: видно, час мой ещё не пришёл, я медленно поправляюсь.

Вот скоро месяц, как я лежу в клинике; недели через полторы меня выпустят на месяц, а потом мне предстоит вторая операция… Я ещё очень, очень слаба, пишу вам, а лоб у меня покрыт испариной от усилия. Обращаюсь к вам за дружеским советом и, если возможно, содействием: существует ли ещё в Париже Общество помощи учёным и писателям, которое в такую трудную для меня минуту помогло бы мне, в память дедушки Александра Сергеевича, расплатиться с доктором, с клиникой, прожить по выходе из неё, месяц в доме графини Грабовской (60 франков в день), а потом иметь возможность заплатить за вторую операцию? Все мои маленькие сбережения истрачены, но как только встану на ноги, я опять начну работать и обещаюсь выплатить мой долг Обществу по частям. Работы я не боюсь, были бы силы!»

Сколько жажды жизни в каждой строке этого последнего письма Елены фон Розенмайер, и как обнажены сила, воля и твёрдость её характера!

Словно горьким эпилогом пути Елены Александровны, её странствий и надежд, стали строки писателя: «Она была такая же бездомная, бедная эмигрантка, как все мы, бежавшие из России… добывала в Ницце пропитание тяжким трудом, которым и надорвала себя так, что перенесла две операции. Оплатить вторую операцию, которая свела её в могилу, у неё уже не хватало средств, – их нужно было добывать как милостыню у добрых людей. И я сделал тут всё, что мог, но это уже её не спасло. Так на моих глазах погибла родная внучка Пушкина».

Добавлю, – и родная внучка Наталии Николаевны. Так уж случилось, что каждая из них, – и бабушка, и внучка, – свою последнюю в жизни весну провела в Ницце.

«На жизненных браздах»

В Ницце, «жемчужине Средиземноморья», Наталия Николаевна оказалась не ради удовольствия. Здоровье её было настолько расстроено, что врачи настоятельно предписывали ей жить в мягком средиземноморском климате.

Одно из немногих свидетельств тех дней – записки князя Владимира Голицына: «Зиму 1861–1862 годов я с родителями проводил в Ницце, и там жила вдова Пушкина, Наталия Николаевна, урождённая Гончарова, бывшая вторым браком за генералом Ланским. Несмотря на преклонные уже года, она была ещё красавицей в полном смысле слова: роста выше среднего, стройная, с правильными чертами лица и прямым профилем, какой виден у греческих статуй, с глубоким, всегда словно задумчивым взором».

На Лазурном Берегу Наталия Николаевна проведёт свою последнюю в жизни зиму, встретит последнюю весну. С кем из русских виделась она в те далёкие годы, кто из них был душевно близок ей? Вот круг её друзей и знакомых: Лобановы, Урусовы, Абамелек, герцог Гамильтон… Их фотографии остались в старинных альбомах, сохранённых дочерью Наталии Николаевны. Навещала вдова поэта и жившую на царской вилле больную императрицу Марию Александровну, искренне её полюбившую.

Тогда Наталия Николаевна жила в предвкушении встречи с оставшимися в России близкими. Но именно в Ницце судьба словно расщедрится и преподнесёт ей свой прощальный подарок…

Город заполонили праздничные карнавальные торжества. Префект Ниццы устроил большой костюмированный бал, пригласив на него представителей европейских аристократических семейств, в то время отдыхавших на курорте. И появление на балу Наталии Николаевны вызвало тогда всеобщий восторг.

Её дочь Александра Ланская сохранила память о том незабываемом дне: «В течение Ниццского карнавала легендарная красота матери вспыхнула последним бывалым блеском… В тот вечер серо-серебристое атласное платье не скрывало чудный контур её изваянных плеч, подчёркивая редкую стройность и гибкость стана. На гладко причёсанных, с кое-где пробивающейся проседью, волосах лежала плоская гирлянда из разноцветно-темноватых листьев, придававшая ей поразительное сходство с античной камеей, на алой бархотке вокруг шеи сверкал бриллиантами царский подарок, и словно окутанная прозрачной дымкой, вся фигура выступала из-под белого кружевного домино, небрежно накинутого на голову. Ей тогда было ровно пятьдесят лет, но ни один опытный глаз не рискнул бы дать и сорока. <…> Я шла за нею по ярко освещённой анфиладе комнат, и до моего тонкого слуха долетали обрывками восторженные оценки: “Поглядите!.. Таких прекрасных женщин уже не бывает! Вот она, славянская красота! Это не женщина, а мечта!”»

Александра не называет адрес, где состоялся исторический приём. Но разгадка проста – упомянуто имя префекта Savigni, и, следовательно, бал столь высокого международного уровня мог пройти лишь во Дворце префектуры. Величественный особняк, служивший прежде дворцом савойских герцогов, и по сей день стоит в центре Ниццы неподалёку от старой рыночной площади.

Две мраморные женские головки, похожие на античных богинь, украшают его вход. За ажурной решеткой, в зарослях магнолий, проступает колоннада изящного дворцового портика, различимы и стеклянные потолки-витражи верхней галереи.

Сюда, в феврале 1863‐го, к этой великолепной ограде подъехала карета, и госпожа Наталия Ланская в сопровождении супруга-генерала и взрослой дочери проследовала во дворец. И эти каменные головки с загадочными полуулыбками на устах стали безмолвными свидетельницами звёздного часа русской красавицы. Здесь, в стенах дворца средневековых властителей, ждал её настоящий триумф!

Последнее торжество в земной жизни Наталии Николаевны. От первого бала в зимней Москве в особняке на Тверском бульваре, где юная Натали впервые встретилась с Пушкиным, до последнего, в Ницце, пролегли долгие тридцать пять лет. Целая жизнь…

Камни знаменитой Английской набережной, что гигантской подковой легла вдоль бухты Ангелов, кажется, ещё помнят её легкую поступь. Здесь, «на променаде», Наталия Николаевна каждодневно прогуливалась в неизменном чёрном одеянии, в шляпе с вуалью, закрывавшей лицо от солнечных лучей. Редко кто видел её улыбающейся, смеющейся – грусть уже давно стала вечной спутницей вдовы поэта.

  О, этот Юг, о, эта Ницца!..  О, как их блеск меня тревожит!  Жизнь, как подстреленная птица,  Подняться хочет – и не может…

Сколь созвучны тютчевские строки с судьбами двух женщин, связанных близким родством, – бабушки и её несчастной внучки, – не встречавшихся при жизни.

Печаль стала привычной и для Елены Александровны, заброшенной в чужую страну не по собственной воле. Когда-то и она была счастлива на этом ласковом средиземноморском берегу. Будто в другой жизни.

«Была я в Ницце в первый раз в девятьсот двенадцатом году – и могла ли думать в те счастливые дни, чем некогда станет она для меня!»

Знала ли Елена Александровна, что здесь в Ницце прошёл последний бал её бабушки, поистине неувядаемой красавицы? Прогуливалась ли она по знаменитой Английской набережной, как некогда Наталия Николаевна? Вряд ли, – бедную эмигрантку одолевали совсем иные заботы.

Да, жизнь русской беженки на чужбине сложилась нерадостно. Надо отдать должное внучке поэта, – она сумела вывезти из объятой революционным хаосом России семейные вещицы, связанные с дорогими для неё именами, сохранить их в бесчисленных скитаниях. В числе фамильных раритетов, что привезла с собой на Лазурный Берег Елена Александровна, был и портрет Наталии Пушкиной, – тончайшая акварель кисти Вольдемара Гау. Портрет этот известен в нескольких вариантах: один – являлся собственностью дочери Наталии Николаевны Александры, переданный в Пушкинский Дом её сыном Петром Араповым; другой – внучки Елены Пушкиной, доставшийся ей от отца. На последнем есть небольшие отличия в изысканном бальном наряде Наталии Николаевны: на полях маленькой чёрной шляпки изображена звёздочка, а струящееся страусовое перо выписано с удивительной чёткостью. Эта акварель и станет в будущем собственностью Сергея Лифаря, гордостью его пушкинианы.

Лазурный Берег – последний «причал» в жизни Елены Пушкиной. Фотография автора. 2002 г.

В Ниццу, куда забросит Елену Александровну прихотливая эмигрантская судьба, она возьмёт с собой и гусиное перо своего великого деда, хранящее на кончике засохшие чернила, так и не обратившиеся поэтической строкой…

Как мечтал побывать Пушкин в романтической Франции, в далёких южных краях: «Я жажду краёв чужих; авось полуденный воздух оживит мою душу»! А вот и другое свидетельство, уже знакомца поэта: «Всё словно бьёт лихорадка, – говорил Пушкин, закутываясь, – нездоровится что-то в нашем медвежьем климате. Надо на юг, на юг!»

«Поэзия проснулась под небом полуденной Франции – рифма отозвалась в романском языке». Думалось ли Александру Сергеевичу, когда его перо выводило эти строки, о Ницце? Почему бы и нет, – название французского города могло быть знакомо поэту, ведь именно там, при его жизни, увидела свет книжка «Письма русского», где автор, рассуждая о верноподданнических добродетелях, присущих русскому народу, в качестве наглядного примера приводит… самого Пушкина!

Печальный, вижу яЛазурь чужих небес, полдневные края…

Русская Ницца – так многие десятилетия называли этот красивейший уголок Средиземноморья на далёком Лазурном Берегу. История этого удивительного города, – столицы Французской Ривьеры, снискавшей титул «жемчужины Средиземноморья», вобрала в себя судьбы знаменитых русских семейств: венценосных Романовых, Оболенских, Трубецких, Кочубеев, Гончаровых, Пушкиных. Причудливо распорядилась судьба, избрав этот французский город хранителем памяти многих русских людей. И как необычно, через века, соединились в Ницце жизненные пути наследников великого поэта.

Незнаемые Пушкиным внуки и правнуки. Словно на мгновение, как на старом дагерротипе, отразились их лики в лазурной глади Средиземного моря.

На Лазурном Берегу

Всё-таки удивительно, как прочно связуют нас с прошлым незримые тончайшие нити! И как события, свершившиеся в иных веках, врываются в размеренный ход сегодняшних дней, словно магнитом притягивая к себе.

Мы, а это съёмочная группа телеканала «Культура», едем в Ниццу снимать фильм о последних месяцах жизни Наталии Николаевны Пушкиной-Ланской, проведённых здесь, на Лазурном Берегу. Где они, её лёгкие следы в беззаботном курортном городке? И как могли сохраниться они в бурном водовороте жизни столицы Французской Ривьеры? Сменились века, целые эпохи. Время здесь ощущается почти зримо – оно подобно морским волнам, что без устали накатывают на средиземноморский берег… И не безрассудно ли искать память о вдове поэта и его внучке-изгнаннице на Лазурном Берегу в двадцать первом веке?

Ещё до нашего отъезда мне позвонил из Лихтенштейна барон Эдуард Александрович Фальц-Фейн. Поистине, человек-легенда, известный в России за все его сделанные музеям и галереям щедрые дары.

Ранее, при встрече в Москве барон (тогда он побывал в столице на презентации своей книги) заверил меня, что обязательно приедет в Ниццу, чтобы участвовать в съёмках. Но затем его жизненные планы изменились, – всё-таки возраст брал своё, к тому времени барону сравнялось девяносто, – и от поездки Эдуард Александрович отказался. Потому и позвонил в Москву сообщить о своём решении.

Правда, тут же выразил уверенность, что будущий фильм «Натали. Три жизни Наталии Гончаровой» очень важен – о жизни вдовы поэта известно мало, и тем более в Ницце.

К сожалению, название виллы, которую в течение двух сезонов, в 1862‐м и в 1863‐м, снимала в Ницце Наталия Николаевна Ланская, барон в своих бумагах не нашёл. Но заверил, что в муниципальном архиве Ниццы, разместившемся в той самой вилле «Пальмы», что задолго до революционных потрясений в России была куплена его отцом, нам помогут. И там же обязательно найдутся сведения о русской эмигрантке Елене фон Розенмайер. Забегая вперёд, скажу, что наша недельная поездка пришлась на национальные праздники, и все городские учреждения, в том числе и архив, были закрыты.

И всё же барон Фальц-Фейн оказал нам добрую услугу.

– Кланяйтесь от меня княжне Оболенской, старосте русского собора в Ницце, самого красивого в Европе! И передайте привет сторожу русского кладбища «Кокад» Евгению Верёвкину. Там похоронена Екатерина Юрьевская, Светлейшая княгиня, вдова царя Александра II. Моя матушка ещё до революции бывала у неё в гостях.

Увы, с госпожой фон Розенмайер барон не был знаком. Хотя и мог с ней встречаться, – ведь в Ницце жила его матушка Вера Николаевна, и он часто гостил в материнском доме. А вот его близкий друг Серж Лифарь прекрасно знал внучку поэта, и Эдуард Александрович наслышан был от него о тщетных поисках пушкинского дневника.

…Майская Ницца встретила нас неласково: окрестные горы заволокло тяжёлыми тучами, серо-свинцовые волны лениво накатывали на берег. Моросил дождь. Растрёпанные ветром пальмы на Английской набережной тревожно шелестели.

Через час после посадки мы были уже на подворье русской церкви. В зелени пальм, акаций и магнолий вздымались в небо резные купола и главки, увенчанные сверкающими золотом крестами и двуглавыми российскими орлами. Врата храма были распахнуты – из них медленно выходила траурная процессия. Только что отпели одну из почтенных прихожанок, и человек двадцать, родных и друзей, пришли проводить её в последний путь. Среди них была и княжна Варвара Сергеевна Оболенская.

Мы познакомились. Седовласая дама со следами былой красоты, прожив во Франции почти всю свою жизнь, сохранила чистую, безо всякого акцента, старорусскую речь. Говор, который можно сберечь лишь на чужбине. Несмотря на сдержанность, граничащую с аристократическим холодком, встретила нас довольно благосклонно. Но сниматься в фильме категорически отказалась. А вот историю Свято-Николаевского храма, где она служила старостой многие годы, Варвара Сергеевна рассказала во всех подробностях.

На каменных скрижалях

В памяти старой княжны, седой и величественной, ещё теплился образ бедной прихожанки Елены фон Розенмайер. Да, она знала, что Елена Александровна проживала в доме по бульвару Гамбетта, умерла в годы минувшей войны и покоится на кладбище «Кокад». Но, увы, не в православной его части, а – католической. И что не дожила та два дня, как ей должно бы сравнятся пятьдесят четыре года. Вздохнула: «Всего лишь…»

Сияние северной ночиЯ помню всегда близ тебя,И светят фосфорные очи,Да только не греют меня.

На могиле Елены Пушкиной (судьба, уже посмертная, вновь оказалась немилосердной к русской беженке – даже могила её не сохранилась, ныне это всего лишь общее захоронение) сравнительно недавно энтузиасты из России установили мемориальный знак. Он – в виде раскрытой книги, и на её каменных страницах выбиты скупые строчки: «Елена Пушкина-Розенмайер. 16.VIII 1889 – 14.VIII 1943».

На открытие скромного памятника приехали праправнук поэта из Москвы Георгий Галин и его кузен из Брюсселя Александр Пушкин, внучатый племянник Елены Александровны, с женой Марией. Собрались почтить память внучки Александра Сергеевича и потомки русских эмигрантов, представители исторических фамилий, давно осевшие в Ницце.

Но памятник, – поистине нерукотворный и вечный, – намного ранее воздвиг внучке поэта Иван Алексеевич Бунин! «Холодная осень», осень жизни Елены Пушкиной, явилась на свет менее чем через год после смерти героини рассказа, в мае 1944‐го… И, быть может, не случайно повествование ведётся от имени безымянной рассказчицы, – словно то не монолог, а исповедь, горькая в своей откровенности и безыскусности.

Да и сам гениальный Бунин, творец поэтического рассказа, будто невзначай однажды заметит: «Меня самого очень трогает “Холодная осень”».

«Но, вспоминая всё то, что я пережила с тех пор, всегда спрашиваю себя: да а что же всё-таки было в моей жизни? И отвечаю себе: только тот холодный осенний вечер. Ужели он был когда-то? Всё-таки был. И это всё, что было в моей жизни – остальное ненужный сон. И я верю, горячо верю: где-то там он ждёт меня – с той же любовью и молодостью, как в тот вечер. “Ты поживи, порадуйся на свете, потом приходи ко мне…” Я пожила, порадовалась, теперь уже скоро приду».

Грустная осень Елены Пушкиной в безмятежной солнечной Ницце отозвалась поэтическим эхом: перекличкой Тютчева, Фета, Бунина, – воспевших светлый гимн любви. Вневременной перекличкой трёх поэтов!

С именем Елены Александровны сопряжена загадочная, полная тайн и мистификаций история о неизвестном дневнике Пушкина. Был ли тот таинственный дневник?! Его безуспешно искал Серж Лифарь, отправляя гонцов во все концы света и по всем адресам, что называла ему внучка поэта – то в Константинополь, то в Гельсингфорс. Долгие переговоры с Еленой Александровной вели коллекционер Александр Онегин и пушкинист Модест Гофман. В наши дни пушкинский дневник пытались отыскать в Лондоне, у английских потомков поэта, – им вполне могла передать дорогую реликвию Елена фон Розенмайер. Но поиски оказались напрасными…

Если то и была легенда, сотворённая Еленой Александровной, то красивая легенда. Вспомним, что и сам Пушкин любил литературные мистификации и немало в том преуспел. Да, плотной завесой окутала тайна былые помыслы внучки поэта, и вряд ли будет разгадана.

Пушкинская ладанка – святая фамильная реликвия. Фотография автора. 2012 г.

История фамильной святыни

И всё же не забудем одно деяние Елены Александровны, её заслугу перед армией пушкинистов и поклонников поэта, – она, единственная из потомков Пушкина, поведала о святой ладанке, коей так дорожил её великий дед. «Я видела у отца эту древнюю серебряную ладанку, истёртую и тонкую. По преданию, в ней были частицы Ризы Господней. Древнюю ладанку носил всегда и мой дед Александр Сергеевич».

Священная реликвия, история обретения коей восходит к царствованию первого царя Дома Романовых Михаила Фёдоровича, счастливо уцелела. Можно лишь полагать, что в 17‐м столетии ею владел прапрадед поэта Пётр Петрович Пушкин, затем его сын Александр, после – внук Лев. Лев Александрович Пушкин, он же дед поэта, передал ладанку старшему сыну Василию. После кончины дядюшки Василия Львовича Пушкина, в августе 1830‐го, фамильная реликвия, вместе с родовым гербом, печатью и пушкинским древом, перешла к его гениальному племяннику.

Александра Ланская, по счастью, сохранила рассказ матери Наталии Николаевны: «В роде бояр Пушкиных с незапамятных времен хранилась металлическая ладанка с довольно грубо гравированным на ней Всевидящим Оком и наглухо заключённой в ней частицей Ризы Господней. Она – обязательное достояние старшего сына, и ему вменяется в обязанность 10 июля (по старому стилю. – Л.Ч.), в день праздника положения Ризы, служить перед этой святыней молебен. Пушкин всю свою жизнь это исполнял и завещал жене соблюдать то же самое, а когда наступит время, вручить её старшему сыну, взяв с него обещание никогда не уклоняться от семейного обета».

Родовые традиции были святы для Пушкина: имя предков своих чтил он, по его же словам, выше собственной поэтической славы, и давний завет исполнял. И тому есть ещё одно, поистине бесценное свидетельство Елены Александровны: «Маленькой девочкой меня с братом Колей каждый день в начале июня возили в Чудов монастырь. Это было, кажется, в день Влахернской Божьей Матери. В Чудовом монастыре мы всегда служили молебен, если не ошибаюсь, Святителю Алексею. Это было так давно, как во сне. Я помню, меня не пускали к мощам Святителя, что меня очень обижало. Я смутно слышала, что один из Святителей русской земли был предком Пушкиных и что ладанка Святителя из поколения в поколение переходит к старшему в роду».

Заветную ладанку долго искали, предполагая, что именно Елена Пушкина виновна в её пропаже. Якобы она увезла ладанку вкупе с другими реликвиями из России… Вот что писал по сему поводу архимандрит Августин (Никитин): «Что касается “пушкинской” части Ризы Господней, то от сына великого поэта, Александра Александровича Пушкина, ладанка, по всей вероятности, перешла к его внучке. После октябрьского переворота эта святыня дома Пушкиных с внучкой Александра Сергеевича Еленой Александровной фон дер Розенмайер отправилась в Константинополь. В 1943 году Елена Александровна умерла в Ницце. След пушкинской святыни потерялся…»

Как оказалось, сетования те были напрасны, – ведь святая ладанка долгие годы хранилась у другой внучки поэта, Анны Пушкиной. Сакральная реликвия не затерялась в нашем беспокойном мире, – быть может, для его же спасения. Как веровал в то и Фёдор Тютчев:

Растленье душ и пустота,Что гложет ум и сердце ноет…Кто их излечит, кто прикроет? —Ты, риза чистая Христа…

Ах как жаль, что на исходе минувшего века со смертью её последней владелицы Натальи Мезенцовой святыня покинула пушкинский род! Такова была воля той, что берегла её многие годы от чужих недобрых глаз, – не продала, не отдала в музей, не потеряла… Носила святую ладанку на груди, не расставаясь с ней до самого смертного часа. Не суждено было Наталье Сергеевне дожить до двухсотлетнего юбилея прадеда всего-то два месяца…

На её долгую жизнь, – а прожила она девяносто пять лет, – выпало великое множество душевных потрясений. Судьба испытывала Наталью Сергеевну на веру, как древнюю христианку. И не святая ли ладанка давала ей силы превозмочь все потери и обиды, оставаясь чистой и незлобивой душой?!

