Глава

1

– Смотри, Макс, смотри, какая цыпочка! Сука, она специально ходит в таких обтягивающих юбках? Так и просит, чтобы ее трахнули. А титьки, Макс, вот это титьки, надо будет с ней замутить. Затащить в укромный уголок, в аудиторию какую-нибудь, и там трахнуть.

Макс пропускает все мои реплики мимо ушей, он где угодно, только не со мной.

– Ты вообще можешь думать о чем-нибудь, кроме как о титьках и задницах? Завязывай так часто смотреть порно.

– Мои мысли идут в правильном направлении, куда и положено для двадцатилетнего парня. Я должен думать о них в этом возрасте. У тебя, я смотрю, они тоже в нужном направлении, хотя ты совсем меня не слушаешь.

Специально потащил Макса, чтобы показать ему новую преподшу, она чистый, мать его, ходячий секс, но, думаю, сама этого не понимает. На парах все равно друга не застать, так хоть здесь поговорить и не только о титьках англичанки. Но Макс на нее даже не взглянул, я понимаю, все его мысли крутятся вокруг другой женщины.

– Кто такая? – Макс, наконец, спрашивает, не отрываясь от телефона, пересматривает какие-то фото.

– Кто «кто»?

– Секси-телка твоя новая.

– Пока не моя, но я это исправлю.

– Так кто она такая?

– Ты, блядь, вообще слушаешь меня или нет?

– Слушаю. Я тебя внимательно слушаю. Всегда внимательно, Арни.

Макс, естественно, считает, что все мои разговоры о девушках несерьезны, как и мое к ним отношение. Все верно, я поддерживаю свою репутацию, девчонки сами знают, на что идут, встречаясь со мной, так что их разбитые сердца меня волнуют меньше их влажных кисок. Да будет так всегда.

– София Валерьевна. Англичанка новая, я уже на двух парах у нее был. Это тебе похуй на языки, тебя никто не контролирует, у тебя нет отца.

– Значит, София Валерьевна?

– Батюшки! Да-да-да, нагнись, вот так, нагнись, детка. Твою же мать, у меня уже стоит.

Ерзаю на стуле, у меня не бывает стояка от одного только взгляда на красивую девчонку и ее попку. Но вот англичанка особенная, не могу от нее оторвать взгляда.

В кафетерии людно, на другой его стороне София Валерьевна в интересной позе собирает с пола рассыпавшиеся листы бумаги. На ней темная водолазка, облегающая бежевая юбка, она идеально подчеркивает упругую попку.

Блондинка, волосы собраны в высокий пучок, несколько прядей выбилось наружу. Когда она встает, выпрямляется и одергивает юбку, пытаюсь разглядеть ее лицо, но она стоит ко мне боком, это сделать трудно. Глаза скрывает черная оправа очков, она чем-то расстроена, это плохо.

Какая сука ее обидела? Осматриваюсь по сторонам.

– Да, Арни, она в твоем вкусе. Как, впрочем, девяносто процентов телок в этом помещении.

– Пф… – качаю головой и, не отрывая глаз, наблюдаю за Софией. – Неправда, она особенная.

– Сколько ей? Ты ведь не любишь дамочек постарше.

– Отчего не люблю? Люблю. Я же ведь предлагал замутить с твоей мачехой, а ты не разрешил.

Специально донимаю Макса, знаю, я за это могу получить по лицу, но надо как-то его выводить уже из ступора. Между ними явно что-то происходит, я лишь подливаю масло в огонь, вызывая ревность.

– Только, блядь, попробуй.

– Эй, эй, стоп! Алё! Я только предложил. Какого хрена ты так, блядь, реагируешь? Сколько можно? Ты вконец уже задрал, всю неделю дерганый какой-то, пропадаешь, не отвечаешь на звонки. Машка постоянно вся в слезах. Меня уже напрягает утирать ее сопли.

– Срать на Машку.

– А ей вот на тебя – нет. О, кстати о Машке. Эй, Вербина, мы тут. И парень твой пока еще тоже здесь.

Макс вздыхает, качает головой.

– Арни, сука, ты договоришься, я когда-нибудь подрихтую твою смазливую мордашку.

– Я жду этого момента. Словно без тебя это сделать некому.

Макс поджимает губы, понимает, что сказал лишнего, а я отгоняю все мысли по этому поводу. Друг снова утыкается в свой телефон, набирая очередное сообщение наверняка Инге. Подходит Машка, демонстративно бросив сумку на стол, заставляет его подвинуться.

– Макс, поговорить бы надо.

– Говори, я тебя слушаю.

– Не ожидала вас здесь увидеть.

– Мы сами в шоке, Маш, но ты нас нашла, – вставляю свои реплики, а сам наблюдаю за своей училкой. Ну, она хорошенькая, такая милая, а в то же время сексуальная. Ее губы так и кричат: «хочу твой член». Ерзаю снова, считаю, что стояк в кафетерии универа – это как-то совсем не к месту.

Надо бы узнать о ней побольше, кто такая, откуда взялась. К нам в универ кого попало не берут, здесь обучается элита, будущее российской экономики и бизнеса.

Те, что спокойно прожигают бабки родителей, прогуливают пары, но потом наверстывают, иначе бабок не будет. Иначе родители прикроют кормушку, и в лучшем случае те, кто не сторчится, унаследуют родительский бизнес.

Круговорот дерьма и денег. Здесь случайных нет.

Машка с Максом спорят. Она считает, что он ее парень, Самойлов же ничей парень, как и я, ему плевать на Машку, он сам себе на уме, но Машка думает иначе. Гонки на байке и бои без правил его страсть, все киски подождут.

– Он придурок, забей, Маш, – вставляю слово, иначе они разосрутся прямо здесь. – О, кстати, и то, что ты вчера сказала, меня тоже заинтересовало. Макс, ты реально трахаешь свою мачеху? Вот прям реально-реально?

Повисла долгая пауза. Я провоцирую. Я не такой мудак, чтобы лезть в жизнь друга, но уверен, там у них с мачехой не так все просто. И если Макс так реагирует, то там полный пиздец, моими словами!

– Так, друзья-товарищи, хочу пояснить. Не ваше дело, чем я занимаюсь и кого трахаю. Не твое, Мария, и не твое, Арнольд, как бы я тебя ни уважал.

– Окей, вопрос отпал, – поднял руки.

– А вот у меня не отпал. А я тебе кто такая, Макс?

– Вербина, не начинай.

– Я не начинаю, а продолжаю. Я тебе кто? Девочка «подойди сюда и сиди здесь»? Или девочка «ляг, раздвинь ноги»?

– Маша, ты мой друг. Ты довольна?

– Нет. И, между прочим, я с тобой дружить не буду, ты совсем придурок? – лицо Маши раскраснелось. – А еще я твоей шлюхе высказала все, что я о ней думаю. Кто ты мне и кто я тебе.

– Что?

Все, сейчас всем хана. Сейчас кто-то разнесет кафетерий.

– И что ты ей сказала? – Макс хватает Машку за локоть, дергает на себя. – Отвечай!

– Ничего такого, что не могло бы быть правдой. А знаешь, что она ответила? Что ты ей никто, что у вас ничего нет, и она на тебя не претендует. Ну, хоть у нее есть мозг. А то я уже думала, пиздец какой-то творится в жизни.

– Сука!

Сам вскакиваю на ноги, пытаясь успокоить друга, нет, он не будет бить Вербину, тогда шансов выжить у нее мало. На нас все смотрят, включая мою секси-училку. Макс отталкивает Вербину, уходит, это так типично.

– Маш, ты больная? Какого хрена ты творишь?

– Отвали, ты еще меня будешь учить, задрали все!

Вербина хватает сумку, резко разворачивается, уходит, напоследок толкая плечом мою блондинку, она снова роняет папки из рук, листы разлетаются по полу.

Да черт!

Ей даже никто помочь не может. Медленно подхожу, сажусь на корточки, собираю листы, это тесты для контрольных. Наши пальцы соприкасаются, легкий разряд тока проходит по коже, девушка поднимает на меня глаза, под очками они кажутся большими, в них стоят слезы.

Да какая сука ее обидела?

Надо бы отвести ее сегодня до дома.

Но как только я хочу заговорить, цепляюсь взглядом за тонкий ободок обручального кольца на безымянном пальце.

Это нехорошо.

Но кто или что меня когда-либо останавливало? Никто. Ничто.

– Плохой день? – спрашиваю по-английски, девушка удивленно вскидывает идеальную темную бровь.

– Нет, обычный, – голос тихий, но твердый, отвечает тоже на английском. – А у вас, Арнольд, с прошлого занятия остался долг.

– Я уверен, что мы что-то придумаем, и я его закрою, – улыбаюсь, демонстрируя идеальное произношение.

Я могу и не ходить на ее занятия, ничего нового я там не узнаю. Я несколько лет подряд все лето проводил в английской закрытой школе.

То, что София помнит мое имя, хорошо.

А вот кольцо обручальное – это плохо.

Но, черт, так даже интересней.

– Софа? Софа, это ты?

– Да, тетя, это я.

– Софа? Софа, это ты?

Закрываю дверной замок на два оборота, прислоняюсь к ней плечом, вздыхаю от усталости.

– Софа!

– Да я это, я, тетя. Можно подумать, мог прийти кто-то другой, – пробурчала под нос, разуваясь, протискиваясь через узкий коридор, заваленный коробками, книгами и прочим хламом, на кухню.

– О, Софа, это ты.

– Да, тетя Роза, это я. Ты ждала кого-то кроме меня?

– Не смеши меня, деточка, я старая еврейская женщина, я могу ждать только снижение цен на коммунальные услуги и Хануку, но не думаю, что это случится в ближайшее время. Ты купила яйца?

– Черт, – процедила сквозь зубы, но тетя Роза все равно услышала. – Извини, забыла, день был тяжелым, большая нагрузка.

– А я тебе говорила, зря ты ушла от Андрюшеньки, так бы сейчас жила как у Христа за пазухой и не знала, что такое общественный транспорт и цены на яйца. Ты такая же глупая, как и твоя мать, у вас это передалось по наследству. А все потому, что она, как добропорядочная еврейская женщина, не вышла замуж за добропорядочного еврейского мужчину. Святые небеса, как за ней ухаживал Иосиф, господи, хотела бы я увидеть снова, это была такая красивая пара, что завидовали все.

Историю про добропорядочного Иосифа Рубинштейна, который хотел жениться на моей маме, я слышу в миллионный раз. Тетю теперь не остановить, нужно просто ее не перебивать. Начала выкладывать из бумажного пакета покупки, я взяла все, что говорила тетя, все кроме яиц, будь они неладны.

Но если бы только яйца меня расстраивали сегодня, к ним сегодня прилагался целый человек, даже двое. Тот самый Андрюшенька, он же муж, уже бывший, и завкафедрой иностранного языка Платон Викторович Голубев.

– А твоя мать, как говорят, вильнула хвостом и сделала великую глупость – влюбилась в твоего отца. И чем все это закончилось? Софа, ты опять купила этот бумажный пакет, он стоит бешеных денег. Софа, ну сколько можно так транжирить? Мы так пойдем по миру с протянутой рукой.

Тетя Роза всплеснула руками, потом театрально прижала их к груди. На тесной кухне места было мало, но полная женщина с непослушными седыми кудрями и печальными карими глазами ловко передвигалась.

– Он недорогой, тетя.

– Это уже пятнадцатый, я считаю. Тетя Роза все считает, она не зря работала тридцать пять лет бухгалтером на ликеро-водочном заводе. Я пережила семь директоров, семь, Софа, и никто не показал на тетю Розу пальцем. А все почему?

– Я промолчу, – я действительно не хотела поднимать и эту тему.

– Потому что тетя Роза кристальной правдивости человек. Ну, что ж, без яиц так без яиц. Софа, ты расскажешь мне, что произошло между тобой и Андрюшенькой?

Тема разговора менялась молниеносно.

– Ой, не называй его так, тетя, я тебя умоляю. Ничего не произошло, мы поняли, что мы слишком разные.

Хорошо, что я поняла это так рано, а не через двадцать лет.

– Разные? Как пара носков? Один левый, другой правый? Большей глупости не слышала.

– Типа того. Извини, я пойду, хочу принять душ.

Разговор об Андрюшеньке вызывал паническую атаку. Уже начало покалывать подушечки пальцев, и сердце участило свой ритм. Я ненавидела Андрюшеньку всей своей душой и ничего не могла с этим поделать. Было за что.

– Постой. Если уж ты живешь у меня, то, будь добра, выслушай, – тетя сказала твердо и уже без шуток.

Остановилась, я так и не сняла пальто, стало жарко, но, сняв очки, сжала переносицу пальцами и посмотрела на тетю. Да, пойти мне после развода было некуда, я бездомная, у меня нет ничего. Ни сбережений, которые Андрюшенька так удачно вложил в свой бизнес, ни квартиры мамы, которая была продана, чтобы как раз стать сбережениями для удачного вложения в бизнес.

А еще потому, что я конченая, клиническая дура, как сказала моя подруга Злата, но это она говорила по поводу моего ухода от Андрея, приняв его так же отрицательно, как и тетя. Но дура я была в другом, в том, что раньше не открыла глаза и не поняла, кем на самом деле был Андрей Романов.

Пять лет, господи, пять долгих лет я была его игрушкой, даже не замечая этого. Прикусила губу, чтобы не расплакаться вновь, надела очки, спрятала руки в карманы пальто, пальцы сразу наткнулись на тонкий ободок обручального кольца, сжала его в ладони.

Всегда снимаю его в метро, на работе оно всего лишь ширма. Но как же странно сегодня на кольцо посмотрел Арнольд, точнее, студент Шульц. У него безумно красивые глаза, как чистое небо, но это обманчиво.

– Я слушаю.

– Ты как твоя мать, Софа, прекращай на меня так смотреть, я чувствую себя тираном.

– Я правда устала.

– Да, вот поэтому тебе нужен мужчина.

– Нет, только не мужчина.

– Хороший, добропорядочный еврейский мужчина. Я говорила об Иосифе, том самым, которому отказала твоя мать, так вот, нам таки крупно повезло Софа, у Йоси есть сын Яша. Яша чуток младше тебя, он соблюдает шаббат и хочет много детей. Яша хороший мальчик, и ты должна дать ему шанс, Софа.

Яша? Откуда взялся Яша?

– Я пока не готова, – пришлось сдержать вырывающийся смех, тетя говорила вполне серьезно: все, что касалось мужчин и денег, было у нее серьезной темой. – Мне нужно время, но я, может быть, где-то глубоко внутри и готова дать Яше шанс.

– Хорошо, я тебя услышала. Ты не готова.

Тетя была расстроена, я не хотела этого, но так уж вышло.

– Я пойду.

– Иди.

Сняла пальто, повесила на крючок, подобрав свою сумку с пола, ушла в дальнюю комнату, здесь раньше был кабинет мужа тети Розы, он умер очень давно, но все здесь было так, что казалось, дядя вот-вот вернется.

Я спала третий месяц на неудобном кожаном диване, ходила после работы, на которую устроилась с большим трудом, за продуктами. Я пыталась жить заново, в тридцать это вполне еще можно начать делать, но прошлое постоянно напоминало о себе.

У меня нет собственной крыши над головой, нет достаточно денег, чтобы снять квартиру, я трачу на дорогу каждый день по полтора часа до университета и обратно. Но я почти счастлива, потому что лучше так, чем как было. Не успела переодеться, как на телефон пришло сообщение.

«Я скучаю по своей девочке».

Поморщилась, к горлу подступила желчь, затошнило. Надо бы заблокировать номер бывшего мужа, но тогда он начнет приезжать, чтобы напомнить о себе, а видеть я его не хочу.

«Как прошел день, устала?»

Села на неудобный кожаный диван, подо мной скрипнули пружины, сняла очки, надо бы найти футляр с линзами, не могу понять, куда я его положила. Если еще хоть день мне придется ходить в очках, я умру от головной боли.

Пришло еще уведомление, не хотела смотреть, но пришлось. Незнакомый номер и подмигивающий смайлик.

«Зря ты не согласилась, чтобы я тебя подвез».

Улыбнулась, сообщение было написано на английском, с соблюдением всех знаков препинания и правила.

Арнольд Шульц.

Арни. Так его все называли чаще.

Я оценила его уровень языка. Парень предложил подвезти меня до дома, но я отказалась. Я же не сумасшедшая – садиться в автомобиль, причем дорогой, за рулем которого мой студент.

Я ушла от богатого мужа, а вот сейчас меня окружают богатые дети. Ирония судьбы.

Думаю, они даже опасней своих родителей. У них размыты границы дозволенного, они берут что хотят и когда хотят. Мой бывший тому яркий пример.

«Как ты узнал мой номер?»

Не понимаю, почему меня это стало волновать? Но я хотела ответить Арнольду, а не бывшему мужу.

Тишина. Гробовая.

Что это: состояние или ощущение? Не знаю, как это охарактеризовать, но это лучшее, что случилось со мной за весь день. Лучшее, что может быть в этом доме.

Ужин проходит именно в такой обстановке. Если закрыть глаза, то будет слышно, как скрипят столовые приборы по лимитированной серии европейского фарфора. Как в углу справа от меня тикают старинные напольные часы, и секундная стрелка каждый раз дергается, когда начинает двигаться.

А еще как сопит Марта и не хочет есть брокколи. Я ее понимаю. Дрянь жуткая, но полезная. Это, конечно, не совсем гробовая тишина, но лучшие звуки во вселенной, которые я хочу слышать в этом доме.

Еще хочу, чтобы он сгорел дотла, до угольных головешек и черного пепла от мебели в кабинете отца. До расплавившегося стекла из-под бутылок коллекции элитного алкоголя. Хочу вдыхать его, хочу, чтобы мои легкие заполнились гарью и копотью остатков этого склепа, в который я возвращаюсь практически каждый вечер.

А главное, чтобы в этом огне, полыхающем ярче вечернего зарева, сгорела дальняя дверь по коридору на втором этаже, за которой в свои восемь лет я обнаружил мать в луже собственной крови.

Она перерезала себе вены. Покончила с собой, чтобы избавиться от моего отца. Он как раз той ночью вернулся из командировки и нашел меня, рыдающего рядом с телом матери, перепачканного в ее крови, потому что я поскользнулся и упал, попятившись назад.

Он мне сказал, что она была слабой. Она предала меня, и поэтому, если он еще раз увидит, что я плачу, он сделает мне примерно так же больно.

С тех пор я не плакал. Ни единой слезы. Мне было восемь.

Кто сказал, что за красивыми фасадами дорогих особняков происходит счастливая жизнь? Она не менее отвратительная, чем может быть в типовых многоэтажках, а может, и хуже.

– Как прошел день?

Кажется, вопрос касается всех, но отец обращается ко мне. Низкий баритон с легкой хрипотцой, от него скребет по нервам. Это стандартный вопрос, который таит в себе много всего, а точнее: «Расскажи мне, что ты сегодня такого совершил, чтобы сидеть за этим столом и есть эту еду?»

Может, устроить поджог?

В домике садовника – о да, у нас есть и такой – стоят две канистры с бензином. Было бы неплохо все облить и чиркнуть спичкой.

Открываю глаза, откидываюсь на спинку стула, смотрю на отца, он сидит справа от меня. На другом конце стола – мачеха, а впереди самое милое создание, которое я знаю на планете – Марта, моя восьмилетняя сестра от не помню какого по счету брака отца, это не имеет значения, потому что она прелесть.

Смотрю в практически белые глаза отца, у меня такие же по генетическому стечению обстоятельств, я вообще похож на него, он этим гордится. Сразу видно, какого поля ягода и как близко упало яблочко от яблони. Отцу пятьдесят восемь лет, крупный, даже тучный, с густыми бровями, нависшими над глазами, глубокой морщиной между ними.

Основной род деятельности моего отца – это служение народу, это он так называет свое пребывание в аппарате правительства. Но мы бы так шикарно не жили и не ели бы брокколи на лимитированной серии европейского фарфора, если бы Александр Генрихович служил исключительно народу.

Я выдерживаю взгляд, я научился это делать, хотя временами не так это легко. Он словно придавливает тебя, втаптывает в землю, основная его функция – найти слабину и сломать. Меня воспитывают именно так: не показывать людям слабость. Не дать понять, что я уязвим.

– День прошел как обычно, отец. Можно не задавать одни и те же надоедливые вопросы каждый день.

– Это семейный ужин, и я хочу знать, чем жила моя семья весь день.

Хочется ухмыльнуться или вообще засмеяться в голос, но я сдерживаю себя, понимая, что за это может последовать жестокое наказание. Не сейчас – так потом, когда отец дойдет до кондиции, когда его ярость снова сконцентрируется, и он захочет ее выплеснуть на меня.

А я буду покорно ее принимать, потому что ничего не смогу с этим поделать.

От этого внутри завязывается тугой узел боли, разочарования и ненависти ко всему миру. Может, реально все поджечь?

Но эти мысли пропадают, стоит только взглянуть на Марту, как она, опустив голову, гоняет по тарелке кусочек брокколи, при этом смотрит на меня исподлобья своими яркими голубыми глазами и улыбается краешками губ. Ради нее стоит не выплескивать за ужином свою желчь и яд.

Марте восемь, как было мне, когда не стало матери. Когда она избавилась от отца единственным доступным ей способом. Бросив ему меня. Она ведь понимала, что из этого последует, она знала и все равно, взяв самый большой кухонный нож, раскромсала себе руки до костей.

Я помню, как блестело лезвие, лежавшее в лужи крови на белом кафеле. Это даже, можно сказать, было красиво, если бы не было так страшно. Бордовая кровь и серебро металла, я бы никогда так не поступил со своим ребенком, я бы так его не бросил.

Интересно, когда мачеха слетит с катушек? Бросаю на нее взгляд, ей всего тридцать два, тупая рыжая кукла, странно, что отец остановил свой выбор на ней, он всегда любил женщин умных. А если она и умная, и красивая, то их интересней ломать и трахать, это его слова, ублюдок конченый.

Но чем я старше, тем отчетливее понимаю, что становлюсь похожим на него. Это меня раздражает. Я тоже использую женщин, не считаясь с их желаниями. Но я просто трахаю, я не пытаюсь их подмять под себя или сломать. У меня что, все еще впереди?

Ужины в нашем доме традиция. Гребаная мать, это ее традиция, которую я ненавижу с того самого момента, когда начал осмысленно смотреть на этот мир. Бывает, что их нет, но это исключение из правил.

Чаще всего по выходным мы не собираемся вместе, я не закрываю глаза и не пытаюсь поймать посторонние звуки в гробовой тишине. Тогда отец с мачехой или без нее уезжает куда-нибудь отдыхать. Когда они бывают в отпуске или отсутствуют по каким-то еще причинам, которые касаются только отца.

– Марта готовится к выступлению, в балетной школе ставят несколько номеров к новогоднему концерту, Марта исполняет танец маленьких лебедей.

Мачеха подает голос, смотрит на отца, тот изучает уже ее лицо, Виктория моргает ресницами, улыбается, антидепрессанты творят чудеса, от них наверняка мир не такое дерьмо, как есть на самом деле. Вика, как и я, научилась адаптироваться к условиям пребывания на дне морского океана, где в темноте скрываются монстры.

Мне иногда ее жалко, но потом я одергиваю себя: это был ее выбор. Это она сама захотела жить в достатке, носить брендовые шмотки, отдыхать на лучших курортах мира. Она знала, что всему есть цена.

