Дерево под моими ногами пахло просто одуряюще. Странно, что я чувствовала этот запах в утро своей смерти.

Хах. Перед смертью не надышишься.

Я не замечала шума толпы или мантий судей. Я даже забыла о веревке у себя над головой.

Я чувствовала только запах сосны, исходящий от быстро возведенного помоста из свежего дерева.

— Лиссандра Ваэль из дома Ваэль, — голос глашатая раскатился над площадью, и гул толпы захлебнулся в тишине.

Я подняла подбородок. Руки за спиной были стянуты так туго, что пальцев я не чувствовала уже с рассвета.

— Властью его императорского величества Каэлума первого, помазанника Истока, и единогласным вердиктом святого трибунала инквизиции — вы признаны виновной.

Я посмотрела на нового императора, восседающего на бархатном помосте. Месяц на троне. Месяц с тех пор, как они убили человека, которому полагалось править, и свалили вину на меня.

Он встретил мой взгляд не моргнув. Я скривила губы в отвращении, не отводя взгляда.

— За преступное слияние с Бездной. — Голос герольда стал зычнее. — За кражу артефакта из храма Истока. За призыв повелителя Бездны, чья чудовищная рука поразила нашего возлюбленного императора Аврэмиана, да примет его Исток.

Наглая ложь. Врата так и остались заперты, а повелитель Бездны гниет в своей темнице уже четыреста лет. Единственными чудовищами в спальне правителя были наемники дяди нового императора.

— Да примет его Исток, — эхом отозвалась толпа, и где-то с надрывом заплакала женщина.

— За эти преступления против империи, против веры и против человечества вы приговариваетесь к смерти через повешение. Имя ваше будет вычеркнуто из списков знати, земли ваши отойдут империи.

Земли. Сегодня мне исполнилось восемнадцать. Сегодня я должна была получить в наследство каменоломню, принадлежавшую моей матери, где три месяца назад обнаружили слезу истока. Богатейшую жилу в империи.

Как удобно, что я должна умереть именно сегодня.

— Есть ли у осужденной последнее слово?

Я открыла рот.

— Ваше величество, — надломленный голос оборвал меня. — Ваше величество, прошу вас. Молю. Позвольте мне попрощаться с ней.

Она вышла из-за спин инквизиторов в безупречном черном траурном платье, темные волосы собраны в строгую прическу. Моя мачеха. Кардина. Женщина, что пела мне колыбельные и читала сказки перед сном. Женщина, которую любили все без исключения.

Император с торжественным состраданием склонил голову, а его дядя с уважением кивнул.

— Леди Ваэль. Великодушие вашей души посрамляет нас всех. Я разрешаю вам попрощаться с дочерью.

Она поднялась по ступеням эшафота. Стражники расступились перед ней, словно перед святой. Она остановилась в шаге от меня, прижимая кружевной платок к груди. Глаза мокрые от слез, полные горечи.

— Лиссандра, — её голос дрожал и был таким тихим, что вряд ли кто-то слышал. — Моя девочка. Как же ты так? Мы с твоим покойным отцом так старались уберечь тебя. Если бы он был жив… эта боль убила его, Лиссандра!

Внутри меня ничего не дрогнуло. Отец скончался от сердечного приступа через три дня после суда. Он меня предал, выбрав ее. Снова выбрав ее. Женщину, которая последние два года тайно спускала золото на элитного раба из очистительных купален.

Секрет, о котором я узнала слишком поздно, чтобы успеть им воспользоваться.

— Лгунья! — выплюнула я. — Вы всё подстроили! Ты, твой брат и племянник! — Я кивнула на помост. Толпа тревожно загудела. — Вы убили императора, а моего отца отравили!

Старший инквизитор нахмурился, поднимая руку, чтобы прервать это кощунство.

Но Кардина лишь горестно покачала головой. Она положила свои теплые ладони на мои ледяные щеки. Для толпы это выглядело как последний жест всепрощающей материнской любви.

— Ты пустила Бездну в сердце, моя девочка. Пустила ложь.

Она обняла меня за плечи и прижалась губами к уху.

— Кричи. Можешь хоть глотку надорвать, — ее ногти больно впились в мои плечи. — Тебе никто не поверит, — выдохнула она. — Ты чудовище, выпустившее монстра из Бездны, а я безутешная мать, потерявшая мужа, и дочь.

— Бездна тебя покарает, — выплюнула я. — А Исток никогда не одарит светом.

— Пусть так. Зато мой племянник на троне, а ты на виселице.

Она отстранилась, всхлипнула и, пошатнувшись, стала спускаться по ступеням. Кто-то из стражи услужливо поддержал её под локоть.

Палач шагнул вперёд. Веревка опустилась мне на голову, грубая пенька царапнула вдоль челюсти и легла в ямку под горлом. Он затянул узел за моим левым ухом.

Толпа внизу начала скандировать, требуя моей смерти. Я смотрела поверх их голов. Я смотрела на нового императора, сидящего на украденном троне. Я смотрела на мачеху, которая прятала торжествующую улыбку за кружевным платком. Я видела ее брата Кондара, стоящего по правую руку от императора.

И я ненавидела их. Каждой каплей своей крови, каждой мыслью, каждым вздохом, который у меня отнимали. Моя ненависть была осязаемой, тяжелой, как свинец в груди.

Доски ушли из-под ног.

Религия истока учит прощать. Но в этот момент в моей душе не было места его свету. В груди клокотала тьма. Она клубилась, ворочалась и ждала, когда я попрошу.

И я попросила.

«Верни. Верни меня, и я покажу им, как выглядит настоящее чудовище».

Бездна, где-то очень далеко усмехнулась. Будто услышала.

А в следующий миг я открыла глаза.

Солнце пробивалось сквозь высокие окна столовой и ложилось на белую скатерть золотыми косыми полосами. Пахло свежей выпечкой, заварным чаем с бергамотом и воском от только что потушенных свечей. Серебряная ложечка мягко позвякивала о фарфор. Мачеха изящно и неторопливо размешивала сливки в своей чашке.

Я сидела напротив отца и смотрела на узор скатерти. На вышитые серебром лилии — символ дома Ваэль. На маленький жирный отпечаток пальца на краю — слуги опять небрежны, и повар получит от Кардины мягкий упрёк, от которого ему захочется провалиться сквозь землю.

Я помнила эту скатерть. И это утро.

С точностью до последней морщинки на лбу отца, который сейчас разворачивал газету.

— Истока свет благословенный, — пробормотал он. Голос у него был глубокий, чуть хрипловатый с утра. — Кардина, ты только послушай.

Чашка в моей руке дрогнула. Я поставила её на блюдце и переплела пальцы под столом. Крепко. Так крепко, что ногти впились в ладони.

— Что там, дорогой? — певучий, мягкий голос Кардины.

Отец прокашлялся и зачитал, медленно, точно не веря собственным глазам:

— «Дерзкое святотатство в столице. Минувшей ночью из сокровищницы главного храма Истока был похищен ключ от врат Бездны — реликвия первостепенной значимости, хранившаяся за семью печатями с момента заточения повелителя Бездны четыре столетия назад. Святой трибунал ведёт расследование. Все пути из города перекрыты. Настоятель призывает верующих к молитве.»

Он отложил газету на край стола и уставился на неё так, будто напечатанные буквы могли сложиться в другой порядок, если смотреть достаточно долго.

— Немыслимо, — выдохнул он. — Ключ. Из храма. Да кто вообще мог…

У меня застучало в висках.

Я знала, что это будет сегодня. Газету с этим заголовком я видела пять месяцев назад, когда ещё ни о чём не догадывалась и мазала булочку маслом, греясь в родительской любви.

Пять месяцев до того дня, как за мной придут. Но помнить одно. А сидеть за этим столом, слушать, как отец шелестит страницами, и видеть, как Кардина аккуратно откусывает кусочек бисквита — совсем другое.

Сердце колотилось так сильно, что его наверняка было слышно в соседнем квартале. Я опустила ресницы и заставила себя поднести чашку к губам. Чай был горячий. Я даже не почувствовала вкуса.

Я медленно, очень медленно подняла взгляд на мачеху.

Кардина сидела по правую руку от отца, прямая и спокойная, в утреннем платье из серо-голубого шёлка. Волосы заплетены в одну тяжёлую косу и уложены короной.

Она поймала мой взгляд и тепло, ласково улыбнулась.

— Лиссандра, милая, ты совсем ничего не ешь. Повар обидится.

Я улыбнулась в ответ.

Это была, пожалуй, самая вымученная улыбка в моей жизни. Улыбнуться женщине, которая несколько минут назад говорила, что я могу рвать глотку и мне все равно никто не поверит.

Никто не поверит.

Что ж, Кардина. Я буду использовать твое же оружие против тебя самой.

— Простите, — мой голос прозвучал почти ровно. — Я немного устала.

— Ты бледна, — нахмурился отец, опуская газету. — Литар, посмотри на неё. Бледна как полотно.

Литар, посмотри на неё. Он сам был Литар. Граф Литар Ваэль. Он обращался к себе, потому что слишком тревожился. В детстве меня это умиляло.

Сейчас меня это почти сломало.

Я смотрела на него через стол. На его седые виски, на усталые добрые глаза, на тонкие морщины у рта. И во мне поднималось горячая черная волна, похожая и на любовь, и на тошноту в одном флаконе.

Вот сидит мой папа.

Мой папа, который катал меня на плечах. Мой папа, который на суде отвёл глаза и промолчал. Промолчал, когда одного его слова — у неё врождённый дар, она с рождения носит медальон матери — хватило бы, чтобы заронить сомнение.

Не спасти.

Но он промолчал, чтобы сокрыть тот факт, что они с детства скрывали мой дар. Чтобы сохранить свою и жены репутацию, ведь его дочь все равно опустилась до того, что открыла врата Бездны. Несмываемый позор, и добавлять еще и это в свою копилку было уже слишком.

А через три дня у него остановилось сердце, не выдержав горя. Слишком удачно.

Я моргнула.

— Правда, ничего страшного, — сказала я. — Дурной сон. Ночью не выспалась.

— Сон? — Кардина чуть наклонила голову. — Какой сон, милая? Расскажи. Говорят, если рассказать дурной сон до полудня, он не сбудется.

Я видела свои собственные ноги, болтающиеся над досками и твою улыбку за секунду до.

— Не помню, — я пожала плечами. — Уже рассеялся. Какая-то чушь.

— Всё-таки ты бледная, — отец протянул руку через стол и накрыл мои сцепленные пальцы своей тёплой ладонью. — Лисёнок, может, лекаря позвать?

Он не звал меня так уже несколько лет — я подросла, стала девушкой на выданье, и «лисёнок» ушёл вместе с косичками и ободранными коленками.

Услышать это слово сейчас, из его живых уст, когда он уже три недели как мёртв в моей памяти, было… больно.

Горло сжало спазмом.

— Не нужно лекаря, — сказала я. — Мне бы просто подышать. Простите, можно я откланяюсь?

— Конечно, — тут же отозвался отец. — Конечно, иди. Я загляну к тебе перед обедом, хорошо?

— Хорошо, пап.

— Бедная девочка, — вздохнула Кардина. — Давай я пришлю Ирдис с ромашковым отваром?

— Не надо, — ответила я слишком быстро. И тут же поправилась, мягче: — Благодарю вас, не стоит.

Я поднялась. Колени держали. Уже хорошо. Я отодвинула стул и его ножки тихо скрипнули по паркету. Вышла из столовой, не оглядываясь, прошла по коридору, толкнула стеклянную дверь и вышла в сад.

Холодный утренний воздух, с запахом мокрой травы и первых опавших листьев, ударил в лицо. Я сделала десять шагов по дорожке, свернула за живую изгородь, где меня не было видно из окон, прислонилась спиной к холодному камню садовой стены и только тогда позволила себе задышать.

Меня трясло. Руки трясло, колени трясло, челюсть сводило так, что зубы клацали. Я зажала рот ладонью, чтобы не издать ни звука, и стояла, вдыхая через нос, выдыхая через стиснутые пальцы.

Я жива.

Я не понимала, как и почему Бездна меня услышала. Мой дар едва теплился. Не дар даже, а жалкая искра, бледная тень силы, что была у моей матери. Он не мог достучаться до темной мощи. А по словам жрецов Истока, в Бездне и слушать-то некому: за вратами лишь голодная пустота и заточённый в ней монстр.

Монстр, которого якобы выпустила я.

Я тихо, сдавленно рассмеялась в ладонь. Смех вышел кривой.

Врата даже не открывались. Повелитель Бездны гнил в своей темнице уже четыре сотни лет и продолжит гнить. Единственными чудовищами в ту ночь в спальне императора были наёмники герцога — брата Кардины, дяди милого племянничка Каэлума, который теперь сидит на украденном троне и играет в помазанника Истока.

Я отняла ладонь от лица. Медленно, будто боясь, что она исчезнет при прикосновении, подняла руку к горлу.

Пальцы нащупали цепочку. Провели вниз.

Кулон на месте.

Маленький, тяжеленький, тёплый от тела. Темный лунный камень в простой серебряной оправе. Ничего особенного. Ничего, что привлекло бы взгляд.

Я прижала его к ключице и закрыла глаза.

Спасибо, мама. Если бы не ты, меня бы давно сдали в храм Истока, где я провела бы остаток дней, отмаливая свой темный дар, о котором никого не просила.

Вивер Ваэль умерла, дав мне жизнь. Я знала её только по портрету в галерее и по этому медальону. Она тоже была магом пустоты.

После её смерти отец надел ее медальон на меня, чтобы скрыть порочную магию от всего мира.

Я отогнула левый рукав платья. Кружево пошло складкой, обнажая бледное предплечье с тонкой голубой веной под кожей. Чуть выше сгиба была маленькая угольно-чёрная метка в форме неправильного полумесяца.

Единственная в своём роде, ведь ни у кого во всей обозримой родословной такой не было. Когда-то отец сказал, что это, возможно, просто причуда крови и на всякий случай запретил мне показывать её кому бы то ни было, и на том вопрос закрыли.

В прошлой жизни я ненавидела её. Прятала под длинными рукавами, стягивала браслетом, иногда, в отчаянии, пыталась оттереть пемзой, как будто это была грязь, которую можно смыть.

Теперь я смотрела на неё почти с нежностью.

Дар и метка — может быть, и не одно и то же; я никогда не узнаю наверняка, и не у кого теперь спросить. Но именно моя Пустота, маленькая искра на самом дне, едва способная шевельнуть свечу, оказалась всё-таки достаточной, чтобы Бездна сквозь четыре стены и четыреста лет заточения услышала мой крик.

Услышала и усмехнулась.

Я вернула рукав на место и провела языком по пересохшим губам.

Хватит.

Хватит дрожать. Хватит благодарить. Благодарность Бездне я отдам потом.

Сейчас у меня есть задачи.

Первая и главная — Ключ от врат.

Артефакт, которым четыреста лет назад заперли повелителя Бездны. Реликвия, которая по легенде, Кардины и ее брата, попадёт в мои руки, чтобы я выпустила монстра.

Им нужен ключ, который похитили их храма Истока.

А что, если у них его не будет?

Я медленно выдохнула через нос.

Сейчас ключ ещё где-то в городе — у наёмника, у посредника, у самого брата Кардины. Ещё не в её руках. И пока он не попал к ней, у меня есть окно. Узкое, опасное. Но окно.

Без него не будет «прорыва». Без «прорыва» не будет мёртвого императора от руки «чудовища». Без мёртвого императора не будет племянника Кардины на троне. Без племянника на троне не будет ни суда, ни эшафота, ни лицемерного плача перед толпой.

А затем придёт мой черёд. Я разберусь с ней. Отплачу той же монетой: так же методично, как она разрушала меня, притворяясь матерью все эти годы.

Тишина моих покоев обрушилась на плечи спасительным, успокаивающим бархатом, насквозь пропитанным тонким запахом сухой лаванды.

Я плотно закрыла за собой тяжелую дверь, прислонилась к ней лопатками и медленно, словно боясь спугнуть это наваждение, обвела комнату взглядом. Высокий потолок украшала старинная лепнина — по углам расходились лучи Истока, толстые и забавно завитые на концах. В глубоком детстве я звала их Тишем и Уром и каждый вечер шепотом желала им доброй ночи.

В центре стояла широкая кровать под балдахином из бледно-зелёного шёлка, ткань которого чуть выгорела со стороны окна. Рядом возвышался массивный книжный шкаф, забитый сверху донизу: сентиментальные романы, потертые справочники травников и отцовский подарок к моему четырнадцатилетию — толстенный том истории дома Ваэль в тисненом кожаном переплёте, который я до сих пор так и не дочитала.

На прикроватной тумбочке покоился мой самый любимый стеклянный шар с засушенным пушистым одуванчиком внутри. Отец привёз мне эту безделушку из поездки в Силистр, когда мне едва исполнилось одиннадцать.

У самого окна пристроился маленький письменный стол. На нем — изящная чернильница с серебряной крышкой, подставка для перьев и стопка нетронутой, безупречно белой бумаги. А у зеркала лежал перламутровый гребень, забытый мной там ещё вчера. Вернее, нет, не вчера. Шесть долгих месяцев и одну страшную смерть назад.

С трудом проглотив тугой ком в горле, я на мгновение зажмурилась.

Здесь всё было невыносимо родным. Каждый тёмный угол, каждая складка тяжелой занавески, каждая пылинка, беззаботно танцующая в лучах света на подоконнике — всё стояло на своих законных, привычных местах. Ровно так, как и должно стоять в безмятежной комнате семнадцатилетней девушки, которая еще понятия не имеет, какой кошмар ждёт её впереди.

Только эта девушка уже всё знала.

Я осторожно оттолкнулась от двери и медленно прошла вглубь комнаты. Кончики моих пальцев скользили по корешкам непрочитанных книг, по прохладной бронзовой ручке шкафа, по чуть потертой бархатной обивке любимого кресла у камина. Мне было жизненно необходимо снова ощутить, что всё это настоящее. Удостовериться, что дубовые доски пола подо мной вдруг не дрогнут, превращаясь в эшафот, и не провалятся вниз.

Не дрогнули.

Я опустилась в глубокое кресло, плотно сложила дрожащие руки на коленях и судорожно выдохнула, пытаясь унять колотящееся сердце. В повисшей тишине скрипнули дверные петли.

— Госпожа? Я принесла ваши чистые платья.

В покои бесшумной тенью скользнула Деб с охапкой свежего, пахнущего лавандой белья. Невысокая, по-девичьи тоненькая, в безукоризненном тёмно-сером форменном платье с кипенно-белым передником. Волосы скромно убраны в пучок, лишь у виска выбился непокорный светло-русый локон. Лет двадцать, может. Глаза привычно и покорно опущены в пол.

Глядя на нее сейчас, я словно видела совершенно незнакомого человека.

Точнее, внешне я узнавала ее безошибочно. Это была моя личная служанка, Деб. Девушка, которая в моей прошлой жизни три года изо дня в день туго шнуровала мне корсеты, бережно расчёсывала волосы перед сном, приносила горячие завтраки и безмолвно подавала перчатки. Деб, чьи черты лица я тогда толком и не запомнила, потому что — ну зачем знатной аристократке запоминать в лицо обслуживающую её мебель?

Я молча наблюдала, как она проходит к шкафу, открывает створку и невероятно аккуратно расправляет каждое платье на деревянных плечиках. Движения отточенные, плавные, абсолютно бесшумные. Идеальная, образцовая прислуга. Моя мачеха всегда умела грамотно подбирать персонал.

В той, сгоревшей дотла прошлой жизни мы были с ней абсолютно чужими людьми, просто делившими одно пространство. Я не знала о ней ровным счетом ничего. Не знала, как зовут её родителей, из какой она бедной деревни, за какие заслуги её взяли в наш благородный дом. Не знала, мечтает ли она о чём-нибудь, кроме того, чтобы поскорее закончить изматывающую смену и лечь спать. Я её просто не замечала. Слуги — это ведь не люди, это полезные вещи, которые обладают удобной способностью двигаться сами по себе. Именно так нас, юных леди, учили с самых пелёнок.

Но и она меня тоже не видела. Деб шла на любой контакт крайне неохотно, а на мой редкий, случайный вопрос всегда отвечала заученным, безликим «да, госпожа» или «нет, госпожа». Никогда не задерживалась в моей спальне дольше положенного. И никогда не улыбалась.

Тогда я наивно полагала, что у нее просто такой тяжелый характер. Считала её глупой, ограниченной деревенской девушкой, не способной поддержать простую человеческую беседу.

Но сейчас, внимательно разглядывая её напряженно опущенные плечи, я начинала видеть истину.

Это был вовсе не нелюдимый характер. Это был животный, парализующий страх.

Страх перед моей идеальной мачехой, которая каждую неделю пунктуально вызывала прислугу к себе в малую гостиную и тихим, бесконечно мягким голосом педантично разбирала их малейшие провинности. За пылинку на каминной полке — жесткий штраф. За недостаточно сухо отжатую скатерть — штраф. За «недостаточно почтительный взгляд» — снова штраф. Ни одного сорванного крика, ни одного бранного или грубого слова. Кардина не повышала голоса никогда. Она просто, с убийственной светской вежливостью называла сумму, которую вычтут из жалкого месячного жалования, и отпускала виновного с миром, ласково улыбнувшись на прощание.

В детстве я однажды пряталась за приоткрытой дверью и подсматривала, как мачеха отчитывает главного повара за слегка пересоленный соус. Повар, здоровенный, краснолицый мужик, шире меня раза в два, выходил из её уютной гостиной с трясущимися руками и крупной испариной на лбу. Я тогда искренне удивилась. Я тогда ничего не поняла.

Сейчас же я понимала всё кристально ясно.

Все обитатели этого роскошного особняка до одурения боялись Кардину. Абсолютно все. От седого почтенного дворецкого до чумазой забитой девочки, таскавшей тяжелый уголь для каминов. Боялись и боготворили одновременно — просто потому, что она никогда не устраивала истерик, никогда не приказывала бить палками, никогда не унижала прилюдно. Жестокая расправа вершилась только за плотно закрытыми дверями. Строго наедине.

Это была самая страшная разновидность хозяйки дома, у которой на губах всегда сияет безупречная ласковая улыбка, а за спиной всегда крепко сжат железный кулак.

Сколько ещё жизненных соков она с них тянула, помимо бесконечных финансовых штрафов? Наверняка было что-то ещё. Мелкие доносы друг на друга. Грязные услуги. Постель?

Деб бесшумно закрыла дверцу шкафа. Повернулась ко мне и низко, почтительно поклонилась.

— Могу я что-то для вас сделать, госпожа?

Я открыла было рот, собираясь расспросить её, и тут же заставила себя его закрыть. Не сейчас. Нельзя лезть к ней с внезапными личными расспросами прямо с порога. Она лишь испуганно замкнется, будет упрямо молчать, покорно кивать, а при первой же возможности побежит докладывать мачехе, что леди после завтрака вела себя крайне подозрительно.

Действовать нужно очень медленно. Нужно дать ей веский повод мне доверять.

— Нет, Деб, благодарю. Можешь быть свободна.

Служанка снова поклонилась и растворилась за дверью.

Оставшись в долгожданном одиночестве, я просидела в кресле ещё минут пять, невидящим взглядом изучая витиеватый цветочный узор ковра. Затем решительно поднялась, подошла к письменному столу и опустилась на стул.

Передо мной лежала чистая бумага, остро заточенное перо и чернильница. Обмакнув кончик пера в темную жидкость, я крепко задумалась. Доверять свои сокровенные мысли бумаге было смертельно опасно — если этот лист попадёт в чужие руки, моя только что обретенная вторая жизнь закончится, так толком и не начавшись. Но и держать весь этот хаос планов исключительно в гудящей голове я больше не могла. От событий сумасшедшего утра виски ломило, словно по ним били кузнечным молотом.

Ладно. Я всё запишу. А потом безжалостно сожгу в камине, прежде чем сделать хоть шаг за порог.

Я начала формулировать план с самого его финала.

«Цель: я остаюсь жива. Кардина, её брат и Каэлум?.. Пусть с ними разберется сама судьба или император, на худой конец».

Дальше я пошла методом от обратного. Этому меня когда-то учил отец, видя, как я часами мучаюсь с неподатливой задачкой по логике. «Если хочешь найти правильное решение, лисёнок — встань в самый конец пути и делай шаги назад. Что должно произойти за шаг до финала? А за два?».

«Чтобы избежать эшафота — не должно состояться публичного суда. Чтобы избежать суда — против меня не должно быть выдвинуто официального обвинения. Чтобы не было обвинения — не должно случиться "прорыва Бездны". Чтобы этот "прорыв" не состоялся — в руках Кардины и её влиятельного брата не должно оказаться Ключа. Чтобы Ключ не попал к ним — он должен бесследно исчезнуть гораздо раньше».

Я остановилась, задумчиво постукивая кончиком пера по серебряному краю чернильницы. Спрятать Ключ — это моя первоочередная, жизненно важная задача. Но за ней немедленно встаёт следующая, куда более масштабная проблема: даже если я виртуозно сорву их план с магическим прорывом, эти люди не отступят. Они непременно придумают что-то ещё. Возможно, их новый план будет менее изящным, более топорным и кровавым — но они его придумают. А значит, моя истинная цель заключается не просто в том, чтобы сорвать их текущую игру. Мне нужно полностью лишить их возможности разыгрывать новые партии.

«Чтобы они навсегда лишились возможности строить планы по моему уничтожению — у них не должно остаться никаких ресурсов. Ресурсы Кардины: моё доброе имя, моё законное положение в высшем обществе, моя богатая каменоломня (которая через полгода формально перейдет мне, а фактически — навсегда останется в её цепких руках), огромные деньги нашего рода, влияние при императорском дворе, слепая преданность и страх слуг нашего дома. Ресурсы её брата: герцогский титул, армия наёмников-головорезов, прямой доступ к ушам молодого племянника-императора».

Очень хорошо. Общая картина начинает понемногу проясняться. Пока это лишь крошечная, обрывочная карта огромного минного поля, но с этим уже можно было работать.

«Что срочно нужно найти мне:

Деньги. Настоящие, полновесные золотые монеты, а не те жалкие карманные крохи, что мне выдают. Без серьезного золота я не смогу никого подкупить и никого нанять.Мамина каменоломня — и получить реальный контроль над ней нужно значительно раньше положенного срока. Юридически это абсолютно невозможно до моего восемнадцатилетия. Вывод: нужен невероятно мощный рычаг давления на Кардину, чтобы она «добровольно» отдала мне управление.Свой преданный человек внутри особняка. Верные глаза и уши, надежное прикрытие. Без сообщника мне даже в собственный сад не выйти незамеченной.Свой человек в нижнем городе. Опытный вор, теневой посредник — кто-то с очень грязными руками и исключительно крепкими нервами.Железобетонная защита от обвинения в черной магии. Если ключ таинственно исчезнет, они быстро состряпают против меня другой смертельный повод. Нужно четко понимать, откуда именно ждать удара, и быть во всеоружии».

Откинувшись на высокую спинку стула, я придирчиво оглядела составленный список. Пункт номер три. Надежное прикрытие внутри дома.

Медленно обернувшись через плечо, я посмотрела на закрытый массивный платяной шкаф, в который всего несколько минут назад Деб бережно вешала мои наряды. Изучающе прищурилась.

В прошлой жизни эта тихая, незаметная девочка меня хладнокровно предавала, докладывая мачехе о каждом моем шаге. Я точно это знала. Но я так же точно знала, почему она это делала.

Просто боялась, что вышвырнут на улицу без рекомендаций.

А без хороших рекомендаций такие робкие, беззащитные девушки, как Деб, новую работу в приличных домах не находят никогда. В лучшем случае их ждет грязная, рабская работа в портовых вонючих харчевнях. В худшем — они отправляются прямиком туда же, куда предприимчивая Кардина регулярно переводит грязные деньги, полученные из штрафов прислуги. В столичные бордели.

Деб тогда предсказуемо выбирала собственную жизнь и жалование. Окажись я на её месте — забитой, бесправной служанкой, — я бы, наверное, поступала точно так же. Тем более что в той реальности я не была ей ни заботливой подругой, ни даже просто доброй знакомой. Я оставалась для неё чужой, надменной госпожой, на которой свет клином не сошёлся.

Но в этой, новой жизни её предательства может не случиться. Не потому, что у Деб внезапно проснется совесть или волшебным образом изменится характер. А потому, что я просто не оставлю Кардине ни единого шанса сделать ей это смертоносное предложение.

Мне предстоит стать для Деб кем-то гораздо большим, чем просто «очередная чужая госпожа». Мне нужно выстроить всё так, чтобы у неё появился реальный выбор — не между жалкими грошами и голодной улицей, а выбор между Кардиной и мной. И сделать так, чтобы предать Кардину оказалось для неё намного безопаснее и выгоднее.

Склонившись над столом, я твердой рукой приписала под пятым пунктом: «6. Деб».

Задумчиво постучала кончиком пера по плотной бумаге.

Поднявшись из-за стола, я подошла к камину, безжалостно скомкала исписанный лист и бросила его прямо в краснеющие угли. Плотная бумага недовольно зашипела, стремительно скрутилась пылающей чёрной розой и осыпалась в невесомый серый прах. Я стояла и смотрела на уничтожающий огонь до тех пор, пока не убедилась, что от моих планов не осталось даже читаемого клочка. И лишь затем вернулась к столу.

Этот день обещал быть длинным.

И он действительно тянулся бесконечно. Я просидела взаперти до самого позднего вечера, категорически отказываясь спускаться к обеду под благовидным предлогом внезапно разыгравшейся мигрени. Отец заглядывал ко мне дважды. Нерешительно переминался в дверях, тревожно вглядывался в моё излишне бледное лицо, заботливо спрашивал, не послать ли всё-таки за городским лекарем. Я каждый раз мягко отказывалась. Он уходил, виновато и тяжело ссутулив свои некогда широкие плечи.

Глядя в его удаляющуюся, поникшую спину, я с горечью думала о том, что мне ещё только предстоит решить сложнейшую моральную дилемму: как именно с ним поступить. Спасать ли его от того самого внезапного «сердечного приступа», который гарантированно сведет его в могилу через пять месяцев? Стоит ли этот слабый человек моего спасения? И главное — хочу ли я вообще его спасать?

В одной половине моего израненного предательством сердца всё ещё теплым эхом отдавалось его ласковое «лисёнок», сказанное только сегодня утром. А в другой половине намертво, ледяной глыбой застыл образ отца, покорно стоящего у скамьи свидетелей на моем судилище. Отца, который обреченно смотрел в каменный пол и трусливо молчал, пока его единственную дочь приговаривали к смерти. И я пока не знала ответа на этот вопрос.

Отгоняя прочь тяжелые, вязкие мысли, я методично перебирала в уме всё, что помнила о событиях ближайших дней. Я точно вспомнила, в какой именно день недели прибывает вестник от старого герцога. Когда именно Кардина впервые официально отлучается из особняка «к больной подруге» на всю ночь — хотя на самом деле её экипаж направится прямиком в элитные столичные купальни.

Для того чтобы хоть чем-то занять дрожащие от нервного напряжения руки, я остро заточила сразу три новых пера.

Сумерки за окном уже начали густеть. Небо налилось глубоким, тяжелым чернильно-синим цветом, когда я внезапно услышала за своей дверью резкий, оглушительный звон. Даже не звон — это был короткий, тяжелый удар разбившегося массивного фарфора о деревянный пол, за которым последовал жалобный шелест осыпающихся мелких осколков. И сразу следом за этим раздался сдавленный, полный животного ужаса девичий вздох.

Я резко вскинула голову от стола. Кажется, это я тоже помню.

Медленно, глубоко выдохнув, я мысленно сосчитала до трёх, успокаивая заколотившийся пульс. Плавно поднялась со стула и направилась к двери.

Распахнула створку.

Прямо перед порогом моих покоев, на роскошном синем восточном ковре, сверкала россыпь осколков огромной бело-голубой вазы. Той самой дорогой, антикварной вазы, что обычно украшала резную консоль у коридорного окна. Высотой в человеческий локоть, искусно расписанная пастушескими сценами по всему тулову. Баснословно дорогая вещь. Кардина просто обожала невзначай хвастаться ею перед именитыми гостями нашего особняка.

А прямо над этими смертоносными осколками, в неописуемом ужасе прижав сжатые кулаки к побелевшим губам, застыла Деб.

Кровинки не было в её юном лице — оно полностью сливалось по цвету с кипенно-белым форменным передником. Глаза расширились до невероятных, безумных размеров. Её грудь вздымалась так судорожно и часто, словно это был маленький, загнанный сворой охотничьих собак зверёк. На бледной щеке ярко алела тонкая свежая царапина — видимо, один из острых осколков отскочил при ударе рикошетом и порезал кожу.

Увидев меня на пороге, служанка, кажется, перестала дышать вовсе.

— Госпожа, я… я… — её голос прозвучал неестественно тонко и тут же жалко сорвался в хрип. — Я просто несла её в малую гостиную… госпожа Кардина велела переставить… я… край ковра задрался… я споткнулась…

В панике она непроизвольно попятилась назад. Под тонкой кожаной подошвой её туфли громко хрустнул фарфоровый черепок. Деб крупно, всем телом судорожно вздрогнула от этого звука.

Я несколько секунд молча, с пугающим спокойствием смотрела на неё. На это белое, как мел, лицо. На трясущиеся губы. На то, как в её расширенных от ужаса глазах уже лихорадочно щёлкают невидимые счеты, подсчитывая, сколько долгих месяцев своего крошечного жалования она отдаст беспощадной хозяйке за эту проклятую разбитую вазу. И хватит ли ей вообще целого года каторжного труда, чтобы полностью расплатиться за этот один-единственный неверный шаг.

В своей прошлой жизни ровно в этот самый момент я малодушно стояла по ту сторону закрытой двери и, затаив дыхание, слушала разворачивающуюся трагедию. Слушала, но так и не вышла помочь. Вскоре в коридоре раздались легкие шаги — на громкий шум из своего крыла спустилась мачеха. И я отчетливо услышала её тихий, убийственно спокойный голос: «Деб. Ты хоть примерно представляешь, сколько стоит эта ваза?». А затем, после минутной звенящей паузы, полной немого ужаса: «Ступай в людскую. И крепко подумай, как именно ты будешь мне это возмещать».

И всё. Больше ничего. Никакого базарного крика. Никаких унизительных скандалов на весь дом.

А несчастная Деб потом целую неделю ходила по дому бледнее призрака. Когда я однажды вскользь, из праздного любопытства поинтересовалась, что у неё стряслось, она лишь глухо, безжизненно ответила: «Ничего особенного, госпожа», — и еще ниже опустила обреченную голову.

Но в этой жизни всё пойдет по моему, совершенно иному сценарию.

Я решительно шагнула в коридор, перешагнула через острое фарфоровое крошево и быстро, не давая служанке даже опомниться, крепко схватила Деб за тонкое запястье.

— Пойдём со мной.

— Госпожа, умоляю, что вы делаете…

— Тихо. Внутрь. Быстро.

Я силой втащила опешившую девушку в свои покои. Запястье под моими пальцами было таким птичьим, хрупким, и она совершенно не сопротивлялась. Подчинилась моему приказу чисто рефлекторно, как привыкла с малолетства беспрекословно подчиняться любому властному жесту хозяев этого дома. Я плотно прикрыла за нами тяжелую дверь спальни.

— Стой здесь. Молчи. И е смей выходить, пока я сама не разрешу.

— Г-госпожа…

— Деб. Я сказала — молчи и стой на месте.

Круто развернувшись, я снова распахнула дверь и бесстрашно шагнула обратно в пустой коридор, прямо к месту преступления. Я сделала глубокий, шумный вдох, готовя связки к выступлению. И затем — не слишком громко, но с нескрываемым, капризным раздражением, так, чтобы недовольный голос разнесся по всему крылу, будто я в сердцах отчитываю саму себя:

— Да чтоб тебя Бездна побрала… Ну кто, скажите на милость, додумался поставить в самом проходе такую огромную вазу?! Нормально пройти мешает!

В дальнем конце коридора тут же испуганно хлопнула дверь — на подозрительный шум уже спешили две младшие горничные. Они бежали с зажатыми в руках пыльными тряпками, еще совершенно не понимая, какая именно катастрофа произошла и кто в ней виноват. Выбежав в освещенный холл, они увидели меня. Увидели уничтоженный дорогой антиквариат. И увидели моё крайне недовольное, надменное лицо. Обе девушки словно вросли в ковёр.

— Немедленно уберите весь этот мусор, — я брезгливо мотнула подбородком в сторону засыпанного пола. — И поживее шевелитесь, я не желаю порезать ногу!

— Хорошо, госпожа! Прямо сейчас всё уберем!

Они в панике кинулись к разбросанным осколкам. Одна бросилась обратно за совком, другая метнулась за щёткой.

Идеально.

Я с раздражением вздохнула, собираясь развернуться к дверям своей спальни — и тут же нос к носу столкнулась с Кардиной.

Она бесшумно выплыла из своего западного крыла. Как и всегда — словно бестелесный призрак. Я не услышала ни единого звука её легких шагов. На ней было всё то же утреннее элегантное серо-голубое домашнее платье, только теперь на её хрупкие плечи была изящно наброшена тонкая, дорогая кашемировая шаль. Несколько темных прядей слегка выбились из идеальной косы — видимо, идеальная хозяйка всё-таки спешила на подозрительный звук разбитого фарфора.

— Лиссандра? — её изящно изогнутые брови мягко, с искренним участием приподнялись. Голос зазвучал невероятно тёплым, встревоженным мёдом. — Что за шум, милая? Что-то случилось?

Я натянула на лицо слабую, обезоруживающе виноватую улыбку. Именно такую, какая и полагается благовоспитанной, но слегка неуклюжей дочери после совершения досадного промаха.

— Ах, мне так жаль, матушка. Я так неловко споткнулась о загнувшийся край ковра... и совершенно случайно задела вашу любимую вазу плечом.

— Ох, святой Исток, — Кардина стремительно шагнула ко мне, взволнованно всплеснув изящными руками.

Я не успела отстраниться: её тёплые, бархатистые ладони уже собственнически легли на мои щёки. Мягкие, чуть прохладные, ухоженные пальцы. В нос ударил до тошноты знакомый запах её эксклюзивных духов — тяжелый аромат белой лилии с горьковатой, отравляющей ноткой миндаля. Мой желудок мгновенно скрутило ледяным, тошнотворным спазмом от этого фальшивого материнского прикосновения.

«Кричи. Можешь хоть глотку надорвать», — услужливо подкинула память её безжалостный шепот из прошлой жизни. «Пусть так. Зато мой племянник на троне, а ты на виселице».

Я продолжала покорно, виновато улыбаться.

— Бедная моя девочка, — взволнованно выдохнула мачеха, осматривая меня. — Ты нигде не порезалась? Ну-ка, быстро покажи мне свои руки.

— Нет-нет, что вы, я вовремя успела отскочить.

— Ты в этом уверена?

— Абсолютно. Но мне правда невыносимо жаль эту чудесную вазу. Я знаю, как сильно вы ею дорожили. Обещаю, я полностью возмещу её стоимость из своих личных карманных денег.

— Какие несусветные глупости, — Кардина ласково, успокаивающе провела большим пальцем по моей скуле. Невероятно медленно и нежно. — Какие же глупости ты говоришь. Это всего лишь кусок раскрашенной глины, Лиссандра. Самое главное, что ты сама осталась цела и невредима.

Внутри меня что-то противно, натужно скрипнуло.

В той, наивной прошлой жизни эта липкая материнская ласка казалась мне абсолютно естественной и стопроцентно искренней. Раньше я бы доверчиво прижалась щекой к её прохладной ладони, благодарно закрыла глаза, прошептала «спасибо, мама» и поверила бы. Каждой наивной клеткой своего существа поверила бы, что мне несказанно повезло с такой заботливой, всепрощающей мачехой.

Но сейчас, глядя прямо в её прекрасное, участливое лицо, я думала лишь об одном: как же невыносимо, до омерзения мне хочется, чтобы её длинные пальцы убрались с моей кожи. Тем не менее, я с мастерством профессиональной актрисы удержала улыбку.

— Огромное вам спасибо за понимание.

Она, наконец, опустила руки. Её цепкий, холодно оценивающий взгляд скользнул мимо меня, безошибочно остановившись на плотно закрытой двери моих покоев. И всё тем же мягким, мурлыкающим тоном она невзначай поинтересовалась:

— Кстати... а где же твоя Деб?

Я беззаботно хлопнула ресницами с видом абсолютной невинности.

— Ах да, я совсем забыла сказать. Я только что отправила её вниз, на кухню, за горячим чаем. У меня с самого утра так раскалывается голова... Вот я и подумала, что большая кружка свежего чая с перечной мятой и ложкой мёда должна немного облегчить боль.

Кардина чуть-чуть, едва заметно поджала свои идеальные губы.

Эта микроскопическая заминка длилась не больше полусекунды, но уголки её красивых губ тут же послушно поползли вверх, возвращая на лицо привычную маску заботы.

— Разумеется, моя хорошая. Горячий чай с мятой — это очень разумное решение при мигрени. Ступай, приляг в постель, а я сейчас же пошлю Ирдис, чтобы она принесла тебе ещё и мятную пастилу.

— Не стоит утруждаться, — я вежливо, но очень твердо покачала головой. — Думаю, мне просто нужно хорошенько выспаться. Спокойной ночи, матушка.

— Спокойных снов, милая.

Она грациозно наклонилась и поцеловала меня прямо в висок. Я даже не вздрогнула от этого обжигающего поцелуя. Лишь потому, что предварительно с силой сцепила руки за спиной в жесткий замок — так крепко, что ногти до боли впились в кожу ладоней, оставляя глубокие полумесяцы.

Кардина плавно развернулась и поплыла обратно по коридору в своё крыло. Легкая шаль в такт её шагам чуть колыхалась на хрупких плечах. Её походка оставалась по-прежнему пугающе бесшумной.

Я долго стояла неподвижно, напряженно глядя ей вслед, пока её изящная фигура полностью не скрылась за поворотом. Затем постояла ещё немного — для верности, на всякий непредвиденный случай. И подождала ещё одну долгую минуту. Лишь окончательно убедившись в безопасности, я круто повернулась, зашла в свои покои и бесшумно закрыла дверь. С громким щелчком задвинула тяжелую железную щеколду замка.

Деб всё ещё стояла ровно на том же самом месте, где я её оставила. У массивного книжного шкафа. Она крепко обхватила себя тонкими руками за плечи, словно в натопленной комнате внезапно наступила ледниковая зима. Услышав щелчок замка, девушка резко подняла опущенную голову. Её глаза были сильно опухшими и красными. По бледной щеке катилась блестящая, мокрая дорожка слёз, которую она даже не пыталась смахнуть.

— Г-госпожа… вы… вы только что… Её голос окончательно сорвался в сиплый, недоверчивый шепот.

Я не стала подходить к ней сразу. Сначала неспешно прошла к окну, нарочито тщательно поставив на место сбитую мной же впопыхах небольшую декоративную ширму. Затем подошла к камину — вооружилась железной кочергой и деловито поправила тлеющее полено, чтобы оно лежало ровнее и давало комнате больше жара. Я занимала себя этими мелкими бытовыми пустяками намеренно. Чтобы дать ей необходимую минуту собраться с мыслями. Да и себе самой тоже.

Только закончив возиться с дровами, я обернулась к потрясенной служанке.

— Сядь, — я мягко кивнула на пухлый низкий пуф, стоящий у туалетного столика.

— Но, госпожа, мне не положено сидеть в вашем присутствии, я не могу, я…

— Сядь, Деб. Успокойся, я тебя не съем.

Она послушно, на ватных ногах опустилась на пуф, на самый краешек, ни на секунду не позволяя себе расслабиться в присутствии леди. Колени плотно и целомудренно сжаты. Трясущиеся руки крепко сцеплены в замок на белоснежном фартуке. Спина прямая и натянутая, как струна у солдата на утреннем плацу.

Я подошла к прикроватной тумбочке, щедро налила прохладной воды из хрустального графина в чистый стакан и молча протянула ей. Она приняла его обеими руками. Её тонкие пальцы ходили таким ходуном, что вода в хрустале плескалась, грозя пролиться на серую юбку.

— Госпожа Лиссандра, я… за что вы… зачем… госпожа Кардина же могла…

И тут невидимую плотину прорвало окончательно. Это произошло резко, в одно короткое мгновение. Девушка торопливо поставила стакан на ковёр у своих ног, болезненно сложилась пополам, спрятала бледное лицо в ладонях и горько, безутешно заплакала. Сдавленно, глухо всхлипывая прямо в ладони, пока её худенькие плечи судорожно сотрясались. Именно так горько плачут надломленные люди, которых с самого раннего, тяжелого детства жестоко приучали никогда не сметь реветь в присутствии своих господ.

— Спасибо, — отчаянно выдавила она сквозь душащие слёзы. — Спасибо вам огромное, госпожа… спасибо… я бы просто не пережила этого долга… она бы меня уничтожила…

— Тише, Деб. Успокойся. Дыши ровнее.

— Она бы наверняка вычла за эту разбитую штуку месяца четыре моего жалования, госпожа. А может, и все долгие десять! Эта ваза… я же знаю, она антикварная, она баснословно дорогая… я клянусь вам всем светом Истока, я не хотела её бить…

— Я прекрасно знаю, что ты этого не хотела. Это обычная случайность.

— А мне… мне так нужны эти деньги… у меня дома в деревне… родители уже еле-еле с кровати встают! У отца сорвана спина после проклятой Бездной работы на рудниках, у матушки глаза совсем слабые стали, она при лучине шить уже почти не может… А я в семье самая старшая, у меня на руках ещё сестрёнка совсем маленькая осталась… Я же каждый месяц отсылаю им в деревню почти всё до последней копейки, себе на жизнь оставляю только-только… на отвары лекарственные… чтобы от болезни какой не помереть…

Она говорила и говорила, захлебываясь обрывками слов и горячими слезами, даже не пытаясь поднять залитое краской стыда лицо. Слоги болезненно налезали друг на друга. В этом сумбурном, отчаянном потоке слов была уже не просто банальная благодарность спасенной прислуги — это был прорыв давно зревшего гнойника. Полгода, год, целых два года. Сколько же времени эта хрупкая девочка копила в себе этот парализующий животный ужас? Ежедневно ходя на цыпочках по этому огромному особняку, до тошноты пересчитывая каждую заработанную медяшку, до дрожи в коленях боясь повернуть дорогую господскую чашку не той стороной?

Я молча стояла и слушала её исповедь. Не пыталась её перебить или успокоить банальными, пустыми фразами. Я просто смотрела на её вздрагивающий затылок, на обнаженную, беззащитную тонкую шею, на выбившуюся прядь у виска.

Когда она, наконец, немного затихла, или, вернее будет сказать, окончательно выдохлась от нахлынувшей истерики, я мягко, без резких движений присела перед ней на корточки и протянула свой собственный кружевной батистовый платок, вытащенный из широкого рукава платья.

— На. Возьми. Вытри лицо.

Она недоверчиво приняла дорогой кружевной платок дрожащими пальцами и с силой прижала его к опухшим, красным глазам.

— Деб.

— Д-да, госпожа? — громко всхлипнула она.

— Послушай меня сейчас очень внимательно. Прямо сейчас ты допьешь эту воду, хорошенько умоешься холодной водой из таза и тихонько пойдёшь спать. А завтра утром ты встанешь и будешь выполнять свою работу ровно так же, как и всегда. Будешь вести себя так, будто сегодняшним вечером вообще ничего не произошло. Договорились?

Служанка судорожно, часто закивала, так и не отнимая батиста от заплаканного лица.

— И ещё кое-что, — я продолжила говорить предельно ровно, мягко, но веско, без привычного командирского нажима. — Ни одной живой душе ни единого слова. Ни про разбитую вазу, ни про то, что ты пряталась у меня в покоях, ни про этот наш с тобой доверительный разговор. Запомни: если госпожа Кардина вдруг решит тебя о чем-то спросить, ты глядя ей прямо в глаза скажешь, что я отправила тебя на кухню за мятным чаем, и ты немного задержалась лишь потому, что дежурный повар не мог его быстро заварить из-за остывшей плиты. Ты всё хорошо поняла?

— Поняла, госпожа. Мятный чай. Не смогли сразу заварить. Я всё запомнила.

— Вот и отлично.

Она медленно опустила скомканный влажный платок на колени. Её глаза всё ещё блестели от слез, но прерывистое дыхание уже начало выравниваться. И сейчас Деб смотрела на меня как-то совершенно иначе , словно впервые в жизни по-настоящему разглядела черты моего лица.

— Госпожа… — она неуверенно, до крови прикусила нижнюю губу, собираясь с духом. — А скажите… почему вы… почему вы вообще всё это для меня сделали? Вы же могли просто промолчать и… ну… позволить ей вычесть с меня долг…

Конечно, я могла. Без малейших душевных усилий. В своей прошлой, беззаботной и слепой жизни я именно так и поступила: услышала звон разбитого фарфора, не вышла из комнаты, хладнокровно позволила мачехе вычесть с этой забитой девочки больше половины её годового жалования и впоследствии не задала служанке ни единого сочувствующего вопроса.

Я улыбнулась ей. Немного слабо, одними кончиками губ, с легким оттенком накопившейся за этот сумасшедший день усталости.

— Потому что эта дурацкая раскрашенная ваза совершенно не стоила того, что матушка Кардина собиралась с тебя за неё содрать. Вот и всё.

И это была абсолютно чистая правда. Разумеется, далеко не вся правда о моих истинных мотивах спасения, но именно та её безопасная часть, которую в данный момент можно было безболезненно озвучить вслух.

Деб неотрывно смотрела мне в глаза ещё долгую, вдумчивую секунду. А затем очень медленно, с глубоким пониманием кивнула.

— Спасибо вам, госпожа. Я этого никогда не забуду.

— Ступай спать, Деб.

Служанка проворно поднялась на ноги, поклонилась и бесшумно направилась к выходу. Мой мокрый кружевной платок так и остался крепко зажат в её кулаке. Я не стала просить его обратно. У самой дубовой створки двери она неожиданно обернулась.

— Госпожа Лиссандра?

— Да, Деб? Что еще?

— Я… — девушка замялась, мучительно подбирая нужные слова. — Если вам когда-нибудь… если вам вдруг что-нибудь понадобится… любая услуга… вы только скажите мне. Я… я обязательно для вас всё сделаю. Постараюсь, по крайней мере.

И, не дожидаясь моей реакции, она быстро выскользнула за дверь.

Я тут же задвинула за ней тяжелую железную щеколду замка. И долго стояла неподвижно, обессиленно прижавшись горячим лбом к прохладному массиву дерева. А затем медленно, словно из меня разом вытащили поддерживающий позвоночник стержень, сползла по гладкой поверхности вниз и тяжело осела на ковёр у порога. И сидела, крепко обняв руками колени.

В моей голове сейчас было так же оглушительно пусто, как бывает в огромном, опустевшем храме сразу после окончания торжественной службы.

Деб. Мой самый первый успешный шаг. Отлично. Теперь преданная Деб будет безоговорочно на моей стороне. Эта девочка не станет докладывать обо мне Кардине просто потому, что у прозревшей Деб теперь появилась совершенно другая хозяйка. Настоящая хозяйка, которая ценит её человеческую верность гораздо выше куска разбитой глины и которую нельзя безнаказанно вычесть из скудного жалованья.

Это была первая, самая тонкая, но исключительно прочная ниточка в моей новой, смертельно опасной паутине спасения.

Сделав глубокий вдох, я подняла голову. Посмотрела на уютно трепещущий огонь в мраморном камине. На причудливые тени, весело прыгающие по старинной потолочной лепнине и всерьез задумалась — а, собственно говоря, зачем?

Зачем сказочно богатой, обеспеченной Кардине так маниакально тянуть последние жилы со своей бесправной прислуги? Зачем ей вообще нужны все эти бесконечные, мелочные, откровенно садистские штрафы? Эти драконовские вычеты за микроскопическую царапину на фамильном серебре, за невидимое пятнышко на обеденной скатерти, за случайно разбитую вазу, которая, по сути, стоит в разы больше, чем эта несчастная горничная заработает за целый год?

Наш древний дом сказочно богат. Мой слепо любящий отец никогда не скупится на ведение хозяйства и щедро оплачивает абсолютно все счета с огромной лихвой.

Так ради чего ей понадобились эти мелкие, грязные, буквально выжатые из чужого кровавого пота медные монеты?

Озарение ударило мне в голову. Я же прекрасно знала из обрывков будущих тюремных сплетен, куда именно непрерывным потоком утекали эти деньги.

Купальни. Знаменитые «очистительные купальни» в криминальном нижнем квартале столицы, хитро завуалированный под приличное оздоровительное заведение элитный бордель для пресыщенных, скучающих знатных аристократок.

И смазливый, невероятно дорогой раб-купальщик по имени Эрри, на безбедное содержание которого моя безупречная, благочестивая мачеха регулярно и безжалостно спускала абсолютно всё, что только могла тайно наскрести и украсть за спиной у моего ослепленного отца.

Утренняя тишина моей спальни казалась мне идеальной. Я открыла глаза и медленно повернула голову к окну.

Тяжелая портьера была задёрнута неплотно, оставляя узкую серую щель между бархатом и деревянной оконной рамой. Сквозь это стекло было видно, как мокрая ветка клёна неспешно роняет ночные капли. Одна капля срывалась, летела вниз и беззвучно разбивалась о каменный подоконник. Затем собиралась и падала следующая. А между ними повисал долгий, тягучий промежуток времени, в который успевали дважды щёлкнуть старинные часы на каминной полке.

Кап. Щёлк. Щёлк. Кап.

Спустив босые ноги на прохладный ворс ковра, я потянулась за халатом. В дверь очень тихо и осторожно постучали.

— Войди.

На пороге появилась Деб. В одной руке она держала утренний кувшин с водой для умывания, в другой — стопку чистых полотенец, а на сгибе её локтя привычно болтался мой домашний пояс. Щёки у служанки были ярко-красными, грудь вздымалась часто и загнанно. А когда она торопливо ставила кувшин на умывальник, через край даже плеснула вода.

— Ох.