Но всё же именно Елена Пушкина, несчастная странница, подарила надежду на обретение величайшей христианской святыни, – ладанки, – соединённой с именем её великого деда. Что чудесным образом и сбылось на заре двадцать первого века.

Наташа Дубельт, внучка поэта. Художник И. Макаров. Вторая половина 1850‐х гг.

Наташа и Леонтий Дубельт, внуки поэта. Фотография. Начало 1860‐х гг.

Клотильда, праправнучка поэта – хранительница семейных реликвий, с мужем Энно фон Ринтелен и домашним любимцем. Висбаден. Фотография автора. 2007 г. Публикуется впервые

Как-то юный Альберт всё же спросил маму, отчего она так любит эту книгу? «Это связано с историей нашей семьи», – был ответ сыну.

Позднее он не раз слышал от матери, польки Софьи Хайновской, просившей его (в который раз!) почитать вслух «Гранатовый браслет»: «Ты ведь не знаешь, что твой прадед был влюблён во внучку Пушкина и пользовался взаимностью. И это с них Куприн списал сюжет».

Но почему тогда писатель, преклонявшийся перед «великой тенью Пушкина», о том нигде и никогда не обмолвился? По цензурным соображениям, – полагает исследователь.

Ведь знаменитая повесть явилась откликом на запрещённый в России роман «Не унывай», автор великий князь Михаил Михайлович посвятил его любимой супруге графине Софи де Торби. Внучке поэта и сестре Натали Дубельт!

Исторический курьёз, – и в самом пушкинском семействе к этому браку относились неоднозначно. Ранее, в феврале 1899‐го, когда дети Пушкина замыслили возложить на могилу великого отца серебряный венок, живо обсуждалось, какую надпись выгравировать на нём? Вернее, сам текст должен быть лаконичным: «От семьи Пушкина», но полагалось указать и всех членов семейства поэта. Так, Александра Арапова в письме к брату Григорию Пушкину, адресованному в Михайловское, полагала, «что нельзя поместить на венке имя пресловутого Миш-Миша, сохраняющего в опале манию величия».

Старый Бонн. Почтовая открытка

Хотя саму Александру Петровну и нельзя отнести к наследникам Пушкина, она делает «глубокомысленный» вывод, что Михаил Михайлович «со свойственным ему снобизмом мог быть недоволен стоять рядом с простыми смертными». Странно лишь, отчего тогда великокняжеский «снобизм» не помешал ему жениться на внучке Пушкина, «простой смертной»?!

Но августейшему автору не дано было знать о тех семейных перипетиях: он выступил против неприятия высшим светом морганатических браков. И хотя действие романа происходит в некоем загадочном королевстве, на его страницах повествуется история любви и женитьбы самого великого князя. Так что книга та, опубликованная в Англии, была у многих на слуху, а её запрет в России лишь добавил популярности единственному литературному творению Михаила Романова.

Сам роман «Не унывай», впрочем, как и его автор, казался Петру Аркадьевичу Столыпину ниспровергателем моральных устоев, а значит – зловредной книгой для читателей. В чреде важнейших имперских дел знаменитый государственный деятель и реформатор Пётр Столыпин не забыл издать указ о запрещении «крамольного» романа в России. Подобно строжайшему цензору.

Вот одно из писем министра (под грифом: «Совершенно секретно»!), отправленное им в июне 1908 года тогдашнему наместнику на Кавказе графу Воронцову-Дашкову: «Милостивый Государь, граф Илларион Иванович! Несколько времени тому назад в Лондоне напечатан и выпущен в продажу роман, написанный Великим Князем Михаилом Михайловичем под названием «Борись до смерти» (так звучало тогда в переводе с английского название «Не унывай». – Л.Ч.), причём роман этот появился в продаже и в России. Сделав одновременно с сим распоряжение о воспрещении ввоза этого романа и о наложении на произведение ареста в местностях, объявленных на военном положении или на положении чрезвычайной охраны на всё время действий этих положений, в случае, если бы этот роман был отпечатан в России на русском или иностранных языках, Я считаю долгом уведомить об этом Ваше Сиятельство на этот предмет, не признаете ли вы соответственным сделать такое распоряжение по Высочайше вверенному Вашему Сиятельству наместничеству». Схожие грозные письма-циркуляры за подписью министра внутренних дел Петра Столыпина были разосланы всем российским губернаторам.

Именно в то время действовало негласное указание: романы с подобными сюжетами должны были подвергаться цензуре особого министерства при императорском дворе. Версия академика Цветкова в ладу с хронологией: «крамольный» роман «Не унывай» увидел свет в 1908 году, а «Гранатовый браслет» – в 1910‐м. Максим Горький приветствовал повесть: «А какая превосходная вещь “Гранатовый браслет”… Чудесно! И я рад, я – с праздником! Начинается хорошая литература».

…Брак Наталии Дубельт с опальным поляком, если бы и свершился, морганатическим не стал, – ведь ни жених, ни невеста не принадлежали к владетельным домам. Скорее, их союз назвали бы мезальянсом.

Вероятно, будущего супруга, полковника прусской армии, подыскала для своей Наташи сама графиня Меренберг. Удачная партия для барышни из «медвежьего угла», по общему мнению. Но о какой любви могла идти речь? Ведь жених был старше избранницы почти на тридцать лет, – вот где по-настоящему неравный брак!

Внешне всё выглядело благопристойно: заботливый супруг, дети, собственный дом. Натали фон Бессель казалась вполне счастливой в том кратком супружестве (длилось оно всего шесть лет, – столько лет было отпущено и жизни красавицы Натали с Пушкиным!). Но кто знает, как часто в мыслях уносилась она в забытую Богом Пензенскую губернию, вспоминая о былой возвышенной любви? И как её отсвет вспыхивали кроваво-красные огоньки магических камней, волею безымянного ювелира сложенных в гранатовый крест.

Крест её жизни, будто благодатным огнём опалённой Любовью…

«Подумай обо мне, и я буду с тобой, потому что мы с тобой любили друг друга только одно мгновение, но навеки…»

Любовь стала для Наталии Дубельт спасением. Не случись романа в пензенской глубинке, не приняла бы её матушка графиня Меренберг столь решительных мер, и как знать, она вполне могла повторить печальную судьбу своих близких: младшей сестры Анны, племянника Павла, тётушек Александры Араповой и Марии Гартунг, умерших от голода и болезней, сгинувших, – кто в революционном Петрограде, кто в красной Москве…

Мемориальная доска на доме, где родился великий Бетховен. Бонн. Фотография автора. 2007 г. Публикуется впервые

Германии суждено было стать вторым отечеством для внучки Пушкина.

Бетховенская «Аппассионата»

Некогда вдова поэта Наталия Николаевна вместе с дочерями Марией и Наталией совершала путешествие по Германии, – более всего из немецких городов её восхитил Бонн. Вот лишь некоторые строки из её писем в Россию:

«Посмотрим достопримечательности и окрестности Бонна, который мне кажется очаровательным, воздух великолепный»;

На этом месте прежде жила Наталия фон Бессель, внучка поэта. Бонн. Фотография автора. 2007 г.

«Я только что вернулась с прогулки, так как не захотела уехать из Бонна, не посмотрев его. Я им очарована, это один из красивейших городов из тех, что я видела… Я посвящаю эту неделю Бонну и его окрестностям»;

«Ехали через Бонн. Восхитительный город…».

Ровно через тридцать лет её внучка Наталья Дубельт оказалась в Бонне, идиллическом немецком городке с островерхими черепичными крышами и садиками на балконах, старой ратушей и Курфюрстским замком. Обосновалась там вместе с мужем, отставным полковником Арнольдом фон Бесселем.

Елизавета Бибикова вспоминала о немецкой тётушке: «…Жила до смерти в Бонне, где у него (мужа) был дом. Я её хорошо помню, она была пресимпатичная, живая, весёлая и очень родственная. Я у неё была в Бонне в 1914 году».

Наталия фон Бессель стала матерью двоих детей: сына Арнольда-Николауса (он гордился близким родством с Пушкиным, владел русским языком и собирал портреты поэта) и дочери Элизабет.

В годы Второй мировой из-за своего русского происхождения правнук поэта не был послан на Восточный фронт, но в боях участвовал. Однако это всего лишь версия. Есть и другая, основанная на воспоминаниях Данилевских, полтавских потомков Пушкина и Гоголя.

В Полтаве, во время немецкой оккупации, случилась невероятная встреча, будто рождённая фантазией некоего безумца. Однажды к дому, где жила Галина Данилевская вместе с семейством своей свекрови Софьи Николаевны, урождённой Быковой, подкатил немецкий «опель», – из услужливо распахнутой адъютантом дверцы вальяжно вышел генерал и проследовал прямо в дом. Встревоженные хозяйка и домочадцы застыли на месте. Но немец, бросив взгляд на висевший в гостиной портрет красавицы Натали Пушкиной, лишь удивлённо воскликнул: «О, майн гроссмутер!» («О, моя бабушка!»)

Да, Арнольд Николаус Эмиль фон Бессель, тот самый немецкий генерал, приходился правнуком… Пушкину. А следовательно, – троюродным братом Софье Николаевне Данилевской. Нить его родословия вилась от младшей дочери поэта Наталии. Выйдя замуж за немецкого принца Николауса Нассауского, дочь поэта, приняв титул графини Меренберг, надолго обосновалась в Висбадене. Позже, противясь нежелательному для неё замужеству дочери, оставленной в России, призвала её в Германию. Там Наталья Дубельт стала супругой прусского полковника Арнольда Германа фон Бесселя. Переехала к мужу в Бонн, где и появился на свет сын Арнольд, именованный в честь отца.

Надо думать, что генерал-майор Вермахта фон Бессель вовсе не случайно заглянул в дом к Данилевским. Ведь он прекрасно знал о своём родстве с русским гением по рассказам матери и бабушки, владел русским языком, собирал портреты Пушкина, томики его стихов в переводах на немецкий. Но афишировать своё родство со славянином (!) в нацистской Германии было явно небезопасно. И уж тем более для офицера столь высокого ранга, как Арнольд фон Бессель. Бесспорно, генералу не составило труда навести справки и узнать адрес своих полтавских родственников.

Стоила ли та мимолётная встреча брата и сестры всех ужасов войны?! Более уже немецкий правнук поэта не смог повидаться ни с кем из родных, – жизнь генерал-майора фон Бесселя бесславно оборвалась в июле 1945‐го.

…Гитлеровцы отступали под натиском советских войск, и вот она, долгожданная весть: немцев выбили из Полтавы!

В конце войны генерал-майор вермахта фон Бессель был назначен начальником лагерей для военнопленных во Франции, позднее сам попал в плен к французам, где и суждено было ему погибнуть.

Сестра немецкого генерала Элизабет, так и не испытавшая супружеского счастья, в одиночестве старела в родительском доме.

…Нет уже дома на улочке Томасштрассе, некогда принадлежавшего семейству фон Бессель, – современный Бонн заявляет свои права на заурядные городские кварталы. Свидетелями той былой жизни остались лишь величественная столетняя кирха из красного кирпича, служащая ныне пристанищем для обездоленных, да старое кладбище, где, верно, и похоронена Натали-младшая. Увы, сведений о ней более нет.

«Богу было угодно послать мне, как громадное счастье, любовь к Вам…»

Знал ли Куприн о дальнейшей судьбе внучки Пушкина, прототипе своей героини, или то гениальное писательское предвидение?! Ведь Бонн – город Бетховена! Время сохранило старинный дом, где появился на свет младенец Людвиг. А в середине девятнадцатого столетия благодарные горожане воздвигли прекрасный памятник композитору. В двадцать первом же, имя Бетховена увековечили весьма необычно: в брусчатку, помнящую шаги немецкого гения, вкраплены его светящиеся портреты…

Леонтий Дубельт, внук поэта. Фотография из альбома пушкинского музея в Маркучае. 1886 г.

Не странно ли, что княгиню Веру влюблённый телеграфист Желтков чаще всего встречал… на «бетховенских квартетах»? И в предсмертной записке он просит её помнить, что у «Бетховена самое лучшее произведение… L. van Beethoven. Son. № 2. op. 2. Largo Appassionato». Да и само название сонаты, бурной и виртуозной, означает «страстная», «наполненная страстью».

Необъяснимые параллели…

Бонн стал ещё одним пушкинским городом в Германии. Фантастические параллели: в Бонне родился великий Бетховен, – в Бонне появились на свет и правнуки Пушкина! В пушкинском наследии есть единственное упоминание о «музыкальном Бетговене», – так непривычно звучала в те времена славная фамилия. Бетховен и Пушкин… Прихотливо распорядилась судьба: в городе, освящённом рождением немецкого гения, угасла жизнь внучки его русского собрата.

«Вот сейчас я Вам покажу в нежных звуках жизнь, которая покорно и радостно обрекла себя на мучения, страдания и смерть. Ни жалобы, ни упрека, ни боли самолюбия я не знал. Я перед тобою – одна молитва: “Да святится имя Твоё!”».

И как знать, не вдохновенная ли бетховенская соната, возродившая к жизни героиню «Гранатового браслета», звучала и в доме на Томасштрассе в декабре 1926‐го? Последнем в жизни Натали фон Бессель…

Император Николай II с татуировкой японского дракона на руке. Фотография. Начало 1910‐х гг.

Когда-то безымянный фотограф запечатлел её в Висбадене с братом Георгом и сёстрами Софи и Александрой, – все они по степени родства приходились ей единоутробными. И у каждого из детей Наталии Александровны была своя удивительная история любви. Впрочем, как и у неё самой.

«Любовь должна быть трагедией. Величайшей тайной в мире», – веровал Александр Куприн. Ну а прежде он, великий поклонник Пушкина, зачитываясь письмами поэта к невесте, а потом к жене, сумел облечь своё восхищение в словесную форму: «В его (Пушкина) переписке так мучительно трогательно и так чудесно раскрыта его семейная жизнь, его любовь к жене, что почти нельзя читать это без умиления, – восхищался Александр Куприн. – Сколько пленительной ласки в его словах и прозвищах, с какими он обращается к жене! Сколько заботы о том, чтобы она не оступилась, беременная, – была бы здорова, счастлива! Ведь надо только представить себе, какая бездна красоты была в его чувстве, которым он мог согревать любимую женщину, как он при своём мастерстве слова мог быть нежен, ласков, обаятелен в шутке, трогателен в признаниях!..»

Нельзя ничего утверждать, но всё же осталось признание самого писателя: «Мне хотелось бы когда-нибудь написать об этом…» И не послания ли Пушкина к своей Натали вдохновили Куприна на создание «Гранатового браслета», романа-гимна жертвенной любви?!

Материнское сердце не ошиблось: в мирных предсвадебных хлопотах Анне Дубельт чудились предвестники грядущих семейных бурь. Её письма исполнены тревоги и надежды, она и радуется счастью сына, и волнуется за его будущность.

Беспокоится, чтобы Михаил, а он уже воевал на Кавказе, вновь не попал бы под пули горцев, и уповает на помощь умной и «бесподобной Наталии Николаевны»: «Дай Бог, чтобы он остался в Петербурге… Не решится ли Наталия Николаевна Ланская сама попросить Государя для дочери, чтобы ей, такой молоденькой… не расставаться с мужем сейчас после свадьбы, чтобы он оставил Мишу в Петербурге… Он так милостив к ней, а она так умно и мило может рассказать ему положение дел, что, вероятно, Он поймёт горе молодых людей и поможет им».

Заботит её, чтобы будущая невестка Наташа Пушкина успела получить до свадьбы шифр фрейлины Высочайшего Двора, так как потом это будет невозможно. «Не мешай, Лёва, – умоляет она мужа, – Государю раздавать свои милости».

И так уж случилось, что Анне Николаевне не суждено было при жизни именоваться свекровью Наташи Пушкиной. Она умерла вскоре после той странной и несчастливой свадьбы, в феврале 1853‐го…

Когда-то Александр Сергеевич Пушкин и Леонтий Васильевич Дубельт (в будущем – два родных деда нашего героя) были знакомы, встречались, состояли в переписке, и даже один из них опечатывал кабинет с бумагами другого и ревностно следил (по долгу службы, конечно же), чтобы рукописи с недозволенными стихами и крамольными мыслями покойного поэта, «могущие повредить памяти Пушкина», не оказались в ведении его друзей.

В кабинете, в доме на набережной Мойки, после кончины поэта, был проведён «посмертный обыск», составлена опись бумаг, и в ней под номером сорок один значилось: «Письма госпожи Пушкиной». Письма Наталии Николаевны к мужу вместе с другими бумагами хранились в кабинете поэта, в запечатанном сундуке, который и был вскрыт в присутствии свидетелей – поэта Василия Жуковского и генерал-майора Леонтия Дубельта.

Минут годы, и Таша Пушкина, дочь опального поэта, станет женой Михаила Дубельта, сына начальника штаба корпуса жандармов.

Михаил Леонтьевич оказался вовсе не тем человеком – остроумным, галантным, – каким виделся он своей юной невесте. Вскоре после свадьбы обнаружились все его дурные склонности, которые, впрочем, он и не пытался сдерживать. Сильнейшая страсть к картам, почти разорившая семью, необузданный, грубый нрав, сцены ревности, сопровождаемые угрозами и побоями, сделали совместную жизнь с ним невыносимой.

Первое замужество принесло Таше немало огорчений, но, пожалуй, ещё больше – её матери, Наталии Николаевне, немало пролившей слёз над незадавшейся судьбой младшей дочери.

«Сестра не унывала, – вспоминала Александра Арапова, – но зато мать мучилась за двоих». Не заладившаяся семейная жизнь младшей дочери отразилась и на здоровье матери: та «стала таять как свеча». И в самые последние дни Наталия Николаевна тревожилась за будущность дочери: «Образ далёкой Таши… с тремя крошками на руках грустным видением склонялся над её смертным одром».

Для Наталии Николаевны, боготворившей детей, даже мысль, что её Таша сможет покинуть своих «трёх крошек», была бы нестерпимой! Стоит вспомнить, что, оставшись молодой вдовой с четырьмя малыми детьми, она с негодованием отвергала самые заманчивые предложения, как только слышала от претендента на её руку, что желательно было бы поместить детей в пансион или в казённые заведения. «Кому мои дети в тягость, тот мне не муж!» – своему жизненному кредо она не изменяла.

Воспитанники Пажеского корпуса с офицером-воспитателем. Архивная фотография

Второй её избранник, генерал Пётр Петрович Ланской, оказался замечательным супругом и отцом: он вырастил и воспитал не только осиротевших детей поэта (причём его любви достало и четверым приёмным, и своим родным трём детям!), но и внуков Пушкина.

В Петербургской духовной консистории хранилось дело, связанное с бракоразводным процессом Наталии Дубельт. Из него известно, что в начале мая 1862‐го она выехала из Петербурга в Германию, затем летом перебралась в Вену, оттуда в Бродзяны, имение тётушки баронессы Александры Фризенгоф, урождённой Гончаровой, в тогдашней Австрийской империи, где гостила её мать Наталия Николаевна. В октябре того же года вместе с матерью отправилась в Ниццу. В апреле 1863‐го вернулась в Петербург, где поселилась в доме Виллие на Невском проспекте (ныне – это дом под № 65). А в мае вновь отправилась за границу, чтобы приехать в Россию лишь в начале апреля будущего года, к окончанию первого бракоразводного процесса.

После долгих хлопот Наталии Александровне было выдано, наконец, официальное свидетельство, основанное «на Высочайшем повелении, о том, чтобы не принуждать её, г-жу Дубельт, с детьми к совместной жизни с мужем…» – что давало ей право жить отдельно от мужа без развода. Но, как известно, ещё до его получения Наталия Дубельт покинула дом супруга: старшей дочери Таше сравнялось тогда семь лет, Леонтию – шесть, а младшей Анне – всего год.

Объективности ради стоит заметить, что её бывший супруг, полковник Михаил Дубельт, довольно успешно продвигался по службе. В день коронации Александра II в 1856 году был пожалован флигель-адъютантом. С 1861 года генерал-майор Михаил Дубельт состоял в свите Его Императорского Величества, числился начальником штаба отдельного сводного кавалерийского корпуса. Был довольно близок к императору Александру II. В журнале «Русская старина» за 1891 год приводятся его беседы с императором. Через год после зачисления Дубельта в царскую свиту ему прочили кресло тверского губернатора, но назначение не состоялось «вследствие обрушившихся на него в том же 1862 году семейных несчастий…». Виделся ли он с сыном Леонтием, принимал ли участие в его воспитании? Если и виделся, то не столь часто. Известно лишь, что Михаил Дубельт пережил сына…

Разорвав отношения с мужем, Наталия Александровна разъехалась с ним. А вот детей принуждена была оставить в России, – будущность казалась ей неясной и тревожной.

Но от первой встречи до венчания пройдут долгие двенадцать лет… Осенью 1867 года дочь поэта (она всё ещё именуется госпожой Дубельт) оказалась в весьма непростой ситуации. Словно раскручивается некая спираль: события – невероятно дерзкие, вызывающие – производят небывалые волнения в доме Нассауских. Принц Николай не может жениться на своей избраннице по одной простой причине – она так и не получила ещё официального развода от первого супруга. Долгожданное свидетельство о расторжении брака пришло лишь в мае 1868‐го, а несколькими днями спустя Наталия Александровна разрешилась от бремени дочерью Софией. И лишь в июле того года гражданские супруги предстанут перед алтарём одного из лондонских храмов. И будут обвенчаны по лютеранскому обряду неким священником, известным своим либерализмом и веротерпимостью.

Сей факт в трудах о судьбах потомков поэта искажался – биография дочери Пушкина «причёсывалась» на «благочестивый манер». Год венчания её с принцем указывается как 1867‐й! И тогда появление на свет маленькой Софии не противоречит законам нравственности!