Но она все же отличается от меня и Марты, мы дети этого монстра. Нам труднее и сложнее, чем ей.

– Разве я тебя спрашивал?

– Но я думала…

– Не думай, просто делай, что я скажу, так будет лучше.

Подмигиваю Марте, которая сидит, замерев от страха, она расслабляется. Не хочу, чтобы этот мудак пугал ее, но чем старше она становится, тем опасней для сестры. Я не знаю, что может ее ждать, она девочка, и эта тупая курица – ее мать – не защитит, тоже вскроется, могу поспорить.

Пока служанка как тень меняет блюда, а отец читает документы, достаю телефон и набираю сообщение Софии. Она все еще будоражит мою фантазию, хоть как-то можно развлечься и отвлечься от всего вокруг.

«Зря ты не согласилась, чтобы я тебя подвез», – по-английски, почти как конспирация.

«Как ты узнал мой номер?»

Отвечает через минуту, ее даже не смутило, что я перешел на «ты», вообще не понимаю, как Софию можно воспринимать иначе, она девчонка, какие там тридцать, максимум двадцать три.

Как я узнал номер? Для меня нет ничего невозможного, а вообще очень просто: староста скинула, Ленка давно неровно дышит ко мне.

– Арнольд, – голос отца вывел из романтического настроя, – после ужина зайди ко мне в кабинет.

Как же, сука, он может все испортить.

По спине прошел легкий озноб, внутри вновь стал затягиваться узел. Сжал челюсти. Поймал взгляд Марты, она смотрела на меня широко открытыми глазами, я подмигнул.

Ничего, однажды я сожгу этот дом, даже если придется сгореть самому.

– София Валерьевна, извините, что отвлекаю, но дело срочное. Можно попросить вас зайти ко мне после занятий?

Платон Викторович Голубев, заведующий кафедрой иностранного языка, чтоб он провалился сквозь землю.

Натягиваю на лицо улыбку, сейчас, наверное, щеки треснут. Работаю здесь два месяца и уже ненавижу эту рожу до глубины своей души.

– Да, Платон Викторович, как только я освобожусь, обязательно к вам зайду, если дело срочное.

Улыбка становится еще более натянутой, сжимаю пальцами карандаш, на нас смотрит двадцать пар глаз. Какого, спрашивается, хрена завкафедрой прерывает мои занятии и лично зовет в свой кабинет?

– Спасибо, София Валерьевна. Буду ждать.

Не услышав, что я еще сказала бы в ответ, Голубев пропадает за дверью, а мне хочется догнать его и всадить острие карандаша в глаз. Негуманно, как сказала бы тетя Роза, зато от души. Она сама сегодня сулила казни египетские нашему дворнику, который не посыпал тротуар песком.

За ночь подморозило, вчерашние лужи стянула тонкая корка льда, а сырые тротуары превратилась в каток. Через пару дней ноябрь, хорошо бы уже пошел снег, но тогда египетскими казнями дворник не отделается от моей тетушки, и песок ему уже не поможет.

– На чем мы остановились? – поднимаю глаза на студентов, они уже расслабились, каждый занялся своим делом. Все полезли в телефоны, никто даже не посмотрел в мою сторону и не отреагировал, кроме Арнольда.

Шульц всю пару раздевал меня глазами. Но только раздеванием он, я так поняла, не обошелся, меня поимели на каждой более или менее годной поверхности этой аудитории. Поимели в изощренной форме, со вкусом, со знанием дела. Мне бы должно это понравиться, если бы не несколько весомых НО.

Их много, перечислять даже в своей голове смысла нет. Но Шульц, как-то странно, не то чтобы меня напрягал, он и не мешал особо, короче, я не могла понять, что я чувствовала. Но лучше бы ему отвечать на вопросы теста, чем вот так на меня пялиться.

– Я так понимаю, что все закончили и дополнительного времени никому не надо? Тогда сдаем.

Тут же послышался гундеж, готовы были не все. Точнее, лишь Шульц помахал листком и нагло улыбнулся.

О, да, он у нас самый умный, его произношение лучше моего, его словесные обороты пойму только я, и то не сразу найду что ответить. Шульц у нас – самые сливки золотой молодежи, которые не только богатые, но и умные. Ему просто повезло, считаю это редкостью. Хотя мой бывший вот тоже дураком не был, но это другая история.

Арнольд всю пару писал сообщения. Они меня отвлекали, потом раздражали, потом выбешивали, а потом смешили. Я не могла чисто физически на него злиться в данный момент, потому что появление Голубева и предстоящая встреча в его кабинете меня выбешивали еще больше.

Арнольд Шульц вчера вечером больше не написал ни слова, даже была некая интрига, почему он это перестал делать, если хотел довезти меня до дома. Это, конечно, полный абсурд – переписываться о чем-то личном со студентом.

В течение двух месяцев ко мне подкатывали многие, я слышала разного рода шуточки, но вот Арнольд почему-то не отпускал пошлых комментариев, он вроде бы и заметил меня не сразу, но решил сразу подвезти, а точнее, уложить меня к себе в кровать. Я так и читала это между строк в сообщениях и на его лице.

Вообще, эта возня меня отвлекала от других, более глобальных мыслей и вопросов: как жить и что делать?

Учиться жить предстояло заново, быть самостоятельной, а вот что делать, я так и не поняла. Но я была рада, что вырвалась из тисков бывшего мужа, да еще, можно сказать, безболезненно, это, кстати, заметила моя на все имеющая свое мнение подружка Злата.

«Мне бы хотелось пригласить тебя на обед. Пойдем?»

Новое сообщение пришло на телефон от Арнольда, когда я взяла его, чтобы посмотреть, сколько осталось времени до конца занятия. Пока все остальные студенты пытались найти ответы на вопросы теста в интернете, Шульц меня клеил, и это было так… прикольно, выражаясь языком молодежи.

Мне, конечно, всего тридцать, я не такая и старая, но все же надо знать границы дозволенного, хотя Шульц еще ничего не делал, только звал на обед и трахал меня глазами.

Могу ли я за это на него жаловаться? Но кому? Голубеву? Боже упаси. Может быть, тетушке Розе? Казней египетских много, хватит и на Шульца.

На сообщение не ответила, прозвенел звонок, студенты начали вставать с мест, листы с тестом ложились ко мне на стол. Последним оказался Арнольд, на нем сегодня была черная рубашка, она плотно обтягивала торс, Шульц был достаточно высоким, я со своим средним ростом метр шестьдесят восемь даже на каблуках была ему чуть выше плеча.

Вчера в кафетерии, когда я не могла взять себя в руки после разговора с Андрюшенькой и два раза рассыпала бумаги по полу, он мне помог все собрать и был одет в черную толстовку. Небрежно вроде бы так, но дорого. Вообще все в образе Арнольда было дорогим, хоть он это не выпячивал, как некоторые.

Допустим, мой бывший, Андрюшенька, господи, да сколько уже можно его вспоминать?

– Пообедаем? – тихий и низкий голос над самым ухом, слишком близко для студента, слишком, можно сказать, интимно.

– Арнольд! – шарахаюсь в сторону, парень улыбается краешками полных губ, сощурив глаза, они у него невероятные, светло-голубые, яркие, никогда такие раньше не видела, как и волосы.

Шульц блондин, почти пепельный, бледная кожа, так что на висках и шее видна сеточка вен и торчащее адамово яблоко. Тестостерона в нем хоть отбавляй.

– Ты шарахаешься, как от чумного, от меня.

– Так, давай проясним все сразу, на этом месте…

– Нет.

– Что?

– Не будем. Иди, тебя Голубок зовет.

– Как ты его назвал?

– Голубок Платоша. Это не я его так прозвал, это было до моего потока.

– Он что… гей? – спросила шепотом, оглянулась, мы были в аудитории одни, дверь открыта, в коридоре шумно. И забыла уже, что хотела поставить Шульца на место, обозначив границы нашего общения.

– Не знаю, может быть. Узнать? – спокойный голос, Арнольд снова слишком близко, от него приятно пахнет – морской свежестью. Это так отличается от аромата моего бывшего – тяжелого и насыщенного.

– Зачем? – отвечаю быстро.

– Если ты хочешь знать.

– Нет, нет, я не хочу, и мне надо идти. Он меня ждет.

Даже не знаю, смеяться мне или нет, но ситуация забавная. Два месяца мне этот голубок досаждает, два месяца придирается к моему многострадальному учебному плану. И как теперь смотреть ему в глаза, после того как я узнала его кличку?

Арнольд продолжает стоять, наблюдает, как я быстро собираюсь, запихиваю листы с тестом в кожаный портфель. Ухожу, не оборачиваясь, надо уже покончить с Голубевым и его назойливостью. Меня, конечно, могут уволить, испытательный срок еще не прошел, но пусть найдут преподавателя в начале учебного года.

Чувствую взгляд в спину, пока иду по длинному коридору, стук каблуков отдается в ушах, прижимаю к себе портфель. Зря надела узкую юбку, в животе урчит, если Голубев меня промурыжит долго, то я не успею пообедать. Предложение Арнольда заманчивое, улыбаюсь.

Я вообще нормальная?

Я в разводе, я пять лет жила в абьюзивных отношениях и не подозревала об этом. Андрей добивался меня три года, словно ставил эксперимент, ему удалось. Кроме него у меня не было парней, они все вымерли в радиусе километра, как появился Андрюшенька.

Может быть, поэтому Арнольд Шульц вызывает нечто вроде интереса и любопытства.

Пред кабинетом заведующего кафедрой останавливаюсь, оборачиваюсь, Арнольда нет. Странно, сердце часто билось, но не от предстоящего разговора с Голубком Платошей.

Рука так и тянулась схватить Софию за локоть и дернуть на себя. А лучше прижать к стене, убрать волосы с лица, почувствовать их шелковистость и поцеловать.

Если бы Макс знал, о чем я думаю, то он бы назвал меня гребаным романтиком. Никогда такие мысли меня не посещали. Все знают, что во мне ни капли романтизма, только голый секс. Ничего больше.

А вот София, на лице которой играло столько эмоций, когда она обращала свое внимание на меня, какая-то особенная, что ли. Она меня будоражит, возбуждает. О, да, очень сильно возбуждает.

Наверняка по моему взгляду она поняла, что я несколько раз за все время занятия трахнул ее во всевозможных позах в этой аудитории. Я выбивал из нее своим членом стоны, а она царапала своими острыми ноготками поверхность стола и, тяжело дыша, просила еще.

Интересно, какого хрена Платоше от нее нужно? Надо будет как-нибудь зажать его в темном коридоре. Платон Викторович на самом деле гей, и это даже не слухи, латентный, он скрывает это от всех, а от себя в первую очередь.

Кто-то мне рассказывал, что видел его на свидании с одним таким же, как он. Это, конечно, ни о чем не говорит, если он решил самоутвердиться за счет нового преподавателя, то придется немного наставить его на путь истинный и напомнить, кто является одним из щедрых меценатов этого университета.

София быстро собрала свои бумажки, запихала их небрежно в портфель, прижала его к груди и быстрым шагом вышла из аудитории. Последовал за ней, наблюдая и оценивая ее походку, понимая, что даже так, задом, удаляющаяся, она меня возбуждает не меньше.

Хотел, чтобы она обернулась, даже повторял про себя эту фразу: «Давай, София, повернись. Посмотри на меня». Около кабинета замдекана девушка остановилась, протянула руку к ручке двери и обернулась. Но как раз в это время меня в аудиторию затащила Машка, которая появилась неизвестно откуда.

– Арни, ты совсем охренел?

– Мария, в чем дело?

– Не называй меня так, Мария слишком официально.

– Ой, да пофиг.

– Только не говори, что ты уже втюрился. У вас что, какая-то заразная болезнь – западать на баб, которые старше вас?

– Ты думаешь, это заразно?

– Придурок.

Мария всегда удивляла меня своим складом ума и необычными заключениями.

Нет, Вербина не была дурой, скажем так, ее уровень знаний был выше среднего, но тем не менее где-то глубоко в своем сознании она понимала, что учится здесь всего лишь для статуса.

Ей уже наверняка давно выбрали мужа, которому понадобится не просто красивая картинка и кукла, которая будет вовремя раздвигать ноги, беременеть и рожать наследников. Но и более или менее образованная женщина, с которой не стыдно выйти в свет.

Отсасывать, стоя на коленях, и давать где угодно может шлюха или любовница, а вот рожать детей должная породистая сучка. Сказка про Золушку всего лишь сказка.

Золушка решила, что, попав на бал и встретив принца, она заслужила это, потому что всю жизнь пахала как лошадь, ковыряясь в дерьме. Это все фигня. И свою лучшую жизнь она, может быть, заслужит далеко не своим усердием, а смазливой мордашкой, красивой фигурой, крепкой задницей.

И даже не размером ноги, которой подойдет хрустальная туфелька. Но возьми принц ее в жены, как он будет к ней относиться? Да, именно. Как к смазливой мордашке и упругой заднице. Хотя, Золушка не была уж такой простолюдинкой, эо мачеха ее загнобила, но и принцессой она не была.

Примерно так же, как мой отец к своей новой жене, но она, кстати, породистая сучка, ей просто не повезло, мозгов мало. Отец ее использует как шлюху, хотя шлюхи у него тоже есть. Вика лишилась право выбора, когда у шлюхи он есть.

Поэтому мезальянс среди богачей не в моде. И Вербина сейчас отчаянно цепляется за Макса, понимая, что он от нее все дальше и дальше.

– Ты чего хотела, Мария? – специально злю Машку, называя полным именем.

– Где Макс?

– У меня на лбу написано, что я справочное бюро? Позвони и узнай сама, где твой Макс.

– Он не отвечает, он вообще меня игнорирует последнее время, а все эта его мачеха, она коварная сучка.

– Маша, не выводи меня.

– Тогда займи денег.

Сканирую Вербину с ног до головы и обратно. Вид, конечно, у нее потрепанный. Под глазами синяки, хотя она их попыталась замазать тональником. В глазах какой-то лихорадочный блеск, губы искусаны. Девушка теребит ремешок сумки и старается не смотреть мне в глаза.

– Я на наркоту денег не дам.

– Ты совсем больной, что ли? Какая наркота? Нет, конечно. Я машину поцарапала. Надо в сервис отогнать, пока отец не увидел.

– Точно? Ты, наверное, не поцарапала ее, а разбила. Денег тебе надо ого-го как много. И ответь, а в каком это сервисе, на какой окраине будут ремонтировать Порше? Вербина, ты совсем ненормальная, что ли? Завязывай уже нюхать.

– Ладно, окей, Арни. Мне просто нужны деньги. В конце недели отдам. Следующей.

Не в моих правилах занимать денег, зная, что мне их не вернут, отец хоть и чудовище, но учит правильным вещам.

– Хорошо, я переведу.

– Двадцатка.

– Не охренела ли ты?

– Ну, Арнольд, ну, пожалуйста, – смягчаюсь, Машка улыбается, в конце концов, версия с наркотой не подтверждена, а Макс кому хочешь нервы вымотает. – Люблю тебя, ты лучший, ты знаешь?

Машка хотела поцеловать меня в щеку, но я увернулся и вытолкнул ее из аудитории. Ненормальная. Но Вербина безобидная. Жалко только, если на самом деле снюхается. Вот бы скорее ее отец замуж выдал. С моим папашей все сложнее.

Только делаю шаг, чтобы выйти из аудитории, как мимо проходит София. А я выбрасываю руку, хватаю ее за локоть, так что она ничего не успевает сказать, только тихо вскрикнуть. Заталкиваю в аудиторию, прижимаю к деревянной двери, навалившись всем телом.

И обхватив одной рукой лицо, накрываю ее губы своими.

Лучшее спонтанное решение, которое у меня было в жизни. Лучшее всегда получается спонтанно. И лучший мой секс. Всегда в неожиданных местах.

Она пахнет чем-то сладким, а ее губы вкуса ирисок, которые я в детстве воровал на кухне, а мать у меня все время их отбирала, говорила о том, что я останусь без зубов. Может быть, я и сейчас останусь без зубов, когда София двинет мне в челюсть своим портфелем.

Запретный плод в любом возрасте сладок.

Боже, у нее невероятные губы, мягкие, полные. София сопротивляется, роняет свой чертов портфель, он тяжело падает на наши ноги, а девушка упирается в мою грудь ладонями. А я не прерываю поцелуй, смакуя ее губы как некий, мать его, деликатес.

Прорываюсь в ее рот, наши языки соприкасаются, а у меня в голове вспыхивает миллион искр. Сука, мать ее, она невероятная, такая сладкая, такая желанная. Член в штанах каменеет, непроизвольно трусь им об ее живот, и тут она меня кусает в губу, так что я волей-неволей отстраняюсь.

– Какого хрена, Шульц?

Это было грубо, но красиво. Не ожидал такого яркого отпора.

По-другому меня остановить нельзя было, а то все мои фантазии, которые она читала в моих глазах в течение пары, были бы осуществлены. На щеках румянец, большие карие глаза смотрят с гневом, а я улыбаюсь.

– Что здесь происходит? София Валерьевна, Арнольд?

Голубок Платоша возникает из ниоткуда, только пугает мою секси-училку с глазами испуганной лани. И что сегодня весь день он трется около нее? Хочется его разорвать, чтобы перья везде летали.

– Проблемы, София Валерьевна?

– А у вас, Платон Викторович, давно их не было?

Да, я могу узнать много твоих тайн, Платоша, но пока у меня нет на это времени и желания.

Поганый день.

У меня их было предостаточно, и я должна уже к ним привыкнуть, как к неожиданной затяжке на новых колготках, сломанному ногтю, плохому настроению моего мужа, уже бывшего. Андрей мог засрать день любому, кто в это время попадал под руку, обычно это была я.

На меня сыпались обвинения в отвратительно сваренном кофе, потерянных документах, плохой погоде, загруженности дорог. Андрюшенька был далеко не подарком, несчастливым билетом, по словам моей тетушки, который мне «посчастливилось» вытащить.

О, нет, вначале я так не думала, я была очарована Андреем. Образованный, перспективный, симпатичный, амбициозный, из состоятельной семьи. Он, как все ярко окрашенные самцы, привлекал к себе внимание, источая внимание, обволакивая им, окутывая, как паук свою жертву.

Жертвой стала я. Но позже.

Как назвать то состояние, когда тебе методично внушают, что ты ничтожество, что у тебя ничего не получится, что ты слабая, уязвимая? Что тебе так повезло, что такой парень, как Андрей Романов, обратил на тебя внимание? Иначе ты просто была бы в лучшем случае какой-нибудь жалкой училкой в задрипанной школе с алкоголиком мужем, а в худшем – просто шлюхой, сосущей за гаражами.

Тете Розе не понравились бы такие определения, поэтому ей ничего этого не надо знать, Андрюшенька ведь хороший мальчик. Он меня обеспечивал, содержал, оберегал, но не потому что он меня так сильно любил, он тешил свое самолюбие, утверждаясь за счет слабых.

Я все еще удивляюсь, как он так просто меня отпустил? Абьюзеры так легко не сдаются.

Застегиваю пальто на все пуговицы, наматываю на шею шарф, беру портфель, набитый тестами, надо будет еще проверить их все, и да, конечно, переписать учебный план. При личной аудиенции Платон Викторович указал на ошибки, так низко склоняясь надо мной, что я чувствовала отвратительный аромат его парфюма, смешанный с потом, отчего подступала тошнота.

Я кивала головой, а сама думала о ярких глазах студента Шульца, которыми он меня раздевал весь урок. Паршивец, что сказать, но умный. Хотя мне бы надо прекращать думать о нем и вообще о ком-то, хватило уже одного самодовольного придурка в жизни. Надо завязывать обо всем этом думать, надо просто доехать до дома, принять душ, выпить ромашкового чая и проверить тесты.

Но как не думать после того, что он сделал?

Арнольд.

После того, как он наглым образом затащил меня в аудиторию и поцеловал.

Поцеловал. Студент.

Но… но вел себя Арнольд не как студент, а как уверенный мужчина, который знает, что делает, и знает, что из этого последует. Такие, как Шульц, не делают ничего просто так. Или я ошибаюсь? Скорее всего, ошибаюсь, потому что я всегда ошибаюсь в мужчинах, Андрюшенька тому ходячий пример.

А еще нас застукал Голубок Платоша.

– Черт, черт, черт.

– Ой, как некрасиво так выражаться, едва покинув стены альма-матер. София Валерьевна, кто вас научил такому?

Остановилась, не успев спуститься по ступенькам крыльца, услышав справа знакомый голос. Вздохнула и продолжила спускаться уже в более спокойном темпе.

– Я смотрю, ты не сдаешься, Соня, все так же таранишь жизнь и испытываешь себя на прочность. Но я тебе открою тайну, жизнь – она прогнет, она сильнее. Давай подвезу, тебе куда, к тетке в дальние дали?

Сжимаю ручки кожаного портфеля, стискиваю зубы, но натягиваю улыбку на лицо, оборачиваюсь. Андрей поднимается мне навстречу, весь такой элегантный, пальто нараспашку, верхние пуговицы рубашки расстегнуты, руки в карманах. Его мать говорит всем, что ее сын практически точная копия Леонардо Ди Каприо в молодости.

Как же все-таки обманчива внешность, ведь ковырни, а там гниль и смертный запашок.

– Ты мимо проезжал или любовницу новую завел из студенток?

– София, вопросом на вопрос отвечают только евреи.

– Тебе повезло, все как раз в тему.

Не любила, когда он оперировал национальностями, словно я какая-то низшая раса, но иногда это у Андрюшеньки проскальзывало, просачивалось, так сказать, говно. Эх, тетя Роза не знает всей его подноготной, выражаясь ее же словами.

– Не устала бегать еще?

– О, что ты, у меня впереди вся жизнь, долгая и увлекательная.

Андрей встает передо мной, загораживая тем самым проход дальше, уже стемнело и похолодало, а мне еще долго добираться и надо зайти и купить уже эти чертовы яйца. Бывший сейчас со мной одного роста, когда стоит ниже на ступеньку, он не крупный и не накачанный, ему незачем так о себе заявлять, его и так все любят, как он считает.

– Уверена?

– Всего доброго, Андрей Игоревич.

– А вот уходить, когда я с тобой разговариваю, я еще не разрешал.

Тон произнесенных слов скребет по нервам мелким стеклом, как же я ненавижу его за это. Андрей крепко берет меня за локоть и тянет на себя. Упираясь свободной рукой ему в грудь, смотрю в темные глаза, в искаженные от ненависти черты лица.

– Отпусти.

– А то что? Будешь кричать? А давай попробуем, хочу снова, чтобы ты подо мной кричала, как в старые добрые, помнишь?

О, я помню. Я никогда не забуду, что он делал со мной, прикрывая все экспериментами в постели и сильной любовью.

Мразь.

– Отпусти, я сказала.

Нет, он больше не имеет надо мной никакой власти, все это лишь угроза, это манипуляция моим сознанием. Я свободна, и меня больше не задеть этими словами. Но Андрей задевает. Слезы наворачиваются на глазах, все внутри взрывается искрами боли, эта ненависть внутри меня вот-вот готова разорваться на куски и выплеснуться.

Но мешает спокойный голос.

– А, вот ты где, а я потерял. Пойдем, я припарковался здесь недалеко. Проблемы?

Последнее слово произнесено с ноткой угрозы – и уже не для меня.

Арнольд останавливается рядом со мной, быстро осматривает меня, словно сканируя на повреждения, потом смотрит на Андрея, а у того на лице откровенное недоумение и сразу несколько вопросов.