Она стремглав промокнула натекшую лужицу сухим краем полотенца и подняла на меня абсолютно виноватые глаза.

— Простите, госпожа. Я… я просто…

— Ты совсем запыхалась. Бежала?

— По лестнице, госпожа. — Деб тяжело перевела дух. — На кухне сейчас не то что нормально работать — там даже пройти невозможно. Я думала, меня там в этой суматохе завертит. Еле вырвалась к вам.

— А что у вас там стряслось?

— Госпожа Кардина с самой ночи с кухни не уходит. Велела главному повару наготовить всякого изысканного для вечернего чаепития у леди Каинваль. Эклеры, меренги, какая-то розовая карамель на тонких палочках, и ещё эти… — она забавно наморщила лоб, вспоминая мудреное слово, — …пти-фуры? Кажется, так.

— Пти-фуры, — со знанием дела подтвердила я.

— Да, они самые. Повар уже третий раз со слезами переделывает кондитерскую глазурь — всё никак не может подобрать нужный оттенок. Госпожа Кардина строго требует приглушённо-сиреневый цвет, а у него выходит то поросячий розовый, то слишком лиловый. На кухне адская жара, все злые как духи пустоты. Даже старая Агна сегодня помалкивает.

Это был показатель. Агна не молчала вообще никогда. Эта пожилая женщина всю жизнь добродушно ворчала на всех в этом доме, включая самого графа, и её за эту прямолинейность искренне любили. Если уж даже Агна прикусила язык — значит, мачеха контролировала процесс на кухне лично.

Леди Каинваль.

Я подошла к умывальнику и подставила сложенные лодочкой руки под льющуюся воду. Она оказалась почти горячей — заботливая Деб грела её специально, прекрасно зная, что я по утрам всегда сильно мёрзну.

Умываясь, я закрыла глаза и мысленно пролистала в памяти всё, что помнила про эту самую леди. Вдова влиятельного барона, некогда входившая в личную свиту старой императрицы. Властной особы, что наотрез отказалась выходить замуж за дядю нынешнего правителя и после дворцового переворота весьма «удачно» и быстро скончалась от внезапного горя.

Леди Каинваль была ярой сторонницей покойного Аврэмиана. В её роскошном особняке раз в месяц стабильно собирался модный салон, куда съезжался весь столичный двор, который не ленился выезжать из дома — на вкусные пирожные, свежие политические сплетни и пространные религиозные разговоры про скорое пришествие какого-то там вселенского озарения.

В своей прошлой жизни Кардина тоже регулярно ездила туда. Я помнила эти визиты довольно смутно, они хранились где-то на самой окраине моей памяти. Она уезжала нарядная, обычно с коробочками десертов, и возвращалась всегда очень поздно. Интересно.

— Деб, — я плеснула теплой воды в лицо, смывая остатки сна. — А ты не знаешь случайно, что там за чаепитие намечается именно сегодня? По какому такому особому поводу?

— Не знаю, госпожа. Слуги шептались, что у леди Каинваль сегодня будут присутствовать очень важные гости. Что госпожа Кардина потому и велела приготовить всё по высшему разряду. Но кто именно приедет — нам не говорят.

— Мм. Хорошо.

Я забрала у неё пушистое полотенце и критично посмотрела на себя в зеркало. Лицо оставалось бледным, но уже не казалось болезненно-изможденным. Тёмные круги под глазами почти исчезли — юность брала своё, выступая моим главным спасением. Волосы лишь слегка растрепались после сна. Жить определенно можно.

— Что госпожа выберет из нарядов на сегодня? — Деб уже стояла у массивного шкафа, услужливо приоткрыв деревянную створку. — Что-нибудь попроще и поудобнее. Нам не на бал.

Я решительно прошла к окну и широким жестом отдёрнула штору, впуская в комнату серый свет.

— Я сегодня собираюсь поехать в город.

Деб резко повернулась ко мне. На её лбу застыла короткая, искренняя удивлённая морщинка. И её можно было понять: в прошлой жизни я безвылазно сидела дома целыми месяцами. За кованые ворота особняка я выезжала либо в закрытой карете с отцом в храм Истока, либо с Кардиной в салон к какой-нибудь её скучной приятельнице. Отправиться гулять одна, да ещё и в город — никогда.

— В сам город, госпожа?

— На большую ярмарку у северных ворот. Очень хочу развеяться. — Я обернулась и коротко улыбнулась служанке. — И ты поедешь со мной.

— Я?

— Именно ты. Будешь помогать мне нести покупки и смотреть в оба, чтобы меня в толпе случайно не обокрали. Справишься с такой задачей?

— К-конечно, госпожа.

Она всё ещё напряженно держала руку на открытой створке шкафа. Я отчетливо видела, как у неё нервно дёрнулись пальцы, чуть сильнее нужного сжав лакированное дерево. Умная девочка. Быстро соображает, что к чему.

— Тогда доставай серо-голубое шерстяное платье. И мой плотный дорожный плащ с капюшоном — тот, коричневый, с меховой оторочкой. На улице сегодня довольно зябко.

— Сию минуту, госпожа.

Она торопливо двинулась вглубь шкафа, а я снова повернулась лицом к окну. На востоке уже начинало понемногу светлеть. Тонкая розовая полоса рассвета несмело пробивалась над крышами соседних особняков. Утро выдалось пасмурное, хмурое, но главное — сухое. Для прогулки по ярмарке вполне терпимо.

Отец встретил меня в светлой столовой с такой широкой, сияющей улыбкой, словно я не просто обыденно вошла к завтраку, а чудесным образом выздоровела после долгой, смертельной болезни.

— Ты сегодня выглядишь просто замечательно, гораздо лучше обычного.

— Доброе утро, отец. — Я подошла и ласково поцеловала его в висок. От него пахло так же уютно, как и всегда — качественным лавандовым мылом и совсем чуть-чуть терпким трубочным табаком, хотя курить трубку лекарь категорически запретил ему еще в прошлом году. — Я и правда сегодня намного лучше спала.

— Ну вот и славно, хвала Истоку. Садись, садись скорее. Кардина! Посмотри только, наша девочка совсем порозовела.

— Прекрасно вижу, дорогой. — Мачеха уже чинно сидела во главе стола на своём привычном месте. Сегодня она была облачена в строгое платье цвета тёмной вишни, с элегантным, высоким и глухим воротом. Её темные волосы были безупречно уложены в сложную, гладкую низкую косу. — Доброе утро, милая. Как тебе спалось?

— Спасибо, просто чудесно.

Я опустилась на свой стул. Дежурная горничная тут же бесшумно поставила передо мной изящную фарфоровую чашку и налила свежего чаю. Я взяла из корзинки пышную булочку — самую маленькую, щедро присыпанную кардамоном, — и стала медленно, методично намазывать её сливочным маслом.

— Я думаю сегодня съездить на ярмарку, — сообщила я максимально будничным тоном, ровно между первым и вторым глотком горячего чая. — У северных ворот как раз открылась. Слуги говорят, в этом году туда приехало много богатых купцов из самого Силистра.

Отец внезапно просиял.

— Правда? Вот и умница! Свежий воздух пойдет тебе исключительно на пользу, Лиссандра. Обязательно зайди ко мне в кабинет перед выездом — я дам тебе денег на гостинцы и обновки.

Я чуть заметно улыбнулась.

— Право, не нужно, папа. У меня вполне достаточно своих карманных сбережений.

— Какие глупости. Карманные — это карманные на мелкие нужды, а городская ярмарка — это совсем другое дело. Там ведь такие потрясающие кружева привозят! И тонкую шерсть, и редкие заморские пряности. Купи себе обязательно что-нибудь красивое, не скупись. И Кардине тоже присмотри какой-нибудь милый подарок.

От его слов под ребрами болезненно кольнуло.

В моей прошлой, стертой жизни он точно так же давал мне деньги. Не то чтобы очень часто, но регулярно то на шумные именины, то на покупку редкой книги, то просто так, без повода, потому что у него выдалось хорошее настроение после удачной сделки. И тогда я принимала эту финансовую заботу как нечто само собой разумеющееся. Как воздух, которым дышу. Ведь родители всегда решат твои проблемы, дадут денег и ласково погладят по голове.

А сейчас я сидела за накрытым столом, смотрела в его добрые, лучистые глаза, и мне одновременно невыносимо хотелось броситься ему на шею и в то же время грубо встряхнуть за широкие плечи, заорав прямо в лицо. Сейчас меня балуешь, а потом будешь стоять в суде, трусливо отведя глаза. Просто потому, что безупречная репутация окажется для тебя гораздо важнее, чем жизнь твоей единственной дочери.

Я быстро сморгнула наваждение и мягко улыбнулась.

— Обязательно зайду. Огромное спасибо.

— Вот и славно, славно. — Отец с довольным видом потянулся за утренней газетой. Сегодня его чтение шло уже в нормальном, спокойном порядке: сначала скучная политика, затем торговые сводки и светская хроника. Про загадочный ключ — ни единой строчки на первой полосе. Могущественная инквизиция явно настоятельно попросила столичную прессу придержать эту взрывоопасную тему в секрете. — А ты, Кардина, душа моя, не хочешь прокатиться с девочкой? Ей же нужна приличная компания.

Кардина изящно отпила чай и мягко улыбнулась мужу.

— Я бы составила ей компанию с превеликим удовольствием. Ты же знаешь, дорогой, как сильно я люблю шумные ярмарки.

Я предельно аккуратно отложила недоеденную булочку на край тарелки.

— Ой, матушка, — я посмотрела на неё большими, распахнутыми, полными искренней благодарности глазами. Эту невинную, восторженную интонацию я старательно оттачивала перед зеркалом всю свою прошлую, наивную жизнь. Вынимать её теперь из арсенала и использовать как оружие было даже забавно. — Это невероятно мило с вашей стороны! Но у вас же сегодня такое важное вечернее чаепитие у леди Каинваль. Вам же к приему гостей нужно быть в идеальной форме, отдохнувшей, а не вымотанной после долгой толкотни на ярмарке. И потом, главный повар, как я краем уха слышала, уже в третий раз переделывает глазурь для пирожных — вам там, наверное, ещё предстоит самой всё строго контролировать и проверять.

Кардина на секунду замерла с изящной фарфоровой чашкой у самых губ.

Только на одну мимолетную секунду. Это была такая короткая, контролируемая пауза, что отец её даже не заметил — он уже с интересом разворачивал шуршащие листы газеты.

— А ведь ты совершенно права, Лиссандра, — Кардина плавно, с достоинством опустила чашку на блюдце. В её мелодичном голосе прозвучало лёгкое, светское сожаление. — Представляешь, я за хлопотами совсем забыла о времени. Правда. Ты меня просто спасла своей внимательностью. Она снова ласково улыбнулась. — А с кем же ты тогда поедешь, милая? Не бродить же тебе в толпе в полном одиночестве.

— Я поеду с Деб. — Я беспечно пожала плечами, словно это было самым естественным решением в мире. — Она девушка расторопная, мне с ней всегда спокойно. И повозку возьму с нашим Дордом, он кучер опытный и надёжный.

— Весьма разумно, милая. Очень разумное решение.

Её красивые глаза тепло улыбались. Её хрупкие плечи были абсолютно расслаблены, а изящные руки с кольцами спокойно покоились на белоснежной скатерти стола. Безупречная, хрестоматийная мачеха, со спокойным сердцем отпускающая любимую падчерицу на невинную городскую прогулку.

Я спокойно доела сладкую булочку. Допила остывающий чай. Изящно промокнула губы льняной салфеткой и поднялась из-за стола.

— Я тогда пойду к себе собираться.

— Конечно, жду тебя, милая, — отозвался отец, не отрывая взгляда от газеты.

Я направилась к выходу и уже у самых дверей услышала за своей спиной ровный, обволакивающе-мягкий голос Кардины:

— Лиссандра, милая? Я медленно обернулась.

— Да, матушка?

— Будь предельно осторожна в городе. На таких людных ярмарках всякое может случиться. Пожалуйста, не снимай перчатки на публике. И ни на шаг не отходи от Дорда.

— Разумеется, матушка. Спасибо за заботу.

Я вышла в просторный коридор, и тяжелая дверь столовой мягко, с глухим стуком закрылась за моей спиной. Только оказавшись в одиночестве, я позволила себе судорожно, с облегчением выдохнуть.

— Деб.

Служанка как раз старательно расправляла на моей застеленной кровати серо-голубое шерстяное платье.

— Да, госпожа?

— У меня к тебе есть одно небольшое, но важное поручение перед нашим выездом. Спустись сейчас на кухню и попроси у Агны собрать нам каких-нибудь булочек с собой в дорогу. Желательно сладких, самых простых, без изысков. Ну и вообще возьми всё, что там без дела найдётся. Можно даже вчерашнюю выпечку. Главное, чтобы по объему вышло побольше.

Деб удивленно подняла светлые брови.

— С собой, госпожа? Прямо на ярмарку?

— Именно. На ярмарку.

— Но… там же на каждом шагу полно лотков со всевозможными сладостями и сдобой. Вы там купите всё гораздо вкуснее и свежее.

— Обязательно куплю. А эти собранные припасы нам очень пригодятся ещё до того, как мы дойдем до лотков.

Она непонимающе смотрела на меня. Я почти физически видела, как в её голове сейчас со скрипом поворачиваются маленькие шестерёнки. Вчера поздним вечером я не дала ей ровным счетом никакого внятного объяснения и не взяла с неё никакого обещания, только всучила кружевной платок и дала строгое указание врать про чай с мятой. И вот сегодня, с самого раннего утра, я неожиданно беру её, простую служанку, с собой на городскую прогулку и прошу тайно сунуть в дорожную корзину кухонные булочки.

По всем правилам этого дома она имела полное моральное право спросить меня, зачем всё это нужно. Или — что для неё было бы гораздо умнее и безопаснее — вообще ничего не спрашивать, а тихо пойти и доложить Кардине обо всех моих странностях дословно. Но она не спросила. И никуда не пошла доносить.

— Сколько именно выпечки брать, госпожа? — только и уточнила она деловым тоном.

— Ровно столько, чтобы наша дорожная корзина была полной с верхом, но чтобы при этом Агна не подумала, что мы собираемся питаться этими запасами всю долгую зиму. Рассчитывай примерно на десяток голодных детских ртов, я бы так сказала.

— На десяток детских, — эхом повторила Деб. У неё снова чуть нервно дрогнули пальцы — на этот раз крепче сжав расправленную юбку моего платья. Но выражение её лица осталось спокойным и собранным. — Я всё поняла. Хорошо, госпожа.

— Ты просто умница. И ещё одно — если дотошная Агна вдруг начнет расспрашивать, скажи ей, что я хочу пожертвовать эту еду странствующей богомолке у городских ворот. Скажи, что это просто очередная благочестивая прихоть знатной госпожи.

— У северных ворот вечно толпится много просящих, это прозвучит очень правдоподобно.

— Вот и чудно, — улыбнулась я.

Она смотрела на меня ещё долгую секунду. И вдруг тоже робко улыбнулась в ответ. Впервые, пожалуй, за все те три года, что она безмолвной тенью прислуживала мне в этом доме. Лишь одним уголком рта, невероятно осторожно, но это была настоящая улыбка.

— Я всё устрою в лучшем виде, госпожа.

И она стремительно вышла из комнаты. Я долго стояла у окна, задумчиво глядя на мокрую, дрожащую на ветру осеннюю листву. А потом очень тихо, почти про себя, с облегчением произнесла в пустую комнату:

— Умница, Деб. Какая же ты у меня умница.

Отец, как и обещал, принял меня в своём просторном кабинете. Он стоял у массивного дубового стола и сосредоточенно разбирал какие-то рабочие бумаги. Когда я вошла, он поднял голову и снова тепло улыбнулся мне.

— Проходи, Лиссандра. Присаживайся.

Я послушно опустилась в кожаное кресло напротив его стола. Он с легким кряхтением открыл верхний ящик, достал оттуда увесистый бархатный кошелёк и со значением потряс им на широкой ладони. Монеты внутри отозвались приятным звоном.

— Держи. Тут тебе с лихвой хватит на хорошие, качественные покупки. И ещё останется чуть-чуть на всякие девичьи глупости — заморские сладости там, или блестящие безделушки. Мама твоя покойная в твоём юном возрасте просто обожала такие ярмарки. Покупала у торговцев абсолютно всё подряд — шелковые ленты, расписных фарфоровых куколок, дорогие засахаренные фрукты. А вечером мы с ней вместе выставляли все эти купленные куколки ровным красивым рядком на её туалетный столик, и она так заразительно смеялась...

Светлая грусть мелькнула в его глазах, когда он протянул мне завязанный шнурком кошелёк.

Я молча взяла его в руки. Вес мешочка оказался весьма серьёзным. Это была не жалкая горсть дешевых медяков на мелкие карманные расходы — это был полновесный золотой кошелёк, содержимое которого можно было легко растянуть на пару месяцев вполне нормальной безбедной жизни. Но лично для меня сейчас эти деньги значили куда больше, чем щедрый отцовский гостинец. Это был мой самый первый, надежный кирпич, заложенный в фундамент моего собственного выживания.

— Огромное спасибо, папа.

— Не за что благодарить, Лиссандра. Ты… — он вдруг неловко поколебался, нервно постучав пухлыми пальцами по полированной столешнице. — Ты правда в порядке?

— Я в полном порядке, пап. Честное слово. То был просто плохой сон, не более.

— Ну-ну, верю. — Он тяжело вышел из-за стола, подошёл вплотную ко мне и ласково положил руку прямо мне на макушку. Тяжёлую, уютную, бесконечно тёплую отцовскую руку. — Иди, развлекайся от души. Только пообещай вернуться домой до наступления полной темноты.

— Обещаю.

Я порывисто встала. И, поддавшись внезапному порыву, на секунду крепко прижалась щекой к его плечу — очень коротко, но изо всех сил. Он явно удивился этому жесту; обниматься просто так в нашем строгом доме было как-то не принято, я с подросткового возраста всегда этого глупо стеснялась. Но отец тут же неуклюже, тепло приобнял меня в ответ и ласково чмокнул в макушку.

— Ты чего это вдруг раскисла, лисёнок?

— Да ничего, пап. Просто так. Настроение такое.

Я быстро отстранилась. Резко повернулась и стремительно пошла к двери, чтобы он, не дай Исток, не успел увидеть выражение моего лица.

Ты всё равно предашь меня, папа. Запряженная повозка уже ожидала нас у парадного крыльца. Дорд, наш дюжий, широкоплечий кучер лет пятидесяти, с обветренным до красноты лицом и жесткой клочковатой бородой, галантно подержал передо мной кованую подножку. Я ловко забралась внутрь темного салона и с комфортом устроилась на бархатной подушке у самого окна. Следом за мной, кряхтя, залезла Деб с большой плетёной корзиной в руках, надежно укрытой чистым льняным полотном. От этой корзины одуряюще вкусно тянуло свежей сдобой, пряной корицей и тёплым молоком.

— Куда прикажете править, госпожа? — Дорд уже привычно устроился на высоких козлах, разбирая вожжи.

— Прямиком к северным воротам. Только объезжай через старый Липовый мост, не суйся через центр — там наверняка оживленно сегодня. И прошу тебя, не гони лошадей, я хочу в пути спокойно подумать.

— Как скажете, госпожа. Будет исполнено.

Длинный кнут сухо щёлкнул в воздухе, и тяжелые деревянные колёса плавно тронулись с места. Роскошный отцовский особняк медленно поплыл за моей спиной. Неприступные серые каменные стены, высокие светлые окна кабинета отца. А на третьем этаже выделялось одно-единственное тёмное окно, плотно, наглухо задёрнутое тяжелой портьерой. Личное крыло Кардины. Я брезгливо отвернулась.

Повозка тяжело выкатилась из наших кованых ворот, свернула на главную городскую аллею и мерно покатилась между рядами старых, могучих лип. Их голые, черные от сырости осенние ветки мертвой хваткой сцепились над нашими головами, образуя жутковатую серую сеть. Я задумчиво смотрела на проплывающий мимо пасмурный город и напряженно думала о реке.

Мы должны будем пересечь её именно на старом Липовом мосту. Это очень узкий, древний каменный мост с четырьмя массивными опорами и фигурными чугунными перилами, которые лютой зимой всегда густо покрываются инеем и ослепительно горят на солнце сахарной крошкой. В раннем детстве я просто обожала это место.

Отец часто возил меня по нему в главный храм по воскресеньям, и я каждый раз капризно заставляла его остановить повозку ровно на середине пролета, только чтобы завороженно посмотреть вниз, на бегущую воду.

А вода там была совершенно особенная. Непроглядно-тёмная, бурная и коварная. Река в этом месте сужалась, образуя смертоносные ледяные водовороты и стремительные подводные течения. Даже в самую знойную летнюю жару она оставалась обжигающе-холодной. А зимой из-за бешеного напора воды река никогда не замерзала посередине русла, покрываясь тонким льдом исключительно у пологих берегов.

И эту самую реку — именно этот конкретный, зловещий участок прямо у Липового моста — четыреста лет назад городские власти активно использовали для массовых казней.

Я прекрасно помнила эти леденящие душу факты из старинных книг, которые гувернантки читали мне вслух в детстве. Четыреста лет назад, в смутные времена первой инквизиции, когда после легендарного заточения повелителя Бездны по всей расколотой империи начали безжалостно вылавливать скрытых магов пустоты, несчастных топили именно в этой черной реке.

Палачи намертво связывали им руки за спиной, привязывали к лодыжкам пудовый мельничный камень и безжалостно сбрасывали прямо с перил Липового моста. Под этим мостом зияла страшная глубина, а мощное подводное течение мгновенно подхватывало и уносило жертв прочь. Из той ледяной пучины не всплывал никто. Никогда.

Именно поэтому в простонародье это проклятое место прозвали — тихие воды. Злая, горькая ирония, ведь река здесь яростно ревела и билась о каменные опоры, а тихими навсегда становились лишь те, кого она забирала на дно.

В хрониках писали, что за одно только кровавое лето инквизиторы утопили там больше двухсот человек. Здоровых мужчин, молодых женщин, испуганных подростков. Безобидных старух, которых завистливые соседи огульно обвинили в порче дойной коровы. Девочек-подростков, у которых не вовремя и слишком ярко прорезался запретный магический дар. Одного, как гласила страшная городская легенда, совсем крошечного семилетнего мальчика — хотя церковники до сих пор с пеной у рта спорили, что это, мол, уже гораздо более поздние исторические приписки, придуманные врагами исключительно для того, чтобы очернить светлый образ святой инквизиции.

Мой отец этот мрачный кусок городской истории категорически не любил. На наивный вопрос маленькой меня: «Папа, а почему тех людей бросали прямо в реку?», он всегда недовольно хмурился и уклончиво отвечал: «Это всё было очень давно, лисёнок. Сейчас цивилизованные люди так жестоко не делают». После чего он торопливо пересаживал меня на другую сторону экипажа, чтобы я смотрела на сияющие золотом церковные колокольни, а не в бурлящую воду.

Я рассеянно прижала озябшие пальцы к холодному, запотевшему стеклу повозки. И только в этот момент окончательно поняла, почему меня так непреодолимо тянет именно к этой реке. Именно к этому проклятому историей мосту.

И дело было далеко не только в том, что тихие воды — это объективно самое гиблое место во всем городе с мощным подводным течением, а значит, самое идеальное и надежное укрытие, чтобы утопить ключ от врат Бездны так, что никакие ищейки инквизиции его в жизни не найдут.

А потому, что триста с лишним невинных душ когда-то уже приняли там мучительную смерть ровно за то же самое «преступление», за которое суд приговорил к смерти и меня. За врожденный дар пустоты.

Утопить украденный ключ именно в этой неистовой реке — не просто злая ирония. Это станет идеальным возмездием.

Я зло, торжествующе усмехнулась своим мыслям. «Пламенный привет, святая инквизиция. Мы тут с неупокоенными предками решили немного перетасовать ваш привычный исторический реквизит. Искренне надеюсь, вы не будете сильно возражать?»

— Госпожа? — обеспокоенный голос Деб вырвал меня из мрачных раздумий. Девушка, видимо, уже несколько минут пристально наблюдала за выражением моего лица. — Вы опять так страшно побледнели. Вам нехорошо?

— Всё в полном порядке, Деб. Я просто глубоко задумалась.

— О чём, госпожа, если это не секрет?

— О нашей реке.

Служанка тоже с любопытством посмотрела в окно. Старый мост был уже совсем близко, над покатыми крышами приземистых домов показалась его знаменитая каменная арка с вырезанными рычащими львами по углам.

— А… — Деб понимающе и очень тихо протянула. — Это же тихие воды.

Я с интересом повернулась к ней.

— Ты тоже знаешь историю этого места?

— Конечно знаю, госпожа. У нас в деревне старики часто шепотом говорили, что если бросить в эту глубокую реку что-нибудь по-настоящему тяжёлое и искренне попросить о помощи, то… — она густо смутилась и отвела взгляд, — …ох, это такая глупость, госпожа, вы уж простите мою темноту.

— Продолжай. Говори, как есть.

— Ну… в народе говорят, что там, глубоко на речном дне, до сих пор живут неупокоенные души утопленников. И если им сделать правильное, щедрое подношение, они могут исполнить твою самую заветную просьбу.

— И какие же подношения эти души больше всего любят?

— Бросают серебряные монеты. Иногда свежий хлеб. Или, если уж приспичило просить о чем-то очень сильном и важном, бросают в воду что-нибудь невероятно ценное, по-настоящему дорогое сердцу. — Она испуганно помолчала, озираясь. — Но это всё темные деревенские суеверия, госпожа. Святая инквизиция за такие разговоры очень сильно ругает и наказывает.

Я криво улыбнулась своему отражению в темном стекле.

— Ругает, говоришь... Ну-ну.

Наша повозка с грохотом выкатилась на старинный мост. Обитые железом колёса загудели по влажной брусчатке совершенно иначе — звук стал заметно глуше, смешавшись с низким, утробным гулом открытой воды. Я отодвинула скрипучее стекло и смело высунула голову наружу.

Далеко внизу неистово бурлила тёмная, пугающе-быстрая река. Она с яростью разбивалась о каменные быки моста, закручиваясь в воронки. В её свинцовых, пенящихся волнах искаженно отражалось хмурое пасмурное небо, голые верхушки плакучих лип и одна-единственная белая чайка, тревожно кружащая над парапетами. Я полной грудью вдохнула холодный, пронизывающий ветер, остро пахнущий речной тиной и ледяной влагой.

Здравствуйте, уважаемые неупокоенные предки. Меня зовут Лиссандра Ваэль. И я к вам очень скоро обязательно зайду с роскошным подарком. Уж вы, пожалуйста, постарайтесь, чтобы ваше подводное течение унесло его как можно дальше.

Тяжелая повозка благополучно съехала с моста, направляясь в трущобы. Я молча задвинула и защелкнула стеклянное окно.

Огромная ярмарка у северных ворот встретила нас оглушительным, пестрым гвалтом.

Первым делом в нос ударил густой, сбивающий с ног коктейль запахов: жареных на углях сладких каштанов, обжигающе-горячего вина с пряной гвоздикой, дымящегося на огромных вертелах жирного мяса, свежеиспеченного дрожжевого хлеба.

К ним щедро примешивался запах едкого лошадиного навоза, мокрой шерстяной ткани от одежды прохожих, едкого сапожного дёгтя и чьих-то невыносимо резких, дешевых духов. Дальше на меня обрушилась какофония звуков. Истошные крики базарных зазывал, противный скрип несмазанных тележных колёс, заливистый лай бродячих собак, восторженный визг потерявшихся детей и жалобное блеянье коз, которых грязные пастухи гнали прутьями прямо по узкому проходу между торговыми лотками.

— Стой здесь, Дорд, — громко бросила я кучеру, перекрывая шум толпы. — Никуда не уезжай и жди. Если вдруг мы ко всенощной службе не вернёмся, немедленно ищи нас у храма святых жён в центре.

— Понял вас, госпожа. Буду ждать тут.

Я смело шагнула из экипажа прямо на грязную мостовую, преданная Деб спрыгнула следом за мной. Большая плетеная корзина с горячими кухонными булочками тяжело и многообещающе покачивалась на её согнутом локте.

Я плотнее накинула на голову глубокий меховой капюшон дорожного плаща. Не то чтобы меня тут каждая собака знала в лицо — благородную дочь затворника графа Ваэль на простонародной ярмарке никто отродясь в глаза не видел и в лицо не упомнит, — но лишний, надежный слой конспирации в моем положении точно не повредит.

— Куда мы пойдем, госпожа? — робко спросила Деб, пугливо озираясь по сторонам.

— Для начала — туда, где народу поменьше. Мне надо спокойно осмотреться на местности.

Мы решительно углубились в бесконечные торговые ряды. Я шла нарочито медленно, расслабленной походкой богатой зеваки, делая скучающий вид, что придирчиво рассматриваю выставленные товары.

Я даже купила у какойто пожилой силистрийки пару красивых шелковых лент — темно-зелёную и цвета насыщенного бордо. У румяного пекаря приобрела два обжигающе-горячих пирожка с лесными грибами: один щедро отдала изумленной Деб, второй оставила себе. Мы с наслаждением ели их прямо на ходу, обжигая замерзшие пальцы о горячее тесто.

Служанка смотрела на меня огромными глазами, так, будто впервые в своей жизни видела благородную знатную хозяйку, которая без стеснения ест стоя посреди улицы, прямо из голых рук, совершенно ни от кого не прячась.

Если честно, я действительно так ела впервые в жизни.

В моей прошлой, тепличной реальности благовоспитанная Лиссандра, чудом выбравшись на городскую ярмарку, чинно ходила бы под ручку со строгой матушкой. Она послушно брала бы с прилавков ровно то, что эта матушка благосклонно одобрит, и брезгливо клала бы покупки в корзину идущему следом лакею. И она бы уж точно ни в коем случае не лущила бы горячий, сочащийся маслом пирожок голыми пальцами, спрятавшись в простом коричневом плаще с капюшоном.

Я медленно шла сквозь шумную толпу, внимательно сканируя взглядом окрестности. Я, кажется, только сейчас начинала в полной мере осознавать, почему в своей прошлой жизни я была такой непроходимо, феноменально глупой и слепой. Когда тебя с самого рождения заботливо и крепко водят за руку, ты не учишься ходить самостоятельно.

Вскоре мой взгляд зацепился за то, что я подсознательно искала. Чуть левее.

Я незаметно скосила глаза в указанном направлении.

У самого глухого края торгового ряда, зажатый между вонючими лотками с дешевой кожаной мелочёвкой и огромными бочками с мочёными яблоками, зиял темный, узкий проход в грязный переулок. В этом темном проходе, устало прислонившись тощими спинами к холодной кирпичной стене, сидели на корточках трое оборванных детей.

Двое ребят были постарше. На вид им было лет десять-одиннадцать. Невероятно тощие, изможденные, закутанные в безразмерные залатанные куртки с чужого плеча. У них были не по-детски острые, колючие и пугающе взрослые глаза. Мальчишки.

Третьей в этой компании была девочка. Совсем крошечная — лет пять, может, от силы шесть. Её некогда нарядное платьице, изначально, видимо, бывшее ярко-синим, теперь стало сплошным куском липкой серой грязи. Абсолютно босые, покрасневшие от холода ноги. На её худенькой щеке наливался чернотой длинный, ещё свежий, не заживший страшный синяк. Девочка сидела зажатая между мальчиками-подростками, уткнув грязное лицо в острые коленки, и крупно тряслась — то ли от холода, то ли от беззвучного плача.

Мимо этой жалкой троицы непрерывным потоком равнодушно шли люди. Одни горожане брезгливо отводили глаза в сторону. Другие виртуозно делали вид, что вообще в упор не видят замерзающих детей. Один особенно тучный, богато одетый купец в лисьей шубе, проходя мимо, со злобой наподдал тяжелым сапогом погнутую жестяную кружку, сиротливо стоявшую на камнях перед мальчишками, в которую беспризорники, видимо, просили подаяние. Кружка со звоном отлетела в сторону и ударилась о стену. Жалкие собранные медяки с жалобным звоном брызнули во все стороны, рассыпавшись по грязной брусчатке.

Мальчишки тут же с отчаянием бросились в грязь собирать свои драгоценные монеты. Маленькая девочка на коленях испуганно подняла голову, и в этот момент я отчетливо увидела её лицо. Маленькое, до невозможности острое, с огромными, ввалившимися серыми глазами.

Я прекрасно знала таких потерянных детей. Их сотнями можно было встретить в каждом крупном городе огромной империи, они стайками крутились у каждой шумной ярмарки, попрошайничали у каждого богатого храма. Брошенные дети, которых абсолютно никто в этом мире не искал. Дети, которых в самом лучшем случае сердобольно подбирали храмы Истока, и которых навсегда увозили в закрытые монастырские приюты, из чьих стен половина воспитанников не возвращалась живыми, а выжившая вторая половина возвращалась с навсегда искалеченной психикой. В худшем же случае — их подбирали с улиц совсем другие, очень страшные люди, и об этой участи я сейчас думать категорически не хотела.

Ни один из этих ужасных вариантов сейчас не имел для меня никакого значения.

Важно было совершенно другое. Они могли знать, где мне найти того, кто выполнит мою просьбу.

Таких специфических людей не находят на светских приемах в приличных аристократических гостиных. Их имена не рекомендуют респектабельные знакомые за чашкой чая. К таким дельцам, если ты сам не родился и не вырос в их криминальной среде, вообще практически невозможно подступиться живому. Мне жизненно необходим свой проводник в этот мир. Кто-то, кому безоговорочно доверяют те, с кем нужно вести опасные переговоры.

А маленьких детей улицы, промышляющих на ярмарке у северных ворот, в лицо знает вся местная преступность. Сами же дети улицы феноменально знают в лицо всех тех, кто постоянно работает в городской тени: и ловких воров, и безжалостных контрабандистов, и жадных скупщиков краденого, и именно тех людей, кто украл из главного храма Истока артефакт.

Я решительно сделала три шага вбок, сойдя с дороги, и остановилась прямо перед сжавшимися детьми.

— Деб. Дай мне нашу корзину.

— Госпожа?.. — служанка опешила от такой просьбы.

— Деб, я сказала — дай корзину. Немедленно.

Она послушно и молча протянула мне тяжелую плетенку. Я резким движением сняла с неё льняное полотно. Одуряющий запах свежей выпечки ударил в нос.

Старший из мальчишек-оборванцев тут же вскинул голову. Его глаза мгновенно сделались узкими, настороженными и откровенно недобрыми. Он быстро, по-звериному ловко шагнул вперёд, надежно заслонив собой трясущуюся маленькую девочку. Это был инстинктивный защитный жест, до автоматизма отработанный за какую-то не очень длинную, но чудовищно жестокую жизнь на улице.

— Чего надо, богатая госпожа? — враждебно и сипло буркнул он, исподлобья глядя на меня.

— Ничего не надо. Вот, держи. — Я плавно наклонилась и бережно поставила корзину с едой прямо на грязную брусчатку перед его босыми ногами. — Это всё вам. Свежие булочки, сладкие пряники, там на самом дне есть еще пара хороших яблок. Вся выпечка сегодняшняя, только что с нашей домашней кухни. Еда не отравлена, можете не сомневаться.

Он недоверчиво, невероятно быстрым, подозрительным взглядом — метнувшимся буквально на долю секунды — заглянул в полную корзину. А затем снова медленно поднял на меня свои колючие, ко многому привыкшие глаза.

— Зачем ты нам это даешь?

— Просто потому, что я могу это сделать.

Это была в корне неправильная, фальшивая причина благотворительности. Настоящая причина была совершенно другой, куда более циничной. Но свою настоящую причину я этому уличному волчонку раскрыть ещё не могла — не здесь, не посреди базарного гвалта, и уж точно не с ходу.

Он буравил меня тяжелым, недетским взглядом ещё одну бесконечную секунду. А потом невероятно осторожно, не делая резких движений, медленно потянулся и достал из корзины одну-единственную румяную булочку и бережно разломил её пополам: большую, сытную половину молча отдал своему младшему брату, а кусок поменьше — не глядя протянул за спину, замершей девочке.

— Ори, — сказал он ей поразительно тихо и ласково. — Возьми. Поешь.

Девочка пугливо высунулась из-за его широкой засаленной куртки и жадно приняла кусок хлеба своими крошечными, перепачканными в саже руками. Она неотрывно посмотрела на меня. Вблизи её огромные серые глаза казались ещё более бездонными. В них не было ни капли слёз, ни тени улыбки. Ребенок просто молча смотрел мне прямо в душу. От этого недетского взгляда у меня снова болезненно сдавило горло.

— Ори, — ласково повторила я. — У тебя невероятно красивое имя.

Малышка медленно, по-совьи моргнула. И, к моему абсолютному, искреннему удивлению, вдруг сказала — тоненьким, хрустальным, тихим голоском:

— Спасибо вам большое, госпожа.

Это были самые первые нормальные человеческие слова, которые эта забитая кроха вообще при мне произнесла. Старший мальчишка даже удивлённо повернулся к ней: видимо, по своему обыкновению, она крайне редко удостаивала чужих людей разговорами.

Я, ни секунды не раздумывая, прямо в дорогом шерстяном платье присела перед детьми на корточки. Мой чистый, отутюженный подол немедленно лег прямо в липкую ярмарочную грязь. Деб, напряженно стоявшая за моей спиной, предсказуемо и приглушенно охнула от такого вопиющего нарушения всех правил аристократического этикета.

— Как вас зовут, парни? — спросила я, глядя на братьев.

Старший подозрительно прищурил свои острые глаза.

— А вам-то это зачем знать?

— Меня зовут Лис. — Я осознанно не стала называть свое полное имя «Лиссандра». Я назвала себя именно так, как меня в детстве ласково называл отец. — И мне позарез нужен один очень специфический человек в этом огромном городе. Я подумала, что, может быть, именно вы точно знаете, у кого на этой ярмарке об этом лучше всего спросить.

Мальчишка задумчиво, очень медленно сунул в рот оставшийся в руке маленький кусок булочки. Тщательно прожевал его. Ни на секунду не сводя с меня своего цепкого взгляда.

— Что именно это за человек, госпожа Лис?

— Это тот, кто виртуозно умеет находить чужие вещи. Даже такие ценные вещи, которые очень надежно спрятаны. Даже такие вещи, которые сейчас очень сильно и жестоко охраняют.

Он ещё раз медленно прожевал хлеб. Громко сглотнул.

— И что же это за вещь такая?

— Эту тайну я скажу только тому самому человеку лично. Не вам. Вам я скажу только, что такой специалист мне сейчас жизненно необходим. И я готова очень щедро его отблагодарить за помощь. И вас — за ценную наводку — я тоже не забуду отблагодарить.

Мальчишка многозначительно, без слов переглянулся со своим младшим братом. Младший, на вид лет десяти, весь усыпанный яркими рыжими веснушками, едва заметно кивнул старшему.

— Ладно, договорились, — уверенно сказал старший, поднимаясь с корточек во весь рост. Он оказался совсем невысоким, едва доставал мне по плечо. — Идите прямо за нами. Только тихо, не привлекайте внимания. И эту полную корзинку, госпожа Лис, пока оставьте прямо здесь, у стены. Мы за ней потом обязательно вернемся и всё заберём.

Я плавно поднялась с грязной брусчатки, отряхивая подол.

— Деб, — я строго обернулась к своей побледневшей служанке. — Ты останешься ждать меня тут. Стой у этой лавки с яблоками и никуда не уходи.

— Госпожа Лиссандра, вы что задумали?! — Деб в настоящей панике вцепилась мне в рукав плаща, от ужаса совершенно позабыв про всякую субординацию. Глаза у неё стали круглыми, как блюдца. — Куда вы собрались идти с этими уличными оборванцами? Это же самые настоящие трущобы, там в подворотне убить могут за медную монету!

— Деб, тише. Успокойся, — я попыталась её утихомирить.

— Пойдемте немедленно обратно к повозке, умоляю вас! Вы же там пропадёте! А если с вами что-то случится, госпожа Кардина с меня живой шкуру спустит! Я никому ни словечка не скажу про эти кухонные булочки, клянусь, только давайте уйдем отсюда! Пожалуйста!

— Деб. Выдохни и послушай меня, — я мягко, но абсолютно непреклонно отцепила её ледяные пальцы от своего рукава. — Со мной всё будет в полном порядке. Мне нужно туда пойти, и я пойду. А ты останешься ждать меня тут. Стой здесь и никуда не уходи.

Она всхлипнула, беспомощно и затравленно глядя на темный провал переулка.

— Но госпожа...

— Если я не вернусь ровно через один час, — строго продолжила я, чеканя каждое слово, чтобы пробиться сквозь её панику, — немедленно иди к Дорду и скажи ему, чтобы он быстро ехал прямо домой без меня. Если будут спрашивать, скажешь, что мы случайно разминулись в толпе. Ты потеряла меня из виду и не смогла найти. Ты всё поняла? Это прямой приказ.

Она снова всхлипнула, отчаянно кусая дрожащие губы. Спорить с прямым приказом хозяйки она не посмела.

— П-поняла, госпожа, — вырвалось у неё вместе с судорожным вздохом. — Только умоляю вас, умоляю светом Истока, будьте там осторожны...

— Обязательно постараюсь, Деб.

Я ещё ниже надвинула на глаза тяжелый меховой капюшон своего плаща.

Старший мальчишка заботливо, с неожиданной для его возраста силой подхватил маленькую Ори на руки, и это несмотря на то, что сам он был невероятно тощим, кожа да кости. Младший веснушчатый брат деловито пошёл далеко вперёд, разведывая и показывая нам безопасную дорогу. Мы стремительно свернули с главной площади в узкий переулок — невероятно тёмный, кривой, насквозь пропахший гнилой скисшей капустой и мокрым, холодным камнем.

За нашими спинами постепенно стихал пестрый, веселый ярмарочный гвалт. А впереди нас ждала глухая, зловещая тишина городских трущоб, в которой гулко и тревожно отдавался только наш собственный торопливый шаг.

Я бесстрашно шла за двумя худыми, оборванными детьми в чужой, ранее совершенно незнакомой мне криминальной части города. И, как ни странно, именно здесь я чувствовала себя в тысячу раз спокойнее и безопаснее, чем в роскошном отцовском особняке.

Старший мальчишка шагал по кривым улочкам невероятно быстро. Его младший брат держался в авангарде, ровно на два шага впереди, и время от времени настороженно оглядывался через щуплое плечо, проверяя, не отстала ли я.

Я не отставала. Подол моего платья уже безнадежно волочился по липкой, грязной брусчатке, а тонкая левая подошва кожаной туфельки промокла насквозь от уличной жижи. Но мне было абсолютно всё равно.

Мы стремительно свернули из одного мрачного переулка в ещё один, оказавшийся значительно уже и темнее предыдущего. Затем нырнули в какой-то проходной двор-колодец с хаотично развешанным на веревках сырым бельём и огромной, мутной лужей во всю ширину прохода. Воздух здесь был спертым, густо пахло гнилыми помоями, скисшей капустой и мокрым печным углём. Мальчишки ориентировались в этом каменном лабиринте вслепую.

Крошка Ори неподвижно сидела на руках у старшего брата. Она не издавала ни звука, лишь крепко обхватила его худую шею тонкими ручонками и доверчиво прижалась грязной щекой к плечу. Глаза у неё были широко открыты. Девочка неотрывно смотрела на меня поверх его плеча не мигая и внимательно, словно маленький совёнок.

Я тепло, ободряюще улыбнулась ей. Она не ответила на улыбку. Просто продолжила молча изучать моё лицо.

Наконец мы вышли к глухому торцу длинного, мрачного кирпичного дома. То ли заброшенному складу, то ли старой купеческой мастерской, с наглухо заколоченными досками окнами и опасно просевшей крышей. Младший мальчишка приложил грязные пальцы к губам и пронзительно свистнул: два коротких, резких звука и один протяжно-длинный. Буквально через пару секунд из-за сырого угла высунулась вихрастая голова. Это был ещё один пацан, чуть постарше моих проводников, на вид лет тринадцати, с застарелым шрамом на рваной губе и крайне настороженным, цепким прищуром.

— Кого это ты ведёшь за собой, Крис? — хрипло спросил дозорный.

— Свою, — глухо буркнул старший мальчишка, который нёс Ори. — Веду её прямо к Тому.

Вихрастая голова мгновенно исчезла. Спустя минуту из-за того же кирпичного угла неспешно вышел сам хозяин территории. Широкоплечий, коренастый мужчина в невероятно драной, видавшей виды кожаной куртке, абсолютно босой. Он остановился в паре шагов и медленно, с профессиональной дотошностью осмотрел меня с головы до ног. Его тяжелый взгляд надолго задержался на качестве моего плаща, на тонких кожаных перчатках, на изящной серебряной застёжке у самого горла.

— Заходите.

Он без видимых усилий отодвинул тяжелую деревянную доску прямо в кирпичной стене. Как оказалось, целая секция фасада хитроумно ходила на скрытых петлях, работая как идеальная потайная дверь. За этой иллюзией прятался полутёмный, узкий коридор, от которого густо пахло подвальной сыростью и тяжелым свечным нагаром. Я бесстрашно шагнула внутрь.

Комната, в которую меня в итоге привели, оказалась совсем маленькой, с давяще низким потолком, но зато натопленной и тёплой. В углу жарко гудела старая железная печь, на которой тихо закипал пузатый, закопчённый до черноты чайник. Из мебели здесь было лишь два шатких деревянных табурета. На стене был вбит толстый гвоздь, а на нём висел масляный фонарь, щедро заливающий тесное пространство теплым жёлтым светом.

За широкой, неструганой доской, брошенной поверх строительных козел вместо стола, неподвижно сидел человек.

Он был невысоким и поразительно сухим. На вид ему было лет сорок, может, даже немного больше, по его лицу было крайне трудно определить точный возраст. Сплошные резкие углы, глубокие морщины и жесткие тени. Маленькие, невероятно быстрые и цепкие глаза имели холодный цвет мокрого речного камня. Его руки спокойно покоились на столешнице, пальцы оказались несоразмерно длинными, узловатыми, с въевшейся уличной чернотой глубоко под ногтями.

Он даже не подумал встать, когда я переступила порог. Лишь медленно поднял на меня свой немигающий взгляд.

— Том, — подал голос Крис, стоящий прямо за моей спиной. — Она к тебе по делу.

— Прекрасно вижу, — отозвался мужчина. Его голос оказался обманчиво тихим и абсолютно ровным. На лице не дрогнул ни один мускул, не появилось ни капли дежурного интереса или улыбки. — Присаживайся, красавица.

Я покорно опустилась на жесткий табурет прямо напротив него. Мальчишки тактично остались ждать за дверью.

Том молча изучал меня. Я так же молча, не отводя взгляда, смотрела на него.

— Итак, тебе позарез нужен человек, который профессионально находит спрятанные вещи? — нарушил он густую тишину.

— Всё абсолютно верно.

— И какие же именно вещи тебя интересуют?

— Всего одна конкретная вещь.

— Какая именно?

Я взяла короткую, напряженную паузу, взвешивая все риски. Затем твердо сказала:

— Ключ от врат Бездны, который украли из главного храма Истока.

В крошечной комнате повисла оглушительная тишина.

Том даже не моргнул. Он просто продолжал сидеть в прежней расслабленной позе и неотрывно смотрел на меня своими непроницаемыми глазами. Создавалось стойкое ощущение, будто я только что буднично заявила ему, что хочу купить на рынке мешок гнилой репы, а не самый разыскиваемый магический артефакт во всей империи.

— И зачем же он тебе понадобился? — так же ровно поинтересовался вор.

— Это совершенно не твоё дело.

— Как раз-таки моё, — спокойно и веско возразил он. — Потому что если ты, леди, по дурости хочешь с его помощью открыть врата Бездны, то мне такой исход совершенно не нужен. Я, знаешь ли, в этом городе живу. Мне тут ещё дышать хочется.

Я чуть наклонилась вперёд, сокращая разделяющее нас расстояние, и коротко, невесело усмехнулась.

— Выдыхай, Том. Во-первых, я понятия не имею, как именно открываются эти проклятые Врата. А во-вторых, я совершенно точно не настолько глупа, чтобы пытаться это выяснить. Жить мне хочется ничуть не меньше твоего.

Том едва заметно, оценивающе прищурился.

— Тогда зачем он тебе сдался?

— Потому что в этом городе есть очень опасные люди, которые как раз отлично знают, как им пользоваться. И очень хотят это сделать. А если у них всё-таки получится, мы все окажемся в такой ситуации... что потерянный ключ, окажется сущим пустяком.

Том медленно потёр свой жесткий подбородок. Его длинные грязные ногти с громким скрежетом прошлись по многодневной щетине.

— Ты из знатных кровей, — это прозвучало не как вопрос, а как неоспоримая констатация факта.

— Да.

— Из каких именно?

— Из таких, что за мою сохранную голову тебе отсыплют золота гораздо больше, чем ты когда-либо сможешь выручить за этот проклятый ключ. Тебе такой гарантии хватит?

Он усмехнулся.

— Деньги вперёд, — безапелляционно заявил он.

— Деньги — только после результата.

Том отрицательно покачал головой.

— Я так никогда не работаю, леди. Слишком большие риски.

— А я так никогда не плачу.

Мы снова погрузились в тяжелое, давящее молчание. Том задумчиво побарабанил своими узловатыми пальцами по неструганой доске стола. Я сидела идеально прямо, чинно сложив руки на коленях, и упрямо не отводила от него взгляда. Я прекрасно осознавала, что именно в эти самые секунды решается моя судьба: примет ли этот криминальный авторитет меня всерьёз или просто со смехом выставит за дверь.

— Поступим вот как, — прервала я затянувшуюся тишину. — Основные деньги ты получишь строго после работы. Но щедрый задаток я дам прямо сейчас.

Уверенным жестом я достала из-под полы своего плаща увесистый бархатный кошелёк, который дал мне отец. Положила его на стол и плавно развязала шелковый шнурок. Тяжелые монеты внутри тихо, но красноречиво звякнули. Том даже не прикоснулся к мешочку. Только внимательно посмотрел на блестящее содержимое. А потом снова перевел пронзительный взгляд на моё лицо.

— Здесь чистое золото, — констатировал он.

— Здесь чистое золото, — подтвердила я. — И это только задаток. Вся остальная сумма будет твоей, когда искомый ключ окажется у меня в руках.

— А сколько именно составит это твоё «остальное»?

— Ровно столько, чтобы ты, Крис, его младший брат, малышка Ори и абсолютно все дети, кто с тобой сейчас работает, могли позволить себе сыто спать и не воровать хотя бы до самой весны.

Он замолчал, глядя на меня очень долгим, пронизывающим взглядом. А затем спокойным, будничным жестом взял кошелёк и деловито убрал его со стола во внутренний карман своей потрепанной куртки.

— Ладно, убедила, — ровно сказал он. — Я хорошенько поищу. Если найду концы, то пришлю к тебе Криса. Он будет околачиваться у северных ворот каждый божий день ровно к полудню. Если же не найду никаких следов, то твой кошелёк верну в целости.

— Меня это полностью устраивает.

— И ещё одно условие. — Он чуть наклонил голову вперед, и в его глазах блеснул холодный металл. — Если ты меня по глупости обманула, и прямо сейчас за тобой по пятам идёт городская стража, то я мгновенно исчезну. И ты меня больше в этом городе не найдёшь. Нигде и никогда.

— Это абсолютно справедливо.

Он коротко кивнул и плавно встал из-за стола. Наша странная аудиенция была официально окончена. Я с облегчением поднялась с жесткого табурета и направилась к спасительной двери.

Мальчишка Крис привычно довёл меня обратно до шумной ярмарки тем же самым кривым, запутанным путём. Вынырнув из переулка, он тут же подхватил оставленную у стены полную корзину с выпечкой, коротко кивнул на прощание и стремительно умчался обратно в спасительную темноту трущоб.

У лавки с мочёными яблоками меня преданно ждала Деб. Едва она увидела мою приближающуюся фигуру в плаще, сразу выдохнула с таким невероятным облегчением, словно весь этот прошедший час дышала через раз.

— Госпожа Лиссандра! Хвала Истоку, я уже думала…

— Всё в полном порядке. Идём скорее.

Мы для отвода глаз ещё немного побродили по торговым рядам исключительно для вида, чтобы оправдать своё долгое отсутствие. На свои карманные деньги я купила отцу дорогой ароматный табак, хотя лекарь категорически запретил ему курить. Купила для Деб красивый шерстяной платок благородного серого цвета, невероятно тёплый и мягкий. Она в панике попыталась отказаться от такого дорогого подарка, но я силой сунула ей его прямо в руки и строго сказала: «Бери и не спорь, тебе нужнее». Для Кардины я взяла несколько атласных лент глубокого благородного цвета. Вскоре мы благополучно сели в повозку и покатили обратно домой.

Я напряженно молчала всю обратную дорогу. Деб тоже не проронила ни слова. Лишь когда наша повозка с грохотом въехала в родные кованые ворота, служанка предельно тихо, почти одними губами спросила:

— Госпожа… вы ведь точно знаете, что именно вы делаете?

Я устало посмотрела в её испуганные преданные глаза.

— Я искренне на это надеюсь, Деб. Очень на это надеюсь.

На следующее утро, сидя за семейным завтраком, я самым будничным тоном объявила:

— Папа, я хочу сегодня съездить по столичным храмам.

Отец мгновенно поднял голову от утренней газеты. Его глаза потеплели, словно кто-то невидимый только что зажёг внутри него яркую свечку.

— По святым храмам? — он с явным удовольствием отложил шуршащую газету в сторону. — Вот это действительно праведное дело. Давно пора было об этом подумать, лисёнок. Давно пора.

— Да, — я скромно опустила длинные ресницы, мастерски изображая благочестивую печаль. — Хочу сначала посетить главный храм трёх лучей, а потом, может быть, заехать в маленькую часовню святой Авриэль на набережной. Хочу помолиться за упокой мамы. Поставить за неё свечу.

Отец буквально расцвёл на глазах. Он вообще всегда трогательно расцветал каждый раз, когда я упоминала свою покойную мать. Это было его самым больным, самым уязвимым местом. И мне было до тошноты стыдно так цинично им пользоваться в своих целях. Но, к сожалению, не настолько стыдно, чтобы отказаться от этого плана прямо сейчас.