Последнюю точку в сей запутанной истории поставил популярный у королевских особ и европейской знати «Альманах Гота» («Almanach de Gotha»). Итак, в третьем его томе за 1908 год появилось уточнение: считать датой бракосочетания Николая Вильгельма Нассау и Наталии Александровны Дубельт 1 июля 1868 года. Также пояснялось, что дата 1 июля 1867 года на поверку ошибочная – её сообщила редакции альманаха сама графиня Наталия фон Меренберг. Такая вот маленькая женская хитрость!

Достойно удивления, как смело и дерзко, подобно героине романа Анне Карениной, брошен вызов свету дочерью поэта! Сколь много было в Наталии Пушкиной воли, жизненной энергии и силы любви, чтобы суметь преодолеть немыслимые, казалось, препятствия и обрести такое выстраданное семейное счастье!

Но какой ценой! Ведь дети от первого брака остались в России. Двое старших, Наталья и Леонтий, воспитывались в семье Петра Петровича Ланского (Наталии Николаевны уже не было в живых), младшая Анна – у родственницы отца. Да и судьбы детей, оставленных графиней Меренберг, за исключением старшей дочери Натальи Михайловны, переехавшей к матери в Германию и вышедшей там замуж, сложились весьма трагично.

Вспыльчивый паж

А в Петербурге подросший Леонтий был отдан в Пажеский корпус, привилегированное учебное заведение, выпускниками коего прежде стали два родных дядюшки мальчика: Александр и Григорий Пушкины.

Пажеский Его Императорского Величества корпус, учреждённый ещё указом императрицы Елизаветы Петровны, считался престижным военно-учебным заведением (ранее – придворным) в Российской империи.

Ко времени поступления внука поэта в Пажеский корпус, тот претерпел значительные преобразования: два старших класса уравнены (и по преподаванию дисциплин, и по структуре с пехотными юнкерскими училищами), четыре же младших класса – со старшими классами военных гимназий.

Паж Дубельт считался добросовестным воспитанником и числился у наставников на хорошем счету. Хоть и не раз получал замечания из-за горячности и вспыльчивого нрава. И эта-та вспыльчивость сыграла с ним прескверную шутку. Однажды, когда Леонтий Дубельт готовился сдать только что законченный чертёж, – он особо преуспел в искусстве черчения и каллиграфии, – товарищ по парте, вероятно из зависти, толкнул его, да так сильно, что чернильница опрокинулась и залила чертёж. Кровь бросилась в голову, и обезумевший от гнева и досады Леонтий пырнул обидчика перочинным ножиком в бок.

Поднялась суета, раненого пажа срочно доставили в лазарет (рана, по счастью, оказалась лёгкой, поверхностной), а полный душевного смятения Леонтий выбежал из корпуса. Он точно был уверен, что его обязательно предадут суду и… расстреляют. Нет, лучше он сам будет себе судьёй и свершит расправу. Войдя в пустой кабинет деда, он нашёл его револьвер (на беду, заряженный) и разрядил себе в грудь… Истекавшего кровью Леонтия обнаружила тётушка Елизавета Петровна, – она же и приняла срочные меры для спасения юной жизни.

Всё это известно из мемуаров её дочери Елизаветы Бибиковой. История с ударом товарища ножом действительно была, но не закончилась столь плачевно для Леонтия. А вот попытку самоубийства совершил он уже год спустя.

Что же послужило причиной того страшного происшествия? Объяснение таково: «12 сего мая часу в 9 утра пажи младшего спец. класса Дубельт и Сумбатов, сидя в классе, поссорились между собой. Причиною ссоры был отказ Сумбатова дать Дубельту фортификационные задачи. Началась обоюдная перебранка, последствием которой было то, что Сумбатов, выведенный из терпения, ударил Дубельта два или три раза по шее. Дубельт продолжал ругаться; тогда Сумбатов снова встал и подошёл к Дубельту с намерением его ударить, но Дубельт схватил со стола чертёжный треугольник и ударил им Сумбатова так сильно по голове, что сделал ему рану с левой стороны лба повыше виска. Сумбатов тотчас же отправлен был в лазарет, а Дубельт получил от дежурного офицера подпоручика Данилевского приказ идти с ротою в церковь. Здесь, сознавая, что единственное взыскание, которого он может ожидать за его поступок с Сумбатовым в связи со многими предыдущими проступками – это исключение из корпуса, он ужаснулся; мысль до такой степени пугала его, что он предпочёл лучше покончить самоубийством».

В бумагах воспитателей, пытавшихся постичь истоки трагедии, случившейся с пажом Дубельтом, осталось важное замечание: «Отец и мать в разводе. Он свидетель многого, что не должно бы было быть ему известным».

Итак, покинув корпус, Леонтий в полнейшем душевном смятении поспешил в оружейный магазин, где купил карманный револьвер системы Лефоше, снял номер в гостинице Вольфа на Невском. Запершись там и сбросив китель, выстрелил себе в область сердца… Быстро осознав, что пуля прошла мимо, выстрелил в грудь вторично. Такое вот донесение стража полиции в Пажеский корпус удалось разыскать писателю Алексею Корнееву: «1874 года мая 12 дня в 11 часов утра полицией 1 участка Адмиралтейской части составлен настоящий протокол по следующему случаю. Из ресторана Вольфа дано знать, что зашедший туда воспитанник Пажеского корпуса Леонтий Дубельт застрелился, вследствие чего я, нижеподписавшийся, прибыв на место, нашел, что в одной из комнат на диване сидел полураздетый, в одной рубахе Дубельт, с окровавленной рубахой, объяснил, что он имел намерение застрелиться, сделал два выстрела, но не застрелился, причины, побудившей его на самоубийство, не объяснил, просил отправить его обратно в корпус. <…> По осмотре отобранного у Дубельта револьвера таковой оказался малого размера шести выстрелов системы Лефоше, в барабане, где обыкновенно находятся пули, оказалось пять штук гильз без пуль, пули же ни одной не было. Прибывший городской частный врач оказал Дубельту медицинское пособие, но заключения состояния здоровья его дать пока не мог, а нашёл, что можно отправить для излечения. Вследствие чего Дубельт вместе с доктором в экипаже отправлен в Пажеский корпус».

Между ссорой с товарищем и выстрелом в гостинице минуло всего два часа! Сколь скоропалительным стало решение юноши! Но почему, чтобы свести счёты с жизнью, выбрал он ресторан и гостиницу Вольфа на Невском? Не оттого ли, что именно там январским днём 1837‐го, накануне смертельной дуэли, ожидал Пушкин секунданта Данзаса?! Тогда, в кондитерской Вольфа и Беранже, за час до дуэли поэт заказал себе стакан лимонада, его внук за двадцать минут до выстрела потребовал стакан чаю…

Морской кадетский корпус в Петербурге, где учился внук поэта. Старая почтовая открытка

Итак, раненого пажа Дубельта доставили в Корпусной лазарет, где ему срочно была оказана врачебная помощь. Доктор медицины Юргенсон подробнейшим образом описал директору Пажеского корпуса состояние его воспитанника и предпринятые меры: «Больной жалуется на боль в груди и в подвздошной стороне живота, пульс слаб и замедлен. Призванный ещё на помощь профессор Склифосовский извлёк у больного под действием хлороформа пулю, при сем препровождаемую, из раны под грудною костью лежащую, другую пришлось оставить в грудной полости. Состояние больного, конечно, в высшей степени опасно для жизни, хотя и были примеры выздоровления в подобных случаях».

Рана оказалась тяжёлой, но не смертельной. Молодость взяла своё: Леонтий выздоровел. Быть может, золотые руки хирурга, светила русской медицины Николая Васильевича Склифосовского свершили чудо – внук Пушкина остался жив!

А вот застрявшую в межреберье пулю извлечь ему так и не удалось. Не оттого ли следом явилась новая напасть, – у юноши стали случаться припадки эпилепсии, – падучей, как говаривали в старину.

Строки устава Пажеского корпуса, что должны были вызубрить его воспитанники: «Пажеский корпус есть училище для образования нравов и характера, и в котором имеют быть преподаваемы нужные офицеру познания;…корпус сей есть совокупно таковое воинское установление, где благородное юношество чрез воспитание приуготовляется к воинской службе строгим повиновением, совершенною подчинённостью и непринуждённым, но добровольным выполнением должностей своих. Будущее счастие и слава сих молодых дворян зависит от упомянутых обстоятельств».

Воспитанники Морского корпуса. Фотография. 1895 г.

Нет, не зря в уставе корпуса прописаны были поистине вещие слова о будущей счастливой судьбе его воспитанников и связи той с непреложными «обстоятельствами». Для пажа Леонтия Дубельта, пренебрегшего правилами, те обстоятельства сложились дурно.

Дело то должен был разрешить дисциплинарный комитет Пажеского корпуса. Умудрённые мужи вынесли суждение: «Дубельт – вообще юноша неглупый; всегда учитывал свои права, всегда умел блюсти свои выгоды. Зная свои права пажа-кандидата, оканчивая хорошо экзамен, зная, что может быть офицером даже по удалении из корпуса чрез каких-нибудь два или три месяца, едва ли он представлял положение своё настолько отчаянным, что только вследствие одной мысли об этом положении мог решиться на самоубийство. Можно сказать довольно утвердительно, что молодой человек такого склада, как Дубельт, находясь в здравом уме, не мог прийти в такое ненормальное состояние, чтобы решиться на преступление даже и при мысли об исключении из корпуса».

Однако ведь решился…

С Леонтием был дружен его двоюродный брат Николай, младший сын генерала Александра Пушкина. Ему-то и запомнились приступы неукротимого бешенства, что случались с кузеном во время обострения болезни. Память Николая Александровича сохранила яркий эпизод, когда отец-генерал отчитывал за что-то провинившегося Леонтия, – тот же, не смея перечить любимому дядюшке, в клочья изорвал зубами свою кожаную портупею. Похоже, что Леонтий Дубельт ко времени очередного проступка имел уже младший офицерский чин.

Нельзя не упомянуть: все близкие Леонтия, в их числе и кузен Николай, свято веровали, что взрывной необузданный характер юноша «унаследовал от отца». Прежде, во время семейных ссор, обуреваемый ревностью Михаил Леонтьевич Дубельт не сдерживался и бросался на свою молодую жену. По свидетельству подруги Наталии Александровны, супруг чуть ли не вонзал в неё шпоры, крича в бешенстве: «Вот для меня цена твоей красоты!»

Да, известно, ревнив был и Александр Сергеевич, но его ревность не принимала столь уродливых и безобразных форм. Все его душевные волнения заканчивались лишь шутливыми назиданиями в адрес юной Натали или осторожными укорами.

Видимо, всё же отцовские гены сыграли с Леонтием Дубельтом злую шутку: после попытки самоубийства из Пажеского корпуса он был отчислен. Приказ гласил: «Высочайше повелено воспитанника вверенного Вашему Превосходительству Корпуса Пажа Леонтия Дубельта уволить по болезни из означенного заведения с оставлением в звании Пажа Высочайшего Двора и с представлением всех прав, присвоенным Пажам…»

Однако стараниями дедушки Петра Петровича Ланского и дяди Александра Александровича Пушкина Леонтия определили в Морской кадетский корпус.

В Морском корпусе

Старейший в России, он, до 1762 года, именовался Морским кадетским шляхетским корпусом. Одно время корпус находился в Кронштадте, а затем волею императора Павла I, пожелавшего, «чтобы колыбель флота, Морской кадетский корпус, был близко к генерал-адмиралу», корпус был переведён в Санкт-Петербург, на Васильевский остров. Павел и по вступлении на престол сохранил своё звание генерал-адмирала, закреплённое за ним, цесаревичем, ещё указом державной матушки Екатерины Великой, и коим весьма дорожил.

Воспитанники старшего класса Морского корпуса гордо именовались гардемаринами, а питомцы младших классов – кадетами. Гардемарины по выпуску из корпуса производились в мичманы.

  Ты, ветер, утренним дыханьем  Счастливый парус напрягай…

Но прежде, чтобы стать кадетом, нужно было выдержать вступительные экзамены по девяти предметам: Закону Божьему, началам алгебры и геометрии, русскому, французскому и английскому языкам, арифметики, истории, географии.

Россия нуждалась в знающих и толковых морских офицерах, – подготовка их почиталась делом государственной важности. Вот на что указывал великий князь Константин Николаевич, вице-адмирал, управляющий Морским ведомством: «Прежде морского специального воспитания требовать от желающих посвятить себя морской службе общих познаний, сообразно возрасту, в котором полезно начать специальные науки». Для чего и принимать в морские заведения не по старшинству в кандидатском списке, а по экзамену… и принимая тех мальчиков, которые лучше выдержат экзамен».

Лейтенант российского флота. Фотография. 1916 г. Примерно так мог выглядеть и Леонтий Дубельт

Надо полагать, юный Леонтий самостоятельно выдержал все экзамены. Но, нельзя исключить, – при зачислении Леонтия Дубельта в Морской корпус сыграла роль и давняя дружеская связь его дядюшки с великим князем. Ведь тот числился шефом «Гусарского Нарвского Его Императорского Высочества великого князя Константина Николаевича полка», командовал которым Александр Александрович Пушкин.

В разные годы Морской корпус возглавляли директора, имена коих стали достоянием России: Иван Крузенштерн, вице-адмирал Николай Римский-Корсаков (дядя знаменитого композитора), адмирал Алексей Епанчин. Старейшая в России морская школа гордилась именами прославленных флотоводцев, мореплавателей, адмиралов: Фёдора Ушакова, Фаддея Беллинсгаузена, Ивана Крузенштерна, Павла Нахимова, что постигали азы флотских наук в её стенах.

Выпускниками Морского кадетского корпуса в разные годы стали: учёный-этнограф, составитель знаменитого «Толкового словаря живого великорусского языка» (и друг Пушкина!) Владимир Даль, композитор и дирижёр Николай Римский-Корсаков, живописец-баталист Василий Верещагин.

Японский Нагасаки, где побывал Леонтий Дубельт. Фотография. Конец XIX в.

  Брожу над морем, жду погоды,  Маню ветрила кораблей.  Под ризой бурь, с волнами споря,  По вольному распутью моря  Когда ж начну я вольный бег?

Гардемарин Леонтий Дубельт не посрамил ожиданий двух генералов – дяди и дедушки: окончил Морской корпус с отличием! Правда, Петру Петровичу Ланскому не долго довелось радоваться успехам воспитанника, – в 1877‐м старый генерал упокоился рядом со своей обожаемой Ташей, Наталией Николаевной Гончаровой – Пушкиной – Ланской, в Александро-Невской лавре… Но, верно, застал тот счастливый день, когда Леонтий примерил новенький щеголеватый мундир мичмана Российского императорского флота, с заветным кортиком на левом боку.

В нём-то Леонтий Дубельт предстал перед матерью и дядей Александром в июне 1880‐го. В Москве, на торжествах открытия памятника своему великому деду.

Чуть ранее, в апреле того же года, старший сын поэта сообщал Фёдору Петровичу Корнилову, что его племянник Леонтий Дубельт служит во флоте мичманом. Адресат генерала Александра Пушкина, – действительный тайный советник, член Государственного совета Российской империи Фёдор Корнилов (а прежде – выпускник Благородного пансиона при Царскосельском лицее), некогда удостоившийся лестного отзыва Владимира Даля. «Корнилов человек весьма хороший. Вы найдёте в нём очень образованного, умного, любознательного и благородного человека», – рекомендовал тот его историку Михаилу Погодину.

Вот такой замечательный человек принимал деятельное участие в судьбе внука поэта! Не стал бы Александр Александрович Пушкин посвящать в семейные дела малознакомого и равнодушного человека.

«Раздражителен до забвения»

Но служба молодого мичмана, несмотря на всё его рвение, да и поддержку близких, не задалась. Причиной тому – давний опрометчивый проступок, совершённый Леонтием. Приступы эпилепсии не прекращались, и посему командир корабля отстранил офицера от несения вахт. Недопустимо, когда во время серьёзной службы подчинённый вдруг теряет сознание и бьётся на корабельной палубе в конвульсиях…

Только за один год у Леонтия Дубельта случились четыре сильнейших приступа эпилепсии, посему комиссией вынесен был вердикт: вследствие болезни мичман «не может нести служебные обязанности на судах».

Капитан первого ранга В.Д. Палеолог, командир Сибирского флотского экипажа, в мае 1886‐го так характеризовал своего офицера: «Молодой человек с хорошим образованием, а потому мог быть бы весьма полезным морским офицером, но болезненное состояние, действуя на его умственные и душевные способности, в неблагоприятном виде решает судьбу Дубельта. Если болезнь его излечима, то будет годен для службы. Если нет, то, кроме вреда, себе и службе, он ничего создать не сможет. Поведения прекрасного. Понятия о чести оригинальные; раздражителен до забвения – словом, вполне больной человек, возбуждающий сочувствие и полное снисхождение в своих поступках».

Замечание капитана об «оригинальных» понятиях чести мичмана Дубельта и его раздражительности «до забвения» имеет все основания. Леонтий Дубельт был даже судим как участник поединка! По счастью, в архивах морского ведомства сохранилось его объяснение причин той дуэли и её последствий.

Итак, слово самому дуэлянту Дубельту: «В 1881 году со мною случилось весьма неприятное обстоятельство. В театре-буфф начал ко мне придираться и приставать совершенно незнакомый мне молодой человек, одетый в статское платье, прибывший туда с компанией большинства мне знакомых офицеров, он был не совсем в трезвом виде и наконец при выходе из театра бросился на меня и ударил по голове, я хватил его кортиком, нас арестовали и повезли меня в Комендантское Управление, а его в участок, где он отрезвившись сознался, что он переодетый и удравший из Николаевского Кавалерийского Училища юнкер барон Бэр, вследствие чего его препроводили в то же управление. На другой день утром меня отправили к Управляющему Морским Министерством, а его – в Училище. <…> Г-н Управляющий Морским Министерством, в то время контр-адмирал Пещуров, по докладу об этом Высшему Начальству, сказал мне, что мне предстоит один исход – это дуэль, и что место, где находится высланный в 24 часа из Петербурга барон Бэр, будет мне указано Обер-Полицеймейстером <…> В Москве состоялась дуэль, о подробности которой составили протокол, а по моём возвращении посредники, рассердившись, что я от них удрал, предложили мне выйти в отставку, но дело перешло на суд Флагманов и Капитанов, весьма понятно, что ни одной из этих подробностей я сказать на суде не мог, но несмотря на это я был оправдан из 76‐ти голосов против меня было только 18. Суд состоялся 15 января…»

Другой случай, наделавший в своё время немало шума. Вняв совету контр-адмирала Алексея Алексеевича Пещурова (дабы со временем дело о дуэли забылось), Леонтий Дубельт испросил длительный отпуск и покинул пределы империи. Но и там не смог противиться своему взрывному характеру: в октябре 1884‐го «нанёс оскорбление действием» итальянскому подданному Агрести, ударив того дважды по лицу. Леонтий объяснял свой поступок дерзостью самого итальянца, оскорбившего русского офицера! Итог того «международного» конфликта – Леонтий Дубельт заключён под арест на две недели.

Что ж, понятие чести было столь же свято для внука Пушкина, как и для его великого деда, не единожды отстаивавшего честь имени в смертоносных поединках!

Увы, горячность натуры не раз вовлекала Дубельта в разного рода скандальные происшествия, о чём скупо упоминается в послужном списке офицера. Вот одно из них, чрезвычайно забавное: «за самоуправство и нарушение порядка и благочиния (!) в публичном доме» Дубельту назначили наказание – пять суток под арестом в каюте, к коей неотлучно был приставлен часовой. Дисциплинарные строгости применялись к строптивому моряку и далее – однажды пришлось ему две недели «погостить» на гауптвахте.

Хоть и жаждал молодой офицер служить во флоте, однако, ссылаясь на заключение врачей, ему было предложено самому подать прошение об отставке, а для назначения пенсии – представить свидетельство о болезни. «Будучи страшно поражён такого рода предложением и усматривая в службе все свои надежды и мечты, – признавался Леонтий, – я ответил, что сам ни за что в отставку не подам, а в пенсии не нуждаюсь». Самолюбивый Дубельт «предпочёл быть исключённым из службы без всякого пенсиона», что и было в конце концов исполнено.

Леонтий сердился, негодовал, пытался опротестовать решение об отставке и даже обратился с жалобой на вопиющую, как ему казалось, несправедливость к морскому министру: «Будучи уволен Высочайшим приказом по Флоту от 2‐го ноября 1887 года… позволю себе обратиться в настоящее время к Вашему Превосходительству с следующими ходатайствами:

Дорожа прежде всего Царскою службою, и тяготясь тою бездеятельностью, которой я ныне обречён, я и решаюсь просить Ваше Превосходительство о принятии меня на службу в Морское Министерство. Вполне сознавая, что плавание на судах для меня трудно, вследствие (хотя в настоящее время слабых и редких) совершающихся со мною припадков, но обладая во всех других отношениях железным здоровьем, я вполне способен занять какое-нибудь береговое место; готов я поступить на службу куда угодно, на каких угодно условиях, лишь бы только иметь дело; при этом я прибавлю, что владею совершенно свободно иностранными языками…»

Мичман Леонтий Дубельт. Фотография. Середина 1880‐х гг.

Но все попытки молодого капитана оказались тщетными, – коварная болезнь, хоть и бравировал Дубельт своим «железным здоровьем», стала непреодолимым барьером в его флотской карьере: службу пришлось покинуть.

Флотская родословная

Но долго прозябать на берегу Леонтий Дубельт не смог, – с морем у него явилась уже кровная связь.