– Я спрашиваю: у тебя проблемы? – Арнольд щелкает пальцами в тонких кожаных перчатках перед лицом бывшего мужа, говорит тоном господина с плебеем, а у Андрея на лице дергается мускул.

– Соня, кто это?

– Я спросил: у тебя какие-то проблемы? – Арнольд повышает голос, медленно уводя меня в сторону, кладет свою руку на кисть Андрея и ловко выворачивает.

– А-а-а-а… сука, отпусти! Соня, кто это? Ебарь твой, да? Отпусти! Ты, сука, пожалеешь, что это сделал!

Я могу только стоять с открытым ртом и наблюдать, как мой бывший заливается слезами, потому что ему сделал больно мой студент. Меня уволят уже завтра или все же дадут довести семестр?

– Если будут проблемы, ты найди меня, и мы их решим, но не думаю, что в твою пользу. Ок?

Андрей молчит, но больше не кричит, трет запястье, а Шульц спокойно подходит ко мне, приподнимая ворот пиджака, словно закрываясь от ветра, берет из моей руки портфель, крепко сжимает кисть. Кожа перчатки мягкая и тонкая, я даже через нее чувствую тепло ладони.

– Пойдем, холодно.

Было сказано, как неразумному ребенку, который забыл дома шапку.

Парень ведет меня в сторону, к парковке, к черному «Бентли», а я с трудом держусь, чтобы не открыть рот в удивлении. Я понимаю, что Андрей все это видит, как меня держат за руку, как, открыв переднюю дверь, усаживают в салон. Он видит этот автомобиль, который проигрывает его любимому «Мерседесу».

Он видит Арни, его уверенность в движениях, даже некую небрежность, его отличный пиджак и брюки, наверняка сшитые на заказ и не в России. А на улице, кстати, почти ноябрь. Он все это видит, и я вижу, а еще чувствую, что за это все мне придется скоро заплатить.

Зря Шульц все это устроил. Зря.

– Софа? Софа, это ты?

– Да, тетя, это я.

– Софа? Софа, это ты?

Господи, день сурка. Каждый вечер одно и то же.

Закрываю входную дверь, прислоняюсь к ней спиной, стягиваю с шеи шарф, мне все еще жарко так, что все тело горит и губы покалывает.

– О, Софа, это ты, – тетя появляется в коридоре, вытирая руки о фартук. – Сегодня ты даже рано и снова без яиц, я смотрю. Я готовлю креплах, что-то тетя Роза решила себя порадовать, заодно и тебя, и нашла одно яйцо в холодильнике для теста. Ты пойдешь, может быть, таки поможешь своей старой, изможденной этой жизнью тетушке или будешь обнимать этот старый портфель как родной? Он тебя не накормит.

– Тетя, слишком много слов. И никакая ты не старая, не говори глупости.

Тетя поцокала языком и скрылась на кухне.

Черт, я снова забыла яйца.

Но это и неудивительно, подъезжать на «Бентли» к нашему продуктовому магазину слишком роскошно и дурной тон, как бы выразилась тетушка. А еще позволить своему студенту себя поцеловать, а потом спасти от назойливого внимания бывшего мужа – это точно перебор.

Но я позволила.

И не раз.

Я разрешила взять себя за руку, отвести и посадить в машину, при этом так по-джентльменски открыть дверь на глазах Андрея, который играл желваками от ярости.

– Не стоило этого делать.

– Что именно?

Арнольд, не глядя на меня, выруливал с парковки, он сделал это небрежно, красиво, в черном пиджаке и рубашке, так контрастирующих с его кожей и светлыми волосами, зачесанными назад. Острые скулы, четкий профиль, полные губы, он бы мог стать моделью, да кто знает, может быть, еще станет.

– Спасать меня.

– Я спас? Быть того не может. А было от кого?

– Не кривляйся.

– Вот сейчас чувствуется училка, – Арнольд наконец посмотрел на меня и подмигнул.

– Я и есть твой педагог.

– Слишком официально.

– Так уж сложилось.

– Не совсем удачный расклад, но сойдет.

– Это ты так сейчас говоришь, что тебе якобы все равно?

– Плевать.

– Что, прости?

– Мне плевать, что ты моя училка, хотя не скажу, что это не возбуждает. Очень даже.

– Прекрати.

– Тебе не нравится слово «возбуждает»?

– Арнольд!

– Ты не девственница, не красней от этого слова. Или я ошибаюсь?

– Мне жарко.

– Разденься.

– Арнольд!

Шульц засмеялся, запрокинув голову, мы как раз остановились на светофоре, а потом он просто наклонился в мою сторону, легко притянул за шею и поцеловал. Он это сделал так привычно, без намека на собственничество или превосходство.

Я застыла, не могла пошевелиться, в голове был полный бардак, и мне стало совсем уж невыносимо жарко. Горело все, даже кончики пальцев, а Арнольд все не отстранялся, не прерывал поцелуй, хотя позади нас уже сигналили машины.

– Ты пахнешь ириской, почему?

– Что?

Я не знала, как ответить на его вопросы, которые должна была задавать я, а точнее, поставить на место этого пацана на дорогой тачке и в дорогом костюме. Все это у меня уже было – и богатый парень, и отношения, похоже на сказку, с той лишь разницей, что сказка была дрянной.

– Так, давай все проясним, Арнольд. Не надо больше меня целовать, не надо спасать и подвозить до дома. А куда мы едем?

– Не знаю, просто едем прямо, ты не сказала адрес.

– Останови у метро, я доберусь сама.

– Если не скажешь, то поедем ко мне.

– Что? Нет! – возмутилась, оттягивая на шее шарф.

– Я знаю твой адрес.

– Откуда?

– Секрет фирмы.

– Ладно, хорошо, подвезешь один раз, и не более, – волновалась жутко, ведь я должна четко очертить границы между нами. – И больше никаких поцелуев и прочих актов внимания.

– Актов?

– Да, и не надо больше ни от кого меня спасать.

– Хорошо.

– Хорошо?

Так все просто?

– Нет, Арнольд, ты не понял меня, я…

– София, это ты не поняла, мы сейчас не на уроке и даже не в стенах университета. И когда мне спасать женщину, решаю я, даже если эта женщина этого не хочет. Кто? Это? Был?

Тон из игривого и насмешливого сменился на более требовательный, но внешне это никак не проявлялось, только в глазах появился холодный блеск.

– Скажу, что это не твое дело.

– Теперь мое.

– Софа, ну ты где там пропала? Отпусти из рук портфель, он мешает тебе сдвинуться с места. Ты должна научиться готовить хоть одно еврейское блюдо для своего будущего добропорядочного еврейского мужа.

О, нет.

Надо было срочно спасать ситуацию, иначе я скоро буду учиться готовить восемнадцать закусок, которые обязательно должны быть на еврейской свадьбе.

Быстро разулась, убирая портфель, сняла шарф и пальто, зашла на кухню, где кипел процесс приготовления креплах. Тетя Роза толстыми пальцами ловко растягивала тесто, начиняя треугольные пельмени и красиво загибая концы.

Я умела готовить креплах, мама научила, но делала это, только когда она была жива, а еще много национальных блюд. Но стремление тети Розы устроить мою личную жизнь уже пугало. Это стало целью ее жизни.

– Помой руки и поставь воду. И да, что я хотела тебе сказать, Иосиф с сыном согласился прийти к нам в гости на выходные.

– Нет, тетя! Нет.

– Яша прекрасный мальчик.

– Тетя, он старше меня, он точно давно уже не мальчик. И давай не будем торопить события, ты просила дать Яши шанс, гипотетически это случилось, не более.

– В выходной он придет, нужно обязательно приготовить форшмак.

– Тетя!

Это было невыносимо, мне еще не хватало до кучи Яши к Андрюшеньке и студенту Шульцу. Я не готова после нездоровых отношений и пяти лет брака с абьюзером вступать в новые, тем более выходить замуж за хорошего еврейского мальчика.

Я его просто недостойна.

– И надень, пожалуйста, то розовое платье, ты в нем неотразима. Видела бы тебя твоя мама, она бы плакала от счастья.

Это был запрещенный прием – упоминать маму. Но я порядком устала, что все кому не лень пытаются указать мне, как жить. Сжала кулаки от досады, смотря, как в кастрюлю наливается вода, вспоминая поцелуи Арнольда.

Почему только это меня так трогает?

– Софа? Вода, господи, ты меня разоришь! Мало того, что коммунальные услуги стали ценой крыла самолета, так этот дворник так и не посыпал тротуар песком! Разве это так трудно? Просто посыпать тротуар с утра песком, чтоб такие женщины, как я, не поскользнулись и не заработали, не доведи господь, перелом шейки бедра! Ты знаешь, в моем возрасте это как лечь в гроб заживо. А ты видела цены на гробы? Нет? Так я тебе скажу, это как два крыла самолета! А ты видела нашего нового управляющего ТСЖ, у него на лбу написано, что он вор и как раз сэкономил на песке.

Пока тетя рассказывала события своего насыщенного дня, я налила воды в кастрюлю, поставила ее на плиту и включила. То, что я недавно говорила о моем нежелании встречаться с потенциальным женихом, тетя уже забыла. Я улизнула в свою комнату, слушая, как она продолжает ворчать, переоделась в домашние штаны и футболку, сняла линзы и надела очки.

Так же, как и тетя Роза, Арнольд Шульц не принимал никаких моих возражений по поводу его действий. Высказав свое возмущение и не получив поддержки, я выдохлась и решила до конца поездки просто игнорировать Арнольда, но это было трудно.

И о чем я только думала, позволяя посадить себя в его машину? Меня так и замуж выдадут за Яшу, а я и глазом моргнуть не успею.

Но когда мы припарковались у моего подъезда, я не успела выйти, как Арнольд сделал это первым, обошел свою шикарную тачку легкой походкой, а потом открыл мою дверь и протянул руку.

Мне тридцать, не то чтобы мне не оказывали знаки внимания, но бывший муж никогда не открывал мне так дверь и не протягивал руки. Окраина, «Бентли» с салоном из натуральной телячьей кожи цвета топленого молока, высокий блондин в идеальном костюме и не посыпанные песком тротуары.

Большего диссонанса я пока представить не могла.

Но я могла упасть и разбить себе колени в лучшем случае, ступая на этот «скользкий путь», Арнольд меня поймал, спасая от падения. И я получила еще один горячий поцелуй на глазах у местной публики.

Теплые губы, аромат чего-то свежего, в голове форшмак, можно и не готовить к выходным, а сердце, как ненормальное, выламывает ребра.

Но разум ожил, укус получился не таким сильным, как в первый раз, но он подействовал, хотя Арнольд меня сразу не отпустил.

– София Валерьевна, откуда такая кровожадность?

Действительно, на языке у меня появился металлический привкус, а Арнольд слизывал кровь со своей губы.

– А не надо… вот не надо так со мной, – схватив портфель, чуть было снова не упав, быстро направилась к подъезду.

– Софа? Ты где пропала? Вода кипит! Нам еще нужно согласовать меню на выходные.

Не знаю, что должно случиться, чтобы Яша не пришел.

Ужин и моя любимая напряженная тишина.

Но сегодня есть некое разнообразие. Я сосредотачиваю свое внимание на том, как моя младшая сестра гоняет по тарелке уже зеленый горошек, а не брокколи, понимая, что мысли еще занимает София Валерьевна, давно такого не было.

Моя секси – училка, моя секси, мать ее, такая сладкая ириска-училка.

У нее невероятные губы, и я не перестаю о них думать на семейном ужине спустя час после того, как высадил ее и доехал до дома. Не мог удержаться, не мог не поцеловать ее снова.

В следующий раз я получу не просто укус, а удар по яйцам, и она, в принципе, будет права. Но этот упырь, который крутился около нее, мне не понравился. По-тихому от отца дал задание его начальнику службы безопасности узнать мне про Софию Валерьевну все.

То, что пока удалось нарыть, немного удивляет. Точнее, то, где она живет. Окраина столицы, куда еще даже непонятно, в каком году заведут ветку метро. Но с первого взгляда на Софию Валерьевну понимаешь, что она живет не в типовой пятиэтажке со сломанной подъездной дверью и ошивающимися рядом маргинальными личностями.

Складывается впечатление, что она живет в красивом доме, в элитном поселке, либо в небоскребе Москва-Сити, почему нет. Я узнаю брендовые дорогие шмотки, украшения, она ходит именно в таких. Но то, что София Валерьевна три месяца назад развелась и ушла от мужа, говорит о том, что она сделала правильный выбор.

Бросила богатую, полную достатка жизнь с тем мерзким уродом, который вот как раз сегодня у крыльца универа практически домогался ее. А я вскипел от ревности, потому что не надо трогать мое, а она моя. Я уже так решил.

Любая женщина, которую я захочу, всегда будет моей. Рано или поздно. Чаще всего рано.

Но здесь нечто другое. Как все-таки мужиков заводит азарт. То чувство, когда они добиваются, охотясь на свою жертву. Да, это сравнимо с охотой. Когда все просто – не так интересно и не так остро.

Какие же у нее сладкие губы, полные, мягкие, вкусные. А еще острые зубки. Два раза меня укусила. Облизываю языком небольшую ранку на нижней губе, улыбаюсь, продолжая смотреть, как Марта гоняет горошек по тарелке.

– У тебя случилось что-то смешное сегодня, Арнольд?

Этот козел, мой отец, всегда все испортит. Даже в мыслях не даст побыть там, где мне хочется.

– Нет, отец. Жизнь все такая же скучная и однообразная.

– Не соглашусь. Ты посмотрел те бумаги по новым проектам, которые я тебе давал недавно?

– Да, я посмотрел. Там дела хуже, чем написано, все сыро и не стоит внимания.

– Дорогой, может быть, давайте не будем о работе за столом?

Мачеха подала голос, словно маленькая собачка из-под стола что-то тявкнула. Отец лишь от раздражения поморщился, не удостаивая ее вниманием и даже взглядом.

Биологический донор – скорее всего, только так я могу назвать отца, глядя на его отношение ко мне и даже к Марте. Он делает из меня финансового гения, аналитика, умеющего просчитывать риски и быть впереди всех на два шага. Сам он, работая в аппарате правительства, не может открыто иметь бизнес, поэтому некоторые фирмы записаны на левых людей, но все прекрасно знают, кто ими управляет.

Отец влиятелен во многом, к нему приходят на поклон, приносят взятки. Он может одним приказом, росчерком пера, как говорится, кого-то отправить на дно, а кого-то вознести очень высоко. От всех он требует повиновения, преклонения, словно он высшая сила, от которой зависит жизнь.

От меня он требует того же, и если не получает, то наказывает. Макс меня как-то спросил, почему я еще здесь, с ним рядом, в этом доме. Практически каждый вечер сажусь с ним за один стол, ужинаю. Ужинаю в то время, когда кусок не лезет в горло.

Макс даже предлагал его убить. Макс может, но я – нет. Я не соглашусь на это никогда. И сделаю это сам, когда придет время. Когда я все продумаю, просчитаю. Я ведь гений аналитики. Поэтому нужно мыслить по-другому. Иначе ничего не получится.

А еще я здесь ради этой маленькой девчонки, которая, появившись на свет, спутала все мои планы. Я хотел убежать, лишь только мне исполнилось шестнадцать, наплевать, что был еще несовершеннолетним, но у меня уже был паспорт.

Я наворовал к тому времени достаточно денег, за которые потом же и получил, но не отдал их, сказал, что потратил. Потом стал умнее, провернул несколько финансовых операций, вложил, купил, продал. В рынке разобраться не так сложно, если ты его понимаешь. Я понимаю.

У меня есть свои левые счета. У меня есть достаточно денег, чтобы начать жизнь где-нибудь на Бали или Шри-Ланке под чужим паспортом, серфить на волнах и курить дурь. Ну, а здесь я ради этой девочки, которая сидит напротив и гоняет горох по тарелке.

Отец переключится на нее, и неизвестно, что он с ней еще сделает. Ведь она девочка. Как он будет ее воспитывать? У него к ней уже какие-то завышенные требования, о которых она понятия не имеет и не понимает, что от нее хотят.

– А может быть, нам Марта расскажет о своих успехах? Давай, сестренка, расскажи. Как там дела в балетной школе?

У меня сегодня слишком хорошее настроение, чтобы какой-то козел мог его испортить. Но отец все равно его испортит. Это будет чуть позже. Сейчас можно оторваться на полную катушку, как говорится.

– Все… хорошо.

Марта неуверенно косится на отца, а я сжимаю кулаки и челюсти от того, что не могу видеть страх в ее глазах. Бояться собственного отца – это полный пиздец. Словно он чудовище. Так же я смотрел на него, когда был в ее возрасте, это немного выбивает из колеи.

Если он сейчас скажет хоть слово или заткнет ей рот, напугав при этом, я клянусь, возьму вилку и всажу ему в кисть. Давно об этом мечтал. Так, чтобы прошить ее насквозь, и чтобы зубья вошли бы в стол. Но он молчит – и правильно делает. Отец хитрый, он всех считывает и все понимает.

– У тебя скоро концерт?

– Да, концерт. А ты придешь, Арнольд?

– Да, я обязательно приду. Только дашь мне пригласительный, хорошо?

– Хорошо, я дам. Я сама его тебе нарисую.

Девочка улыбается, расслабляется. Только ради этой улыбки стоит жить. Дальше ужин проходит в тишине, но настроение уже испорчено. Когда вся церемония подходит к концу, отец вытирает рот салфеткой, бросает ее на стол и, встав, обращается ко мне: «Жду тебя в своем кабинете через пять минут».

Когда он уходит, Марта подходит ко мне, кладет свою ладошку в мою руку и заглядывает в глаза.

– Арнольд, не ходи к нему, – говорит шепотом, а у само́й в глазах стоят слезы. – Не ходи к нему, пожалуйста. Он будет тебя обижать, я знаю, не ходи.

– Все будет хорошо, милая, меня никто не будет обижать, я ведь взрослый. А ты ни о чем не волнуйся. Обещай мне, что будешь самая красивая на концерте, хорошо?

– Обещаю.

Целую ее в макушку, отпускаю.

Мачеха смотрит растерянно, она тоже все понимает, но сегодня достанется мне, а не ей, хоть в чем-то ее выгода. Старые шрамы на спине начинают ныть от боли, скоро к ним добавятся новые, но это только сделает мою ненависть еще ярче.

Надо будет купить завтра Софии цветов и ирисок, сто лет не ел сладкого, а вот сейчас, кажется, подсел. Интересно, что она сейчас делает?

– Ну, давай, подруга, рассказывай, как жизнь? Как работа? Господи, меня от одного этого слова в дрожь бросает. Как представлю, что нужно рано утром куда-то идти, что-то делать, общаться с неприятными людьми, подчиняться, жить по графику и ждать дня зарплаты…

Злата сморщила свой хороший курносый носик, передернула плечами и, с наслаждением посмотрев на принесенный официантом салат, взяла столовые приборы. Новости о моей новой жизни были для нее лишним напоминанием, как жить нельзя. Даже дорогой ресторан в центре ее никак не смутил, хотя она знала, что у меня нет лишних денег, но Злата не изменяла своим привычкам.

– Ходить на работу – это не так страшно. Я ходила и до замужества с Андреем, это он меня вынудил бросить, ты знаешь.

– Как он, кстати?

– Не знаю, мы не видимся.

Подруга подняла на меня свои небесно-голубые глаза, она сегодня была именно в такого цветах линзах, они идеально подходили к ее атласной блузке. Каштановые волосы волнами лежали на плечах; пухлые губы, пушистые ресницы, родинка над губой.

Злату хотелось посадить на самую верхнюю полку магазина игрушек для взрослых, нарисовать на ценнике астрономическую сумму, как говорит моя тетя Роза, «как два крыла самолета», и поставить табличку: «РУКАМИ НЕ ТРОГАТЬ».

Но Злату руками трогать можно, и не только ими, но это очень, очень дорого.

– Разве?

– Ой, вот не надо притворства, вы наверняка общаетесь. Кстати, Андрей свободен, так что можешь раскинуть свои сети, ты ведь давно этого хотела.

Отпила кофе, посмотрела в окно, погода была мерзкая, шел мелкий дождь, тучи давили свинцовой тяжестью на город. Вечер субботы, закончилась еще одна рабочая неделя, а завтра мне предстоит трудный день. А еще на кафедре на моем рабочем месте стоит красивейший букет нежно-розовых кустовых роз и эвкалипта.

Никто из коллег не знал, кто его принес и как он оказался на моем столе, но я догадывалась, что это от Арнольда. Он не писал и не звонил, я не встретила его в кафетерии, его не было в университете, но я была уверена, что букет его рук дело. И это было приятно.

Не то чтобы мне не дарили цветов, но если вспомнить, все они были от Андрея и ни одного от других мужчин. Странно даже.

– Нет, Андрей не мой типаж, ты же знаешь, он слишком молод. Я тут недавно одного дядечку очень богатого подцепила на приеме, вот он, по моему мнению, очень перспективный.

Злата игриво подмигнула и продолжила красиво жевать лист салата.

Мы знали друг друга с десяти лет. Когда я перешла в новую школу, то, зайдя в класс, растерялась, но Злата дернула меня за руку и усадила рядом с собой. У Златы уже с десяти лет была своя теория относительно мужчин, которую она переняла от своей матери.

Она гласила, что именно женщина является центром, ярким светилом, вокруг которого должны вращаться все мужчины без исключения, невзирая на возраст и финансовое положение. Думаю, что ее мать специально дала ей это имя, чтобы она стала золотой жилой.

Все годы нашей дружбы все было именно так, как гласила теория, Златка крутила пацанами умело и виртуозно, у меня так не получалось. Они ее провожали до дома, несли тяжелый рюкзак, умные давали списывать, а красивые катали на мопедах.

Ее мать, тебя Вера, работала парикмахером, но жили они с дочерью очень красиво. Отдыхали два раза в год, одевались модно и дорого. Я тогда не могла понять, откуда деньги, но, став старше, сообразила.

– И как, очень перспективный дядечка?

– Ты знаешь, да. У него есть все, что мне необходимо, ты ведь знаешь, помимо моей теории относительно мужчин, которой ты не пользовалась, а хотя могла, у меня был план. До тридцати лет вкладываться в себя, совершенствоваться, а уже потом заключить союз как можно выгоднее, чтобы ни о чем не думать, а жить как в сказке.

– Не думаешь, что сказка может быть странной, не такой, какой ты ее себе нафантазировала? Ведь никто не знает, как там дальше жила Золушка, Спящая Красавица, да та же Русалочка после свадьбы? Откуда нам знать, что принц не урод, не алкоголик или извращенец?

Злата насадила на вилку креветку из салата, придирчиво посмотрела на нее, сощурив глаза, и откусила от нее совсем маленький кусочек.

– Я не знаю, что у вас там было с Андреем и откуда такие мысли, но в этой жизни не надо верить в сказки и принцев. Ты думаешь, я в них верю? Нет, конечно, Софико, что за чушь, мужики уроды еще те, но среди дерьма попадаются иногда бриллианты.

– Фу, как некрасиво. И прекрати называть меня Софико, нам уже не по десять лет. Так что за дядечка?

– М-м-м… Пока не могу сказать, но он очень, вот прямо очень влиятельный, – Злата понизила голос и огляделась по сторонам, продолжая дожевывать креветку.

– До такой степени? – огляделась сама, прокручивая чашку с кофе пальцами.