— Конечно поезжай, милая. Обязательно поезжай.

— Какая же ты у нас умница, — Кардина умиленно улыбнулась мне из-за своей изящной чашки. — Очень правильное, взрослое решение. Твоя бедная матушка Вивер была бы несказанно рада такому порыву.

Каждый божий раз, когда лицемерная Кардина своими губами произносила святое имя моей матери, у меня внутри что-то коротко, до боли болезненно сжималось в ком. Родное имя матери в её лживых устах звучало омерзительно, и я не знала почему меня так это раздражало.

— Благодарю вас за поддержку, матушка, — я максимально мягко и покорно улыбнулась ей в ответ. — Вы всегда так безгранично добры ко мне.

— Возьмёшь с собой Деб в качестве компаньонки?

— Конечно, матушка.

— Ну вот и хорошо, милая. Вот и славно.

Она грациозно отпила свой чай и с аппетитом вернулась к пышному бисквиту.

Ближе к полудню расторопная Деб помогала мне одеться для выезда.

— Нет, только не это, — я мягко отстранила дорогое платье, которое служанка привычно вытащила из недр шкафа. Оно было бледно-голубым, богато украшенным тонкими кружевами, идеально подходящим для светских визитов. — Я ведь еду молиться, а не на бал. Достань что-нибудь предельно простое и не слишком броское. Закрытое, тёмных тонов.

Деб понимающе кивнула.

— Тогда, может быть, то тёмно-коричневое, из плотной шерсти? У него совсем нет украшений, только строгая серая оторочка.

— Да, это подойдёт просто идеально. Неси его.

Спустя полчаса закрытая повозка выехала из кованых ворот нашего особняка и плавно покатилась по широкой столичной аллее. Кучер Дорд правил лошадьми в абсолютном молчании. Я ещё накануне строго велела ему ехать прямиком к набережной, остановиться у часовни святой Авриэль и больше ни о чем меня не спрашивать. Когда мы свернули за крутой угол и высокая каменная ограда дома Ваэлей окончательно скрылась за густыми деревьями, я решительно задёрнула плотные занавески на обоих окнах экипажа. В салоне повозки мгновенно стало полутемно и тесно.

— Деб.

— Да?

— Раздевайся. Немедленно.

В полутьме повисла недоуменная пауза.

— Простите... Что вы сказали?

— Мы прямо сейчас меняемся с тобой платьями. Давай скорее. У нас в запасе есть от силы минут десять, пока Дорд не довезет нас до набережной.

— Госпожа, я не могу... это же немыслимо…

— Деб. Пожалуйста.

Она потрясенно смотрела на меня в полутьме раскачивающейся повозки. Я отчетливо видела, как нервно ходят её напряженные скулы.

— Вы… вы правда хотите, чтобы я… надела ваше платье?

— Я хочу, чтобы ты надела моё платье, плотно накинула на плечи мой дорогой плащ, максимально низко опустила капюшон на глаза и сходила в храм. У меня уйдет примерно час. Может быть, полтора. Ты дождешься меня в храме и мы вместе вернемся в повозку.

— А что в это время будете делать вы?

— А я пойду по своим делам. Но пойду в твоём скромном платье служанки. Тихо, быстро, сделаю всё необходимое и сразу вернусь обратно.

— По своим делам, — эхом повторила она. Голос у неё снова предательски дрогнул от нарастающей паники. — Госпожа Лиссандра, умоляю, скажите мне честно, куда именно вы идёте в таком виде. Пожалуйста. Мне за вас очень страшно.

Я тяжело помедлила, взвешивая, стоит ли говорить ей правду. Потом всё же решилась:

— В очистительные купальни.

В салоне повисла мертвая тишина. Было слышно только скрип деревянных рессор. А потом Деб с силой выдохнула, выпустив воздух через нос, словно ктото невидимый с размаху ударил её кулаком прямо под дых.

— В элитные купальни?! — она от шока совершенно забыла, что нужно шептать. — Да там же… там же содержат рабов для утех! Там же сплошной разврат! Госпожа, вы в своем уме?! Какие у знатной незамужней леди вообще могут быть тайные дела в купальнях?!

— Исключительно мои личные, важные дела, Деб. И я совершенно не собираюсь делать ничего непотребного с рабами, если ты вдруг подумала об этом.

— А о чём мне ещё прикажете думать?! Молодая, невинная женщина, тайно переодевается в лохмотья служанки и среди бела дня лезет в самый известный бордель столицы… — Она в ужасе осеклась, прикрыв рот ладонью. — Ох, простите меня, госпожа. Простите за дерзость. Но я просто отказываюсь это понимать. Вы ведёте себя… вы ведёте себя невероятно странно и пугающе все эти последние дни. Я совершенно ничего не понимаю из того, что происходит!

— Ты и не должна пока ничего этого понимать. Ты должна мне просто безоговорочно доверять. Она замолчала.

Повозка мерно покачивалась на неровной каменной мостовой. Где-то снаружи громко крикнул проезжающий извозчик, ему в ответ раздалась забористая портовая ругань.

— Деб, — сказала я предельно мягко и убедительно. — Поверь, всё будет хорошо. Я точно знаю, что именно я сейчас делаю. Мне для этого нужен всего один час времени. Ты просто сходишь в храм и подождешь меня. Ничего плохого ни с тобой, ни со мной не случится.

Она колебалась ещё несколько мучительных секунд. А затем, опустив глаза, обреченно начала расстёгивать верхние мелкие пуговицы своего форменного серого платья.

— Один час, — сказала она глухим, сорванным голосом. — Запомните, госпожа: если вас не будет здесь через полтора часа — я плюну на все приказы и сама пойду в этот вертеп за вами.

— Договорились.

Мы торопливо переоделись в жуткой тесноте качающейся повозки, неловко путаясь в юбках и постоянно задевая друг друга локтями. Моё скромное тёмно-коричневое платье село на фигуру Деб на удивление неплохо. Мы были с ней примерно одного роста и телосложения, хотя служанка оказалась чуть уже меня в плечах. Её простое серое платье с крахмальным белым передником уютно пахло хозяйственным мылом. Я туго затянула тесёмки передника и тщательно собрала свои роскошные волосы в строгий пучок.

— Ну, как я тебе? — я с улыбкой повернулась к ней. Деб критически оглядела меня с ног до головы в царящем полумраке салона. — С первого взгляда вас точно не узнают, — вынесла она вердикт, чуть помедлив.

— С такой прической и без косметики у вас становится совершенно другое, простое лицо.

И хоть это не звучало, как комплимент, но мне все равно понравилось.

— Вот и славно. Именно это мне и нужно.

Повозка мягко затормозила. Мы приехали. Снаружи шумела набережная.

— Засекай время, Деб.

— Хорошо, госпожа. Удачи вам.

Я юркой тенью выскользнула из повозки на улицу, придержала дверь для Деб, а когда она пошла к храму поспешила за ней.

Небольшая часовня святой Авриэль скромно стояла на самом углу шумной набережной. Она выделялась своими чистыми белыми стенами, сверкающей на солнце медной крышей и узкими, невероятно красивыми витражными окнами. К её главному входу вела широкая, ухоженная аллея, по которой каждое утро и вечер неспешно прогуливались самые добропорядочные, богатые прихожане города.

Я огляделась, не смотрят ли на нас с Деб, а затем деловито свернула за угол часовни, юркнула в неприметную боковую улочку и прошла мимо храмовых ворот, ни на секунду не замедляя шаг.

Ровно в трёх кварталах от святого места, в глухом тупике между вечно парящей прачечной и старой, заброшенной лудильной мастерской, стояло ничем не примечательное здание из тёмного, закопченного кирпича. Приземистое, угрюмое, с плотно зашторенными от посторонних глаз окнами и единственной массивной дубовой дверью без какой-либо рекламной вывески. Над входом тускло горел дежурный фонарь с мутноватым, нечищеным стеклом. И пахло от этой закрытой двери отнюдь не мыльным раствором прачечной. Оттуда густо и призывно тянуло чем-то дурманящим, пряным, обволакивающе тёплым. Экзотическими аромамаслами, сладкими благовониями и влажным нагретым камнем.

Это и были очистительные купальни. Я без колебаний толкнула тяжелую дубовую дверь.

Сразу за порогом меня встретила банная теплынь, интимная полутьма и убаюкивающая тишина. Передо мной раскинулся длинный коридор с давяще низким потолком, полностью выложенный дорогой тёмной плиткой. Каменный пол под моими ногами был чуть влажным и скользким. В арочных нишах по стенам уютно горели свечи, но не обычные восковые, а дорогие масляные светильники с густым желтоватым пламенем. Пряный запах здесь стал многократно сильнее.

У главного входа никто не дежурил. Не было ни грозного привратника, ни охраны с лишними вопросами. Я смело шагнула глубже внутрь, и тяжелая дверь за моей спиной плавно, с мягким щелчком закрылась сама собой, мгновенно и наглухо отсекая весь шумный уличный мир.

А затем я услышала шаги. Удивительно мягкие, босые, почти беззвучно ступающие по мокрой керамической плитке. Из-за поворота освещенного коридора неспешно вышел мужчина.

Он оказался очень высоким. Я едва доставала ему макушкой до подбородка. Широкоплечий, с длинными сильными руками и густыми тёмными волосами, небрежно перехваченными простым кожаным шнурком на затылке. Его лицо было потрясающе красивым. Пожалуй, даже слишком благородно красивым для простой обслуги обители разврата. У него были высокие аристократические скулы, идеально прямой нос, умные тёмные глаза, спрятанные под тяжёлыми, волевыми бровями. На классического грубого воина-охранника он совершенно не походил. Скорее, он напоминал утонченного книжного учёного, которого по какой-то злой насмешке раздели до пояса, повязали на крепких бёдрах белоснежное льняное полотно и насильно поставили встречать похотливых гостей в элитном борделе.

На его левом обнаженном предплечье тускло поблескивал массивный бронзовый браслет. Рабский ошейник. С выгравированным фирменным знаком этих купален.

Мужчина остановился в двух шагах передо мной и чуть почтительно склонил голову, приветствуя гостью.

— Добро пожаловать в столичные очистительные купальни. Меня зовут Сайс. Я буду вашим личным проводником на сегодня.

Его голос оказался на удивление спокойным и глубоким. Он говорил ровно, с очень лёгким, интригующим незнакомым акцентом — невероятно певучим, как будто каждое произносимое слово он сначала смаковал и перекатывал во рту, прежде чем выпустить наружу.

— Здравствуйте, — коротко отозвалась я.

— Вы посещаете нас впервые? — Он окинул мою скромную одежду служанки коротким, профессиональным и абсолютно равнодушным взглядом. — Прошу простить меня, если я ошибаюсь в своих выводах.

— Вы правы. Я здесь впервые.

— В таком случае, позвольте мне проводить вас к гостевой раздевальне. При самом первом посещении нашего заведения каждому гостю бесплатно предоставляется опытный сопровождающий. Вы можете выбрать его сами, на свой изысканный вкус, и делать с ним абсолютно всё, что только пожелаете.

Я растерянно моргнула, сбитая с толку такой прямолинейностью.

— Совершенно всё?

— Абсолютно всё, госпожа, — он сказал это ровным тоном, без малейшей тени смущения, без многозначительной паузы или сальной усмешки. — Вплоть до воплощения ваших самых тайных и тёмных желаний. Это наш главный негласный принцип. В этих стенах нет ничего запретного.

Горячая, пульсирующая кровь мгновенно ударила мне в лицо, и я почувствовала, как мои щёки запылали пунцовым маковым цветом. Но я краснела вовсе не от девичьего стыда или смущения. Я краснела от закипающей, бессильной злости.

Я стояла и в упор смотрела на этого человека, объективно красивого, явно образованного и неглупого мужчину, и с горечью думала о том позорном бронзовом браслете, что сковывал его руку. О том несправедливом факте, что его наверняка привезли в это мерзкое место силой, совершенно не по его доброй воле. О том, что брошенные им слова «делать с ним абсолютно всё, что пожелаете» были вовсе не красивой рекламной метафорой для привлечения клиенток, а суровой, уродливой реальностью.

В этом заведении он был просто живой вещью. Красивой, послушной вещью для пресыщенных, скучающих богатых аристократок, которые тайком приезжали сюда предаваться разврату, и уезжали домой с извращенным чувством полнейшего «духовного очищения». Очистительные купальни. Какое же лицемерное, безупречно лживое название.

Я с трудом сглотнула подступившую к горлу злость и коротко кивнула.

— Показывайте дорогу.

Отведенная мне раздевальня оказалась совсем маленькой, но безупречно чистой и уютно тёплой. Стены были выложены приятным светлым камнем, а кафельный пол был комфортно подогрет изнутри. На простой деревянной полке меня дожидалась аккуратно сложенная белоснежная сорочка, сшитая из тончайшего, невесомого льна, длиной примерно до колен.

Сайс оставил меня в комнате одну. Я переоделась невероятно быстро, с тревогой сняв с себя платье служанки и одним движением натянув прохладную сорочку через голову. Тонкий лён сначала лёг на разгоряченное тело приятной прохладой, но затем быстро согрелся от моего тепла. Я критично посмотрела на свое отражение в настенном зеркале. Босые беззащитные ноги на тёплом камне, полупрозрачная белая ткань, под которой не было абсолютно ничего, кроме обнаженной кожи.

Мне было дико неуютно. Я чувствовала себя максимально уязвимой и беззащитной. Ощущения были примерно такие же, как тогда, когда стоишь на эшафоте, когда палач уже успел накинуть на беззащитную шею колючую пеньковую верёвку.

Я со скрипом стиснула зубы, собирая волю в кулак. И смело вышла в коридор.

Сайс терпеливо ждал меня у дверей. Он даже не попытался посмотреть на мои босые ноги, хотя в такой ситуации жадно посмотрел бы любой другой мужчина. Он просто дежурно кивнул и послушно пошёл впереди, уверенно указывая сложную дорогу.

Мы вскоре вышли в потрясающе просторный зал. Низкий сводчатый потолок, уютно коптящие масляные лампы по всему периметру стен, а у самой дальней стены выстроились в ряд широкие, удобные каменные скамьи, заботливо застеленные чистым белым полотном. И на этих скамьях сидели мужчины.

Их было человек пятнадцать. Может быть, даже около двадцати. Все они были облачены в точно такие же минималистичные белые полотна на бедрах, и все с одинаковыми позорными бронзовыми браслетами на левой руке. И абсолютно все они были невероятно красивы. Каждый по-своему: один был жгучим брюнетом с опасной, грациозной кошачьей мягкостью в широких плечах; другой — ослепительно светлым, почти пепельно-белым, очень жилистым парнем с суровым шрамом, рассекающим бровь; третий — ярким, огненно-рыжим, невероятно широкогрудым здоровяком с милыми юношескими веснушками даже на могучих ключицах. Четвёртый — совсем еще тонким, хрупким, почти мальчишеского телосложения юношей с огромными, испуганными зелёными глазами.

Они лениво посмотрели на вошедшую меня без малейшего интереса. Так совершенно не смотрят голодные мужчины на красивую полуобнаженную женщину. Так усталые, вымотанные рутиной работники смотрят на очередного, ничем не примечательного нового клиента — привычно, равнодушно и с легкой долей профессиональной скуки.

— Вы можете выбрать любого из присутствующих, — мягко подсказал Сайс, стоя у меня за спиной.

Я внимательно, оценивающе обвела весь зал долгим взглядом. А потом резко повернулась лицом к своему проводнику. Он стоял чуть позади меня, почтительно сложив сильные руки за спиной, его лицо выражало спокойствие. Он не пытался рекламировать свои услуги. Не навязывал свою кандидатуру. Он просто покорно ждал моего вердикта.

— Я выбираю вас, — твердо сказала я. — Разумеется, если вы сами не против моей компании.

Он чуть заметно, иронично приподнял густые брови, и это легкое движение стало единственным признаком, выдавшим его искреннее удивление моей вежливостью. Затем он так же равнодушно и покорно кивнул.

— Как пожелаете, госпожа. С чего именно вы предпочитаете начать сеанс? Расслабляющий массаж, горячая парная, теплые термы? Или же… — он сделал короткую, многозначительную паузу, — …вы сразу предпочитаете полное уединение в приватной комнате?

— Для начала — парная, — поспешно ответила я, обрывая его намеки.

— Тогда следуйте за мной.

Горячая парная оказалась небольшой, уютной комнатой, заботливо выложенной гладкими каменными блоками и обставленной широкими деревянными лавками. В самом темном углу на массивной железной решётке раскалились до пугающего багрового цвета круглые гранитные камни. Воздух здесь был обжигающе горячим и густым. Но мне было невероятно хорошо.

Сайс галантно усадил меня на самую верхнюю, самую жаркую лавку, а сам скромно присел на корточки у небольшого железного таза с чистой водой. В эту воду он начал методично капать какую-то жидкость из пузатого глиняного флакона — густую, тёмную эссенцию, потрясающе пахнущую свежей лесной хвоей и чем-то терпким, горьковатым.

— Сайс, — позвала я.

— Да, госпожа?

— Мы можем с вами просто откровенно поговорить? Без формальностей.

Он продолжил плавно размешивать воду в железном тазу деревянным черпаком, даже не потрудившись поднять голову.

— Вы вправе спрашивать меня в этих стенах о чём угодно. Любой ваш каприз.

— Как именно вы оказались в этом заведении?

Его сильная рука с черпаком внезапно замерла. Деревянный ковш так и застыл на полпути к раскаленным камням. Прошла одна долгая секунда. Затем вторая.

А потом он с силой, размашисто плеснул пахучую воду прямо на багровые камни. Печь угрожающе, по-змеиному зашипела. Густой, обжигающе-горячий пар с силой ударил вверх и мгновенно заволок небольшую комнату непроницаемой молочной дымкой. Сквозь эту плотную пелену пара я видела только его размытый тёмный силуэт.

— Меня взяли в плен в бою, — ответил он наконец. — Ровно пять лет назад. В кровавой битве при Карнэ. Мне тогда неудачно перебило ключицу тяжелым арбалетным болтом, я потерял сознание и упал, а после сражения меня просто подобрали мародеры. Ну а всё остальное произошло в строгом соответствии с вашими имперскими законами: пленный маг пустоты, захваченный с оружием в руках на поле боя. Официальный статус — пожизненный раб. До выкупа или до самой смерти.

Он излагал эти жуткие факты невероятно ровно, избегая кровавых подробностей, без малейшей тени жалости к себе или тоски.

— Битва при Карнэ, — задумчиво повторила я.

Я отлично знала это историческое название. Это было последнее, самое масштабное и кровопролитное сражение жестокой войны. Позорной военной кампании, которую в наших книгах пафосно и лицемерно именовали «Великим карательным походом против магов пустоты». Ровно шесть лет назад, после нападения на империю, регулярные войска нашей империи вторглись на территорию Двуречья — крошечного, мирного государства, населённого магами пустоты. И за два года беспощадной резни они стерли его с лица земли почти полностью. Древние города сожгли дотла. Мирное население рассеяли по миру. А тех несчастных, кто чудом не погиб в огне и не успел бежать — заковали в кандалы и обратили в вечное рабство.

И я не была уверена, что эта участь лучше той, которая постигла магов пустоты четыреста лет назад.

— В наших книгах пишут, что вы вероломно напали первыми, — осторожно заметила я.

Сайс хрипло рассмеялся в ответ. Он зачерпнул ещё одну порцию воды и снова с силой плеснул её на раскаленные камни. Новая порция обжигающего пара густыми клубами поднялась к деревянному потолку.

— О, в ваших имперских книгах пишут очень много чего интересного, — с горькой иронией сказал он. — Увы, реальная правда всегда звучит куда скучнее и грязнее. Дело в том, что наши маги отродясь не нравились высокомерным хранителям вашего Истока. Абсолютно любые дипломатические переговоры между нашими государствами всегда сводились к одному и тому же наглому ультиматуму: мы, по их мнению, — неискоренимая скверна, наш врожденный дар — это смертельная порча, а само наше существование на этой земле — прямая угроза вашему священному мировому порядку. И вот однажды эти бессмысленные переговоры предсказуемо закончились. Ваши тяжеловооруженные войска подло перешли пограничную реку глубокой ночью. Без малейшего предупреждения. Без официального объявления войны. Первое, что мы вообще узнали о начале этой бойни, — это полыхающие крыши жилых домов в мирной Тальме.

Он тяжело помолчал, собираясь с мыслями.

— Наше Двуречье было крошечным миролюбивым государством. Простые земледельцы, рыбаки, немного искусных ремесленников. Наш пресловутый дар Пустоты, он ведь невероятно слабый, ласковый, как ваш утренний весенний ветер. Мы физически никому не могли угрожать. Но наша вина состояла в другом. Мы активно искали способ освободить из заточения нашего повелителя. И вот именно за это — да, скрывать не стану, именно за эту дерзость — ваши власти нас безжалостно и показательно уничтожили.

— Освободить? — я от удивления невольно подалась вперёд, едва не свалившись с верхней полки. — Самого повелителя Бездны? Но во имя чего?! Он же… нам с детства говорят, что он же абсолютное зло во плоти. Древнее, кровожадное чудовище, которое тысячелетиями уничтожало миры и…

Сайс медленно повернул голову и посмотрел на меня. Впервые за весь наш странный разговор — посмотрел прямо, открыто, глаза в глаза. Сквозь густую пелену пара.

— Его зовут Рэйнд, — тихо, но очень твердо сказал он.

Я потрясенно замолчала, проглатывая готовые сорваться с языка проклятия.

— Его зовут Рэйнд, — настойчиво повторил маг. И это имя он произнёс совершенно иначе, чем остальные слова — гораздо мягче, с глубоким, благоговейным придыханием, как будто это было не прозвище мифического монстра из детских сказок, а имя бесконечно уважаемого, живого человека. — И он никогда не был абсолютным злом. По крайней мере, далеко не всегда. Мои погибшие родители рассказывали мне предания о том, что когда-то он был невероятно мудрым правителем. Исключительно честным. Бескомпромиссно справедливым. И что в ледяную тюрьму Бездны его заключили подлым обманом. Коварно заманили в ловушку под предлогом мирных переговоров, а потом внезапно захлопнули за ним врата и провернули магический ключ.

Он снова горько усмехнулся своим мыслям.

— Мой истребленный народ отдал бы очень многое, лишь бы вернуть его обратно в этот мир. — Он философски пожал широкими плечами. — Хотя, откровенно говоря, кто теперь знает, что именно с ним стало за эти четыреста лет одиночества. Может быть, в темноте Бездны он давно и окончательно обезумел от ярости. Может быть, он действительно со временем превратился именно в то самое обезумевшее чудовище, которым его так любят рисовать ваши напуганные храмовые художники. Поверьте, четыреста лет в абсолютной, глухой темноте изоляции — это… это чудовищно много для любого разума. Лично я бы такого печального исхода категорически не исключал.

Сайс замолчал и снова невозмутимо принялся методично помешивать пахучую воду в железном тазу.

А я продолжала неподвижно сидеть на обжигающе-горячей лавке. Крупные капли пота градом стекали у меня по пульсирующим вискам, по раскрасневшейся шее, струились по напряженной спине. И мне почему-то казалось, что этот банный жар прямо сейчас смывает с меня не просто уличную грязь, а слой за слоем снимает всё то лживое мировоззрение, которому меня так старательно учили с самого рождения.

Рэйнд. Оказывается, у безымянного, проклятого повелителя Бездны было настоящее имя. Не пафосный титул, не устрашающее прозвище, а простое, человеческое имя.

Мне внезапно стало невыносимо жарко. По-настоящему, удушающе жарко, и дело было вовсе не в густом паре от камней, а в том пожаре, что разгорался у меня глубоко внутри.

— Знаете, здесь стало слишком горячо, — хрипло сказала я, поднимаясь. Сайс тут же учтиво поднялся следом.

— Хотите перейдём в другое помещение? Могу предложить расслабляющий массаж или…

— Прохладные термы, — перебила я.

— Как скажете.

Мы молча шли по длинному коридору: я шлепала босиком по тёплой напольной плитке, а он плавно скользил ровно на полшага впереди, указывая путь. Густой пар из парной здесь уже полностью рассеялся, воздух стал приятно прохладным, и я с облегчением чувствовала, как разгоряченная кожа на моих плечах мгновенно покрывается россыпью мурашек.

— Скажите, Сайс, — негромко спросила я в спину проводнику. — А вообще много к вам сюда ходит знатных посетительниц?

Он коротко, иронично хмыкнул, даже не потрудившись обернуться.

— Вполне достаточно для процветания бизнеса.

И больше не добавил ни слова. Эту скользкую тему он виртуозно закрыл одним-единственным неопределенным звуком.

Вскоре мы вошли в просторные термы. Огромную, роскошную комнату с глубоким бассейном, дно которого было искусно выложено дорогой смальтовой мозаикой. Вода в бассейне оказалась идеально горячей, с чуть зеленоватым, изумрудным оттенком от растворенных в ней целебных аромамасел. Настенные лампы здесь горели очень мягко, создавая интимный, неяркий свет. Легкий пар стелился по зеленоватой воде прозрачным слоем.

Я с наслаждением спустилась по мраморным ступеням прямо в воду. Горячо. Невероятно хорошо. Моё вечно напряженное тело расслабилось в этой воде почти мгновенно. Это было похоже на то, как будто абсолютно все тугие нервные узлы, которые я остервенело вязала внутри себя последние сумасшедшие дни, вдруг разом ослабли и развязались.

Сайс покорно и неподвижно стоял у самого края бассейна, ожидая моих распоряжений.

И именно в этот расслабляющий момент из неприметного бокового входа в термы вальяжно вышел другой мужчина.

Он тоже был весьма высоким, но при этом значительно шире стройного Сайса в кости, куда более тяжелым и массивным. У него были литые, бугрящиеся мышцами плечи, короткая, толстая бычья шея и жесткие, очень коротко стриженные светлые волосы. На его левом мощном предплечье красовался точно такой же рабский бронзовый браслет, как у всех остальных. Вот только рядом с ним, плотно прилегая поверх дешевой бронзы, сверкал ещё один ослепительно золотой браслет. Узкий, изящный, невероятно дорогой. Этот статусный браслет смотрелся на его руке как настоящий ошейник для породистого пса.

Этот светловолосый гигант прошел мимо меня, даже не удостоив мимолетным взглядом, и вплотную остановился прямо перед Сайсом.

И тут же грубо заговорил.

Я совершенно не понимала этого гортанного языка, но хамский, уничижительный тон говорил сам за себя. Грубый, резкий, брошенный надменно сверху вниз. Каждое свое ругательство светловолосый с наслаждением бросал прямо в невозмутимое лицо Сайса, и каждое обидное слово явно достигало своей цели.

А Сайс просто молча стоял. Его плечи сейчас были унизительно опущены. Голова покорно, рабски склонена к груди. Руки заведены за спину и намертво сжаты в кулаки. Я видела, как до синевы побелели костяшки его напряженных пальцев. Но он даже не пытался огрызаться в ответ. Ни слова поперек. И только тогда, когда светловолосый наглец, наконец, закончил свою гневную тираду, Сайс произнёс одну-единственную короткую фразу, очень тихо, процедив её сквозь плотно сжатые зубы. Это прозвучало как нечто, похожее на вынужденное, болезненное признание чужого абсолютного старшинства и власти.

Удовлетворенный светловолосый презрительно хмыкнул, круто развернулся на пятках и самодовольно удалился прочь.

Сайс ещё несколько долгих секунд стоял на месте, глядя в пол. Затем невероятно медленно, с видимым трудом разжал побелевшие кулаки. И только после этого повернулся ко мне. Его красивое лицо снова было идеально ровным, непроницаемым и абсолютно пустым. Как заново натянутый, девственно-чистый холст перед художником.

Он молча, не спрашивая разрешения, спустился ко мне в воду, грациозно присел на широкую подводную ступень и уверенно взял мою ногу. Я инстинктивно, испуганно дёрнулась назад.

— Что вы делаете…

— Расслабляющий массаж стоп, — ответил он заученным тоном. — Это наша обязательная, базовая часть посещения терм. Это самое малое, что я обязан для вас сделать по регламенту.

— Но я вас об этом не просила.

— Вам и не нужно ни о чем меня просить, госпожа. Это уже включено в стоимость вашего визита.

Его длинные пальцы были невероятно сильными и обжигающе горячими от термальной воды. Он уверенно нажал на свод моей стопы. И та застарелая, ноющая мышечная боль, которую я, оказывается, всё это время носила в себе, даже не подозревая о ней, вдруг мгновенно отпустила.

Я пораженно замолчала. Мои щёки снова запылали огнем. Я неловко отвернулась, уставившись в сводчатый потолок, и изо всех сил старалась думать о чём угодно на свете, только не об этих сильных чужих руках, так уверенно скользящих по моим ногам.

— Кто это сейчас был? — осторожно спросила я, когда ко мне, наконец, вернулся дар речи. — Тот светловолосый человек. Почему он смел так по-хамски с вами разговаривать? Вы же оба находитесь здесь на абсолютно равных правах.

Сайс чуть слышно усмехнулся. Даже не поднимая на меня своих глаз.

— Поверьте, далеко не совсем на равных. Того человека зовут Эрри, и он полностью выкупленный раб. У него появилась очень богатая, влиятельная хозяйка. Она щедро платит руководству купален огромные деньги за его эксклюзивное содержание здесь, и взамен за это абсолютно никто в этом здании не смеет к нему даже пальцем прикоснуться, кроме неё самой. Он находится здесь… на очень особом, неприкосновенном положении.

Я потрясенно замерла, забыв, как дышать.

Эрри.

Это короткое имя прошло сквозь моё сознание, словно раскаленная, острая иголка сквозь тончайшую ткань. Эрри. Раб-купальщик, баснословно дорого выкупленный безумной хозяйкой.

Личный раб моей безупречной мачехи Кардины, на которого она спускала баснословные суммы.

КОнечно, мой визит сюда был ради того, чтобы разузнать о нем, как можно больше, но я даже не надеялась увидеть его.

Вода в бассейне тихо и успокаивающе плескалась у каменных стенок. Сайс тем временем продолжал мастерски массировать мою стопу.

— Скажите, а раба в вашем заведении действительно можно выкупить? — спросила я, изо всех сил стараясь, чтобы мой дрожащий голос звучал как простое, праздное женское любопытство. — Выкупить насовсем?

— Насовсем — это, простите, как именно? — Сайс бережно переложил мою расслабленную правую ногу на подводную ступень и аккуратно взялся за левую. — После совершения сделки покупки раб начинает принадлежать своей новой хозяйке полностью и безраздельно. По закону она имеет право делать с ним всё, что её душе угодно. Хоть безнаказанно убить в подвале. Хоть благородно отпустить на все четыре стороны, даровав вольную.

— И многих ли из вас вот так отпускают на свободу?

— Ни одного, — отрезал он ледяным тоном. — По крайней мере, на моей долгой памяти такого чуда не случалось.

Я с жалостью посмотрела на его покорно склонённую голову. На его густые тёмные, мокрые волосы, тяжелыми прядями прилипшие к сильной шее. На тусклый бронзовый браслет, зловеще поблёскивающий под слоем зеленоватой воды.

— А лично вы? — спросила я очень тихо, почти шепотом. — Вы бы сами хотели, чтобы какая-нибудь госпожа вас выкупила отсюда?

Он резко вскинул голову. И впервые за весь этот долгий, сумасшедший день я наконец-то увидела в его красивых глазах что-то по-настоящему живое. Там плескалось нечто обжигающе горячее, быстрое и дико яростное. Эмоция, которая тут же была виртуозно спрятана обратно за привычную маску покорности.

— Если этот выкуп произойдет не ради дарования мне свободы, — глухо, с ненавистью процедил он, — то я предпочту лучше прямо сейчас сдохнуть в этих стенах.

Я бесстрашно выдержала его тяжелый, пылающий взгляд.

— Тогда я могу вам в этом помочь, Сайс, — твердо сказала я.

Он потрясенно замер. Его сильные руки, массирующие мою стопу, мгновенно остановились. Горячая термальная вода тихо, с легким журчанием плескалась в напряженной тишине между нами.

— Кто вы такая? — хрипло спросил он, не веря своим ушам.

Я выдержала паузу. Молчала одну долгую секунду. Затем вторую. И лишь потом с абсолютной уверенностью произнесла:

— Я — тот человек, которому позарез нужен надежный союзник. Союзник, Сайс. А вовсе не покорный раб.

Сайс смотрел на меня сквозь редеющую завесу пара. Термальная вода тихо и лениво плескалась между нами, и в этой вязкой тишине было отчетливо слышно, как уютно потрескивает фитиль в ближайшей масляной лампе.

— Союзник, — медленно повторил он, произнеся это так, словно пробовал незнакомое слово на вкус и находил его подозрительно сладким.

— Именно союзник, — твердо подтвердила я. — А вовсе не покорный раб.

— Это очень красивые слова, госпожа. В этих стенах их произносят довольно часто, но, как правило, говорят их прямо перед тем, как попросить у раба что-нибудь даром.

— Я не прошу ничего даром. Я предлагаю вам взаимовыгодную сделку.

Он неторопливо, с нарочитой грацией откинулся на подводную ступень, и по изумрудной воде мгновенно разошлись ленивые круги.

— Я вас внимательно слушаю.

Я уверенно выпрямилась. Мокрая белая сорочка неприятно липла к плечам, обрисовывая тело, но свою девичью стыдливость я предусмотрительно оставила в гостевой раздевальне вместе со скромным платьем служанки. В жизни наступают такие переломные разговоры, для которых смущение становится непозволительной роскошью.

— Сюда ходит одна весьма знатная дама, — спокойно начала я. — Ходит регулярно. К тому самому светловолосому Эрри, чьё выдающееся красноречие вы совсем недавно имели удовольствие выслушать молча. Эта дама — моя мачеха.

Лицо Сайса не дрогнуло, но его длинные пальцы, расслабленно лежавшие на каменном бортике бассейна, на одно короткое мгновение напряженно сжались.

— Я точно знаю, что она тратит на его содержание деньги. Очень большие деньги, — продолжила я, глядя ему прямо в глаза. — Деньги, которых у неё быть не должно. Она тянет их из жалований нашей прислуги, бессовестно кроит из хозяйственных расходов, берет из личных средств моей покойной матери. Из моего законного приданого, Сайс. Из того, что по праву рождения принадлежит мне и что она ловко прибрала к рукам, пока я по своей наивности улыбалась ей за семейными посиделками.

— И чего именно вы хотите от меня в этой ситуации?

— Мне нужны железобетонные доказательства. Точные даты её визитов. Суммы, которые она здесь оставляет. Имена тех распорядителей, через которых идут её деньги. Мне нужно абсолютно всё, что подтвердит один простой факт: безупречная графиня Ваэль годами носит ворованное золото в самый известный бордель столицы.

Он молчал довольно долго. А потом криво и совершенно без веселья усмехнулся.

— Вы хоть примерно понимаете, о чём сейчас просите? Эрри — выкупленный раб. Он здесь абсолютно неприкосновенен. Его могущественная хозяйка платит этому заведению столько золота, что сам управляющий купален лично пробует его вино, прежде чем подать к столу. Если я вдруг начну подозрительно рыться в административных журналах и таскать чужие расписки, он узнает об этом гораздо раньше, чем я успею донести до вас эту информацию. В этом месте не бывает секретов, госпожа. Мы с ним спим в одной душной комнате, едим за одним столом и моемся в одной воде.

— А я вовсе и не прошу вас где-то рыться и что-то таскать. — Я азартно подалась вперёд. — Я прошу вас просто запоминать. Дни недели. Часы визитов. Те суммы, которые они неосторожно называют вслух. Лица посредников. Вы ведь грамотны?

В его темных глазах внезапно полыхнуло что-то короткое, обжигающе-злое.

— Я успешно учился в Талмийском университете, — ровно и холодно сказал он. — До того самого дня, как ваша доблестная имперская армия сожгла его дотла вместе с многовековой библиотекой.

Я бесстрашно выдержала его тяжелый взгляд. Не отвела глаз и не стала лицемерно извиняться за свою империю — любые извинения из моих уст сейчас прозвучали бы как жестокая насмешка над его разрушенной жизнью.

— Значит, вы с этим без труда справитесь.

— Допустим. — Он медленно, задумчиво провёл широкой ладонью по поверхности воды, разглаживая мелкую рябь. — И что же конкретно получу за этот риск я? Только, умоляю, не говорите «мою вечную благодарность». Местной благодарностью здесь принято топить печи.

— Свободу.

Это веское слово упало в тихую воду между нами, словно брошенный гранитный камень. Сайс даже не пошевелился. Он только смотрел на меня — так пристально и пронзительно, словно пытался разглядеть под моей кожей малейшие признаки лжи.

— Когда я вырву у мачехи то, что по закону принадлежит мне — а я это обязательно сделаю, — у меня появятся очень большие деньги. И самое первое, что я сделаю, — я выкуплю вас из этого заведения. Официально. Со всеми необходимыми печатями и бумагами. И в тот же день я лично подпишу вам вольную грамоту. Вы выйдете из этих дверей свободным человеком, Сайс.

— Зачем вам это нужно?

— Затем... — я тяжело помедлила, подбирая правильные слова, — затем, что я на собственной шкуре слишком хорошо знаю, каково это — когда тебя цинично используют в своих целях, а потом просто выбрасывают на помойку. И поверьте мне, я знаю это гораздо лучше, чем вы можете себе представить.

Он молча изучал моё лицо ещё одну долгую, напряженную минуту. Ароматный пар над бассейном красиво танцевал в своем странном медленном ритме.

— Если вы меня обманете, — очень тихо, но веско сказал он наконец, — я найду надежный способ вам это припомнить. Поверьте, я достану вас, невзирая на бронзовый браслет.

— Я вас не обману.

— Здесь все так говорят.

— А я — не все.

Он коротко, резко кивнул.

— Хорошо. Я раздобуду эту информацию. Приходите ровно через две недели — спросите у входа Сайса, и вас ко мне проведут. — Он тяжело помолчал. — И последнее, госпожа. Ваше имя. Настоящее. Я должен точно знать, на кого именно я ставлю свою голову.

Я плавно поднялась с подводной ступени. Вода ручьями стекала с белой сорочки, с кончиков пальцев, тяжелыми каплями падала с растрепанных волос.

— Лис, — твердо сказала я. — Меня зовут Лис.

Преданная Деб напряженно ждала меня в храме. Когда я торопливо подошла к ней — влажная, раскрасневшаяся от банного пара, с растрепанными волосами, намертво прилипшими к шее, — служанка уставилась на меня с таким священным ужасом, будто я только что вернулась не из купален, а прямиком из глубин Бездны. Мы поспешили к повозке в абсолютном молчании. И лишь когда мы торопливо забрались внутрь салона, скрывшись от посторонних глаз, Деб наконец отмерла.

— Госпожа Лиссандра, вы…

— Я в порядке. Быстро переодеваемся.

Мы снова суматошно менялись платьями в тесноте раскачивающейся повозки. Деб испуганно молчала, только её холодные пальцы предательски тряслись, не попадая в мелкие пуговицы.

— Вас не было один час и двадцать минут, — укоризненно сказала она, когда я, наконец, затянула на себе последний шнурок корсета. — Я считала каждую минуту.

— Да, я немного задержалась.

— Вы насквозь пропахли экзотическими маслами. — Она многозначительно помолчала, поджав губы. — И мужскими духами.

— Деб, поверь мне, это совершенно не то, что ты сейчас себе думаешь.

— А я вообще ничего не думаю, госпожа. Я теперь вообще стараюсь поменьше думать для собственного спокойствия.

Я не выдержала и коротко рассмеялась.

— Что ж. Это тоже выход.

У высоких кованых ворот нашего особняка застыл чужой экипаж. Роскошная, чёрная лаковая карета с узнаваемым гербом на дверце: хищный золотой сокол, расправивший крылья на тёмно-синем поле. Герб герцога. Родной брат Кардины пожаловал к нам в гости.

Остатки благодушной улыбки сползли с моего лица сами собой.

В парадном холле стояла мертвая тишина. Услужливый лакей торопливо принял мой дорожный плащ, и я направилась к лестнице быстрым шагом, глядя строго перед собой в надежде проскочить незамеченной. Но не успела. Ровно на полпути из распахнутых дверей малой гостиной показался он.

Герцог Кондар.

Высокий, по-военному поджарый мужчина лет сорока пяти. Безупречно аккуратная седая бородка, строгий тёмно-синий камзол с литыми серебряными пуговицами, недопитый хрустальный бокал в руке. В своей прошлой, оборвавшейся жизни я видела его на собственном суде — он непоколебимо стоял по правую руку от нового императора и смотрел на меня с сытым спокойствием человека, лично проверяющего, насколько хорошо выполнен его грязный заказ.

— Лиссандра. — Он плавно остановился и снисходительно улыбнулся. Эта фальшивая улыбка послушно дошла до губ, но так и не добралась до его ледяных глаз. — Какая приятная встреча. Кардина говорила мне, что ты сегодня отправилась в турне по храмам Истока? Весьма душеспасительное занятие для юной леди.

— Добрый вечер, ваша светлость. — Я заставила себя присесть в коротком реверансе. — Никак не ожидала вас сегодня здесь увидеть.

— Решил заехать проведать любимую сестру. Семья — это ведь главное в нашей жизни, не находишь?

Он молча смотрел на меня. И я слишком хорошо знала этот взгляд.

В нем не было ни капли мужского интереса, какие я привыкла видеть — это был сухой, оценивающий взгляд дельца.

В прошлой жизни я этого тяжелого взгляда просто не замечала. Не знала, что он для меня готовит. Но теперь я улавливала каждое его мимолетное движение: как эти выцветшие глаза скользнули по моему лицу, как задержались на руках в плотных перчатках, как педантично отметили растрёпанную причёску.

— А ты заметно повзрослела, — тягуче произнес он. — Кардина оказалась абсолютно права: ты превратилась в настоящую леди. Тебе ведь скоро исполняется восемнадцать?

— Уже через пять месяцев, ваша светлость.

— Пять месяцев. — Он повторил это медленно. — Как же неумолимо летит время. Кажется, я помню тебя вот такой крохой. — Ладонь с бокалом небрежно качнулась где-то на уровне его бедра. — Смешные косички, яркие бантики, вечно что-то напевала себе под нос. А теперь ты — завидная наследница. Невеста, считай.

— Вы мне слишком льстите, ваша светлость, — сказала я ровным, ничего не выражающим тоном. — Желаю вам приятного вечера.

— И тебе того же, Лиссандра. И тебе.

Я медленно поднималась по длинной лестнице и спиной чувствовала его тяжелый взгляд, намертво приклеенный к моим лопаткам. Хотелось передернуть плечами, но я сдержалась.

Я вошла в свои покои, плотно закрыла за собой дверь и обессиленно прижалась к ней спиной. Смотрите на меня внимательно, герцог. Вы забыли об одном маленьком правиле: иногда простые пешки всё-таки доходят до самого конца доски. А там, вы ведь прекрасно знаете правила игры, они становятся кем захотят.

Последующие два дня прошли мучительно медленно, словно остывающий зимой камин.

Я была воплощением безупречности. Послушно завтракала с отцом и Кардиной, фальшиво нахваливала утренние бисквиты, подолгу читала любовные романы в осеннем саду, пока у меня не зябли пальцы. Я даже достала изящные пяльцы, подаренные мачехой ещё на мои прошлые именины, и впервые за целый год смиренно воткнула иглу в её незаконченный цветочный узор. Кардина, увидев это проявление покорности, расцвела такой приторной нежностью, что меня даже подташнивало.

Но, я мило улыбалась.

А глубоко внутри лихорадочно считала уходящие часы.

На третий день, ближе к полудню, Деб вернулась с ярмарки — её посылали за новыми лентами и шелковыми нитками — и проскользнула в мои покои без стука. Щёки у служанки горели, дыхание заметно сбилось после бега.

— Госпожа!

Я немедленно подняла голову от книги, которую на самом деле даже не читала.

— Что случилось?

— У северных ворот... ко мне подошёл мальчик. Худой, с пронзительным взглядом уличного волчонка. Кажется, Крис.

Книга в моих руках закрылась сама собой, с громким, сухим хлопком.

— И что он сказал?

— Он велел передать вам слово в слово: «Скажи госпоже Лис — её заказ выполнен. Том ждёт сегодня. Я встречу у ворот, как только стемнеет».

Моё сердце с силой ударило в рёбра так тяжело и гулко, словно кузнечный молот опустился на наковальню.

Два дня. Прошло всего два дня. Я рассчитывала на долгие недели, готовилась, а в самых худших мыслях вообще допускала, что Том так и не найдёт этот проклятый ключ. А этот уличный гений управился всего за двое суток.

Но тут же, по пятам за этой триумфальной радостью, пришла вторая мысль — мне совершенно нечем ему платить.

Тяжелый отцовский кошелёк ушёл Тому в качестве первоначального задатка — все до последней монеты. Из моих личных карманных сбережений оставалась лишь жалкая горсть серебра, которой хватило бы разве что на горячие пирожки, но никак не на выкуп самого разыскиваемого магического артефакта во всей империи.

Полную оговоренную сумму, которую я самонадеянно пообещала, на которую все беспризорные дети Тома должны были сыто жить до самой весны, — мне сейчас взять было неоткуда, ведь эта сумма должна прийти из каменоломни.

Пойти и попросить у отца? Граф Ваэль любил меня без памяти, но дураком он никогда не был. Такие колоссальные деньги без веских причин не выдают даже горячо любимым дочерям. А любое моё объяснение — это неизбежные подозрения и вопросы. Лишние вопросы — это пристальное внимание Кардины. Кардина — это мой конец. Второй петли на шее Бездна мне точно не простит.

— Госпожа? — осторожно, с тревогой позвала Деб. — Вы совсем побелели.

— Всё в порядке. — Я резко встала и подошла к окну. Далеко внизу наш садовник меланхолично сгребал опавшие листья в рыжие кучи. — Деб, после обеда скажи Дорду: сегодня вечером я хочу прогуляться. Променад вдоль канала, подышать свежим воздухом перед сном. Пусть подаст повозку ровно к шести.

Деб замерла. Я отчетливо видела в мутном оконном отражении, как она нервно переминается с ноги на ногу, как судорожно мнёт в руках белый край своего передника.

— Госпожа... вы ведь едете вовсе не на променад.

— Не на променад, — спокойно согласилась я. — М сегодня я должна быть одна.

Она явно хотела горячо возразить — я видела, как она набирает полную грудь воздуха для спора, — но всё же сдержала порыв. Только обреченно выдохнула и сказала очень тихо, глядя в пол:

— Я всё передам Дорду. И буду ждать вас у окна людской, пока вы не вернётесь. Не спорьте со мной, госпожа. Хотя бы это малое мне позвольте.

— Позволяю, — мягко ответила я.

За семейным обедом я вскользь рассказала отцу про свой вечерний моцион — главный лекарь в его любимой утренней газете как раз настоятельно советовал долгие прогулки от мигреней. Отец закивал так радостно и охотно, что мне стало почти физически стыдно за свою ложь. Кардина же плавно подняла глаза от тарелки:

— Совершенно одна, милая? Сейчас ведь уже темнеет довольно рано.

— Я буду с Дордом, матушка. Только пройдусь вдоль канала и сразу обратно. Доктора пишут, что свежий вечерний воздух...

— ...исключительно полезен для здорового цвета лица, — с идеальной улыбкой закончила за меня мачеха. — Разумеется, поезжай. Только, прошу тебя, перчатки не снимай, осенние вечера нынче очень сырые.

Перчатки не снимай.

Всегда одно и то же изящное напоминание. Раньше я, как дурочка, слышала в этих словах искреннюю материнскую заботу.

— Конечно, матушка. Как скажете.

Худой Крис преданно ждал меня у массивных ворот, как и обещал — руки глубоко в карманах, худые плечи прячутся под огромной курткой с чужого плеча, взрослые глаза щурятся на догорающий закат. Увидев мою фигуру, он молча, по-деловому кивнул и тут же бесшумно нырнул в темный переулок.

Мы проделали тот же запутанный путь: глухие проходные дворы, чужое мокрое бельё на натянутых верёвках, густой запах мокрого угля и помоев. Только теперь моё тело само инстинктивно помнило все нужные повороты, и я шагала за проводником быстро, уверенно, почти не глядя под ноги.

У входа в убежище Тома, на перевёрнутом деревянном ящике, сидела крошка Ори.

Она беззаботно болтала грязными босыми ногами и с аппетитом грызла черствый сухарь. Увидев меня — мгновенно замерла. Недоеденный сухарь так и повис в воздухе на полпути ко рту. Её огромные серые глаза смотрели на меня точно так же, как и в нашу первую встречу: абсолютно без улыбки, без капли страха, просвечивая душу насквозь.

Я аккуратно присела перед ней на корточки.

— Привет, Ори.

В ответ — настороженное молчание. Только холодный ветер шевелил её спутанные, грязные волосы.

Я залезла в глубокий карман своего дорожного плаща и достала шуршащий бумажный кулёк, свернутый аккуратной воронкой. По дороге сюда, у пестрого ярмарочного лотка, я купила пригоршню леденцов на палочках — ярко-красных, солнечных жёлтых, изумрудно-зелёных, аппетитно блестящих от застывшей сахарной глазури. И весь этот путь я берегла их от тряски, словно хрупкие хрустальные вазы.

— Это тебе.

Ори недоверчиво посмотрела на кулёк. Потом перевела взгляд на меня. Потом — снова на шуршащий кулёк. Очень осторожно, кончиками двух перепачканных в саже пальцев, словно пугливая птица, она вытащила зелёный леденец. Недоверчиво лизнула блестящий край. И блаженно зажмурилась от сладости.

И в этот момент что-то глубоко внутри меня — нечто маленькое, очень хрупкое, не имеющее совершенно никакого отношения к моим жестоким планам выживания и мести, — сжалось до боли.

Я обязательно заберу тебя отсюда, малышка. Не прямо сейчас — сейчас я сама балансирую на самом краю пропасти. Но когда у меня появится свой дом, в котором можно будет безопасно дышать, в нём обязательно найдется теплая комната для тебя. Я обещаю тебе. Слышишь? Я клянусь.

— Всё остальное — тоже тебе, — ласково сказала я вслух, ставя шуршащий кулёк рядом с ней прямо на деревянный ящик. — Поделишься сладостями с мальчишками?

Она кивнула. Один раз. Совершенно молча. И вдруг — едва заметно, лишь самым уголком перепачканных губ — робко улыбнулась.

Именно с этим крошечным, теплым чувством в груди я решительно шагнула в тёмный коридор убежища.

Том сидел на своём месте, за той же неструганой доской на строительных козлах. Прямо перед ним, в тусклом желтом круге света от масляного фонаря, лежал небольшой свёрток — размером едва ли больше мужской ладони, плотно завернутый в тёмную промасленную ткань и надежно перевязанный грубой бечёвкой.

— Госпожа Лис, — произнес он вместо приветствия. — А ты быстро обернулась.

— Это ты сработал быстро. — Я грузно опустилась на шаткий табурет. — Два дня. Я на такое даже не рассчитывала.

— Я, признаться, тоже. Нам просто сказочно повезло: тот человек, у которого этот товар осел на руках, оказался мне кое-что крупно должен. Пришлось полностью простить ему старый долг. — Том равнодушно пожал плечами. — Мои заботы, тебя они не касаются.

Он небрежным жестом подвинул тяжелый свёрток ко мне через весь стол.

— Проверяй.

Мои пальцы чуть дрогнули, когда я развязывала жесткий узел бечёвки. Я аккуратно отогнула промасленную ткань. Ключ оказался гораздо меньше, чем я себе представляла. Он был выкован из неизвестного тёмного металла — это было точно не привычное железо и не потускневшая бронза.

Это был странный, мертвый сплав с еле уловимым, глухим фиолетовым отливом, больше всего похожий на остывающий в золе уголь. И своей формой этот артефакт совершенно не походил на ключ: скорее, это был монолитный стержень, чуть изогнутый дугой, с массивным утолщением на одном конце и тремя острыми зубцами на другом. Три загнутых когтя, хищно смотрящих в одну сторону.

От этого мертвого металла тянуло обжигающим холодом даже сквозь ткань.

Ровно четыреста лет назад именно этой чудовищной вещью заперли во тьме Бездны живое существо. А всего через пять коротких месяцев именно из-за этой вещи инквизиция собиралась повесить меня.

Я решительно завернула артефакт обратно. И прямо подняла глаза на Тома.

— Том. У меня появилась большая проблема.

Он расслабленно откинулся назад на табурете и скрестил сильные руки на груди.

— Денег нет, — сказал он. Не спросил — безошибочно констатировал факт.

— Денег нет. Пока что нет.

— Пока. — Он цинично усмехнулся одними губами. — Самое любимое слово всех моих должников.

— Мне нужно немного времени. Несколько недель. Может быть, один месяц. У меня есть надежный план, и как только он сработает, я заплачу тебе далеко не ту сумму, о которой мы договаривались изначально, а втрое больше. Но именно сегодня мне платить нечем, и я не собираюсь делать вид, что это не так. — Я твердо положила ладонь на тяжелый свёрток и медленно подвинула его обратно через стол. — Поэтому я предлагаю всё честно: подержи этот артефакт у себя. Как надежный залог. Когда я принесу обещанное золото — я его заберу.

Том перевел взгляд на свёрток. Потом снова посмотрел на меня. И вдруг весело и раскатисто рассмеялся.

— Подержать у себя, — повторил он, отсмеявшись и вытирая слезу. — Госпожа, ты хоть примерно понимаешь, что именно сейчас предлагаешь? У меня в руках лежит вещь, за которую инквизиция сдерет с меня три шкуры, главный храм Истока отпустит все грехи разом, а кое-кто из очень, очень больших людей столицы отвалит столько золота, что я смогу купить себе весь этот криминальный квартал вместе со всей городской стражей. И ты на полном серьезе хочешь, чтобы я держал её под своей подушкой и смиренно ждал, пока наивная девочка из богатого дома соберет нужные монетки? — Он снисходительно покачал головой. — Мне ведь гораздо проще его просто продать, красавица. Проще, быстрее и несоизмеримо прибыльнее.