  Не удалось навек оставить  Мне скучный, неподвижный брег…

И тогда пришло спасительное решение: поступить на минные курсы. Точнее, – в Минный офицерский класс, что открылся ранее, в октябре 1874‐го в Кронштадте.

Необходимость подготовки прежде неведомой флотской профессии явилась ещё в годы Крымской войны, когда на флот поступили первые гальванические мины. «Подводные мины», дабы «воспламенять порох под водою», устанавливали на подходах к Кронштадту, Ревелю, Керчи и в устьях Днепра и Дуная. Но минные преграды не оправдали адмиральских надежд. И всё по причине, как справедливо полагал Морской учёный комитет, «новости предмета» да и недостатка специалистов в минном деле.

Броненосный фрегат «Петропавловск». Архивная фотография

Корвет «Варяг» на рейде. Архивная фотография

Минный офицерский класс и Минная школа для нижних чинов готовили специалистов-минёров для нужд всего Российского императорского флота. Сам же Минный офицерский класс размещался в здании, известном как «Абраимов дом». Название было дано по имени знаменитого «царского арапа» Абрама Петровича Ганнибала, некогда жившего в нём, крестника и питомца Петра Великого.

Немного предыстории. Абрам Ганнибал не по своей прихоти поселился тогда здесь, – как искусный инженер, направлен он был в Кронштадт царём для строительства фортификационных сооружений.

В январе 1723 года, после своего почти шестилетнего пребывания за границей, Абрам Петрович вернулся в Санкт-Петербург, привезя из Парижа прекрасную библиотеку с трудами по математике, философии, географии, истории. Не только научные фолианты, но и редкостные инструменты захватил с собой в Россию любимец Петра. Историческая «Роспись книгам и документам, которые приняты у Аврама арапа» сохранилась в фонде «Кабинет Петра I».

В октябре того же года случилось знаковое событие: Пётр Великий торжественно заложил крепость Кронштадт, «которая заключала бы в себя весь город и все портовые сооружения, и служила бы делу обороны со всех сторон». Именно тогда крепость, что на острове Котлин в Финском заливе, была переименована в Кронштадт, – «коронный город». Хотя сама крепость, освящённая ещё в мае 1704‐го, ранее называлась Кроншлотом.

Кронштадту суждено было на века стать городом-крепостью и гаванью для русского флота. Но прежде нужно было возвести здесь мощные бастионы и проложить каналы. Для чего и послан был царём Петром призванный им из Парижа крестник-арап, знавший толк в подобных сооружениях.

Абрам Ганнибал молод, полон жизненных сил. Письма к знакомым барышням летят в Петербург из Кронштадта, где новоиспечённый инженер Абрам Ганнибал царской волею приставлен к делам: полным ходом идёт строительство морских доков, причалов, каналов. Дожди, грязь, балтийский промозглый ветер, – всё это не в счёт с делом, порученным ему самим Петром!

Да не одним. Абрам Петрович ведает царским кабинетом (а в нём – богатейшая библиотека, проекты и чертежи будущих сооружений), обучает инженерному делу и математическим наукам унтер-офицеров и молодых солдат, пишет учебник по геометрии и фортификации!

Со смертью Петра Великого разбилась и счастливая жизнь его крестника, – он навсегда покинул Кронштадт. Но имя Абрама Петровича долго ещё помнилось здесь, в Кронштадте, и произносилось курсантами Минного офицерского класса с величайшим пиететом. Ведь он, управляя строительством Кронштадтского канала, основал и госпиталь для рабочих, первым открыл в Кронштадте школу для детей рабочих и мастеров. Да и много добросердечных дел числилось за ним.

Так, на исходе девятнадцатого столетия, в Кронштадте фантастическим образом пересеклись пути морского офицера Леонтия Дубельта и его именитого предка Абрама Ганнибала. Как подивился бы тому обстоятельству Александр Сергеевич, любивший подмечать «сцепление необычных обстоятельств»!

Да, приключенческая судьба африканского прадеда, полная взлётов и падений, чрезвычайно занимала Пушкина. Однажды, ещё в юные годы, поэт подарил другу Пущину на день рождения стихотворение и в конце его поставил странную подпись: «От автора. А. Аннибал-Пушкин».

Так принято было прежде написание фамилии Ганнибал, и поэт соединил две фамилии, давшие ему жизнь: материнскую и отцовскую.

Связал свою судьбу с флотом и капитан третьего ранга Исаак Абрамович Ганнибал. В феврале 1790‐го он определил сына Павла, внука царского арапа, в Морской кадетский корпус, бывший тогда в Кронштадте.

Барон Владимир Штейнгель, однокашник Павла Ганнибала, оставил мемуары, живописующие нравы, царившие в стенах морского училища: «В ученье не было никакой методы, старались долбить одну математику по Евклиду, а о словесности и о других изящных науках вообще не помышляли. Способ исправления состоял в истинном тиранстве. Капитаны, казалось, хвастались друг перед другом, кто из них бесчеловечнее и безжалостнее сечёт кадет… Была ещё одна особенность в нашем корпусе, это – господство гардемарин и особенно старших в каморах над кадетами; первые употребляли последних в услугу как сущих своих дворовых людей. <…> Зато какая радость, какое счастье, когда произведут, бывало, в гардемарины; тогда из крепостных становишься уже сам барином, и все повинуются».

Однако же, вопреки всем «тиранствам», российский флот из года в год пополнялся достойнейшими офицерами, знавшими службу и преданными Отечеству.

Минёр Дубельт

Молодой офицер Дубельт будет постигать новые для себя науки в доме, где полтора столетия назад корпел над чертежами и строчил любовные письма его темнокожий пращур Абрам Ганнибал.

Курс минного дела проводился в аудиториях, оборудованных по-тогдашнему последнему слову техники. Замечу, электротехническое оборудование Минного офицерского класса считалось лучшим в России.

Виднейшие учёные того времени, – Дмитрий Менделеев, Александр Попов, Иван Чельцов, – принимали участие в оснащении физического и механического кабинетов, лаборатории, чертёжной библиотеки. Сам изобретатель радио профессор, почётный инженер-электрик Александр Степанович Попов вёл занятия по физике, математике и электротехнике. Иван Михайлович Чельцов, один из авторов «Энциклопедического словаря Брокгауза и Ефрона», читал общий курс химии и лекции о взрывчатых веществах.

Практические же занятия курсанты проводили на корабле «Адмирал Лазарев», специально оборудованном для учебных целей. То был башенный броненосный фрегат Балтийского флота, вставший в строй в 1872 году. Судьба его, увы, незавидна: «Адмирал Лазарев» был исключён из списков кораблей флота в 1907 году и приписан к Кронштадтскому порту. Одно время существовал даже проект перестройки корабля в авианосец, но в 1912‐м фрегат, проданный на слом в Германию, по пути его буксировки затонул.

«Александр Лазарев» – не единственно известный корабль, на котором довелось служить мичману Дубельту. Прежде служба его проходила на Балтике, в Сибирской и Архангельской флотилиях. Числился в составе экипажей кораблей Российского Императорского флота: фрегатов «Петропавловск» и «Севастополь» (первых океанских броненосцев), парусно-винтового корвета «Варяг» (совершившего кругосветное путешествие), винтовой шхуны «Бакан», парусно-винтового клипера «Абрек» (участника экспедиций к берегам Северной Америки), канонерской лодки «Хват»…

Юная княжна Грушенька Оболенская, в будущем супруга Леонтия Дубельта. Ковно (Каунас). Фотография. 1873 г.

В Кронштадте же полным ходом шла подготовка высококлассных специалистов-минёров для российского флота. Вот как о том сообщал «Кронштадтский вестник»: «Занятия в нашей Минной школе и офицерском классе, устроенном при ней, очень интересны в настоящее время, и кроме обязательных слушателей, лекции класса посещаются многими из командиров судов и старших офицеров, и даже адмиралов». МОК (так сокращённо именовался Минный офицерский класс) «считался одним из лучших в Европе военным электротехническим учебным заведением, и зарубежные флоты уже с 1877 года посылали своих морских офицеров для прохождения в нём курса электротехники и минного дела».

Уже к 1880 году Минный офицерский класс окончили семьдесят морских офицеров – флотских минёров. И каждый год число их, редких по тем временам и высококлассных специалистов своего дела, возрастало. В их рядах значилось имя Леонтия Дубельта.

Бег морских волн

Но судьба не щадила флотского минёра, словно взрываясь изнутри: припадки болезни повторялись всё чаще и чаще, и всё с большей разрушительной силой… Леонтий Дубельт принуждён был выйти в отставку, имея к тому времени чин капитана второго ранга.

Не удивительно ли, то же звание имел и прадед Леонтия – Осип Абрамович Ганнибал, сын «царского арапа»? А ведь это о нём Пушкин не преминул заметить: «…Дед мой служил во флоте». Да не только один Осип бороздил моря и океаны, но и его старший брат Иван Ганнибал. Это его, двоюродного дедушку, Пушкин относил «к числу отличнейших людей екатерининского века»:

  Пред кем средь чесменских пучин  Громада кораблей вспылала,  И пал впервые Наварин.

Так что у Леонида Дубельта была своя, ведомая ему, славная флотская родословная!

Осип Ганнибал вышел в отставку в чине «морской артиллерии капитана второго ранга». Такое же звание имел его правнук Леонтий, вот уж подлинно «два капитана» былых времён!

О дальнейшей судьбе Леонтия Дубельта известно немного. Одно счастливое событие всё же скрасило её: женитьба на княжне Агриппине Оболенской. И никто ничего не знал о супруге внука поэта, не осталось ни единого изображения его избранницы!

Но до поры до времени. Оказалось, виной тому – ошибка в имени. В жизни княжна Оболенская именовалась Аграфеной, домашние же ласково звали её Грушенькой. В девичестве барышня-княжна, а она была фрейлиной императрицы Марии Фёдоровны, долго не могла сделать выбор меж двумя претендентами на её руку и сердце. Наконец, решилась – и венчалась с одним из них, бывшим гусаром Фёдором Панютиным.

Сыграли свадьбу, а через три недели Грушенька… овдовела. Отвергнутый поклонник, некто господин Лазарев, вызвал своего счастливого соперника на дуэль, и в поединке застрелил его. Роковая дуэль случилась в 1886 году в Царском Селе. Погибшего супруга Грушеньки, а ему не сравнялось и тридцати, похоронили в Москве в Новодевичьем монастыре.

Анна Дубельт, внучка поэта, с фуражкой отца. Фотография. Начало 1860‐х гг.

Молодая вдова печалилась долго, и лишь через пять лет вновь стала под венец. На сей раз замужество Грушеньки Дубельт длилось три года, и она во второй раз стала вдовой.

Последняя веха в недолгой жизни внука поэта: 24 сентября 1894 года. Приступ эпилепсии, что случился с ним в тот промозглый петербургский день, стал смертельным…

После кончины мужа Аграфена Михайловна жила у родственников, князей Трубецких, в их московской усадьбе «Узкое», ухаживала за больным гостем, знаменитым философом Владимиром Соловьёвым. От тех дней осталась её фотография в кругу близких ей людей на балконе княжеского особняка. Скончалась Аграфена Дубельт в 1936 году, семидесяти шести лет от роду. Краткий её брак с внуком поэта, к несчастью, оказался бездетным.

…Похоронили Леонтия Дубельта на Смоленском кладбище, старейшем в Санкт-Петербурге. Там, где ранее обрела вечный покой Святая Ксения Петербургская. И там, где давным-давно покоилась любимая нянюшка поэта, трогательно им воспетая Арина Родионовна. В том далёком 1828‐м в церковной метрической книге появилась запись: «5‐го Класса Чиновника Сергея Пушкина крепостная женщина Ирина Родионова, 76 лет, (почила) от старости». Там же, на Смоленском, нашли последний свой земной предел и представители клана Дубельтов.

…Не было на похоронах Леонтия Дубельта матери, графини фон Меренберг. Причины, по коим Наталия Александровна не смогла приехать в Петербург, незнаемы. Возможно, слишком поздно пришло в Висбаден скорбное известие, а быть может, и другие заботы занимали её, уже иного порядка, – приятные: как мать она готовилась к скорой свадьбе младшего сына Георга со Светлейшей княжной Ольгой Юрьевской…

Ещё один печальный штрих к уже посмертной судьбе капитана второго ранга, – могила внука поэта не сохранилась…

Но в незадавшейся с юных лет жизни Леонтия Дубельта были и поистине счастливые минуты. Верно, когда молодой мичман стоял на палубе фрегата, любуясь вольным бегом морских волн, и пряный балтийский ветер полнил его грудь.

  Прощай же, море! Не забуду  Твоей торжественной красы…

А может, счастливым стал день, когда его руку «обвил» морской дракон, как печать, скреплявшая флотское братство?

Всё же любопытно порой заглянуть в старый фамильный альбом, чтобы за потускневшей фотографией блеснула чья-то давно забытая жизнь.

Письмо Дубельта возымело действие: он получил ответ, что «со стороны Его Сиятельства графа Петра Андреевича» препятствий не предвидится, и вскоре маленькую Аню вернули из Висбадена в Петербург. Всё же надо отдать должное сметливости молодой матери, пытавшейся любыми способами воротить себе пятилетнюю дочь.

Об отрочестве и юности Анны сведения скудны. Воспитывалась она у дальней родственницы отца, той самой упомянутой им в письме «благодетельницы княгини» Суворовой. Известно также, что отец Михаил Леонтьевич хлопотал об устройстве дочери в Институт благородных девиц. Знавшая Анну Дубельт кузина уверяла, что та была умна и «в молодости писала хорошие стихи».

Однажды, в конце 1870‐х, ей довелось вместе со старшей Ташей погостить у маменьки в немецком Висбадене, познакомиться с отчимом принцем Нассауским, сёстрами и братом.

Жизнь внучки поэта покрыта неким таинственным флёром, – всё в ней неясно, зыбко, туманно. Двадцатилетняя барышня Дубельт в 1890 году (опять-таки год не точен!) вышла замуж, став госпожой Кондыревой. И о супруге Анны известий немного: Александр Кондырев – выпускник Императорского Александровского лицея 1880 года. Имел чин титулярного советника и служил в Министерстве внутренних дел. Видимо, не очень успешно, – карьерных высот не достиг. Может, оттого и пристрастился Александр Павлович к тяжкой привычке – топить все беды и напасти в рюмке с водкой. Посему получил болезнь, именуемую алкоголизмом, от коей и скончался сорока пяти лет от роду.

Бедная Анна осталась вдовой с малолетними детьми на руках: сыновьями Павлом и Александром – восьми и двух лет, и шестилетней дочерью Наташей. Календарь исправно отсчитывал февральские дни 1900 года, – на пороге был век двадцатый, суливший немало горестей семейству Кондыревых.

Анна Михайловна не опускала рук, боролась со всеми невзгодами, и прежде всего, – с бедностью: с благодарностью принимая любую помощь, вместе с детьми, подчас неделями, гостила в гостеприимном доме кузена Петра Арапова в Гатчине. А в апреле злосчастного для неё 1900‐го обратилась с письмом к Николаю II, поведав Государю о бедствиях, свалившихся на её семью. Похоже, ею владели те же чувства, что и молодым бароном Альбером из «Скупого рыцаря», обратившимся к герцогу с жалобой на скрягу-отца:

Но вот какова была августейшая резолюция на прошение внучки поэта? Неведомо. Бедная вдова стучалась и в Постоянную комиссию для пособий нуждающимся учёным, литераторам и публицистам при Императорской Академии наук. Трижды Анне Кондыревой назначались пособия на детей: в мае 1899 года, по случаю столетнего юбилея Пушкина, – 600 рублей, в апреле 1900 года – 120 рублей, в январе 1905 года – 50 рублей.

Так, в своём прошении она писала: «Мой сын Павел Кондырев принят на казённый счёт в Александровский лицей, на что он имеет право, как родной правнук А.С. Пушкина, но мне необходимо подготовить его к вступительному экзамену, а у меня до того ограниченные средства, что взять ему репетитора… для меня крайне затруднительно. Оттого я и решилась беспокоить Вас покорнейшей просьбой исходатайствовать мне единовременное пособие на воспитание сына до мая месяца».

Екатерининский канал в Петербурге, свидетель последних дней жизни Наталии Пушкиной-Ланской и её внучки Анны. Архивная фотография

Пособие, в размере пятидесяти рублей, было дано, но вот остальные просьбы Анны Михайловны отклонялись с неизменной припиской: «За недостатком средств». И всё-таки оба её сына числились воспитанниками славного Александровского лицея. В Государственном историческом архиве Петербурга хранится выписка за 1910 год на Павла Кондырева, воспитанника лицея «на стипендию А.С. Пушкина», заключавшая, что стипендиат «окончит курс наук… весною 1913 года». Павел Кондырев в юные годы замечен был в склонности к литературному творчеству, делал переводы французских и английских поэтов и критиков, писал статьи для «Лицейского журнала».

Пожалуй, это всё, что известно о нём. Заключительная строка биографии двадцатисемилетнего правнука поэта: Павел Кондырев пропал без вести в Петрограде, в тревожном и голодном 1919‐м.

Дочь Наталья покинула земной мир ещё раньше: в июле 1903 года, оставшись навек маленькой девятилетней девочкой.

Но Анну Михайловну, в довершение ко всем бедам, поджидала ещё одна горестная утрата. Несчастье стряслось с сыном Александром. Ранее, в 1910‐м, она, озаботившись будущностью Саши, посчитала за нужное вновь обратиться в дирекцию лицея с просьбой принять в число воспитанников младшего сына «на бесплатное содержание». Лицейские сановники переадресовали ту просьбу вдовы Николаю II, «принимая во внимание стеснённое материальное положение его матери и имея в виду, что Александр Кондырев является прямым потомком поэта… единогласно постановил всеподданнейше испросить… Вашего Императорского Величества соизволения на принятие, в виде отступления от общего правила, правнука великого лицеиста на бесплатное содержание в Императорский Александровский лицей».

Высочайшее соизволение было дано. Но минет пять лет, и попечитель лицея, господин Ермолаев, возьмётся за перо, чтобы подробнейшим образом описать причины трагедии, разыгравшейся в лицейских стенах: «12 сего апреля (1915 года) около 7 часов утра воспитанник 5 класса Императорского Александровского лицея Александр Кондырев, 17 лет, выбросился из форточки пятого этажа и убился насмерть. Воспитанник Кондырев, правнук А.С. Пушкина, занимал стипендию великого поэта. <…> Постановлением преподавательского совещания от 11 апреля и конференции Лицея от того же числа воспитанник Кондырев был назначен к оставлению на второй год в классе (он уже оставался на второй год в старшем приготовительном классе), вследствие неуспешности. На совещании преподавателей не раз возникал вопрос об удалении Кондырева из Лицея вследствие того, что он отличался необузданным характером и не поддавался воспитательному воздействию; вопрос этот возбуждался и вчера, но ему оказали снисхождение.

Известие об оставлении на второй год он спокойно принял от своего курсового воспитателя и не внушил наблюдавшим за ним товарищам и дежурному воспитателю опасений относительно своих намерений. В седьмом часу утра он встал, заявил служителю, что будет заниматься, и выбросился из форточки уборной. Смерть последовала весьма быстро, вследствие раздробления теменных костей и основания черепа…»

  Как знать? дни наши сочтены не нами;  Цвёл юноша вечор, а нынче умер…

Семнадцать – возраст необдуманных и подчас чрезмерно жёстких поступков. Почему юноша сделал свой шаг в бездну? Верно, виной тому бедность и неустроенность всей молодой его жизни, вечные нужда и унижения, – вот и пришла в юную голову мысль: разом покончить со всеми несчастьями. Психоаналитики усмотрят в том самоубийстве, бесспорно, и наследственность: «необузданный характер» с лихвой выказывался и в родном деде лицеиста Михаиле Дубельте, в его дядюшке Леонтии, да, верно, и в отце Александре Павловиче.

Вот уж, доподлинно, под несчастливою звездой родился юный Александр…

Под звездой падучею,Миг один блеснувшеюВ тишине небес.

Ну а в девятнадцатом, фатальном для семьи году, Анна Михайловна осталась совсем одна. Доживала последние дни в приюте для престарелых, изредка захаживая отобедать к родным Араповым, в их дом на Старо-Невском проспекте, – так петербуржцы издавна именовали ту часть Невского, что шла к Александро-Невской лавре. В Петрограде же летом 1919 года и скончалась.

Юная графиня Софи фон Меренберг. Фотография. Середина 1880‐х гг.

«Целую ручки»

Но в безрадостной жизни Анны Кондыревой осталось одно деяние, за которое уж точно был бы благодарен ей великий дед. Она принесла в дар Пушкинскому музею Александровского лицея письмо поэта, адресованное милой Натали из Болдина чудотворной осенью 1830‐го. Некогда это послание подарила Анне её маменька, на ту пору – графиня Наталия Меренберг. Письмо замечательно тем, что оно единственное из писем Александра Сергеевича к невесте, писанное им по-русски. Он в нижегородском Болдино, словно на острове, окружённом холерными карантинами, тревожится за жизнь Натали, оставшейся в заражённой Москве.