– О, да. Но я пока ничего не скажу. А у тебя кто-то уже есть?

– Нет, но тетя Роза полна решимости выдать меня снова замуж.

– Уже есть избранник?

– Да, теоретически.

– Нет, все-таки зря ты бросила Андрея, живешь сейчас у тетки, на работу пошла, на метро ездишь и автобусах, это же ад.

Лучше уж в таком аду жить, чем быть существом без голоса и собственных желаний, чем угождать Андрею и его родителям. Они принимали меня исключительно как нечто инородное или как инкубатор, который должен был выносить и родить им внуков. Хорошо, что до детей дело не дошло, я бы их никогда не вернула.

– Да, ад, – не стала спорить с подругой, а Злата принялась рассказывать, как ей нелегко пришлось на недавнем отдыхе в Дубае, как их отвратительно обслуживали в первом классе, и что она чуть не заработала нервный срыв.

Бедняжка. Я сочувствовала, вздыхала, а сама чувствовала, как между лопаток начинает все гореть. Обернуться было неудобно, я ерзала на месте, кофе уже остыл, посмотрела на время, нужно было прощаться с подругой, до дома добираться как минимум час – это если повезет, и я влезу в автобус.

Как назло, погода испортилась окончательно, было видно, как окно кафе заливает дождь, а пешеходы прячутся под зонтами, которого у меня, естественно, нет с собой. Надо будет попросить Злату подбросить меня до метро.

– Слушай, тот парень просто сверлит меня взглядом, – подружка оживилась, а я узнала взгляд, полный блеска и азарта. – Но молодой, точно не мой вариант.

Обернулась, просто чтобы посмотреть, хотя не хотела этого делать, и наткнулась на холод глаз Арнольда. Как долго он здесь находится? Как долго наблюдает за мной?

– А он красавчик.

Что-то нехорошее проскребло внутри после слов Златы. Хотя я вообще не должна думать об Арнольде и его выходках, тем более что он не один, а с девушкой.

Вот же черт!

– Так себе, ничего особенного, к тому же видно, что молодой, – отвернулась, выпрямив спину и вскинув подбородок. Пусть отдыхает и вообще делает что хочет, мне все равно.

– Да, ты права, молодой и наглый. Ты извини, мне пора бежать, у меня вечером СПА с подружками, за салат я заплачу, не переживай, потом скинешь, сколько надо, я переведу.

Подруга упорхнула, я даже не успела попросить ее подвезти меня до метро, расплатилась по счету, все еще чувствуя взгляд Арнольда, а как только хотела встать из-за стола, он нагло уселся рядом.

– Куда собралась, ириска?

Так вот откуда вместе с цветами на моем столе появилась жестяная банка, доверху заполненная конфетами-ирисками.

– Я ваш педагог, Арнольд, а не какая-то там ириска.

– Ты когда так говоришь, я возбуждаюсь. Веришь? Хочешь, покажу? Или может быть, ты как педагог научишь меня чему плохому? – в холодных недавно глазах Арнольда теперь тает лед, рядом с ним становится жарко.

Парень двигается ближе, аромат горького миндаля и кожи обволакивает, кончики холодных пальцев скользят по моей руке, а внутри все вспыхивает.

Как ему это удается?

– Разве я многого прошу?! Разве это так?!

Молчу.

Я уяснил это с восьми лет, когда пытался что-то сказать человеку, который по какой-то ошибке природы является моим отцом. Тогда я просил, оправдывался, обещал, что то, в чем меня обвиняют, не повторится, что я усвоил урок.

Но это все отцу было не нужно. Он упивается своей властью, он наслаждается ею. И это главное, а не слова и оправдания кого-либо, даже если этот человек – его сын.

– Дисциплина и повиновение! Соблюдение элементарных правил – вот что является движущей силой, которая не толкнет тебя в хаос.

Морщусь от удара, стискиваю зубы до скрежета, костяшки на пальцах белые, держусь за спинку стула, антикварное дерево скрипит, готовое сломаться, но не я. Еще удар, спину обжигает, пряжка ремня впивается в кожу, раздирая ее.

Могу ли я ответить силой на силу? Да. Но я не делаю этого, сам не знаю, но что-то останавливает, как самоубийцу перед прыжком с высоты. Я могу взять статуэтку богини правосудия, что стоит на рабочем столе отца. Тяжелая бронза хорошо ляжет в ладонь, удар – и череп ненавистного мне человека расколется, как грецкий орех.

Сила удара будет такая, что принесет мгновенную смерть.

Но я этого не делаю.

Может, потому что мне потом некого будет ненавидеть, или я долбаный псих, как говорит Макс, и мне нравится боль? Но скорее всего, смерть от удара тупым предметом – слишком шикарный подарок этому ублюдку. Я хочу, чтобы он плакал, умолял о пощаде, я хочу, чтобы он стер себе колени и жрал собственные экскременты.

Отец быстро выдохся, наказывая меня, он уже не получает такого удовольствия, какое было раньше. Он это делает по привычке, показывая, какое я ничтожество, и все потому, что ему написал замдекана голубок Платоша и сообщил о двух незакрытых зачетах, один из них по английскому.

Дерьмо.

Надо будет придумать изощренную казнь для него.

– Ты все усвоил? Я надеюсь, мне никто не будет больше писать и говорить о твоих долгах? Ты потомок великой расы, ты должен показывать всем, что ты лучший, ты избранный. А ты лишь заставляешь меня усомниться в этом.

Дерьмо хуже некуда.

Всю эту псевдонаучную чушь с арийской расой я слышу с детства, но отец, как маньяк, помешан на ней и вдалбливает мне в голову эту хрень о превосходстве и прочей мути. Что все окружающие лишь мусор, люди второго сорта, созданные для обслуги и выполнения твоих прихотей.

Он наказывает меня с восьми лет, всегда ремнем, по обнаженной спине, оставляя следы, шрамы. Их стало больше за эти годы, и моя ненависть выросла, зарубцевалась, и ее уже ничем не вывести.

Как-то, когда мне исполнилось восемнадцать, и я посчитал себя достаточно сильным, спросил у отца, не боится ли он, что я дам отпор? На что он посмеялся мне в лицо и сказал, что после этого он уничтожит меня, да так, что я имени своего не вспомню. Вот тогда я включил мозг и выключил эмоции.

Я принимал наказания и ждал, когда смогу сбежать, но родилась Марта, а потом выросла, и теперь я чувствую, что этот мудак может переключиться на нее для получения большего удовольствия. Этого допустить нельзя, и поэтому нужно думать, как от него избавиться.

– Арни! Арни, ты меня слушаешь?

– Слышу, слышу, Маша, я все слышу.

Вербина не затыкается, как радиоволна, рассказывает, как ее в очередной раз отшил Макс, как она уверена, что у него кто-то есть, что он кого-то трахает, и этот «кто-то» – его мачеха. Вербиной можно дать за сообразительность Хрустальную Сову клуба «Что? Где? Когда?». Я же вспоминаю вчерашний вечер с отцом в его кабинете, стараясь не опираться на спинку дивана в ресторане, сегодня буду футболку снимать с мясом.

Я не ходил в универ, я был занят своими очень важными делами, продал схему по отмыву денег одним непорядочным гражданам, а другим рассказал, как уклониться от уплаты налогов. Отец бы мной гордился. Но он все это знает, сам применяет, но там схемы более замысловатые и суммы с бо́льшим количеством нулей.

– Так что ты скажешь?

– Стейк здесь дерьмо.

– Арни!

Толкаю тарелку, наблюдаю, как за столик у окна, по диагонали от меня, садятся две девушки. Одна в таком мини, что видны трусы, но в сапогах, с накачанными губами и внешностью, как у половины столицы, так что их трудно различить, словно они из одного инкубатора. А вот другая, нежная блондинка с небрежно собранным пучком волос, моя секси-ириска-училка в строгой юбке-карандаш и блузке.

Вчерашний поганый вечер и этот день испаряются, как только я вижу Софию. Мне хочется попробовать снова ее губы на вкус и узнать, как ее называли в детстве, София Валерьевна – слишком официально. Мне становится плевать на отца, на все, что меня окружает, на Машку и ее страдания по Максу, даже на то, что у него роман с мачехой.

– Ты тоже так считаешь?

– Что?

– Что стейк дерьмо?

– Я вообще не о том, Арни, – Вербина кривит губы, закатывает глаза. Она ждет сочувствия и чтобы я снова дал ей денег, но это уже не прокатит.

– Мария, послушай меня сюда, – двигаюсь ближе, продолжая наблюдать за губастой и моей ириской. Интересно, что она подумала, увидев на своем столе цветы и банку с конфетами? – И запомни, Макс не твоя собственность, он не твой парень, и ты не имеешь на него никаких прав. Оставь его.

– Но…

– Если не сейчас, то потом Макс скажет тебе много нехороших слов, они тебя обидят, ты заплачешь, не исключено, что сделаешь какую-нибудь глупость типа: напьешься, дашь какому-нибудь парню или закинешься дурью с большого огорчения. Но ничего из этого тебе не поможет. И нет, денег я тебе больше не займу, хочешь себя разлагать – без меня, а еще – продолжишь что-то в этом духе, я насчет дури, то я организую тебе лечебницу.

Машка обиделась, сжала губы, схватила свою куртку и сумку, дернулась.

– Ну и хрен с тобой! – процедила сквозь зубы, спасибо, что не устроила сцену, и ушла, а я продолжал наблюдать за Софией с подружкой – по виду из эскорта девица – и наслаждаться.

Когда же наконец губастая встала и направилась к выходу, оставив мою ириску одну, решил нарушить ее одиночество, София была явно чем-то огорчена.

– Куда собралась, ириска? – подсел, перекрывая пути отступления, вдыхая аромат Софии и дурея от него.

– Я ваш педагог, Арнольд, а не какая-то там ириска.

– Ты когда так говоришь, я возбуждаюсь. Веришь? Хочешь, покажу? Или может быть, ты, как педагог, научишь меня чему плохому?

Чувствую, как София напрягается, а я действительно возбужден, даже про спину забыл. Двигаюсь ближе, не прикасаясь, а у самого́ ладони горят, как я хочу потрогать ее во всех местах, даже в самых сокровенных, и не только руками.

Я хочу пропитаться ее ароматом, слушать ее стоны, видеть в карих глазах желание и голод. И чтобы никто, ни одна мразь не смела прикасаться к ней.

– Тебе понравится.

– Что?

– То, что мы с тобой будем делать.

– Арн…

– Чш-ш… молчи… прошу тебя…

Не даю сказать, вся эта чушь про педагога и ученика порядком надоела. Я мужчина, а не пацан. Провожу пальцами по губам, трусь носом о висок Софии, я словно ловлю свой кайф, свою нирвану, я не здесь.

Рядом с ней я в другом измерении, где нет никого кроме нас. Где я живу, а не выживаю, мечтая избавиться от отца.

– Останови здесь.

– Почему?

Резонный и вполне понятный вопрос Арнольда, который, повернувшись в мою сторону, практически не глядя на дорогу, заглянул в глаза. Вроде бы в моей просьбе нет ничего особенного, но я бы не хотела, чтобы он останавливался около подъезда моей тетушки.

Чтобы она не могла увидеть из окна, как меня кто-то подвозит на дорогой машине, либо соседки-сплетницы, которые потом могут ей обо всем донести. Вообще, я трусиха. Да, всегда такой была.

Для меня было важно, что подумают люди и что скажут, и это было для меня нормально. Каждое свое действие, движение и слово я анализировала и старалась никогда никого не огорчать. Тем самым я теряла сама себя. Мое собственное «я» до сих пор не знает, что же ему надо.

За Андрея я вышла замуж, потому что, во-первых, была сражена его напором, но сейчас я понимаю, что он просто не дал мне выбора, а во-вторых, тогда очень тяжело болела мама.

Я не знала, что будет дальше, была потеряна, нам нужна была какая-то поддержка, в том числе и материальная. Но сыграл и другой фактор: я понимала, что, когда мама уйдет от меня, я останусь совсем одна.

Может быть, из-за этого страха я согласилась выйти замуж за Андрея, уговаривая себя, что люблю его, что он самый лучший мужчина на свете, что он мой первый, единственный.

Но оказалось, это все неправильно. Мне тридцать лет, скоро будет тридцать один. Я, так сказать, разменяла четвертый десяток, но все еще запутавшаяся в своей жизни девчонка, которой нужно, чтобы кто-нибудь расставил все по местам и разложил ей по полочкам, как нужно жить.

Но мне нужно научиться делать это самой.

Я была домашней девочкой, играла на фортепиано, обожала языки, много читала. Жила в мной придуманной сказке, и естественно, ждала принца. Принц появился, но оказался не таким, каким я себе его представляла, и это тоже естественно.

Но хорошо, что у меня хватило смелости после трех лет брака дать отпор этому принцу, который все никак не хотел меня отпускать. Я даже ушла с одной большой спортивной сумкой, затолкав туда все вещи, которые только могла собрать, оставив много чего своего в его квартире и семейном загородном доме Романовых, где для нас была отведена своя спальня.

И я даже не хочу туда возвращаться и все это забирать. Нет. Ни за что на свете. Пусть все выкинут на помойку, я проживу и без тех вещей.

– Арнольд, я тебя прошу, не надо останавливаться около подъезда.

– Почему? Ты стесняешься моей машины?

Было бы странно стесняться «Бентли».

– Боже мой, нет, конечно. Я стесняюсь того, что подумают.

– А тебе не все ли равно?

Не в бровь, а в глаз, как говорится.

Да, мне должно быть все равно, но мне почему-то не все равно. И от этого тоже надо избавляться.

– Потому что кто-то может подумать, что между нами есть некие отношения.

– А между нами нет отношений?

– Арнольд, нет, между нами нет и не может быть отношений.

– Я тебя целовал уже несколько раз. Я, можно сказать, уже глазами раздел тебя, трахнул и не дал обратно одеться, а ты говоришь, что между нами нет отношений?

– Это не считается. Это все твои подростковые фантазии.

– Подростковые?

Арнольд улыбнулся, покачал головой. Да, на подростка он явно не тянул. Я бы даже не дала ему двадцати лет. Я бы дала больше.

Он себя ведет как взрослый, уверенно держится, смотрит. В его словах, в тоне и тембре голоса, в отношении ко мне, прослеживается четкая мужская позиция. Я нравилась Арнольду, это заметно, и он решил меня добиться. Даже не знаю, как это воспринимать? Принять игру или давать отпор?

Но я ведь не собираюсь на самом деле заводить отношения, ходить на свидания, заниматься сексом?

Или собираюсь?

Да, вот с сексом у меня есть некие трудности. Андрей вбил в мою голову, что я неспособна получить удовольствие, как бы он ни старался. Нет, я не фригидная, но что-то со мной явно было не так именно это внушал мне Андрей.

Ладони вспотели, я вытерла их о пальто, вздохнула, понимая, что мы уже въехали во двор и практически подъехали к моему подъезду.

– Ну все, принцесса, карета остановилась у ворот замка. Будем целоваться или все-таки я тебя провожу до квартиры?

– Боже упаси! Нет, Арнольд, никаких поцелуев. Это была ошибка.

– Так ты говоришь, что это была ошибка? Это меня заводит еще больше. Что же тогда было в кафе? Ты реагировала на меня совсем не как на ошибку.

Он играл со мной, паршивец. Так умело, даже опытно, я бы сказала. Хотя откуда мне знать? У меня совершенно нет опыта общения с мужчинами, тем более с такими молодыми. Раньше, до Андрея, я работала в языковой школе, учила младших школьников английскому языку.

Потом мой муж сказал, что мне работать необязательно, и посадил меня дома, практически под замок. В такую, я бы даже сказала, позолоченную клетку, где я выполняла функции жены. Которые сводились к тому, что я прибиралась, готовила еду, стирала, гладила рубашки. А вечерами должна была ублажать своего мужа в постели.

Как же все это стремно.

Может быть, кому-то эта жизнь и покажется раем, но… я так перестала считать.

Арнольд подвинулся совсем близко, снова окутывая меня ароматом горького миндаля и кожи, а еще чего-то едва уловимого и сладкого. Коснулся прохладными кончиками пальцев лица. Провел от виска по скуле вниз, скользя по щеке, задевая губы.

А потом подвинулся еще ближе и поцеловал. Я даже не успела отреагировать. Но мне безумно нравилось с ним целоваться, господи, это была какая-то чистая нирвана. Наслаждение. Словно внутри меня вспыхивала спичка ярким огнем.

Парень настойчиво протолкнулся языком в рот, соприкасаясь с моими губами, лаская их. Я не знала, что это было, но огонь внутри меня мерцал до тех пор, пока он касался моих губ, вызывая по всему телу мурашки и еще больше жара.

Я невольно простонала ему в губы, придвинулась инстинктивно ближе, вцепившись пальцами в его плечо, отчего Арнольд сам простонал и как-то странно дернулся, словно я сделала ему больно.

Магия пропала. Спичка погасла. Мы смотрели в глаза друг другу, но Арнольд не отстранялся, теперь трогал мои волосы.

– Я тебе говорил, что ты безумно красивая?

Не отвечаю. Даже практически не дышу.

– А еще сладкая, как ириска.

– Не стоило оставлять на моем столе конфеты. Я не очень люблю сладкое, – сказала шепотом.

– А вот я полюбил. Интересно, есть такая зависимость – от ирисок?

Он заставляет меня улыбаться. И еще забывать обо всем на свете. Может быть, ну их, мои принципы и мораль, кому они нужны, а еще какие-то там условности.

Арнольд второй мужчина, который меня целует, в жизни. Второй мужчина, который дарит мне цветы. Даже конфеты. Нет, с конфетами он первый, мальчишек в школе я не считаю. Я свободная женщина, могу себе позволить что угодно. А когда еще? У всех было время в семнадцать лет совершать безрассудные поступки, а у меня оно настало в тридцать.

Единственное препятствие – за роман со студентом меня могут, скорее всего, попросить уволиться по собственному желанию из университета. Такую работу терять не хотелось бы. Только это останавливает.

– А вдруг ты со мной из-за зачетов? У тебя два долга, Шульц.

Арнольд снова улыбнулся, ему шла улыбка, в его ярко-голубых глазах сразу таял лед. Провел кончиком языка по своим зубам и пристально посмотрел мне в глаза.

– Конечно, только из-за них. Потому что я совершенно не знаю языка. И только остается, что залезть в трусики красивому преподавателю, хорошенько трахнуть ее и вылезти. Как? Твоя киска готова к этому?

Арнольд сказал все это на чистом английском с легким британским акцентом, я поняла каждое слово, от этого у меня все сжалось внутри. А моя киска, кажется, соглашалась быть оттраханной и вылизанной.

Что со мной такое? Мне это нравится?

– Вы невыносимы, Арнольд, но спасибо за цветы и за то, что подвезли. Я прошу вас, студент Шульц, пожалуйста, в понедельник закройте свои долги.

Сдерживаю улыбку, отвечаю так же – на английском, держу себя как можно строже, но получается с трудом.

– В понедельник? Я думал, сделать это раньше, но хорошо. Я потерплю до понедельника.

Не стала больше задерживаться в машине. Взяла свой портфель, прижала его к груди, выскочила на улицу, холодный воздух остудил лицо. Арнольд последовал за мной, намереваясь все-таки проводить меня до квартиры, а я остановилась.

– Нет, я дойду сама, я взрослая девочка. Не надо меня провожать.

– Я так не думаю.

– Арнольд, я прошу тебя, на самом деле, это смешно.

Уговаривать его как-то неудобно, да и вообще вся эта ситуация неудобная, мне не тринадцать лет.

– Хорошо. Я напишу тебе через три минуты. Ты успеешь подняться и зайти в квартиру. Если не ответишь, я последую за тобой.

Закатила глаза, но отвернулась и снова поняла, что улыбаюсь. Так меня еще не опекали, с Андреем было все иначе. Там были сразу какие-то собственнические манеры, повадки. Да, он контролировал каждый мой шаг, но то, что сейчас Арнольд пытается контролировать тоже, выглядит иначе.

Я уверена, что он не будет писать и уж точно не придет. Хлопнула подъездной дверью, поднялась на свой этаж, жалея о том, что прекрасный букет остался на кафедре, на столе. Так бы хотелось, чтобы он был дома. Ложась спать, я бы смотрела на него, и мне бы это поднимало настроение.

Но когда я зашла в квартиру, открыв дверь своим ключом и хлопнув ею как можно громче, чтобы тетушка слышала, что я вернулась, я не услышала знакомого: «Софа, это ты?». Из кухни доносились голоса, а на крючке в прихожей висела мужская куртка.

Черт. Андрюшенька.

Только его не хватало.

– Софа! Софа, это ты?

А, нет, ничего не изменилось. Тетушка на связи.

– Софа, ты представляешь, к нам пришел Андрюшенька и принес столько всего вкусного! Я даже, право, не знаю, зачем он это все сделал, но, видимо, у Андрюшеньки широкая душа.

Вздохнула, ничего не отвечая. Сняла пальто, поставила портфель на пол, надо уже избавиться от него, но это все, что осталось от отца, так сказать, вся память. Но с Андрюшенькой, чтоб на него обрушились все казни египетские, мне бы не хотелось сейчас разговаривать.

Не хотелось бы совсем видеть Андрюшеньку никогда в своей жизни. Мне кажется, что он никогда от меня не отстанет, не отвяжется. Может быть, стоит вообще переехать в другой город? Кстати, надо об этом задуматься.

Разулась, прошла на кухню, скрестив руки на груди, оперлась о дверной косяк. Андрей восседал на почетном месте, а рядом с ним на большом круглом столе были разложены принесенные в дар моей тетушке яства.

Была даже баночка красной икры. Не знаю, евреям вообще можно есть красную икру? Тетушка не против таких деликатесов?

– И к чему эта гуманитарная помощь?

– София, что за манеры? – тетя Роза возмущенно всплеснула руками и трагически закатила глаза. Ей бы в театральный, была бы примадонной.

– Ты не хочешь поздороваться?

Андрей откинулся на спинку стула, на довольном холеном лице зажглась ехидная улыбка. Его нисколько не смущало то, что я не хочу его видеть, он все делал намеренно, чтобы насолить, сделать мою жизнь невыносимой.

– Нет, не хочу.

– Софа, ну какая ты некультурная, разве этому тебя учили?

Какая все-таки моя тетушка Роза лживая натура. То есть сегодня она принимает подарки от моего бывшего мужа, а завтра ждет на мои смотрины потенциального будущего. Как это вообще называется? Наверное, лицемерием.

– Да, Софа, это очень некультурно. И вообще, где ты так долго была? Время не детское, по этому району вообще ходить опасно даже днем, не то что ночью.

– Не твое дело.

– Или тебя кто-то подвез?

Вот, вот они – первые нотки недовольства, после них последуют упреки.

– Не твое дело, – отвечаю спокойно, а внутри нарастает как снежный ком ненависть к этому человеку, который все пытается меня подчинить себе и сделать комнатной собачкой.

Андрей играет желваками на скулах, пытается скрыть свой гнев. Тот эпизод с Арнольдом на крыльце университета он просто так не оставит, не отпустит ситуацию, пока не выйдет из нее победителем. Мать Андрея – совершенно сумасшедшая, на мой взгляд, женщина, безумно любит, боготворит своего сына.