Ледяной холод прошел у меня по позвоночнику, но голос я удержала ровным.

— Проще, — спокойно согласилась я. — А теперь внимательно послушай меня. Если ты его сейчас продашь, он неизбежно уйдёт именно к тем большим людям. И ровно через полгода в этом городе начнётся такое кровавое безумие, что ни твой купленный квартал, ни твоя продажная стража, ни твоё вырученное золото не будут стоить ровным счётом ничего. А если ты его не продашь... — Я решительно подалась вперёд, прямо в желтый круг света от фонаря. — Я клянусь тебе, Том. Чем только захочешь клянусь: светлой памятью моей матери, своей собственной сохранной головой. Я обязательно заплачу тебе намного больше, чем дадут за этот кусок металла абсолютно все скупщики этого города вместе взятые. Столько, что шустрый Крис, его младший брат, крошка Ори и каждый голодный ребёнок, который живет под твоей крышей, навсегда забудут, что такое воровать хлеб. И не до какой-то там весны. На долгие годы.

— Это просто красивые слова, — отрезал он.

— Это слова, — не стала спорить я. — Но сегодня у меня денег нет.

Том замолчал. Желтое пламя в фонаре тихо и напряженно потрескивало. Где-то за тонкой кирпичной стеной хрустел сладким леденцом мой маленький серый совёнок, даже не подозревая, что сейчас речь идет и о ее будущем тоже.

Он молчал, взвешивая риски, наверное, целую бесконечную минуту. А потом вдруг решительно взял тяжелый свёрток и протянул его мне через весь стол.

— Забирай.

Я от неожиданности даже не пошевелилась.

— Но ты же только что сказал...

— Я сказал, что продать его проще. Я не говорил, что продам. — Он дернул уголком тонких губ. — Эту проклятую штуку сейчас ищут очень злые люди, госпожа, и ищут они её слишком хорошо. У меня в трущобах её найдут — это лишь вопрос времени. А вот у тебя в особняке её искать точно не догадаются: ну кто в здравом уме заподозрит благородную графскую дочку? Так что забирай товар и прячь его как можно надежнее. А деньги... — он хитро прищурился, — обещанные деньги я подожду. Я тебе верю. Сам, Бездна побери, не пойму почему, но верю. Может, всё дело в том, что Ори при тебе вдруг заговорила — а она ведь два месяца рта не открывала, я уж грешным делом думал, что девчонка немая стала. Дети в хороших людях не ошибаются. Я могу ошибаться, а они — никогда.

Я дрожащими руками приняла свёрток. Он лёг в мою ладонь тяжело, неприятно, словно этот мертвый металл тянул вниз не руку, а тяжелым грузом ложился на сердце.

— Спасибо тебе, Том. От всего сердца.

— Не стоит меня благодарить. Просто заплати вовремя. — Он снова устало откинулся в спасительную тень. — Крис будет дежурить у ворот каждый день ровно к полудню. Как только соберёшь сумму — сразу найдёшь меня. И вот ещё что, Лис. — Впервые за всё время он назвал меня просто по имени, без почтительного «госпожа». — Что бы ты там ни задумала сделать с этой штукой — сделай это очень быстро. Такие могущественные вещи категорически не любят долго лежать в пыльных тайниках. Они любят, когда их используют по прямому назначению. Я подобное магическое железо нутром чую.

Я остановилась у самой двери.

— Том.

— Чего тебе ещё?

— Малышка Ори... Пожалуйста, береги её.

— А я, по-твоему, чем здесь круглыми сутками занят? — недовольно буркнул он. — Иди уже. На улице темнеет.

Кучер Дорд преданно ждал меня в условленном месте, у кромки канала, и на моё тихое распоряжение «к старому Липовому мосту» лишь покорно тронул вожжи. Именно за это золотое качество я его так ценила: он никогда не задавал лишних вопросов.

Наша повозка мерно катилась по вечерним, пустеющим улицам. Усталые фонарщики уже шли вдоль набережной со своими длинными лесенками, и за нами по темной воде канала плавно загоралась цепочка жёлтых, дрожащих огней. Свёрток с артефактом тяжело лежал у меня на коленях. Я напряженно держала на нём обе ладони — и вовсе не потому, что боялась его уронить. Просто мне всё время казалось: стоит мне только убрать руки, и этот мертвый металл под тканью зашевелится.

Сделай это очень быстро, — так сказал Том. Я именно так и собиралась поступить. Пока разъяренные заговорщики в панике обыскивают нижний город, пока никому в здравом уме не пришло в голову посмотреть в сторону безупречного дома Ваэль, пока эта проклятая вещь не начала притягивать к себе настоящую беду, как притягивает её абсолютно всё, к чему хоть раз прикоснулась Бездна.

Повозка с мягким скрипом остановилась у въезда на мост. Я велела Дорду ждать меня здесь и решительно вышла в сырой полумрак.

Вечер выдался холодным и ясным. Резкий ветер с реки дохнул в лицо едким запахом стылой воды и тины. На западе ещё догорала узкая полоса заката густым золотом, плавно переходящим в чернильную ночную синеву.

Старинный мост был совершенно пуст: уличные фонари на нём всегда зажигали в самую последнюю очередь, и сейчас он лежал передо мной серой, безжизненной каменной дугой, ничьей землёй между двумя оживленными берегами.

Я медленно дошла ровно до середины. До любимого места, где в глубоком детстве капризно заставляла отца останавливать нашу повозку.

Вода внизу опасно ревела и завораживала, но я не подходила близко к краю.

Задубевшими от холода пальцами я размотала промасленную ткань. Ключ тяжело лёг в мою ладонь, зловеще блеснув догорающим золотом заката в сумерках.

Я с силой замахнулась. Далеко от плеча, с разворотом, всем корпусом, вкладывая в этот финальный бросок и напряженную спину, и бедро, и накопившуюся злость, и животный страх, и обе свои жизни разом.

Артефакт сорвался с ладони и ушёл в темнеющее небо — стремительно крутящийся тёмный стержень на фоне последнего золота заката, затем ниже, дальше, к самой смертоносной стремнине...

Он должен был просто упасть в бурлящие воды.

Но на середине пути, когда он описал дугу, примерно на уровне моей груди, ключ внезапно застыл. Блеснуло фиолетовое пламя, и три зубца прошлись по кругу, будто кто-то провернул ключ в замочной скважине.

Щелк!

Над рекой раздался оглушительный хруст, будто с треском лопнуло само мировое пространство. Будто кто-то всемогущий взялся за края нашей реальности и с силой развёл их в стороны.

— Нет, — в ужасе прошептала я, отступая на шаг и глядя во все глаза в пустоту перед собой. — Нет-нет-нет...

Из точки магического поворота во все стороны брызнули магические всполохи — тёмно-фиолетовые, густые и плотные, как вылитые в воду чернила. Они стремительно побежали по воздуху зияющими трещинами, расчертили осеннее небо над рекой ломаной, пульсирующей паутиной, и каждая такая трещина зловеще светилась изнутри тем парадоксальным светом, у которого по законам природы не должно быть названия: абсолютно чёрным светом, ослепительно светящейся тьмой.

Воздух над мостом угрожающе загудел. Быстрая река далеко внизу вдруг пошла неестественной рябью против своего течения. Где-то на дальнем берегу истошно, в панике залаяла и тут же жалобно заскулила собака.

Светящиеся трещины с хрустом сошлись в одну — невероятно широкую, пульсирующую вертикальную рану, пробившую реальность от самого неба до поверхности воды. И с оглушительным треском раскрылись.

За ними не было ни спящего города, ни неба, ни мерцающих звёзд. За ними была лишь абсолютная тьма. Тьма, у которой имелось свое бесконечное дно — очень, очень далеко, — и из этого дна что-то медленно поднималось. Что-то неотвратимо шло прямо ко мне. Я этого не видела — я это чувствовала: заледеневшим позвоночником, каждой клеткой кожи, корнями вставших дыбом волос.

А потом из распахнутых настежь врат бесшумно ступила нога. Человеческая нога в сапоге. За ней немедленно последовала вторая.

И в этом сияющем проёме между двумя мирами, стоя на невидимой тверди, всего в двадцати шагах от меня и в десяти саженях над бурлящей рекой, выпрямился во весь свой пугающий рост мужчина.

— Истока свет благословенный! — выдохнула я в ужасе.

Он был невероятно высоким. Густые, спутанные тёмные волосы тяжелыми прядями упали ему на лицо. Его кожа была бледной до мраморной синевы, будто… Какое “будто”! Он четыреста лет света не видел!

От этой мысли мое сердце задохнулось.

Его одежда была странной. Я никогда не видела такого кроя. Черная, с серебряной вышивкой по краю, она отличалась простотой от той, что носили столичные модники. Он непоколебимо стоял в воздухе так же спокойно и уверенно, как я стояла на каменных плитах моста, а первобытная тьма за его спиной уже медленно, нехотя сворачивалась, втягивалась обратно в трещину и беззвучно гасла.

Он медленно поднял руку и одним неспешным, хищным движением убрал спутанные волосы со своего лица. И я наконец-то воочию увидела его.

Он был невозможно, неправильно, нечеловечески красив, именно так, как бывают притягательны те смертоносные вещи, которым по всем законам природы просто не положено существовать. Резкие, аристократические скулы, благородный прямой нос, невероятно твёрдая, волевая линия челюсти. И его глаза — без единого намека на белки, без зрачков, просто два сплошных черных провала, два бездонных колодца в ту Бездну, из которой он только что шагнул в мой мир.

И ровно в эту же секунду метку на руке стегнуло болью, будто кто-то невидимый с размаху вдавил в мою кожу клеймо из раскалённого добела железа.

Я от боли задохнулась и судорожно схватилась за руку. Сквозь плотную ткань рукава, сквозь тонкую кожу перчатки этот маленький чёрный полумесяц сейчас полыхал, неистово пульсировал и яростно рвался наружу — прямо навстречу тому, кто неподвижно стоял в воздухе над Тихими Водами и, не отрываясь смотрел на меня.

Легендарный повелитель Бездны официально вернулся в этот мир.

И самой первой, кого он в этом мире встретил, оказалась я. Девушка, которая только что пыталась выбросить в бурлящую реку единственный ключ к его свободе.

Боль в руке медленно отступала. Я всё ещё сжимала пальцами предплечье, сквозь перчатку чувствуя, как затихает под кожей эта чужая пульсация, и не могла отвести взгляда от человека, неподвижно стоящего в воздухе над рекой.

Воздух над мостом был густо пропитан горьким запахом озона.

Трещина за его спиной уже погасла. Первобытная тьма втянулась в небо и растворилась без следа, словно её и не было. Небо над Тихими Водами снова стало обычным осенним небом, низким и беззвёздным у горизонта. Только он остался. Стоял в пустоте над бурлящей рекой так буднично, словно под его сапогами лежала утоптанная садовая дорожка.

А потом я увидела ключ.

Он не упал в воду. Он медленно плыл по воздуху обратно, к бледной протянутой ладони. Плыл неторопливо и важно, будто сытый дворцовый кот, которого позвали к ужину. Три зубца тускло отсвечивали фиолетовым.

Ладонь сомкнулась. Ключ исчез в длинных пальцах.

— Какая расточительность, — произнёс мужчина. Голос у него оказался низкий, чуть хриплый, словно им очень давно не пользовались. — Такими вещами не бросаются, маленькая леди. Такие вещи берегут.

Он шагнул. Просто шагнул вперёд, с пустоты на каменный парапет моста, и старый камень даже не скрипнул под его весом.

Я отступила на шаг.

— Стойте, — выдавила я. — Стойте, где стоите.

— Разумеется. — Он мягко спрыгнул с парапета на плиты моста, словно уличный мальчишка. И оказался ближе ещё на два шага. — Стою.

Мне отчаянно хотелось развернуться и побежать. К повозке, к Дорду, к тёплому фонарю у въезда на мост. Ноги не слушались. Я стояла перед ним, как в прошлой жизни стояла перед старшим инквизитором на допросе, когда любое движение могли записать в признание вины.

— Кто вы? — глупо спросила я.

Он усмехнулся. Медленно, одним уголком бледного рта.

— Девочка вскрывает замок четырёхсотлетней темницы и спрашивает у вышедшего, кто он. — Он наклонил голову набок, разглядывая меня с откровенным, беззастенчивым любопытством. — Может, сперва назовёшься сама? Спасителей положено знать по именам.

— Я вам не спасительница.

— Ключ был в твоей руке. — Он неспешно двинулся вдоль парапета, и расстояние между нами стремительно таяло. — По законам моего дома этого более чем достаточно.

— Я пыталась его утопить!

— Знаю. — В чёрных провалах его глаз мелькнуло что-то весёлое. — Это было почти оскорбительно, маленькая леди. Четыреста лет взаперти, и первое, что я вижу, выходя на свободу, это единственный ключ от моей темницы, летящий на речное дно.

Я молчала. Горло стянуло сухим узлом.

Он остановился в пяти шагах. Высокий, неправдоподобно бледный, с этой странной чёрной одеждой, от которой тянуло холодом погреба. Ветер трепал мой плащ, дёргал капюшон, гнал по мосту сухие листья. Его волос ветер не касался вовсе.

— Итак, — сказал он уже без усмешки. — Ты просила вернуть тебя, и я услышал. Разве матушка не учила тебя, что с некоторыми силами не заключают сделок?

— Моя матушка умерла, — огрызнулась я.

— Соболезную, — сказал он тоном, каким Кардина обычно соболезновала разорившимся соседям. — Впрочем, это многое объясняет.

И вот тогда, на этой его ленивой, глумливой фразе, до меня наконец дошло.

Действительно дошло.

Я так боялась куска зачарованного железа, что выстраивала планы вокруг него. Думала, утоплю железку, и главная улика против меня навсегда ляжет на речное дно.

Но даже в страшном сне представить не могла, что другая улика будет стоять в пяти шагах от меня, дышать и лениво усмехаться.

Живое, ходячее доказательство всего, за что меня уже вешали. Врата открыты. Повелитель Бездны на свободе. И первой его встретила Лиссандра Ваэль, в одиночку, ночью, на пустом мосту. Инквизиции даже не придётся ничего подделывать. В этот раз всё будет чистой правдой.

Мачехе останется только надеть траурное платье. У неё их, насколько я помнила, три.

Внутри меня всё оборвалось.

Беги. Беги немедленно, дура. Дорд ждёт у въезда, до повозки триста шагов. Никто не видел твоего лица. Ночь, плащ, капюшон. Беги.

Я начала отступать. Медленно, шаг за шагом, не поворачиваясь к нему спиной, словно пятилась от цепного пса, который ещё не решил, стою ли я усилий для рывка.

Он не двинулся следом.

Он вообще перестал двигаться. Стоял у парапета, чуть повернув голову к воде, и как будто прислушивался к реке. Красивая, надменная, высеченная из хрусталя статуя.

А потом статуя качнулась.

Его ладонь легла на каменный парапет. Небрежно легла, вальяжно, словно он просто решил облокотиться и полюбоваться ночной рекой. Только костяшки на пальцах побелели. И плечи под чёрной тканью держались слишком уж ровно, с особым, старательным напряжением, с которым держал спину мой отец, когда его схватывало от головной боли.

Я замерла на середине шага.

Смотрела на его руку, вцепившуюся в камень. Смотрела на испарину, тонко блеснувшую у виска. И видела, что он был слаб.

Он держался из последних сил и очень, очень старался, чтобы я этого не увидела.

— Что-то не так, маленькая леди? — Голос всё ещё был насмешлив. Только хрипотца в нём стала глубже. — Передумала убегать?

— Я не убегала.

— Разумеется. Ты тактически перемещалась в пространстве. — Он оттолкнулся от парапета и выпрямился. Далось ему это движение дорого, я видела. — Все люди в этом времени такие скверные лжецы или это твой личный талант?

Я не ответила. В голове у меня, отпихивая друг друга, толкались мысли.

Оставить его здесь нельзя. Вскоре на мост придут люди. Разлом видели над всем городом, тут к гадалке не ходи. Придёт стража, придут храмовые дознаватели, или придёт кто-нибудь глазастый и услужливый. И найдут его. Ослабевшего, приметного, невозможного. А потом очень быстро найдут кучера Дорда, который весь вечер прождал у въезда на мост чью-то повозку. А потом и меня.

Отвести его в особняк нельзя тем более. С таким же успехом можно сразу отправить Кардине надушенное письмо с признанием.

Трущобы, дети Тома... нет. Немыслимо. Туда сейчас первым делом сунется стража.

Мне нужно было место, где не задают вопросов. Где привыкли прятать чужие грехи и делают это за деньги профессионально, десятилетиями. Где на самого странного гостя посмотрят равнодушно.

На ум пришли купальни. И Сайс.

Простите, Сайс. Кажется, я загляну к вам немного раньше условленного срока. И с очень скверной компанией.

Мысль была безумной. Я вцепилась в неё, словно утопающая в проплывающее мимо бревно, не спрашивая, куда меня понесёт течение. Две недели ещё не прошли, мы условились о сроке, и я собиралась этот уговор нарушить в первый же вечер. Плевать. Выбор у меня был небогатый.

— Вы можете идти? — спросила я.

Он приподнял бровь. Даже это движение вышло у него оскорбительно красивым.

— Прошу прощения?

— Идти. Ногами. До конца моста совсем немного. — Я старалась говорить ровно и по-деловому. — Вас нельзя здесь оставлять. Скоро тут будет стража, а следом инквизиция. Поверьте, я хорошо знаю, как быстро они собираются, когда пахнет Бездной.

— Трогательная забота.

— Это забота о моей шее. Ваша меня волнует мало.

— Уже честнее. — Он снова усмехнулся, и на этот раз усмешка вышла усталой. — И куда же ты намерена спрятать меня, маленькая леди? Под кровать? Хотя, я был бы не против.

Последнюю фразу я проигнорировала.

— В место, где никто ничему не удивляется.

Он изучал меня долгую секунду. Чёрные провалы глаз в темноте казались просто тенями под бровями. Если не приглядываться. Если очень постараться не приглядываться.

— Веди, — сказал он.

И мы пошли. Он двигался рядом со мной ровно, широко, почти лениво, и только я, уже знавшая, куда смотреть, замечала, как коротко он придерживается ладонью за парапет. Сначала один раз, потом ещё. У съезда с моста я глубже надвинула ему на лицо капюшон его же плаща. Он снёс это молча, с выражением монаршего долготерпения.

— Глаза, — тихо пояснила я. — Спрячьте глаза. И молчите, что бы ни случилось.

— Ты всегда так командуешь древними владыками?

— Вы у меня первый.

Дорд ждал, где велено. Увидев рядом со мной высокую фигуру в капюшоне, он лишь на мгновение задержал взгляд, а после невозмутимо отвернулся и разобрал вожжи. Молча. Только вожжи негромко скрипнули в его широких ладонях. Я мысленно накинула ему к жалованью ещё десять золотых. Из тех денег, которых у меня пока не было.

— В нижний город, Дорд. К очистительным купальням. Быстро, но старайся не привлекать внимание.

— Понял вас, госпожа.

Повелитель Бездны забрался в мою повозку, пригнув голову под низкой притолокой, и уселся напротив, заняв собой, кажется, половину всего пространства внутри. От него ощутимо тянуло холодом. Сухим грозовым запахом, который я уже успела запомнить.

Я забилась в дальний угол сиденья и стала смотреть в окно.

Город было не узнать.

Вечерние улицы, обычно к этому часу сонные и полупустые, гудели растревоженным ульем. Повсюду горели окна. Люди стояли на порогах, кучками собирались на перекрёстках, задирали головы к небу и размахивали руками. Где-то надрывно, не в положенный час, бил храмовый колокол. Ему вразнобой отвечали колокола поменьше, по всему городу, вразброс, будто перекликалась насмерть перепуганная стая птиц.

Мимо нас, грохоча сапогами, пробежал патруль городской стражи. Потом второй. У поворота на Свечную улицу наперерез толпе протискивались двое в серых плащах храмовых дознавателей, и люди торпливо расступались перед ними.

— Любопытно, — произнёс мой спутник, лениво наблюдая за этой суетой из-под капюшона. — Сколько шума из-за одной приоткрытой двери.

— Эту дверь четыреста лет рисовали на фресках Страшного суда, — сухо сказала я. — Молчите.

— Как прикажете, госпожа.

В его исполнении слово «госпожа» звучало как издёвка чистейшей воды. Сайс произносил его совсем иначе.

Повозка свернула на Мельничную, и я снова прильнула к окну. На ступенях хлебной лавки сидела старуха и мелко, безостановочно творила охранный знак Истока. Рядом двое мастеровых спорили, тыча пальцами в сторону реки. Молодая мать тащила за руку упирающегося сына, а тот выворачивал шею назад и восторженно таращился на небо, будто ждал продолжения представления.

Город пропитался страхом. Я на всю жизнь запомнила этот запах. Так пахла площадь в утро моей казни, когда толпа ещё не решила, бояться ей или ликовать. Пот, лампадное масло и чужое горячее дыхание.

Только сегодня весь этот страх работал на меня. Перепуганному городу не было никакого дела до одинокой повозки, неторопливо катившей в нижний квартал. Стража рыла у реки, пытаясь понять, что произошло. Дознаватели допрашивали очевидцев на набережной. А сама причина этого хаоса тем временем дремала в моей повозке, вытянув длинные ноги и сложив бледные руки на груди, и покачивалась в такт колёсам так безмятежно, словно возвращалось домой с долгой ярмарки.

Впрочем, дремал ли он. Проверять я не рискнула.

До купален мы добрались длинной дорогой, в обход двух перекрытых улиц. Знакомый неприметный фасад в глубине тихого переулка, тяжёлая дубовая дверь, начищенное бронзовое кольцо. Я велела Дорду встать за углом и ждать.

— Идёмте. И помалкивайте.

— Я нем, как моя темница.

У самой двери он вдруг качнулся. Коротко, тяжело повело плечом, и его ладонь глухо ударилась о дверной косяк. Я машинально подставила руку. Пальцы легли на чёрный рукав и тут же онемели от холода, будто я схватилась за железную ограду в лютый мороз.

— Не стоит, — процедил он.

— Стоит. Если вы рухнете на пороге, прятать вас станет заметно труднее.

Он посмотрел на меня сверху вниз долгим нечитаемым взглядом. Ладонь с косяка убрал. Выпрямился.

Гордый. Истока свет, он ещё и гордый. Этого мне для полного счастья и не хватало.

Я толкнула дверь.

Внутри всё было прежним. Тёплый влажный воздух, запах хвойной эссенции, чистого камня и дорогого масла. Мягкий свет ламп. Тишина, купленная за очень большие деньги.

Шаги я услышала раньше, чем увидела его самого. Мягкие, босые, почти беззвучные.

Сайс вышел из-за поворота коридора и остановился.

Секунду он смотрел на меня, и на его красивом лице проступило вежливое, тщательно выверенное удивление. Ровно столько удивления, сколько прилично показать гостье.

— Госпожа. — Он коротко поклонился. — Признаться, я ждал вас несколько... позже. Мы условились о двух неделях.

— Обстоятельства изменились.

— Это я уже вижу. — Его взгляд скользнул за моё плечо, к высокой фигуре в тёмном плаще, и стал непроницаемым. — Вы привели гостя. Прошу простить, но наши правила...

— Мне нужна комната, — перебила я. — Очень желательно, чтобы никто не узнал о посетителях в ней. Я заплачу столько, сколько скажете, и ещё сверху за то, что вы забудете о том, что видели сегодня.

— Госпожа, при всём уважении, это заведение не постоялый двор. Мы не размещаем...

— Сайс. — Я шагнула ближе и понизила голос. — Наша сделка все еще в силе. И мне нужна ваша помощь.

Он молчал. Взвешивал. За его спиной, в глубине коридора, ровно и уютно горели масляные лампы, где-то плескалась вода, и всё это мирное тёплое благополучие сейчас зависело от одного его слова.

— То, о чём вы просите, госпожа, стоит дороже денег.

— Назовите цену.

— Сначала я хочу понять, за что именно её назначаю.

Он не договорил.

Мой спутник шагнул из полумрака прихожей на свет и легким, почти небрежным движением откинул капюшон.

Стало очень тихо.

Слышно было, как в глубине коридора мерно капает вода с бортика в бассейн. Как потрескивает фитиль в ближайшей лампе. Как где-то за стеной, в другой, обычной жизни, приглушённо смеётся женщина.

Сайс смотрел на него. Сначала спокойно, оценивающе, как смотрел бы на любого богатого чужака. Потом его взгляд зацепился за лицо. За бледную до мраморной синевы кожу. За глаза.

За глаза без белков и без зрачков, два гладких чёрных провала, в которых плавали отражённые огоньки ламп.

Смуглое лицо Сайса медленно теряло краски. Его взгляд метнулся с лица гостя вниз, к бледным рукам, потом снова вверх, к чёрным провалам глаз, и застыл. О чём он подумал в это мгновение, я знать не могла. Может быть, о старых книгах и фресках, которых навидался в своём Талмийском университете. Судить я могла только по его лицу, полному непонимания и ужаса.

Сайс отступил на полшага.

Губы шевельнулись, и он произнёс несколько слов на своём певучем языке. Я не поняла ни слова, но эта интонация подсказывала, что сейчас он искренне поминает всех святых Истока разом.

— Он знает старые наречия, — с явным удовольствием отметил повелитель Бездны. — Какое приятное место ты выбрала, маленькая леди.

Сайс перевёл взгляд на меня. Дежурная учтивость исчезла из его тёмных глаз бесследно, словно вода с раскалённых камней парной. Там остался вопрос. Огромный, во весь его немалый рост, вопрос.

— Госпожа, — очень ровно, очень тихо сказал он. — Кого вы ко мне привели?

Отвечать на этот вопрос честно было чистым безумием. Но просто стоять и молчать было ещё хуже. Сайс смотрел на моего спутника, и с каждым мгновением этой тишины его лицо становилось старше.

— Вы образованный человек, Сайс, — тихо сказала я. — Думаю, вы уже ответили себе сами.

— Нет. — Он покачал головой. Медленно, словно она стала очень тяжёлой. — То, о чём я подумал, невозможно, госпожа. Этого не может быть.

— Сегодня вечером открылся разлом. Вы слышали колокола. Весь город их слышал.

— Колокола звонят по любому поводу. — Он говорил быстрее, чем обычно, и певучий акцент проступал в его речи всё отчётливее. — Гроза. Знамение. Пожар на другом берегу. А это... — Он коротко кивнул на неподвижную фигуру в плаще. — Это может быть болезнь. Я слышал о снадобьях, от которых заливает глаза чернотой. Или намеренная маскировка, чтобы ввести в заблуждение. Удачная подделка, рассчитанная на впечатлительных.

Мой спутник слушал всё это с выражением вежливой скуки. Потом неспешно повернул голову к ближайшей лампе и выдохнул.

Огонёк за стеклом присел, съёжился и умер. Следом, один за другим, погасли ещё три, по всей длине коридора, словно кто-то невидимый прошёлся вдоль стены и прищипнул фитили пальцами. Тьма мягко сомкнулась вокруг нас. Остался единственный светильник в дальнем конце, и в его дрожащем свете чёрные глаза моего спутника казались двумя дырами, прорезанными в мире насквозь.

— Подделка приносит свои извинения, — сказал он.

Стало слышно, как Сайс сглотнул.

— Верните свет, — очень ровно попросил он.

— Как скажете.

Лампы ожили разом, все четыре. Сайс не вздрогнул. Он вообще не пошевелился, только костяшки сжатых кулаков побелели, и мне на короткое мгновение стало его отчаянно жаль. Несколько часов назад я сама стояла на мосту с этим же выражением лица.

— Сайс. — Я шагнула ближе. — У нас очень мало времени. Инквизиция уже подняла весь город. К утру дознаватели начнут прочёсывать нижние кварталы, и есть надежда, что купальни они обойдут стороной, потому что бесполезно искать мага пустоты среди ему подобных. К тому же он, — я метнула взгляд на повелителя, — ослаблен и вряд ли представляет угрозу. Помогите нам избежать беды, Сайс.

— Беда придёт в любом случае, маленькая леди. — Мой спутник изучал погасший фитиль с ленивым любопытством естествоиспытателя. — Не обманывайте доброго человека. Разница только в размерах беды. Второй раз заживо меня не похоронят. В прошлый раз я вежливо пришёл на переговоры, и мне это дорого обошлось. Больше я на переговоры не хожу.

— Вы не помогаете, — процедила я.

— Я предупреждаю. Честность нынче редкость, цените.

Сайс перевёл взгляд с него на меня. Потом обратно. В полумраке коридора его глаза лихорадочно блестели.

— Вы понимаете, что вы сделали, госпожа? — глухо спросил он. — Вы понимаете, кого привели под эту крышу?

— Понимаю.

— Нет. Не понимаете. — Он оттолкнулся от стены. — За одно то, что он переступил этот порог, инквизиция сожжёт купальни вместе со всеми, кто в них дышит. С рабами, с прислугой, с поварами. Здесь шесть десятков живых людей, и ни один из них не выбирал участи в этом заведении. Вы втянули их всех, когда открыли эту дверь.

— Знаю. — Я выдержала его взгляд. — И поэтому прошу, а не приказываю. Выгоните нас, и я уйду. Поищу другое место. Правда, к рассвету нас возьмут, и я совсем не ручаюсь, что этот… — я снова взглянула на чудовище из бездны, лениво растянувшего губы в усмешке, и сглотнула. — Не ручаюсь, что вообще кто-то выживет, когда его захотят запихнуть обратно.

Он ещё раз посмотрел на моего спутника. Тот ответил безмятежным взглядом человека, у которого в запасе вечность и который никуда не торопится.

— Идёмте, — коротко бросил Сайс и первым шагнул в глубину коридора.

Он вёл нас вниз, чёрными служебными лестницами, мимо запертых дверей, из-за которых тянуло щёлоком и влагой. Чем ниже мы спускались, тем проще становились стены. Мозаика кончилась. Кончились лампы с ароматным маслом, пошли чадящие сальные плошки. Где-то за стеной мерно ухала вода в трубах, питающих верхние бассейны, и от этого звука казалось, что всё здание дышит.

Нам дважды встретились люди. Молодая прачка с корзиной мокрого белья вжалась в стену, пропуская нас, и всё время смотрела в пол. Потом сутулый старик с ведром золы. Он тоже смотрел в пол. Я поймала себя на том, что в прошлой жизни бывала в богатых домах десятки раз и не смогла бы вспомнить ни одного лица тамошней прислуги. Ни единого. Они всегда смотрели в пол, а я всегда смотрела сквозь них.

Под самым фундаментом, в тесной каморке без окон, Сайс остановился у окованного железом сундука и откинул крышку.

Внутри, на тёмном сукне, ровными рядами лежали бронзовые браслеты. Десятка два, тускло отсвечивающих в неровном свете. На каждом стояло фирменное клеймо купален.

— Их надевают на новоприбывших, — пояснил Сайс, не глядя на нас. — До оформления бумаг. Купчие идут через городскую управу неделями, и всё это время человек уже носит бронзу и уже работает. Никто не спрашивает у раба бумаг. Никто вообще ничего не спрашивает у раба.

Он взял верхний браслет, взвесил на ладони и повернулся к моему спутнику. Впервые за вечер посмотрел ему прямо в лицо.

— Вы понимаете, что это, — сказал он. Это был вопрос без вопросительного знака.

— Понимаю лучше, чем ты думаешь. — Мой спутник разглядывал бронзовое кольцо с непонятным мне выражением. — Ошейник. У вещи много форм и одна суть.

— Тогда вы понимаете и другое. Здесь, внизу, вы будете истопником. Немым истопником, потому что ваш выговор не спрячешь, а немого никто не станет расспрашивать. Вы будете носить воду, таскать уголь и молчать. На вас будут смотреть, как на мебель. Обращаться к вам будут, как к мебели. Если вы хоть раз ответите так, как вам сейчас хочется мне ответить, мы все умрём. — Сайс протянул браслет на раскрытой ладони. — Решайте.

Повисла пауза. Долгая, нехорошая. Я успела представить себе четыре или пять способов, которыми четырёхсотлетний владыка может ответить на предложение добровольно надеть рабскую бронзу, и ни один из этих способов мне не понравился.

А потом мой спутник хрипло рассмеялся.

— Прятать владыку Бездны среди рабов, — сказал он с явным удовольствием. — В этом что-то есть.

Он закатал рукав и протянул руку. Сайс защёлкнул браслет на бледном запястье коротким привычным движением, которое сказало мне о его собственной жизни больше, чем любые слова. Бронза глухо звякнула. Мне показалось, что по ней пробежала тонкая изморозь и тут же растаяла.

— Наши посетители не смотрят рабам в глаза, — тихо сказал Сайс. — Вообще никогда. Поверьте человеку, который проверял это восемь лет подряд. Ваши глаза здесь никто не увидит, потому что никто не станет в них заглядывать.

— Глаза не такая уж проблема, — хмыкнул Рэйнд и на секунду их прикрыл, а когда открыл, мы с Сайсом увидели обычные тёмно-карие радужки и чёрные зрачки. Правда, Повелитель слегка покачнулся и опёрся рукой о стену. Ему явно нужно было восстановиться, а не использовать магию сейчас. Даже такая мелочь делает его слабее.

Я молчала. Мне снова стало не по себе. Если инквизиторы его поймают, отпор он дать не сможет. Но ведь и обратно в Бездну его не смогут вернуть — ключа больше нет. В таком случае, его просто убьют.

Мой спутник тем временем стянул дорожный плащ, оставшись в простой чёрной рубахе, и огляделся в каморке с видом путешественника, оценивающего очередной постоялый двор. Бронза тускло блестела на его запястье.

— Навещайте меня, маленькая леди, — сказал он мне почти ласково, поворачивая руку с бронзой к свету. — Когда-то за аудиенцию со мной платили королевствами. С вас возьму дёшево. Всего лишь спуститься в котельную.

Я пропустила это мимо ушей и повернулась к Сайсу.

— Я приеду сама, как только смогу. Искать меня не пытайтесь. Если сюда явятся с обыском, вы меня не знаете, а немого истопника…

— …купили на днях у заезжего работорговца, бумаги ещё ходят по управе, — перебил меня Сайс. — Я и не такие истории умею рассказывать, госпожа. Идите.

И я пошла.

Но у самой лестницы обернулась. Мой спутник стоял посреди каморки, у чадящей плошки, и рассматривал бронзу на своём запястье. В неровном свете его лицо казалось спокойным. Слишком спокойным для того, кто четыреста лет мечтал разобраться со своими обидчиками.

Только не натвори ничего до моего возвращения. Пожалуйста.

Дорд гнал повозку длинной дорогой, в объезд набережной. Правильно делал. Город и не думал засыпать. В верхних кварталах горели окна, у храмов толпился народ, и над крышами всё ещё вразнобой перекликались колокола, теперь уже глуше и реже, словно выдохшиеся плакальщицы к концу долгих поминок.

На двух перекрёстках нам встретились патрули. У хлебных рядов стража остановила одинокую телегу и светила фонарём в лицо перепуганному вознице. Тот мелко кивал и всё пытался стащить с головы шапку. Наша повозка с гербовой лентой на упряжи их не заинтересовала. Стража в этом городе выучена нюхом отличать тех, кого можно трясти, от тех, из-за кого можно получить взыскание.

Я сидела, забившись в угол, и репетировала про себя безмятежное лицо девушки, засидевшейся на вечернем моционе. Долгие прогулки вдоль канала, исключительно полезные от мигреней, как писал главный лекарь в отцовской газете. Перчатки я натянула ещё у купален. Одна беда. Пахло от меня банными маслами и углём. Оставалось надеяться, что наша прислуга их не распознает.

Ворота особняка выплыли из темноты, и сердце у меня оборвалось второй раз за эту бесконечную ночь.

У ворот стоял чужой экипаж. Чёрный лак, серебро упряжи, на дверце золотой сокол раскинул крылья по тёмно-синему полю.

Герцог Кондар пожаловал к сестре. Далеко за полночь.

Только тебя мне сегодня и не хватало.

В холле стоял сумрак. Заспанный лакей принял мой плащ, поклонился и ничего не спросил. За такую прогулку вдоль канала меня ждал бы очень неприятный разговор, но до утра о ней некому было доложить. Из-под дверей малой гостиной лежала на полу жёлтая полоса света. Оттуда глухо доносились голоса.

Мне следовало подняться к себе. Тихо, быстро, по левой лестнице, как я делала это сотни раз. Я уже поставила ногу на первую ступень.

— ...потерял?! — Голос Кардины сорвался и зазвенел.

Я застыла.

Мачеха никогда не повышала голоса. За обе мои жизни, за все восемнадцать лет я ни разу не слышала, чтобы она кричала.

Нога сама собой соскользнула со ступени. Я оглянулась на пустой холл, скользнула вдоль стены к дверям гостиной и встала в нише за тяжёлой портьерой. Сквозь неплотно прикрытую дверь голоса доносились ясно, словно я стояла в самой комнате.

— Сядь, — ровно сказал Кондар. — И следи за голосом. Не хватало, чтобы твой муж услышал.

— Ты сказал мне, что он в надёжных руках. Ты клялся, что человек проверенный.

— Человек был проверенный. Вещь выкрали у него из тайника. Он три дня молчал, потому что надеялся найти сам и боялся признаться. Сегодня вечером признался. — Пауза. Звякнуло стекло, плеснулась жидкость. — Впрочем, ты и без того уже знаешь. Весь город в ужасе.

Выкрали. Я едва не фыркнула за своей портьерой. Насколько я знала от Тома, никто у посредника ничего не крал. Тот отдал товар сам, гася старый долг, а теперь, спасая шкуру, скармливал герцогу сказку о неуловимом воре. Легче мне от этого не становилось. Ложь посредника всё равно вела туда же, куда привела бы правда.

— Разлом. — Кардина выдохнула это слово еле слышно. — Истока свет, разлом над рекой. Это был он? Это правда был...

— Спроси у инквизиции. — Его голос снова скрипнул. — Они переворачивают порт и половину нижнего города. Дознаватели ходят по домам. Стража щупает баграми дно у мостов. К утру на всех площадях встанут посты, а к полудню настоятель объявит большой молебен. Столица не знала такого ужаса четыреста лет, сестра. Все ищут чудовище. Мои люди тоже.

— Ты понимаешь, что теперь всё...

— Понимаю лучше тебя. — Голос герцога нервно скрипнул. — Чудовище должно было умереть на бумаге, сестра. В докладах, в проповедях, в песнях на площадях. А оно теперь ходит по моему городу живьём, и ни я, ни инквизиция не знаем, где.

Он не стал договаривать, а Кардина не стала переспрашивать. Им обоим и так всё было понятно. Мне, к несчастью, тоже. В прошлой жизни у них получилось всё, до последней мелочи. Императора нашли мёртвым в его собственных покоях, столица рыдала и требовала виновных, и виновных ей предъявили быстро. Ту, что выпустила чудовище, и свидетелей того, как это чудовище умертвили и развеяли по ветру.

За портьерой пахло пылью и старым лаком, отчего свербело в носу. Я стояла, не шевелясь, вжав лопатки в холодную стену, и слушала, как рушится план, который в прошлой жизни стоил мне всего. Голова кружилась от происходящего.

— Кто? — Голос мачехи снова стал прежним. Тихим и режущим. — Кто мог знать?

— Никто не мог. И тем не менее кто-то знал. — Скрипнуло кресло, и раздались тяжёлые шаги. — Вор знал, что брать и у кого. Вор знал, что вещь горячая, и не понёс её ни одному скупщику в городе. Мои люди за сутки перетряхнули всех, кто покупает такое. Пусто. Обычный вор уже попытался бы продать. Этот не пытался.

— Инквизиция...

— Инквизиция роет с другого конца, но роет туда же. Они допрашивают всех, кто был ночью у реки. Лодочников, сторожей, кучеров. Перекрыли мосты, переписывают повозки. — Кондар помолчал. — Мы с ними ищем одного и того же человека, сестра. Вопрос лишь в том, кто найдёт первым. Если первыми будут дознаватели, вор на дыбе расскажет, откуда вещь пришла в город. Тогда сгорим мы. Если первым буду я, сгорит только вор.

Кардина молчала. Я слышала, как шуршит её платье. Она ходила по комнате, быстро, из угла в угол, и этот звук пугал меня едва ли не сильнее слов. Кардина никогда не металась. Сколько я её помнила, она двигалась плавно, как лебедь в пруду.

— А след? У тебя есть хоть какой-то след?

— Есть. — Он произнёс это слово со смаком, и мне за портьерой стало трудно дышать. — Посредника взяли мои люди, раньше дознавателей. Он вспомнил многое. В том числе мальчишку из нижнего города, который крутился возле его лавки за день до кражи. Приметного мальчишку. Нижний город большой, но не бездонный, а голодные языки стоят дёшево. К рассвету мне принесут имя.

Стало тихо. Потрескивал камин. Потом Кардина сказала что-то совсем тихо, я разобрала только «...девчонка», и я напряглась всем телом.

— Нет, — отрезал Кондар. — Наследство здесь ни при чём, не путай нитки. Девчонка и её каменоломня никуда не денутся, ими займёмся своим чередом, когда я закрою эту дыру. Сначала вор. Потом всё остальное, по порядку.

Кресло скрипнуло ближе к дверям. Я вжалась в нишу, задержав дыхание.

— Отдыхай, сестра. И утром улыбайся, как ни в чём не бывало. Особенно домашним. — Шаги остановились у самой двери. — К рассвету у меня будет имя вора. А к вечеру я привезу тебе его голову.

Я не помню, как поднялась по лестнице. Помню только, что дверь своих покоев я закрывала обеими руками, чтобы не хлопнула, и что перчатки я стянула зубами, потому что пальцы не слушались.

Том. Его люди выйдут на Тома.

Уличный гений, который управился за двое суток, оставил за собой след длиной ровно в одного приметного мальчишку. И по этому следу с двух сторон уже шли герцогские головорезы и инквизиторы.

Я села на край кровати и заставила себя дышать ровно. Считать. Вдох на четыре счёта, выдох на шесть, как учила меня в детстве старая нянька, когда мне снились кошмары. Кошмары тогда были простые. В них никого не вешали.

Найти Тома раньше герцогских людей. Предупредить. Спрятать мальчишку, которого видели у лавки посредника, а лучше вывезти из города вовсе. Денег на это хватит, времени почти нет. Утром Кардина будет улыбаться мне за завтраком, и мне придётся улыбаться в ответ, зная всё то, что я услышала за портьерой.

Я нервно куснула ноготь на большом пальце, чего уже очень давно не делала.

Держись, Том. Просто доживи до утра.

Ночь за окном перевалила за середину. Мне нужно было успеть первой.

Дышать по счёту можно было хоть до самого утра. Времени это не прибавляло. Я поднялась с кровати, вытащила из глубины гардероба самое тёмное платье из всех, что у меня были, и начала одеваться, не зажигая свечей.

Пальцы всё ещё дрожали. Пусть. Дрожащие пальцы способны затянуть шнуровку не хуже спокойных.

Тёплый плащ, дорожные перчатки, крепкие ботинки, в которых я гуляла по ярмарке. Волосы я стянула в тугой узел и спрятала под капюшон. Из зеркала в лунном свете на меня глянула худая тень с бледным пятном вместо лица. Прекрасно. Чем меньше во мне сегодня останется от леди, тем лучше.

Чёрная лестница едва не сдала меня внезапным скрипом третьей ступени. Я замерла на секунду, прислушиваясь к тишине дома. Вроде, тихо.

Задний двор встретил меня стылой предутренней тишиной. Никого. Пахло прелой листвой и сырой землёй, над крышей конюшни висела щербатая луна. Я перебежала двор, держась тени ограды, и уже взялась за тяжёлую щеколду конюшни, когда позади тихо стукнула дверь.

— Госпожа!..

Через двор, спотыкаясь и придерживая на груди платок, ко мне бежала Деб. Босая, в одной ночной сорочке, с распущенной на ночь косой. Окошко людской смотрело прямо на задний двор. Видно, она так и не уснула после моего полуночного возвращения и заметила меня в окно.

— Госпожа, миленькая, куда же вы, — зашептала она с отчаянием, поравнявшись со мной. — Ночь на дворе. По городу такое творится, люди говорят, чудовище ходит, стража всех хватает. Не пущу.

— Деб.

— Не пущу! — Она загородила собой ворота конюшни, маленькая, встрёпанная, насмерть перепуганная, и голос её сорвался с шёпота. — Хоть казните. Хоть завтра же гоните прочь… Куда вы в такую ночь одна, госпожа?

— Тише. — Я взяла её за плечи. Худые, острые, ходящие ходуном под моими ладонями. — Деб, послушай меня. Одному человеку этой ночью грозит смерть. Если я не успею до рассвета, его убьют… а следом и меня. Я не могу тебе объяснить больше, и я знаю, как это звучит. Но мне нужно ехать, и мне нужно, чтобы ты вернулась в дом и заперла за мной калитку.

— Тогда я с вами...

— Нет. — Я сжала её плечи крепче. — Ты нужна мне здесь. Если утром меня хватятся, скажешь, что у меня с вечера разболелась голова и я велела не будить. Никого не пускай. Ни Агну, ни матушку. Особенно матушку. Сможешь?

Деб смотрела на меня снизу вверх огромными, блестящими в лунном свете глазами. Потом всхлипнула, сорвала с себя платок и торопливо повязала его мне на шею, поверх ворота плаща.

— Он тёплый, — пробормотала она, давясь слезами. — И простой. В таком за благородную не признают.

Я молча поцеловала её в лоб и толкнула щеколду. И как раньше я не замечала эту девушку?

В конюшне пахло сеном и лошадиным потом. Из дальнего денника доносился раскатистый храп конюха, вперемешку с лошадиным. Отцовская верховая кобыла, гнедая Литара, повернула ко мне голову и тихо фыркнула в темноте. Я прижала палец к губам, будто она могла понять этот жест, но она, кажется, поняла. Седлать было некогда, да и грохот сбруи перебудил бы весь двор. Я накинула уздечку, вывела Литару в поводу через дальнюю калитку для прислуги и только за оградой, с каменной тумбы, забралась ей на спину. Юбка задралась самым непристойным образом. Свидетелей этого падения нравов, по счастью, не нашлось.

В прошлой жизни гувернантки считали мою страсть к верховой езде неподобающей для юной леди. Сегодня эта неподобающая страсть должна была спасти человеку жизнь.

— Ну, милая, — шепнула я в тёплое подрагивающее ухо. — Не подведи.

И мы полетели.

Ночной город нёсся мне навстречу холодным ветром, редкими пятнами фонарей и гулким эхом копыт от спящих фасадов. Подкованные копыта грохотали по брусчатке оглушительно, на весь квартал, и с этим я ничего не могла поделать. Оставалось только гнать.

Я держала в голове всё, что услышала за портьерой. Посты на площадях встанут к утру, значит, площади ещё пусты, но соваться туда всё равно нельзя. Мосты перекрыты, но мне и не нужно за реку. Дознаватели ходят по домам в нижнем городе, значит, в нижнем городе придётся смотреть в оба.

Я гнала в объезд площадей, петляя переулками. Дважды впереди мелькали фонари патрулей, и я сворачивала раньше, чем нас успевали разглядеть. Один раз вслед что-то заорали. Я не обернулась. Литара шла ровно, послушная каждому движению, и её горячие бока дышали подо мной, как кузнечные мехи. Умница. Отец выбирал лошадей куда удачнее, чем жён.

Прости, мама. Не в обиду, но с этим фактом не поспоришь.

Где-то на середине пути я поймала себя на том, что совершенно не думаю о последствиях. Юная леди из благородного дома, ночью, верхом без седла, на неоседланной краденой лошади, в квартале, куда и днём не заезжают приличные экипажи. Одного этого хватило бы, чтобы погубить репутацию до конца дней. Смешно. Репутация. В прошлой жизни я умерла с безупречной репутацией, и на помосте она не подала мне даже руки.

Нижний город встретил меня знакомой вонью. Гнилая капуста, мокрый камень, холодный дым из низких труб. Улицы сузились, потом сузились ещё раз, и у знакомого кривого переулка я соскользнула с лошадиной спины. Дальше верхом было не пройти. Я завела Литару в чёрную подворотню, накинула повод на крюк для вывесок и погладила её по тёплой шее.

— Стой тихо, милая. Я быстро.

Я успела сделать по переулку шагов десять.

Они вышли навстречу из-за поворота. Двое, в форменных плащах городской стражи, с фонарём. Свет качнулся, выхватил меня из темноты, и оба остановились.

— Ты глянь, — протянул первый, высокий, с рыхлым лицом. — А говорили, ночью приличные люди по домам сидят.

— А это разве приличные? — хохотнул второй, коренастый, и качнул фонарём, разглядывая меня с ног до головы. — Приличные в такой час вниз не суются. Это, брат, птичка залётная. Заблудилась, пташка?

— Я иду к родне, — ровно сказала я, отступая на шаг. — Пропустите.

— К родне она идёт. — Высокий неторопливо двинулся ко мне, и сапоги его гулко захрустели по подмёрзшей грязи. — Слыхал, какая у нас тут родня завелась? А перчаточки-то на пташке шёлковые. А платочек-то простой, деревенский. Интересно выходит.

Слово «фонари» ещё висело в воздухе, а Том уже двигался.

— Сколько? — Он не смотрел ни на меня, ни на Рэйнда. Он смотрел на громилу.

— Не считал. Идут по нашей стороне, тихо идут. Без колотушек.

— Значит, не стража. — Том выдохнул сквозь зубы и рывком повернулся к нам. — Так. Вы двое. Задний ход, через угольный лаз, направо по канаве и не оборачиваться. Если вас возьмут на моём пороге, вы утопите всех. Меня, детей, всю улицу. Уходите. Живо.

Я открыла рот, чтобы спросить про детей. Про Ори. Про то, куда он денет сонных ребятишек, если фонари уже в конце квартала. За дощатыми перегородками по-прежнему стояла сонная тишина, и от этой тишины, от тёплого запаха каши и спящих людей, которым через минуту предстояло проснуться, у меня сводило горло.

Спросить я не успела.

Рэйнд неспешно поднял руку, и воздух посреди коридора треснул. Просто треснул, как корка льда под каблуком, и разошёлся в стороны дугой чистой черноты. Из дыры потянуло горячим паром. Громила отшатнулся к стене, зажимая рот кулаком. Том замер с фонарём на весу, и на его лице было написано всё сразу.

— Ты... — начал он.

Договорить ему не дали. В дверь убежища грузно ударили.

Рэйнд даже не обернулся на дверь. Он коротко взглянул на меня, а его пальцы сомкнулись на моём запястье, и меня втянуло в черноту, как нитку в игольное ушко. Я успела услышать, как за спиной охнул громила и как второй удар сотряс дверные петли.

Последнее, что я увидела, был Том. Он стоял посреди своего коридора с фонарём в руке и смотрел нам вслед, и на его лице застыло потрясение.

Мир мигнул. Исчез пол, исчез фонарь, исчезло всё. На один бесконечный удар сердца осталась только звенящая пустота, а потом она разжалась, и я рухнула вниз.

В воду.

В горячую, обжигающе горячую после ночного холода воду, с головой, с плеском, с задравшимся пузырём плаща. Я забарахталась, вынырнула, отплёвываясь и хватая ртом густой влажный воздух, и не сразу поняла три вещи.

Что вокруг полутёмный зал малой купальни, знакомые мозаичные своды и одинокая масляная лампа у дальней стены.

Что подо мной дно, но сижу я почему-то не на дне.

И что руки, спокойно лежащие у меня на талии, мне не принадлежат.

Я сидела у Рэйнда на коленях. Посреди бассейна, в облаке пара, в насквозь мокром платье, и его руки держали меня ровно настолько крепко, чтобы это нельзя было назвать объятием, но и вырваться было нельзя.

— Ну вот, — сказал он совершенно спокойно, словно мы продолжали давно начатую беседу. — Здесь хотя бы тепло.

Тепло. Здесь было даже жарко. Вода в этом бассейне держалась почти на пике закипания, от неё валил пар, и после ледяного ночного “променада” это тепло вползало под мокрую одежду и все обжигало.

— Почему сюда? — Я наконец огляделась по-настоящему и узнала своды. — Из всех мест в городе...

— Это единственное место в городе, которое я знаю изнутри, — пожал он плечами. — Выбор у меня был небогатый. Моя кровать или это.

Я предпочла пропустить первую половину ответа мимо ушей.

— Нас увидят, — прошипела я, озираясь. Полутёмный зал был пуст. Ни банщиков, ни поздних гостей, только лампа у дальней стены да мозаичные рыбы под сводом. — Здесь же...

— Здесь никого. В этом крыле не бодрствует ни одна живая душа, я бы услышал. — Он помолчал и добавил с явным удовольствием. — А вода горяча, заметь. Новый истопник в этом заведении определённо знает своё дело.

— Отпустите.

— Непременно.

Он не пошевелился. Вода тихо плескалась о бортики, расходясь кругами от моего барахтанья. Пар поднимался к тёмному своду и таял там, среди мозаичных рыб. Его глаза снова были чёрными, безо всякой человеческой маскировки, и в свете единственной лампы в них плавали два крошечных огонька.

— Там Том! — Я упёрлась ладонями ему в грудь. — Там дети, а вы...

— Том не дурак. — Рэйнд даже не качнулся. — У его норы выходов больше, чем у крысиной, а гостей он ждал ещё до нашего прихода, иначе не держал бы у дверей человека с ножом. Он справится. А вот тебя там быть не должно было вовсе.

— Вы обещали девочке проследить.

— Я и прослежу. — Это прозвучало ровно, без насмешки, хотя я не имела ни малейшего представления, как он это сделает. А потом насмешка вернулась. — Но сперва один вопрос, маленькая леди. Какой бездны ты сорвалась в город? Ночью. Одна.

— Я должна была предупредить Тома.

— Послать было некого?

— Некого. И… о таком не посылают.

Я снова рванулась. Всерьёз, со злостью, упираясь коленом в скользкое дно и обеими руками отталкиваясь от его груди. С тем же успехом можно было вырываться из каменной кладки. Его руки даже не напряглись, они просто продолжали обвивать мою талию, и от этой лёгкости, с которой он удерживал меня одним движением, внутри что-то трепетало.