Вот оно, это письмо, бесценный дар Анны Михайловны:

«Милостивая государыня Наталья Николаевна, я по-французски браниться не умею, так позвольте мне говорить вам по-русски, а вы, мой ангел, отвечайте мне хоть по-чухонски, да только отвечайте. Письмо ваше от 1‐го октября получил я 26‐го. Оно огорчило меня по многим причинам: во-первых, потому, что оно шло ровно 25 дней; 2) что вы первого октября были ещё в Москве, давно уже зачумленной; 3) что вы не получили моих писем; 4) что письмо ваше короче было визитной карточки; 5) что вы на меня, видно, сердитесь, между тем как я пренесчастное животное уж без того. Где вы? что вы? я писал в Москву, мне не отвечают. Брат мне не пишет, полагая, что его письма, по обыкновению, для меня неинтересны. В чумное время дело другое; рад письму проколотому; знаешь, что по крайней мере жив, и то хорошо. Если вы в Калуге, я приеду к вам через Пензу; если вы в Москве, то есть в московской деревне, то приеду к вам через Вятку, Архангельск и Петербург. Ей-богу не шучу – но напишите мне, где вы, а письмо адресуйте в Лукояновский уезд в село Абрамово, для пересылки в Болдино. Скорей дойдёт. Простите. Целую ручки у матушки; кланяюсь в пояс сестрицам».

Сколь много любовной энергетики, заботы и нежности в этих обращённых к невесте строчках!

«…Чтоб не пропала ни строка пера моего для тебя и для потомства», – некогда, то ли шутя, то ли всерьёз наставлял Александр Сергеевич молодую жену. Завет сей – сохранить все его рукописи – надлежало исполнить уже внукам поэтической четы. И хотя Анна сберегла лишь одно послание великого деда, передав его в музей Императорского Александровского лицея, но зато какое письмо!

И по сей день незримо витает над старым бумажным листом, хранящим бег пера Пушкина, образ его несчастной внучки.

Увы, самому Александру Сергеевичу не довелось видеть, как взрослеют и мужают сыновья и внуки, как подрастают и хорошеют дочери и внучки, но он словно пытался заглянуть в будущее, за горизонт.

…Повзрослев, девочка София обратилась невиданной красавицей, – словно божественная красота и грация дарованы были ей по наследству от бабушки Наталии Пушкиной. Женихи роились вкруг обворожительной молодой графини, но сердце её было холодно. До поры до времени.

И та пора настала: на Итальянской Ривьере, в церкви приморского Сан-Ремо, она венчалась с возлюбленным. Венчание было тайным, ведь жених, а им был великий князь Михаил Михайлович, приходился родным внуком императору Николаю I. Посему брак почитался морганатическим, а значит, и нежеланным для царской семьи.

…С юности великий князь мечтал о счастливом супружестве, и уже в двадцать лет приступил к обустройству будущего гнезда – на Адмиралтейской набережной, близ Зимнего, вырос новый роскошный дворец. Так случилось, что жить в нём красавцу Миш-Мишу, как его называли в семейном кругу, не довелось ни дня.

Военная карьера Михаила Романова, второго сына великого князя Михаила Николаевича, наместника на Кавказе, началась со службы в гвардейском полку. Скоро он дослужился до полковника и был назначен флигель-адъютантом «к особе Его Императорского Величества». Любимец петербургских салонов долго не мог выбрать себе невесту, истинную «царицу грёз». И как посмеивался брат Александр, «он делал несколько попыток жениться на девушках неравного с ним положения».

Но более всего Миш-Миш мечтал о счастье с милой графиней Катенькой Игнатьевой. Однако сколько упрёков и унижений довелось испытать влюблённому! Статс-секретарь и сенатор Александр Александрович Половцов в том же январе «доверил» дневнику светскую новость: «Михаил Михайлович решительно задумал жениться на второй дочери гр. Игнатьева, что, разумеется, далеко не радует Великого Князя и Великую Княгиню (родителей жениха. – Л.Ч.). Кроме неравенства, в этом браке пугает сближение с семейством, состоящим из завзятых интриганов… Встречаю Михаила Николаевича, который… передавал мне содержание своего разговора с Государем относительно намерения Михаила Михайловича жениться на гр. Игнатьевой, что Государь, отказав наотрез в разрешении на подобный брак, назвал Михаила Михайловича дураком, сколько я могу догадаться, потому что он, не спросив родителей, обещал гр. Игнатьевой на ней жениться».

Однако все эти препятствия подобны дровам, подбрасываемым в пылающий камин. Нет, жених не намерен отступаться, напротив, с ещё большим рвением борется за право любить!

Минет два года, а Миш-Миш и не думает сдаваться. В феврале 1890‐го статс-секретарь Половцов вновь поведает, как развивалась та любовная история: «Застаю Великого Князя Михаила Николаевича и Великую Княгиню Ольгу Фёдоровну в большом расстройстве. Из совокупности их сообщений и других, полученных мною из верных источников сведений, оказывается, что произошло следующее: Великий Князь Михаил Михайлович, уже два года влюблённый в дочь гр. Игнатьева, отправился к Государю, бросился на колени и стал умолять его разрешить ему этот брак. Разжалобленный своим двоюродным братом, Государь сказал, что постарается это устроить. Разумеется, Михаил Михайлович просил об этом разрешении под условием выезда за границу и даже полного отречения от всех своих Великокняжеских прав и преимуществ. После такого, хотя и несколько уклончивого, но, без сомнения, весьма знаменательного в устах Самодержца ответа, влюблённый Князь прождал несколько дней и, не видя ни малейшего осуществления данного ему обещания, послал своего брата Александра напомнить Государю о данном обещании. Ответ был такой же. <…> Так прошло дней десять, после коих… Государь пригласил к себе Вел. Кн. Михаила Николаевича и объявил ему, что по здравом размышлении он полагает всего лучше отправить Михаила Михайловича служить в отдалённый угол империи!»

Ну а что же сам великий князь? Да, он влюблён страстно и вовсе не намерен отступаться от мечты: соединиться брачными узами с милой невестой. Император Александр III, встретив явную непреклонность со стороны жениха, дал тому благой совет – испытать свои чувства временем. И великий князь, в печали и тоске, направился к берегам Средиземноморья, во Францию.

Где встретились удручённый царским решением влюблённый князь и молодая красавица Софи? На Лазурном Берегу, в Каннах. Нет, испытание временем великий князь не выдержал – образ графини Игнатьевой померк в лучах блистательной красоты другой иноземной графини! А может, тому способствовала романтическая аура южного французского городка на берегу бирюзового Средиземного моря? Как искусной работы рамка, обрамлявшая накал вспыхнувшей страсти. Любовь будто подстерегала двух беспечных: гвардейского красавца-офицера и неземного очарования барышню.

Как скоропалительно сбылась та свадьба! И вскоре Софи фон Меренберг в подвенечном платье, с венчиком из флёрдоранжа предстала пред алтарём греческой церквушки в Сан-Ремо, и священник свершил над ней и её августейшим женихом обряд венчания. Не было в храме знатных вельмож и сиятельных дам, у ограды церкви не толпились городские зеваки, не преграждали дорогу роскошные экипажи. Всё случилось тайно, – потому-то и выбор влюблённых пал на тихий итальянский городок.

Великий князь Михаил Михайлович и графиня Софи де Торби в карнавальных костюмах. Лондон. Фотография. 1897 г.

Скрытые знаки судьбы: венчание в полуденном Сан-Ремо в феврале 1891‐го ровно шестьюдесятью годами отделено от другого торжества, что свершилось в заснеженной февральской Москве в храме Большого Вознесения, когда брачные венцы вознеслись над головами Александра Пушкина и Натали Гончаровой. Дедушки и бабушки красавицы невесты.

А вот и сам великий князь Михаил Михайлович повествует о чувствах, что внезапно завладели им: «Приехавши в «Саnnеs» (Канны) прошлой весной, судьба в полном смысле слова свела меня с теперешней женой моей. Она утешила меня, мы сблизились, полюбили друг друга, и милый образ её изгладил из моего сердца всю муку безнадёжной любви. К тому, что ещё меня так тронуло, она мне дала слово перейти в нашу религию, что для меня высшая награда и мы себя теперь считаем самыми счастливыми людьми».

…А в Доме Романовых разразился скандал: великий князь Михаил Михайлович, кузен императора, вступил в морганатический брак – женился на «особе не из владетельного Дома» в нарушение династических законов. «Особой» той была одна из красивейших женщин своего времени – графиня София фон Меренберг, внучка Пушкина! Императрица называла её несколько пренебрежительно: «Фрау!»

Марии Фёдоровне долго помнилось, как прогневался её венценосный супруг: «Он ходил по комнате и произносил ужасные слова, которых я никогда от него не слышала. Он говорил: “Макар… Макар”, т. е., вероятно, он угрожал новобрачному сослать его туда, куда Макар телят не гонял».

Но и всемогущий самодержец не властен был изменить судьбу одного из подданных, – всё было предрешено будто свыше…

Несчастной ревности мученья,Разлуку, слёзы примиренья,Поссорю вновь, и наконецЯ поведу их под венец…

Дверь виллы «Казбек», ведущая во внутренний дворик. Канны. Фотография автора. 2002 г.

Женитьба великого князя вызвала целую бурю в августейшем семействе. Ведь брак матери невесты признан был морганатическим. Разгневанный император Александр III срочно телеграфировал великому герцогу Люксембургскому Адольфу Вильгельму, единокровному брату отца невесты: «Этот брак, заключённый наперекор законам нашей страны, требующим моего предварительного согласия, будет рассматриваться в России как недействительный…»

Великий герцог не замедлил отправить в Петербург русскому царю ответную депешу: «Я осуждаю в высшей степени поведение моего брата и полностью разделяю мнение Вашего Величества».

В крайнем раздражении Александр III телеграфировал и отцу новобрачной, принцу Николаю Вильгельму Нассаускому: «Я получил письмо Вашего Высочества. Я могу ответить на него лишь сообщением, что брак великого князя Михаила Михайловича, заключённый без моего разрешения и без согласия и благословения родителей жениха, никогда не сможет быть признан законным…»

Об этой странной свадьбе шептались во всех петербургских гостиных. «Рассказывают, что великий князь Михаил женился на дочери Нассауской, т. е. на дочери Таши Дубельт (Пушкиной), – писала всезнающая генеральша Александра Богданович. – Женился, не спросясь Государя, поэтому вычеркнут из списка русских офицеров. Скоро же он забыл свою прежнюю страсть – дочь графа Н.П. Игнатьева. Мать его, говорят, в отчаянии».

Новые вести будоражили общество: «Нассауский написал письмо Государю о свадьбе своей дочери и будто фамильярный тон письма взорвал Государя. Рассказывают, что свадьба была в греческой церкви… что Михаила Михайловича лишили 50 тыс. руб., которые он ежегодно получал из уделов. <…> Эта свадьба возбуждает очень много толков. Многие говорят, что следовало непременно напечатать, почему он исключен из службы, так как по этому поводу ходят в городе невероятные подробности и небылицы».

Вилла «Казбек» в Каннах. Фотография автора. 2002 г.

Последствия непризнанного союза стали для молодого супруга удручающими – его отстранили от воинской службы, лишили доходов с бывших имений и даже запретили когда-либо приезжать в Россию!

Однако августейший изгнанник не унывал: с красавицей женой он обосновался на французском Лазурном Берегу, в Каннах. Другой страной, приютившей отверженную чету, стала Англия, где великий князь и его избранница нашли радушный прием со стороны королевской семьи.

Лети во мрачный Альбион!Да сохранят тебя в чужбинеХристос и верный Купидон!

Столь прихотливо сбылись пушкинские строки! Так распорядилась судьба, что Англия, подарившая миру Шекспира, Байрона и Вальтера Скотта, стала второй родиной для внучки великого Пушкина. Здесь, под небом древней страны, родились её дети – так на старинном пушкинском древе появилась густая английская ветвь. Лондонская усадьба Кенвуд, окружённая великолепным парком, обратилась домом для непризнанной четы Романовых.

Великий князь Михаил Михайлович с супругой Софи играют в гольф. Архивная фотография

В образе королевской любовницы

Королева Великобритании Виктория I, вступившая на трон в печальном для России 1837 году, благосклонно отнеслась к молодым супругам. В замке Лутон Ху под Лондоном, принадлежавшем потомкам поэта, хранилось великолепное платье русской работы, из голубого шелка и парчи, – в сём наряде внучка Пушкина представлялась английской королеве.

Лондонский музей Виктории и Альберта вправе гордиться уникальным экспонатом – старинным фотоальбомом: на снимках – участники бала, что прошёл во дворце герцогини Девонширской в июле 1897‐го. Повод был достойным – праздновался «Бриллиантовый юбилей» правления Виктории. Сама же королева на костюмированном балу быть не пожелала, – после смерти обожаемого супруга принца Альберта она избегала светских увеселений. Её Величество представляли чета принца и принцессы Уэльских: старший сын королевы наследный принц Альберт, будущий английский король Эдуард VII, и Александра, в девичестве датская принцесса и родная сестра русской императрицы Марии Фёдоровны, будущая королева.

Корреспонденты «Таймс» взахлёб писали о блистательных туалетах гостей и роскошных апартаментах самого дворца. «Девонширский» бал-маскарад собрал весь цвет аристократии викторианской доброй Англии. В числе именитых гостей, – членов королевской семьи, военных и политических деятелей, – были и великий князь Михаил Михайлович с супругой. Русский князь предстал перед избранной публикой в образе французского короля Генриха IV, а его обворожительная супруга – знаменитой любовницы короля Габриэль дʼЭстре. Чем объяснялся тот выбор маскарадных костюмов, и не было ли в нем скрытого подтекста?! Ведь оба союза, разделённые столетиями, – вне закона, но в царственном ореоле Её Величества Любви!

Гольф-клуб в Каннах, основанный великим князем Михаилом Михайловичем. Фотография автора. 2002 г. Публикуется впервые

Как торжествовал бы Пушкин, доведись увидеть ему на том историческом лондонском балу ослепительную красавицу графиню! Свою родную внучку!

В память о Кавказе

Многие годы жизни графини Софи и её супруга будут связаны с Каннами. Там, в аристократическом районе Калифорния, на одном из живописных холмов, на узкой улочке, круто взбегающей вверх и носящей имя бельгийского короля Альберта, и по сей день возвышается вилла «Казбек». Не странно ли, вершина Кавказского хребта в предгорьях Приморских Альп?! Будто некая географическая путаница. Объяснение тому есть: название дано опять-таки в память о любимом Кавказе, где прошло детство великого князя.

У входа в особняк – медная табличка, на ней надпись на французском: «Вилла «Казбек» принадлежала шестому герцогу Михаилу Михайловичу Русскому и его супруге графине де Торби». А за этими скупыми строками полная необычных романтических приключений жизнь двух влюблённых: внука императора Николая I и внучки Пушкина.

«Дом Михаила Михайловича был поставлен на широкую ногу, – вспоминал князь Гавриил Константинович, – и чувствовался в нём большой порядок. Подавали лакеи в синих ливреях. Все они были немцы, бывшие солдаты прусской гвардии, очень подтянутые и производившие прекрасное впечатление».

…Никому не дано знать будущее. И то, что казалось несчастной матери, великой княгине Ольге Фёдоровне, непоправимой трагедией (она умерла от потрясения, узнав, что сын женился на «безродной графине»!), обернулось для её любимца Михаила величайшим благом. Спасением. Революционная Россия вынесет смертный приговор её сыновьям Николаю, Георгию, Сергею – они будут казнены в годы красного террора. Как ни странно, но именно женитьба Михаила Романова на внучке Пушкина, вызвавшая столь сильное недовольство царского дома, и сохранит ему жизнь.

Счастливо уцелеет в революционных вихрях и старший брат Миш-Миша, Александр Михайлович, муж великой княгини Ксении, сестры Николая II. Уже в эмиграции он напишет мемуары, где будет вспоминать и о жизни брата в Каннах: «Михаил живёт со своей морганатической женой и двумя дочерьми (теперь леди Милфорд-Хейвен и леди Зия Вернер) на вилле “Казбек”, которая является штаб-квартирой их бесчисленных друзей. В Каннах, как и в Биаррице, идёт лёгкая, беспечная жизнь, в которую я окунаюсь с головой… Никакой работы, никаких обязанностей, только гольф, развлечения и поездки в Монте-Карло».

Да, некогда в стенах старинного особняка, помнивших счастливые годы супружества великого князя и его очаровательной жены (газеты того времени писали о необыкновенном шарме супруги Михаила Романова, графини Софи де Торби, называя её подлинным украшением Лазурного Берега), царила беззаботная весёлая жизнь. И к высокой каменной ограде, возведённой вкруг виллы подобно крепостной стене, подкатывали роскошные экипажи, из них выходили дамы в изысканно дорогих нарядах в сопровождении столь же элегантно одетых господ, поднимались по мраморной лестнице в гостиную на очередной светский раут, что давали великий князь и его супруга. Звучала музыка, танцевали гости, рекой лилось знаменитое французское шампанское…

«Принцы, принцы, и ничего, кроме принцев, – язвительно замечал Ги де Мопассан, отдыхая в Каннах в 1880‐х годах. – Если они вам нравятся, то вы оказались там, где надо!»

Ныне великолепная вилла «Казбек» превратилась в обычный, хоть и весьма респектабельный жилой дом. Мне посчастливилось побывать в старинном особняке, хотя, признаться, сделать то было весьма затруднительно. Помог француз-переводчик, убедивший владельцев, что оператор фильма «Три жизни Натали Гончаровой» (о днях, проведённых на Лазурном Берегу вдовой поэта, и судьбах её потомков) должен запечатлеть исторические интерьеры дома. А вместе с ним необходимо пройти в особняк и всей русской съёмочной команде. Увы, от былого пышного убранства виллы осталось немногое – мраморная лестница, массивные бронзового литья дверные ручки, колонны, остатки лепнины да несколько цветных витражей. Но эти старые стены и по сей день хранят память о своих прежних хозяевах и их родовитых гостях.

Любительница гольфа

Все титулованные путешественники в Каннах считали для себя приятной обязанностью посетить местный гольф-клуб, основанный русским князем.

Именно великий князь Михаил Михайлович, увидев гольф на его исторической прародине – в Туманном Альбионе – и увлёкшись им, первым «перенёс» эту игру с берегов Северного моря на Лазурный Берег. Имя великого князя и его очаровательной супруги Софии до сих пор в Каннах вспоминают с чувством высочайшей признательности.

Не столь давно здесь пышно праздновали столетний юбилей гольф-клуба. В честь торжества был издан альбом, посвящённый заслугам великого князя – ведь благодаря ему один из непримечательных городков Французской Ривьеры приобрел вдруг мировую известность и превратился в процветающий курорт. Зелёное поле для гольфа в Каннах стало сильнейшим магнитом для аристократов, политиков, бизнесменов из Франции, Англии, России, Германии. Наплыв любителей гольфа сюда был столь высок, что появилась даже необходимость в железной дороге. И Михаил Романов принял самое деятельное участие в её строительстве.

Юбилейный альбом, почти тотчас попавший в разряд раритетов, показала мне Евгения Флавицкая, правнучка известного русского художника, жившая в Каннах, неподалёку от виллы «Казбек».

Листаю альбомные страницы: вот групповая фотография первых членов гольф-клуба, вот – великий князь в полной спортивной экипировке. Ещё одна редкая фотография – Михаил Романов вместе с супругой – графиня Софи де Торби в полосатой, «под зебру», блузке, держит в руке раскрытый зонтик в точно такую же полоску, что и блузка. На другой странице нахожу ещё один любопытный снимок: графиня с клюшкой для гольфа, приготовившись для удара, явно позирует перед объективом.

Гольф-клуб, основанный великим князем, расположен в западном предместье города. При входе в его владения висит щит, украшенный красочным гербом, – распростершим крылья царственным двуглавым орлом.

Изгнанный из России Михаил Романов основал на Лазурном побережье не просто спортивный клуб, а своеобразное маленькое княжество со всеми атрибутами государственной власти. Есть здесь свой герб, свой дворец – уютный двухэтажный особняк (на его фасаде – барельеф великого князя и памятная доска), своя территория – ровное поле, покрытое сочной изумрудной зеленью и окружённое средиземноморскими пиниями, похожими на раскрытые солнечные зонтики. Есть и «подданные» – любители гольфа, что изо дня в день везут за собой на специальных тележках свою драгоценную поклажу – клюшки и мячи, и выполняют кажущуюся непосвящённым такую монотонную и скучную работу, – пытаясь прогнать мяч по дорожке-трассе и загнать его в очередную лунку.

Почти нереально представить, что когда-то на этих зелёных полях внучка Пушкина красавица Софи восхищала зрителей своими меткими ударами.

В усадьбе Кенвуд-Хауз

Немало подивился бы и поэт, увидев в британской столице сказочный по красоте и роскоши дворец, ставший домом для его внучки и правнуков! Воистину: «Британской музы небылицы…»

Усадьба Кенвуд-Хауз (Kenwood House) в обрамлении чудесного парка, – шедевра английского садового искусства, – и по сей день хранит память о наследниках Пушкина и Романовых. Михаил Михайлович заключил договор о найме старинной графской резиденции, что в лондонском районе Хэмпстед, сроком на двадцать один год. И комфортно обустроился в ней вместе с супругой, детьми и многочисленными четвероногими питомцами. Все домочадцы великого князя, как и он сам, слыли азартными игроками в гольф, для чего близ дворца имелось идеально ровное зелёное поле для любимой игры. А также – площадка для крикета, более жалуемого супругой и детьми.

Одним из желанных гостей аристократической усадьбы, памятника английского классицизма XVIII столетия, был молодой князь Феликс Юсупов. В своих «Мемуарах» он не забыл те давние визиты: «…Поехал навестить великого князя Михаила Михайловича, брата моего будущего тестя, жившего с семьёй в прекрасном именье близ Лондона. Находился он в ссылке с тех пор, как женился на графине Меренберг, внучке Пушкина. Имела она также титул графини Торби. Была она необычайно приветлива и любима лондонцами. Страдала она от мужнина злоязычия. Великий князь день и ночь поносил свою русскую родню. Но с него спрос был невелик, а вот её жалели. Было у них трое детей: сын по прозвищу Бой и две прехорошенькие девочки Зия и Нада. Учась в Оксфорде, я часто видел их».