Все три года нашей жизни она искала во мне изъяны, о да, она их успешно находила. Потому что я хрен пойми кто для ее сына, пыль под ногами, недостойная его внимания. Но Андрюша захотел меня, а в этой прихоти ему нельзя было отказать.

Всего-то какая-то девка – с еврейскими корнями, как потом выяснилось, вообще треш для благородного семейства. Она даже предлагала мне денег, много, но я же была влюблена, я восприняла это как оскорбление, плакала даже. Господи, надо было брать деньги и бежать.

– Я думаю, тебе пора уходить.

– Что? Так рано? Чайник только закипел, а у нас так много всего вкусного. Софа, ты наверняка голодная, давай мой руки, поухаживай за гостем.

– Гость уходит. Гостю пора.

Ушла в ванную.

Замок, как обычно, был сломан. Сколько я себя помню, он всегда был в таком состоянии. Даже в этом доме нельзя было уединиться ни на минуту.

Включила воду, специально холодную, чтобы немного остудить себя. Потому что я кипела внутри от негодования и злости. Оттого, что этот человек, я имею в виду своего бывшего мужа, делает то, что он хочет.

Вторгается в мою жизнь, ставит условия, задает вопросы, которые его не касаются.

– Думала спрятаться?

Нет. Здесь невозможно это сделать.

Андрей появился в тесном пространстве ванной, а мне сразу стало душно в его присутствии. Захотелось выйти, и желательно на улицу, его близость давила и не обещала ничего хорошего. Инстинктивно сжалась, выключила воду, быстро вытянула руки.

Хотела выйти, но Андрей вжал меня бедрами в раковину и больно вцепился в плечи руками, дыхание обожгло ухо.

– София, милая моя девочка, ты что, думала, так просто от меня уйдешь? И начнешь жить своей счастливой беззаботной жизнью? Нет, зайка, так не получится. Ты ведь моя девочка, я тебя выбрал. Я тебя себе взял. Я даже, дурак, позволил нам развестись. Но пресловутый штамп в паспорте – он ни о чем не говорит. Я даже даю тебе глотнуть свободы, но в пределах разумного. А то, что тебя подвозят какие-то сопляки, мне не нравится.

– Отпусти меня. Отпусти и уйди из этого дома, и больше никогда не появляйся здесь, и ничего не приноси.

Сжала кулаки, впиваясь ногтями в кожу, смотря через зеркало в глаза Андрея. Он уже не играл желваками, он уже не сердился, он был на своей волне. Той, на которой он угнетает и давит, которая подчиняла. Вроде бы делая это все мило, по-доброму.

– Отпусти, сказала.

– Я отпущу. Но если я еще раз увижу этого сопляка около тебя, то я даже не знаю, кому не поздоровится.

– А ты попробуй. Попробуй сделать так, чтобы ему не поздоровилось.

Господи, это сказала я? Откуда у меня взялся голос и собственное мнение? И тем более в такой дерзкой манере.

Сцепив зубы, смотрела с вызовом в лицо Андрея, понимая, что машина у Арнольда круче, чем у него, значит, чей-то папа круче, а это говорит о том, что кто-то имеет большую власть, большую силу, чем Андрей.

– Это что, София, вызов? Или как?

– Сам решай. А теперь убери от меня руки и уходи из этого дома, я устала. Я не хочу тебя видеть, слышать. Вообще не хочу ничего, что с тобой связано.

– Бедная, маленькая, глупая, запутавшаяся девочка. Ты ведь сама не знаешь, что тебе хорошо.

Андрей ослабил хватку, теперь гладил меня ладонями по волосам, отчего по телу шли мурашки и накатывало отвращение. Он врезался в мою поясницу своим пахом, и я поняла, что он возбужден. От этого желчь подступила к горлу и начало тошнить.

Как я раньше вообще переносила с ним близость, я не понимаю.

– Ну ничего, побегай еще, моя козочка. Повысь самооценку, заберись очень высоко на вершину собственного мнения. Но учти, потом будет очень больно падать.

Толкнула его в грудь, вырвалась, вышла в коридор, пошла в свою комнату, громко хлопнув дверью, прислонилась к ней спиной.

Скотина. Гребаная тварь. Как же я его ненавижу. Да, человек может не тронуть тебя пальцем, не сделать тебе ничего физически. Но он может морально давить, угнетать, унижать, причем даже не произнося оскорбительных слов.

Он может поставить тебя на то место, где ты должна, по его мнению, быть. На коленях у его ног. Да, так он однажды сказал, когда немного перепил, что именно в этом положении мое место около него, желательно с членом во рту.

Все хорошее настроение, которое было до этого, улетучилось. Не спасали теперь даже мысли о прекрасном букете, коробке ирисок и поцелуях Арнольда.

Я, наверное, сумасшедшая, но мне нравится этот мальчик.

В кармане юбки завибрировал телефон, достала.

«Три минуты прошли давно. Выдвигаюсь с мечом и на коне. Думаю, нужно будет убить парочку драконов».

Отправляю сообщение Софии, а сам улыбаюсь.

Черт, а мне все это нравится. Оказывается, ухаживание, а ведь я ухаживаю, да или нет, очень даже заводит? Просто у меня никогда такого не было. И вся эта возня доставляет даже удовольствие.

У меня на губах все еще сладкий привкус ирисок от поцелуя с Софией, в салоне автомобиля витает ее аромат, а я, как дурак, улыбаюсь, хотя мне надо было разбираться с отцом.

Единственное, что меня раздражает, что София стесняется меня, зажимается, пытается быть строгой, держать меня на расстоянии, хотя прекрасно понимает, что мне от нее надо, и я этого обязательно добьюсь. Но все эти ритуальные танцы с бубном, цветы, конфеты, сообщения… все это прикольно. Если можно всему этому дать такое объяснение.

Никогда никому не дарил цветы, ну, кроме своей сестренки, мачехе дарил, было дело, на ее день рождения, и маме. Только для мамы в детстве цветы были сорваны с клумбы, на что всегда ругался наш садовник. А меня это подхлестывало, вселяло азарт, и маме нравилось.

Я, конечно, не собираюсь подниматься и спрашивать, все ли нормально у Софии, не хочу ставить ее в еще более неловкое положение, потому что мой «Бентли» около этой пятиэтажки со странными маргинальными личностями, распивающими пиво из пластиковых бутылок, смотрится действительно чужеродно.

В таких местах обычно кишат сплетни, хотя откуда мне знать, но предполагаю. К тому же как я понимаю, и судя по информации, которую мне дали, София живет у своей тетушки. Киперман Роза Адамовна – звучит как песня, но уверен, тетка – железный броненосец.

Женщина уже немолодая, могут возникнуть ненужные вопросы по поводу того, что я здесь делаю, на которые даже я пока не могу найти ответы. Но я хочу, чтобы сладкая секси-училка-ириска София Валерьевна чувствовала себя рядом со мной легко, свободно и максимально раскрепощенно. Раскрепощенно – это ключевое слово.

«Спасибо за заботу. И не сто́ит брать меч, скакать долго на коне, чтобы отрубить всем драконам голову. Никаких драконов нет. Они лишь в сказке».

Это София прислала сообщение, читаю, улыбаюсь, но морщусь от того, что пошевелил плечами, раны на спине еще днем выделяли сукровицу, рубашка прилипла, а теперь причиняет боль. Мне бы надо ехать, но я не трогаюсь с места, даже выключил двигатель и погасил фары.

Просто сижу и смотрю вперед, на то, как мелкий дождь покрывает тонкой пленкой влаги лобовое стекло. Но когда из того подъезда, куда вошла София, выходит мужчина, зябко кутаясь в короткую кожаную куртку, невольно наклоняю голову и слежу за тем, куда он пошёл.

Ах, вот это кто. Тот мудила, который приставал к моей девочке на крыльце.

А София Валерьевна, безусловно, уже моя девочка, потому что она первая, кому я купил ириски и хочу залезть под юбку, но тяну время.

Мужик садится в белый «Мерседес», запоминаю номера. Агрессивно выруливает с парковки и, ударив по газам, нервно едет дальше. Да, мужичонка нервный, а это не есть хорошо для Софии. Мне-то похрен, а вот чтобы какой-то пидорас обижал мою девочку, я этого не могу позволить.

Разблокировав телефон, жму на вызов, жду долгих семь гудков, но она все-таки отвечает.

– Алло, – очень строго, по-деловому.

– С тобой все в порядке? – я действительно волнуюсь.

– А что случилось? Да, у меня все хорошо.

Чувствую нервные нотки, но это не из-за того, что я звоню, и не из-за того, что кто-то может понять, что ей звонит ее студент, который моложе ее на несколько лет. Нет, бред, это из-за этого мудилы. Уверен, что это ее бывший муж, и неизвестно вообще, бывший ли.

А если и бывший, то вообще какого хера он делает здесь?

– Ты уверена?

– Да, я абсолютно уверена, со мной все в порядке.

– Хорошо, тогда драконы подождут, но потом им всем я отрублю бошки, ты ведь знаешь.

София прыскает в трубку, сдерживает смех, она понимает, о ком я, да и я понимаю. Эта игра вокруг того, что должно все-таки между нами произойти, заводит, черт возьми, очень сильно заводит. Неужели мне нравится такая игра? Да, могу сказать, что нравится, хотя я всегда был игроком по-быстрому. Вижу цель, иду к ней, беру, трахаю, либо девчонка делает мне минет, а потом просто отваливает.

София еще точно не знает, какие ходят обо мне сплетни в университете, что я тот еще мудак, что я любитель черного юмора, пошлых шуток, что у меня нет принципов и морали. Но пусть так все думают и дальше, я охотно подкидываю дерьмо на вентилятор, но при этом имею отличную успеваемость.

За маской Джокера очень легко скрываться. Никто не лезет к тебе душу, никто не сможет сделать больно. Потому что моя боль – она слишком глубокая, и моя месть слишком долго ждет выхода и реализации. Но я терпеливый, я умею ждать, хотя временами хочется просто взять нож побольше и всадить одному ублюдку в сердце поглубже.

– Тогда спокойной ночи, София Валерьевна, и пришли мне фотку, что-нибудь красивое, интимное.

– Арнольд, что… что ты себе позволяешь?

Не стал дослушивать, отключился и снова улыбнулся. Она забавная, даже не пойму, чем меня так привлекла. Ах да, у нее шикарная попка и отпадные титьки.

На этом остановимся. Пока.

А еще у Софии красивая улыбка, бездонные карие глаза, нежная кожа, сладкие губы. Да, черт, я возбуждаюсь. Надо будет прислать ей от меня что-нибудь интимное.

Мое настроение портит звонок от Вербиной, морщусь, но отвечаю. Как она за такое короткое время уже успела накосячить?

– Мария, если ты опять просишь денег, то я не дам, – завожу мотор, плавно трогаюсь с места, парочка маргиналов мочатся прямо на газон, не смущаясь яркого света фар.

– Арни, он не хочет меня видеть и слышать, Арни, сделай что-нибудь.

– Конечно, не хочет, Господь от тебя отвернулся, потому что ты насквозь погрязла в грехах, дочь моя. Тебе надо отказаться от соблазна, но могу сказать, в монастырь тебя не примут, не надейся.

– Дурак! Я о Максе!

– А что с Максом?

– Арни, это не смешно. Поговори с ним, я не знаю, что происходит, я совсем ничего не понимаю, я так люблю его…

– Так, стоп!

Машка замолкает, всхлипывает. Вот как ей объяснить, что мой друг Макс не для нее, он уже даже не со мной, у него любовь?

– Арни?

– Где ты? – зачем я с ней вожусь, у нее есть родители, пусть отец навешает ей и отправит в рехаб, задолбала, но я словно несу за эту непутевую ответственность.

– Неважно.

– Ты охренела, Вербина? Я сейчас позвоню твоему отцу, а лучше сам за волосы притащу тебя к нему, и тогда сама знаешь, что будет. Вызови такси и езжай домой. Ты меня поняла?

– Да, да, хорошо, но что мне делать, Арни?

– Домой ехать! Ты услышала меня? Я проверю.

– Хорошо, – Машка обиделась, отключается, да плевать на ее обиды, а вот друга навестить надо.

Отключаюсь, набираю номер Макса, перестраиваюсь в другую полосу, двигаясь в центр, к его дому, но думаю, что там его нет.

– Да, – Макс отвечает, но не сразу, дыхание сбито, значит, на тренировке, как всегда.

– Увидеться надо. Есть время?

– Нет, мне некогда.

– Макс, это уже не шутки. Ты избегаешь всех, кто тебе хочет помочь, – теряю терпение, Макс еще та заноза в заднице. Если во мне есть здравый смысл, то он живет лишь на инстинктах и эмоциях. А после того как его мачеха вернулась из командировки, совсем башню сорвало.

Но я ему даже в чем-то завидую.

Он хоть что-то может чувствовать кроме ненависти.

– Это ты помоги себе или позволь это сделать мне! Что, слабо? – друг кричит в трубку, я знаю, о чем он.

Слабо, пока да. Я слабак.

Макс отключается, я бью по рулю, до боли стиснув зубы. Боль – это все, что я могу сейчас чувствовать.

– Яша, мальчик мой, не стесняйся, бери форшмак. Софа делала его все утро, так старалась, так старалась.

– Спасибо, тетя Роза, я уже оценил, Софи не только красавица, но и чудесная хозяйка.

Интересно, если сейчас Яша подавится этим треклятым форшмаком, в этом не будет моей вины, потому что я этого очень сильно желаю? Так и представляю, как ему не хватает воздуха, как он закатывает глаза и хватается за горло, а потом падает замертво головой в тарелку с рыбой.

Зе энд, как говорится, но не хэппи.

– Софочка, а ты чего не кушаешь? Совсем бледненькая у меня. Господи, кто же кроме меня приютит сиротку, только я у нее и осталась, а она у меня.

Тетя Роза играет роль заботливой матроны, не хватает только пустить слезу и, смахнув ее кружевным платком, выпить рюмку вишневой настойки. Почему вишневой? Не знаю, может, самой напиться захотелось.

Все утро готовила этот чертов форшмак, так что, кажется, я вся насквозь провоняла селедкой, даже аромат туалетной воды и мыла не помогает, я все равно его чувствую. Но наши гости за обе щеки уплетают обед, такое чувство, что они специально голодали, готовились к визиту.

Делаю глоток воды, наблюдая за Яшей и его отцом. Правильно мама сделала, что не приняла его предложение руки и сердца и сбежала с отцом. Я бы тоже так сделала. Яблочко от яблоньки недалеко упало. Яша представлял собой забавное зрелище, но хотелось плакать.

Невысокий, худощавый, с черными курчавыми волосами и длинными пейсами вдоль лица, что говорило о его религиозности. Небольшая бородка, карие глаза, в которых ко мне был совсем не платонический интерес. Ерзал на стуле, кусал губы, а по виску стекала капля пота. Яша оценивал меня, и то, что он видел, ему нравилось.

Интересно, как само́й по-быстрому провалиться сквозь землю?

Яша был копией своего отца Иосифа, того самого, которому отказала моя мама, и большое ей за это спасибо. Мужчины пришли вдвоем, не знаю, по какой причине Иосиф не взял жену, да и не суть, хотелось, чтобы этот спектакль с форшмаком и запеченной рыбой скорее закончился.

Вчерашний вечер с Арнольдом не выходил из головы, это только и спасало. Он больше не писал, я тоже не навязывалась. Я ведь старше, я педагог, но складывалось впечатление, что Арни взрослее меня. И я рядом с ним совсем девчонка.

– А Софочка у нас окончила музыкальную школу, как и ее мама, умеет играть на фортепьяно, а сейчас преподает в университете английский язык.

Тетя меня хвалила, мужчины жевали, я тупила скромно взгляд, но не от смущения, а чтоб не показать откровенно свое отношение ко всему этому сборищу. Почему я вообще на это согласилась? Наверное, из-за своей бесхребетности и неумения сказать «нет» человеку, от которого завишу.

Но ведь Андрюшеньке я сумела сказать «нет», уйти, развестись, начать жить заново. Но теперь понимаю, что он мне это все позволил сделать, чтобы потом вернуть и наказывать еще больше в какой-нибудь изощренной форме.

Я всегда была хорошей девочкой, послушной, не доставляла родителям проблем. Я хорошо училась, посещала музыкальную школу, мне легко давались языки. Подружки, которых было у меня немного, и одноклассницы считали меня скучной и слишком правильной, а я не хотела совершать неправильных вещей, из-за которых кто-то расстроится.

Однажды, конечно, поддалась уговорам подруг и в десятом классе пошла на дискотеку, там выпила и даже выкурила сигарету, но потом меня долго рвало и было стыдно перед мамой, которая почувствовала запах перегара. Я не хотела ее расстраивать, она уже тогда начинала плохо себя чувствовать, но мы еще не знали, что это была болезнь, с которой ей придется долго бороться.

Поэтому самый, на мой взгляд, безбашенный поступок был тот, что я вышла замуж за Андрея Романова. Но сейчас понимаю, как много я упустила. Да, я могла жалеть о содеянном, но я бы все это уже пережила и двигалась дальше, а сейчас меня что-то тормозит. Меня тревожит чужое мнение, я боюсь оценки своего поведения, но это глупо.

И вот сейчас я в очередной раз пляшу под чужую дудку, сижу, терплю смотрины, даже надела то самое розовое платье, о котором говорила тетя.

– Софочка, ты почему ничего не кушаешь и молчишь?

– Меня что-то тошнит.

– Да, что случилось? – тетушка заволновалась, принюхалась к своей тарелке, приподняв ее на уровень лица, мужчины замерли.

– Это, наверное, из-за беременности.

Яша подавился, его отец уронил вилку, и она громко брякнула о посуду, тетя Роза открыла рот и округлила и без того большие глаза.

– Так бывает в первом триместре, мне доктор сказал. Я что-то не то сказала? Яша, ты не любишь детей?

Похлопала ресницами, тетка потом мне голову оторвет, нет, я не беременна, мы с Андреем хорошо предохранялись, он не хотел пока детей. Он говорил, что хотел насладиться моим телом, у меня стоит спираль. Но никому из присутствующих необязательно об этом знать, а я немного повеселюсь.

– Ах, это Софочка шутит, да, Софа? Ты же шутишь? – тетушка спросила и зыркнула так, что, думаю, мне пора собирать вещи.

– Какие шутки, тетя Роза? Дети – это прекрасно, да, Яша? Ты сколько хочешь? Я минимум четверых, думаю, будет идеально иметь двух мальчиков и двух девочек. Это, конечно, накладно, но ты ведь хорошо зарабатываешь? А то я постоянно буду в декретах.

А теперь нужно сымитировать рвотный рефлекс. С этим проблем не возникло, я не только на фортепьяно училась играть гаммы. Я еще школьный театральный кружок посещала и вполне правдоподобно справилась с ролью Джульетты. Икнула, зажала рот ладонью, шумно отодвинула стул и кинулась в ванную комнату.

Пусть сами разбираются, надоело все это. Включила воду, сама села на край ванны, достала из кармана телефон, открыла мессенджер, еще раз перечитала сообщения Арнольда. Нет, я не должна ему писать, но почему тогда так хочется это сделать? Всем назло? Или я хочу наверстать упущенную безбашенную молодость?

Бред. Но да, хочу.

«Надеюсь, завтра вы закроете долги, Арнольд?»

Долго не решалась отправить набранное сообщение, с аватарки на меня смотрел Джокер с грустными глазами и широкой улыбкой. Но отправила и чуть не выронила телефон из рук, когда дверь ванной резко распахнулась.

Тетушка была в гневе. Я ее понимала, но лишь поджала губы и посмотрела в глаза.

– Хватит прятаться, симутьянка. Ушли они, можешь выходить.

– Почему симулянтка?

– Ты не умеешь врать, Софа, меня не проведешь. Я сразу видела насквозь, кто мне не донес денег, я семь директоров пережила на ликеро-водочном заводе. Рубинштейны теперь будут показывать на меня пальцем и говорить, что тетя Роза пыталась подсунуть им бракованный товар.

– Фу, тетя, как некрасиво.

– И не лей воду, ты видела, сколько она стоит сегодня?

– Да, как крыло самолета, я знаю, – выключила воду, обняла и поцеловала тетушку, она же все равно у меня хорошая. – Ты не выгонишь меня?

– Куда? Не говори глупости, непутевая, вся в отца.

– Ой, давай без этого, не трогай память папы.

Пока мы убирали со стола и я мыла посуду, на телефон пришло несколько сообщений, улыбнулась, понимая, что это точно Арнольд, но заставила себя не торопиться. Вытерла руки, ушла к себе, начала читать сообщения.

Но от Арнольда было лишь одно, остальные от Андрея и подруги Златы, первым делом прочла от нее, оно сопровождалось фотографией, на которой был Андрей с какой-то блондинкой.

«Твой бывший время не теряет. Обедает с какой-то шваброй, и у него все те же вкусы, она похожа на тебя».

Вот и правильно, вот и чудесно, что Андрей переключил свое внимание. Не стала ничего отвечать, а когда открыла сообщение Арнольда, замерла.

«Выходи».

В смысле «выходи»? Куда?

«Выходи, я жду».

Следом пришло новое сообщение, а я заволновалась. Арнольд действительно приехал и ждет меня во дворе?

Не скажу, что был удивлен, увидев, что София мне написала, я бы сам это сделал, но позже, нужно было сделать несколько дел, съездить в пару мест, найти Макса. Но друг продолжал прятаться и уходить от прямого разговора.

Воскресенье, отец уехал еще вчера утром в командировку, после пятничной беседы я между нами выстроил стену еще выше, но он вел себя сдержанно. Я решил, что ошибаюсь, но в его взгляде таких ярко-голубых, но уже потускневших глаз было сожаление.

Не мог поверить в это. Раньше такого не наблюдалось, он просто оставлял меня в покое на несколько недель, разрешал больше дозволенного, я был моложе, пользовался этим. Но быстро понял, что это всего лишь откуп за действия, а я не хотел к этому привыкать и хоть что-то прощать.

Прочел сообщение от Софии, улыбнулся, погода испортилась еще больше.

Утро за городом было окутано серым туманом, таким густым, что казалось, будто сам воздух превратился в мягкое облако. Мелкий дождь монотонно стучал по крыше машины и асфальту.

На дорогах царила суета: машины медленно ползли в пробке, люди спешили по своим делам, укрываясь под зонтами, которые казались бесполезными против холодного дождя. В воздухе витал запах сырости, я напряженно всматривался вперед, барабанил пальцами по рулю, обдумывая схему, которую должен был продать одним деловым людям, которые хотели «отмыть» большие суммы.

София ворвалась своим сообщением в мои мысли, прочел, перестроился в другой ряд, меняя маршрут, я хотел пообедать, но это может подождать. Или мы сделаем с Ириской это вместе – хотелось бы в интимной обстановке, и хотелось бы после этого сразу позавтракать.

Прибавил скорость, обгоняя машины, наверняка нарушая правила, но я хотел быстрее увидеть ее, поцеловать, вдохнуть аромат, который у Софии особенный. Не прошло и двадцати минут, как я уже практически въезжал во двор старой пятиэтажки.

«Выходи».

Тишина. В ответ ничего.

«Выходи, я жду».

Снова улыбнулся, представляя, как сейчас со скрипом крутятся шестеренки в голове у моего педагога по английскому языку. И как она уже придумывает, как отделаться от меня, накручивая, что это все неправильно, что это ужас и позор, что так – о ужас – не должно быть. Что она взрослая девочка, а я пацан и ее студент.

Черт, меня это возбуждает.