Силы были неравны. Настолько неравны, что сама эта борьба выглядела, наверное, смешно. Мокрая, взъерошенная девица барахтается в руках существа, которое час назад останавливало сердца силой мысли. Я перестала барахтаться. Не из покорности, конечно, а просто поняла, что сила ничего не решит. Надо по-другому.

Сердце глупо зачастило. Совсем не так, как оно колотилось в переулке, от страха. По-другому. Хуже. Пар льнул к лицу, мокрое платье облепило плечи, под ладонями сквозь чёрную ткань чувствовалось чужое тело, и всё это вместе мне решительно, категорически не нравилось.

Прекрати. Немедленно прекрати, Лиссандра. Он четыреста лет сидел в яме, он убил сегодня двух человек у тебя на глазах, он опасен, как сама Бездна. Нашла время.

— В переулке осталась лошадь, — сказала я как можно суше, чтобы занять голову хоть чем-то полезным. — Отцовская верховая. Привязана у подворотни. Правда, я не седлала ее, боясь разбудить конюха, но все равно.

Рэйнд устало откинул голову назад, на мраморный бортик, и прикрыл глаза.

— Лошадь без седла и без клейма владельца на попоне, потому что попоны нет, — лениво проговорил он. — Утром её отвяжет первый смышлёный оборванец, а твой конюх обнаружит пропажу и будет неделю бояться признаться. Никто не свяжет её с тобой. Кроме тех двоих в переулке, но их уже не расспросишь.

С этим было не поспорить. Я и не стала. Литару было жалко, глупо и по-детски жалко, отец души в ней не чаял. Но лошадь была самой малой из потерь этой ночи, и я велела себе оставить её судьбу первому смышлёному оборванцу.

Я смотрела на Рэйнда, на запрокинутое бледное лицо, на мокрые тёмные волосы, облепившие шею, и задала вопрос, который мучил меня с самого переулка.

— Как вы узнали?

Он приоткрыл один глаз.

— Что именно?

— Что я в опасности. Вы спали. Вы сами сказали, что спали. Как вы узнали и... — я запнулась, — и почему пришли?

Некоторое время он молчал. Вода расходилась кругами, где-то в трубах глухо ухало, далеко за стенами спал город, дознавателей и страха горожан. А он смотрел на меня из-под полуопущенных век, и в этом взгляде сейчас не было ленивой издёвки.

— Ты очень громко боишься, маленькая леди, — сказал он наконец.

— Что это значит?

— То и значит. Одни люди боятся тихо, про себя. Ты боишься громко. На весь город. — Он повёл плечом, словно эта тема наскучила ему ещё четыреста лет назад. — А пришёл я потому, что, вообще-то, я тебе благодарен.

И его большой палец медленно, почти невесомо погладил мои пальцы, лежавшие поверх его руки.

Я одёрнула руку так резко, что по воде плеснуло.

— Я не собиралась вас вызволять. Это вышло случайно. Я хотела утопить ключ, вы прекрасно это знаете.

— Знаю. — Он усмехнулся, и огоньки в чёрных глазах качнулись. — И тем не менее ты меня вызволила. Четыреста лет, маленькая леди. Четыреста лет никто не мог, не хотел и не пытался. А потом пришла девочка, которая даже не собиралась, и распахнула дверь настежь. Разве это не судьба? Можешь, конечно, сколько угодно называть это случайностью, но моего отношения к тебе это уже не изменит.

На это мне ответить было нечего. Совсем нечего. Я сидела в горячей воде, у него на коленях, в неприличном заведении, и молчала.

— Те двое, — сказала я, глядя на воду. — В переулке. Вы...

— Они бы не остановились. — Он ответил сразу, ровно, не открывая глаз. — Ни на твоём крике, ни после него.

Мы помолчали. Вода тихо толкалась о бортики. Усталость навалилась разом, вся, накопленная за эти сумасшедшие дни. Гудели ноги, ныл локоть, за который меня хватал высокий стражник, слипались глаза. Горячая вода убаюкивала, и где-то на краю сознания мелькнула совершенно дикая мысль, что вот так, в этом пару и тепле, можно было бы просто уснуть. Я отогнала её вместе со всеми остальными дикими мыслями этой ночи. Очередь из них выстроилась уже приличная.

— Мне нужно домой, — сказала я наконец. — Как-то. А я вся мокрая.

— М-м. — Он снова прикрыл глаза, и уголок его рта пополз вверх. — Мне, признаться, приятно об этом думать.

— О чём?

— О том, что ты вся мокрая.

Я честно, несколько долгих мгновений пыталась понять, что он имеет в виду.

Не поняла.

В том, что я вымокла до нитки, не было ровным счётом ничего приятного, и приятного для него я здесь тоже не видела. Наверное, он просто потешался над тем, как я барахталась. В его голосе, впрочем, было что-то такое, отчего щёки у меня всё-таки потеплели, хотя причины этому я тоже не нашла.

Разбираться я не стала. С этим существом чем меньше разбираешься, тем целее.

— Отпустите меня. Немедленно.

— Как скажете, госпожа.

Руки на моей талии разжались, и от внезапной свободы я едва снова не ушла под воду. Выбиралась я позорно долго. Мокрое платье весило, кажется, больше меня самой, плащ тянул на дно, как утопленника, и на мраморный бортик я выползла с грацией мешка с мукой. Встала. С меня ручьями стекала вода, собираясь на тёплом полу в целое озеро.

Рэйнд наблюдал за этим из бассейна с нескрываемым удовольствием.

— Сейчас, — сказал он, отдышавшись, и потёр лицо ладонью. — Переведу дух и высушу твою одежду. Постой пока так.

Я посмотрела на него внимательнее. На серую бледность, проступившую даже сквозь пар. На то, как тяжело лежат его руки на бортике. На то, каких усилий ему стоило держать голос ленивым и лёгким. За эту ночь он сделал столько, сколько ни один маг пустоты за все годы жизни не сделает.

— Не нужно, — сказала я. — Вода стечёт. Доберусь так.

— Через весь город. Пешком. В мокром платье, по ночному морозцу. — Он хмыкнул и тяжело поднялся из воды. — Я понимаю, маленькая леди, что весь ваш мир четыреста лет считает меня злом во плоти. Но не настолько же злом.

Он выбрался из бассейна одним длинным движением, и вода схлынула с его чёрной рубахи как-то сразу, вся, словно ткань просто передумала быть мокрой.

Со мной такого фокуса не произошло. Я стояла у лампы и увеличивала размер лужи своим платьем.

Как я буду добираться домой, я действительно не представляла. Пешком через полгорода в мокром платье, мимо патрулей, к рассвету, когда конюх обнаружит пропажу Литары и, возможно, поднимет крик. Об этом я старательно не думала.

Рэйнд подошёл ко мне. Близко, ближе, чем позволяли приличия, впрочем, о приличиях этой ночью вспоминать было уже смешно. Я задрала голову, чтобы посмотреть ему в лицо, и хотела отступить.

Не успела.

Он поднял руку и указательным пальцем легко коснулся моего лба. Прикосновение было прохладным и коротким, как капля. Я так растерялась, что даже возмутиться не успела, как платье на мне стало сухим, а за моей спиной уже знакомо треснул воздух.

Как это случилось, я могла только гадать. Может быть, он подсмотрел дорогу в моей памяти, как подсматривают адрес на конверте. Может быть, что-то совсем другое, чему в нашем языке и слов не придумали. Спросить я не решилась. У этой ночи и без того накопилось слишком много вопросов, которые я собиралась задавать дозированно и чуть позже, когда мысли перестанут скакать в голове, как сумасшедшие блохи.

Посреди купальни, между лампой и бортиком, висела дуга черноты. Из неё тянуло знакомым запахом. Лавандовой водой, которой Деб протирала мои подоконники. Пахло домом.

Моей комнатой.

— Как... — начала я.

— Иди, — усмехнулся Рэйнд, хотя в голосе сквозила усталость. — И больше не смей разгуливать по ночам, маленькая леди. Иначе мне придётся наказать тебя за плохое поведение.

— Вы не в том положении, чтобы...

— Иди, — повторил он мягче, но спорить расхотелось окончательно.

Наказать. За плохое поведение. Меня, наследницу дома Ваэль, отчитали, как нашкодившую семилетку, и пообещали наказание. Возмутительнее всего было то, что возмутиться по-настоящему у меня не получалось. Щёки горели, и я очень надеялась, что в полумраке этого не видно.

Я не нашлась с ответом. Я даже спасибо не сказала. Просто подобрала уже сухой подол и нырнула в черноту, зажмурившись и не дав себе времени передумать.

Один удар сердца.

И мои ноги встали на ковёр собственной спальни.

Знакомая темнота, знакомое окно с щербатой луной, приоткрытая дверца гардероба, из которого я вечность назад вытаскивала самое тёмное платье. С тех пор прошло всего несколько часов. В это не верилось совершенно. За спиной тихо, почти беззвучно схлопывалась чёрная дуга. Я обернулась и смотрела, как тьма сжимается в трещину, трещина в нить, нить в ничто.

И только когда стена стала просто стеной, я позволила себе выдохнуть.

Дом спал. За дверью стояла глубокая, ватная тишина, только где-то внизу размеренно тикали напольные часы, отмеряя остаток этой невозможной ночи.

Деб я заметила не сразу. Она спала в моём кресле у окна, свернувшись калачиком, и худая рука её свешивалась с подлокотника. Значит, калитку она заперла, вернулась и караулила меня здесь.

Будить я её не стала. Утром проснётся, увидит меня в постели, целую и невредимую, и успокоится.

Стараясь не шуметь, я стянула с себя платье, скатала его вместе с плащом в тугой ком и затолкала на самое дно гардероба, за зимние меха. Платок Деб положила перед ней на столик.

Колени подогнулись сами. Я легла на кровать, прижала ладони к лицу и лежала так долго-долго, слушая тихое дыхание Деб и то, как глупо колотится сердце.

И колотилось оно совсем не от страха.

Уснуть мне так и не удалось. Стоило закрыть глаза, и темнота под веками услужливо подсовывала то фонари в конце квартала, то два неподвижных силуэта на мёрзлой грязи, то чёрные глаза с двумя крошечными огоньками. Под утро я оставила попытки и просто лежала, слушая, как просыпается дом. Как загремела вёдрами служанка под окнами. Как во дворе охнул и забегал конюх. Как испуганно вскинулась в кресле Деб, увидела меня в постели и со всхлипом выдохнула.

К завтраку я собиралась, как на смотр. Холодная вода, потом ещё холодная вода, потом примочки из отвара, которые Деб таскала мне тайком от кухарки. Помогло слабо. Из зеркала на меня смотрела бледная девица с покрасневшими глазами, и никакая пудра этого до конца не спрятала.

— Может, сказаться больной? — Деб застёгивала на мне утреннее платье и старательно не задавала ни одного из тысячи вопросов, которые жгли ей язык. — Полежите, госпожа. Я скажу, мигрень.

— Нельзя.

Нельзя было именно сегодня. Отсиживаться в спальне, когда над Томом нависает угроза, я бы всё равно не смогла.

В столовой пахло свежей выпечкой, кофе и лавандой, стоявшей в вазах на столе. Отец уже сидел на своём месте, с неизменной газетой, и хмурился на первую полосу. Кардина сидела напротив, прямая, безупречная, в жемчужно-сером утреннем платье, и маленькой ложечкой размешивала мёд в чае. По кругу, по кругу, по кругу. Ложечка ни разу не звякнула о фарфор, но что-то в этом бесконечном движении было неестественно.

Не в настроении. И даже не трудится это скрывать.

— Доброе утро, отец. Доброе утро, матушка.

Я подошла и поцеловала отца в висок. От него уютно пахло мылом и, совсем чуть-чуть, терпким трубочным табаком, хотя трубку лекарь запретил ему ещё в прошлом году. Некоторые вещи не меняются ни в какой из жизней.

— Лисёнок. — Отец опустил газету и всмотрелся в меня. — Что за вид? Ты нездорова?

— Мигрень, — вздохнула я, усаживаясь. — И дурной сон в придачу. Полночи ворочалась.

— Немудрено. — Он мрачно тряхнул газетой. — Такое творится, что дурные сны теперь будут у всего города. Разлом этот, помилуй Исток. Стража на ушах, у Северина ночью увели двух лошадей прямо со двора, у нас Литару. Конюх с утра в ногах валялся, клялся, что запирал. Конокрадам в такую ночь раздолье, все смотрят на небо, никто под ноги.

Еще двух лошадей? Вот это было действительно странно.

— Литару? — Я подняла на него честные, покрасневшие от бессонницы глаза. — Отец, какой ужас. Ты же так её любишь.

— Найдётся, — буркнул он, но по лицу было видно, что переживает. — Я заявил страже. Хотя им сейчас, прямо скажем, не до лошадей.

Кардина всё мешала свой чай. На меня она даже не взглянула.

— А вы, матушка? — участливо спросила я. — Вы тоже дурно спали? Вы сегодня бледны.

Ложечка остановилась.

— Благодарю за заботу, милая. — Голос был ровный, как всегда, только чуть суховат, что было необычно. — Городские новости кого угодно лишат сна.

— Настоятель объявил на полдень большой молебен, — вставил отец из-за газеты. — Пишут, весь двор будет. Съездите, кстати, вы обе. В такие дни нужно, чтобы дом Ваэль видели в храме.

— Разумеется, — сказала Кардина.

Я выдержала паузу ровно в один глоток чая. Пора было прощупать почву. Лучшего утра для этого не найти. Оба взвинчены, оба не выспались.

— А мне сегодня снилась мама, — сказала я негромко, глядя в чашку.

За столом стало тихо. Газета в руках отца замерла.

— Мама? — переспросил он совсем другим голосом.

— Да. Странный сон. — Я подняла глаза и улыбнулась ему, мягко и чуть растерянно, словно сквозь хорошее воспоминание. — Будто она ведёт меня за руку по какому-то месту. Камень кругом, серый, светлый, выработки какие-то, леса деревянные. И она мне всё что-то показывает, показывает, а что, я не разберу. Проснулась, и так тоскливо стало. Я ведь даже не знаю, как там всё выглядит. На маминой каменоломне. Ни разу за всю жизнь там не была.

Я нарочно сказала «на маминой». Не «на нашей», не «на той, что мне отойдёт». На маминой.

Отец медленно отложил газету. Кардина подняла на меня взгляд, и я почувствовала его кожей, словно сквозняк из-под двери. Прищур был коротким, на долю мгновения, но я его поймала.

— С чего вдруг такой интерес, милая? — Голос мачехи был по-прежнему бархатным. — Каменоломня. Пыль, грохот, простые работники. Что там делать юной леди?

— Это же мамино, — просто сказала я. И повернулась к отцу.

Этого хватило. Отец смотрел на меня блестящими глазами, и в них уже поднималось всё то, что он много лет носил под сердцем и о чём в этом доме не принято было говорить при Кардине.

— А ведь я сам бы тебе всё показал, лисёнок, — сказал он тихо. — Там, наверху, над западным карьером, есть площадка. Твоя мать любила стоять там на закате. Говорила, камень в этот час становится розовым, как... — Он осёкся, кашлянул. — Я бы с удовольствием тебе всё показал.

— А у меня на сегодня нет никаких планов, — ласково улыбнулась я.

— Дорогой. — Кардина мягко отставила чашку. — Ты забыл? У тебя на сегодня назначено с поверенным, бумаги по кальпинийским складам. Он приедет к двум.

— Подождут склады. — Отец отмахнулся от поверенного, как от мухи, и я увидела в нём на мгновение того человека, который когда-то катал меня на плечах. — Я месяцами не провожу время с дочерью, Кардина. Бумаги никуда не денутся, а такие дни, — он кивнул на меня, — дороже складов. Велю закладывать к одиннадцати. Успеешь собраться, лисёнок?

— Успею.

— А молебен? — Голос Кардины оставался ровным, но ложечка снова пошла по кругу. — Ты сам сказал, дом Ваэль должны видеть в храме.

— Вот ты и съездишь, дорогая. Тебя там прекрасно знают.

Я опустила глаза к тарелке, чтобы никто не увидел, что в них творится.

Остаток завтрака Кардина держалась безукоризненно. Улыбалась, передавала отцу масло, обсуждала предстоящий молебен. Только мёд в её чае все никак не размешивался.

Дорога заняла почти два часа. Каменоломня лежала к востоку от города, за холмами, и чем дальше мы отъезжали от застав, тем легче становилось дышать.

На выезде из города нашу коляску всё же остановили. Молоденький стражник с серым от недосыпа лицом заглянул внутрь, увидел отца, герб на дверце, вытянулся и замахал напарнику поднимать рогатку. Ночная охота на чудовище, судя по его лицу, не дала ничего, кроме бессонной ночи всему гарнизону.

Я сидела с самым скучающим видом, на какой была способна, и думала о Томе. Успел или не успел. Узнаю только вечером, и то если повезёт. До вечера оставалось прожить целый день, и прожить его следовало с толком.

Отец всю дорогу говорил. О маме. О том, как она в первый год после свадьбы потащила его смотреть карьер в самый ливень и как они потом сушились у костра со сторожами. О том, что камень она различала на ощупь, с закрытыми глазами, и старые мастера божились, что такого чутья не видели ни у кого. Я слушала, задавала вопросы и осторожно, по крупице, складывала в памяти всё, что он ронял.

В прошлой жизни я не удосужилась расспросить его ни разу. В прошлой жизни у меня было на это время, а желания не было.

Каменоломню я учуяла раньше, чем услышала. В окно коляски потянуло сухой известковой пылью, дымом кузни и конским потом. Потом пришёл звук. Мерный перестук кайл, скрип воротов, окрики, звонкие удары металла о камень. И только потом дорога вынырнула из-за холма, и внизу открылась огромная серая чаша, изрезанная уступами, с деревянными лесами по стенам и белой каменной пылью, висящей в воздухе, словно утренний туман.

Отец придержал меня за локоть, помогая выйти, и я заметила, как он сам на мгновение застыл, глядя вниз, на чашу. Он не был здесь много лет. Об этом он не сказал ни слова, но пальцы на моём локте на секунду сжались крепче.

У въезда нас встречал управляющий, мэтр Ольмер. Сухой, аккуратный человечек в пыльном сюртуке, с журналом под мышкой и цепкими глазами счетовода. Он кланялся, докладывал, сыпал цифрами и через слово поминал «распоряжения госпожи Кардины». За его плечом стоял второй мужчина, и вот он мне сразу понравился куда больше. Кряжистый, седоватый, с лицом, выдубленным ветром до цвета старой меди, и ладонями шириной с лопату.

— Гарт, старший десятник, — представил его отец. — Наряды бригадам, весь рабочий люд, вся выработка на нём. Он тут дольше всех. Ещё твою мать помнит.

— Помню, — коротко сказал Гарт и посмотрел на меня внимательно, из-под тяжёлых бровей. — Похожи, госпожа. Не лицом даже. Взглядом.

Вблизи каменоломня оглушала. Внизу, на дне чаши, всё двигалось. Ползли гружёные волокуши, ходили по мосткам люди с носилками, у кузни звенело железо, и над всем этим висел ровный, слитный перестук десятков кайл, от которого через четверть часа начинало казаться, что так стучит само сердце холма. Белая пыль оседала на плаще, на перчатках, на губах. Она была везде и хрустела на зубах, и я поняла, почему у всех здешних, от Гарта до последнего откатчика, такие светлые, будто седые, брови.

Следующий час отец водил меня по верхним уступам, и я честно смотрела, слушала и спрашивала. Про то, как режут камень и как его поднимают. Про то, сколько бригад и где какая работает. Про воротовые площадки, про откатку, про то, почему одна стена карьера вся в лесах, а другая брошена. Рабочие поглядывали на нас искоса, но без злобы, а один старик, тесавший блок у самой дороги, на мой вопрос про инструмент разговорился так, что Гарт его еле унял. Я задавала простые вопросы и мотала на ус непростые ответы. Больше всего мне понравилось, что на «распоряжения госпожи Кардины» здесь, внизу, у камня, никто не ссылался ни разу.

А потом мэтр Ольмер деликатно отозвал отца к конторе, к каким-то ведомостям, и мы с Гартом остались на верхней площадке вдвоём.

Внизу, в серой чаше, стучали кайла. Ветер гнал по уступам белую пыль.

— А дальше? — спросила я, кивая на дальнюю стену, где работы, судя по свежим лесам, только разворачивались. — Куда пойдёте дальше, когда выберете этот уступ?

— Туда и пойдём. — Гарт кивнул на дальнюю стену. — На юго-запад, по жиле серого. Распоряжение такое.

Он сказал это ровно. Слишком ровно. Так мой отец говорил «прекрасное вино», когда вино было дрянным, а хозяев обижать не хотелось. Я повернулась и посмотрела на него в упор.

— Вам не нравится это распоряжение.

Гарт помолчал. Пожевал губами, глядя вниз, на свои бригады.

— Не моего ума дело, госпожа. Есть хозяева, есть распоряжения. Наше дело камень.

— Гарт. — Я не отвела взгляда. — Через несколько месяцев мне исполнится восемнадцать, и эта каменоломня по завещанию перейдёт ко мне. Не к отцу и не к матушке. Ко мне. Я приехала не платочком с площадки помахать. Я хочу понять, как здесь всё устроено и что можно изменить. Но для этого мне нужно знать, что здесь не так.

Он посмотрел на меня долгим взглядом. Тяжёлым, взвешивающим, каким, наверное, смотрел на камень, решая, где тот даст трещину. Потом медленно стянул рукавицу и почесал седой затылок.

— На той неделе, — начал он неохотно, — бригада Косого била разведочный шурф под новые леса. На северном уступе, где по бумагам пустая порода. И наткнулись на жилу. Незнакомую. Тёмный камень, тяжёлый, с прожилками, будто искры в нём заморожены. Я тут тридцать лет, госпожа, я такого не видел. И старики не видели. По уму, надо было звать рудознатца, бить пробы, смотреть, куда жила идёт.

— И?

— И я доложил, как положено. Мэтр Ольмер отписал в город, госпоже. — Гарт аккуратно, старательно подбирал слова. — Госпожа Кардина ответила любезнейшим письмом. Что ценит наше усердие. Что средства на изыскания в смете не заложены. И что мы движемся в верном направлении, а посему шурф надлежит забутить и вернуться на юго-западную жилу. Очень вежливое письмо, госпожа. Мэтр Ольмер его в рамку не повесил только потому, что рамки в смете тоже не заложены.

В последней фразе яда было столько, что я едва не улыбнулась. Но улыбаться было рано.

— А юго-западная жила?

— А юго-западная жила беднеет, госпожа. — Гарт вздохнул и натянул рукавицу обратно. — Третий год беднеет. Камень идёт всё хуже, брака всё больше, бригады это знают, я это знаю, и любой, кто спустится в забой, это узнает за полдня. Мы ей писали. Все сроки, все выкладки, всё честь по чести. Что теряем время. Что через год-два уступ выберем до пустой породы и встанем.

— И она не прислушалась. Почему?

Гарт долго молчал. Внизу стучали кайла, скрипел ворот, кто-то протяжно кричал «вверх». Он смотрел на каменоломню, и на его медном лице ходили желваки.

— Не моего ума дело, госпожа, — повторил он наконец. — Только, воля ваша, со стороны оно выглядит чудно. Будто нарочно всё делается к тому, чтобы показать на бумаге, что каменоломня доходов приносить не может. Год за годом. Расходы растут, выработка падает, новые жилы не ищем. Любой поверенный глянет в наши ведомости и скажет, что дело умирает. А дело не умирает, госпожа. Дело душат.

Ах вот оно что.

Я стояла на ветру, смотрела вниз, на серую чашу, полную работающих людей, и внутри у меня медленно, звено за звеном, сходилась цепочка. В прошлой жизни я искренне считала, что мамина каменоломня почти не приносит дохода. Об этом сокрушался отец. Об этом с печальным вздохом говорила за чаем Кардина. Убыточное наследство, милая, одна морока. Я и не сомневалась. А ведомости, оказывается, рисовались годами.

Расчётливая змея. Каменоломня и не должна приносить доход. Ни единой лишней монеты, ни единой новой жилы, ничего, что подняло бы ей цену раньше срока. Пока герцог не приведёт в действие свой план, мамино наследство обязано оставаться дешёвой, убыточной, никому не интересной дырой в холмах. А тёмный камень с замороженными искрами пусть лежит себе забученным в северном уступе и ждёт новых хозяев.

И ведь в прошлой жизни о богатейшей жиле объявили. Громко, на всю империю. Аккурат за три месяца до моего восемнадцатилетия, когда махина заговора уже крутилась вовсю. Тогда я приняла это за счастливую случайность, которой мне не суждено насладиться. Теперь я знала цену таким случайностям. Жилу не нашли за три месяца до срока. Её вскрыли за три месяца до срока. Ровно тогда, когда наследство должно было заблестеть для новых хозяев.

Ветер бросил мне в лицо горсть каменной пыли, и я была ему благодарна. Стало чем объяснить выступившие на глазах слёзы. Внизу, в чаше, работали люди, которые год за годом честно писали хозяйке правду и получали в ответ любезнейшие письма.

— Гарт, — сказала я. Голос у меня был спокойный, и я сама этому удивилась. — Шурф уже забутили?

— Завтра собирались. Руки не дошли, наряды расписаны.

— Пусть не доходят ещё немного. Неделю. Найдите работу важнее, вы это умеете. — Я повернулась к нему. — И ещё. Покажите мне это место. Не сегодня, сегодня со мной отец. Я приеду сама.

Гарт смотрел на меня из-под тяжёлых бровей, и в его глазах что-то медленно менялось.

— Понял вас, госпожа, — сказал он. — А про сегодняшний наш разговор...

— Какой разговор? — Я подняла брови. — Мы говорили про инструмент. Старик у дороги очень занятно рассказывал.

В медном лице Гарта что-то дрогнуло, и я впервые увидела, как он улыбается.

— Про инструмент, — согласился он. — У нас в забое, госпожа, лишнего не болтают. Камень этого не любит.

Следующие полторы недели я прожила образцовой девицей из хорошего дома. Вышивала в гостиной. Музицировала. Дважды съездила с Кардиной на службы, стояла со свечой и смиренно опускала глаза, когда настоятель с кафедры громил порождение Бездны, разгуливающее среди честных людей. Порождение Бездны в тот же час таскало уголь в котельной элитных купален, но об этом в храме, по счастью, не догадывался никто.

Город понемногу выдыхал. Посты с площадей сняли через неделю, когда чудовище так и не объявилось. Мосты открыли. Про двух стражников, найденных мёртвыми в переулке нижнего города, поговорили и перестали. Дознаватели, по слухам, склонялись к тому, что служивые замёрзли по пьяному делу, и слухам этим я была благодарна до глубины души.

О Томе не было ни звука. Я велела себе считать это хорошим знаком. Плохие новости в нижнем городе разносятся быстрее пожара, а тишина означала, что он жив, на свободе и затаился. В каменоломню я тоже пока не ездила. Гарт держал шурф незабученным, наряды находились сами собой, и торопиться туда под чужими взглядами было бы глупостью. Всему свой час.

Дом за эти полторы недели неуловимо изменился. Отец после нашей поездки словно помолодел. Он стал чаще выходить к ужину, дважды рассказывал за столом истории про маму, чего не случалось годами, и как-то вечером я застала его в кабинете над старой шкатулкой с её письмами. Кардина наблюдала за этим потеплением молча, с безупречной улыбкой, и только ложечка в её чае теперь описывала круги почти за каждым завтраком.

Все это время меня мучили другие мысли. Долг Тому. Я обещала ему столько, что все скупщики города ахнули бы хором. Своих денег у меня после задатка не осталось вовсе. Оставались украшения. Мои собственные, дарёные на именины и праздники, лежавшие в шкатулке мёртвым грузом две жизни подряд. Серьги, браслеты, три кольца, жемчужная нить. По ночам я перебирала их и считала. Выходило много. Выходило, возможно, даже достаточно, если найти, через кого продать так, чтобы к вечеру об этом не знала Кардина.

А на исходе полутора недель пришёл час купален.

С утра я объявила о желании поставить свечи за гармонию в семье, и Кардина, всё ещё занятая своими мыслями, отпустила нас с Деб даже без обычных наставлений. Благочестие нынче было в цене. После открытия врат полгорода не вылезало из храмов, и лишняя свеча от дома Ваэль выглядела не прихотью, а хорошим тоном.

Дальше всё шло по накатанному. Повозка к храму. Тесный салон, задёрнутые шторки, суматошный обмен платьями с Деб, которая уже почти не путалась в моих шнурках, но по-прежнему смотрела на меня глазами великомученицы. Три квартала пешком, мимо парящей прачечной, простое платье, низко надвинутый капюшон. Деб оставалась в храме, молиться и считать минуты. Считала она их, я знала, честно, каждую, и каждую ставила мне потом в укор.

Город по дороге к прачечной выглядел почти прежним. Почти. На дверях каждой второй лавки теперь белели охранные знаки Истока, свеженарисованные, ещё не тронутые копотью. Лоточники бойко торговали оловянными амулетами от Бездны, по три медяка за штуку, и торговля, судя по их лицам, шла лучше некуда.

Страх остывал в горожанах медленно, как печь, и предприимчивые люди грелись об него, пока можно. Я шла мимо, опустив капюшон, и думала о том, что самый надёжный амулет от Бездны в этом городе сейчас стоит три медяка, а самая настоящая Бездна топит богатым господам воду для купания.

Знакомая дубовая дверь без вывески открылась раньше, чем я успела коснуться бронзового кольца.

— Госпожа. — Сайс посторонился, пропуская меня в тёплый, пряный полумрак. — Я вас ждал. — В его голосе прозвучало что-то среднее между почтением и упрёком.

За занавесями плескалась вода, где-то мягко смеялись, из парной тянуло горячим влажным духом, и во всём этом была сытая, отлаженная будничность, от которой становилось не по себе, стоило вспомнить, чем именно здесь торгуют.

Сайс провёл меня знакомыми коридорами, мимо занавешенных ниш и запертых дверей, в дальнюю приватную комнату. Маленькую, тёплую, с кушеткой, парой кресел и толстой свечой в стеклянном колпаке. Пахло здесь влажным камнем и совсем немного смолой.

— Записи? — тихо спросила я, усаживаясь в кресло.

Сайс оглянулся на дверь. Потом опустился в соседнее кресло, извлёк из-под форменной туники тонкую пачку сложенных листков и протянул мне. Бумага была дешёвой, серой, исписанной убористым, очень ровным конторским почерком .

— Всё, что удалось собрать, не поднимая пыли. Даты визитов вашей матушки за последние два года. Я восстановил их по журналу записи, по сменам банщиков и по собственной памяти. Суммы, которые уходят заведению за особое содержание известной вам персоны. Имена тех, через кого идут деньги. Ювелир с Монетной улицы, меняла у восточных рядов, поверенный, чьё имя вам понравится особо. — Он сделал паузу. — Приходила она и на этой неделе. Через два дня после Повелителя. В городе посты, а госпожа приезжает в закрытой наёмной карете, без герба. Впервые за два года без герба, госпожа. Ваша матушка стала осторожнее.

Я быстро листала серые страницы, и с каждой строчкой у меня внутри становилось всё холоднее и всё спокойнее. Даты. Суммы. Такие суммы, что на любую из них семья среднего достатка жила бы год. Украшения, вина. Всё то, что моя безупречная, благочестивая матушка годами наскребала и крала за спиной у слепо любящего мужа, стекало сюда, в закопчённый дом без вывески, к смазливому рабу на особом положении.

Отдельной, холодной болью отзывалась одна простая мысль. Отец оплачивал все счета этого дома с лихвой, не глядя, из слепой щедрой любви. И часть его любви, пересчитанная в золото, годами утекала вот сюда. Я думала о том, как он сегодня утром сидел над маминой шкатулкой, и листки в моих руках хотелось поджечь немедленно, не дочитывая, вместе со всем этим тёплым пряным домом. Я дышала ровно и читала дальше.

— Сайс, — сказала я, не поднимая глаз от листков. — Если эти записи найдут у вас, вас убьют.

— Если эти записи найдут у вас, госпожа, убьют нас обоих, — спокойно поправил он. — Поэтому читайте быстро, запоминайте лучше, а бумагу я предпочёл бы сжечь ещё вчера.

Дочитать я не успела.

В коридоре, совсем близко, раздались шаги. Лёгкие, пружинистые, по-хозяйски уверенные . И голос. Красивый, ленивый, поставленный голос окликнул кого-то в глубине коридора, и Сайс изменился в лице так стремительно, что я всё поняла раньше, чем он шевельнулся.

Эрри.

Листки исчезли у Сайса под туникой одним неуловимым движением. Сам он оказался у кушетки, взбил валик, набросил простыню, и когда дверная ручка дрогнула, он уже стоял в полупоклоне у стены, вышколенный и безликий, а я полулежала в кресле с самым скучающим видом, на какой была способна.

Дверь приоткрылась на ладонь.

— Сайс? — Голос вблизи оказался ещё красивее и ещё ленивее. — Ты не видел... О.

В щель я увидела полосу света, светлые, почти золотые волосы и один внимательный, быстрый глаз. Взгляд скользнул по комнате. По мне. По моей позе, по дорожному платью, по перчаткам, которые я не сняла. Сердце у меня стучало ровно. Это было странно и почти страшно. Полтора месяца назад я бы уже задыхалась от ужаса, а теперь сидела и скучающе разглядывала собственные перчатки.

— Прошу прощения, госпожа. — Дверь качнулась шире, и Эрри возник в проёме целиком, гибкий, улыбчивый, в белой тунике, открывающей ровно столько, сколько нужно. — Не знал, что комната занята. Какая гостья. Новенькая.

— Госпожа ожидает процедуру, — ровно сказал Сайс. — По регламенту.

— По регламенту. — Эрри улыбнулся шире, и я поняла, чем он зарабатывает свои баснословные содержания. Улыбка была тёплой, обволакивающей и не касалась глаз вовсе. — Какой ты скучный, Сайс. Госпожа, если этот сухарь вас утомит, в этом доме есть куда более занимательные собеседники.

— Благодарю, — проронила я тоном, каким Кардина разговаривала с торговками. — Мне рекомендовали именно скучных.

Эрри рассмеялся, легко, звонко, необидно. Поклонился, скользнул по мне ещё одним быстрым взглядом, от которого у меня по спине прошёл холодок, и исчез. Шаги упруго удалились по коридору.

Мы с Сайсом молчали, наверное, целую минуту.

— Он вас не знает в лицо, — сказал наконец Сайс очень тихо. — Пока не знает. Но он запомнил, что я принимаю гостью в дальней комнате. Он запоминает всё, госпожа. Это его ремесло. Считайте, что нам сегодня позвонили в первый колокол.

Давно я не слышала этого выражения. Говорят, в поселениях магов пустоты ставят башню с тремя колоколами. Когда надвигается беда или непогода, всегда звонит первый колокол. Когда опасности не миновать — звонит второй колокол. А третий звонит, когда все совсем плохо. Он говорит “Спасайся, кто может!”.

— Значит, читаем быстрее.

Я дочитала. Сайс забрал листки, поднёс их к свече, и мы вдвоём смотрели, как серая бумага сворачивается в чёрные лепестки. Пахло горелым, и Сайс, не дожидаясь просьбы, приоткрыл крошечную отдушину под потолком. Даты и суммы к тому времени уже лежали у меня в голове, разложенные по полочкам. Память у меня всегда была хорошая. Гувернантки заставляли меня заучивать генеалогии и даты сражений, и я ненавидела это всей душой. В прошлой жизни заученное не пригодилось мне ни разу. Зато теперь память работала за десятерых, и генеалогии в ней потеснились, освобождая место для чужих грехов.

— А теперь, госпожа, регламент. — Сайс поднялся и невозмутимо указал на кушетку. — Вы гостья заведения. Гостья, которая проведёт в приватной комнате час и выйдет отсюда, не получив ни одной процедуры, запомнится куда крепче, чем гостья обыкновенная. Особенно теперь. Расслабляющий массаж плеч, самое малое, что положено по правилам дома.

Спорить было глупо. Он был прав, а после визита Эрри — прав вдвойне. Я пересела на кушетку, спиной к двери, и стянула с шеи платок.

— Только недолго.

— Мастер сейчас придёт. — Сайс поклонился и вышел.

Мастер. Я сидела в тёплом полумраке, слушала, как потрескивает свеча, и перебирала в голове даты. Через два дня после разлома. Без герба. Осторожнее. Что же тебя так напугало, матушка, что ты впервые за два года спрятала...

Дверь открылась и закрылась. Мягкие шаги обогнули кушетку. И на мои плечи легли две прохладные ладони.

Прохладные.

В доме, где даже стены тёплые.

— Регламент, — произнёс над моей головой знакомый голос, полный самого искреннего удовольствия, — это святое.

Я дёрнулась, как ошпаренная. Точнее, попыталась. Ладони на плечах даже не напряглись, но с кушетки я почему-то не сдвинулась ни на палец.

— Вы!..

— Тише, маленькая леди. За стеной парная с посетителями.

— Где мастер?

— Мастер внезапно понадобился в западном крыле. — Пальцы Рэйнда неторопливо, со знанием дела прошлись вдоль моих сведённых плеч, и я возненавидела себя за то, что по спине от этого разбежались мурашки. — Какая-то проблема. Пришлось заменить. Не выпускать же гостью без процедуры. Регламент.

— Вы истопник.

— Я существо широких дарований.

— Широта ваших дарований меня не интересует.

— Лжёшь. — В его голосе не было и тени обиды, одно безмятежное удовольствие. — Но лжёшь всё лучше, маленькая леди. Полторы недели назад у тебя дрожал голос. Я почти горжусь.

Рука под перчаткой отозвалась знакомым тянущим жаром. Не болью, как в переулке. Теплом. Ровным, глубоким, поднимающимся изнутри, словно кто-то поднёс ладонь к остывшему камину.

— Уберите руки.

— Ты напряжена, как тетива, маленькая леди. Уйду, и регламент останется нарушенным. Сайс расстроится. У него и без того была нервная неделя.

Его ладони двигались медленно, уверенно, разминая одеревеневшие мышцы, и это было возмутительно, непозволительно, неприлично приятно. Я сидела прямая, как доска, смотрела на свечу и мысленно перечисляла все причины, по которым мне следовало встать и уйти. Причин набралось семь. Вставать я почему-то не спешила.

Бешенство и смущение боролись во мне на равных, и от этого равновесия было хуже всего. Разозлиться до конца не получалось, потому что щёки горели. Смутиться до конца не получалось, потому что хотелось его придушить. Я застряла где-то посередине, в самом глупом из возможных состояний, и он, судя по довольному молчанию за моей спиной, прекрасно это понимал.

— Здесь Эрри, — сказала я, чтобы вернуть себе почву под ногами. — Он заходил. Он видел меня. Если он увидит истопника, который делает массаж гостьям...

— Красивый мальчик после обеда спит, — безмятежно отозвался Рэйнд. — Два часа, каждый день, в комнате с южным окном. Потом ванна с молоком, потом полчаса перед зеркалом.

От того, как спокойно это было сказано, мне стало и легче, и тревожнее разом.

— К слову, о нервных неделях. — Голос над моей головой стал вкрадчивым. — Ты пришла к Сайсу за бумагами и даже не спросила, как поживаю я. Я оскорблён до глубины души.

— Как вы поживаете.

— Ужасно. Таскаю уголь, топлю котлы, слушаю сплетни банщиков. Восхитительные, к слову, сплетни, тебе бы понравились. И жду, когда одна маленькая леди соизволит меня навестить. Она не спешила. Полторы недели, между прочим.

— Я была занята.

— Знаю. Вышивала. — В его голосе было столько яда, что я чуть не рассмеялась, и разозлилась на себя за это окончательно.

Хватит. Я развернулась на кушетке, сбросив его ладони с плеч, и посмотрела ему в лицо. В полумраке приватной комнаты его глаза были без маскировки, чёрные, с двумя жёлтыми точками от свечи, и смотрели на меня сверху вниз с нескрываемым весельем.

— Раз уж вы здесь, — сказала я ровно, — ответьте мне. Вы обещали, что у меня будет время для вопросов. Оно настало.

— Смотря какие вопросы.

Я стянула перчатку и повернула руку внутренней стороной вверх. Тонкий тёмный полумесяц на предплечье в свете свечи казался почти чёрным. Он был у меня всю жизнь, сколько я себя помнила. Причуда крови, сказал когда-то отец, и запретил показывать кому бы то ни было. Причуда крови, которая заныла на эшафоте, вспыхнула на мосту и теплела каждый раз, когда это существо оказывалось ближе трёх шагов.

— Что это, — сказала я. Это был вопрос без вопросительного знака, я научилась им у Сайса.

Рэйнд посмотрел на моё предплечье. Долго, внимательно, без улыбки. Потом протянул руку, и я замерла, но он лишь аккуратно, двумя пальцами, вернул край перчатки на место, закрыв полумесяц от света.

— Любопытно, — сказал он.

— Это не ответ.

— Это очень хороший ответ. Ты просто не умеешь им пользоваться.

— Почему она у меня с рождения? Почему она отозвалась там, на помосте... — Я осеклась, но было поздно, слово вылетело. — Почему врата открылись, когда я пыталась ключ утопить? Все четыреста лет никто не мог их открыть, а я уронила железку, и они распахнулись. Почему?

— Сколько вопросов. — Он опустился в кресло напротив, вытянул ноги и разглядывал меня с видом ценителя, которому принесли редкую диковинку. — И какие хорошие. Ты задаёшь правильные вопросы, маленькая злодейка. Неправильно только время.

— Злодейка?

— А как ещё назвать особу, которая выпустила древнее зло? — Он улыбнулся одними уголками губ. — Маленькая леди из тебя выходила посредственная. Маленькая злодейка выходит блистательная. Я слежу за твоими успехами с большим удовольствием.

— Вы уходите от ответа.

— Я наслаждаюсь беседой. Это разные вещи.

— Рэйнд.

Его имя я произнесла вслух впервые. Я поняла это по тому, как дрогнули жёлтые точки в его глазах, и по тому, как на одно мгновение, на половину мгновения, с его лица сошла вся насмешка. Потом она вернулась, но я уже успела заметить.

— Всему свой час, — сказал он негромко. — А пока живи спокойно. Из всех существ в этом городе тебе меньше всего следует бояться меня.

— Вот это меня и пугает.

Он рассмеялся. Негромко, хрипло, искренне, как смеялся тогда, в подвале, над рабским браслетом, и я поймала себя на том, что запоминаю этот смех. Разозлиться на себя в третий раз я уже не успела. В дверь коротко, условно стукнули, и голос Сайса произнёс из-за створки одно слово.

— Время.

Рэйнд поднялся из кресла одним текучим движением. У двери он обернулся, и в полумраке я скорее угадала, чем увидела его усмешку.

— Навещай меня чаще. Сплетни банщиков интересные, но здесь все равно тоскливо и это вызывает во мне желание покинуть данное заведение.

И вышел. А я осталась сидеть на кушетке со всеми своими вопросами, ни один из которых так и не получил ответа. Метка, врата, ключ. Причуда крови, отозвавшаяся на эшафоте. Он знал. Я видела по его лицу, что он знал всё, до последней мелочи.

Обратная подмена прошла гладко. Деб ждала меня на условленной скамье у бокового придела, с идеально прямой спиной. Судя по лицу, за этот час она успела пересчитать все плиты пола. В повозке мы снова менялись платьями, толкаясь локтями в тесноте, и её пальцы уже почти не дрожали на пуговицах.

— Час и пять минут, — сказала она вместо приветствия. — Я считала.

— Я делаю успехи. В прошлый раз было час двадцать.

— В прошлый раз я думала, что поседею, — с достоинством ответила Деб. — А теперь у меня, видно, просто не осталось, чем седеть.

От неё пахло свечным воском, от меня, по счастью, почти ничем, и на этот раз наша повозка везла домой двух вполне благонадёжных богомолок. Только домой мы поехали не сразу. Я велела Дорду завернуть к северным рядам, будто за сладостями, и Деб, услышав это, лишь молча возвела глаза к потолку салона.

К северным воротам я подошла без четверти полдень. Деб осталась у лотка со сладостями, а я свернула к воротам, будто взглянуть на лоточника с лентами.

Полуденная ярмарка гудела вокруг сытым, мирным гулом. Пахло калёными орехами и конской упряжью, лоточник у ворот на все лады расхваливал ленты, две кумушки бранились из-за отреза. Обычный полдень обычного города, который уже почти забыл, как полторы недели назад молился Истоку в страхе, что Бездна всех поглотит…

Крис ждал на прежнем месте. Руки в карманах, худые плечи в чужой куртке, взрослые глаза на детском лице. Увидев меня, он не кивнул, как обычно, а сразу шагнул навстречу, и от этой поспешности у меня ёкнуло внутри.

— От Тома, — сказал он тихо, глядя мимо меня, на лоточника. — Слово в слово велел. Люди герцога трясут трущобы. Свои, тихие, без мундиров и бумаг. Ходят по ночлежкам, по скупщикам, по старым норам. Платят за языки серебром, а за молчание ломают пальцы. Вчера дошли до Сивого оврага. Это два квартала от нас, госпожа.

— Том? Дети?

— Пока целы. Сидим тихо, наружу не работаем. — Крис сглотнул. — Только тихо сидеть дорого, госпожа. Запасы едим, а не пополняем. Том велел передать. Уговор помнит, слово держит, но сроки поменялись. Ему нужно увозить всех из города, а на это нужно то, что вы обещали. Всё, что обещали. И скоро.

— Насколько скоро?

Крис помолчал. За его спиной лоточник голосил про атласные ленты, кумушки уже мирились, полуденное солнце грело ярмарочную толчею, и весь этот сытый мир не имел никакого отношения к мальчику в чужой куртке. Он впервые посмотрел мне прямо в глаза, и я увидела в них то, чего не должно быть в глазах ребёнка.

— Том сказал так. Дети ждать умеют, госпожа. Герцог не умеет.

Слова Тома я увезла с ярмарки, словно занозу под кожей. Дети ждать умеют. Герцог не умеет. Всю обратную дорогу они ныли во мне на каждом повороте, и к воротам особняка я подъехала с готовым решением.

Ждать больше было нельзя и мне.

С украшениями я определилась той же ночью. Серьги, оба браслета, жемчужную нить и два кольца из трёх я отобрала, завернула в тёмный платок и спрятала до времени. Продавать их предстояло через чужие руки, и чьи именно, я уже примерно понимала. Но это была забота ближайших дней. Сегодняшняя забота была крупнее.

План созревал во мне давно, с самой каменоломни, и всё это время я гнала его прочь, потому что он был опасным, наглым и непоправимым. Одно дело собирать чужие тайны по крупицам. Совсем другое дело выложить их на стол. Тайна, о которой узнала жертва, перестаёт быть оружием засады и становится объявлением войны. Обратной дороги после такого нет.

Но у меня и не было обратной дороги. Ни в одной из жизней.

Той ночью, на помосте, мачеха наклонилась к самому моему уху и прошептала четыре слова, которые я унесла с собой в темноту и принесла обратно. Тебе никто не поверит. Она была права. Мне, растрёпанной девчонке с петлёй на шее, не поверил никто. Только с тех пор кое-что изменилось, матушка. Теперь за меня будут говорить цифры и даты, записанные ровным почерком на хорошей бумаге. Бумаге верят охотнее, чем девчонкам. Это я тоже усвоила на помосте.

Вечером, заперев дверь и отослав Деб, я села за письменный стол и писала письмо. Долго, начерно, потом набело, убористо, без единого лишнего слова. Даты. Суммы. Имя ювелира с Монетной улицы. Имя менялы у восточных рядов. Наёмная карета без герба через два дня после открытия врат. Всё, что я унесла в памяти из приватной комнаты, легло на бумагу ровными строками, и от этих строк веяло холодом даже на меня.

Письмо я запечатала без герба и подписи и спрятала в библиотеке, в толстом томе проповедей, который в этом доме не открывали со времён моего детства. Том стоял на верхней полке, между житиями и травником. Место было надёжное. Благочестивые книги в нашем доме читала только пыль.

Черновики я сожгла в камине до последнего клочка.

Потом я долго сидела у огня, смотрела, как расползаются в пепел серые хлопья, и репетировала завтрашний разговор. С Кардиной нельзя было идти на ощупь. С Кардиной нужно было знать наизусть каждую реплику, свою и её, на три хода вперёд, как в шахматной задаче из отцовского журнала.

Перед сном я долго стояла у окна, глядя на тёмный двор, на конюшню, на калитку для прислуги, через которую целую жизнь назад выводила Литару. Завтра всё изменится. Что бы ни ответила Кардина, каким бы ни вышел разговор, завтра между нами кончится игра в любящую матушку и почтительную дочь, которую мы обе вели с таким прилежанием. Я честно поискала в себе страх и не нашла. Нашла только злое нетерпение, больше похожее на голод.

Утро я переждала. По давно замеченной мною привычке до полудня Кардина занималась счетами и письмами, и мешать ей в эти часы не стоило даже с добрыми вестями. Мои вести добрыми не были.

Матушку я нашла после полудня в малой гостиной, за рукоделием. Она вышивала шёлком по канве, ровными мелкими стежками, и зимний свет из окна лежал на её безупречном проборе. Идиллия, хоть на медальон её пиши. Я прикрыла за собой дверь и повернула ключ.

Щелчок замка прозвучал в тишине гостиной оглушительно.

Кардина подняла голову от вышивки. Посмотрела на меня. На дверь. Снова на меня.

Сердце у меня стучало ровно. Я отметила это между делом, мимоходом, и уже почти не удивилась. С каждой неделей этой новой жизни во мне что-то потихоньку каменело, и я пока не решила, радоваться этому или пугаться.

— Что это значит, милая?

— Это значит, что нам нужно поговорить без слуг, матушка. — Я прошла через комнату и села напротив неё, спина прямая, руки на коленях, всё, как учили её же гувернантки. — Разговор недолгий. Но очень личный.

— Вот как. — Она аккуратно воткнула иглу в канву. Лицо её не выражало ничего, кроме лёгкого вежливого недоумения. — Я слушаю.

Я досчитала про себя до трёх. Первую фразу я отшлифовала за ночь до блеска, и подавать её следовало ровно, без нажима, словно счёт в хорошей лавке.

— Монетная улица, — сказала я. — Ювелир. Достойный мастер, говорят. И расписки хранит бережно. Меняла у восточных рядов тоже человек аккуратный. А наёмные кареты, матушка, это и вовсе прелесть что такое. Едут куда велено и не задают вопросов.

Я замолчала. Пауза была отрепетирована тоже.

Кардина сидела неподвижно. Совершенно, безупречно неподвижно, и только зрачки её сузились так, что светлые глаза стали почти белыми. Я смотрела в эти глаза и впервые в обеих своих жизнях видела, как моя мачеха ищет слова.

— Не понимаю, о чём ты, — произнесла она наконец.

— Понимаете. — Я не отвела взгляда. — Иначе вы бы уже возмутились и назвали мои слова вздором. А вы молчите и считаете. Не трудитесь, матушка, я помогу. Всё, что мне известно, записано моей рукой и лежит у надёжного человека. Случись со мной любое нездоровье, хоть насморк затяжной, письмо ляжет на стол отцу. Второе уйдёт дознавателям. Инквизиции сейчас очень интересны богатые дома с тайными расходами.

Про второе письмо я лгала. Письмо было одно. Но проверить это Кардина не могла, а инквизиции после разлома в этом городе боялись все, включая тех, кто ею пользовался.

Тишина стояла такая, что было слышно, как потрескивает воск свечи на каминной полке. Кардина медленно, очень медленно разгладила канву на коленях.

— Откуда? — спросила она вместо этого. Бархат из голоса исчез. Остался ровный, сухой, деловой тон, и, право, он нравился мне куда больше бархата. — Кто тебе рассказал эти сказки?

— Город маленький, матушка. — Я чуть развела руками. — Ювелиры любят похвастать знатными заказами. Возчики любят поболтать о щедрых нанимательницах. А слуги везде люди, и глаза у них есть в каждом доме. Вы столько лет были осторожны. Достаточно оступиться один раз.

Это была ложь ровно наполовину, и назвать источник по этой лжи было невозможно.

— Чего ты хочешь?

— Каменоломню.

Она моргнула. Что бы она ни ждала услышать, ждала она явно другого.

— Каменоломня и так отойдёт тебе по завещанию. Через несколько месяцев.

— Мне не нужно через несколько месяцев. Мне нужно сейчас. — Я говорила спокойно, глядя ей в лицо. — Управление. Полное, с бумагой за подписью отца. Сметы, наряды, работы, люди. Вы устали от этой обузы, матушка. Вы сами скажете об этом отцу. Сегодня же, за ужином. Скажете, что хотите передать дело мне, под присмотром мэтра Ольмера, разумеется. Что девочке пора учиться вести хозяйство. Вы найдёте слова, вы всегда их находите.

— Зачем тебе эта дыра? — В её голосе впервые прозвучало что-то живое. Искреннее недоумение. — Там убытки и пыль.

— Там мамино, — сказала я. — Этого достаточно.

Мы смотрели друг на друга долго. Очень долго. Где-то в глубине дома пробили часы, прошуршали шаги горничной, снова стало тихо. Я видела, как за светлыми глазами кипит буря. Она взвешивала. Перспективная каменоломня против письма на столе у мужа. Девичья блажь против дознавателей. Несколько месяцев против сегодняшнего вечера.

— Хорошо, — сказала Кардина.

Просто «хорошо». Она даже не стала торговаться. Взяла иглу и вернулась к вышивке, ровными мелкими стежками, словно мы обсудили меню к ужину.

— Ключ оставь в двери, милая, — добавила она, не поднимая головы. — Слуги решат невесть что.

Я вышла из гостиной с прямой спиной, но победа отчего-то не радовала. Слишком быстро всё вышло. Я готовилась к долгому торгу, а она сдалась подозрительно быстро. И я была уверена, что это не уступка, а стратегическое отступление, которое в итоге будет дорого мне стоить.

За ужином Кардина держала слово так, что я едва не зааплодировала.