Удивительны воспоминания князя Юсупова о семействе великого князя, к слову, никем из русских более не оставленные! Вот ведь оказывается, – не надменной холодной красавицей слыла графиня Софи в чуждой ей Англии, нет, её любили за приветливый нрав и доброту. И даже жалели за неправедные обиды, что наносились ей русским двором! А вот «злоязычие» её августейшего супруга, метко подмеченное мемуаристом, явно унаследовано им от маменьки – великой княгини Ольги Фёдоровны.

Вступивший на российский престол император Николай II простил великого князя, вернул ему многие привилегии, полагавшиеся члену Дома Романовых, а также звание флигель-адъютанта. Символично, что решение Государь принял в знаменательном «Пушкинском году» – 1899‐м!

Красавица-графиня Софи де Торби. Фотография. 1890‐е гг.

Позднее, Михаил Михайлович приезжал в Россию на празднование столетней годовщины Бородинской битвы, и тогда же император назначил его шефом 49‐го Брестского полка. Шёл 1912‐й год, и вскоре разразилась кровавая Первая мировая…

Узнав об объявлении войны, Михаил Романов просил Государя разрешить ему вернуться в Россию и быть полезным отечеству. Но обращение так и осталось без ответа. И тогда он поступил на службу к военному представителю России в Англии генерал-лейтенанту Ермолову. Великий князь возглавлял Русский правительственный комитет в Лондоне, ведавший военными заказами для армии. С началом Первой мировой в парке Кенвуда разместилась королевская противовоздушная бригада, командир коей, проявив интерес к судьбе русского аристократа, описал в мемуарах свои беседы с великим князем и его супругой.

Ещё не стихли разрывы на бранных полях Европы, а покои великолепного дворца вновь вместили званых гостей, в парадной гостиной звучали здравицы новобрачным: графине Наде и принцу Джорджу Маунтбеттену. И семейное торжество почтила своим вниманием королевская чета.

Годом позже, в семнадцатом, английские аристократы поднимали бокалы с шампанским за счастье другой молодой пары: графини Зии и сэра Харольда Уэрнера. Георг V преподнёс очаровательной невесте поистине королевский свадебный подарок, – по указу Его Королевского Величества новобрачная приравнивалась в гражданских правах с дочерями английских пэров. После чего молодая супруга именовалась в обществе как леди Зия Уэрнер.

Стоит заметить, что пэрство в Великобритании являет собой некую общность дворянских титулов и наград, дарующих привилегии. По негласной традиции, если персона не являлась пэром, – таковая относилась к простолюдинам. Так что вожделенный британский титул, о коем Михаил Михайлович безуспешно хлопотал для супруги, дарован был его дочери.

Нужно отдать должное великому князю: он не чуждался филантропии. Долгие годы возглавлял Хэмпстедское общество искусств, числился попечителем местного госпиталя. Так, Михаил Михайлович передал госпиталю автомобиль скорой помощи с полным комплектом медицинского оборудования. С началом же Первой мировой дворцовые апартаменты Кенвуд-Хауза волею его хозяина обратились больничными палатами для раненых воинов. Не осталась в стороне от военных бедствий и графиня Софи, возглавив вместе с дочерями кампанию, целью коей был сбор и отправка на фронт тёплых вещей.

Но то был не первый семейный опыт благотворительности. Ещё в годы Русско-японской войны на вилле «Казбек» разместился госпиталь для русских офицеров, которые по просьбе великого князя направлялись на Лазурный Берег для излечения. Госпиталь небольшой, рассчитан всего лишь на двадцать пять раненых, таков же и скромный штат: один доктор и три медсестры. Фотографии русских офицеров в палатах, обустроенных на каннской вилле, сестёр милосердия, доктора запечатлены в альбоме Михаила Михайловича «Мой госпиталь. 1904–1905», до недавнего времени хранившемся в Лутон Ху, усадьбе дочери Зии. Когда-то и она вместе с матерью и сестрой ухаживала за ранеными героями, играла в домашних спектаклях для них. Вместе с выздоравливающими офицерами на старых снимках запечатлён и Михаил Михайлович с супругой.

Графиня Софи де Торби с мужем великим князем Михаилом Михайловичем, дочерями Зией, Надой и сыном Михаилом. Фотография. 1900‐е гг.

Загадки родословия

Примерно в те же годы в кабинете Кенвуд-Хауза легли на бумажные листы строки будущей книги: Михаил Михайлович посвятил любимой автобиографический роман «Never say Die» («Не унывай»). То был литературный протест против неприятия высшим светом морганатических браков. Действие романа происходит в некоем королевстве, где влюблённых, на пути к их счастью, подстерегают абсурдные препятствия. И, что более всего обидно, – непонимание самых близких людей – родителей. Автор вывел их под говорящей фамилией Доннерветтер (Donnerwetter), что в переводе с немецкого означает восклицание: «Гром и молния!» или же «Чёрт возьми!». Справедливости ради замечу – столь саркастический взгляд романиста-сына относился лишь к его высокородной маменьке, но отнюдь не к почитаемому им отцу.

На страницах литературного творения титулованный автор утверждал: лишь любовь «является наивысшим счастьем в этом мире»!

Правда, книгу, увидевшую свет в Лондоне в 1908 году, в родном отечестве тотчас отнесли к разряду запрещённых: всем губернаторам и наместникам были разосланы секретные циркуляры «о воспрещении ввоза этого романа» в Россию. Не случайно великий князь однажды не без горечи обронил: «На меня смотрят, как на преступника…»

В одном августейший автор, несомненно, был прав: родословие его жены никоим образом не давало повода считать брак морганатическим. Вспомнить хотя бы, что её великий дед Александр Пушкин однажды произнёс великому князю Михаилу Павловичу (к слову, двоюродному деду автора опального романа): «Говоря о старом дворянстве, я сказал: “Мы такие же родовитые дворяне, как Император и Вы”». Поэт имел право на давнюю свою браваду, заявив младшему брату Николая I, что по древности своего рода он стоит наравне с царствующим домом!

Графиня Софи по рождению должна бы именоваться принцессой Нассауской. Но признанный неравнородным брак матери лишил и её династических привилегий. Об этом, кстати, супруг не преминул напомнить императору Николаю II: «Хотя я и женат морганатически, но не забывай, пожалуйста, дорогой Ники, что моя жена не бог знает кто, а она дочь принца крови. Ты не можешь не знать тоже, что моя жена принята при всех Европейских Дворах и то чу́дное положение, которое она имеет во всей Европе».

Дядя Софи, великий герцог Люксембургский Адольф Нассауский, пожаловал племяннице и её детям титул графов де Торби. Титул этот, вернее его название, придумал сам великий князь в память кавказского селения, близ коего и прошло детство Миш-Миша. О чём и сам «автор» неведомого прежде титула поведал брату Георгию: «…Герцог даёт титул моей жене “сеlui de la Соntesse Torbi”. Это имя я сам придумал, в память деревни “Тори” в нашем Боржомском имении. Мне было ужасно трудно вообще какое-нибудь имя придумать, потому что русское имя он не мог дать, а иностранное я ни за что не хотел иметь, тогда я начал искать имена всех деревень Боржомского имения и остановился на “Тори”, так как это самое красивое и лёгкое для произношения имя. Прибавил же я букву “б”, чтобы в России ни к чему придраться не могли бы. Ты поймёшь в каком мы оба страшном восторге?! Очень надеюсь, что это имя тебе тоже понравится».

Всё же, хоть и запоздало, графский титул внучки поэта был признан и в Российской империи. «Как причудливо тасуется колода! Кровь!» – восклицал булгаковский Воланд, будто разгадав эфемерные законы генеалогии.

Невероятно – внучка Пушкина спасла жизнь внуку Николая I! Как ни парадоксально звучат эти строки, но в них заключена горькая истина. Волею судеб Михаил Михайлович остался в Англии, и великого князя миновал красный террор, унесший жизни родных братьев. Счастливо сложилась и его семейная жизнь: в супружестве с графиней Софией родились две дочери и сын. И коли бы не династические «зазоры», все их дети – Анастасия, Надежда и Михаил – носили бы свою законную фамилию – Романовы! И до́лжные августейшие титулы – княжны и князь императорской крови.

Не довелось. Особо переживал по сему поводу Михаил Михайлович, когда родился наследник, маленький сын Миша. Вот его письмо великой княгине Ксении Александровне, крёстной младенца: «От души благодарю тебя за последнее милое, интересное и подробное письмо, доставившее мне большое удовольствие. Ты себе можешь вообразить наш необыкновенный восторг иметь наконец сына. Одно только, что меня очень расстраивает, если Господь сохранит его жизнь, тяжело себе сказать: сын Великого Князя русского и будет носить имя графа Торби. Чувство как-то ново и непривычно».

Но правнук русского гения и российского царя прожил жизнь именно с этим титулом, некогда придуманным его же отцом.

«И письма тайные»

В Каннах диковинным, почти мистическим, образом решилась судьба пушкинских писем. Здесь, на Лазурном Берегу, во время балетных спектаклей, что в зимнем сезоне 1927‐го давала в Монте-Карло труппа Сергея Дягилева, знаменитый импресарио познакомился с графиней Софи де Торби. Её заботило тогда устроение благотворительного спектакля в Каннах. Благодаря той встрече, что пришлась как нельзя кстати, Сергей Дягилев смог приобрести письма Пушкина к невесте. Правда, случилось это уже после смерти их владелицы. А тогда, на вечере в Каннах, Сергей Михайлович так обворожил леди де Торби, что та пообещала подарить для его коллекции одно из писем своего великого деда.

«С Дягилевым леди Торби была исключительно любезна, к тому же он её совершенно очаровал, – вспоминал Серж Лифарь, известный танцовщик и балетмейстер. – Она рассказала ему, что хранит у себя неоценимое сокровище – письма своего великого деда к её бабке, тогда его невесте – Наталье Николаевне Гончаровой, от которой к леди Торби и перешли по наследству эти письма. Леди Торби прибавила, что после того, как она вышла замуж за великого князя Михаила Михайловича и ему за этот брак было запрещено Государем жить в России, она поклялась, что не только сама, но и принадлежащие ей письма её деда никогда не увидят России. Слово своё она крепко держала.

Российская академия наук неоднократно командировала своих представителей в Англию – графиня Торби их не принимала. Писал ей и бывший президент Императорской Академии наук великий князь Константин Константинович, убеждая внучку Пушкина передать России русское достояние.

– Вы бы читали его письма! Константин Константинович смел мне писать, что я обязана передать в их Академию мои письма, что они не мои, а их, так как они чтут память великого поэта, который принадлежал не семье, а всей стране. Хорошо же они “чтут память великого поэта”: за то, что великий князь женился на внучке так чтимого ими Пушкина, они выгоняют его из России, как будто он опозорил их своей женитьбой. Никогда, клянусь, они ничего не увидят от меня, ни одного клочка, написанного моим дедом! А у вас, Сергей Павлович, будет хороший автограф, и, должно быть, скоро будет, так как мне недолго осталось уж жить.

Предчувствие не обмануло её: она умерла через несколько месяцев после этого разговора…»

Да, графине Софи де Торби оставалось жить всего полгода – в сентябре того же 1927 года она скончалась в Лондоне. Почившую графиню в некрологе именовали «одной из самых красивых женщин своего времени».

Разговор, что случился в Каннах с внучкой поэта, произвёл на импресарио неизгладимое впечатление. «После него Дягилев стал бредить письмами Пушкина, – продолжал Серж Лифарь, – и поставил себе целью во что бы то ни стало, чего бы это ему ни стоило, иметь не один обещанный ему автограф, а все одиннадцать писем Пушкина. В следующем году, совсем незадолго до своей смерти, он добился своего: великий князь Михаил Михайлович нуждался, постоянно болел и плохо разбирался в чём бы то ни было, дочерей его Сергей Павлович подкупил своим шармом, которому нельзя было сопротивляться, и за совершенно ничтожную сумму (чуть ли не за тридцать тысяч франков) Дягилев приобрёл это бесценное русское сокровище».

В самом деле, Сергей Дягилев, одержимый мечтой обладать письмами Пушкина, добился вскоре её исполнения, отправившись к берегам Туманного Альбиона. Великий князь Михаил Михайлович, у коего Дягилев оказался в гостях, то ли поддавшись обаянию своего гостя, то ли будучи стеснённым в денежных средствах, уступил страстному собирателю фамильные реликвии, поставив лишь одно условие – ничего не говорить о продаже писем его дочерям.

Великий князь всего лишь на полтора года пережил жену, – умер в апреле 1929‐го. Похоронен рядом с боготворимой им Софи на лондонском кладбище «Hampstead Cementery». Викторианский некрополь, напоминающий романтический парк с узкими тропками и густыми аллеями, с обвитыми диким плющом старинными надгробиями, стал последним земным пределом для супружеской четы. В склепе, под венчающим его крестом, навеки упокоились былые возлюбленные: великий князь Михаил Михайлович и графиня Софи де Торби…

О чём скупо повествуют две плиты, намертво вмонтированные в стену склепа. Одна из них, – её установил сам князь, – гласит:

«На вечную память с любовью

Софи графине де Торби,

бывшей верной и обожаемой женой

на протяжении 37 лет.

Умерла сентября 14‐го 1927».

Будто великий провидец Пушкин сумел прозреть женскую судьбу незнаемой им внучки:

О, будь мне спутницей младойДо самых врат могилы!

Вторую памятную плиту заказывали уже осиротевшие дети:

«На вечную память с любовью

Русскому Великому Князю

Михаилу Михайловичу…»

Ни она, ни он не ошиблись, решив навеки соединиться брачными узами, и долгая их супружеская жизнь стала тому залогом. Спустя годы после свадьбы Михаил Михайлович неизменно именует жену «драгоценной Софочкой», – она и есть смысл его жизни, зримое воплощение юношеских надежд.

Кажется непостижимым, но любовь не покинула супружескую чету и после смерти! То заветное слово дважды выбито на общем их памятнике. Памятнике, сотворённом из самого прочного в мире материала – Любви…

Увы, Сергею Дягилеву недолго было суждено владеть заветными автографами, недолго ликовать, вчитываясь в бесценные пушкинские послания. Неожиданная смерть Дягилева в Венеции в августе того же 1929‐го перечеркнула его сокровенный проект – издать письма поэта к невесте. В дни тяжёлой болезни при нём неотлучно находился Серж Лифарь, утешая друга и обратившись на время из знаменитого танцовщика в скромного медбрата. Но дни Сергея Павловича были сочтены… Великий импресарио и знаменитый коллекционер упокоился на кладбище в Сан-Микеле, одном из островов венецианской лагуны.

Завещания Дягилев не оставил, и вся богатейшая его коллекция поступила в ведение французского государства. Судьбу пушкинских писем должен был решить аукцион. Для их приобретения Сержу Лифарю срочно понадобились деньги, и деньги немалые. Без устали давал он балетные спектакли, танцуя на прославленных сценах парижской Гранд-Опера и лондонского Ковент-Гардена, и втайне боясь лишь одного – не подвернуть бы ногу! «Средства на приобретение дягилевского архива и библиотеки я заработал ногами», – шутя признавался он сам.

Уже много позже, на одном из спектаклей в Лондоне, где гастролировал тогда Большой театр, в антракте к Лифарю подошла элегантная дама и, представившись маркизой Милфорд-Хейвен, резко заявила: «Лифарь, я знаю, что вы купили у французского правительства письма Пушкина. Ну так вот, я хочу, чтобы вы продали их обратно мне». Сергей Михайлович возразил ей, заметив, что эти сокровища должны принадлежать России, но не одной лишь английской семье.

Графиня Наталия фон Меренберг с мужем принцем Николаем Нассауским и дочерью Александрой (сидят), великий князь Михаил Михайлович с супругой Софией (стоят). Фотография. 1895 г.

Представители аристократической семьи предприняли ещё одну попытку вернуть фамильные реликвии. К Лифарю с просьбой выкупить у него пушкинские письма обратился потомок поэта сэр Николас Филипс, внучатый племянник маркизы Нады. Но и ему собиратель ответил отказом.

Друживший с Лифарём барон Фальц-Фейн вспоминал: «Одиннадцать писем Пушкина – самое ценное, что имел Лифарь в своём архиве рукописей. Все думают, что он получил это даром от Дягилева. Ничего подобного. Дягилев никакого завещания не оставил, он не собирался умирать. И всё его собрание попало в распоряжение правительства Франции. Хочешь что-то иметь – покупай. Бедный Серёжа! Он беспрерывно танцевал, не зная отдыха и думал только о том, как бы не вывихнуть ногу. Тогда всё пропало, так как сроки платежа были очень жёсткими. Он мне говорил, что дягилевские реликвии спас от распродажи, работая ногами. Серёжа ни за что не хотел продавать письма Пушкина. Хотя коллекционеры из Америки предлагали миллион долларов. А он нуждался. Жить ему было трудно».

Эдуард Александрович утверждал, что пушкинские письма его друг мечтал подарить России! А ведь русский гений «был его Богом, его Солнцем». Да и сам Лифарь признавался: «Пушкин был и навсегда останется моей радостью, солнечным лучом в моей жизни. Как теплота материнской ласки, он дорог и близок моему сердцу. Он согревал меня, утоляя мою духовную жажду».

Висбаден, родной город Александры. Вид с горы Нероберг. Фотография автора. 2007 г. Публикуется впервые

На исходе жизни Сергей Михайлович оказался в бедственном положении, и был вынужден расстаться с частью уникального собрания. «Сегодня я имею лишь скромную пенсию от Парижской оперы, – объяснял он то непростое решение, – поэтому не в состоянии сохранить коллекцию. Меценаты обошли меня вниманием, я вынужден попрощаться с этой сокровищницей русской культуры, “отпустить на волю” все книги и альбомы, чтобы они стали достоянием историков, библиотек».

Однако с письмами Пушкина собиратель «попрощаться» не пожелал. Увы, ему так и не довелось осуществить давнее своё желание – преподнести автографы поэта в дар России. Единственное, о чём он просил взамен, – разрешить поставить свой балет на сцене Большого театра. Но просьба знаменитого балетмейстера осталась без ответа, – ведь для тогдашней власти он оставался всего лишь… эмигрантом. Хотя и получил признание как «пламенный апологет русской культуры в Европе».

Ныне письма русского гения, сбережённые Сергеем Лифарем, переданы на вечное хранение в Пушкинский Дом. Но вряд ли когда-нибудь они оказались бы в Санкт-Петербурге, если бы не судьбоносная встреча в Каннах страстных поклонников Пушкина с родной внучкой поэта. История возвращения посланий поэта, полных любви к невесте Натали, на берега Невы берёт своё начало на Лазурном Берегу Средиземноморья.

И письма тайные, награды долгой муки…

Какое же неимоверно долгое путешествие пришлось им свершить! Причудливый маршрут: Россия – Германия – Англия – Франция – Италия – Швейцария – и вновь Россия. Будто безудержно вертелся глобус и мелькали на нём города: Петербург— Висбаден – Канны – Лондон – Венеция – Париж – Лозанна – Петербург. И сколь много за годы странствий послания поэта сменили владельцев! Вот их имена: Наталия Николаевна Пушкина – её старшая дочь Мария – младшая дочь Наташа – внучка графиня Софи де Торби – великий князь Михаил Михайлович – Сергей Дягилев – Серж Лифарь – графиня Лилиан де Алефельд, вдова Лифаря. Отныне и навсегда – все мы, граждане России.

Вид ратуши Буэнос-Айреса сквозь арку городских ворот с индейцами на первом плане. Гравюра. 1817 г.

Возвращение пушкинских писем к родным невским берегам – одно из чудес нашего времени, увы, до конца не оценённое!

В семьях здравствующих ныне английских потомков поэта бытует фамильное предание: будто бы бабушка, графиня София, владела и письмами Наталии Пушкиной к мужу-поэту, доставшимися ей от матери. Незадолго до начала Первой мировой президент Императорской академии наук великий князь Константин Константинович (августейший поэт «К.Р.») обратился к главе семейства с просьбой предоставить те письма для публикации в академическом издании. Согласие было получено, но произошла трагедия: английский крейсер (на его борту якобы и находились письма Наталии Николаевны к Пушкину) по пути в Петербург был торпедирован немецкой подлодкой и затонул… Было ли то на самом деле? Уж не узнать. Но неведомые письма самой Натали – заветная мечта всех пушкинистов! – не найдены и по сей день. Надежда та, увы, призрачная. Остаётся уповать лишь на осторожное пророчество Петра Бартенева, первого биографа поэта, более столетия назад заметившего: «Трудно оторваться от писем его (Пушкина) к супруге… Ответные письма если и появятся в свет, то в очень далёком будущем…»

Буэнос-Айрес в начале XX в. Таким увидела город Александра де Элиа, внучка поэта. Архивная фотография

  Кто ей внушал и эту нежность,  И слов любезную небрежность?  Кто ей внушал умильный вздор,  Безумный сердца разговор…

Так и осталась загадкой судьба писем красавицы Натали, – её сокровенный «сердца разговор». Не разгадана она ни в девятнадцатом веке, ни в двадцатом, ни пока ещё в нашем, двадцать первом столетии. И время, как ни парадоксально, не отдаляет, а приближает тот грядущий заветный день.

Клотильда фон Ринтелен представляет в Пушкинском музее роман своей прабабушки. Москва. Фотография автора. 2005 г.

В 1923‐м Ольга Георгиевна, внучка Александра II и правнучка Пушкина, вышла замуж, сменив девичью фамилию. Поездки уже графини Лорис-Меликовой в Аргентину продолжились.