София не отвечает и не выходит. Периодически кидаю взгляд на дверь подъезда, даю ей еще десять минут и иду вызволять принцессу из лап дракона. Пишу в это время Максу, который читает мои послания через раз и не отвечает. Там что-то творится между ним и его мачехой, реакция друга на мое предложение подкатить к ней говорит о многом, думал, он мне нос сломает.

Веду плечами, спина все еще болит, но я со временем привык к этой боли, она мне напоминает, для чего я все еще живу и нахожусь рядом с тем человеком, которого называю своим отцом. Время, которое я дал Софии, вышло, хотел уже идти за ней, но вот моя принцесса появилась сама. Пальто, каблуки, распущенные волосы мягкими волнами по плечам и спине, яркий красный шарф на шее.

Красивая.

О, да, очень красивая девушка.

Сглатываю, понимая, что потеют ладони, сжимаю руль, слежу за тем, как София, словно стесняясь, садится рядом, тихо закрывает дверь. Салон автомобиля и мои легкие заполняет аромат ее духов. Что-то цветочное с нотками цитруса.

– Привет, – смотрит на меня, а я, ничего не отвечая, разглядываю ее лицо. В карих глазах сомнение и волнение. – Что-то не так?

– До того козла у тебя были мужчины?

– Что? – София морщится, но непонятно, от какой части вопроса. Ей так неприятно вспоминать бывшего мужа или вообще вопрос о количестве мужчин слишком личный и интимный?

– Ты в разводе.

– А ты навел справки?

– Да, – отвечаю откровенно, трогаюсь с места, не давая Софии возможности передумать и сбежать от меня домой.

– А информации по поводу мужчин там нет?

– Нет.

– Значит, есть время узнать.

– Я спрашиваю сейчас.

– Это некорректный вопрос.

– Училку можно выключить, у нас свидание.

– Что? Свидание?

– Да.

Я не хочу рядом с ней шутить и не буду, все предельно откровенно, и это мне нравится. Делаю вид, что не смотрю на Софию, но сам все равно наблюдаю, уверенно веду автомобиль за город, в один очень уютный ресторанчик.

– Но мы не договаривались о свидании.

– Ты бы не согласилась.

– Да. Я и сейчас не согласна.

– Но ты вышла. И села в мой автомобиль. Почему?

Я задаю неприятные вопросы, но если София считает себя взрослее меня, то пусть откровенно ответит на мой вопрос.

– Я думала, что мы просто поговорим.

– Мы говорим. Хорошо, не отвечай мне, и так все ясно.

– Нет, тебе ничего не ясно.

– Ясно, что я тебе нравлюсь. Что тебя возбуждает наше общение, что тебе любопытно, как все будет дальше, и ты, как любопытный котенок, готова попробовать что-то новое, кроме своего мужа. Бывшего мужа, который был у тебя первым и до этого момента единственным.

– Какая глупость. С чего ты решил?

– Я не решил, я знаю, потому что вижу.

Останавливаемся на светофоре, София практически кипит от злости. Быстро двигаюсь к ней ближе, ухватив за шарф, тяну на себя, целую, накрывая губы, слегка покусывая их. Но, прежде чем я могу получить по лицу, отстраняюсь, улыбаюсь, София тяжело дышит, на щеках румянец.

– Мы так не договаривались, Арнольд.

– Можно просто Арни.

– Можно просто София Валерьевна. И не надо меня больше целовать, мы так не договаривались. И высади меня у метро, мне нужно в магазин, я вспомнила, что кое-что не купила.

– Слишком много просьб, но ни одну не могу выполнить.

– Арнольд!

– Мы едем обедать, я чертовски голоден. Или сразу ко мне?

– Что? Нет!

– Господи, я словно предложил что-то непристойное. София, все непристойное у нас впереди.

Решил больше не дразнить ее, а то действительно сбежит еще, а у меня грандиозные планы насчет Софии Валерьевны. Сегодня утром проснулся со стояком и первым делом подумал о Софии, хотел даже ей отправить доказательство, насколько я ее хочу. Но не стал, она, как пуганая лань, может вообще убежать и спрятаться.

Мы уже выехали за город, София с опаской смотрела по сторонам, потом на меня.

– Боишься? А вдруг я маньяк и сейчас отвезу тебя в заброшенный дом и там буду делать, что захочу?

– Я, если что, написала подруге, с кем я, даже выслала номер твоей машины и включила геолокацию.

– Умно. А баллончика газового нет в сумочке?

– Есть.

– Врешь.

Улыбаюсь, представляю, как она даст мне отпор, и я буду обливаться слезами, если на самом деле совершу эту глупость. Но я не маньяк, я не животное, я хоть и наглый, и разговор у меня с девушками короткий, София заставляет меня быть лучшей версией себя.

Она как моя сестренка Марта, вот ради нее я готов терпеть отца, его методы воспитания, вызывая удар на себя, но только бы он не трогал девочку. Если он это сделает, если заставит ее пройти через кошмар, я пущу ему кровь. Я буду купаться в ней.

Сжал слишком сильно руль, не заметил, как «Бентли» стал набирать скорость, как цифры на спидометре росли.

– Арнольд. Арнольд! Арни!

– Извини, – понял, что напугал Софию. – Мы уже приехали, тебе здесь понравится. И да, я не маньяк, для тебя – нет. Посиди минуту, сейчас припаркуемся, я кое-что уточню. Хорошо?

– Хорошо.

– Не сбежишь?

– Нет. И куда? Здесь кругом лес.

– Верно. А в лесу холодно, а ты на каблуках, далеко все равно не убежишь.

София дразнит меня улыбкой, а мне хочется реально увести ее к себе и зацеловать до оргазмов.

– Ну как?

– Что именно?

– Скажи, что тебе здесь нравится.

Долго смотрю Арнольду в глаза, скажу, что не так легко выдержать его взгляд, но он завораживает. У него нереально красивые глаза, я таких не встречала, ярко-голубые, с черными зрачками и черным ободком по краю радужки.

Я бы сказала, что мне очень нравится это уютное место, если бы с лица моего студента, который решил, что мы на свидании, сползла эта наглая улыбка победителя.

– Ну, даже не знаю, – разглядываю интерьер, но мой интерес скрыть трудно, мне хочется рассматривать здесь все, каждую деталь и предмет.

– Кстати, хозяин – мой хороший знакомый, антиквар, и можно сказать, я дал ему идею открыть ресторан с предметами старины – для ценителей и особо искушенной публики.

– Ты словно покровитель и спаситель. Супергероем подрабатываешь? Недавно хотел спасти меня от драконов.

– Я чувствовал, тебе была нужна моя помощь. И вообще, София, прекращай.

– Что именно?

– Стесняться, смущаться, держать себя в рамках и ставить самой себе запреты.

Не стала ничего отвечать, подошел официант, Арнольд принялся делать заказ, есть совсем не хотелось, но он и не спрашивал, чего я хочу, а я не озвучивала, мне было это неважно, и меня даже не раздражало, что кто-то за меня решает. Я с интересом рассматривала интерьер, который действительно состоял из предметов старины.

Секретер, статуэтки, граммофон с пластинками Шаляпина и Вертинского, комод, китайские вазы, клетка с канарейками, которые мило щебетали. Все было не просто стилизовано под старину, это и была старина. Столиков было немного, но народу достаточно, а еще играла живая музыка.

Никогда не была в таких местах, да, на самом деле, я мало где была, Андрей водил меня в рестораны, но крайне редко, говорил, что это пустая трата денег. Даже со Златой не отпускал в простое кафе, а подруга по простым давно не ходит.

Опомнилась через несколько минут, только тогда, когда почувствовала на себе взгляд Арнольда. Теперь он смотрел иначе, улыбка исчезла, в глазах был интерес, который он и не пытался скрыть.

Он изучал меня, а я чувствовала себя при этом не взрослой тридцатилетней женщиной, которая должна сама всех смущать, а наоборот, девчонкой восемнадцати лет, которая впервые пришла на свидание.

– Он тебя обижал?

– Ты о чем?

– О ком. Я о ком. Он тебя обижал?

Было ясно, что он о муже, об Андрее. Но к чему такой вопрос? Мне он не нравился.

– Правду, София, я хочу знать правду.

– Ты портишь вечер. Это лишнее. Расскажи лучше о себе, раз уж я на свидании со своим студентом, и меня скоро уволят за аморальное поведение, то я хочу узнать твою тайну.

Сказала зловещим шепотом, наклонилась вперед, атмосфера и обстановка располагали к загадочности, но Арнольд не оценил. Парень стал серьезным, сломал зубочистку, которую до этого крутил в пальцах, кинул ее на стол и, придвинувшись ближе, накрыл мои руки своими. Что удивило, они у него были прохладными, и этот контраст даже напугал.

– Я хочу убить человека.

Зачем я об этом спросила? Он это серьезно? Да, вообще не похоже, что парень шутит.

Арнольд нежно гладил мои пальцы своими, и прохлада превращалась в жар, а я пыталась разглядеть в его невероятных глазах хотя бы намек на шутку, но там его не было.

– Убить? Прямо насмерть? – глупее вопроса не придумать.

– Да. Только пока не решил, как я это сделаю: медленно и со вкусом или быстро и грубо.

– Серьезно?

– Нет. На самом деле я вампир и питаюсь кровью девственниц.

Вот это точно была шутка. Как раз в это время появился официант, принес заказ, у меня было что-то непонятное, но пахло божественно, и я поняла, что все-таки голодна. Потому что за все время званого обеда у тетушки я так и не притронулась к еде.

– Нежное мясо кролика, тающее во рту, с тонким ароматом трав и пряностей. Мед, словно солнечный луч, обволакивает каждый кусочек, добавляя сладость и глубину вкуса.

– О-о-о… Сам придумал?

– Нет, в меню вычитал. Но это действительно вкусно. И вино.

– Нет, нет, я не буду.

Но официант уже подошел вновь, демонстрируя бутылку и наливая вино в бокал.

– Отличный выбор, лучше всего крольчатина сочетается с красным полусухим. Позвольте вам предложить Итальянское.

Да, это вам не форшмак, но очень изысканно и красиво. Дальше время пролетело как-то незаметно, один бокал сменился вторым и третьим, кролик был божественным, мне даже хотелось пойти и лично поблагодарить повара, но Арнольд меня остановил. А еще я смеялась, сама рассказывала анекдоты про евреев и, кажется, порывалась исполнить что-то на фортепьяно.

Короче, я напилась.

Кто бы мог подумать, что меня так вынесет с трех бокалов под кролика и еще какого-то причудливого десерта, название которого я не запомнила. Но я точно помню, что мы с Арнольдом танцевали медленный танец, и я позволяла своему студенту обнимать меня, прижимать к своей груди, и я при этом не провалилась сквозь землю.

Мне было легко, свободно, я впервые за много лет дышала полной грудью и жила. Хотя вот тут надо еще поспорить, что тому виной – Итальянское полусухое или студент Шульц, а может быть, кролик так свел меня с ума?

– А который сейчас час?

– Нет, даже не думай, Золушке еще рано терять свою туфельку.

– Я не верю в принцев, так что ни одна моя туфелька им не достанется. Пусть все они горят в аду.

– Какая ты, оказывается, кровожадная.

– О да, я такая, но никто этого не знает. Ой, черт…

Арнольд помог мне надеть пальто, я оступилась, чуть не упала, но он поймал меня, прижимая к себе. Или это я на нем повисла? Завтра меня будут терзать муки совести и наверняка накроет сожаление о содеянном, хотя вроде ничего такого я не делала, я просто чувствовала себя наконец-то свободой.

– Я держу… держу.

Снова чуть не упала, выйдя на улицу и задрав голову к небу, пытаясь разглядеть звезды, но так их и не увидела. Зато увидела глаза Арнольда, а потом почувствовала его губы на своих. Мое сердце забилось быстрее, пытаясь вырваться из груди.

Губы Арнольда были прохладными, как и руки, но дыхание – горячим, даже обжигающим. Мне не хватало воздуха, но я отвечала, я прижималась к нему, оттягивала его светлые волосы, зарываясь в них пальцами, царапая кожу головы.

Я не помню, чтобы когда-то так целовалась, с Андреем точно такого не было. В меня словно вселился бес, нет, голодная дьяволица, которая потеряла остатки стыда и совести.

– Если вы, София Валерьевна, продолжите так и дальше, мне придется отвезти вас к себе и воспользоваться вашим слабым положением, снять с вас трусики и…

– Не продолжай, нет… нет…

– А может быть, да? – Арнольд все еще обнимал меня у своего автомобиля, касался пальцами моего лица, я чувствовала, как бьется его сердце. Точно так же, как и мое – громко и часто.

– Ты не такой. Ты не воспользуешься тем, что я напилась.

– Ты слишком хорошо обо мне думаешь.

– Разве?

– Я хуже, но не верь всему тому, что услышишь обо мне в университете. Пойдем, холодно, ты замерзнешь.

Как так у него получалось подчинять себе, совсем не подчиняя?

И как так вышло, что я напилась с трех бокалов и чуть было не отдалась своему студенту?

Пока мы ехали в город, меня разморило в тепле, я, кажется, заснула, а когда открыла глаза, мы уже стояли у моего подъезда. Господи, стыдно было ужасно.

– Извини.

– Тебе не за что извиняться.

– Нет, есть.

– Нет, София, это ты запомни: никогда не извиняйся за то, что ты такая, какая есть

– Софа? Софа, это ты так храпишь или у нас на крыше пытается приземлиться маленький самолет?

Резко просыпаюсь от голоса тети Розы и сажусь на неудобном диване. В голове начинает пульсировать боль, глаза открываются с трудом, веки налиты свинцом.

– Тетя, я не храплю. Не говори глупости.

– Ой, не храпит она. И Моисей не разделил море, а просто дождался отлива.

Тетя Роза заходит в комнату, уперев руки в бока. Она уже полностью одета и, судя по легкому запаху духов, собирается куда-то идти в раннее утро. Даже прическа уложена – седые кудри собраны в аккуратный пучок. Кажется, сегодня тетушка идет на встречу со своими подругами, которых она про себя называет «комитетом по еврейским делам».

– Который час? – голос звучит глухо и сипло, словно я простудилась.

– Такой час, когда приличные девушки уже возвращаются домой, а не выходят из него! – тетя театрально взмахивает руками. – Вчера, Софа, ты вернулась в таком виде, что Ребекка Соломоновна из третьей квартиры даже специально зашла ко мне сегодня утром поделиться новостями.

– Какими еще новостями? – морщусь от боли в висках.

– Новостями, что мою племянницу привозит домой мальчишка на машине, которая стоит как бюджет маленькой африканской страны! И это после того, что случилось на смотринах с Яшей!

– А что случилось с Яшей? – я делаю вид, что не помню, хотя прекрасно помню свой перфоманс с беременностью.

– Что случилось?! – тетя всплескивает руками так, что чуть не сбивает настенные часы. – Ты спрашиваешь, что случилось? Ты объявила о своей беременности, вот что случилось! И Яша чуть не подавился форшмаком, который ты, между прочим, даже не ела! А бедный Иосиф… он вчера позвонил мне и сказал, что ты – истинная дочь своего отца!

Ох, сейчас начнется. Когда тетя Роза вспоминает моего отца, это всегда как в еврейском анекдоте – долго и с отступлениями.

– И знаешь, Софа, он в чем-то прав. Твой отец тоже всегда думал, что может обвести вокруг пальца весь мир. Как будто все вокруг глупее его! А чем все закончилось? Он был катала! Шулер! Играл в карты на деньги, которых у него не было! И с кем? С людьми, которым нельзя проигрывать!

Я прикрываю глаза рукой, пытаясь защититься от света и воспоминаний. Мой отец действительно был игроком и однажды крупно проигрался. Это стоило ему не только денег, но и здоровья. Бандиты, которым он задолжал, нашли способ взыскать долг. После этого у него случился первый инфаркт. Второй – через год – стал последним.

– Тетя, папа был хорошим человеком. Прошу не трогать его светлую память в моем сердце.

– Хорошим? – тетя фыркает. – Хорошим человеком был Моисей, который вывел евреев из Египта! А твой отец чуть не вывел семью из нормальной квартиры на улицу! Если бы не я, вы бы жили под мостом!

Я медленно встаю с дивана, чувствуя, как кружится голова. В желудке тоже неспокойно, но вот странное дело – несмотря на похмелье, по телу разливается какое-то теплое, приятное чувство. Воспоминания о вчерашнем вечере согревают меня изнутри.

Арнольд. Шульц, черт его побери. Паршивец и красавчик.

Его голубые глаза. Его губы. Нежное мясо кролика, тающее во рту. Полусухое итальянское вино. Танец в полумраке ресторана. Поцелуй на улице под темным небом.

Стыд и сладкое волнение переплетаются, образуя внутри меня странный коктейль эмоций. Я совершила безрассудство. Я согласилась на свидание со своим студентом. Я позволила ему поцеловать меня.

И, боже мой, мне это понравилось.

Интересно, гореть в аду больно?

– София, ты меня вообще слушаешь? – тетя Роза сверлит меня взглядом. – Ребекка Соломоновна сказала, что за рулем сидел мальчишка! Мальчишка, Софа! Ты знаешь, что говорят про девушек, которые встречаются с мальчишками? Что они как корова, которая хочет молока от теленка!

– Тетя Роза! Что за чушь?

– Что «тетя Роза»? Я права! Этот мальчишка на дорогой машине, он тебе кто? Ты после Андрюшеньки уже завела себе кого-то? И такого молодого?

– Тетя, я взрослая женщина.

– Взрослая она! А ведет себя как девочка! Ладно, мне пора. Я в синагогу, потом к Белле Моисеевне на чай. Тебе повезло, что у Ребекки Соломоновны, которая видела, как ты вчера выходила из машины, плохое зрение! А то бы весь район уже гудел, что моя племянница танцует шейк-шейк с мальчишками!

– Тетя, я не танцевала никакой шейк-шейк…

– А что ты делала? Только не говори мне, что ты с ним… Ой, я не хочу даже думать об этом! Софа, ты понимаешь, что тебя уволят? Уволят и выгонят с позором, как Адама и Еву из рая! И ты пойдешь по миру! Как я буду объяснять это Яше? Он, конечно, уже не хочет с тобой встречаться после вчерашнего, но я ведь могла бы его уговорить, что ты пошутила про беременность!

Я смотрю на тетю устало.

Мне хочется сказать ей, что Яша и все эти смотрины – последнее, что меня сейчас волнует. Что у меня совсем другие заботы и другие чувства. Но я знаю, что это лишь продлит разговор.

– Я не опоздаю на работу? – спрашиваю, меняя тему.

– Ой, конечно, опоздаешь! Уже половина девятого! – тетя всплескивает руками. – Но ты хотя бы выпей чего-нибудь от головы. На столе есть цитрамон. Хотя лучше яблочный уксус и сырое яйцо! Только яиц у нас нет, потому что кто-то их не купил.

Тетя качает головой, смотрит на меня еще несколько секунд, а потом выходит из комнаты. Через минуту слышу, как хлопает входная дверь. Наконец-то тишина.

Медленно плетусь в ванную, смотрю на свое отражение в зеркале. Глаза опухшие, под ними темные круги, волосы спутаны. Идеально для преподавателя университета, ничего не скажешь. Красотка.

Включаю холодную воду, умываюсь, чувствуя, как проясняется сознание. Наспех чищу зубы, принимаю душ и возвращаюсь в комнату переодеваться. Пока выбираю одежду, вспоминаю, что не проверила телефон.

Разблокировав экран, первым делом смотрю сообщения. От Арнольда ничего нет. Странно. Неужели я настолько облажалась вчера, что он решил прекратить эту странную игру? Или он просто спит, как нормальный студент, а не собирается на работу, как я?

Почему-то отсутствие сообщений от него задевает меня. Может, я действительно слишком много выпила и сделала что-то не так? Не помню, чтобы я делала что-то совсем уж ужасное. Кажется, я просто немного развеселилась и позволила себе быть… собой?

Натягиваю строгую юбку-карандаш, блузку с высоким воротником, собираю волосы в тугой пучок. Смотрю на часы – если поторопиться, еще успею.

Быстро собираю портфель, надеваю пальто, шарф, хватаю сумку и выхожу из квартиры. Когда спускаюсь по лестнице, телефон вибрирует. Сердце делает кульбит, но это всего лишь Злата:

«Ты где? Нам надо поговорить. Андрей снова с кем-то встречается, но мне кажется, это все, чтобы подтолкнуть тебя к нему вернуться».

Закатываю глаза. Да, это очень похоже на Андрея. Сделать вид, что у него новая жизнь, чтобы я почувствовала себя брошенной и вернулась к нему с поджатым хвостом.

Отвечать Злате нет времени, поэтому я просто убираю телефон в сумку и выхожу из подъезда. И тут же вздрагиваю.

– Чего ты хочешь, Андрей? – стараюсь, чтобы мой голос звучал твердо.

– Подвезти тебя до работы. Разве не очевидно? – он указывает на машину. – Выглядишь паршиво, кстати. Твой молодой друг, видимо, не умеет заботиться о тебе должным образом.

У меня холодеет внутри. Значит, это не случайность. Он знает. Знает про Арнольда. Но это и неудивительно, Андрей подключил связи, навел справки, он может.

– Я сама доберусь, – отвечаю я и пытаюсь обойти его.

Андрей хватает меня за локоть, останавливая.

– Ты уверена? На общественном транспорте добираться так долго. А я могу домчать тебя за двадцать минут. К тому же нам есть о чем У подъезда, опираясь на капот своего белого «Мерседеса», стоит Андрей. Он в элегантном пальто, кашемировом шарфе и с той самой улыбкой, от которой теперь у меня мурашки по коже. Раньше эта улыбка казалась мне очаровательной. Теперь она пугает.

– Доброе утро, моя бедная головка. Тяжелое пробуждение после вчерашнего вечера? – говорит он с насмешкой.поговорить. О твоем новом… увлечении.

– Отпусти меня, – цежу сквозь зубы, напрягаясь.

– Знаешь, Соня, когда я вчера узнал, кто это был за рулем… – он наклоняется ближе, его дыхание пахнет мятной жвачкой и кофе. – Я не поверил своим глазам. Моя жена…

– Бывшая жена, – перебиваю.

– …моя бывшая жена, – он выделяет это слово с нескрываемым презрением, – целуется со своим студентом. Представляешь, что будет, если об этом узнает руководство университета? Скандал, кошмар, катастрофа!

У меня внутри все сжимается. Он действительно видел нас с Арнольдом. И теперь собирается шантажировать меня. Но как? Он ведь был на свидании, об этом писала Злата.

– Ты не посмеешь, – говорю я, хотя знаю, что посмеет. Еще как посмеет. От такой скотины можно ожидать что угодно.

– Не посмею? – он смеется. – София, милая, глупая София. Я посмею что угодно, если это вернет тебя домой. Туда, где твое место. Рядом со мной.

– У меня есть дом. И мое место точно не рядом с тобой.

– В той дыре с твоей чокнутой тетушкой? – он кривится. – Посмотри на себя. Ты выглядишь как загнанная лошадь. Круги под глазами, дешевое пальто, потертый портфель. Ты работаешь как проклятая, едва сводишь концы с концами, живешь на окраине. И все ради чего? Ради иллюзии независимости?

– Лучше так, чем с тобой.

– Правда? А твоему мальчику известно, что ты была единственной женщиной, которую твой отец-шулер не проиграл в карты? Хотя кто знает, возможно, он просто не успел… – глаза Андрея холодны как лед.