Стол был хорош. Повар расстарался к жаркому, горели все свечи в большом канделябре, отец пребывал в славном расположении духа и как раз дочитывал нам из газеты заметку о том, что страхи горожан безосновательны и порождение Бездны, по мнению учёных мужей, давно покинуло пределы столицы.

Учёным мужам следовало почаще мыться в дорогих купальнях.

Она завела разговор издалека, между супом и жарким. Пожаловалась на усталость. На то, что хозяйство большое, а она не железная. На то, что каменоломня съедает время и не даёт ничего, кроме головной боли и убытков в ведомостях. Отец сочувственно кивал. А потом она подняла на него ясные глаза и сказала, что думала об этом всю неделю и решила. Пусть Лиссандра попробует. Девочка выросла, девочке скоро вступать в наследство, и лучше ей учиться вести дело сейчас, под присмотром, на живом хозяйстве, чем потом, одной, на ошибках.

— Что? — Отец опустил вилку. — Кардина, помилуй. Лисёнок, дитя ещё...

— Мне почти восемнадцать, отец.

— Вот именно, почти! — Он повернулся ко мне, и в его глазах было столько искреннего родительского ужаса, что мне на мгновение стало стыдно. — Ты представляешь, что такое каменоломня? Это подряды, это споры с гильдиями, это грубые люди и грубые деньги. Это тебе не вышивка, лисёнок. Там мужчины седеют. Я не для того тебя растил, чтобы ты в семнадцать лет считала известь и ругалась с возчиками.

— А для чего ты меня растил?

Отец осёкся.

— Для счастья, — сказал он растерянно.

Я вздохнула, вспомнив, как на суде он умолчал о том, что могло меня спасти.

— Дорогой, — мягко вступила Кардина, и я в который раз подивилась её выдержке. — Может быть, девочка права. Времена нынче беспокойные, а замужество, приданое, самостоятельность... Всё это ближе, чем нам с тобой кажется. Пусть попробует на малом. Каменоломня, да простит меня Исток, не то хозяйство, которое можно испортить сильнее, чем оно испорчено.

Она держала уговор, и от того, как тепло и искренне это звучало, у меня по спине тянуло холодком. Когда-нибудь она с той же искренностью будет говорить обо мне совсем другое.

— Тогда позволь мне его попробовать. — Я накрыла его руку ладонью. — Папа. Помнишь, ты рассказывал, как мама различала камень на ощупь? Как старые мастера ей божились? Я стояла там, на верхней площадке, и у меня было чувство, что я вернулась в место, где уже была. Хотя я не была там никогда. Мне снится это место, папа. Мама водит меня по нему за руку, и я просыпаюсь с таким чувством, будто она хочет, чтобы я что-то сделала. Не смейся.

— Я не смеюсь, — тихо сказал отец.

— Я не прошу отдать мне всё и уйти. Мэтр Ольмер останется при сметах, Гарт при работах. Я прошу право решать и бумагу, по которой мои решения будут исполнять. Если через месяц ты увидишь, что я гублю дело, ты порвёшь эту бумагу, и я слова не скажу. Но дай мне месяц. Мамино дело умирает, папа. Я хочу попробовать его удержать.

Отец смотрел на меня долго. Потом на Кардину, которая как раз подкладывала ему жаркое с лицом безмятежной жены, уставшей от хозяйства. Потом снова на меня. В его глазах боролись страх, сомнение и теплота, с которой он не мог бороться, потому что мама смотрела на него сейчас моими глазами.

— Месяц, — сказал он наконец и ткнул в мою сторону вилкой, строго, как в детстве, когда я таскала варенье. — Один месяц, лисёнок. И при первой же жалобе Ольмера...

— Жалоб не будет.

— И чтобы Дорд возил тебя туда и обратно засветло!

— Слово.

— И... — Он поискал третье условие, не нашёл и махнул рукой. — Бумагу составим завтра у поверенного. Исток свидетель, твоя мать сейчас смеётся надо мной. Она всегда говорила, что я не умею тебе отказывать.

— Она была очень умная женщина, — светло сказала Кардина, и только я услышала, каким металлом выстлано это «была».

У поверенного всё прошло буднично до смешного. Сухонький старичок зачитал бумагу вслух, отец подписал, приложил печать, крякнул и сказал, что чувствует себя так, словно выдаёт меня замуж за каменоломню. Поверенный вежливо посмеялся. Я тоже.

Про себя я отметила, что в прошлой жизни этот сухонький старичок заверял опись моего имущества для конфискации, и веселье моё от такой мысли сделалось только искреннее.

Через два дня я приехала на каменоломню полноправной хозяйкой. Не по завещанию пока. По доверенности, составленной по всей форме, с отцовской подписью и печатью дома Ваэль, и эта бумага лежала у меня в папке рядом с копией для конторы.

День выдался ясный, звонкий, с первым морозцем. Знакомо запахло известковой пылью и дымом кузни, серая чаша внизу дымилась от дыхания сотни людей, стучали кайла, у кузни привычно звенело железо.

По дороге от ворот к конторе меня провожали взглядами. Работа не останавливалась, но я чувствовала эти взгляды спиной, десятки взглядов, любопытных, оценивающих, недоверчивых.

Молодая хозяйка. Слух долетел сюда раньше моей коляски, в этом можно было не сомневаться. Старик-тесальщик у дороги, мой давешний знакомец, оторвался от блока и поклонился мне первым, широко, от пояса, и после этого поклона взгляды за моей спиной стали чуть теплее.

Мэтр Ольмер встретил меня у конторы поклоном, в котором почтения было ровно вполовину меньше, чем в прошлый раз. Бумагу он прочёл дважды. Второй раз, я видела, по слогам, задерживаясь на печати.

— Всё в надлежащем порядке, госпожа, — сказал он наконец кисло, словно у него ныл зуб. — Чем могу служить?

— Собранием. Через четверть часа, в конторе. Вы, Гарт, старшие бригад.

Собрание вышло короткое. В тесной конторе пахло чернилами, печным дымом и мокрыми овчинными тулупами, старшие бригад мялись у стен, не решаясь сесть при госпоже, и смотрели кто в пол, кто на Гарта.

Я разложила на столе ведомости за три года, которые честно проштудировала за два вечера, и говорила по ним, по цифрам, не давая себе съехать ни в упрёки, ни в объяснения. Юго-западная жила беднеет, выработка падает, брак растёт, это написано в их же отчётах, и спорить с этим не стал даже Ольмер. Посему распоряжения. Первое. Разведочный шурф на северном уступе расчистить. Второе. Пригласить рудознатца, лучшего, какого можно найти, за счёт конторы. Третье. Бригаде Косого бить пробы по всей северной стене, куда укажет рудознатец, и результаты класть мне на стол еженедельно. Четвёртое. Юго-западную жилу не бросать, но новых лесов туда не ставить до результатов проб.

— Госпожа. — Мэтр Ольмер страдальчески сложил ладони. — Смета. Изыскания не заложены в смету. Госпожа Кардина ясно...

— Госпожа Кардина передала дело мне. — Я подвинула к нему доверенность ровно на палец. — Смету я подпишу новую. Расходы на рудознатца покроем из статьи на представительские нужды. Я посмотрела эту статью, мэтр Ольмер. За прошлый год по ней ушло на удивление много, а представительствовали здесь, судя по всему, только вороны. Или вы хотите, чтобы я изучила её подробнее?

Ольмер закрыл рот. Гарт у стены очень старательно рассматривал потолочную балку, и в углах его глаз собрались морщины, каких я у него ещё не видела.

— Будет исполнено, госпожа, — сказал он за всех.

Старшие бригад расходились с собрания молча, но у двери самый пожилой из них, кряжистый, с рассечённой бровью, задержался, обернулся и коротко кивнул мне. Без слов. Кивок этот стоил дороже всех поклонов Ольмера.

— Рудознатец, — сказал Гарт, когда контора опустела. — Есть один. Мастер Иглик, из гильдии, на покое живёт, в двух днях пути. Ворчлив, дорог, зато рот на замке и глаз, какого во всей гильдии не было. Вашей матери он в своё время делал пробы.

— Значит, Иглик. Пошлите за ним сегодня же.

Потом мы с ним вдвоём поднялись на северный уступ. Подъём был долгим, по дощатым мосткам и вырубленным в камне ступеням, и Гарт всю дорогу молчал, только у поворотов коротко предупреждал, где держаться. Отсюда, с северной стены, чаша каменоломни лежала внизу как на ладони, и было хорошо видно, как далеко успела уйти выработка на юго-запад и какой заброшенной, нетронутой стояла северная сторона. Пустая порода. По бумагам.

Шурф чернел у стены неглубокой рваной ямой, присыпанной по краям щебнем. Гарт спустился первым, подал мне руку, и я, наплевав на юбку и приличия, спустилась следом, в холодную каменную тень.

Жила выходила на стенку шурфа тёмной косой полосой в две ладони шириной. Даже в тени она не была просто тёмной. В глубине камня, если смотреть чуть искоса, зажигались и гасли крошечные точки, словно кто-то рассыпал в породе горсть искр и заморозил их на лету. Гарт рядом со мной дышал тихо, почти благоговейно. Тридцать лет в камне, и такого он не видел. Я стянула перчатку и положила на неё голые пальцы.

Камень был холодным. А полумесяц на моём предплечье отозвался на него слабым теплом. До сих пор он теплел только рядом с Рэйндом.

Я стояла в холодном шурфе, держала ладонь на тёмном камне с замороженными искрами и очень спокойно, очень ясно понимала, что нашла бригада Косого на северном уступе. И почему в прошлой жизни эту жилу вскрыли ровно к сроку.

— Гарт, — сказала я, не убирая руки. — Когда приедет рудознатец, пробы этой породы никуда не отправлять. Ни в гильдию, ни в столицу, никуда. Всё, что добудете, под замок, опись вести вам лично. И людей у шурфа поставьте своих. Самых молчаливых.

— Понял вас, госпожа. — Гарт помолчал. — А что это, по-вашему?

— По-моему, это причина, — сказала я. — А чего именно, я скоро узнаю.

Домой я вернулась засветло, как обещала, насквозь пропыленная и до неприличия довольная. Доверенность лежала в папке, распоряжения были отданы, Ольмер повержен собственной сметой, и даже юбку я порвала о щебень совсем немного.

Кардина перехватила меня на лестнице.

Дом стоял в предвечерней тишине, из высокого окна на площадку падал длинный закатный свет, и в этом свете она стояла у подоконника, прямая и неподвижная. Должно быть, ждала давно. В руке у неё было распечатанное письмо, и по одному кислому конторскому почерку на сложенном листе я узнала руку мэтра Ольмера. Донесение о первом дне новой хозяйки. Быстро. Впрочем, чего ещё я ждала.

— Насыщенный день, милая? — Голос был бархатным. Бархат вернулся, и это было дурным знаком.

— Очень, матушка. Столько работы.

— Рудознатец. Пробы. Новая смета. — Она медленно сложила письмо пополам. Потом ещё пополам. — Какая деловитость. И всё в первый же день. Можно подумать, ты заранее знала, куда смотреть.

— Мне подсказали, — улыбнулась я. — Мама. Во сне.

Пальцы на письме побелели. На один короткий миг безупречное лицо моей мачехи стало тем, чем оно было под слоем бархата и пудры, и я увидела это лицо во второй раз в жизни. Первый раз оно смотрело на меня с помоста, поверх голов толпы, за минуту до того, как у меня из-под ног ушли доски.

За окном догорал закат, и длинный красный свет лежал между нами на полу площадки, словно проведённая черта. Ни одна из нас через неё не шагнула.

— Осторожнее со снами, Лиссандра, — тихо сказала Кардина. — Ты очень похожа на свою мать.

— Благодарю, матушка.

— Это не похвала. — Она шагнула ближе, и на меня повеяло белой лилией с миндалём. — Она тоже не умела вовремя остановиться.

Ночью я почти не спала.

Стоило закрыть глаза, я снова видела тёмную жилу с замороженными искрами, и полумесяц на предплечье начинал теплеть, будто я всё ещё держала ладонь на камне. Я переворачивалась на другой бок. Не помогало. Под утро я бросила попытки уснуть и просто лежала в темноте.

За завтраком Кардина была безупречна. Погода, цены на воск, ни словом больше. Будто вчерашней фразы про мою мать не было вовсе. Была. Такое не забывается.

Я тоже держалась безупречно. Передавала масло, хвалила булочки. Мы улыбались друг другу через стол, две примерные женщины одного дома, и обе знали цену этим улыбкам. Отец читал газету и ничего не замечал. Ему так было лучше. Пока.

Сразу после завтрака я уехала в каменоломню. Отцу это понравилось. Хозяйка не вылезает из хозяйства, сказал он с гордостью, вся в мать. Кардина улыбнулась и пожелала мне лёгкой дороги.

После её пожеланий хотелось проверить упряжь.

Мастер Иглик добрался быстрее, чем я расчитывала. Гонец Гарта не застал его дома, зато перехватил в столице, куда старик приехал по гильдейским делам. Когда моя коляска остановилась у конторы, он уже сидел в шурфе.

Я спустилась к ним по мосткам. У ямы, как велено, стояли двое молчаливых людей Гарта. Внизу горели две масляные лампы, и между ними, спиной ко мне, горбился над жилой сухой старик. Ростом мне по плечо, лысый, в сюртуке, который помнил, наверное, прежнего императора. На носу окуляры с тремя откидными стёклами. На руках, несмотря на холод, тонкие нитяные перчатки.

— И чего ради было срывать старика с места, — проворчал он, не оборачиваясь. — Гарт, я тебя спрашиваю. У вас тут известь и глина. Что я в жизни не видел, известь вашу?

У ямы теперь висела доска с криво намалёванным черепом и надписью «Плывун. Крепь гуляет». Люди Гарта делали вид, что сторожат опасное место, бригада Косого делала вид, что верит, и все вместе очень старательно не смотрели в сторону северной стены. Спускаясь, я слышала, как один из караульных вполголоса объяснял второму, что госпожа с мастером полезли глядеть воду.

— Обернитесь, мастер, — сказал Гарт и поднял лампу к тёмной полосе на стенке шурфа.

Иглик обернулся. Увидел меня, крякнул, изобразил поклон, из которого ясно читалось, что госпожей ему тут ещё не хватало. Потом посмотрел, куда светит лампа.

И замолчал.

Молчал он долго. Откинул одно стекло окуляров, второе. Подошёл вплотную. Достал бронзовую иглу и тронул породу самым кончиком, в одном месте, в другом. Снял перчатку, подышал на пальцы и приложил к камню голую ладонь. Точно как я вчера.

Рука у него дрогнула.

— Гарт. Убери людей от края. И сам отойди.

— Мастер...

— Отойди, сказал. Не рванёт. Просто не хочу, чтобы над душой стояли.

Гарт покосился на меня. Я кивнула. Он поднялся из шурфа и увёл караульных, и мы остались вдвоём, я и старик.

— А вы, стало быть, хозяйка. — Иглик разглядывал меня поверх окуляров. — Дочка госпожи Вивер.

Мамино имя ударило неожиданно. В нашем доме её звали «твоя мать» и «покойная госпожа».

— Вы её знали.

— Пробы ей делал. — Он хмыкнул. — Приезжаю, а она в шурфе, по колено в глине, в мужских сапогах. Управляющий тогдашний бледнеет, а ей хоть бы что. Она всё вдоль северной стены ходила. Все смеялись. Порода пустая, а она ходила и говорила, что слышит.

— Что слышит?

— А вот этого не сказала. — Иглик снова повернулся к жиле. — Умная была женщина. Умнее нас всех.

Дальше начался обряд. Крошечные весы с гирьками не больше горошин. Склянка с притёртой пробкой. Кусок чёрного сукна. Он отколол от края жилы крупинку с чечевичное зерно, взвесил, капнул на неё из склянки. Крупинка зашипела и не растворилась. Иглик поцокал языком. Положил её на сукно, накрыл ладонями и заглянул в щель между пальцами.

— Светится, — сказал он глухо. — В темноте светится, госпожа.

— Что это, мастер?

— Не знаю.

Он сказал это так, что стало ясно. Слово «не знаю» этот старик не произносил лет сорок.

— Я шестьдесят лет в камне. Видел всё, что родит земля отсюда до южных морей. Такого не видел. Но слышал. — Он пожевал губами. — Мальчишкой ещё, от деда. Дед у меня был рудознатец, и его дед был рудознатец. Они сказывали, в старые времена, до нынешних империй, земля рожала камни магии. Живой камень. Слёзы Истока, так их звали. Исток, когда творил мир, плакал над ним. Где слеза падала в землю, там земля её сберегала. Из такого камня строили первые храмы. И первые тюрьмы, барышня. Те, что держат вечно.

По спине у меня прошёл холод. Мороз был ни при чём, просто я помнила, в какой момент эти слезы нашли в каменоломне и кто на них состояние делал.

— И куда они делись?

— Выбрали. Что земля копила тысячу лет, люди выбирают за поколение. Дед говорил, последнюю жилу выработали ещё при старой вере. С тех пор слеза Истока живёт в божбе. Старухи так клянутся, слыхали? Клянусь слезой Истока. Сами не знают, чем клянутся. — Он медленно провёл иглой вдоль тёмной полосы, не касаясь. — А она вон где. У вас в северной стене. Чудо это, барышня. Самое настоящее чудо, других слов у старика нет.

Наверху стучали кайла. Здесь, внизу, было тихо, и в камне спала жила, за которую меня в прошлой жизни отвели на помост.

В яме было холодно, у меня давно стыли ноги, а уходить не хотелось. Рядом с этим камнем было спокойно. Так же спокойно, как рядом с ним. Об этом сходстве я запретила себе думать до дома.

— Сколько она может стоить?

— Всё. — Иглик повернулся ко мне, и глаза за тройными стёклами были усталые и серьёзные. — Сколько попросите, столько и стоит. За щепоть этого камня гильдия продаст родную мать. Империя продаст гильдию. Потому слушайте старика. Молчите. Пробы сделаю сам, руками, без гильдейских реестров. Бумаг не будет, писем я не пишу. И людей от ямы держите подальше. За такое, барышня, режут. Семьями.

— Знаю, мастер.

Иглик глянул на меня поверх окуляров, крякнул и ничего не спросил. За это я была ему отдельно благодарна.

— Теперь об оплате, — сказал он и назвал сумму.

Я моргнула. За такие деньги в столице можно было год снимать дом с прислугой.

— Дорого, мастер.

— Дорого, — согласился он без тени смущения. — А вы поищите дешевле, госпожа. Который писем не пишет, в гильдию не бегает и язык на привязи держит. Как найдёте, зовите, я погляжу на этого дурака.

Гарт у края шурфа издал странный звук. Кажется, он давился смехом.

— По рукам, — сказала я. — Половина сейчас, половина по пробам.

— По рукам. — Иглик неожиданно улыбнулся, и морщины на его лице разбежались по-доброму. — Хватка тоже её. Госпожи Вивер.

Остался он на неделю. Гарт выделил ему каморку при конторе, и уже к вечеру они переругивались о креплениях шурфа, как старые супруги.

Перед отъездом мы с Гартом уговорились о легенде для конторы. Для Ольмера и ведомостей старик ищет воду. Подземный ключ для новой промывочной, дело скучное, полезное и никому не интересное. Отчёты о «воде» Гарт будет передавать мне на словах, при моих приездах. Бумаг не будет вовсе.

— А если Ольмер сунется к яме? — спросила я.

— К яме, госпожа, теперь не суются. — Гарт пожал плечами. — Мои люди сказали, что там плывун и крепь гуляет. Наш брат в такое место без нужды не полезет. А Ольмер и подавно, он сапоги бережёт.

Уезжала я спокойнее, чем приехала. Сама не знаю почему.

На следующее утро я отправила Деб продавать украшения.

Готовила я её два вечера. Накануне я в последний раз перебрала отобранное. Серьги с сапфирами отец подарил мне на пятнадцать лет. Я помнила тот день, помнила бархатную коробочку и его довольное лицо. В прошлой жизни эти серьги ушли в опись с остальным имуществом, и носила их потом, надо думать, какая-нибудь чужая счастливица. Пусть лучше накормят дюжину детей. Отец бы понял. Отец, который дарил, а не тот, который молчал на суде.

Серьги и кольца мы зашили в подол её юбки. Жемчужную нить обернули ветошью и спрятали на дно корзины, под мотки пряжи. Легенду Деб затвердила, как молитву. Служанка из пригорода продаёт вещицы обедневшей хозяйки, вдовы стряпчего. Хозяйка хворает, лекари дороги, вещицы дарёные.

Продать нужно было только мелочь, на живые деньги. Серьги с сапфирами и жемчуг Деб несла к северным воротам, Крису. Том выручит за камни втрое против любой лавки, это его ремесло.

— А если спросят, откуда у служанки жемчуг? — в десятый раз спросила Деб.

— Ты не знаешь. Хозяйкино. Твоё дело маленькое.

— А если стража?

— Покажешь корзину и заплачешь. Это ты умеешь.

— Это умею, — вздохнула Деб.

Накануне вечером мы устроили примерку. Деб надела юбку с зашитым подолом и прошлась по комнате. На третьем шаге что-то тихо звякнуло. Мы замерли обе. Потом распороли шов, переложили серьги ветошью и зашили заново, и Деб ходила по комнате туда-сюда, пока не перестало звенеть вовсе. Со стороны это, наверное, выглядело странно. Горничная маршировала по спальне, а госпожа сидела на полу и слушала её юбку.

Я проводила её до калитки и вернулась в дом. Дальше начались самые длинные часы за последний месяц. Я бралась за вышивку и бросала. Ходила в библиотеку, снимала с полки том проповедей, проверяла письмо. Письмо лежало на месте, пыль на обрезе лежала ровно. Я ставила книгу обратно и бралась за вышивку снова.

За себя бояться я почти разучилась. За Деб не получалось.

Вернулась она к обеду. Живая, пустая и гордая собой до сияния.

— Лавочник носом крутил, — доложила она, отдышавшись. — Говорил, камушки мелкие, оправа старая. А сам в лупу так и впился. Я как вы велели. Стою, вздыхаю, про хворую хозяйку толкую. Он цену скинул, я заплакала. Он ещё скинул, я к дверям. Тут он и сдался, госпожа.

— Деб. Из тебя вышла бы прекрасная торговка.

— Скажете тоже, — зарделась она. И по лицу было видно, что довольна.

В лавках взяли всё. Серьги и жемчуг ушли Крису из рук в руки, у лотка со сладостями. Мальчишка взвесил свёрток на ладони, кивнул и растворился в толпе. Деньги мы в четыре руки спрятали в тайник за каминным экраном, и я обняла её, не удержавшись. Деб застыла столбом. Обниматься с горничными у леди не принято.

Потом Деб напоила меня чаем, потому что, по её мнению, госпожа опять ничего не ела. И госпожа послушно пила чай.

А потом она рассказала про рынок.

— Нехорошо в городе, госпожа. — Она понизила голос, хотя мы были одни. — Люди шепчутся. У рыбных рядов болтали, и у ленточницы, и бабка одна на паперти в голос причитала, пока её стража не увела. Будто на самого... — она оглянулась на дверь, — на самого императора замышляют. Будто Бездна за ним приходила и ещё придёт. Что чудовище затем и выпущено. Люди свечки скупают, серебро прячут.

— Торговки болтают?

— Все болтают. Только чудно это, госпожа. — Деб нахмурилась, подбирая слова. — У рыбных рядов слово в слово то же говорят, что у ленточницы. И бабка теми же словами голосила. Про чёрную тень над дворцом. Я по рядам с детства хожу, я знаю, как сплетня живёт. Она пока от рыбных до ленточных доползёт, три раза перевернётся. А эта не переворачивается.

Я слушала мою маленькую горничную, и внутри у меня все стыло.

Сплетня, которая не переворачивается.

Слухи не рождаются одинаковыми. Одинаковыми их разносят. Я вспомнила ровный голос за неплотно прикрытой дверью. Чудовище должно было умереть на бумаге, в докладах и проповедях. Бумагу, выходит, уже читали городу вслух. С папертей, голосами старух и торговок. Когда во дворце найдут мёртвого императора, городу не придётся ничего объяснять. Город уже знает, кто виноват.

— Деб. Ты умница. А теперь забудь всё это и не вздумай пересказывать на кухне.

Вечером слухи добрались и до нашего стола. Отец за ужином отложил газету и сказал, что в городе неспокойно, что настоятель объявил на неделю ночные бдения за здравие императора и что порядочным людям в такие дни лучше сидеть по домам. Кардина слушала, склонив голову, и вставила ровно одну фразу. Что страхи, конечно, преувеличены, но береги нас Исток от того, чтобы они оправдались. Сказано это было безупречно. С правильной тревогой, с правильной надеждой.

Потом отец сказал, что на первое бдение стоит съездить всем домом. Показаться, помолиться, порядок такой. Кардина согласилась сразу, с готовностью примерной жены.

Я тоже кивнула, а про себя отметила другое. Ночные бдения на всю неделю. Половина города еженощно не спит и толчётся по храмам. Если мне понадобится незаметно передвигаться по ночному городу, неделя бдений это подарок. В моей нынешней жизни пригождалось всё.

Я ела суп и думала о том, что за этим столом единственный человек не знает, о чём на самом деле идёт речь.

— Да я разве... — Она прижала руки к груди. Потом посмотрела на меня и спросила тихо. — Госпожа. А это ведь неправда? Про чудовище?

Я взглянула в её честные глаза и солгала, не запнувшись.

— Конечно, неправда.

В купальни я поехала на следующий же день.

Причины были. Рассказать про императора и слухи. Убедиться, что по городу гуляет заученная сплетня, а не он сам. Спросить про Ори, в конце концов. Том увозит детей из города, а Рэйнд обещал девочке проследить, и мне хотелось знать, помнит ли он свое обещание. Причин набралось много, все уважительные. Ни одна не объясняла, почему я всю дорогу до храма просидела, сжав руки в замок.

Собиралась я молча. Деб так же молча подала мне простое платье, тёмный платок и стоптанные башмаки, всё сама, без единого напоминания. Схему она знала уже наизусть и вопросов не задавала. Только на прощание, в повозке, поправила на мне платок и вздохнула так, что стало ясно. Вопросы у неё есть. Просто она решила их не задавать, и я была благодарна ей за это больше, чем за всё остальное.

Подмена прошла как по нотам. Деб осталась молиться, я прошла три квартала под низким капюшоном. С реки тянуло туманом, переулок у прачечной стоял в белёсой дымке. Знакомая дверь открылась на стук.

За дверью стоял не Сайс.

Золотые волосы. Белая туника. Тёплая улыбка, не достающая до глаз.

— Госпожа. — Эрри поклонился ровно настолько, насколько положено. — Какая радость. А я ведь запомнил вас с прошлого раза. Такие лица не забываются.

Внутри у меня всё сжалось. Где Сайс. Почему дверь открывает Эрри. Что случилось в этом доме за четыре дня. Вопросы посыпались разом, и ни один нельзя было задать вслух. Развернуться и уйти тоже было нельзя. Гостья, сбежавшая при виде банщика, будет подозрительной и вызовет кучу вопросов. Оставалось войти.

— Мне нужен Сайс. Меня обслуживает он.

— Увы, госпожа. — Эрри огорчился так искренне, что я почти поверила. — Сайс занят, у него господа из магистрата, это надолго. Но клянусь, вы ничего не потеряете. Всё, что умеет этот сухарь, я умею вдвое лучше. Я весь к вашим услугам. Для меня нет большей радости, чем доставить гостье удовольствие.

У меня сердце застучало, а горло панически сдавило. Что не делать?

— У нас нынче тихо, — говорил он на ходу, и голос обволакивал, как тёплая вода. — До вечера гостей мало. Если госпожа пожелает, есть парная на кедровых досках. Есть бассейн с морской солью, её возят с побережья, за месяц пути. Есть чтение вслух, у нас двое чтецов с поставленными голосами. Есть...

— Только отдых. Благодарю.

— Как угодно госпоже.

Он повёл меня по коридорам, и я шла следом и соображала. Отказаться от процедур нельзя. Спрашивать про истопника нельзя. Оставалось терпеть, улыбаться и ждать Сайса.

В раздевальной он подал мне купальную рубашку из тонкого полотна и ушёл за ширму. Пальцы у меня не слушались. Перчатки я затолкала поглубже в рукав платья. Полумесяц обернула полотняной лентой для волос. Вышло похоже на след от ожога. Пусть будет ожог.

— Масел не нужно, — сказала я через ширму. — Никаких. У меня от них раздражение.

— Как угодно госпоже.

Когда я вышла из-за ширмы, его взгляд скользнул по моим рукам и на мгновение задержался на ленте.

— Ожог? — В голосе было ровно столько сочувствия, сколько положено. — Какая жалость. У нас, к слову, чудесно сводят следы от ожогов. Есть один состав...

— Старый. Не беспокоит.

— Как угодно госпоже, — повторил он, и я мысленно взмолилась, чтобы он не акцентировал свое внимание на этой ленте. — Малая купальня нынче свободна, — ворковал Эрри, ведя меня дальше. — Вода сегодня дивная, истопник расстарался. Прошу.

Малая купальня. С мозаичными рыбами под сводом. Именно сюда мы с Рэйндом рухнули из портала в ту бесконечную ночь. Сейчас здесь горели все лампы, вода парила, и нарядный зал выглядел другим. Я поймала себя на дикой мысли, что тот тёмный, с единственной лампой, нравился мне больше.

— Я предпочла бы просто отдохнуть...

— И отдохнёте. А я пока разомну вам ноги. После дороги первое дело. Позвольте.

Он подал руку, повёл, усадил. Я опомнилась уже на тёплой мраморной ступени, по колено в воде, а Эрри скользнул в бассейн напротив и взял мою ступню в обе ладони. Я даже не заметила, в какой момент согласилась. Он не спрашивал. Он вёл. Наверное, так он вёл сотни гостий до меня, и ни одна не вспомнила бы потом, где именно кончилась её воля и началась его работа.

Руки у него были умелые. За эти руки платили состояния, и ничего лишнего он себе не позволил ни на палец. Любая гостья этого дома была бы довольна. Я сидела на мраморной ступени, смотрела на его склонённую золотую макушку и мечтала оказаться где угодно. В шурфе с плывуном. На бдении. Дома за вышивкой. Меня трясло, и оставалось надеяться, что он спишет эту дрожь на новое близкое знакомство.

— Госпожа у нас редкая гостья, — ворковал он между двумя нажатиями. — Вторая за месяц, кого записывал лично Сайс. Обыкновенно у него магистрат да откупщики, скучные господа. И вдруг такая молодая гостья. Давно изволите знать нашего Сайса?

Вопрос лёг мягко, между делом. Оттого я и услышала его так ясно. Он не болтал. Он работал.

— Мне его рекомендовали. Не помню кто. В хороших домах много говорят о вашем заведении.

— О, это правда, — просиял Эрри и оставил тему.

Пальцы его двинулись выше, к щиколотке.

И тут полумесяц под лентой начал теплеть.

Сначала слабо, потом ощутимо, потом почти горячо, в такт моей панике, которая рвалась наружу, сколько бы я ни держала лицо. Я знала это тепло. В переулке оно кончилось порталом и двумя мёртвыми стражниками.

Ты очень громко боишься, маленькая леди.

Я досчитала до десяти и открыла рот, чтобы сослаться на головную боль.

Дверь купальни распахнулась от удара.

Она грохнула о стену так, что по воде пошла рябь. На пороге, в перепачканной углём рубахе, с закатанными рукавами и бронзой на запястье, стоял Рэйнд.

Таким я его ещё не видела. Ни на мосту, ни в переулке. Лицо у него было спокойное. Совершенно, страшно спокойное. Вода вокруг моих ног остыла за один вдох, и от дальнего бортика по ней пополз густой белый пар.

Эрри поднял голову. Мгновение он просто смотрел, не веря. Истопники не входят в купальни при гостях. Истопники не хлопают дверьми. Истопников с гостевой половины гоняют тряпками. Изумление на его красивом лице сменилось возмущением, он набрал воздуха для отповеди зарвавшемуся рабу.

Не успел.

— Руки, — тихо сказал Рэйнд. В тишине купальни это прозвучало убийственно. — Убрал. Быстро.

Пальцы Эрри разжались сами. Моя ступня выскользнула.

— Ты, уголь, да как ты смеешь...

— Ещё раз протянешь свои руки к ней, — Рэйнд шагнул от двери, и лампы по стенам притухли. Все, разом, — я сварю тебя в этой воде.

Первой мыслью было бежать, чтобы не свариться вместе с Эрри.

Я рванулась к бортику.

Мокрая рубашка тянула вниз, мраморная ступень скользила под ладонью, и выбраться я не успела. Эрри одним рывком выбросил себя из воды. Красиво, сильно, одним слитным движением, и пошёл на Рэйнда, на ходу сжимая кулаки.

Я замерла.

Драки не будет. Это я понимала так ясно, как не понимала, кажется, ничего в жизни. Будет один короткий звук, и самый дорогой раб этого дома ляжет на мозаичный пол рядом со своей красотой. А потом будет труп, дознание и конец всему.

— Он нужен мне живым!

Крик ударился о своды и заметался между рыбами.

Рэйнд взглянул на меня. Чёрными глазами, без всякой маскировки, и в этих глазах ничего нельзя было прочесть. Потом кулак Эрри пошёл вперёд, и Рэйнд поймал его в ладонь. Просто поймал, словно брошенное яблоко. Развернулся, заломил красавцу руку за спину и выволок его в коридор. Дверь закрылась.

Я сидела в остывшей воде и слушала.

Глухой удар. Ещё один. Стон, короткий, сдавленный. Снова удар. Я порывалась встать, и не вставала, и снова порывалась. Вмешаться? Как? Кричать? Кому? Я вцепилась в мраморный бортик и считала, как когда-то у дверей Тома. На счёте сорок всё стихло.

Стало очень тихо. Только вода капала где-то за стеной, размеренно, по одной капле.

Дверь открылась. Рэйнд вернулся один, на ходу опуская закатанный рукав. Дышал он ровно. Костяшки на его правой руке были сбиты, и он рассматривал их с лёгким недоумением, словно забыл, что такое бывает.

— Красивый мальчик жив, — сообщил он. — Полежит и встанет. Но время с ним ты больше проводить не будешь. Даже не думай.

Я открыла рот. Закрыла. Слов не нашлось ни одного, ни на каком языке. Он избил человека за то, что тот делал свою работу, вернулся и отчитал меня. Меня. И стоял теперь у бортика, спокойный, со сбитыми костяшками, и ждал, судя по всему, что я соглашусь.

— Он расскажет, — выговорила я наконец. — Хозяевам. Страже. Он...

— Не расскажет. — Рэйнд опустился на корточки у бортика, и наши глаза оказались вровень. — Мы поговорили. Красивый мальчик понятливый.

— Он видел ваши глаза.

— Ничего он не видел. — Это было сказано так спокойно, что переспрашивать расхотелось. — Поверь.

Я решила поверить. Выбора всё равно не было.

— Где Сайс?

— Занят. — Он чуть наклонил голову. — Но я отвечу на все твои вопросы вместо него.

Я замялась. На секунду, не больше.

— На все?

Он кивнул, насмешливо улыбаясь, и я задала первый вопрос, который пришёл в голову.

— Что такое слеза Истока?

Бровь у него поползла вверх. Медленно, с искренним интересом.

— Вот как, — сказал он. — Этот камень был редкостью ещё в моё время. Я не думал, что теперь о нём вообще кто-то помнит.

— И всё же.

— Слеза Истока — источник серой магии. — Он говорил спокойно, буднично, как Иглик говорил о пробах. — Ни светлой, ни тёмной. Нейтральной. Сила без цвета и без хозяина. Такой камень не выбирает, кому служить. Его поиски занимали десятилетия, и находки больше походили на удачу, чем на труд. — Он прищурился. — Где ты о нём услышала?

— Что он даёт?

Отвечать вопросом на вопрос было невежливо. Но мне, захваченной его знаниями, было всё равно.

Рэйнд протянул руку. Я не успела отстраниться, и его пальцы аккуратно убрали мне за ухо выбившуюся мокрую прядь. Прикосновение было коротким, почти невесомым, и кожу под ним обдало теплом.

— Силу, — сказал он. — Чем больше камней, тем больше силы. Но взять её может не всякий.

— Мне говорили, из этого камня строили первые храмы. — Я следила за его лицом. — И первые тюрьмы. Те, что держат вечно.

Пауза вышла короткой. На один удар сердца, не больше. Но она была.

— Тебе хорошо рассказывали, — ровно сказал Рэйнд и тему не продолжил.

— А кто может? Взять силу.

— Я могу. — Это прозвучало без хвастовства, как прозвучало бы «я умею читать». — Вообще же камень предназначался магам. Ценнейший ресурс. Один такой камешек, маленькая злодейка, сделал бы тебя очень богатой женщиной.

Один камешек. Я сидела по колено в остывшей воде и очень старалась держать лицо. У меня в северной стене спали залежи этих камешков. Целая жила в две ладони шириной, уходящая в глубину, куда не заглядывал ещё никто.

— А как их продавали? Раньше, в ваше время.

— Торговцы артефактов. — Он пожал плечом. — Была такая гильдия. Они умели вплавлять слезу в вещицы. Амулеты, клинки, светильники, что закажут. Хорошее было ремесло. — Чёрные глаза сузились. — Почему ты спрашиваешь о нём с таким лицом?

Я выдохнула. Медленно, до конца.

— У меня есть эти слёзы. Много.

— Этого не может быть.

— Может. — Я пожала плечами точно так же, как он минуту назад. — А теперь мне нужны деньги.

Он смотрел на меня долго. Насмешка ушла из его лица, осталось что-то внимательное и цепкое, и под этим взглядом хотелось поправить ленту на предплечье.

— Я куплю, — сказал он. — Столько, сколько ты сможешь продать.

Я не удержалась и нервно рассмеялась.

— Вряд ли у истопника найдётся столько денег.

Он хмыкнул.

А потом за его спиной треснуло пространство.

Чёрная дуга развернулась прямо посреди купальни, между лампой и бортиком. Рэйнд поднялся с корточек, шагнул в темноту и исчез. Я не успела даже испугаться. Через несколько мгновений темнота выпустила его обратно, и в руке он держал небольшой кожаный мешочек, в котором глухо звякнуло.

— Держи.

Мешочек оттянул мне ладони. Я потянула шнурок, заглянула внутрь.

Золото. Чистейшее, старое, тяжёлое золото, монеты незнакомой чеканки, и столько, что у меня перехватило дыхание. Тайник за каминным экраном показался мне вдруг детской копилкой.

— Откуда?

— Маленькая злодейка. — Он усмехнулся. — Перед тобой древний повелитель. У меня этого добра полные хранилища. Четыреста лет никто не тратил.

Я сидела с мешком золота в руках, в мокрой купальной рубашке, посреди чужого заведения, и пыталась собрать мысли в подобие порядка. Мысли не собирались.

— Уговор такой, — сказал Рэйнд. — Золото забираешь сейчас. Камни привезёшь, когда сможешь. Сколько сможешь.

— Как? Сюда с камнями не наездишься.

— Через Сайса. Малыми партиями, при твоих визитах. — Он сказал это так, словно всё давно решил. Наверное, и правда решил, пока я разглядывала монеты. — Дальше моя забота.

— Вы даже не спросите, когда. И сколько.

— Не спрошу.

— Почему?

Он наклонился ближе. Совсем близко, так, что я увидела в чёрных глазах своё отражение, маленькое и мокрое.

— Потому что тебе жизни не хватит, чтобы от меня скрыться, — сказал он тихо. — Я найду тебя где угодно. Даже после смерти найду.

По спине у меня поползли мурашки. Медленные, ледяные, от затылка до поясницы. В его голосе не было угрозы. В том и беда. Угрозу я бы выдержала легче.

Я сглотнула и заставила себя не отвести взгляда.

— Кстати, о смерти. — Голос почти не дрогнул. — Поговаривают, ты готовишься напасть на императора.

— Если бы я хотел убить вашего императора, — скучающе сказал он, — я бы давно это сделал.

— Ты не понял. — Я качнула головой. — Покушение будет. Его убьют. Люди, не ты. А смерть повесят на тебя. На тебя и на твой народ. Город уже готовят к этому. По рынкам ходит слух, слово в слово одинаковый, про чёрную тень над дворцом и про то, что помазаннику отмерено. Когда императора найдут мёртвым, никто не станет разбираться. Виновный назначен четыреста лет назад.

Рэйнд молчал.

Насмешка сошла с его лица вся, без остатка. Он смотрел куда-то сквозь меня, сквозь мозаичных рыб, и о чём он думал, я не знала и знать не могла. Про «его народ» я сказала наугад, повторив слова с рынка, и только теперь, глядя на его лицо, поняла, что попала во что-то очень старое и очень больное. Я ждала. Он молчал.

Так ничего и не ответив, он поднялся и подал мне руку, помогая выбраться из воды.

Одевалась я в раздевальной одна, торопливо, путаясь в шнуровке. Мешочек с золотом лёг на дно корзины, под платок.

Коридоры на обратном пути стояли пустыми. Только у поворота к гостевой половине одна дверь была прикрыта неплотно, и за ней стояла полная, глухая тишина. Я прошла мимо, не замедлив шага и глядя прямо перед собой.

Дубовая дверь выпустила меня в переулок, в сырой туман, и уже на середине квартала, между прачечной и храмом, я встала как вкопанная.

Метка. Я так и не спросила про метку.

Он сказал «на все вопросы». Он сидел передо мной, отвечал, ждал. А я спрашивала про камни и деньги и ушла с золотом вместо ответов.

Блистательно, Лиссандра. Просто блистательно.

Записку я писала прямо в карете, на коленях, пока Дорд вёз нас от храма к северным рядам. Строчки прыгали вместе с колёсами. Я перечитала написанное дважды, сложила лист вчетверо и отдала Деб вместе с мешочком.

— Крису. Из рук в руки, как жемчуг.

Деб взвесила мешочек и подняла на меня круглые глаза.

— Госпожа. Это же...

— Это то, что я обещала. Иди.

Она ушла к воротам, прижимая корзину к груди, маленькая и решительная. Вернулась быстро, кивнула. Я откинулась на спинку сиденья и закрыла глаза. Долг Тому перестал быть долгом. Что бы ни случилось дальше, дети уедут из этого города сытыми.

Карета катила домой, и я перебирала в голове весь этот невозможный день. Утром я ехала предупредить его и спросить про метку. Вечером я возвращалась без ответов, зато с чужим золотом, договором о продаже легендарного камня и избитым фаворитом моей мачехи где-то за прикрытой дверью. Даже по меркам моей второй жизни день выдался насыщенным.

Дома пахло ужином. Всё было как всегда. Столовая, свечи, отцовская газета на краю стола. Деб унесла корзину, я переоделась к столу и спустилась, оставив весь сегодняшний день за дверью спальни. Дома я снова была примерной дочерью. Эта роль давалась мне всё легче, и это тоже стоило бы обдумать. Потом. Когда-нибудь.

Только сам отец был не как всегда.

Я заметила это, едва села. Он был бледен, будто не спал несколько ночей подряд. Ел мало. Дважды тёр ладонью грудь, коротко, машинально, и оба раза прятал это движение за салфеткой. На мои взгляды отвечал улыбкой, но улыбка выходила тоньше обычной.

— Ты устал, папа?

— Дела, лисёнок. — Он отмахнулся. — Склады эти, поверенный. Пустое.

— Ты бледный.

— Осень. Все бледные.

Кардина промокнула губы салфеткой. Аккуратно, не спеша. Потом потянулась к графину и сама, своей рукой, подлила ему вина, чего не делала при слугах никогда.

— Милая права, дорогой, — сказала она мягко. — Тебе непременно нужно показаться лекарю. И как можно скорее. Пусть проверит сердце. — Она подняла на него заботливые, ясные глаза. — В вашем роду мужчины всегда уходили от сердца.

Отец рассмеялся и пообещал показаться лекарю на той неделе. Кардина покачала головой.

— На той неделе, дорогой, это в вашем роду и означает «никогда». — Она сказала это с нежным упрёком, и отец рассмеялся снова, и семейный ужин продолжился, как ни в чем не бывало.

А я ела и считала собственные вдохи, чтобы не выдать лицо.

В вашем роду мужчины всегда уходили от сердца.

А ведь, действительно, так и было. Дед умер от сердца. Двоюродный дядя умер от сердца. Никто и никогда не задаст вопросов, если немолодой граф, бледневший и слабевший у всех на глазах, однажды утром не проснётся. Лекарь разведёт руками. Род такой.

Так ведь и было в прошлой жизни. Только вот отец на сердце никогда не жаловался, а умер до моей казни.

Удобное поверье. Готовая могила, вырытая заранее, ещё и с надписью.

После ужина я поднялась к себе, отослала горничных и дождалась Деб.

— Закрой дверь. Сядь.

Деб села на краешек банкетки, сложив руки на коленях. За последний месяц она научилась не пугаться этих моих слов заранее. Теперь она пугалась молча и по делу.

— Отец нездоров. Ты видела?

— Видела, госпожа. — Она кивнула. — Нынче за обедом всё и началось. До обеда бодрый был, а после встал из-за стола серый и в кабинет ушёл. Кухарка перепугалась, думала, на её соус грешить будут.

— А раньше он жаловался? На той неделе, на позапрошлой?

— Да что вы, госпожа. Господин граф крепкий, сроду не хворал.

Крепкий, сроду не хворал. И вдруг за один день.

— А что он ел и пил сегодня такого, чего не ели мы с матушкой?

Деб задумалась. Честно, всерьёз, наморщив лоб. Кухню она знала, как я не знала собственную шкатулку.

— Вино за ужином общее... Табак ему запретили... — Она перебирала вслух, загибая пальцы. — Отвар, госпожа. — Деб наморщила лоб. — Вчера первый раз заваривали, на ночь. Для сна и от грудной тяжести. А нынче уже два раза, к обеду и к ужину. Госпожа велела давать чаще, раз графу неможется. Только ему и заваривают. Кухарка заваривает, а носит Агна. Я ещё удивилась, чего это господину графу отвары, он их отродясь не пил.

К обеду. После которого он и встал из-за стола серым.

Вчера вечером первая чашка. На другой день после того, как отец подписал у поверенного доверенность на моё имя.

— А рецепт откуда?

— Так госпожа и дала. — Деб сказала это просто, без всякой задней мысли, и сама же осеклась. Глаза у неё стали круглыми. — Госпожа Кардина. Сказала, от столичного лекаря рецепт, самого лучшего. И травы велела покупать особые, Агна их сама держит, в мешочке, кухарке выдаёт по щепоти... Госпожа. Госпожа, вы же не думаете...

— Я думаю, — сказала я. — А твоё дело маленькое. Мне нужна щепоть этой травы. Из мешочка Агны, так, чтобы никто не заметил. И сегодняшний отвар. Не весь, на два пальца в пузырьке. Сможешь?

Деб побелела. Потом сглотнула. Потом кивнула.

— Отвар носят к десяти. Кухарка ставит поднос и уходит цедить молоко, а Агна спускается не сразу. — Она говорила уже деловито, только руки на коленях сжались в кулачки. — Смогу.

Вернулась она через час. Тихо проскользнула в дверь, встала у стены и несколько мгновений просто дышала. Потом достала из-за пазухи бумажку и пузырёк и протянула мне обеими руками, как горячее.

— Агна на лестнице встретилась, — прошептала она. — Спросила, чего я по ночам шастаю. Я сказала, за нитками для вас. Госпожа, у меня чуть сердце не выскочило.

— Ты умница. Иди спать.

— Ага, усну я теперь, — проворчала Деб совсем не как служанка, и от этого ворчания мне стало чуть легче.

К одиннадцати у меня было и то и другое. Щепоть сухой травы в бумажке и тёмный пузырёк из-под капель, на два пальца заполненный отваром. Трава была невзрачная. Серые стебельки, узкие листья, ломкие сухие цветки, когда-то белые. Пахла она горько и чуть сладко, и от этого сладкого следа в горечи у меня по спине тянуло холодом.

Я дождалась, пока дом уснёт, и спустилась в библиотеку.

Травник стоял на верхней полке, рядом с томом проповедей, в котором спало моё письмо. Толстая книга в потёртой коже, с гравюрами на каждом развороте. Гувернантки заставляли меня зубрить по ней лечебные сборы, и я ненавидела это занятие всей душой. Теперь я листала её при свече, страницу за страницей, и благодарила всех гувернанток разом.

Нашла я за полночь.

Вдовий корень. Рисунок совпадал до последнего цветка. Серые стебли, узкий лист, белое соцветие. Ниже шло описание, ровное и страшное. Заваренный слабо, дурманит и клонит в сон. Принимаемый долго, копится в жилах. Сушит кровь, давит грудь, серит кожу. На исходе второго месяца сердце останавливается во сне. Следов не оставляет, на языке горек, горечь кроют мёдом либо сладким вином.

Я закрыла травник, взяв его с собой, задула свечу и пошла к отцовскому кабинету, где под дверью ещё лежала полоска света.

Отец сидел за столом над бумагами, в халате, со свечой. Увидев меня на пороге, он улыбнулся и снял очки для чтения, которых стеснялся даже при слугах.

— Лисёнок? Полночь на дворе.

— Папа. — Я закрыла за собой дверь и повернула ключ. — Мне нужно рассказать тебе три вещи. Они страшные. Прошу тебя выслушать все три до конца и только потом говорить.

Улыбка сошла с его лица. Он посмотрел на ключ в двери, на травник у меня под мышкой, на моё лицо. И медленно отложил очки.

— Садись.

Я говорила четверть часа.

Сначала про мелочи. Штрафы. Кардина третий год штрафует прислугу за всё подряд, за разбитую чашку, за поздний огонь, за громкий смех. Деньги идут «в хозяйство».

Потом про серьезное. Про визиты Кардины в купальни два года, про содержание раба и попытку скрыть богатую жилу камней в каменоломне до лучших времен.

Я не стала рассказывать отцу про казнь и прочее, все равно бы е доказала.

А потом я положила перед ним бумажку с травой, пузырёк и раскрытый травник.

— Это заварили тебе вчера на ночь. И сегодня дважды, к обеду и к ужину, по её распоряжению. Начали на другой день после поверенного. Рецепт дала она. Траву держит у себя Агна. Прочти сам.

Он читал долго. Гораздо дольше, чем требовала страница. Свеча потрескивала, за окном ходил ветер, а мой отец, большой, добрый, слепо любящий человек, сидел над раскрытой книгой и читал, отчего и когда ему предстоит умереть.

Потом он поднял голову. Я приготовилась ко всему. К крику «этого не может быть», «как ты смеешь», и к успокоительному от Агны.

— Горечь, — сказал он тихо. — Отвар горчит. Я ей ещё вчера сказал. Она посмеялась, подсластила его медом, а нынче велела давать его дважды.

И он вдруг постарел. Прямо у меня на глазах, за один вдох, словно из него вынули стержень, на котором всё держалось. Плечи опустились. Руки легли на стол ладонями вверх, растерянно, по-стариковски. Мне захотелось отвести глаза, но я не отвела.

— И как давно ты обо всем знаешь? — спросил он.

— Достаточно давно.

— И молчала.

— Мне было нечем доказать. Словам бы ты не поверил все равно, папа. Она два года своего раба содержит и ты ни разу не заподозрил ничего.

Он долго молчал. Потом провёл ладонью по лицу.

— Я очень удобный человек, лисёнок. Мне всю жизнь было проще не видеть.

— Папа...

— Дай мне сказать. — Голос у него сел, но не дрожал. — Сейчас я должен думать про род, про имя, про то, что скажут при дворе, когда граф Ваэль выставит жену за порог. Я всю жизнь первым делом думал про это. — Он посмотрел на меня, и глаза у него были сухие и старые. — А я сижу и думаю только одно. Моего ребёнка растила женщина, которая сейчас травит меня, как крысу. Что же она сделает с моим ребёнком, когда меня не станет.

Внутри у меня что-то дрогнуло и осело, как подмытый берег. Он не знал про помост. Он никогда не узнает про помост. Но впервые за две моих жизни он смотрел на всё это отсюда, с моей стороны.

— Что ты хочешь делать? — спросила я тихо. — Суд?

— Суд. — Он усмехнулся, коротко и горько. — С чем? Травка в бумажке да твои записи. У неё брат герцог, лисёнок. Он съест наш суд с потрохами и не поморщится. Нет. — Он выпрямился. Медленно, с усилием, но выпрямился, и стержень, который, мне казалось, вынули, встал на место. Другой. Потяжелее прежнего. — Расскажи мне, как она это устроила. Всё, до мелочи. А потом мы решим, что делать.

Решили мы к трём часам ночи.

Отвар отныне перехватывает Деб. Каждый раз, между кухней и лестницей, чашка меняется на другую, заваренную из безобидных трав, тех же с виду. Мешочек Агны никто не трогает. Пусть щепоть за щепотью уходит в заварку, пусть Агна докладывает госпоже, что всё идёт как заведено.

А отец будет слабеть.

Играть он вызвался сам, и предложил такое, до чего я бы не додумалась. Отменить две встречи, сославшись на нездоровье. Показаться лекарю, пожаловаться на грудь, получить предписание о покое, обмолвиться о нём при Кардине. Есть меньше. Ходить медленнее. Пару раз задремать в кресле до ужина, при слугах.

— Я скверный лицедей, лисёнок, — сказал он. — Но слабеть, полагаю, сумею. Сегодняшний день у меня перед глазами. Повторю.

Шутка вышла страшная, и мы оба это знали, и оба сделали вид, что смешная.

Об одном мы условились твёрдо. Кардина не должна заметить ничего. Ни лишнего взгляда, ни запертого ящика. Отец при ней остаётся прежним. Любящим, доверчивым, удобным. Слепым.

— Это будет труднее всего, — сказал он и посмотрел на дверь кабинета так, словно она была прозрачной. — Сидеть с ней за одним столом. Знать. И улыбаться.

— Я делаю это каждый день, папа.

Он повернулся ко мне. Хотел что-то спросить, я видела. Не спросил. Только притянул к себе и поцеловал в макушку, как в детстве, и от него пахло свечным воском и совсем немного табаком.

— Иди спать, лисёнок. Заговорщикам нужен сон.