Из её письма, адресованного главе Министерства внутренних дел Франции, знаем время, когда она гостила у тётушки: «Я, нижеподписавшаяся, графиня Ольга Лорис-Меликова, урождённая Меренберг, русская но национальности, эмигрантка, проживающая в Париже, прошу Вашего разрешения жить во Франции и получить удостоверение личности и сертификат с визой… Я живу в Париже с 15 августа 1923 года… В марте этого года я ездила в Буэнос-Айрес по семейным делам… <…> Примите уверения в моём искреннем уважении. Графиня Ольга Лорис-Меликова».

Кстати, весьма важное уточнение: если французы воспринимали госпожу-просительницу как немку, то она сама-то считала себя русской! Итак, из прошения известно, – ведь «недрёманное око» французской разведки не спускает пристального взора с русской эмигрантки, – что в марте 1933‐го Ольга Георгиевна посетила тётушку Александру в Буэнос-Айресе.

Долгое время, ещё до замужества, она проводила в аргентинском поместье престарелой тётушки, скрашивая её одиночество. Александра де Элиа дожила до преклонных лет и умерла в сентябре 1950‐го. Детей у неё не было, поэтому всё своё немалое состояние она завещала любимой племяннице Ольге. Кроме, казалось, ничего не значившей единственной рукописи. Её-то она и отослала бандеролью в Висбаден брату Георгу, в послевоенную Германию.

Клотильда фон Ринтелен, внучатая племянница Александры, вспоминала: «Наша радость, – ведь мы думали, что получили ценную посылку от богатой тётушки, – и сможем теперь наладить нашу жизнь (после войны жили мы бедно и стеснённо, в одной квартире с соседями) – сменилась горьким разочарованием: в бандероли оказалась лишь кипа бумажных листов. Читать их никто не стал, и мой отец в расстройстве забросил ненужный подарок из Аргентины подальше в шкаф, на антресоли! Прошло много-много лет… Меня впервые пригласили в Россию, в город Пушкин, на юбилей Царскосельского лицея, где учился мой великий предок. Странно: ему не давался немецкий, а я тогда ни слова не знала на его родном языке. Мне очень захотелось прочесть стихи Пушкина в подлиннике, и я начала брать уроки русского».

На рукопись, испещрённую немецким готическим шрифтом, Клотильда наткнулась случайно. Стала вчитываться в роман, разбирать фразы на старонемецком, благо училась тому ещё в школе. Увидела, что некоторые слова написаны по-русски латинскими буквами, – значит, безымянный автор знал русский язык и владел кириллицей! И сделала открытие: рукопись на поверку оказалась романом, и автором его… младшая дочь поэта!

В истории скоротечного замужества юной Таши Пушкиной немало тайн и загадок. Завеса над ними приподнялась лишь совсем недавно. Наталия Александровна описала в обретённом романе свою молодость, историю любви и коварства. В те интриги, что плелись вокруг влюблённых, были замешаны тайная полиция, высшие чины царской России! И уж конечно, сделано всё, чтобы расстроить брак Пушкиной с графом Орловым.

Император Александр II cо Светлейшей княгиней Екатериной Юрьевской, сыном Георгием и дочерью Ольгой. Фотография. Конец 1870‐х гг.

Граф (вскоре получивший княжеский титул) Николай Орлов – впоследствии блестящий дипломат: посланник в Вене, Париже, Брюсселе и Берлине – был страстно влюблён в Наталию Пушкину. Его отец, всесильный граф, а позднее ему был дарован княжеский титул, перешедший и сыну, Алексей Фёдорович Орлов, управляющий Третьим отделением собственной Его Императорского Величества канцелярии и шеф жандармов, воспротивился браку сына с дочерью поэта, считая его мезальянсом.

И тогда юная Наталия из отчаяния и упрямства вышла замуж за Михаила Дубельта.

Вся эта история рассказана автором искренне, почти исповедально, от имени главной героини романа, носящей русское имя Вера.

В самой Вере угадывались автобиографические черты Таши Пушкиной, дочери поэта, в хозяйке дома – её матери Наталии Николаевны, в главе семейства – генерала Петра Петровича Ланского (в романе он – Пётр Модестович Громов). Да и другие герои легко узнаются: молодой граф Орлов – это граф Островский, жених Михаил Дубельт – Борис Беклешов. Старшая сестра Мария Пушкина, в замужестве Гартунг, – выведена под именем Ольги.

Да и само место, где разворачиваются события романа, не сложно опознать. Это Стрельня, дворцовый пригород Петербурга, где генерал Пётр Ланской командовал лейб-гвардии Конным полком и где он венчался с Наталией Николаевной. В Стрельне одно время жила семья Пушкиных-Ланских. Неподалёку находился и Свято-Сергиев монастырь, куда молодые барышни в романе отправлялись пешком на прогулку.

Вот уж поистине книги имеют свою судьбу! Рукопись, обретённая в Висбадене, ныне переведена на русский, и публикация романа дочери Пушкина в России стала настоящей литературной сенсацией недавних лет! Да и сама жизнь Наталии Александровны, унаследовавшей красоту матери и вольнолюбивый страстный характер отца, так похожа на приключенческий роман…

А представление необычной книги – романа «Вера Петровна» – состоялось в Москве, в пушкинском музее на Пречистенке, где Клотильда фон Ринтелен всегда самая желанная гостья! Издана книга и в Германии на языке оригинала. И всё это благодаря энтузиазму далёкой наследницы поэта.

…С детства Клотильда слышала о первой любви своей прабабушки: та страстно, со всем жаром юности влюбилась в графа Николая Орлова. Молодой человек также отвечал ей взаимностью, и дело шло к свадьбе. Но…

  Пройдёт любовь, умрут желанья;  Разлучит нас холодный свет…

Неожиданно для всех Натали Пушкина вышла замуж за Михаила Дубельта. И никто не знал – почему?

– Знаете, где был ответ? – Клотильда раскрыла настенный шкаф. – Да вот в этой старой коробке из-под посылки! Здесь хранился роман моей прабабушки Наталии! То были листы старой бумаги с готическим немецким текстом. Их моя тётушка Александра де Элиа прислала своему племяннику, а моему отцу.

Столь чудесным образом единственный роман дочери поэта нашёл своего русского читателя, и читателя признательного! Ведь всё, что связано с памятью Пушкина, его детей и внуков в России являет самый живой интерес.

– Когда Натали встретила на коронационном балу своего принца, они танцевали всю ночь напролёт! – Клотильда не скрывала своего волнения. – Верно, голова у обоих закружилась от внезапно вспыхнувшего яркого чувства. Сколько потом было пересудов! Ведь Натали звалась тогда госпожой Дубельт и была несвободна. Любовь преодолела, казалось, немыслимые преграды, – Натали выбрала свой путь и была счастлива с моим прадедом. И я не могу не быть бесконечно ей благодарной за тот давний чудесный выбор.

Клотильда фон Ринтелен особо признательна своей тётушке: ведь в том, что рукопись не затерялась в нашем беспокойном мире, а свершив невероятные странствия: Висбаден – Лондон – Буэнос-Айрес – Висбаден, оказалась в Москве, и есть та миссия, что возложена была свыше на Александру де Элиа. Аргентинскую внучку поэта.

Светлейшая княгиня Екатерина Юрьевская с сыном Георгием и дочерью Ольгой. Фотография. Конец 1870‐х гг.

Внутреннее убранство русской церкви во имя Святителя Николая и Святой царицы Александры. Ницца. Фотография автора. 2002 г. Публикуется впервые

Княгиня-вдова сберегла все мундиры Александра II, его кивера, кирасы, шинель… Не был забыт ею даже домашний халат императора. И, конечно же, – царские ордена, орденские ленты и оружие – искуснейшей работы сабли, ружья, шашки, пистолеты. Все эти дорогие свидетельства бытия любимого хранились под стеклом в домашней часовенке. Позднее, когда княгиня Юрьевская решилась-таки расстаться с петербургским дворцом, она продала всё, кроме личных вещей Александра II и его августейшего отца Николая I.

Все фамильные сокровища были доставлены в её парижский дом. Но им вскоре предстояло ещё одно путешествие – в Ниццу. Выбор Екатерины Михайловны пал на этот красивейший курортный городок. Так неожиданно город на Лазурном Берегу стал судьбоносным в жизни её старшей дочери.

Венчание

Подросла, похорошела Светлейшая княжна Ольга. И вот уже её маменька вся в хлопотах по поводу будущей свадьбы. И первое, что предпринимает княгиня Юрьевская, – обращается к Государю с просьбой быть посаженным отцом её дочери.

Она полна надежды, что ей не будет отказано. Ведь молодой самодержец Николай II, Ники, как его звали близкие, – почти ровесник её старшим детям: Георгию и Ольге. При жизни Александра II они вместе отдыхали в Ливадийском дворце, в Крыму, вместе тешились невинными ребячьими забавами. Так что и воспоминания детства, думалось княгине, должны были связывать наследников погибшего Государя.

Но благим мечтаниям Екатерины Михайловны не суждено было сбыться. Впрочем, как и прочесть эти строки Николая II, адресованные в Ниццу брату, великому князю Георгию Александровичу, в декабре 1895 года: «Чрезвычайно скучно близкое соседство княгини Юрьевской; она, наверное, употребит все усилия для того, чтобы привлечь тебя в её общество… Прошлою весною у меня было с ней столкновение, к счастью, на бумаге, по поводу свадьбы старшей дочери, у которой я должен был быть посажённым отцом. Мамá при этой мысли была в отчаянии, а я весьма вежливо и хладнокровно той отказал, за что она была в сильной обиде!»

То письмо, предназначенное княгине Юрьевской и о коем упоминает молодой император, много-много позже всплывёт на одном из аукционов во Франции и будет продано безымянному богачу, собирателю автографов. Многие бесценные письма и документы попали тогда «в коммерческие руки» и бесследно исчезли…

Вилла «Георг» княгини Юрьевской, где был дан свадебный обед в честь молодых супругов. Ницца. Фотография автора. 2002 г. Публикуется впервые

Однако как характерно суждение Николая II, обращённое к брату Георгию, о пришедшей в отчаяние дорогой Мамá – даже от одной мысли о возможном согласии её сына-самодержца быть на той свадьбе!

Прошлое так близко, и былая соперница, даже из далёкой Франции, всё ещё наносит душевные обиды Марии Фёдоровне. Она, как и некогда грустной для неё крымской осенью, оберегает своих уже взрослых сыновей от общения с княгиней Юрьевской. Сын Георгий, страдавший тяжёлым недугом, ту зиму по совету докторов проводил в Ницце, с её мягким целебным климатом…

Но и обиду Светлейшей княгини на отказ молодого Государя стать посажёным отцом на свадьбе дочери легко понять – ведь его участие явилось бы признанием кровного родства её осиротевшей семьи с Домом Романовых. А Екатерине Михайловне то было жизненно важно!

Исторические параллели порой выравнивают, сглаживают горестные и счастливые события. Спустя ровно тридцать лет после кончины цесаревича Николая его единокровная сестра Ольга венчалась с графом Георгом фон Меренбергом, внуком русского гения Александра Пушкина. В том же храме, где отпевали несчастного царевича, наследника русского престола…

Строительство православного храма замыслила ещё вдовствующая императрица Александра Фёдоровна, – её духовное начинание поддержали и русские, лечившиеся в Ницце в те годы. Императрица первой внесла восемь тысяч франков, а затем нужную сумму для начала строительства собрала вся русская колония. Был выкуплен участок земли, – однако одним из условий возведения храма стал запрет городских властей на строительство колокольни со звоном, дабы не нарушать тишины курортной Ниццы.

Парадный вход виллы «Георг». Ницца. Фотография автора. 2002 г.

Любопытный исторический факт: после посещения Ниццы императрицей с её огромной свитой, жизнь приморского городка резко изменилась. Прежде Французскую Ривьеру как здравницу облюбовали английские аристократы, и вдруг их потеснили русские с их пышными балами и парадными обедами. Англичане в знак протеста отказались отдыхать в Ницце.

Ну а русские, как писали местные газеты, чувствовали себя здесь превосходно: «В отсутствие англичан, которые в этом году бойкотировали Ниццу, русские офицеры выглядят настоящими львами стиля. У них на балу самая увешанная крестами униформа, они бросают самые красивые букеты… Их золотые эполеты так сверкают, что кажется, будто они освещают сцену, рядом с которой они собираются каждый вечер».

Однако при всей склонности к празднествам и веселью, русским людям, как воздух, нужна была церковь. Посему декабрьским днём 1858 года и состоялась её закладка. Ни разу ещё на небольшой улочке Лоншан не собиралось столь много блестящих особ: офицеров в парадных мундирах, дам в изысканных модных нарядах, священников в праздничных ризах. Все православные иереи прибыли с русских военных кораблей, стоявших на рейде ближайшего средиземноморского порта. Своим присутствием почтили торжество августейшие персоны: великий князь Константин Николаевич, генерал-адмирал, его супруга великая княгиня Александра Иосифовна, великая княгиня Екатерина Михайловна, великий князь Николай Константинович…

Церемония освящения храма прошла ровно через год после его закладки. При участии великой княгини Марии Николаевны, герцогини Лейхтенбергской, дочери Николая I; представителей русских аристократических семейств, дипломатов. По нездоровью не смогла приехать в Ниццу в тот заветный для неё день вдовствующая императрица Александра Фёдоровна.

Безмятежная красавица Ницца. Старая почтовая открытка

Но она позаботилась прислать любимому детищу ценные дары: трёхъярусный дубовый иконостас, сработанный в Санкт-Петербурге, со святыми ликами на нём, исполненными в стиле византийских фресок; плащаницу, хоругви, полные церковные облачения для причта. В алтаре на престоле возвышалась дарохранительница искуснейшей работы: из кованого серебра в форме креста – дар храму от войска Донского.

При русской церкви тотчас образовалась и приходская библиотека, – об её устройстве хлопотал князь Пётр Вяземский: за стёклами массивных шкафов мерцали тиснёным золотом старые фолианты, в их числе – и пушкинские томики. Лаконична запись тех времён Александра Булгакова, всё ведавшего московского почт-директора: «Вяземский в восхищении от Ниццы. Там любят русских».

…Двенадцатого мая 1895 года, под сводами православного храма во имя Святителя Николая и Святой мученицы царицы Александры в Ницце, свершилось великое таинство: молодых Ольгу и Георгия нарекли супругами. Бесспорно, невесте отрадно было сознавать, что чудесный резной иконостас храма преподнесён был в дар императрицей Александрой Фёдоровной, её бабушкой, а великолепные бронзовые канделябры – отцом-императором.

В этой русской церкви на Лазурном Берегу возносила свои молитвы о душе убитого мужа-поэта вечно печальная Наталия Николаевна, – родная бабушка жениха Георга. Хотя прекрасную Натали невозможно вообразить бабушкой в преклонных летах, будто природа не захотела увядания своего совершенного творения…

Уцелел редкостный документ, связанный с историей венчания и хранящийся ныне в городском архиве Ниццы:

«11 мая 1895 года в час пополудни в присутствии Альциари де Малосена Франсуа, кавалера Ордена Почётного Легиона и мэра Ниццы… составлен акт о браке между,

с одной стороны – графом Меренбергом Жоржем Никола, 24 лет, рожденным в Висбадене, герцогство Нассау, Германия, 13 февраля 1871 года, подпоручиком 7‐го гусарского полка (Пруссия), проживающим в Висбадене, сыном Его Высочества принца Николя де Нассау, и графини Натали де Меренберг, урождённой Пушкиной, его супруги, проживающей в Висбадене, присутствующей здесь и выразившей свое согласие,

с другой стороны – мадемуазель княжной Юрьевской Ольгой, рождённой в Ялте, Крым, Россия, 27 октября 1873 года, старшей дочерью Его Величества покойного русского императора Александра II и Её Светлости княгини Катерины Михайловны Юрьевской, урождённой княжны Долгорукой, его вдовы, проживающей в Ницце, присутствующей здесь и выразившей своё согласие.

Свидетели:

1. Его Высочество, 23 лет, офицер русского военного флота, брат невесты, проживающий в Санкт-Петербурге…»

Русский морской офицер Светлейший князь Георгий Юрьевский, коего в детстве император-отец ласково звал Гогой, и стал свидетелем на свадьбе сестры.

«Счастливо живём»

Как причудливо вела судьба к встрече Светлейшую княжну Ольгу Юрьевскую и графа Георга Меренберга! Сколько должно было произойти событий – и великих, мирового масштаба, и обыденных, семейных, чтобы настал для них этот счастливый день! Так неожиданно южный французский город стал перекрёстком судеб наследников великого поэта и российского самодержца.

…Молодой император Николай II в Ниццу так и не прибыл, и свадебные торжества на вилле Светлейшей княгини состоялись без его высочайшего участия. Жаль. Ведь там могла произойти встреча Николая II с дочерью Пушкина, пред коим Государь благоговел, – Наталией Александровной. Графиня Наталия фон Меренберг, приехавшая из Висбадена, была и на пышном венчании в храме, и на роскошном свадебном обеде у Екатерины Юрьевской, своей сватьи.

Где и когда впервые встретились барышня-княжна Ольга и граф Георг? Не знает никто. Думается, – на Лазурном Берегу. Ведь в Каннах, на вилле «Казбек», Георг фон Меренберг не раз гостил у замужней сестры – графини Софи де Торби. Могла наведываться к своему кузену – великому князю Михаилу Михайловичу, супругу Софи, – и Ольга Юрьевская. Ведь княжну связывали добрые отношения с отцом Миш-Миша – Михаилом Николаевичем, она переписывалась с дядюшкой, и бывший всесильный наместник Кавказа, облечённый некогда немалой властью, тепло относился к милой племяннице, помнив её маленькой девочкой.

Вот Ольга Александровна, уже графиня фон Меренберг, в ноябре 1897 года пишет дядюшке: «Мои мысли постоянно с тобой, мой дорогой Дядя, и ты не можешь себе представить, до какой степени я была рада и счастлива Тебя увидеть в Каннах». Более того, великий князь Михаил Николаевич стал крёстным отцом её младшего сына Георга-Михаэля. Старшему Александру, названному в честь деда-императора, суждена была слишком короткая жизнь, – он умер в младенчестве.

Строки из другого письма графини Ольги к «дяде Мише»: «Мой муж много ездит верхом и очень любит свою службу. Мы очень, очень счастливо живём вместе…» Удивительное признание молодой супруги! Обожаемый супруг, дети, размеренная жизнь в курортном Висбадене, светские развлечения. Из письма Ольги явствует, что и муж Георг фон Меренберг, подобно его русскому деду-поэту, любил верховую езду и, верно, слыл знатоком кровных лошадей.

Вне сомнений, что опальный Миш-Миш, презревший брачные устои царского дома и женившийся на красавице-графине, хорошо знал кузину Ольгу. И по-родственному принимал её в своём доме в Каннах. Так что первое свидание незнакомых прежде молодых людей случилось, вероятно, на вилле «Казбек», в обрамлении её изысканно-романтических интерьеров.

Встреча та будто предопределена всем ходом истории, и любовные драмы, что разыгрывались некогда в семьях будущих супругов, хоть и замысловатыми кружными путями, но вели именно к ней. И так важно, что любви Георга и Ольги никто не противодействовал, – ни родители жениха, ни мать невесты, ни царственные особы. «Морганатический брак», – этот суровый общественный приговор, – уж не витал над их головами, омрачая нежные любовные чувства и повергая молодые души в уныние. Супружество царской дочери и внука поэта, верно, можно назвать безмятежным: тридцать лет счастья и покоя – немало по земным меркам.

…Великолепная вилла «Георг» («George»), по-французски «Жорж», свидетельница свадебного торжества, и названная Светлейшей княгиней Юрьевской в честь сына-первенца, так и не взошедшего на российский престол, и по сей день стоит на бульваре де Бушаж в центре аристократической Ниццы.

А вот дочь княгини Юрьевской Ольга могла бы именоваться великой герцогиней! Чего, увы, не случилось. Как и для её супруга, положившего немало сил в баталиях за корону герцогства Люксембургского.

Битва за корону

Дабы разобраться в династических претензиях графа Георга фон Меренберга на высокий монарший титул, обратимся к истории Великого герцогства.

Падение Наполеона и появление на карте Европы, в самом её центре, нового независимого государства, – два взаимосвязанных события. Судьбу Великого герцогства Люксембургского решил Венский конгресс 1815 года. Правителем герцогства стал тогда Вильгельм (Виллем) I, представитель правящей династии Нассау-Оранских.

В истории крошечного государства было немало великих потрясений. Вокруг него разгорались жаркие политические дебаты: так в 1867 году на международной конференции в Лондоне был определён статус герцогства как наследственного владения дома Нассау, и «вечно нейтрального»!

Со смертью Вильгельма III в 1890‐м, герцогская корона перешла к Адольфу Нассау, брату принца Николауса и… деверю графини фон Меренберг. Клянясь отстаивать свободу и независимость своей страны, великий герцог Адольф произнёс тогда ставшую крылатой фразу: «Короли умирают, династии угасают, но народы остаются!»

В начале XX века его племянник граф Георг фон Меренберг чуть было не стал великим герцогом Люксембургским, оказавшись единственным «мужским представителем династии», – у владетельного герцога Вильгельма, двоюродного брата Георга, не было сыновей. И над древним Нассауским родом, ведущим свою летопись со времен Карла Великого, – одной из его ветвей была королевская династия Оранских, – нависла угроза исчезновения.