– Заткнись! – я почти кричу. Во мне поднимается волна ярости, смешанной со стыдом.

– Я могу рассказать ему много интересного о тебе. Или, что еще лучше, я могу позвонить Платону Викторовичу и поделиться своими наблюдениями. Или даже напрямую ректору. Они будут в восторге, узнав, что их новый преподаватель спит со студентом.

– Я не сплю с ним, – говорю, чувствуя, как начинают дрожать руки.

– Но ты целуешься с ним. И ездишь на свидания. Думаешь, этого мало для скандала? – Андрей улыбается, демонстрируя идеальные зубы. – Подумай об этом, Соня. Хорошо подумай. У тебя есть немного времени. Либо ты возвращаешься ко мне, и мы забываем об этой глупости с разводом, либо… ну, сама понимаешь. И передавай привет своему студенту. Кстати, Шульц, да? Ты знаешь, кто его отец? Еще нет? Ну и не надо.

От его последних слов у меня по спине пробегает холодок. Он знает не только имя Арнольда, но и кто его отец. Это плохо. Очень плохо. Хотя чего я так боюсь? Не могу понять.

Андрей отпускает мой локоть, садится в свой «Мерседес» и уезжает, оставляя меня стоять с колотящимся сердцем и подкатывающей к горлу тошнотой.

Стою так несколько секунд, пытаясь собраться с мыслями. Потом быстро иду в сторону остановки. В голове пульсирует только одна мысль: «Он знает про Арнольда. Он все знает». Господи, да ничего и нет, чтобы из этого делать трагедию. Соберись, София!

Дорога до университета кажется бесконечной. Я прокручиваю в голове разные сценарии. Что, если Андрей правда позвонит в университет? Что, если расскажет все руководству? У меня даже нет испытательного срока, меня уволят мгновенно. Особенно с учетом того, что заведующий кафедрой Платон Викторович и так недолюбливает меня.

Но самое ужасное, что где-то в глубине души я знаю: Андрей прав. Я действительно загнала себя в угол. У меня нет денег, нет собственного жилья, нет финансовой подушки. Если я потеряю работу, то окажусь в полной зависимости от тети Розы. А это прямой путь к замужеству с каким-нибудь другим Яшей, который «соблюдает шаббат и хочет много детей».

Но это еще не смерть, а значит, есть еще выход. В конце концов, займусь снова репетиторством, мне это нравилось, наберу переводов, пусть Андрей пугает меня сколько хочет.

Добравшись до университета, я первым делом проверяю расписание. Первое занятие как раз в группе, где учится Арнольд. Я нервно поправляю волосы, пытаюсь придать лицу спокойное выражение и иду в аудиторию.

Сажусь за преподавательский стол, раскладываю материалы. Студенты постепенно заполняют аудиторию. Я украдкой посматриваю на дверь, ожидая появления Арнольда. Но проходит пять минут, десять, пятнадцать – его нет.

– А где Шульц? У него последний день, чтобы закрыть долги, – спрашиваю я как можно более нейтральным тоном.

– А кто его знает? – отвечает одна из студенток. – Он же Шульц, ему все можно.

В голосе девушки слышится смесь зависти и восхищения. Видимо, Арнольд в университете имеет особый статус. Неудивительно, с его-то семьей и деньгами.

Начинаю занятие, стараясь сосредоточиться на материале, но мысли постоянно возвращаются к вчерашнему вечеру, к угрозам Андрея и к отсутствию Арнольда. Почему его нет? Что это значит? Он решил больше не приходить на мои пары? Или просто проспал? Даже ничего не написал. А вдруг Андрей что-то ему сделал?

От этой мысли все внутри холодеет. В висках стучит, в горле пересохло, а на душе скребут кошки. Хочется написать ему, но я не могу этого сделать прямо во время занятия.

К концу пары я чувствую себя совершенно разбитой. Головная боль усилилась, к ней добавились тревога и чувство неопределенности. Как только звенит звонок, я быстро собираю вещи и иду к себе на кафедру.

В кабинете я достаю телефон и проверяю сообщения. От Арнольда по-прежнему ничего нет. Палец зависает над клавиатурой. Может, написать ему самой? Но что? «Привет, почему ты не пришел на пару?» «Эй, где ты пропадаешь?» «Ты в порядке?»

Все звучит слишком навязчиво, слишком… лично. Я не должна писать ему первой. Я не должна показывать, что меня волнует его отсутствие. Я должна вести себя как преподаватель, а не как… кто? Влюбленная девчонка?

О боже, неужели я влюбилась в своего студента? В двадцатилетнего парня, который, вероятно, просто развлекается со мной?

Я кладу телефон на стол и закрываю лицо руками. Кажется, я действительно попала в передрягу. И похмелье – это меньшая из моих проблем.

Когда пары заканчиваются, одевшись, сокращаю путь до остановки, иду через парковку за учебным корпусом. Невольно останавливаюсь, услышав громкие голоса. Моросит мелкий холодный дождь, но двое парней его не замечают, спорят, кричат.

Узнаю Арнольда, он в красной толстовке с накинутым на голову капюшоном, рядом с ним Максим Самойлов, который регулярно пропускает занятия. Парни готовы накинуться друг на друга и подраться, а я не могу отвести от них взгляда и сойти с места.

Арнольд замечает меня, когда его друг уезжает, лицо бледное, по нему стекает влага, он медленно подходит, я молчу. В глазах парня за секунду до того, как он посмотрел в мои, было столько льда и боли, а сейчас они изменились. Он заходит под крышу парковки, останавливается совсем близко, я не знаю, что сказать, молчу.

Он проводит пальцами по моему лицу, задевая губы, смотрит на них с голодом, а у меня внутри все переворачивается.

Целует. Жадно. Больно. Так, что у меня пульсирует все внутри.

Металлическая крыша парковки дрожит от ударов дождя. Капли разбиваются о поверхность с яростью, что созвучна буре в моей душе. Рев мотоцикла Макса растворяется в серой пелене, унося с собой запах бензина, оставляя меня наедине с бушующим океаном чувств.

Но все это меркнет, потому что передо мной стоит она. София. Ее глаза – бездонные колодцы, черные дыры, затягивают меня в свою глубину, и я больше не ищу спасения от этого падения. Спина горит огнем, каждый рубец от отцовского ремня пульсирует раскаленной болью, но это лишь тень по сравнению с тем пламенем, что разжигает во мне одно лишь ее дыхание.

Вчера он вернулся домой. Дверь громыхнула, словно выстрел в ночи, а его шаги прогремели по дому погребальным звоном. Я ждал привычной тишины, но получил лишь его пьяный рык и удушающий запах виски, пропитавший стены дома, как старое проклятие.

Ремень рассек воздух раньше, чем я успел вдохнуть. Удары обрушились на спину подобно ливню, кожа вспыхивала пожаром с каждым прикосновением кожаной полосы, но я сжимал зубы до скрипа, не позволяя крику вырваться наружу.

Отец кричал, что я – ничтожество, что я – его вечное разочарование, но слова превращались в белый шум. Я думал лишь о ней. О Софии. О том, как ее голос, ее аромат, ее прикосновения вытащат меня из бездны, в которой я тону. И вот она здесь, осязаемая, настоящая, и плотина внутри меня рушится.

Мои пальцы касаются ее лица, скользят по фарфоровой коже щеки, задерживаются на губах – мягких, трепещущих, зовущих. Наклоняюсь и впиваюсь в них поцелуем. Жадно. Исступленно.

Так, будто она – последний глоток воздуха в безвоздушном пространстве моей жизни. Ее губы податливы, они раскрываются навстречу моему напору, проникаю внутрь языком, впитывая ее вкус – сладкий, с привкусом запретного плода.

Рука властно сжимает ее затылок, притягивая ближе, другая ложится на талию, и я ощущаю дрожь, пробегающую по телу девушки – то ли от промозглого холода, то ли от жара моих прикосновений. Она отвечает, ее пальцы цепляются за мою толстовку, стонет.

Поцелуй бесконечен, я растворяюсь во времени, теряю себя в ней. Возбуждение наливает член тяжестью, джинсы становятся невыносимой темницей, и гортанный рык вырывается из моей груди в ее приоткрытые губы.

Боль в спине не притупляется – она сливается с желанием, усиливая его до точки невозврата, и я хочу ее так отчаянно, что готов взять прямо здесь, на холодном бетоне под аккомпанемент дождя.

Но нет. Не так. Отрываюсь от ее губ, воздух рвется в легкие раскаленным металлом, я тону в ее затуманенных глазах.

– Ты доверяешь мне? – не знаю почему, но мне необходимо знать ответ на этот вопрос.

– Я… да… Да.

София не сопротивляется, когда я сжимаю ее руку и веду к машине, притаившейся в темном углу. «Бентли» ждет, черный, как бездна моих желаний, распахиваю заднюю дверь, тяну ее за собой.

– Арни… – мое имя срывается с ее губ шепотом, но я не даю ей продолжить, захлопываю дверь и оказываюсь рядом.

Быстро расстегиваю и стягиваю с нее пальто, она сама помогает мне, отбросив портфель на пол. Усаживаю на себя сверху, София часто дышит, волосы растрепались, безумно красивая, она сама целует меня, движения лихорадочные, в них прорывается что-то первобытное, что-то, что она прятала под маской благоразумия.

Моя ладонь скользит между ее ног, под юбку, касаюсь ее через тонкую преграду колготок, чувствуя жар. Не прекращая поцелуя, разрываю колготки, ткань трещит под пальцами, и я улыбаюсь в ее губы, ощущая, как румянец заливает ее лицо.

Белье следует за колготками, и я прикасаюсь к обнаженной плоти – София вздрагивает, выгибается мне навстречу, и я чувствую, как ее внутренние барьеры падают один за другим, как она отдается моменту, забывая о мире за запотевшими стеклами.

Молчит, лишь смотрит в мои глаза, и я вижу в них ураган – страсть, страх, вожделение, сомнение – все сплелось в неразрывный клубок.

Пальцы скользят по влажным складкам, ласкают, дразнят, пока стоны не срываются с ее губ, пока ее бедра не начинают двигаться в такт моим прикосновениям. Боль в спине отступает, растворяется в этом пламени, в ее близости. Она – мое избавление, мой наркотик, и с ней я забываю о вчерашнем дне, о свисте ремня, о ненависти, что разъедает меня изнутри.

Ее руки дрожат, но она сама расстегивает мои джинсы, высвобождая член. Обхватывает его, а я шиплю от облегчения, от этого первого касания, посылающего электрические разряды по позвоночнику.

– Софи… – мой голос не узнать, он превратился в хриплый рык.

Ее эмоции вибрируют под кожей, как электрический ток, я ощущаю их каждой клеткой своего существа. Она хочет меня, боится этого желания, но уже не может остановить лавину.

И я тоже.

Приподнимается, направляет меня и медленно, мучительно медленно оседает. Вхожу в нее, и это подобно взрыву, тугая, тесная, стон вырывается из моей груди, пока пальцы впиваются в ее бедра.

Девушка вскрикивает, впивается ногтями в мою шею, а я чувствую, как боль от ран на спине сливается с наслаждением, превращая все в калейдоскоп острых ощущений. Она начинает двигаться, сперва неуверенно, затем быстрее, глубже, и контроль рассыпается песком сквозь пальцы.

Мои руки сжимают ее ягодицы, задавая ритм, я толкаюсь вверх, погружаясь в нее так глубоко, что она задыхается, ее стоны перерастают в крики.

– Арни… боже… а-а-а…

Стекла автомобиля запотевают, салон наполняется влажным зноем, ароматом страсти, ее духов и моего пота. Я целую ее шею, оставляю следы зубов на нежной коже, и она изгибается дугой, прижимая грудь к моему лицу. Блузка уже распахнута, лифчик сдвинут, и я захватываю сосок губами, лаская языком, пока она не начинает умолять о большем.

Движения становятся резче, проникновение глубже, ее влага омывает мой член, стекает по яйцам, от всего этого плывет сознание. Ее пальцы путаются в моих волосах, царапают шею, и я рычу, ощущая, как ее тело содрогается, она, как и я, близка к тому, чтобы кончить.

– Арни… черт…

Ее голос срывается, внутренние мышцы сжимают меня, и я понимаю, что она на грани. Ускоряюсь, движения грубые, беру ее так, словно завтра никогда не наступит. Ее крики оглушают, ногти оставляют кровавые полосы на коже, и я чувствую, как напряжение концентрируется внизу живота, готовое взорваться.

– Давай, София, кончай для меня, – шепчу, касаясь губами виска, и эти слова становятся последней каплей.

Она вздрагивает, тело сотрясается в конвульсиях, она сжимает меня с такой силой, что сопротивление становится невозможным. Кончаю следом – болезненно, ярко. Оргазм разрывает меня на части, спина пылает, но я не чувствую боли, только ее, только этот миг, когда она принадлежит мне полностью, без остатка, без сожалений.

Мы застываем, воздух с хрипом вырывается из легких, пот стекает по вискам, ее волосы прилипли к раскрасневшемуся лицу. София все еще на мне, я все еще в ней, и я отказываюсь отпускать это мгновение.

Веду ладонями по ее спине, успокаивая, хотя внутри меня по-прежнему бушует пламя. Целую в висок, вдыхаю аромат кожи и осознаю, что она – мое спасение. От боли, от отца, от всей той тьмы, что я называю своей жизнью.

– Ты в порядке? – спрашиваю шепотом, голос дрожит от напряжения и внезапной уязвимости.

София кивает, не поднимая глаз, и я чувствую, как ее сердце бьется в унисон с моим. Мы молчим, но слова излишни. Знаю: еще пара минут – и она «включит» училку, начнет стесняться, смущаться и убегать.

Но теперь это у нее не выйдет.

– Куда мы едем? – голос дрожит, и я не узнаю себя в этой женщине, которая только что занималась сексом со своим студентом в машине на парковке университета.

Мое тело все еще помнит его – каждое прикосновение, каждое движение. Между ног влажно и липко, я чувствую, как его сперма медленно стекает по внутренней стороне бедра. Это ощущение одновременно смущает и возбуждает меня. Колготки безнадежно порваны, и я благодарна сумраку салона, скрывающему мое смятение.

Арнольд не отвечает, лишь крепче сжимает руль, его профиль заострен, взгляд сосредоточен, словно он решает важную математическую задачу. Я чувствую, как по щекам разливается жар, а внизу живота продолжает пульсировать напоминание о том, что только что произошло.

Господи, что я наделала?

Внутренний голос начинает привычную лекцию о морали, о педагогической этике, о том, что я старше его на десять лет. Но другая часть меня, та, которая была похоронена годами брака с Андреем, та, которая слишком долго жила по чужим правилам – она молчит. Она довольна и насыщена, как кошка, дорвавшаяся до сметаны.

Дождь барабанит по крыше автомобиля, запотевшие стекла отделяют нас от внешнего мира, словно мы в коконе, в параллельной реальности, где София Валерьевна – не строгий преподаватель английского, а просто женщина, которая позволила себе… что? Жить? Чувствовать?

Любить?

– Я везу тебя к себе, – наконец отвечает Арнольд, и его голос ниже обычного, с хрипотцой, от которой по коже бегут мурашки.

– Нет, я не могу, – слабо протестую я. – Мне нужно домой, у меня… тесты непроверенные.

Молодец, лучший предлог.

Даже мне самой мой аргумент кажется нелепым после того, что между нами было. Но сейчас, когда схлынула волна безумия, накатывает страх. Страх перед тем, что будет дальше, перед тем, что я переступила все границы, перед тем, что уже не смогу вернуться к прежней жизни.

Или еще смогу? Спрятаться, скрыться. Я это умею.

– Тесты подождут, – уголок его губ дергается в полуулыбке. – А вот я – нет.

Мы останавливаемся на светофоре, и Арнольд поворачивается ко мне. Его глаза – невозможно яркая синева, бездонная, затягивающая – смотрят прямо в душу. На фоне светлой кожи и волос они особенно яркие. Арни протягивает руку, касается моей щеки, большим пальцем проводит по нижней губе, и я невольно приоткрываю рот.

– После того, что было, ты еще думаешь, что сможешь просто уйти домой и проверять тесты? – его голос тихий, но в нем звучит что-то властное, что заставляет меня подчиниться.

Молчу, потому что он прав. Не смогу.

Та стена, которую я так старательно строила между нами, между Софией и Арнольдом, между преподавателем и студентом – она рухнула, и под ее обломками погребены все мои принципы и убеждения.

Может быть, это и хорошо.

Дорога проходит в молчании, но оно наполнено электричеством. Каждый его взгляд, каждое случайное прикосновение наших рук зажигают искры. Я не знаю, куда мы едем, в какой район города, но мне все равно. Я только думаю о том, что чувствую себя странно живой, будто раньше существовала в полусне.

Мы паркуемся у современного многоэтажного дома из стекла и бетона. Снова дождь, но Арнольд не дает мне промокнуть – берет за руку и быстро ведет к подъезду.

– Я здесь редко бываю, – говорит он, набирая код на домофоне. – Это не основное жилье.

– А где ты живешь обычно? – спрашиваю, понимая, как мало знаю о нем, о человеке, с которым только что была так близка.

– В загородном доме. С отцом и сестрой, – его лицо на мгновение темнеет, словно туча набежала, и я замечаю, как напрягаются его плечи.

Мы входим в холл, и Арнольд кивает консьержу, который приветствует его с уважением. «Добрый вечер, Арнольд Александрович». Александрович. Я даже не знала его отчества. Меня снова захлестывает волна стыда – я сплю со своим студентом, не зная даже таких элементарных вещей.

В лифте Арнольд снова берет инициативу в свои руки. Прижимает меня к зеркальной стене, его губы находят мои, и все мысли испаряются, как утренний туман. Его руки на моей талии, его тело прижимается к моему. Я чувствую его возбуждение, его желание, которое не исчерпалось после того, что было в машине.

Тело откликается мгновенно – словно оголенный провод. Каждая клеточка реагирует на его прикосновения, между ног снова становится влажно, и я невольно выгибаюсь навстречу.

Это так непривычно – быть настолько чувствительной, настолько отзывчивой. С Андреем мне приходилось заставлять себя реагировать, имитировать возбуждение, чтобы не ранить его самолюбие.

А сейчас… сейчас все происходит само собой, естественно, как дыхание.

И я отвечаю. Господи, как я отвечаю!

Мои руки в его волосах, я прижимаюсь к нему, словно хочу раствориться, стать частью его. Лифт поднимается, а мы падаем – в бездну ощущений, в сладкое безумие.

Когда двери открываются, Арнольд не отрывается от меня, ведет спиной вперед, не прерывая поцелуя. Я спотыкаюсь, но он держит меня, не дает упасть. В этом весь он – властный, но заботливый, настойчивый, но внимательный. Такой непохожий на Андрея.

Андрей никогда не целовал меня так, словно от этого зависела его жизнь. Никогда не смотрел с таким голодом, таким обожанием. С ним секс был словно выполнением супружеского долга – механическим, предсказуемым, почти клиническим. Он никогда не заставлял меня кричать от наслаждения, не доводил до точки, где теряешь контроль, где перестаешь думать и просто чувствуешь.

А с Арни…

То, что произошло на парковке, было диким, первобытным, запретным. Я никогда так остро не реагировала на прикосновения мужчины. Никогда не испытывала такого головокружительного, яркого оргазма.

Я до сих пор чувствую его – отголоски удовольствия продолжают пульсировать внутри меня, заставляя вздрагивать от каждого движения, от каждого случайного касания.

Рядом с Андреем я всегда чувствовала себя неуклюжей, неумелой, недостаточной. А рядом с Арнольдом…

Рядом с Арнольдом я чувствую себя так, словно мне снова двадцать лет, словно впереди целая жизнь, полная открытий и приключений. Он заставляет меня испытывать то, чего я раньше не знала – не только физическое удовольствие, но и чувство свободы, ощущение, что я могу быть собой, настоящей, без масок и условностей.

От осознания этого становится страшно.

Страшно от того, что я могла всего этого и не познать.

Квартира просторная, минималистичная, с панорамными окнами, из которых открывается вид на город. Но я едва успеваю разглядеть детали – Арнольд снова целует меня, его руки скользят по телу, по спине, ягодицам, бедрам. Пальто приземляется у ног, он расстегивает мою блузку, губами проводит по шее, ключицам, и я стону, не сдерживаясь.

– Арни… а-а-а…

Наши голоса и стоны эхом разносятся по почти пустому пространству, отражаются от стен, возвращаются к нам. Я отвечаю на его поцелуи с пылом, который удивляет меня саму.

Где была эта София все эти годы? Где пряталась эта страстная, живая женщина?

Она была погребена под ожиданиями других, под желанием быть «правильной», под страхом осуждения, под бременем брака с человеком, который видел в ней лишь приложение к своему эго. Арнольд освобождает ее, вытаскивает на поверхность, позволяет дышать полной грудью.

– Софи, – шепчет он мне в губы, и его шепот звучит как молитва, как заклинание.

Мне нравится это его «Софи».

И я отвечаю. Отвечаю всем своим существом, своим телом, своим сердцем, которое так долго было заморожено. Я не знаю, что будет завтра, не знаю, куда приведет эта безумная, запретная, сладкая связь. Но сейчас, в этот момент, в этой квартире, под этим дождем – я наконец-то чувствую себя живой.

Мысль о том, что сказала бы тетя Роза, внезапно всплывает в моем сознании, и я невольно улыбаюсь Арнольду в губы.

«Софа? Софа! Что ты делаешь, глупая девчонка? Ты хуже своей матери! Связаться с мальчишкой! Это как если бы старый комод из антикварного магазина пытался встречаться с новой пластиковой полкой из ИКЕА! Они же из разных эпох!»

Я слышу эти слова так отчетливо, словно тетя стоит здесь, рядом с нами, всплескивая руками и закатывая глаза к потолку. А потом она бы обязательно добавила что-то вроде: «В наше время девушка, которая вела себя подобным образом, считалась… тьфу, у меня даже слов нет. Моисей перевернулся бы в гробу, если бы узнал!»

Но даже воображаемая тирада тети Розы не способна остановить волну желания. Арнольд целует меня так, словно хочет выпить всю целиком, и я отвечаю тем же. Однако чем дальше заходит наши отношения, тем отчетливее становится еще одна мысль – холодная и колючая, как осколок льда в теплой воде.

Андрей.

Что он сделает, если узнает? А он узнает.

Я видела его глаза сегодня утром, когда он караулил меня у подъезда. В них была такая ярость, такая болезненная одержимость… Он никогда не отпустит меня по-настоящему.

Для него я – собственность, которую украли. Вещь, которая должна стоять на отведенном ей месте.

И что, если он решит навредить Арнольду? Что, если он использует свои связи, свое влияние?

Мой студент сейчас кажется таким сильным, таким уверенным, но Андрей… Андрей безжалостен. Для него не существует границ, когда дело касается того, что он считает своим. Он может уничтожить карьеру, репутацию, жизнь. И не только мою, но и Арнольда.

На мгновение меня охватывает страх, почти паника. Я отстраняюсь, глядя в эти невозможно голубые глаза напротив.

– Что такое? – Арнольд замечает перемену во мне мгновенно.

– Ничего, – лгу я, но он видит меня насквозь.

– Твой бывший? – спрашивает, и от его проницательности внутри что-то сжимается.

Я киваю, не в силах произнести вслух свои страхи.