За завтраком отец съел половину обычного и отодвинул тарелку. За обедом пожаловался на тяжесть и не стал рыбу. Вечером задремал в кресле у камина, с газетой на коленях, и Кардина сама, лично, укрыла его пледом.

Я наблюдала за ней весь день, исподтишка, из-за вышивки.

Она была безупречна. Заботлива, мила, нежна. Послала за лекарем, не дожидаясь «той недели». Выговорила кухарке за тяжёлые соусы. Ни одного лишнего взгляда, ни одной фальшивой ноты.

И только за ужином, когда отец, ссутулившись, медленно вышел из-за стола раньше срока, я увидела.

Кардина проводила его глазами до дверей. Потом взяла ложечку и размешала мёд в своём чае. И съела бисквит.

С той ночи, когда я заперла дверь малой гостиной, она не съела ни одного, а сегодня будто праздновала свою маленькую победу.

Утром я объявила, что беру Деб с собой на каменоломню. Разбирать бумаги в конторе, госпоже нужна своя пара рук. Кардина не возразила. Кардине теперь было чем заняться дома. Уезжая, я оглянулась на отцовские окна. Шторы были задёрнуты до полудня, как предписал лекарь. Отец играл свою партию со старательностью первого ученика.

Деб всю дорогу просидела, прилипнув к окну. Каменоломню она увидела с холма, охнула и до самых ворот молчала.

— Это же сколько народу, — сказала она наконец. — И все ваши?

— Теперь мои.

— Ох, — сказала Деб и посмотрела на меня как-то по-новому.

Гарта я нашла у конторы. Отчёт был короткий. Иглик закончил первые пробы, ворчит и не верит собственным рукам. Жила уходит вглубь и вширь, куда именно, покажут дальние шурфы. Ольмер занят новой сметой и к северной стене не суётся. Вода, доложил Гарт с каменным лицом, ищется успешно.

— Начинайте добычу, — сказала я.

Гарт помолчал.

— Тихую, — добавила я. — Малыми силами. Только самые доверенные, только те, кто уже знает. Бригада Косого, больше никого. Всё добытое под замок, опись ваша, как условились.

— Понял вас, госпожа. — Он снова помолчал. — Дозвольте слово.

— Говорите.

— Добыть добудем. Схороним, опишем, комар носа не подточит. — Гарт смотрел на меня из-под тяжёлых бровей. — А дальше-то что, госпожа? Камень этот лежит себе в горе и никому не мешает. А как его из горы вынут, он начнёт жить. Его возить надо, прятать надо, продавать кому-то надо. Каждый шаг — лишние глаза. Я не перечу. Я спрашиваю, понимаете ли вы, куда мы лезем.

— Понимаю, Гарт.

— Ну, стало быть, и ладно. — Он вздохнул так, что стало ясно. Не убедила. Но препятствовать он не будет.

— И ещё. Мне нужно несколько камней. Сейчас, с собой.

Вот тут он посмотрел на меня по-настоящему тяжело.

— В город? Такое — в город?

— Такое в город, Гарт.

Он молча пожевал губами, ушёл к шурфу и вернулся с двумя кусками породы размером с голубиное яйцо каждый. Завернул их в холстину, холстину в ветошь и подал мне свёрток обеими руками, словно горячий горшок.

— Под сиденье не кладите, — сказал он. — На себе везите. И упаси вас Исток показать это хоть одной живой душе, которой не надо.

— Хоть одной, которой не надо, не покажу.

Ответ ему не понравился. Но он его услышал.

К храму мы подъехали после полудня. Обмен платьями в тесном салоне шёл уже привычно, только сегодня к нему добавились два камня, зашитые в мой потайной карман. Деб затягивала на мне шнуровку и молчала. Молчала она всю дорогу от каменоломни, а это было на неё не похоже.

— Спрашивай уже, — не выдержала я.

— Я не спрашиваю, — с достоинством сказала Деб. — Я только думаю, что раньше вы по городу с драгоценными каменьями не ездили. И в заведение это не зачастили бы просто так. — Она затянула узел. — Но я не спрашиваю.

— Вот и умница.

— Ага, — сказала Деб, и в этом «ага» было всё, что она обо мне думала.

Три квартала я прошла быстрым шагом, прижимая локоть к боку, где под тканью лежал свёрток. Дубовая дверь открылась на стук.

За дверью стоял незнакомый мужчина. Немолодой, сутулый, с невыразительным лицом и бронзой на запястье. Он поклонился и молча ждал.

— Мне нужен Сайс.

Он поклонился ещё раз и так же молча ушёл в глубину дома. Ни вопросов, ни «какая гостья». После Эрри это было, как камень с плечь.

Сайс вышел быстро. С непроницаемым лицом, и у меня отлегло. За все эти дни я так и не узнала, чем он был занят и что вообще происходило в этом доме.

— Госпожа.

— Сайс. — Я понизила голос. — Мне нужно поговорить с Рэйндом.

Он коротко глянул мне за спину, на пустой коридор, и кивнул.

И в этот момент мимо прошёл Эрри.

Он шёл из гостевой половины с полотенцами через локоть, и я увидела его лицо. Скула отливала синим и жёлтым, бровь была рассечена и стянута, губа припухла. Двигался он красиво, как всегда, только медленнее обычного.

Он тоже увидел меня. Остановился на полшага. Посмотрел, сверху вниз, долгим взглядом, в котором не было ни тёплой улыбки, ни воркования. Одно холодное презрение. Потом чуть склонил голову, безупречно вежливо, и прошёл мимо.

Мне захотелось что-то сказать ему в спину. Я не стала. Говорить было нечего.

— Идёмте, госпожа, — тихо сказал Сайс, словно ничего не заметил.

Он повёл меня в другое крыло, коридорами, которых я не знала, и открыл низкую дверь в конце.

За дверью была купальня, в которой я ещё не бывала. Маленькая, тёмная, без окон. Стены и свод выложены густо-синей смальтой, и по своду рассыпаны золотые точки, звёзды, целое небо. Единственная лампа стояла у бортика, и в её свете вода в небольшом бассейне казалась чёрной. Здесь было тихо, как в колодце.

— Ждите здесь. — Сайс помедлил у двери. — Госпожа. Я не спрашиваю, какие у вас дела с этим... человеком. Но я живу с ним под одной крышей не один день. Что бы вы ни задумали, подумайте дважды.

И вышел.

Я села на тёплый мраморный бортик, достала свёрток, развернула ветошь и холстину. Два тёмных камня легли мне в ладонь. Я поднесла один к лампе и повернула.

В глубине зажглись искорки. Крошечные, ледяные, они вспыхивали и гасли, стоило чуть повести рукой, и не было им числа. Замороженные слёзы. Полумесяц на предплечье тихо теплел, как всегда рядом с этим камнем.

А не делаю ли я хуже?

Мысль пришла спокойно, и я заставила себя додумать её до конца. Я собиралась отдать источник силы существу, которое четыреста лет продержали в яме и у которого к этому миру огромный неоплаченный счёт. Чем больше камней, тем больше силы, он сам сказал. Что он сделает с этой силой, я не знала. Он не обещал мне ничего. Он вообще никогда ничего не обещал.

С другой стороны.

С другой стороны, за всё это время он не сделал ничего дурного. Если не считать двух стражников, которые собирались обесчестить меня в тёмном переулке. И избитого Эрри, которому я, будь у меня силы и смелость, честно говоря, наподдала бы сама.

Хорош список злодеяний. Защитил и приревновал.

— Любуешься?

Я вздрогнула. Он стоял в трёх шагах, у двери, и я не слышала ни двери, ни шагов. В тёмной рубахе, с бронзой на запястье, глаза карие, человеческие. Он смотрел на меня, на камень в моей руке, и улыбался. Насмешливо, как всегда. И как-то ещё, не как всегда.

— Сегодня ты выглядишь ещё прекраснее, маленькая злодейка.

Щекам стало горячо. Мгновенно, предательски, до самых ушей. Я разозлилась на себя, на него, на лампу, при которой всё видно, встала и молча протянула ему камень.

Рэйнд взял его. Поднёс к глазам, повернул. Искорки пробежали по его лицу крошечными отсветами.

— Надо же, — сказал он тихо. — Настоящая.

— Сколько вы готовы заплатить за второй?

— Честно?

Я кивнула.

— Тебе, — он поднял на меня взгляд, — я готов отдать вообще всё своё золото.

За его спиной треснуло пространство. Он шагнул в черноту, не договорив, и исчез, а я осталась стоять с открытым ртом и вторым камнем в кулаке. Вернулся он быстро. В руке у него был мешок. Не мешочек, как в прошлый раз. Мешок, увесистый, туго набитый, раза в два больше прежнего, и когда он поставил его на бортик, внутри тяжело, сыто звякнуло.

Я посмотрела на мешок. На него. Снова на мешок.

— Это всё ваше золото?

Рэйнд рассмеялся.

Он смеялся долго, искренне, запрокинув голову, и смех гулял под звёздным сводом, и мне с каждым мгновением становилось всё более неловко. Я стояла, красная, со слезой Истока в кулаке, и ждала, когда древнему повелителю надоест.

— Нет, маленькая злодейка, — выговорил он наконец. — Это не всё моё золото. Это то, что уместилось в один мешок.

Я молча отдала ему второй камень. Отчасти чтобы он замолчал.

— Что вы будете с ними делать?

Рэйнд посмотрел на меня. Игриво, искоса, как смотрел, когда собирался сказать очередную возмутительную вещь. Но ничего не сказал. Вместо этого он повертел оба камня в пальцах, погладил их большим пальцем, почти ласково.

А потом сжал кулак.

Треск был негромкий и страшный, словно раздавили горсть речного льда. Между его пальцев брызнули искры, посыпались на пол, и я отшатнулась. Но они не гасли. Упав, искры темнели, наливались чернотой, растекались по мозаике живыми ручейками. Ручейки собрались, качнулись и поползли к его ногам. Вверх, по сапогам, по одежде, впитываясь в чёрную ткань без следа, как вода в сухую землю.

Рэйнд прикрыл глаза.

На его лице было выражение, которого я не видела у него никогда. Так отец смотрел на первый весенний сад. Так Кардина ела горячий хлеб после болезни. Удовольствие, простое и глубокое, до самого дна.

Последний ручеёк втянулся в ткань. В купальне стало очень тихо.

Он сделал глубокий вдох. Медленный, полный, как первый вдох после долгой воды.

И открыл глаза.

Черноты в них было столько, что синяя смальта вокруг показалась светлой. Ни отсвета лампы, ни моего отражения. Ничего. Две дыры в мире, и из этих дыр на меня смотрело существо, которое четыреста лет ждало.

— Вот теперь, — сказал Рэйнд, — можно браться за работу.

Чернота медленно расползалась из его глаз. Через несколько вдохов на меня снова смотрели карие, человеческие, и только по краю радужки ещё дотаивала тёмная кайма.

— Хотя, нет. Работа подождёт до ночи, — сказал Рэйнд буднично, словно речь шла о котлах. — А ты иди. Тебе в этом доме лучше не задерживаться.

— Мне нужно ещё кое-что. — Я кивнула на мешок. — Я не унесу это через полгорода. Пусть полежит в вашем хранилище. Я возьму сейчас, сколько нужно.

— Оно всегда может лежать в моём хранилище. — Он усмехнулся. — Сколько тебе нужно?

Я прикинула. Потом прикинула ещё раз, с запасом.

— Горсти четыре.

Брови у него поднялись.

— Однако. И что же ты собралась покупать?

— Человека.

Управляющего купален я до этого дня никогда не видела. Грузный, с бычьей шеей, вместо бронзового браслета он носил золотой, и этим, кажется, было сказано о нём всё. Принял он меня в тесной конторке при входе, за столом с расходными книгами, и Сайс встал у двери, как положено рабу при разговоре господ. Хотя это было смешно, ведь для него даже служанка в поношенном платье будет выше статусом, чем он.

— Желаете выкупить? — Управляющий сложил руки на животе. — Этого?

— Этого.

Он посмотрел на Сайса. Потом на меня. На моё простое платье, на тёмный платок, на стоптанные башмаки. Я видела, как в его голове крутятся алчные мысли. Служанка. Пришла покупать раба. Значит, послала госпожа, которой этот раб зачем-то очень нужен. А за «очень нужно» платят.

— Раб непростой, — начал он со вкусом. — Учёный. Счёт, письмо, три языка. Восемь лет в доме, всё хозяйство на нём. Такого на рынке не сыщешь, такого растить надо...

Он говорил долго. Я ждала. Наконец он назвал цену.

Сайс у двери возмущенно поперхнулся воздухом. Вот прям возмущенно, иначе и не скажешь.

— Это впятеро против моей купчей, — сказал он. — Впятеро, Горбун. Побойся Истока, за такие деньги покупают породистого жеребца с выездом.

— А тебя не спрашивают, — благодушно отозвался управляющий и снова повернулся ко мне. — Так что передайте вашей госпоже...

— Согласна.

В конторке стало тихо. Управляющий моргнул. Он приготовился торговаться, долго, всласть, с чаем и причитаниями, и моё «согласна» застало его на середине удовольствия.

— Согласны, — повторил он, глупо моргнув.

— Деньги при мне. Бумаги оформим сейчас.

Я выложила золото на расходную книгу, столбик за столбиком. Монеты были тяжёлые, старой чеканки, с профилем, которого не знал уже никто из живых. Управляющий взял одну, поднёс к глазам, взвесил на пальце. Что-то в его лице изменилось. Алчность никуда не делась, но поверх неё легло цепкое нехорошее внимание.

— Старинные, — сказал он.

— Из хозяйкиного сундука. Приданое ещё бабкино. — Я пожала плечами. — Золото есть золото. Не хотите, переплавлю и приду с новым. Через месяц.

Месяц решил дело. Купчую он писал сам, быстро, красивым конторским почерком, поминутно косясь на столбики. Сайс стоял у двери молча. Только когда управляющий, кряхтя, полез в железный ящик за его старой купчей, он посмотрел на меня, и я впервые не смогла прочитать его лицо совсем.

На бронзовый браслет, когда его снимали он смотрел, как на ядовитую змею и с видимым удовольствием швырнул его на стол управляющего. Мне даже показалось на мгновение, что он и по роже ему даст, но обошлось без конфликтов.

Управляющий проводил нас до двери с поклонами. У самого выхода я обернулась. Он стоял, потеряв к нам всякий интерес и снова разглядывал монету на свет.

За два квартала от купален, в тихом переулке, я остановилась и протянула Сайсу кошель с остатком золота.

— Держите. Это ваше.

Он не взял.

— Госпожа...

— Вы свободны, Сайс. Купчая ваша, вот она, я отдам её вам в руки, и делайте с ней что хотите. Здесь достаточно, чтобы уехать куда угодно и начать любое дело. Талмию отстроят когда-нибудь. Или не Талмию. Мир большой.

Он молчал и смотрел на меня. Туман с реки оседал на его волосах мелкими каплями.

— Восемь лет, — сказал он наконец, — я просыпался и считал, сколько стоит моя свобода. Я знал эту цифру наизусть, госпожа. Я откладывал к ней медяк за медяком и понимал, что не доживу. А сегодня женщина, которой я не сделал ничего, кроме нескольких услуг за плату, выложила за меня впятеро и даже не торговалась. — Он медленно покачал головой. — Я не возьму кошель. И никуда не поеду.

— Сайс...

— Я вечно буду вам благодарен. — Он произнёс это спокойно, словно называл цену. — И я хочу служить вам. Не по купчей. По своей воле. Это, госпожа, единственное, что свободный человек может выбрать сам, и я выбрал. Не отнимайте у меня первый свободный выбор за восемь лет.

Вот теперь молчала я.

Возразить было нечего. Отправить его силой я не могла, взять в дом не могла тем более. Свободный мужчина с певучим акцентом при незамужней дочери графа — Кардина съела бы меня на завтрак вместо бисквита. А он стоял и ждал, спокойный, упрямый, с купчей за пазухой, и никуда не собирался деваться.

— Хорошо, — сдалась я. — Есть одно место. Там пыльно, шумно и очень далеко от магистратов. Зато там нужен грамотный человек, умеющий вести опись и держать язык за зубами.

— Я весь ваш, госпожа.

— Тогда едем. Познакомлю вас с одним ворчливым человеком.

Деб мы встретили у храма, , переоделись с ней, а затем до самой каменоломни я наблюдала в карете картину, которой не ждала.

Деб увидела Сайса, когда тот подсел в карету недалеко в переулке, где я его оставила меня дожидаться. Он сел в карету и кивнул ей, она подняла глаза и застыла. Потом отодвинулась в самый угол, сложила руки на коленях и всю дорогу смотрела на него так, как в храме смотрят на образ света. Мне показалось, она вообще не дышала.

Сайс не замечал её вовсе. Он смотрел в окно, на убегающие холмы, и на лице его было написано что-то далекое от мыслей о текущей ситуации.

— Деб, — тихо сказала я. — Дыши.

Деб покраснела до платка и до конца дороги изучала собственные руки.

Гарт принял новость с обычным своим лицом, то есть без всякого лица. Обошёл Сайса кругом, глянул на его руки, на выправку, хмыкнул.

— Писать умеешь?

— Тремя почерками.

— Считать?

— Быстрее ваших счётов.

— Ну-ну. — Гарт пожевал губами. — Возьму. Жить будешь при конторе, с Игликом. Старик храпит, ворчит и гоняет за жаровней. Сбежишь через неделю.

— Я восемь лет жил в одной комнате с человеком, который спит в шёлковой увлажняющей маске и разговаривает во сне о деньгах, — сказал Сайс. — Меня трудно испугать.

Гарт посмотрел на него внимательнее. Кажется, с этой фразы они и сговорились.

Домой мы вернулись к ужину, и вечер покатился по знакомой колее. Отец, серый по расписанию, рано ушёл к себе. Кардина была заботлива. А после ужина у ворот снова встал чёрный экипаж с золотым соколом.

Я стояла в нише за портьерой, уже не таясь перед собой. Подслушивание перестало быть случайностью и стало ремеслом.

— ...не к спеху, — говорил Кондар. Кресло скрипнуло. — А вот что действительно любопытно, сестра. Дознаватели сегодня подняли занятную бумагу. В нижнем городе, в очистительных купальнях, выкупили раба. Заплатили золотом. Старинным золотом, сестра. Чеканка такая, что казначейские сидят над монетой третий час и скребут в затылках. А выкупала, по словам управляющего, служанка. Простое платье, платок, стоптанные башмаки. Служанка, у которой водится золото из времён, когда наших с тобой прадедов ещё не было на свете.

Сердце у меня остановилось и пошло снова, тяжело, вразнобой.

— И что дознаватели? — Голос Кардины звучал скучающе. Слишком скучающе.

— Роют. Золото такой чеканки они видели один раз, в хранилище трибунала, среди изъятого четыреста лет назад. Сама понимаешь, какие у них теперь мысли. — Пауза, звякнул лет в стекле. — Найдут служанку, найдут и хозяйку. Или хозяина. Занятный город стал у нас, сестра. Не находишь?

Кардина ответила что-то короткое, я не разобрала. Скоро герцог уехал.

А через четверть часа после его отъезда Кардина велела закладывать карету.

Я слышала это с лестницы. Поздний час, спящий дом, отец давно у себя. Куда может ехать ночью безупречная жена угасающего мужа, я могла бы и не гадать. Но я хотела видеть сама.

Смирный гнедой мерин из отцовской конюшни носил меня хуже Литары, зато не боялся темноты. Я держалась далеко позади кареты, по теням, по чужим дворам, и карета привела меня туда, куда я и думала.

К очистительным купальням.

Кардина вошла не с парадного. Обогнула дом, скользнула в неприметную дверь с торца, и створка закрылась за ней беззвучно. Я привязала мерина в знакомой подворотне, досчитала до трёхсот и только потом постучала в парадную дверь.

Открыл незнакомый мужчина. Уже третий незнакомый мужчина в этом доме за последние дни.

— Мне нужен истопник, — сказала я. — По имени Рэйнд.

— Истопник? — Он оглядел меня с сомнением. — Госпожа, у нас найдутся рабы куда лучше. Могу предложить...

— Мне нужен этот. Только этот. Я заплачу.

Он пожал плечами, взял монету и ушёл в глубину дома. Я подождала. Потом подождала ещё. Потом не выдержала и пошла по коридорам сама.

Дом ночью жил приглушённо. Где-то плескалась вода, где-то смеялись, из-за занавесей тянуло теплом и маслами. Я шла тихо, вслушиваясь в каждый звук, ловя знакомый голос, знакомый холодок, хоть что-нибудь. Коридоры ветвились, ныряли вниз, поднимались. С тем же успехом можно было искать иголку в стоге сена, причём иголка не хотела находиться, а стог хотел, чтобы я заблудилась.

Он нашёл меня сам. Минут через десять, в тихом тупичке между двумя запертыми дверями. Просто возник за спиной, из ниоткуда, и я едва не закричала.

— Заблудшая душа, — сказал он с удовольствием. — Ищете кого-то, госпожа?

— Вас, — прошипела я. — Я тут хожу...

— Знаю. Весь дом уже знает. Гостья, которой нужен истопник. Моя слава растёт. — Он прислонился плечом к стене и разглядывал меня, наглый, довольный, ничуть не удивлённый. — За поцелуй, так и быть, найду тебе красивого мальчика. Самого красивого. Он, правда, слегка помят, но к утру отлежится.

— Вы!.. — Я задохнулась. — Я не за этим! Это вопрос жизни и смерти!

Он оттолкнулся от стены. Шагнул ближе. Ещё ближе, так, что мне пришлось запрокинуть голову, а отступать было уже некуда, за спиной стояла стена.

— Маленькая злодейка. — Голос упал до полушёпота, и он склонился к моим губам. — Перед тобой таких вопросов не стоит.

И поцеловал.

Мир качнулся.

Целоваться я не умела. За обе мои жизни, за все восемнадцать лет меня никто ни разу не целовал, и сравнивать было не с чем. Но я откуда-то сразу поняла, что так нельзя. Так нельзя ничего делать с человеком, если хочешь, чтобы он потом устоял на ногах.

Его губы были осторожными и горячими разом. Он не торопился. Он словно спрашивал, и от этого немого вопроса у меня в животе поднялась целая стая бабочек. Голова закружилась. Пол мягко поехал куда-то вбок.

Оттолкни его. Немедленно оттолкни его, Лиссандра.

Рука не поднялась. Вместо неё подломились колени, честно и позорно, и падение я почувствовала уже спиной. Точнее, почувствовала его ладонь. Она легла мне на талию и прижала меня к нему, крепко, всем телом. А я позволила. Хуже. Я прильнула сама, податливая, словно тёплый воск.

Поцелуй пьянил.

Мгновенно, с первого вдоха, сильнее любого вина. Где-то на самом дне сознания злая и трезвая Лиссандра перечисляла, что это повелитель Бездны, что за этими стенами ходит Кардина, что у меня дело жизни и смерти.

Я её почти не слышала.

Он оторвался от моих губ первым. Я стояла, вцепившись пальцами в его рубаху, и дышала, словно после бега. Сердце колотилось где-то в горле. Он смотрел на меня сверху вниз, и в карих глазах плясали довольные искры.

— Четыреста лет, — сказал он тихо. — Я подозревал, что этот мир мне кое-что задолжал. Но чтобы настолько...

— Больше... — голос сел, и пришлось начинать заново. — Больше никогда так не делайте.

— Неужели не понравилось?

— Нет!

Стало тихо. Бровь у него поползла вверх, медленно и с удовольствием. До меня дошло, что именно я сейчас ответила, и щёки вспыхнули до самых ушей.

— То есть... дело вообще не в этом! — я упёрлась ладонями ему в грудь и отпихнула. Он даже отступил на полшага. Подозреваю, из чистого милосердия. — Вы не имели никакого права.

— Как раз прав у меня хоть отбавляй, — безмятежно сообщил он.

— Что?

— Привилегия древних владык. Мы сперва берём, а спрашиваем потом. Лет через сто. Если не забудем.

Я открыла рот для отповеди и закрыла. Спорить с ним было бесполезно, а времени на споры у меня не осталось вовсе. Бабочек в животе разом прибило морозом.

Кардина.

Она вошла с торца четверть часа назад, беззвучно, как всё, что она делала. И к кому ночью ходит моя безупречная мачеха, гадать не приходилось.

— Эрри, — сказала я. — Мне нужно туда, где сейчас Эрри. К нему пришла женщина. Я должна слышать, о чём они говорят.

— Занятные у тебя желания после первого поцелуя, маленькая злодейка. — Он покачал головой. — Другой бы обиделся.

— Рэйнд.

— Веду, веду.

Он взял меня за руку и повёл. Тёмными служебными ходами, о которых я не догадывалась, хотя уже считала, что знаю этот дом. Где-то за стеной глухо ухала вода. Он шёл в темноте уверенно, словно у себя дома, и ни разу не сбился с поворота. Метка под рукавом тихо теплела от его ладони.

Я запретила себе об этом думать.

— К слову, — шепнул он на ходу, — подслушивать нехорошо. Мне нравится.

— Помолчите.

У низкой двери в конце прохода он остановился и приложил палец к губам. Из-под двери лежала жёлтая полоска света. И голоса. Совсем близко, словно говорили у меня над ухом.

— ...дважды, госпожа. — Голос Эрри я узнала не сразу. Воркование из него исчезло без следа, остался сухой доклад. — Оба раза её принимал Сайс. Лично, в дальней комнате. После первого визита из комнаты пахло жжёной бумагой. Во второй раз Сайс был занят, и гостью вёл я. Молодая. Говор благородный, а платье простое и башмаки стоптаны. На левом предплечье лента, под лентой что-то прячет. Сказала, старый ожог.

Я стояла в темноте и слушала опись собственных примет, и по спине у меня поползли ледяные иголочки.

— А сегодня Сайса выкупили, — продолжил Эрри со смаком. — Служанка выкупила. Горбун мне монету показывал, хвастался. Старая чеканка, госпожа, я такой в жизни не видел. Он сказал, что башмаки на служанке были стоптаны.

Тишина за дверью стояла долгая.

— Значит, вот откуда, — сказала наконец Кардина.

Потом застучали каблучки. По плитке, туда и обратно, часто. Она металась.

— Даты и суммы, — проговорила она вполголоса, похоже, себе самой. — И поверенный. Девчонка сидела здесь, в этих стенах, и читала мою жизнь по бумажке. А я искала среди слуг.

— Госпожа?

— Помолчи, мой хороший.

Каблучки остановились.

— Простое платье, — сказала Кардина медленно. — И благородный говор.

У меня заледенели пальцы. Рэйнд рядом не шевелился, только его взгляд стал пронзительнее.

— Что прикажете, госпожа? — спросил Эрри.

— Ничего. Ты уже всё сделал. — Шёлк в её голосе лёг на место, гладкий, без единой складки. — Умница.

Пауза. Звякнуло что-то мелкое. Потом зашуршала ткань, и я услышала, как Эрри тихо, почтительно благодарит.

— Об этой гостье никому ни слова, — сказала Кардина. — Ни Горбуну, ни другим рабам, никому. Если она появится снова, ты пошлёшь мне записку.

— Разумеется, госпожа.

Она помолчала. Долго, так долго, что я успела сосчитать до двадцати.

— Хватит с меня этой дряни, — сказала Кардина наконец. Спокойно, словно речь шла о меню к ужину. — Пора её убирать. И папашу её заодно. Брат любит порядок, сначала одно, потом другое... но порядок подождёт.

Я до боли вжала ногти в ладонь, и тут же почувствовала его взгляд.

В темноте прохода я видела только бледный овал его лица. Он наклонился к самому моему уху.

— Так это по её указке, — шепнул он, — в прошлый раз тебя отправили на эшафот?

Я застыла.

Вопрос повис в темноте, а в голове у меня лихорадочно заметались мысли. Целый рой, и ни одной я не могла ухватить. Они вспыхивали и рассыпались, словно искры над жаровней, и сквозь весь этот хаос медленно, запоздало проступало одно.

В прошлое я вернулась не сама.

Меня вернули.

— Так это... — губы плохо слушались. — Это сделали вы?

Он молчал. И в его молчании я вдруг заново услышала мост. Тёмную воду, фигуру в пустоте над рекой и слова, которым я тогда, оглушённая болью в метке, не придала никакого значения.

Ты просила вернуть тебя, и я услышал.

Услышал. Я решила, что это просто красивый оборот. У меня в ту ночь было слишком много забот, чтобы разбирать его обороты.

— Невозможно было проигнорировать такое смелое обещание мести, — сказал он, и по голосу я поняла, что он улыбается. — К тому же ты просила. Очень громко. На все четыре стены моей темницы.

— Конечно, — горло перехватило, и слова вышли злыми. — Вам же нужен был кто-то с руками по эту сторону врат. Ключ сам себя не повернёт.

— Мне будет достаточно «спасибо», — усмехнулся он.

— Спасибо, — тупо повторила я.

Гениально, Лиссандра. Блестяще.

— Пожалуйста. — Он склонился ниже, и дыхание тронуло мой висок. — И запомни. Ты можешь просить меня о чём угодно.

За дверью стукнули каблучки.

— Я возвращаюсь домой, пока моего отсутствия не хватились, — сказала Кардина. — Проводи меня до двери, мой хороший, и забудь, что я приходила.

Шаги. Один, второй, третий, совсем близко. И дверь толкнулась нам навстречу.

Запаниковать я не успела. Рэйнд перехватил мою руку, воздух рядом лопнул чёрной трещиной, и меня втянуло в неё, как нитку в игольное ушко.

Свет ударил по глазам.

Дневной, яркий, совершенно невозможный свет. Я стояла посреди широкой улицы, мощённой гладким светлым камнем, и щурилась, ничего не понимая. Тёплый воздух сладко пах цветущими деревьями. Незнакомыми цветущими деревьями, я таких не видела никогда. Дома вокруг были высокими и лёгкими, с арками и открытыми галереями, и люди... люди были одеты странно. Яркие свободные одежды, ни одного плаща. Они говорили на певучем языке, в котором я не могла выловить ни единого знакомого слова.

Женщина с корзиной замерла на полушаге и смотрела на нас во все глаза. Двое мужчин у арки перестали разговаривать. Мальчишка ткнул в нашу сторону пальцем и что-то восторженно затараторил.

Ночь осталась где-то там, вместе с Кардиной, тёмным ходом и жёлтой полоской света под дверью.

— Где мы? — спросила я.

Рэйнд огляделся. Вид у него сделался непривычный. Почти виноватый.

— Это было первое место, о котором я подумал, — сказал он.

И тогда из певучей чужой речи, ясный, словно удар колокола, вырвался крик:

— Повелитель?! Это Повелитель! Повелитель Бездны на аллее влюблённых!

Крик подхватили.

Слово покатилось по аллее из уст в уста. Чужая речь вокруг зашелестела быстрее, и на нас смотрели уже отовсюду. Женщина с корзиной пятилась, мелко творя незнакомый охранный знак. Двое у арки шептались, не сводя с Рэйнда глаз.

— Верните меня домой, — потребовала я. — Немедленно.

— А я предлагаю прогуляться. — Он подставил лицо солнцу и прикрыл глаза от удовольствия. — Чудесный день. Здесь всегда чудесные дни.

— Прогуляться. — Я оглянулась. Толпа прибывала, и шёпот в ней густел. — Обстановка не располагает. И мне нужно домой. У меня там мачеха собирается меня убить, если вы вдруг забыли.

Рэйнд рассмеялся. Легко, искренне, запрокинув голову, и от этого смеха шёпот на аллее стих совсем.

— Что смешного?

Он не ответил.

— Рэйнд. Что смешного?

— Пятнадцать минут, — сказал он вместо ответа. — Я кое-что тебе покажу. А потом верну тебя прямо в твою спальню.

— Вы же... — я запнулась. — Мне казалось, вы не можете открыть проход туда, где не бывали.

Он улыбнулся. Хитро, одними уголками губ. Воздух рядом снова лопнул чёрной трещиной, и он протянул мне руку ладонью вверх.

— Идём, маленькая злодейка.

Не ходи, Лиссандра. Хоть раз в жизни подумай и не ходи.

Я вложила пальцы в его ладонь.

Сначала был запах. Густой, сладкий, многослойный. Роз в нём было столько, что закружилась голова, а под розами лежало что-то горьковатое, травяное, тёплое от солнца. Потом пришёл звук воды. Она журчала где-то совсем рядом, тонко и непрерывно. А потом я увидела сад.

Белые дорожки сбегали террасами вниз, к пруду, в котором плавилось солнце. Тёмные стройные деревья стояли вдоль дорожек, словно свечи. Цвело всё, что могло цвести, и даже то, что, по моим понятиям, цвести не могло. Над мраморной чашей фонтана висела мелкая радужная пыль. Вдалеке, за верхушками сада, поднималось белое здание с открытыми галереями, лёгкое, словно вырезанное из кости.

Мы стояли посреди всей этой красоты совершенно одни.

— Мой дворец, — сказал Рэйнд. Буднично, словно показывал мне свою котельную. — Я любил гулять здесь, когда выдавалась свободная минута. Свободных минут у владык немного, так что сад видел меня реже, чем нам обоим хотелось бы.

Я медленно поворачивалась, пытаясь вместить это всё. Четыреста лет. Сад жил, цвёл и пах так, будто хозяин вышел к завтраку и вот-вот вернётся.

А потом на дальней дорожке, за фонтаном, я заметила двоих. Одинаковые светлые мундиры, копья, неспешный шаг. Стражники. Нас они пока не видели.

— Кому теперь всё это принадлежит? — тихо спросила я.

Рэйнд пожал плечами. Безмятежно.

— Неважно. Дворец освободится, как только все узнают о моём возвращении.

Я вспомнила аллею. Замершую женщину с корзиной и крик, катившийся по толпе из уст в уста.

— Уже узнали, — поправила я. — И слухи расползутся быстро.

— Пусть расползаются, — легко сказал он. — Я четыреста лет был сказкой, которой пугают детей. Сказке полезно иногда выходить на солнце.

Он говорил, а смотрел при этом на дворец. На белые галереи, на плавящееся в пруду солнце. Что было на его лице, я разобрать не смогла, но спрашивать дальше не решилась.

— И что вы намерены делать?

— Сейчас? Гулять. — Он неспешно двинулся по дорожке, и мне ничего не оставалось, кроме как пойти рядом. — У нас ещё десять минут.

Белая крошка тихо хрустела под ногами. Радужная пыль фонтана оседала на рукав холодными точками. Я поймала себя на том, что почти забыла про ночь, оставшуюся дома, и разозлилась на себя за это.

Окрик долетел от фонтана. Резкий, гортанный, на чужом языке. Стражники смотрели прямо на нас. Мгновение оба стояли неподвижно, а потом сорвались с места и побежали. Копья наперевес, напрямик через газон.

— А вот теперь тебе пора, — сказал Рэйнд без малейшей спешки.

— Постойте. — Я попятилась. — Вы так и не ответили. Как вы откроете проход в спальню, в которой не были?

Он протянул руку и упёр указательный палец мне в лоб.

— Вот так.

Топот приближался. А он наклонился и коротко, легко поцеловал меня в губы. Я застыла. И пока я стояла столбом, за моей спиной распахнулась чёрная трещина, и он мягко толкнул меня в неё.

Я мгновенно потеряла ориентацию в пространстве и замахала руками в воздухе, но через миг подо мной спружинила кровать.

И Деб вскрикнула.

Вскрик оборвался почти сразу. Деб зажала рот обеими ладонями и смотрела на меня поверх пальцев круглыми, совершенно белыми в темноте глазами.

Я лежала поперёк собственной кровати. В дорожном платье, в стоптанных башмаках, и в глазах у меня всё ещё стоял чужой солнечный полдень. А в комнате была ночь. Догорала свеча на столике, пахло воском и остывшим отваром, и за окном лежала привычная чернота.

— Гос... — выдохнула Деб сквозь пальцы. — Госпожа. Вы... вы из воздуха...

— Деб.

— Из воздуха, госпожа. Прямо из воздуха. Я же видела, вот тут, над кроватью, воздух порвался, и вы из него...

— Деб. — Я села. Голова гудела, и солнечный сад никак не желал выветриваться. — Воды, пожалуйста.

Она метнулась к кувшину на негнущихся ногах. Руки у неё ходили ходуном, вода плескала через край кружки, и половину она разлила, пока несла. Я выпила залпом. Холодная вода немного расставила всё по местам.

— Ты ничего не видела, — сказала я. — Совсем ничего. Я вернулась через дверь, ты задремала в кресле, тебе приснилось.

Деб прижала пустую кружку к груди, словно щит.

— Да разве ж я кому... — Голос у неё дрожал, но глаза уже стали прежними, упрямыми. — Госпожа, да я с вами хоть в Бездну, только... — Она осеклась и испуганно покосилась на то место над кроватью, где рвался воздух. — Ой. Нет. В Бездну не надо.

Я не выдержала и рассмеялась. Тихо, в подушку, чтобы не перебудить дом. Смех вышел немного дурной, со всхлипом, и Деб, помявшись, осторожно погладила меня по плечу, как гладила, наверное, своих младших.

— Я тебе всё расскажу, — пообещала я в подушку. — Когда-нибудь. Когда сама пойму хотя бы половину.

— Ложитесь, госпожа. — Она уже стягивала с меня башмаки, деловито, сердито, и только пальцы у неё всё ещё подрагивали. — Утром хоть кожу с меня снимите, а сейчас спать.

Уснула я мгновенно, словно провалилась в собственный чёрный портал. А утром я велела закладывать коляску.

Утро выдалось холодное. Ночью прихватило первые лужи, лёд на них был тонкий, серый, и колёса кололи его с сухим хрустом. Над нижним городом стояли дымы, прямые, как струны. Пахло печёными каштанами, конским потом и приближающейся зимой.

У северных ворот всё было по-прежнему. Лоточник на все лады расхваливал ленты, кумушки щупали отрез, стража скучала у створок. Я оставила Деб у лотка со сладостями и неспешно пошла вдоль рядов, будто разглядывая товар.

Крис появился рядом бесшумно. Просто шёл вдруг в полушаге от меня, руки в карманах чужой куртки, взгляд мимо. За эти недели он словно стал старше на несколько лет, хотя куртка всё так же висела на нём мешком.

— От Тома, — сказал он одними губами.

Записка перекочевала ко мне в рукав вместе с медяком, который я будто бы уронила, а он будто бы поднял. Я развернула её у лотка с орехами, прикрывшись выбором товара. Почерк у Тома оказался неожиданно ровный, скупой, без единой лишней буквы.

«Согласен».

Внутри у меня что-то отпустило. Один узел из доброго десятка, но отпустило.

— Передай ему так, — сказала я, разглядывая орехи. — Каменоломня к востоку от города, за холмами. Спросить старшего десятника Гарта. Пусть приезжает сам и детей везёт с собой. Всех. Там для них найдётся и крыша, и дело.

Крис молчал. Я покосилась на него. Он смотрел прямо перед собой, и на скулах у него ходили желваки, совсем взрослые на мальчишеском лице.

— Всех, — повторил он наконец. — И мелких?

— И мелких. Особенно мелких.

Он кивнул. Один раз, коротко. Потом, уже отступая в толпу, обернулся.

— Ори заговорила, — сказал он. — Один раз. Ваше имя сказала и что скучает.

И исчез между рядами раньше, чем я нашлась с ответом.

Я стояла у лотка, сжимая в кулаке нечищеные орехи, и торговец что-то говорил мне про урожай и про цену, а я слышала только это. Ваше имя сказала. Больше ничего.

Соберись, Лиссандра. Разревёшься дома.

Орехи я купила. Все, что были.

Каменоломню я сначала учуяла. В окно коляски потянуло сухой известковой пылью и дымом кузни, потом пришёл мерный перестук кайл, а потом дорога вынырнула из-за холма, и внизу открылась серая чаша, изрезанная уступами, с лесами по стенам и белой пылью в воздухе.

У конторы нас встретил Сайс. За неполные два дня он успел обзавестись серой от пыли курткой, нарукавниками и толстой описью под мышкой, и всё это сидело на нём так, словно он родился при каменоломне. Кланяться он мне не стал. Наклонил голову, коротко и с достоинством, как свободный человек, и я поймала себя на том, что улыбаюсь.

— Госпожа. Гарт в конторе. — Он глянул за моё плечо, туда, где из коляски выбиралась Деб, и вежливо наклонил голову ещё раз. — Доброго дня.

Деб застыла с корзинкой в обнимку и забыла дышать.

— Деб, — напомнила я вполголоса.

Деб порозовела и очень заинтересовалась застёжкой корзинки.

В конторе пахло жаровней, чернилами и всё той же пылью, которая здесь была вместо воздуха. Гарт сидел над разложенными листами, водил по строчкам заскорузлым пальцем и на моё появление поднял глаза без всякого удивления, словно я заходила сюда каждое утро.

— Госпожа.

— Гарт. У меня к вам разговор. Длинный.

— Длинные разговоры лучше сидя. — Он сгрёб листы в сторону и кивнул на табурет у жаровни. — Ну.

Я села, стянула перчатки и начала по порядку.

Про Тома я рассказала столько, сколько ему требовалось знать, и ни словом больше. Человек из нижнего города, оборотистый, надёжный, с долгами расплатился и ищет тихое дело подальше от столичных глаз. При нём дети, четверо. Сироты, которых он не бросил, когда бросить было проще и дешевле.

— Дети, стало быть. — Гарт пожевал губами. — Сколько лет?

— Старшему одиннадцать. Младшей пять.

— В забой не пущу, — сказал он сразу, и голос у него стал тяжёлый. — Хоть режьте. Насмотрелся я в своё время на детей в забое.

— И не нужно. — Я даже руку подняла. — Старший может быть на подхвате наверху. Посыльным, при конюшне, при кузне. Младшие пусть помогают по дому. При общежитии ведь найдётся работа? Воду носить, за курами ходить.

— Работа-то найдётся... — Он поскрёб подбородок. — Дом для семейных у нас пустует наполовину. Комнату дадим, чего ж. Харч из общего котла.

— Жалование Тому я определю сама. А теперь главное. — Я помолчала, подбирая слова. — Слёзы. Гарт, добыча растёт, а платить людям за молчание одними обещаниями я не могу и не хочу. Том станет сбывать малую часть камней. Только малую, и только мастерам-артефакторам, поштучно, без огласки. Деньги пойдут сюда, на жалование и на припасы. Люди должны видеть, что тайна кормит, тогда её берегут.

Гарт долго молчал. Стянул рукавицу, почесал седой затылок, посмотрел в окно, где над уступами висела белая пыль.

— Рисково, — сказал он наконец. — Один камень уйдёт не в те руки, и по камню нас найдут.

— По камню найдут артефактора. Артефактор в жизни не признается, где взял, потому что за недоносительство о слезе с него первого шкуру снимут. — Я выдержала его взгляд. — Я всё посчитала, Гарт. Молчание, за которое не платят, нарушается быстрее.

— Это да. — Он вздохнул, натянул рукавицу и хлопнул ладонями по коленям. — Добро. Будь по-вашему. Тома вашего погляжу сам, и если что не так, я его с детьми и со всей его оборотистостью...

— Поглядите, — согласилась я.

— И вот ещё. — Он вдруг крякнул, словно вспомнил. — Есть у нас в третьей бригаде один, из грамотных. В предместье школу держал, пока школу не закрыли, а его сюда нужда не привела бы, так привела. Читает вечерами вслух, кто послушать сядет. Могу его к мелюзге приставить, часа по два в день. Пусть буквы учат, чем под ногами путаться.

Я посмотрела на него. На тяжёлое, серое от пыли лицо, на рукавицы, на строчки описи, выведенные корявым честным почерком.

— Гарт. Вы лучший управляющий из всех, кого я знаю.

— Я десятник, — буркнул он и уткнулся в свои листы, но уши у него, честное слово, порозовели совсем как у Деб. — Управляющий у нас мэтр Ольмер. Пока что.

Из конторы Гарт повёл меня к дому для семейных. Длинный приземистый сруб стоял на отшибе, за кузней, и пах нежилым холодом и мышами, но печь была цела, крыша не текла, а Гарт, пиная лавки, бурчал, что к велит протопить и что бабы из поварни приберут, не баре.

Там нас и нашёл посыльный мальчишка. От дороги идёт телега, чужая, спрашивают старшего десятника.

Том правил сам. Я узнала его ещё с холма, по развороту плеч и по тому, как неторопливо, по-хозяйски он оглядывал чашу каменоломни, леса, дымящую кузню. В телеге, среди узлов и корзин, сидели дети. Крис соскочил первым, за ним веснушчатый, и оба тут же встали у колеса, настороженные, готовые хоть бежать, хоть драться.

А потом меня увидела Ори.

Она сидела на самом верху, на узлах, замотанная в платок до бровей, маленькая и серьёзная. Мгновение она смотрела на меня, не веря. А потом весь двор услышал.

— Лис! — Голосок был тонкий, звонкий, отчаянный, и он летел над всей каменоломней. — Лис! Лис здесь!

Она скатилась с узлов, чуть не сверзилась с телеги, увернулась от рук веснушчатого и побежала через двор, путаясь в платке, голося моё имя на каждом шагу. Добежала. Вцепилась в юбку, уткнулась, и мне ничего не оставалось, кроме как подхватить её на руки. Она была лёгкая, как тряпичная кукла, и горячая, и держалась за мою шею так, словно её отрывали.

Рабочие у ворота обернулись на голос. Кто-то заулыбался в бороду. Гарт крякнул и ничего не сказал.

— Она же... — Крис стоял у телеги и смотрел на сестру во все глаза. — Она при чужих ни звука. Никогда.

— Значит, тут не чужие, — сказала я в тёплый платок.

Том спешился, стянул шапку и молча, обстоятельно поклонился Гарту. Гарт так же молча смерил его взглядом, от сапог до макушки.

Пару, тянувшую телегу, я разглядела, только теперь. Гнедые, ладные, ухоженные. Про таких гнедых отец читал мне вслух за завтраком, в утро после открытия врат. У Северина тогда увели двух прямо со двора.

— Хорошие кони, — сказала я.

Том проследил за моим взглядом. Даже бровью не повёл.

— Куплены, — сказал он. — Почти честно.

— Том.

— Долг не ждал, госпожа, а ночь была удобная. — Он похлопал ближнюю по шее, без всякого раскаяния.

— Северину возместите. Деньгами, через третьи руки, без имён. Иначе никакого дела у нас с вами не будет.

— Возмещу, — легко согласился Том. — Я и сам собирался. Как разбогатею.

По лицу его было решительно непонятно, шутит он или нет.

Мужчины ушли говорить, и по тому, как оба одинаково ссутулились в дверях, я поняла, что они сговорятся.

Ори я спустила на землю только у самого дома для семейных, и то она тут же взяла меня за палец и больше не отпускала. Мы обошли сруб, выбрали, где чья лавка, и у окна она вдруг потянула меня за палец вниз, к себе.

— А красивый господин тоже придёт? — спросила она шёпотом.

— Какой господин, солнышко?

— Который каждый день приходит. — Ори поглядела на меня с лёгким укором, словно я забыла что-то всем известное. — Он мне сладости носит. Вчера петушок был, на палочке. Он сказал, он присма... — слово было длинное, и она одолела его со второго захода, — присматривает. За мной присматривает.

Я стояла и хлопала глазами.

Он все-таки выполнил обещание. На душе аж как-то потеплело, что ли.

Повелитель Бездны. С петушком на палочке.

— Придёт, — сказала я, потому что горло вдруг стало тесным. — Обязательно придёт. Ему только новую дорогу показать надо.

Ори кивнула и больше ничего не говорила, но это было другое молчание. Довольное.

Уезжать собрались, когда солнце легло на холмы. Деб нигде не было.

Я обошла контору и нашла её за углом, у колодца. Сайс стоял, прислонившись плечом к срубу, со своей описью под мышкой, и что-то говорил ей вполголоса. Деб слушала, комкая в руках край платка. Он смотрел на неё пристально, не отрываясь, со спокойным южным вниманием, и под этим взглядом Деб краснела так, что жар, по-моему, доставал до колодезной воды.

Я кашлянула.

Деб подскочила на месте и уронила платок.

— Ой. Госпожа. Мы тут... — она подхватила платок, уронила снова, — про корзинку. Про припасы то есть. Опись припасов.

— Я объяснял, как составляется опись припасов на зиму, — невозмутимо подтвердил Сайс, и только в самой глубине его глаз искрилось от смеха.

Обратно мы ехали в сумерках. Деб сидела в углу очень прямо, прижав к себе пустую корзинку, смотрела в окно и время от времени зачем-то трогала ладонями щёки. За окном тянулись синие холмы, и я позволила себе четверть часа простого, ничем не отравленного довольства. Дети под крышей. Том при деле. Слёзы найдут дорогу к мастерам, а деньги к людям.

Поздравляю, Лиссандра. У тебя теперь есть каменоломня, скупщик, бывший раб, орда детей и повелитель Бездны. Приданое на зависть всем невестам империи.

Дома всё было тихо. Отец за ужином, похоже, забыл про свое лицедейство и выглядел лучше, даже пошутил про мой цветущий вид и осенний воздух. Кардина была безупречна. Подкладывала мне лучшие куски, расспрашивала про прогулку, смеялась отцовским шуткам, и мёд в её чае разошёлся без остатка, с первого оборота ложечки.

Именно это меня и насторожило. Но я слишком устала за день, чтобы додумать мысль до конца.

А зря.

Меня арестовали на рассвете.

Грохот я услышала сквозь сон и сначала вплела его в сновидение, где кто-то бил кайлом в белую стену. Потом стена рассыпалась, я открыла глаза, и грохот остался. Били во входные двери.

Так стучат только те, кому откроют в любом случае.

Деб влетела ко мне без стука, в накинутом поверх рубахи платке, белая до синевы.

— Госпожа... там... — Губы у неё прыгали. — Дознаватели. Полный двор. И эти, в сером, с бляхами...

Одеться я успела. Даже волосы прибрать успела, и лента легла на предплечье привычным движением, туго и гладко. Руки делали всё сами, спокойно и точно, и где-то на дне этого спокойствия я с холодным интересом отметила, что совсем не удивлена.

В холле горели все лампы. Отец в наспех запахнутом халате стоял на нижней ступени и держался за перила. Кардина в утреннем сером платье, причёсанная волосок к волоску, стояла поодаль, сцепив пальцы у пояса, и на её лице лежала безупречная скорбная тревога.

Причёсанная. На рассвете. Волосок к волоску.

Их было восемь. Восьмой, немолодой, сухой, в чёрном, с усталым лицом сельского лекаря, развернул лист с тяжёлой печатью.

— Лиссандра Ваэль, дочь графа Литара Ваэля. — Голос у него был тихий и бесцветный. — По извету, поступившему в святую инквизицию, вы подозреваетесь в сокрытии тёмной метки, в утаённом даре пустоты и в причастности к открытию врат Бездны. Предписано доставить вас для дознания. Извольте следовать за нами.

— Это недоразумение. — Отец шагнул со ступени, и я услышала, как он задохнулся на середине шага. — Я граф Ваэль, это мой дом и моя дочь. Кто подписал извет? Я требую...

— Извет тайный, ваше сиятельство. — Дознаватель даже не повернул к нему головы. — Требовать вы можете письменно, в установленном порядке.

— Я поеду с ней.

— Нет, ваше сиятельство. Не поедете.

Двое в сером сдвинулись, мягко и буднично отрезав отца от меня. Он рванулся. Не оглядываясь на Кардину, не заботясь больше ни о каком спектакле, и я поняла, что вся наша осторожная игра в угасающего графа кончилась ровно в эту секунду.

— Папа. — Я сказала это громко и спокойно, и он замер. — Всё разъяснится. Это ошибка, и она разъяснится. Пожалуйста. Ради меня.

Он смотрел на меня через плечо серого дознавателя, и я впервые за обе жизни видела на его лице такой открытый, такой беспомощный ужас.

Кардина молчала скорбно сцепив пальцы. Когда меня вели мимо, она подняла руку, словно хотела коснуться моего плеча, и я чуть отстранилась. Рука повисла в воздухе.

— Девочка моя, — тихо сказала мачеха. — Всё будет хорошо.

Быстро, матушка. Я всё-таки думала, у меня есть хотя бы неделя.

Во дворе стояла закрытая повозка без окон. Утро было ясное, лёд на лужах хрустел под сапогами дознавателей, и последнее, что я увидела, прежде чем дверца закрылась, был отец. Он стоял на крыльце в халате, на холоде, и Кардина бережно, заботливо накидывала ему на плечи плед.

В камере пахло сырой соломой и почему-то ржавчиной. Я помнила этот запах из прошлой жизни.

Дознание оказалось коротким. Мне показали лист, где чужим канцелярским почерком было переписано всё. Лента на левом предплечье и то, что под лентой. Визиты «неизвестной особы в простом платье» в очистительные купальни. Старинное золото. Даже про ожог там было, слово в слово, как я сказала об этом Эрри.

Ленту с меня сняли при двух свидетельницах и писце. Полумесяц на бледной коже казался при лампе почти чёрным. Писец скрипел пером, свидетельницы старательно смотрели мимо, и сухой дознаватель разглядывал мою руку так, словно сверял опись.

Потом с меня сняли мамин медальон и предупредили:

— Всё лишнее сдаётся под опись, ваша милость.

Я знала, что будет дальше.

Цепочку расстегнули у меня на затылке и тёмный камень лёг на сукно рядом с лентой. В комнате ничего не изменилось. Так же скрипело перо, так же горела лампа.

А потом человек в сером у стены, до этого не сказавший ни слова, оторвался от стены и подошёл ближе.

Он ничего не делал. Просто стоял в трёх шагах и смотрел на меня, а я стояла с голыми руками, без ленты и без камня, впервые за всю свою жизнь. Кожа на предплечье тянула холодом.

— Есть, — сказал он. — Слабая. Совсем слабая, я бы сказал, искра. Но пустота, тут не ошибёшься.

Перо скрипнуло особенно старательно.

Отпираться от метки было бессмысленно. Я и не отпиралась. Метка от рождения, причуда крови, никакого дара за собой не знаю, врат не открывала. Это я повторила столько раз, сколько меня спросили, одними и теми же словами, и по лицу дознавателя видела, что слова эти не значат ничего. Всё уже было решено. Извет, метка, купальни, золото. Дело сложилось само, гладко и складно, и моё место в нём было отведено заранее.