1905‐й стал годом горьких потерь для внука поэта: в сентябре умер его отец принц Николаус, а в ноябре и дядюшка, великий герцог Адольф. Люксембургский престол наследовал единственный сын великого герцога Вильгельм. От брака Вильгельма фон Нассау с португальской принцессой Марией-Анной рождались лишь дочери – одна за другой шесть очаровательных принцесс: Мария-Аделаида, Шарлотта, Хильда, Антония, Элизабет, София.

Встревоженный столь неординарной ситуацией в своём августейшем семействе герцог Вильгельм в 1907 году внёс в парламент вопрос о престолонаследии. Ведь по закону прекрасная принцесса могла примерить корону лишь в случае, «если угаснет последний мужской представитель династии». Вот тогда-то граф Георг фон Меренберг, по рождению принц Нассау (!), и заявил о своих правах на люксембургский трон и майоратные владения стоимостью в пятьдесят миллионов марок.

Парламент страны вынес решение о невозможности наследования престола графом ввиду морганатического брака его родителей (ведь отец претендента был женат на «особе не из владетельного Дома»). Результаты того давнего голосования известны: семеро парламентариев голосовали за графа фон Меренберга, сорок один – против.

Внук поэта протестовал и доказывал, что владетельный дом Нассау признавал законным брак его родителей, и его дядюшка Адольф тепло относился к младшему брату Николаю и его очаровательной супруге Наталии Александровне, в девичестве Пушкиной.

В том же 1907‐м в июньском номере американской «Нью-Йорк таймс» появилась статья с говорящим заголовком: «Граф Меренберг протестует: “Не хотел бы, чтобы в Люксембурге правила женщина”».

Графиня Ольга фон Меренберг с первенцем Александром. Фотография. Конец 1896 г.

На исторической родине Георга пристально следили за ходом судебного процесса. Так в газете «Утро России» безымянный корреспондент размышлял: «Люксембург не имеет собственных каменноугольных копей. При таких условиях неудивительно, что этим государством до сих пор не интересовался почти никто, кроме лиц, имеющих на него права и знающих, что эта как-никак держава стоит всё-таки много миллионов марок».

Без порфиры и венца…

Георг не собирался сдаваться и обратился в суд Висбадена, где должен был решиться вопрос о майоратных владениях Дома Нассау. Этот суд был им проигран, но не бесславно: Люксембургский двор предложил внуку поэта ежегодную ренту в сорок тысяч марок и солидную денежную субсидию. Георг фон Меренберг, поначалу отвергнувший те условия, всё же после долгих и, верно, мучительных раздумий от дальнейшей борьбы за герцогскую корону отказался. И не только от себя лично, но и от имени своих наследников. Хотя, по мнению знатоков династического права, граф фон Меренберг вполне мог выиграть процесс и стать правителем европейского государства, – ведь сам великий герцог Адольф признавал брак младшего брата с дочерью поэта!

За перипетиями тех давних баталий с волнением наблюдали в Российской империи. В декабре 1909‐го газета «Утро России» вышла с сенсационным заголовком: «Внук Пушкина отказался от своих прав на Люксембургский престол!»

Ольга и Георг-Михаэль фон Меренберг, внуки Александра II и правнуки Пушкина. Фотография. 1903 г.

Почти по Пушкину:

Ты венец утратил царский…

Со смертью великого герцога Вильгельма в феврале 1912‐го мужское колено дома Нассау-Оранских угасло. И люксембургский трон после кончины венценосного отца наследовала Мария-Аделаида, старшая из его шести дочерей-принцесс. Ей определено было стать первой женщиной-монархом в истории Люксембурга. Правда, позднее герцогиня отреклась от престола в пользу сестры Шарлотты, потомки коей с тех пор и правят Великим герцогством.

Замечу, граф Георг фон Меренберг не очень печалился, что лишился короны Люксембурга. Известна его беседа с князем-свояком Барятинским. Тот спросил родственника: «Тебя так уж прельщал люксембургский престол?» Георг лишь иронично усмехнулся: «Что ты! Меня прельщала пенсия!»

И всё-таки жаль, что на трон Великого герцогства Люксембургского так и не взошёл внук Пушкина. Событие то стало бы апофеозом всех долгих и непростых отношений поэта с Домом Романовых. Внук царя русской поэзии на троне! История Европы могла стать иной.

От ротмистра до полковника

Но обратимся вновь к судьбе немецкого внука поэта. Размеренная, ничем не примечательная жизнь. Нередко вместе с женой Ольгой и детьми, сыном Георгом-Михаилом и дочерью Ольгой-Екатериной, гостит у титулованной тёщи Светлейшей княгини Екатерины Юрьевской. Вот что вспоминал о тех визитах князь Владимир Оболенский: «Княгиня пригласила меня на семейный завтрак, на котором присутствовали кроме моего брата (Сергей Оболенский, женатый на Екатерине Юрьевской, младшей сестре Ольги. – Л.Ч.), его молодой жены и меня также и старшая дочь хозяйки дома Ольга Александровна с мужем, который и был граф Георг фон Меренберг. Во время этого завтрака, оживлённого и весёлого, Меренберга усиленно дразнили его незнанием русского языка, непристойным для внука Пушкина. Он не обижался и с большим юмором и добродушием парировал сыпавшиеся на него нападки. Эти две черты его характера – юмор и добродушие – были весьма притягательны и послужили возникновению приятельских отношений между нами».

Что ж, мастерски выписанный психологический портрет!

С началом грянувшей Первой мировой Георгу фон Меренбергу предстоял сложный выбор: как офицер, имевший чин ротмистра ландвера и служивший в одной из прусских кавалерийских частей, он должен защищать Германию, своё отечество, а как внук великого русского поэта не желал идти против России. Он не уставал засыпать просьбами военное начальство об отправке его на фронт, в полк, действовавший против Франции.

По счастью, сохранился рассказ самого графа, годы спустя поведанный им нью-йоркской газете «Слово»: «Благодаря тому, что моя жена была русская, и к тому же дочь русского императора, во время войны она переживала очень тяжёлое время. Немцы всегда ставили ей в вину её происхождение и делали много непристойностей.

Мне тоже было нелегко. Кто-то бросил мне обвинение, что родной внук Пушкина в рядах германской армии сражается против русских. Это была жестокая неправда. Как только была объявлена война с Россией, я немедленно заявил, что не могу сражаться против родственного мне народа. Правительство уважило моё заявление, и я никогда на фронте не был».

Известно лишь, что в конце Первой мировой граф Георг фон Меренберг имел чин полковника.

Графиня фон Меренберг

Что известно о послевоенной жизни супругов? В Российском Государственном военном архиве среди рапортов, боевых донесений и полицейских досье хранится один документ – прошение царской дочери Ольги Александровны министру внутренних дел Франции. Вот как звучит оно в переводе с французского:

«10, Бульвар де Бушаж, Вилла “Жорж” (“Георг” в русском варианте. – Л.Ч.), Ницца, Приморские Альпы.

28 января 1920 г.

Господин Министр, Я, дочь Е.В. Императора Александра II, родившаяся от брака Его Величества с княжной Долгорукой – Светлейшей княгиней Юрьевской, вышла замуж за графа Меренберга, немца, жившего во время войны с семьёй в Висбадене. Генерал Манжен разрешил мне, учитывая моё очень слабое здоровье, поездку в Ниццу к моей матери, княгине Юрьевской, которая является владелицей недвижимой собственности в этом городе. У меня есть для этой поездки пропуск… выданный штаб-квартирой генерала-командующего, действительный с 16 ноября 1919 г. до 16 февраля 1920 г. Моё здоровье ещё не восстановилось, поэтому прошу Вашего ходатайства о продлении моего пребывания во Франции на то время, которое Вы посчитаете возможным.

Примите уверения в моих искренних чувствах.

Графиня Ольга Меренберг, Княгиня Юрьевская».

В прошении Ольги Александровны из Ниццы упоминается некий французский генерал, благоволивший к ней, царской дочери. Кто же он?

Шарль Мари Эммануэль Манжен – дивизионный генерал, участник Первой мировой. Известность ему принесли сражения под Шарлеруа и Верденом. Осенью 1919 года был направлен в Таганрог, где возглавил французскую военную миссию при ставке главнокомандующего вооруженными силами на юге России Деникина. В следующем, 1920 году встречался с бароном Врангелем. Позднее Шарль Манжен вошёл в состав Высшего военного совета, став генерал-инспектором французских колониальных войск. Его перу принадлежат любопытные мемуары.

…Всё-таки Ольга Александровна и после замужества не желала расставаться с привычным ей и столь любимым княжеским титулом! Но почему это, казалось бы, частное письмо хранится в военном архиве? Разгадка не столь уж проста и требует исторического экскурса.

Дело в том, что в годы Первой мировой французская разведка интересовалась политическими взглядами княгини Екатерины Юрьевской и степенью её лояльности к Франции. Не было тайной и для разведки: зять Светлейшей княгини Георг фон Меренберг – немецкий офицер, в обязанности коего входит обучение рекрутов в Висбадене, находится в стане противника. Оттого-то графине Ольге Александровне фон Меренберг, дочери княгини, приходилось всякий раз убеждать французские власти в собственной благонадёжности, дабы испросить разрешение на встречу с матерью в Ницце.

А ведь прежде, в мирное время, проблем не возникало – Ольга Александровна частенько бывала в Ницце, где жила на роскошной материнской вилле. Лазурный Берег особо был памятен для неё: здесь некогда, под южным солнцем, в обрамлении средиземноморских красот, княжна Ольга встретила будущего мужа, здесь и венчалась.

Да и на фотографии, подаренной Светлейшей княжной избраннику, где Ольга предстаёт весьма элегантной барышней в модной шляпке и с чёрной лохматой собачкой, начертано её рукой на английском: «To dear George from Olga». Проставлены год: «1895» и город «Nice» (Ницца).

Граф Георг-Николай фон Меренберг, внук поэта, с сыном Георгом-Михаэлем. Фотография. 1900‐е гг.

Похоже, сей милый подарок, – фотография снята в одном из лучших фотоателье Ниццы, – предназначался жениху и преподнесён в преддверии свадьбы.

Остался в российском архиве и другой документ, датированный 1922‐м годом: Ольга Александровна обращается к французским властям с просьбой вновь продлить ей визу. Повод весьма печальный: в феврале того года в Ницце скончалась её мать, Светлейшая княгиня Екатерина Юрьевская. Помимо горестных забот – её дочерний долг – достойно проводить мать в последний путь, были и другие, вполне земные – раздел наследства.

«Старые жители Русской Ниццы говорили, что она (княгиня Юрьевская) жила в роскоши, необычной даже для тех времён, – заверяет биограф княгини. – Иностранные монархи и российские великие князья во время пребывания в Ницце приезжали с официальным визитом в её особняк на бульваре де Бушаж (de Bouchage). Она жила на широкую ногу, на русский манер; она не умела считать деньги.

Во время войны было потрачено много денег на организацию в особняке военного госпиталя, а когда ей внезапно прекратили выплачивать пенсию, оказалось, что у неё нет ничего, кроме долгов. Она прожила на пять лет дольше и умерла семидесятичетырёхлетней леди. Её особняк и всё имущество были проданы на аукционе за долги. Затем особняк был реконструирован и превращён в роскошные апартаменты».

Граф Георг-Николай фон Меренберг с супругой Ольгой на набережной Ниццы. Фотография. 1924 г.

Но всё это случится много позже. А ранее тех печальных событий, зиму 1919–1920‐х годов, Ольга Александровна провела вместе с матерью в Ницце. Княгиня-мать приглашала погостить и младшую дочь Катю. Но та отнюдь не пылала желанием встретиться там со старшей сестрой, сухо заметив в ответном письме к матери: «…Надеюсь, что она (Ольга) сейчас не приедет, но она мне вовсе не мешает, если только ты её можешь выдержать».

Странное послание явствует одно: меж сёстрами не было ни дружбы, ни родственной близости. Но особенно остро та неприязнь проявилась после смерти княгини-матери, когда настала пора делить наследство. И нотариус Ниццы официально заверил в доверенности «об отсутствии согласия между наследниками». Между родными сёстрами… Думается, истоки конфликта давние, кроются в младых летах княжон Юрьевских. Так, Катя-младшая однажды обмолвилась, что в детстве брат Георгий и сестра Ольга «очень много меня дразнили». Известно, детские обиды живучи…

Ещё дважды после кончины княгини Юрьевской – в 1924‐м и 1925‐м – супруги фон Меренберг посещают Ниццу. Видимо, к этому времени безымянный фотограф запечатлел семейную чету, прогуливающую по знаменитому бульвару де Англетер. Однако всемирно известный курорт обратился для Ольги фон Меренберг смертельным: в мае 1925‐го в Ницце она опасно заболела, и вернувшись в Висбаден уже тяжело больная, в августе того же года умерла. Пережив мать всего лишь на три года.

…Последним пристанищем для неё, как и для брата Георга, Светлейшего князя Юрьевского, стал русский некрополь близ церкви Праведной Елизаветы на холме Нероберг.

Могилы детей Александра II: Светлейшего князя Юрьевского Георгия и графини Ольги фон Меренберг, урождённой Светлейшей княжны Юрьевской. Висбаден. Фотография автора. 2007 г.

Брат и сестра похоронены вместе, – могилами «царских детей» называют их висбаденцы, ухаживают за ними, испытывая некую гордость, что любимые чада русского императора нашли свой последний предел в их городе.

Мне довелось побывать на том печальном уголке, где вот уже столетие покоятся рядом две мраморные плиты с выбитыми на них именами – Светлейшего князя Георгия Юрьевского и графини Ольги фон Меренберг, урождённой княжны Юрьевской, – поклониться их памяти…

Есть надпись: едкими годамиЕщё не сгладилась она.За чуждыми её чертамиЖурчит во мраморе водаИ каплет хладными слезами,Не умолкая никогда.

Некогда здесь, на висбаденском кладбище, бывал и вдовец Георг фон Меренберг, вспоминая безмятежные дни супружества и горюя о своей потере. Но вряд ли графу приходили на память стихи великого деда, – ведь язык, на котором творил Пушкин, увы, был неведом его немецкому внуку…

Из троих детей Александра II и Екатерины в живых оставалась самая младшая дочь Катя. Её судьба, царской дочери, наречённой в честь матери, сложилась оригинальным и весьма нерадостным образом. Но о Кате-младшей рассказ особый.

Заокеанский вояж

Ротонда-усыпальница Нассауских в Висбадене, где последним упокоился внук поэта. Фотография автора. 2007 г.

После смерти жены граф-вдовец, чтобы развеять горесть утраты, отправился в путешествия по странам и континентам. Спустя пять лет после смерти обожаемой им Ольги граф Георг фон Меренберг сочетался брачными узами с Аделаидой Моран Брамбеер, американской гражданкой.

Однажды в Париже граф встретился с бывшим свойственником – князем Владимиром Оболенским, и тот не поленился записать о том: «Переходя мост де ля Конкорд, я остановился поглазеть на досужих рыболовов, и рядом со мной оказался Георг Меренберг. Мы искренно обрадовались неожиданной встрече, и на следующий день он обедал у меня. Мы вспомнили наше первое знакомство здесь же, в Нейи, в несуществующем уже большом доме княгини Юрьевской. Он был всё также переполнен юмора и добродушия… но значительно поседел и потолстел… Женился вторично, на американке…»

Наследников графу жена-американка не подарила, да и супружество то было недолгим, – внуку поэта суждено было пережить и вторую жену.

В 1937‐м, памятном своим печальным юбилеем – столетием со дня смерти Пушкина, Георг фон Меренберг пребывал в Нью-Йорке. Здесь ему предстояло стать объектом самого пристального интереса со стороны журналистов русских эмигрантских изданий. Всех удивляло, даже возмущало, – как это может быть: внук Пушкина и не знает языка, на котором писал и говорил его великий дед?! Впрочем, и сам Георг разделял то нелестное для него мнение.

«И как-то не вяжется в русском сердце то, что говорящий на английско-немецком наречии граф Меренберг имеет в своих жилах кровь Пушкина, – недоумевал некий корреспондент. – Точно так же странно, что гарлемские негры считают Пушкина “своим родным поэтом” и наравне с русскими чествуют его память. Может быть, в этом и заключается мировое значение великого поэта, связавшего себя со всем миром при помощи своего английского, немецкого, русского и даже эфиопского родства».

Вот что любопытно в сих давних размышлениях – африканцы, жившие в то время в Нью-Йорке, были гораздо образованнее своих нынешних собратьев!

Да и вся Америка, приютившая немало эмигрантов из России, воздала в тот год должное русскому гению. Смысл празднования был обозначен так: «Американская Русь должна послужить возрождению Великой Руси путями, завещанными Пушкиным». Такую сверхзадачу возлагали на пушкинский юбилей эмигрантские сообщества. Не иначе как подарком свыше виделся им приезд в Нью-Йорк внука самого Александра Сергеевича!

Другой журналист делится впечатлениями от встречи с Георгом фон Меренбергом (он везде был самым желанным гостем!): «Моя первая встреча с родным внуком А.С. Пушкина имела место очень недавно на интимном вечере нью-йоркских младороссов, где граф Меренберг был почётным гостем…

В уютном помещении младороссов царило праздничное настроение. Это были Пушкинские дни, и у всех на устах было это обаятельное имя великого поэта. Я невольно затаил дыхание, когда распорядитель вечера Н.Н. Шипов подошёл ко мне и сказал, что представит меня графу Меренбергу.

На Первом Всемирном съезде потомков поэта в Москве. Фотография автора. 2009 г.

За большим столом, на котором мерцали свечи, в обществе русских и американцев сидел граф Георгий Меренберг – уже пожилой, седой, полный, в больших очках, с добродушным лицом. В этом лице, во всей иностранной фигуре нельзя было отыскать ни одного «пушкинского штриха». Граф встретил меня приветливо и даже несколько застенчиво: «Не спрашивайте меня о Пушкине… Я ничего не знаю».

…Граф по-русски знает столько же, сколько всякий иностранец, часто попадающий в русское общество: «Да», «Нет», «Хорошо», «Спасибо», «За ваше здоровье». Но всё же в нём есть гордость, перешедшая от Пушкина и русской аристократии. Когда кто-то подошёл к Меренбергу и передал ему, что князь N просит его к своему столу, потомок Пушкина с большим достоинством ответил: «Если князь N хочет видеть меня, то для него будет место за моим столом».

Думается, претензии к незнанию графом русского языка следует адресовать не ему, а прежде – его маменьке Наталии Александровне. Видимо, во второй своей семье графиня фон Меренберг разговаривала с детьми исключительно на немецком. Вряд ли подобное воспитание пришлось бы по душе её великому отцу. Огорчился бы Александр Сергеевич неимоверно: внуки, о судьбах коих он так тревожился, мысля об их прекрасном будущем, по сути, отреклись от родного языка. Оттого-то уже взрослые дети немецкой графини (урождённой Наталии Пушкиной!) чувствовали себя неловко, особенно, когда их чествовали как наследников величайшего из русских поэтов.

В этой любопытной заметке автор не погрешил против истины: граф Меренберг при всём своём добродушии умел заставить себя уважать. Ведь ему было ведомо о своём могучем родословном древе, о славных исторических предках, и, хотя его графский титул почитался ниже княжеского, но идти на поклон к «князю N» внуку Пушкина не пристало! Да и близкое родство с Домом Романовых обязывало к тому.

Но вот любопытно, коли Георг фон Меренберг принял приглашение младороссов, значит, разделял их убеждения. Но кто же они такие? И что за цели преследовали?

Социал-монархическое движение эмигрантов явилось на политическую арену в 1923 году на съезде русской молодёжи. Именно тогда в Мюнхене было объявлено о создании Союза «Молодая Россия», позже переименованного в Младоросскую партию. Партия провозгласила заветное триединство своим девизом: «Бог. Царь. Родина», а гимном избрала знаменитый «Боже, Царя храни». Монархические пристрастия младороссов отданы были великому князю Кириллу Владимировичу. Он, родной внук Александра II, провозгласивший себя российским императором в изгнании, направил в руководство партии кузена – великого князя Дмитрия Павловича, снискавшего печальную известность как один из убийц Григория Распутина. И другой августейший член семьи Романовых – великий князь Андрей Владимирович был замечен в сочувствии младороссам. Отделения новой партии, именовавшиеся «очагами», ярко «разгорелись» по всему миру: в Шанхае и Париже, Праге и Афинах, Софии и Нью-Йорке. Но как-то сами собой и «загасли» в начале сороковых. Но тогда, в 1937‐м, партия процветала, и младороссы чествовали у себя в Нью-Йорке дорогого гостя: внука Пушкина и зятя императора Александра II.

Благодаря всё тому же дотошному журналисту дошли слова, сказанные (увы, на английском!) графом Георгом фон Меренбергом: «Горжусь, что я потомок великого русского поэта, что во мне течёт русская кровь, что всё время в моей семье были русские. Моя связь с русскими никогда не прерывается, я всегда чувствую, что всё русское мне близко».

Ему не довелось стать свидетелем, с каким поистине русским размахом чествовали память Пушкина в 1937‐м, в советской России. Думается, внук поэта был бы глубоко поражён глубиной той народной любви! А те давние пушкинские торжества в Нью-Йорке лишь слабый её отблеск…

Судьба подарит графу фон Меренбергу ещё десять лет жизни, сделав свидетелем Второй мировой, поражения Германии и началом её возрождения. Вне сомнений, одной из последних его земных радостей стала внучка, маленькая Клотильда, не только унаследовавшая пушкинские черты, но в отличие от дедушки сумевшая постичь в будущем красоту русского языка.

Наследники поэта у памятника Пушкину. Фотография автора. 2009 г.

Граф Георг фон Меренберг умер в мае 1948‐го и стал последним, кто упокоился в фамильном некрополе герцогов Нассау в родном ему Висбадене. Внук Пушкина «под небом Шиллера и Гёте»!