Ночами, лёжа на соломе, я думала о нём. Он слышал мой страх через полгорода. Ты очень громко боишься, сказал он мне тогда, на весь город. Значит, стоило мне закричать, по-настоящему, всем нутром, и он бы услышал. И пришёл бы.

Именно поэтому я молчала.

Я дышала медленно, считала камни в кладке, перебирала в уме опись каменоломни и держала свой страх на коротком поводке, как злую собаку. Инквизиция ждала вовсе не моего признания. Признание им было ни к чему, дело и без него сложилось гладко. Они ждали его. Ослабленного, истощённого маскировкой, в здании, где каждый камень стен пропитан их молитвами. Лучшей ловушки на Повелителя нельзя было и придумать, и приманкой в этой ловушке была я.

Обойдутся.

На третье утро мне велели привести себя в порядок. Суд был назначен на полдень.

Зал инквизиционного суда я помнила.

Другой зал, в прошлой жизни всё было в императорской судебной палате, но устроено одинаково. Высокие окна под потолком, свет столбами в пыльном воздухе, тёмное дерево скамей. Помост для судей. Загородка для обвиняемой. Народу набилось столько, что стражникам приходилось осаживать задних, и по залу висел тот особенный гул, который толпа издаёт в предвкушении.

Я стояла в загородке в сером платье без пояса и с обнажённым до локтя левым предплечьем. Метку полагалось видеть всем. Она и была видна, тёмный полумесяц на белой коже, и на неё смотрели, вытягивая шеи, и шёпот полз по скамьям, как сквозняк.

Кардины в зале не было. Я искала её глазами по первым рядам, где сидела знать, дважды прошла ряд за рядом и не нашла ни серо-голубого платья, ни герцогского золотого сокола. Безутешная мачеха не пришла на суд над падчерицей, и брат её не пришёл, и это сказало мне о сегодняшнем дне больше, чем весь извет.

Судей было трое, все в чёрном. Читал средний, тот же тихий, бесцветный, с лицом сельского лекаря. Извет. Опись примет. Показания слуги, пожелавшего остаться неназванным. Показания управляющего купальнями о золоте старинной чеканки. Заключение о метке, писанное по итогам осмотра.

Слушала я вполуха. Я знала этот путь наизусть, каждый его поворот, и знала, куда он ведёт. Странным было другое. Страх, который я ждала, всё не приходил. Вместо него внутри стояла усталая, звенящая ясность, и в этой ясности я разглядывала зал, лица, столбы света и думала о том, что в этот раз у Кардины не получится задуманное, но судить меня все равно будут. За дар пустоты, который отец скрывал с момента моего рождения.

— ...таким образом, дознание полагает доказанным, — читал судья, — что обвиняемая с рождения несёт на себе тёмную метку, утаённую от святой инквизиции, владеет запретным даром пустоты и причастна к открытию врат, повлёкшему исход тьмы в мир. Желает ли кто-нибудь свидетельствовать в пользу обвиняемой?

Формула. Пустая формула, её произносили и в прошлый раз. В прошлый раз за ней стояла тишина. Долгая, вязкая, до сих пор снившаяся мне тишина, в которой мой отец сидел в третьем ряду, смотрел в пол и молчал.

— Я желаю.

Я вздрогнула и подняла голову.

Отец стоял. В парадном графском облачении, с цепью рода поверх, бледный до желтизны, и держался за спинку передней скамьи, но стоял он прямо. Гул в зале осел и стих.

— Я, Литар, граф Ваэль, свидетельствую перед Истоком и людьми. — Голос у него был негромкий и сорванный, и в мёртвой тишине его было слышно до последних рядов. — Метку моя дочь носит от рождения. Я видел её в первый час её жизни. Ни выбирать её, ни отказаться от неё моя дочь не могла, как никто из нас не выбирает цвет глаз. Скрывал метку я. Мой приказ, моя воля, мой грех, если это грех. Судите за сокрытие меня.

— Граф Ваэль...

— Я не закончил. — Отец качнулся и сжал спинку скамьи так, что побелели костяшки. — Восемнадцать лет я смотрю на эту девочку каждый день. Она не открывала никаких врат. В ночь, о которой толкует извет, она спала под моей крышей. Я готов присягнуть в этом на книге Истока, здесь и сейчас, и пусть Исток сожжёт меня, если я лгу.

По залу прошёл ропот. Присяга была делом нешуточным, это знали все, и все смотрели теперь на судей.

Я стояла, вцепившись в перекладину загородки, и не могла отвести от него глаз. Горло жгло. В прошлой жизни я пять недель ждала от него хоть слова. Хоть взгляда. Я придумывала ему оправдания, болезнь, угрозы, отчаяние, а он сидел в третьем ряду и смотрел в пол.

Но в этот раз он не молчал.

— Свидетельство отца, — сухо сказал средний судья, — принимается к сведению. Отеческая любовь достойна уважения, но слепа. Присяга родича в делах о тёмных силы не имеет, ибо кровь свидетельствует за кровь. Сядьте, граф.

— Тогда судите нас двоих.

— Сядьте, граф Ваэль, — повторил судья тем же бесцветным голосом, — или стража поможет вам сесть, и тогда род Ваэлей за одно утро лишится и чести, и наследницы. Вам выбирать.

Двое стражников уже стояли по бокам от отца. Он посмотрел на них, потом на меня. Я едва заметно качнула головой. Пожалуйста. Сядь. Ты нужен мне живым, и ты даже не представляешь, до какой степени ты мне сейчас нужен живым.

Он сел. Медленно, ломко, как очень старый человек, и спрятал лицо в ладонях.

Инквизиции было всё равно.

Судьи даже не совещались. Средний выпрямился, взял лист, и зал встал в шорохе сотен подошв. Меня тоже развернули лицом к судье. Всё повторялось с точностью дурного сна. Свет столбами, чужое дыхание сотен людей, скрип пера, заносящего каждое слово для истории.

— Именем Истока и святой инквизиции. — Тихий голос заполнил зал до самых окон. — Дознание объявляется завершённым, вина доказанной. Лиссандра Ваэль, за сокрытие тёмной метки, за утаённый дар пустоты и за причастность к открытию врат Бездны приговаривается...

Договорить ему не дали.

Лампы вдоль стен погасли разом, все до единой, словно их накрыли ладонью. Столбы света из верхних окон посерели и истончились. По залу, от дверей, потянуло холодом. Настоящим, глубоким, зимним холодом, от которого дыхание сотен людей разом стало паром, а по тёмному дереву скамей побежала, тонко потрескивая, белая изморозь.

И в этой внезапной полутьме, в мёртвой тишине, стали слышны шаги. Неторопливые, мягкие, почти беззвучные.

Он шёл по центральному проходу, и толпа отжималась от прохода волной, давя друг друга, беззвучно разевая рты. Чёрная одежда без единого украшения. Спокойное, невозможно красивое лицо. И глаза.

Глаз у него не было. Была чернота. Цельная, глухая, без белка и радужки, и от этой черноты у людей отнимались голоса. Я слышала, как где-то в задних рядах тонко, монотонно заскулила женщина. Как забормотал молитву писец, тыча пером мимо чернильницы. Стражники у помоста вскинули мечи, и я увидела, как металл в их руках враз оделся инеем, а сами они застыли на половине движения, словно воздух вокруг них стал густым и вязким.

Рэйнд дошёл до середины зала и остановился. Огляделся с вежливым интересом гостя, которого забыли встретить.

— Прошу вас, продолжайте, — сказал он. Негромко, но услышали все. — На чём вы остановились? «Приговаривается». Смелое слово. Договаривайте.

Средний судья стоял с раскрытым ртом. Лист в его руке ходил ходуном. Левый судья медленно, по стеночке, оседал в своё кресло. Правый творил знак Истока, раз за разом, мелко и беспомощно, как та женщина с корзиной на солнечной аллее.

— Тварь... — выдавил средний. — Отродье Бездны...

— И это тоже, — согласился Рэйнд.

Он повернулся и пошёл ко мне. Толпа за его спиной не шевелилась. Сотни людей стояли в морозном пару собственного дыхания и смотрели, и в зале было так тихо, что я слышала, как потрескивает изморозь, расползаясь по перилам помоста.

Метка ожила, когда он был в пяти шагах. Тепло толкнулось под кожей, налилось, окрепло, и по чёрному полумесяцу, видному всему залу, побежало мягкое тёмное свечение. По рядам пронёсся общий, единый вздох.

Рэйнд остановился у загородки. Посмотрел на мои руки, стянутые впереди тонкой цепью, и чуть поморщился, словно увидел дурно сшитое платье. По цепи поползли темные ручейки, она хрустнула и осыпалась с моих запястий трухой.

— Я же просил, — сказал он мне одному, вполголоса, с бесконечным укором. — Ты можешь просить меня о чём угодно. О чём угодно, маленькая злодейка. Тебя не было три дня, и где я тебя нахожу?

Горло у меня не работало. Я смотрела в его черноту и не могла выдавить ни звука. Просто потому что внезапно поняла, что… кажется, я влюбилась.

А он развернулся к залу, и голос его вдруг раскатился от стены до стены, спокойный и огромный, словно говорила сама тьма.

— Смотрите. Все. И запоминайте, потому что повторять я не стану. — Он поднял мою левую руку за запястье, бережно, словно драгоценность, и тёмное свечение полумесяца стало видно, наверное, даже с улицы. — Эта женщина — моя истинная пара. Метка на её руке — моя метка. Она носит её с первого часа жизни, задолго до того, как ваш суд выучился читать. По вашим законам вы судили её за эту метку. По моим законам всякий, кто тронет её, тронул меня. — Он обвёл зал чёрными провалами глаз, неторопливо, ряд за рядом. — Подумайте, хочется ли вам трогать меня.

Тишина стояла такая, что было слышно, как за высокими окнами, далеко, тревожно и вразнобой, начинают бить храмовые колокола.

— Приговор, — Рэйнд повернулся к судьям, и средний отшатнулся, — считайте оглашённым. Я её забираю.

Истинная пара.

Слова болтались у меня в голове, огромные и пустые, и никак не желали складываться в смысл. Он перешагнул сломанную загородку, снял с себя чёрный плащ и укутал меня, спокойно и обыденно, словно мы стояли не посреди суда, а в прихожей. Плащ был тёплый. От него пахло холодом, смолой и почему-то розами.

— Идём, — сказал он. — Нам здесь наскучило.

И мы пошли. Через весь зал, по центральному проходу, мимо оцепеневшей стражи с заиндевелыми мечами, мимо белых лиц, мимо писца, так и застывшего с пером над бумагой. Толпа отжималась от нас, не дыша. У третьего ряда я нашла глазами отца. Он стоял, держась за скамью, смотрел на меня, и по его лицу текли слёзы. Он не утирал их. Я успела улыбнуться ему. Криво, дрожаще, но успела, и увидела, как он прижал ладонь к губам.

А потом были двери, и ступени, и площадь.

Площадь кипела.

Колокола били уже по всему городу, наперебой, захлёбываясь, и под этот рваный звон площадь перед судом превращалась в водоворот. Кто-то бежал прочь, роняя корзины. Кто-то, наоборот, лез ближе, вытягивая шею. Торговка бросила лоток, и яблоки раскатывались под ноги бегущим. У коновязи бились и хрипели лошади. Стража у дверей суда вжалась в стену и смотрела на нас, выставив перед собой мечи, словно они могли чем-то помочь.

— Повелитель! — крикнули из толпы, и крик подхватили, размножили, разнесли. — Повелитель Бездны, сам, средь бела дня!

— А с ним ведьма. Глядите, люди, ведьма его, из благородных!

— Метка... метка у неё светится!

Толпа качалась, кричала, чертила воздух знаками Истока, падала на колени и давила упавших. Над всем этим бился колокольный звон, и я вдруг некстати вспомнила башни магов пустоты. Три колокола. Первый про беду, что близко. Второй про беду, которой не миновать.

В этом городе не было башен магов пустоты. Но если бы были, сегодня звонили бы все три разом.

Рэйнд оглядывал площадь с видом человека, которому нравится погода. Паника его не трогала. Он вёл меня сквозь неё, держа за руку, и перед нами сама собой открывалась пустота. Люди отшатывались, не дожидаясь его взгляда.

И вот тут, посреди чужого крика, звона и хруста яблок под ногами, моя голова наконец заработала. Холодно, ясно и очень быстро, как она умела работать только в самые скверные минуты моей жизни.

В прошлой жизни им пришлось потрудиться. Убить императора тайно, в его покоях. Выдумать чудовище, выпущенное глупой девчонкой. Подгонять свидетелей, стряпать улики, спешно вести меня на помост, пока никто не начал задавать вопросы, и молиться, чтобы никто не спросил главного. Где чудовище? Куда делось? Отчего его никто не видел?

Теперь вопросов не будет.

Чудовище шло по столице средь бела дня, на глазах у тысячи свидетелей. Прекрасное, невозможное, с глазами из цельной черноты, оно остановило суд святой инквизиции и забрало приговорённую ведьму. Из знати. Мою мачеху с герцогом теперь никто ни о чём не спросит. Столица сама, добровольно, с колокольным звоном сложит им сказку, лучше прежней. Императора убил Повелитель Бездны. А выпустила его и навела на помазанника ведьма Ваэль, его истинная пара.

Им оставалось только убить императора и подождать.

И для этого им больше не нужен был ключ.

Крик стоял над всем городом.

Я слышал город насквозь, от порта до последней окраинной лачуги. Тысячи сердец колотились вразнобой, тысячи глоток орали, молились, божились, что видели всё своими глазами, и над всем этим надрывались колокола. Страх катился по улицам волнами, густой, горячий, и четыреста лет назад я пил бы этот страх, как молодое вино.

Ныне он был мне скучен.

Занимало меня совсем другое. Маленькая ладонь в моей руке. Ледяная, твёрдая, с ногтями, всё ещё сведёнными в кулак, и я чувствовал сквозь эту ладонь, как в моей маленькой злодейке грохочет сердце. Ей было страшно так, что звенело у меня в висках. И шла она при этом с прямой спиной, подняв подбородок, сквозь беснующуюся площадь, словно по собственному саду.

Четыреста лет я не видел ничего красивее.

Толпа раздавалась перед нами. Я даже не трудился, они сами отлично справлялись. Какая-то бойкая душа уже голосила про ведьму из благородных, торговка причитала над рассыпанными яблоками, и я поймал за хвост забавную мысль, что яблоки ей никто не возместит, а виноват в этом, если разобраться по совести, буду я.

За нашими спинами, на ступенях суда, кто-то из чёрных судей наконец обрёл голос и требовал стражу, оцепление и молебен, всё разом. Голос был жидкий. Я не стал оборачиваться. Пусть требует, крику в этом городе сегодня хватит и без моего участия.

У фонтана я остановился, повернул к себе своё сокровище и открыл проход.

Она шагнула в черноту не дрогнув. Привыкла. Это отчего-то было мне приятно.

Сад встретил нас глухой полночью, розами и водой.

Я вёл её вниз по террасам и слышал, как она то и дело задирает голову к звёздам.

Стражу я убрал в тот же день, как проводил её домой. Обошлось без крови, чему я сам слегка удивился. Просто прошёл по дорожкам, заглянул в казарму у нижних ворот, побеседовал с начальником караула, и к вечеру дворец опустел совершенно, вместе с садовниками, кастеляном и каким-то знатным семейством, занимавшим западное крыло.

Семейство уезжало быстрее всех.

Так что теперь на нижней террасе не было никого, кроме нас двоих. Луна лежала на воде широкой белой дорогой. Моя злодейка стояла в лунном свете, в моём чёрном плаще поверх серого платья преступницы.

Я ждал. Я умею ждать, этому искусству меня учили четыреста лет в четырёх безграничных стенах.

— Они убьют императора, — сказала она наконец.

Голос у неё был спокойный. Она уже всё посчитала в этой светлой голове и теперь делилась выводами.

— В прошлый раз им пришлось выдумывать чудовище. Прятать концы, стряпать свидетелей, спешить с казнью. Теперь чудовище ходит по столице средь бела дня, у него глаза без белков, и весь город видел, как оно забрало из-под суда приговорённую ведьму. — Она подняла на меня глаза. — Лучшего подарка Кондар не получал за всю свою жизнь. Он убьёт императора в ближайшие дни. Может быть, в ближайшую ночь, пока страх свежий. И свалит на вас.

— Пусть валит, — пожал плечами я. — Мне не привыкать. На меня, к твоему сведению, за четыре века свалили две чумы, один неурожай и порчу императорской конницы. Конницу, заметь, я даже в глаза не видел.

— Рэйнд.

— Что?

— Я прошу вас его спасти.

Вот теперь я молчал.

Где-то в ветвях сонно завозилась птица. Вода переговаривалась в чаше фонтана. Моя маленькая злодейка стояла передо мной и просила меня, повелителя Бездны, спасти жизнь императору. Помазаннику Истока. Венценосному владыке державы, чья инквизиция травила мой народ, чьи жрецы четыреста лет проклинали моё имя с каждой кафедры, чьи предки заперли меня в Бездне.

— Ты понимаешь, о чём просишь?

— Понимаю.

— Нет. — Я подошёл ближе. — Не понимаешь. Эта империя строилась на моих костях, маленькая леди. Каждый её храм стоит на страхе передо мной. Я ждал четыреста лет, чтобы посмотреть, как это всё горит. Я имею право смотреть, как это горит. По любым законам, какие ни возьми, право мести за мной.

Я помнил день, когда меня запирали. Помнил каждый его час. Четыре голоса читали формулу запечатывания, сменяя друг друга, чтобы не сорвать глотки, Бездна поглощала меня, а молодой помазанник, прапрадед нынешнего мальчика, стоял поодаль, в белом, и ни разу не посмотрел мне в глаза. Он был мне должен. Вся их сияющая династия была мне должна, и счёт я вёл честно, все четыреста лет, по одному году за раз, не сбившись ни на единой зиме.

— Имеете, — согласилась она.

И всё. Ни возражений, ни слёз, ни торга. Она стояла и смотрела на меня снизу вверх, серьёзная, усталая, с тёмными кругами под глазами после инквизиционного подвала, и ждала, что я выберу сам.

Хитрая маленькая... Она знала, что делает. Против доводов я бы устоял.

— Объясни мне хотя бы, зачем, — сказал я, уже зная, что проиграл. — Тебе. Зачем тебе этот император? Его суд тебя приговорил. Его город сегодня орал тебе вслед «ведьма». Хочешь, я скажу, что будет, если этой ночью его зарежут? Ничего не будет. Одним венценосным мальчиком меньше.

— А потом?

— А потом... — Я осёкся.

— А потом, — продолжила она за меня тихо, — на трон сядет Каэлум. За ним встанут Кондар с моей мачехой. Первым указом объявят охоту на вас и на меня. Вторым начнут жечь магов пустоты по всем провинциям, потому что страху нужна пища каждый день. Сайс, Том, дети, Гарт с его каменоломней, Деб, мой отец. Все, кто рядом со мной, сгорят в этом первыми. — Она перевела дыхание. — Вы можете смотреть, как горит империя. А я буду смотреть, как горят мои.

Ночной сад молчал. Луна лежала на воде.

Четыреста лет назад я стирал города за меньшую дерзость. А теперь стою в собственном саду и понимаю, что сейчас соглашусь.

— Хорошо, — сказал я.

Она моргнула, будто не рассчитывала на согласие вовсе.

— Хорошо?

— Я спасу твоего императора. — Я поднял палец. — Один раз. Дальше пусть выкручивается сам, у него для этого есть держава, армия и лучший в мире опыт по части выживания венценосцев. Но у меня будет цена.

Она подобралась. Вот это мне тоже в ней нравилось. Слово «цена» она понимала правильно.

— Каменоломня?..

— Оставь себе.

— Золото ваше я и так...

— Оставь себе.

— Тогда что?

— Поцелуй.

Стало очень тихо. Даже вода в фонтане, по-моему, притихла.

— Что? — переспросила она.

— Поцелуй, — с удовольствием повторил я. — Один. По доброй воле, в здравом уме, без спешки. Не украденный, заметь. Уплаченный. Это большая разница, и она для меня существенна.

Смотреть на неё в эту минуту было отдельным наслаждением. Сначала она покраснела. Потом побледнела. Потом открыла рот, закрыла, снова открыла, и я видел, как за её глазами насмерть сцепились гордость, здравый смысл и то, о чём она сама себе пока запрещала думать.

— Это... — она откашлялась. — Это возмутительно. Вы торгуетесь жизнью императора.

— Я торгуюсь своей местью, — поправил я. — Император тут вообще сбоку. И потом, ты уже слышала мою цену за красивого мальчика. За императора выходит даже дёшево, если считать по головам.

— Вы невозможный.

— Четыреста лет упражнений.

Она отвернулась к пруду. Постояла. Уши у неё горели, я видел это даже со спины, и сердце у неё колотилось теперь совсем не от страха. Я ждал и не торопил. Такое нельзя торопить, испортишь всё удовольствие.

— Один, — сказала она наконец, очень строго, пруду и солнечной дороге на воде. — Короткий. И не сегодня. И убийц вы берете живыми.

— Договорились, — легко согласился я.

В её спальню мы вышли еще по свету и… в крик.

Кричала, впрочем, недолго. Маленькая служанка сидела в кресле у окна, закутанная в платок, с распухшими от слёз глазами, и при нашем появлении взвилась так, что кресло поехало по полу. Крик у неё оборвался на половине. Она метнулась через комнату, вцепилась в мою злодейку обеими руками, ощупала её, живую, целую, от плеч до локтей, и разрыдалась в голос, уткнувшись ей куда-то в ключицу.

— Госпожа... живая... а я тут... а они говорили, вас... а я...

— Тише, Деб. Тише. Я здесь.

Моя злодейка гладила её по голове, по сбившемуся платку, и лицо у неё при этом было такое, что я отвернулся и стал разглядывать комнату. Лепнина с лучами Истока по углам. Узкая кровать. Огарки свечей, а рядом новая. Похоже, девочка жгла их не одну ночь.

Потом рыдания стихли. Служанка подняла голову, увидела меня, и глаза у неё стали как две плошки.

Надо отдать ей должное. Она не завизжала. Она очень медленно, очень плавно задвинула мою злодейку себе за спину, а сама осталась стоять между нами. Крошечная, зарёванная, в съехавшем платке, против повелителя Бездны. Руки у неё тряслись, коленки, судя по звуку, тоже, и она стояла.

Определённо, моей маленькой леди везёт на людей.

— Деб, — мягко сказала Лис из-за её спины. — Всё хорошо. Это... — заминка вышла совсем короткая, — это Рэйнд. Он меня сегодня спас. Он не причинит вреда ни мне, ни тебе, ни кому-то ещё в этом доме.

— Он... — Служанка сглотнула. Голос у неё сел до шёпота. — Госпожа, у него же...

— Глаза. Я знаю. Это у него от природы.

От природы. Я едва не расхохотался, но удержался. Момент был неподходящий, а служанка и без того держалась из последнего.

— Деб? — Я отвесил ей поклон, самый учтивый из моего арсенала, по всем правилам двора, которого больше не существует. — Рад познакомиться.

Служанка хлопнула глазами. Посмотрела на госпожу. Снова на меня. Что-то в её зарёванной голове со скрипом провернулось, и она, не найдя лучшего, изобразила книксен. Посреди ночи, в платке, повелителю Бездны. Книксен.

Нет, положительно везёт на людей.

— Деб, — сказала злодейка, — принеси мне, пожалуйста, воды. И себе. И посиди у себя четверть часа, мне нужно попрощаться.

Служанку сдуло. По пути она ещё раз обернулась на меня от двери, и я вежливо ей кивнул, отчего её сдуло окончательно.

— Ей теперь снов на месяц хватит, — полетел в меня упрек.

— Я был безупречен.

— Вы поклонились ей, как императрице.

— Поклон лишним не бывает. — Я подошёл ближе. — Запомни это, пригодится.

Она подняла голову, собираясь, судя по глазам, сказать что-то воспитательное. Я наклонился и поцеловал её.

Нагло. Признаю. Коротко, тепло и совершенно бессовестно, в самый пик невысказанной фразы, и отстранился раньше, чем она успела решить, возмущаться или нет.

— Это не тот, — сказал я, пока она хватала воздух. — Тот с тебя ещё причитается, уплаченный. А это так. В счёт будущих расходов. — Я направился к окну, и у самой рамы обернулся. — Да, чуть не забыл. Завтра я поведу тебя на свидание.

— Что?..

— Свидание, — повторил я со вкусом. Слово было из её мира, из её смешного, торопливого, безбожного мира, и мне нравилось, как оно звучит. — Ты. Я. Никаких отвлекающих фактороф. Оденься тепло.

Она стояла посреди комнаты, в моём плаще, растрёпанная, с горящими ушами, и молчала. Просто смотрела на меня и молчала, и губы у неё шевельнулись, но так ничего и не сказали.

И вот тут со мной случилось то, чему в моих родных языках нет имени. Что-то тёплое и глупое повернулось в груди, там, где у меня четыреста лет было тихо и холодно, и я стоял у окна, древнее зло этого мира, и умилялся. Другого слова нет. Умилялся.

Совсем ты плох, владыка.

— Спи, — сказал я. — Ночью тебя никто не потревожит. Ночью все будут заняты.

Последним, что я увидел, была служанка Деб, замершая в приоткрытой двери с кувшином наперевес. Воду она, стало быть, принесла вовремя и стояла там, судя по её лицу, достаточно давно. Что ж. Про свидание к утру будет знать вся людская, к полудню вся кухня, а к вечеру, вероятно, и каменоломня. Меня это устраивало совершенно.

И я шагнул в темноту портала раньше, чем моя злодейка спросила, чем именно будут заняты все этой ночью.

Императорский дворец я помнил другим.

Четыреста лет назад он был ниже и не таким раскошным. Нынешний оброс позолотой, зеркалами и караулами, которые несли службу так, что я насчитал одиннадцать способов войти внутрь незамеченным, пока неспешно шёл через парк. Впрочем, мне хватило бы первого. Я вошёл через тень от фонаря.

Двор не спал. В малой тронной зале горели все люстры, и позднее собрание было в самом разгаре. Его величество принимал доклады о вчерашнем. Голоса я слышал сквозь стены. Перепуганные вельможи наперебой требовали войск, облав в нижнем городе, и надо всем этим плавал усталый, глуховатый голос человека, которому очень хотелось, чтобы сегодняшний день кончился.

Императору было за пятьдесят. Для меня, разумеется, мальчик, для них всех я застал прапрадедов, но мальчик, следовало признать, держался. Не визжал, войск на собственную столицу не требовал, жечь нижний город не велел. Сидел, слушал, тёр переносицу.

Доклады между тем шли своим чередом. Военный министр предлагал ввести в столицу два полка. Верховный жрец требовал всенощных молебнов по всем храмам и поста для мирян. Кто-то из задних рядов, потный и звонкий, кричал, что очистительные купальни суть гнездо скверны и что их надлежит срыть до основания вместе со всем нижним городом, и вот тут я, признаться, стал слушать внимательнее.

— Нижний город, — устало сказал император, — кормит верхний. Сядьте, барон.

Барон сел. Мальчик определённо нравился мне всё больше. Править ему оставалось, по замыслу некоторых присутствующих, часа четыре, и я перевёл взгляд на этих некоторых. Пустое кресло церемониймейстера. Ещё одно пустое, поодаль. Кое-кто предпочёл сегодня лечь пораньше, и отсутствие их говорило о многом.

Я устроился в тени за колоннадой верхней галереи и стал ждать.

Она пришла за полночь, когда доклады выдохлись. Смерть. Не моя, человеческая, мелкая, но от того не менее прилежная. Сначала я их услышал. Семь сердец, и стучали они мерно, без всякой спешки, будто люди шли не убивать помазанника, а сдавать ночную смену.

Они шли снизу, из старого водоводного хода, о котором нынешняя стража, судя по всему, не знала вовсе, а кто-то во дворце знал отлично, потому что решётку в конце хода отпер изнутри и заранее.

Я мысленно отметил эту решётку. Полезная решётка. Дознавателям понравится.

Семеро поднялись, разошлись и стянулись к малой тронной зале со стороны служебных дверей. Клинки у них были короткие, черновые, и от лезвий тянуло знакомой сладковатой дрянью. Яд. Ну разумеется. Чтоб наверняка.

Седьмой, старший, шёл последним и мягче всех. Этот был мастер. Сердце у него стучало реже, чем у спящего, и остановился он в переходе так, чтобы видеть сразу три двери. Со старшими всегда так. Они выживают дольше прочих именно потому, что не спешат к работе, и умирают в конце концов именно поэтому же.

Старая моя природа тем временем поднимала голову и просилась наружу. Проще всего было выстудить их всех прямо в переходе, семь сердец, один короткий пас, и разбирайся потом кто хочет. Пятнадцать лет назад я так бы и сделал. Прошу прощения, четыреста пятнадцать.

Мне велено взять живых. Велено. Слыхала бы Бездна, до чего я дожил.

Первый вошёл в залу через дверь для лакеев, когда его величество отпускал казначея.

Дальше всё было очень быстро и очень некрасиво. Некрасиво для них.

Я остановил воздух.

Это несложно, если знать, где у воздуха хребет. Семь человек застыли там, где стояли. Один в шаге от императорского кресла, с уже занесённой рукой. Двое в дверях. Четверо в переходе, где их никто и не увидел бы. Застыл и весь зал, но зал я не трогал, зал справился сам. Крик застрял у людей в глотках, кто-то выронил бокал, и бокал разбился в такой тишине, что звон его, полагаю, было слышно в порту.

Я вышел из тени колоннады и неторопливо спустился по парадной лестнице. Шаги мои в этой тишине звучали громко, и я не отказал себе в удовольствии не спешить.

Пар от дыхания стоял над всем залом. Изморозь взбиралась по зеркалам, по позолоте, по застывшим лакейским ливреям. Придворные жались к стенам. Император сидел очень прямо, вцепившись в подлокотники, и смотрел на меня. Потом на человека с занесённым клинком в шаге от себя. Потом снова на меня. Он был белый до синевы, но, повторяю, мальчик держался.

— Ваше величество. — Я остановился в пяти шагах от трона и слегка поклонился. Не так, как служанке Деб. Пожиже. — Прошу простить за поздний визит. Меня, видите ли, просили за вас.

Губы у него шевельнулись дважды, прежде чем вышел звук.

— Кто... просил?

— Дама. — Я прошёлся вдоль застывших убийц, разглядывая их, как разглядывают дурно выполненную работу. — Вы её знаете. Ваш суд не далее как вчера утром приговаривал её к смерти. Тёмная метка, дар пустоты, открытие врат, всё как полагается. Она попросила меня сохранить вам жизнь, и, поверьте, это обошлось вашему величеству дешево.

Ему дешево, конечно, а я за этот поцелуй еще сто лет готов Бездне отдать.

Я взял ближайшего убийцу за ворот и поставил его на колени. Воздуха я ему отпустил настолько, чтобы дышал. Клинок звякнул об пол, и от звука половина зала вздрогнула так, что изморозь посыпалась с люстр.

— Обратите внимание на лезвия, ваше величество. Не трогайте, просто обратите внимание. Яд. Аккуратная работа, недешёвая. Такую заказывают люди со средствами и с положением. — Я обвёл глазами зал, и зал перестал дышать. — Вчера весь город кричал, что чудовище на свободе и что чудовище придёт за помазанником. Удобно, не правда ли. Если бы этой ночью вас нашли остывшим, к утру не осталось бы ни одного человека в империи, который усомнился бы, чьих это рук дело.

Император молчал. Но взгляд у него уже работал. Взгляд перебегал с отравленных клинков на служебную дверь, с двери на кого-то из свиты, кого в зале не оказалось, и я почти слышал, как у него в голове со скрежетом становятся на место шестерни.

— Эти семеро живы, — сказал я. — Целы. Языки при них. Я оставляю их вам вместе с решёткой водоводного хода, которую отперли изнутри, и с вопросом, кто из вашего двора знал про этот ход. Дознание, полагаю, вы устроить сумеете, это ваша семья умеет лучше всего. — Я помолчал и добавил, любезно: — Не благодарите.

— Почему? — хрипло спросил император. Он всё-таки был неглуп. — Почему... вы?

В утро моего восемнадцатилетия пахло корицей.

Кухарка пекла праздничные булочки с рассвета, и запах стоял по всему дому. Я лежала в кровати, смотрела, как по потолку ползёт зимнее солнце, и прислушивалась к себе.

Восемнадцать.

В прошлой жизни в этот день меня везли в закрытой повозке на площадь, и пахло тогда сырой соломой и свежеструганым деревом. Я запретила себе думать о той версии своего дня рождения. Сегодня оно не имело надо мной власти. Сегодня внизу пекли булочки, Деб гремела кувшином за дверью, отчаянно делая вид, что не подслушивает, проснулась ли я, а на стуле у кровати висело новое платье, тёмно-синее, с серебряной нитью.

Деб поймала меня ещё на лестнице. Сунула в руки свёрток, перевязанный праздничной лентой, буркнула «с днём рождения, госпожа» и покраснела раньше, чем я успела развернуть. В свёртке лежал платок. Тонкий, выбеленный, с вышивкой по кайме, и по стежкам я видела, что вышивался он долгими вечерами, при свече, после всей дневной работы. В углу, мелко и старательно, была вышита лиса.

— Деб.

— Ну а чего, — сказала Деб в сторону. — Лисёнок и есть.

Обнялись мы крепко и немного дольше, чем полагается госпоже и служанке.

Еще Деб сообщала, что Агна уволилась. Ей, как личной служанке Кардины, слуги в доме были не рады и она решила уйти.

Отец ждал меня в кабинете.

Он стоял у окна, уже одетый к выезду, строгий и прямой, и на столе перед ним лежала маленькая шкатулка тёмного дерева. За эти месяцы он поседел почти целиком, зато из его движений ушла и настоящая немощь, и притворная. Он повернулся на мои шаги, и морщины у глаз сложились в улыбку.

— Восемнадцать, — сказал он. — Лисёнок. Иди сюда.

В шкатулке, на выцветшем бархате, лежал мамин медальон. Тёмный лунный камень, простая оправа, цепочка со следами чужой описи на замочке. Инквизиция держала его у себя, и отец, как я поняла, вёл за него тихую упорную войну по всем правилам канцелярий.

— Его вернули с извинениями, — сказал отец. — Письменными. Я велел подшить их к семейному архиву. Пусть лежат.

Я взяла медальон в ладонь. Камень был прохладный и сразу начал теплеть, словно узнал руку.

— Он больше не нужен мне, папа. Прятать больше нечего.

— Он и не для этого. — Отец осторожно забрал у меня цепочку, и я послушно повернулась и подняла волосы. Застёжка щёлкнула у меня на затылке. — Просто он был её. А теперь твой. Всё остальное пусть остаётся как есть.

Мы помолчали. Часы на камине отстучали четверть.

— Расскажи мне про неё, — попросила я. — Ты никогда не рассказывал. Про дар.

Я думала, он потемнеет. Все эти годы разговоры о даре или смерти мамы кончались одинаково, он менял тему, и я выучилась не спрашивать. Но отец вдруг усмехнулся одними глазами и сел на край стола, чего не позволял себе при мне никогда.

— За три дня до свадьбы, — сказал он, — она пришла ко мне сама. Встала вот тут, где ты стоишь. Белая была, как мел, а подбородок задран, вот как у тебя сейчас. И говорит. Я должна тебе сказать одну вещь, Литар. Скажу, и если после этого свадьбы не будет, я пойму и приму. Но врать тебе я не стану ни в чём и никогда, поэтому смотри.

— И показала?

— Сначала ей пришлось меня успокоить, потому что я начал требовать имя смертника, ведь подумал о предательстве. — Отец покачал головой, глядя куда-то поверх меня, в тот день. — А потом сняла вот этот самый камень, и я минуты две смотрел, как у неё над ладонью темнеет воздух. Знаешь, что я почувствовал? Не страх. Мне тогда даже обидно стало, что она могла подумать про страх. Я почувствовал, что мне доверили самое дорогое, что у человека есть. Голову. Жизнь. Одно слово в нужное ухо, и её бы не стало, и она вложила это слово мне в руки за три дня до свадьбы, чтобы я успел отступиться. — Он посмотрел на меня. — Я, разумеется, немедленно сделал ей предложение второй раз. Она сказала, что я болван, и разревелась. Единственный раз на моей памяти.

Я стояла и боялась дышать, чтобы он не остановился.

— Она всю жизнь его прятала, лисёнок. Весело, словно это подарок, спрятанный до срока. Говорила, дар у неё маленький, смешной, слушать камни да чуять пустоту, воевать таким не пойдёшь. Я иногда забывал на месяцы, что он вообще есть. А потом она вдруг останавливалась посреди прогулки и говорила, что северная стена скучает. — Он усмехнулся снова, и усмешка на этот раз вышла с трещиной. — Я так и не спросил, что это значило. Всё думал, успею.

Часы отстучали половину. Отец поднялся, одёрнул сюртук, и лицо его закрылось наглухо, будто дом к зиме.

— Карета подана, — сказал он. — Пора, Лиссандра. Это нужно досмотреть до конца.

Площадь гудела.

Толпа собиралась с рассвета, над лотками плыл пар горячего чая с гвоздикой, и гул над площадью стоял тот же, который я слышала в прошлой жизни с другой стороны, из повозки. Ничего в нём не изменилось. Люди всё так же лезли на тумбы, сажали детей на плечи, торговали с лотков горячим чаем, и над всем этим возвышался помост из свежего дерева.

Только всходить на него сегодня предстояло другим.

Для знати отвели места на галерее суда. Отец держал меня под руку, спина у него была каменная, и знать расступалась перед нами с поклонами, глубина которых с появлением в моей жизни Рэйнда выросла безобразно.

Полгода назад эти спины в мою сторону не гнулись вовсе. Что делает с людской осанкой одно чудовище в семье, уму непостижимо.

Рэйнд ждал нас у колонны со своей чернотой вместо глаз, и вокруг него пустовало шагов пять пространства, которого никто не решался заполнить. При виде меня чернота потеплела. Как я это различала, я объяснить не сумела бы. Различала, и всё.

— Маленькая леди. — Он коротко поклонился отцу, отец так же коротко кивнул в ответ. — Восемнадцать. Прекрасный возраст. В восемнадцать я осадил свой первый город.

— Надеюсь, продолжения не следует.

— Продолжение следует вечером. Я обещал имениннице ужин.

— Ты как? — тихо спросила я отца, когда мы сели.

— Досмотрю, — сказал он. — А ты держись за меня, если что. Я теперь крепкий.

Кондара вывели первым.

Его я не узнала. От герцога осталась серая согнутая тень, которую вели под руки, и фальцет его умер где-то в подвалах инквизиции вместе с герцогским достоинством. Он не смотрел на толпу. Он вообще, по-моему, уже ни на что не смотрел. Приговор он выслушал, кажется, с облегчением.

А потом вывели Кардину.

В простом тёмном платье, с гладко убранными волосами, без единого украшения, и несла своё горе, словно корону. Скорбная, прямая, прекрасная. По толпе прокатился ропот, и я услышала в нём то, на что она рассчитывала. Жалость. Бабы у помоста уже сморкались в платки. Оболгали. Извели красавицу. Довели злодеи.

Она отыскала глазами нашу галерею и протянула в мою сторону руки. Цепь на запястьях жалобно звякнула.

— Дочка! — Голос у неё сорвался в точности там, где нужно. — Девочка моя. Дайте мне проститься с дочерью. Перед смертью. Люди, дайте матери проститься!

Толпа загудела. Люди, все до одного, повернулись к галерее, и распорядитель казни растерянно оглянулся на судей. Отец окаменел рядом со мной. Рэйнд не шевельнулся, только воздух около него стал ощутимо холоднее.

— Не ходи, — тихо сказал отец.

— Она рассчитывает, что я не пойду, — так же тихо ответила я.

И пошла.

Толпа расступалась передо мной в полной тишине. Я поднялась по свежим ступеням и дерево пахло так же знакомо. Кардина ждала меня, протянув скованные руки, лицо её было мокро от слёз, безупречных, крупных.

Она обняла меня. Толпа внизу ахнула и растроганно загудела.

А у моего уха оказались её губы.

— Умница, что пришла, — шепнула Кардина. Голос был сухой, лёгкий, без единой слезы. — Стой смирно и слушай, девочка. Считай это моим подарком к твоему рождению.

Я стояла смирно. Внизу тысяча человек смотрела, как приговорённая мать прощается с дочерью.

— Восемнадцать лет назад, вот в такой же день, я сидела у постели твоей матери. Роды были тяжёлые, но она справилась, она ведь у нас всегда со всем справлялась. Лежала счастливая. Просила поднести ей тебя поближе. — Шёпот был тёплый, почти ласковый, и от этого тепла у меня леденела спина. — Отвар ей готовила я. Мы же были подруги, кто ещё поднесёт. Лекарь потом написал, что сердце не выдержало родов. Бывает.

Помост качнулся у меня под ногами. Я стояла.

— Мы никогда не были подругами, к слову. Я её терпеть не могла. Всё ей давалось, всё у неё складывалось ладно. Литар, дом, ты. Даже дар свой поганый она носила так, словно это милая тайна, а не смертный приговор. Я могла шепнуть одно слово инквизиции, знаешь. Ещё до свадьбы могла. А потом поняла, что это слишком просто. Сгорит за неделю, и что мне с того. — Кардина чуть отстранилась, поправила мне локон у виска, материнским, отработанным движением, и толпа внизу умилённо вздохнула. — И я забрала у неё всё, по частям. Утешал её мужа кто? Я. И тебя растила я. Восемнадцать лет её жизни я прожила за неё, и прожила лучше, чем сумела бы она.

Я смотрела в её глаза. Близко, как никогда в жизни. Я искала в них хоть что-нибудь, безумие, ненависть, торжество, хоть какое-то дно.

Дна не было. Было спокойное, ясное, будничное. Как над чаем с бисквитами.

Всю жизнь, обе моих жизни, я звала эту женщину матушкой. Училась у неё держать спину. Ждала её похвалы. Ревела в подушку, когда она бывала мною недовольна, и цвела, когда она называла меня умницей. У меня могла быть мама, которая слушала камни и говорила, что северная стена скучает. А досталось мне вот это.

И сейчас, глядя в эти ясные глаза, я не чувствовала ничего. Ни ненависти, ни боли. Пусто. Она сама выжгла в моей жизни это место, ещё восемнадцать лет назад, и на выжженном поле не выросло ничего.

Больно было о другом. О женщине, которая справилась с тяжёлыми родами и лежала счастливая. О трёх днях до свадьбы. Об отце, который восемнадцать лет просыпался рядом с убийцей своей жены и благодарил её за заботу.

— Зачем ты мне это говоришь, — сказала я. Без вопроса.

— Затем, что ты будешь с этим жить, а рассказать не сможешь. — Кардина улыбнулась мне, тепло, глазами, для толпы это была улыбка прощающей матери. — А ещё затем, девочка, что казнь я переживу. Отсрочка уже испрошена, прошение о пересмотре подано. Полгода, год, я умею ждать. Я выйду отсюда жертвой, оклеветанной вдовой при живом муже, и все будут рыдать надо мной, вот как эти, внизу. А потом я приду за всем, что моё. По частям, как я умею. Начну, пожалуй, с твоего отца, он доверчив. Или с девчонки твоей молчаливой с каменоломни. Я ещё не решила.

Она ждала. Я видела, чего она ждала. Что я побелею, отшатнусь, закричу, вцеплюсь в неё на глазах у всей площади, и тысяча свидетелей понесёт по городу, как приговорённую мать растерзала родная дочь.

Я наклонилась к самому её уху. От неё пахло белой лилией с миндалём, в последний раз в моей жизни.

— Тебе всё равно никто не поверит.

Эти слова в прошлой жизни на этом же помосте сказала мне она.

Я отступила на шаг и увидела, как впервые за восемнадцать лет у неё дёргается уголок безупречного рта.

Прошение, отсрочка, жалость толпы. Всё это существовало, пока её словам верили. А верить им было больше некому. Судьи держали в руках выписки Сайса и мужнины склянки с отваром, император своими глазами видел отравленные клинки. Даже толпа рыдала над ней последний час её жизни, и изменить это не могло уже ничто.

— Тварь! — Она сорвалась в голос мгновенно, без перехода, и голос был страшный, в нём наконец не было ничего поддельного. — Предательница! Я растила тебя, я жизнь на тебя положила! Люди, смотрите, вот она, ведьмина кровь, смотрите все!..

Я спускалась по ступеням и её крик бился мне в спину, а толпа внизу молчала. Скорбная вдова кончилась на их глазах. На помосте кричала, гремя цепью, простоволосая чужая женщина, и бабы у помоста прятали платки, пряча заодно и глаза.

Приговор читали, когда я уже шла через галерею. Обоим. Дожидаться исполнения я не стала. Я знала, чем это кончается, лучше всех на этой площади. Отец остался, ему было нужно, это было его право и его счёт. А я вышла с галереи на тихую заднюю улицу, и Рэйнд вышел за мной, молча, и молча подал мне руку, и я держалась за неё, пока меня не перестало трясти.

Он не спросил, что она мне шептала. Ни тогда, ни после.

Отцу я рассказала через неделю, в кабинете, у окна. Всё, слово в слово. Он выслушал стоя, глядя во двор, и молчал так долго, что я испугалась. Потом сказал, тихо и внятно, что благодарит меня за правду. И попросил оставить его одного. Вечером он впервые за восемнадцать лет велел отпереть спальню, где я родилась и где умерла мама. Там висел ее портрет в полный рост. Там он, наверное, просил у нее прощение.

Император принял нас через месяц, в малом кабинете, без свиты.

В кабинете пахло сургучом, свечным воском и остывшим крепким чаем, и я подумала, что империей, похоже, правят не из тронного зала, а отсюда.

Вблизи он оказался ниже, чем на галерее, и старше, чем на монетах. Усталый человек за заваленным бумагами столом, с покрасневшими глазами и без короны. При нашем появлении он встал. Император. Встал. Навстречу повелителю Бездны и дочери графа, и я оценила, чего ему это стоило, по тому, как побелели костяшки на спинке кресла.

Надо будет спросить у Рэйнда, что полагается делать, когда тебе кланяется помазанник. В пансионе мадам Веоры при храме Истока такому не учили.

— Садитесь, — сказал император и первым отодвинул нам кресла. Сам. — Церемониймейстера у меня теперь нет, так что обойдёмся без церемоний.

Разговор был долгий, про указы, выкупные списки и возмещения, и где-то на середине этого разговора император вдруг отодвинул бумаги и посмотрел на Рэйнда.

— Я прочёл архивы, — сказал он. — Закрытые. Те, что открывают наследнику за неделю до коронации, и те, что не открывают никому. Про переговоры.

Рэйнд не шевельнулся. Только пальцы его на подлокотнике замерли.

— Продолжайте, ваше величество. Интересно, что у вас там пишут.

— Пишут грамоту с печатью и личной клятвой моего пращура. Гарантии неприкосновенности, урегулирование мира, раздел спорных земель. — Император говорил медленно, с трудом. — И протокол. Как вы прибыли на переговоры один, без войска, по этой грамоте. И как вас взяли. Четыре голоса, формула запечатывания, всё подготовили за месяц. Переговоры готовились как ловушка с самого начала, там есть переписка. — Он помолчал. — Я хочу, чтобы вы знали. Я никогда не разделял взглядов моего предка. И мне стыдно за свою кровь.

Стало тихо. Я сидела очень прямо и боялась посмотреть на Рэйнда. Четыреста лет. Он пришёл один, без войска, поверив печати и клятве. Он хотел мира. Все эти века, пока его именем пугали детей, в закрытом архиве лежала переписка о том, как готовили ловушку на поверившего.

— Что ж, — сказал наконец Рэйнд. Слишком легко, я уже знала, что за этим кроется. — Признание принято. Правда, замечу, освобождать меня ваша совестливая династия тоже не торопилась. Четыреста лет как-то, знаете, находились дела поважнее.

— Вообще-то, — сказала я, — выпускать на волю обезумевшее от обиды чудовище довольно страшно. Я бы тоже не торопилась.

Император поперхнулся. Рэйнд повернулся ко мне, и чернота его глаз потеплела так, что в кабинете, по-моему, потеплело тоже. Он ничего не сказал. Просто нашёл под столом мою руку и осторожно, бережно сжал пальцы, и не отпускал их до конца разговора.

Договорились о главном к вечеру. Полная реабилитация с оглашением по всем провинциям. Никаких войн между его владениями и империей, вечный мир, писанный на этот раз при свидетелях с обеих сторон. Рабство отменяется, выкупные списки казна берёт на себя. Всякие гонения по дару пресекаются законом, и первыми выходят на волю маги пустоты, все, кто выжил по тюрьмам, рудникам и глухим ссылкам.

Указ об освобождении император подписал при нас. Обмакнул перо, подписал и присыпал песком, а я смотрела на этот песок и думала про женщину, которая всю жизнь прятала под лунным камнем маленький смешной дар. И если бы не это, точно так же оказалась в рабстве.

— Ваше величество, — сказала я, когда мы уже прощались. — Одна просьба. Впишите в реабилитационные списки посмертно графиню Ваэль. Первой строкой.

Император посмотрел на меня. Потом на Рэйнда. Потом снова на меня.

— Первой строкой, — согласился он.

Слёзы Истока с каменоломни идут теперь одной дорогой, в хранилища Рэйнда, и только оттуда, по счёту и описи, к мастерам. Это было его условие, единственное, на котором он стоял насмерть, и, выслушав его доводы, с ним согласились все, от императора до Гарта. Сила не должна копиться в одних руках без пригляда, и историю с Бездной этот мир повторять не должен. Второй раз, сказал Рэйнд, я приду не на переговоры.

Очистительные купальни сменили хозяина ещё зимой. Горбуна с его золотым браслетом взяли по делу графини, за скупку и молчание, и заведение выкупил в казну император, лично, к большому веселью двора. Рабов там больше нет. Вольнонаёмным платят жалование, чтецам с поставленными голосами подняли его вдвое, и Рэйнд утверждает, что пар и котлы без него уже не те. Иногда мне кажется, что по должности истопника он всерьёз скучает.

Каменоломня разрослась вдвое. Том оброс конторой, весом и брюшком, торгуется с артефакторами так, что Гарт ходит слушать для удовольствия. Крис при Сайсе учится счёту и трём почеркам. Учитель из третьей бригады получил настоящий класс с печкой и жалование из моих денег, и по вечерам из окон класса слышно хоровое чтение по слогам.

Ори живёт с нами.

Это вышло само собой. Сначала она осталась на неделю, потом до весны, потом однажды за ужином посмотрела на меня поверх кружки с молоком и сказала «мама, подай хлеб». Просто, между делом, словно давно решённое. Я подала хлеб. Рэйнд уткнулся в свою тарелку, и я целую минуту делала вид, что не вижу, как повелитель Бездны улыбается.

Сладости ей, к слову, до сих пор носит он. Балует безбожно. Я борюсь и проигрываю.

Отец в Ори души не чает. По четвергам она гостит у деда, и однажды я застала их перед маминым портретом. Отец держал Ори на руках и вполголоса рассказывал ей про женщину на портрете. Что она слушала камни. Что смеялась вот так же, в кулак. Ори слушала серьёзно, по-взрослому, и кивала. Я не стала входить. Есть разговоры, которым не нужны свидетели, даже любящие.

Деб от меня никуда не делась, только теперь она изводит меня разговорами о том, прилично ли ей, простой девушке, чтобы её провожал до деревни такой учёный человек. Учёный человек провожает её каждую неделю, серьёзный, вежливый, с неизменным гостинцем для её младшей сестры, и на каменоломне на них уже открыто делают ставки. Гарт поставил на осень. Я поставила на конец лета. Я видела, как Сайс смотрит, когда она смеётся.

Замуж я вышла весной.

В саду его дворца, в ясный тёплый день. Розы к свадьбе расцвели все разом, словно сговорились, вода в фонтане стояла столбом радужной пыли, и белые дорожки вымели так, что Гарт долго не решался на них ступить. Гостей было немного, зато все свои. Перед белой дорожкой отец предложил мне руку и наклонился к самому уху.

— Готова, лисёнок?

— Всю жизнь, папа.

Он вёл меня между тёмными свечами деревьев, и я слышала, как он дышит, глубоко и счастливо, и видела, что он помолодел лет на десять.

Ори шла впереди и роняла цветы куда попало. Деб ревела в голос ещё до начала, Сайс молча подал ей свой платок, и Гарт с Томом многозначительно переглянулись. Иглик явился в парадных окулярах со всеми тремя стёклами и весь день рассказывал императорскому посланнику про кварцевые жилы.

Клятвы мы говорили свои, без жреческих правок. Рэйнд обещал долго и возмутительно, в своём духе, так, что Гарт крякал, а Деб то ревела, то фыркала. А я сказала коротко. Врать тебе я не стану ни в чём и никогда. Больше ничего. Я услышала, как за моей спиной тихо, коротко выдохнул отец, и поняла, что он узнал эти слова. Он один здесь мог их узнать.

А вечером, когда гости разошлись, мы остались на нижней террасе вдвоём. Солнце садилось за верхушки сада, и по воде лежала последняя рыжая дорога. Метка на моём предплечье грела тихим тёплым светом, как грела теперь всегда, когда он был рядом, и его ладонь лежала поверх неё.

Говорить не хотелось. Мы стояли и смотрели, как гаснет вода.

Я думала о повозке, пахнувшей соломой, и о помосте из свежего дерева. Вспоминала, как стояла на этом помосте и просила вернуть меня назад, и как Бездна в ответ усмехнулась. Нет, конечно, не бездна. Мой муж, которого я так ни разу и не целовала сама.

Над прудом зажглась первая звезда.

— За мной долг, — сказала я.

— Знаю. — Он не повернул головы, только уголок рта пополз вверх. — Я не напоминал, заметь. Такие долги хороши тем, что растут.

— Вот и не будем запускать проценты.

И я поцеловала его первой. По доброй воле, в здравом уме и никуда не спеша.

Конец