– Он ничего не сделает тебе, – говорит с такой уверенностью, что на миг я готова ему поверить.

– Ты не знаешь его.

– Это он не знает меня, – глаза сверкают, в них мелькает что-то такое, от чего мурашки бегут по коже. Это не угроза, скорее обещание. – Он больше не причинит тебе боль. Никогда.

И есть что-то в его голосе, во взгляде, что заставляет меня поверить. По крайней мере сейчас. Я снова тянусь к его губам, позволяя страсти смыть страх.

Завтра я буду волноваться о последствиях. О том, что скажет тетя Роза, о том, чем может угрожать Андрей. Но сегодня в этой квартире есть только Софи и Арнольд.

И то, что происходит между нами.

Арни

Дождь хлещет по панорамным окнам, звук почти успокаивающий. Мне нравится этот звук, так же как нравится наблюдать за каплями, которые стекают по стеклу причудливыми дорожками, оставляя после себя едва различимые следы.

Но сейчас плевать на дождь. Все мое внимание сосредоточено на ней – Софии.

Ее одежда разбросана по прихожей: измятая блузка, строгая юбка-карандаш, которая совсем не строго лежит на полу, разорванные колготки. Я снимал все это торопливо, жадно, не заботясь о сохранности ткани. Каждый оголившийся сантиметр кожи туманил рассудок, а сейчас, когда она полностью обнажена, внутри меня бушует пожар.

– Арни… – ее голос как шелк, тихий, мягкий, проникающий под кожу.

Подхватываю на руки, ощущая, как сердце колотится о ребра. Не привык я к этому – к нежности, к желанию прикасаться, доставить удовольствие, а не взять то, что хочу, и уйти. София обвивает руками мою шею, доверчиво прижимается. У нее идеальная кожа, гладкая, теплая.

Несу ее в ванную, там под струями воды хочу согреться, трясет так, что готов раздавить ее в своих объятьях. Весь мир остался позади, за стенами моей квартиры.

Включаю душ, горячие струи обрушиваются на нас сверху. Жар тут же обволакивает, туманит сознание, запотевает стекло душевой кабины. Прижимаю Софию к стене, целуя шею, ключицы, грудь. Она отзывчива, податлива, выгибается навстречу рукам. Вода стекает по ее телу тонкими ручейками, а меня разрывает изнутри от желания.

– Боже, Софи… – вырывается у меня, и я сам не узнаю свой голос. В нем хриплое желание и что-то еще, чему я не хочу давать названия.

Мои руки скользят по ее телу, исследуют, запоминают каждый изгиб, каждую родинку. Пальцы находят нежную плоть между ног, она уже готова, влажная и горячая. Одно движение, и София стонет мне в губы, цепляется за плечи, как утопающий за спасательный круг.

Ее реакция самая искренняя из всех, что я видел. Никакой фальши, никакой игры – только чистое, незамутненное удовольствие. Скольжу пальцами между гладких половых губ, натираю клитор, он набух, стал твердым. Проникаю пальцами внутрь, самого накрывает жар, член снова стоит колом.

Трахаю ее пальцами некоторое время, София кончает быстро, словно не ожидала сама такой реакции своего тела, и я не даю ей опомниться. Подхватываю под бедра, вжимая в стену, и вхожу одним резким движением, заполняя собой полностью, растягивая.

Она кричит, запрокидывая голову, а я впиваюсь поцелуем в обнаженное горло. Вода хлещет по нам, смывая пот, грязь дня, но не смывает того горячего желания, что разливается внутри.

Каждый толчок отдается в спине, там, где свежие следы от ремня отца горят огнем. Но эта боль только разжигает, только подстегивает. Я трахаю ее на грани безумия, слыша, как Софи выкрикивает мое имя, как ее голос срывается на стоны и всхлипы.

Такую Софию не видел никто – раскрепощенную, дикую, настоящую, без масок и ярлыков.

Такая она только для меня. И я, сука, всех разорву, кто посмеет ее тронуть.

Вхожу глубоко, она вся передо мной раскрыта, возбуждена и готова вот-вот кончить снова. Даю ей сделать это снова, оргазм яркий, у самого гудят яйца, но я сдерживаюсь.

– Арни… а-а-а… я… а-а-а…

– Кончай… кончай, Софи… еще… Да, девочка, да…

Взрывается, чувствую, как ее киска омывает влагой мой член, успокаиваю, нежно целуя. А потом отпускаю себя, делаю несколько яростных толчков, всего трясет, внутри вибрация, кончаю с хриплым стоном, уткнувшись Софии в шею.

Отхожу от оргазма минуту, мы молчим, опускаю аккуратно на пол, София не отходит от меня, прижимается, моет нас гелем для душа, а я неотрывно смотрю на нее и понимаю, что пропал. Когда вода смывает с нас пену, снова целую, подхватив на руки, выношу из душа, не прекращая поцелуя, не выключая воду.

Матрас на полу – единственное, что есть в спальне кроме торшера и бутылки виски. Никогда не хотел делать эту квартиру жилой, не видел смысла. Но сейчас, когда София, мокрая и горячая, будет извиваться на черных простынях, впервые думаю, что здесь может быть дом.

Накрываю ее своим телом, ощущаю каждую клеточку кожи. Мы мокрые, разгоряченные, все еще голодные друг до друга. Ее руки везде – в моих волосах, на плечах, спускаются к пояснице.

А потом… она касается моей спины. И по телу пробегает электрический разряд – острый, жгучий, болезненный. Непроизвольно напрягаюсь, отшатываюсь.

Вижу в ее глазах сначала недоумение, потом – понимание. Она приподнимается, заглядывает мне за плечо и резко вдыхает.

– Арни, что это? – голос дрожит, пальцы замирают в миллиметре от ран.

Не отвечаю. Не хочу говорить об этом.

Не сейчас, когда мы так близко к тому, чтобы забыть все дерьмо, что происходит там, за пределами этой квартиры. Пытаюсь отвлечь ее поцелуем, но она упрямо отстраняется.

– Кто сделал это с тобой? – в голосе тревога, а в глазах что-то такое, от чего внутри все сжимается. Почти забытое чувство. Кому-то есть дело…

– Это часть того, за что я хочу убить человека, – слова вырываются прежде, чем я успеваю их обдумать. – Не спрашивай сейчас, Софи. Пожалуйста.

Она молчит, изучает мое лицо, будто ищет что-то, потом мягко касается щеки. В этом жесте столько нежности, что внутри что-то ломается.

София тянется ко мне, обвивает руками шею, прижимается так, словно хочет защитить. И это странно – я, тот, кто всегда защищал других, вдруг ощущаю себя защищенным.

– Ты не должен это терпеть, – шепчет она мне в ухо, и от ее дыхания по коже бегут мурашки. – Никто не должен.

– Я знаю, – тихо отвечаю, утыкаясь лицом в изгиб ее шеи. – Но пока… пока так надо.

Не могу объяснить ей про Марту, про отца, про все то, что ждет меня в загородном доме. Не хочу впускать это все сюда, в пространство, где есть только мы. Сажусь на край матраса, тянусь к бутылке виски, делаю глоток. Жидкость обжигает горло, но не так сильно, как обжигает ее взгляд.

София садится рядом, ее обнаженное тело прижимается к моему плечу, и этот простой контакт заполняет пустоту внутри. Не говорю ничего, просто смотрю на ее профиль, очерченный тусклым светом ночного города.

Она красивая – не той вычурной красотой, какая бывает у моделей, а настоящей, живой. Такая красота не стирается с возрастом, не исчезает без макияжа. Она в ее глазах, в складке губ, в том, как она морщит нос, делая глоток виски.

– Ты сводишь меня с ума, – признаюсь негромко, целуя ее плечо. – И я не знаю, что с этим делать.

– Тогда не делай ничего, – отвечает, поворачиваясь ко мне. – Просто будь со мной.

Эти слова – как ключ, отпирающий те двери внутри, которые я сам запер давным-давно. Притягиваю ее к себе, целую медленно, глубоко, с таким чувством, что сам не знаю, где нахожусь. Она отвечает, подается всем телом, и мы снова опускаемся на матрас.

На этот раз все иначе.

Нет той яростной спешки, что была в машине, нет той жажды, что была в душе. Теперь каждое движение – это изучение, открытие, познание. Я целую каждый сантиметр ее тела, словно хочу запомнить, вот ямочка на плече, вот родинка на груди, вот шрам на бедре. Каждая деталь важна, каждая часть ее становится моей собственностью.

Теперь вхожу в нее медленно, наслаждаясь выражением ее лица, тем, как распахиваются карие глаза, как приоткрываются губы. Двигаюсь размеренно, глубоко, теряясь в ощущениях. София выгибается подо мной, обхватывает ногами, притягивает ближе.

Стоны как музыка, ее тело – мой инструмент.

Не знаю, сколько прошло времени, сколько поз мы сменили, но чувствую, как нарастает напряжение внутри нее, как сжимаются мышцы вокруг меня. Оргазм накрывает Софию волной, она кричит, цепляется за мои плечи, выгибается дугой.

И я следую за ней, позволяя себе упасть в эту бездну наслаждения, раствориться в ней полностью.

Мы лежим, переплетясь конечностями, дыша одним воздухом. Ее голова на моей груди, мои пальцы в ее влажных волосах. За окном все еще идет дождь, но теперь его звук успокаивает.

В этом моменте, в этом пространстве только мы. Без прошлого, без будущего. Только настоящее.

Но где-то глубоко внутри я знаю: утро неизбежно. А с ним вернется все то, от чего мы так отчаянно пытались сбежать. И человек, которого я хочу убить, все еще дышит.

Пока.

Неделя.

Всего лишь неделя, а кажется – вечность. Смотрю на себя в зеркало ванной и не узнаю женщину, которая отражается в нем. Яркий румянец, припухшие от поцелуев губы, россыпь засосов на шее, которые я безуспешно пыталась скрыть под шарфом.

В глазах – блеск, которого не было никогда. Даже в первые дни романа с Андреем.

Арнольд. Имя, которое теперь пульсирует в моих венах вместе с кровью. Арни. Я шепчу его по ночам, кричу в моменты экстаза, произношу мысленно каждый раз, когда улыбаюсь без причины.

Господи, до чего дурная женщина.

Я как пьяная.

Пьяная от нового чувства свободы, от близости, от его прикосновений. Семь дней назад я была преподавателем английского, разведенной женщиной, которая боялась собственной тени и чужого мнения.

А теперь?

Теперь я просыпаюсь в его квартире, в его постели, которая из просто матраса на полу превратилась в наше убежище. Готовлю ему завтрак в почти пустой кухне, разбрасываю свои вещи по его территории. Постепенно я привношу жизнь в это стерильное пространство – мой шарф на спинке стула, мои туфли у двери, моя зубная щетка рядом с его.

Тетя Роза смотрит на меня странно, когда я возвращаюсь домой, только чтобы переодеться. Она качает головой, хмурит брови, но молчит. Это не в ее характере – обычно она комментирует каждый мой шаг, но что-то в моем лице, в том, как я теперь себя веду, сдерживает поток ее слов.

Но я прекрасно понимаю: тетя ждет моего падения, чтобы потом сказать, что она говорила, она меня предупреждала, но я ведь дочь своих родителей, а те были упрямы. Я сама должна расшибиться насмерть, лишь тогда пойму, какую глупость совершила.

Андрей не появляется. Не звонит, не пишет, будто исчез из моей жизни окончательно. Это подозрительно, но я не хочу об этом думать. Не сейчас, когда я наконец-то начинаю жить. Он дал мне время подумать, я ждала от него худшего, доноса декану, сплетни, но странная тишина с его стороны даже напрягает.

– Софи, – Арнольд шепчет мне в шею, его руки скользят по моей талии под блузкой. Мы сидим в его машине перед кафе, где я должна встретиться со Златой. – Ты уверена, что не хочешь отменить эту встречу? К черту твою подружку-проститутку.

Его губы касаются моего уха, и по телу пробегает дрожь. За эту неделю я изучила каждый сантиметр его тела, каждую родинку, каждый шрам. Особенно шрамы на спине, о которых он не хочет говорить, но которые не дают мне покоя. Кто бы ни нанес их, я хочу, чтобы этот человек заплатил.

– Она не проститутка. Откуда такие данные? Я должна идти, – отвечаю, но мои руки противоречат словам – они зарываются в его светлые волосы, притягивают лицо парня ближе.

Арнольд целует меня – глубоко, властно, так, что воздуха не хватает. Каждый раз, когда его губы касаются моих, внутри разливается жидкий огонь. Ничего подобного я не испытывала раньше.

С Андреем секс был обязанностью, с Арни же – это откровение, исследование, каждый раз как первый. И… последний.

– У нее на лбу написано, кто она такая. Содержанка, проститутка, нет особой разницы. Еще пять минут, Софи, – шепчет он, скользя рукой под мою юбку, поглаживая внутреннюю сторону бедра. И я почти сдаюсь.

– На лбу? Не знала, что ты читаешь по лбам. Злата будет ждать, – мой голос дрожит, потому что его пальцы уже нашли край кружевных трусиков.

– Пусть подождет, – его зубы слегка прикусывают мочку уха, и я таю.

Но сегодня я должна быть сильной. Неохотно отстраняясь, привожу в порядок одежду.

– Сегодня вечером, – обещаю, целуя его в уголок губ, – я буду вся твоя.

Его глаза темнеют, и от этого взгляда у меня подкашиваются ноги.

– Я заеду за тобой через час, – говорит он, и это не вопрос, а утверждение.

Киваю, поправляю волосы и выхожу из машины. Ощущаю его взгляд, пока иду ко входу в кафе, и мне кажется, что я слышу, как его сердце бьется в унисон с моим, несмотря на расстояние.

– София, ты совсем с ума сошла! – Злата впивается в меня взглядом через стол. – Скажи, что это неправда! Что это все выдумки!

– Что именно? – делаю глоток кофе, пытаясь скрыть улыбку.

– Рита видела, как ты целовалась с каким-то парнем около университета. И этот парень явно моложе тебя лет на десять!

Внутри все сжимается. Рита – подруга Златы, которая работает рядом с университетом. Значит, слухи уже поползли. Что ж, я была готова к этому. Или мне так казалось.

– Всего на восемь, – вру, не на восемь, отвечаю спокойно, отмечая, как округляются ее глаза.

– Ты… ты с ним спишь? – Злата наклоняется ближе, понижая голос до шепота. – Софико, милая, ты же понимаешь, что это безумие? Что если в универе узнают? А если тетя Роза? Это будет третья мировая.

– Я взрослая женщина, – мой голос тверже, чем я ожидала. – И имею право встречаться с кем угодно.

– Но он же мальчишка! – она качает головой, не скрывая осуждения. – После Андрея… Ты же сама говорила, что больше не хочешь отношений.

– Я не планировала, – честно отвечаю, вспоминая, как все началось. – Но с ним… с ним все иначе. Я чувствую себя живой, Злата. Впервые за долгое время.

Подруга изучает меня несколько долгих секунд, потом вздыхает:

– Я тебя не узнаю, но… – она делает паузу, – ты выглядишь счастливой. Сияешь прямо. Так, как никогда не сияла с Андреем.

– Потому что я счастлива, – простота этого признания поражает меня саму. – Я никогда не чувствовала ничего подобного. Словно всю жизнь дышала через соломинку, а теперь наконец могу вдохнуть полной грудью.

Злата кивает, словно понимает, хотя я сомневаюсь, что она действительно понимает. Для нее мужчины всегда были средством, а не целью. Но я ценю, что она не осуждает меня громко.

– Кстати о счастье, – она достает телефон, показывает мне фото мужчины – седеющие виски, дорогой костюм, властный взгляд. – Это и есть тот самый перспективный мужчина, о котором я тебе говорила. Он просто нечто! Господи, в нем столько власти, у меня поджилки рядом с ним трясутся.

Я слушаю вполуха, как она рассказывает о своем новом любовнике, его состоянии, связях во власти, о подарках, которыми он ее осыпает. Мой взгляд скользит мимо нее, по залу кафе, и останавливается на знакомой фигуре.

Арнольд.

Он сидит за столиком в дальнем углу, уткнувшись в телефон. Но я знаю, что это притворство – он наблюдает за мной. Его присутствие электризует воздух, создает напряжение, которое ощущаю только я. Он так никуда и не уехал, но меня даже это возбуждает. Сейчас, издалека он кажется загадкой. Светлые, словно пепельные, волосы, челка закрывает глаза, на него обращают внимание, но он выше всех и всего, что его окружает.

– София, ты меня вообще слушаешь? – Злата щелкает пальцами перед моим лицом, возвращая в реальность.

– Да, конечно, – улыбаюсь, но глаза снова возвращаются к нему.

Арнольд поднимает голову, наши взгляды встречаются через весь зал, и внутри все переворачивается. Он медленно проводит языком по губам, и я чувствую, как внизу живота разливается тепло. Он даже не прикасается ко мне, но я ощущаю его руки на своем теле, его губы на своей коже.

– О боже, – голос Златы возвращает меня на землю. – Это он?

Она оборачивается, следя за моим взглядом, и я вижу, как расширяются ее зрачки.

– Софи, да он же… он же красавчик! – она оценивающе смотрит на Арнольда, и внутри меня вспыхивает ревность – острая, неожиданная.

– Да, – соглашаюсь, стараясь, чтобы голос звучал ровно. – Он красивый.

Это преуменьшение века. Арнольд не просто красивый – он совершенный. Его скулы словно вылеплены скульптором, его глаза – невозможного оттенка голубого, пронзительные, глубокие. Его тело… при мысли о его теле у меня пересыхает во рту.

– И он богатый, да? – Злата всегда умела определить достаток мужчины с первого взгляда. – Это ведь тот самый «мальчик», к которому ты практически переехала?

– Я не переехала, – возражаю, хотя это почти ложь. За эту неделю я провела в его квартире почти все время, только иногда возвращаясь к тете Розе за вещами. – Мы просто проводим время вместе.

– Ага, конечно, – она хмыкает, и в ее глазах мелькает что-то похожее на зависть. – Но в конце-то концов, он всего лишь мальчишка. Сколько ему? Двадцать один?

– Двадцать два, – снова вру, но делаю вид, что поправляю подругу, чувствуя укол раздражения. Арнольд не мальчишка. Сколько бы ему ни было лет, в его глазах порой такая глубина и тьма, что становится страшно.

Иногда я просыпаюсь ночью и вижу, как он смотрит в окно – неподвижный, напряженный, словно готовый к бою. Иногда он уезжает на ночь – говорит, что должен быть дома, в загородном особняке. И возвращается еще более напряженным, с новыми ранами на спине.

Я не спрашиваю. Он не говорит. Но мы оба знаем, что это не может продолжаться вечно.

– Так насколько у тебя это серьезно? – спрашивает Злата, отпивая свой латте. – Или это просто… развлечение?

Смотрю в глаза подруге и вдруг понимаю, что она задает вопрос, который я боялась задать сама себе. Что происходит между мной и Арнольдом? Просто ли это страсть, которая сгорит так же ярко, как вспыхнула? Или нечто большее?

– Я не знаю, – честно отвечаю, ощущая, как Арнольд смотрит на меня через весь зал. – Но с ним я чувствую себя по-настоящему счастливой. Свободной. Живой. А что будет дальше… увидим.

Злата кивает, и мы переходим к другим темам. Но все время, пока мы разговариваем, я ощущаю его присутствие – как невидимую нить, которая связывает нас через пространство, через людей, через сомнения и страхи.

Когда через час я выхожу из кафе, он уже ждет у входа, прислонившись к своему «Бентли». Высокий, стройный, одетый во все черное. Его глаза находят меня сразу, и от этого взгляда внутри все переворачивается.

– Готова? – спрашивает он, открывая дверь машины.

И это простой вопрос, но мы оба знаем – он спрашивает не только о том, готова ли я ехать. Он спрашивает, готова ли я к тому, что между нами происходит. К тому, что может произойти дальше.

– Да, – отвечаю я, делая шаг к нему. – Я готова.

И это самая честная вещь, которую я когда-либо говорила.

Арни

Неделя.

Семь дней, сто шестьдесят восемь часов, из которых я провел с ней, наверное, половину. И все равно мало. Времени с Софией всегда мало.

Жду, пока она скроется за дверями кафе, и только потом выдыхаю. Каждый раз, когда она уходит, даже ненадолго, внутри что-то обрывается. Раньше я бы посмеялся над собой – Арнольд Шульц, который цепляется за женщину, как утопающий за соломинку.

Но София не просто женщина. Она… мой чертов воздух.

Эта неделя перевернула все. Я засыпал с ней и просыпался рядом, слушал, как она дышит во сне, как бормочет что-то, не осознавая этого. В первый день нашей безумной связи я вернулся из душа и застал ее за приготовлением завтрака из тех немногих продуктов, что нашлись в холодильнике.

Ее волосы были растрепаны, на ней была только моя футболка, и она напевала какую-то мелодию. Тогда что-то щелкнуло внутри – так ломается замок от ключа, который подходит идеально.

Не знаю, что происходит.

Я не из тех, кто верит в судьбу, в предназначение, во всю эту хрень о родственных душах. Но в ней… в ней есть что-то такое, что превращает меня в кого-то другого. В человека, которым я мог бы стать, если бы не вырос в доме, где любовь – это слабость, а проявление чувств – повод для наказания.

София – как другая сторона медали.

Она – все то, чего в моей жизни никогда не было. Теплота, нежность, открытость, доверие. Она смотрит на меня и видит не то чудовище, которое растит из меня отец, а что-то другое. Кого-то другого. И рядом с ней я начинаю верить, что действительно могу им стать.

Сажусь в машину, но не уезжаю сразу. Во рту горький привкус, в голове – ее последние слова, ее запах на моих пальцах, ее вкус на губах. Стояк в штанах – уже привычное состояние рядом с ней. Моя плоть реагирует на нее, как на наркотик. Один взгляд, одно случайное прикосновение, один вздох – и я готов взять ее прямо на капоте машины, плевать на прохожих и дождь.

Открываю бардачок, достаю пачку сигарет – давно не курил, но сейчас нужно чем-то занять руки, чтобы не помчаться за ней в это кафе, не вытащить оттуда и не увезти домой, в постель. Наш матрас на полу, на котором мы провели столько часов, наша крепость из одеял и подушек. Место, где я мог быть собой. Где мог рассказать ей то, о чем не говорил никому. Не все, но больше, чем кому-либо другому.

Я даже закрыл зачет по ее предмету, вместо теста долго рассказывая наизусть монолог Гамлета на языке его создателя. София смотрела строго, но в ее глазах был огонь, хотя она и пыталась его скрыть.

Закуриваю, опускаю стекло. Холодный ветер врывается в салон, но не остужает кровь. Вчера ночью отец снова вызвал меня в кабинет. Упоминал мои долги в университете, которые я не закрыл, говорил о репутации, генах, родстве.

Обычная хрень, но на этот раз я не чувствовал ремня на спине. Я парил где-то далеко, в мыслях о Софии, о том, как она изогнулась подо мной утром, как стонала мое имя, как вцепилась ногтями в мои плечи. Эти воспоминания были щитом, который отец не мог пробить.

Даже сейчас, вспоминая ту экзекуцию, я ощущаю лишь тупую боль. Ничего, к чему нельзя было бы привыкнуть. Ничего, что перевесило бы то, что она дает мне. И когда этим утром она касалась моей спины – осторожно, едва ощутимо – я не отдернулся, как в первый раз.

Позволил ей видеть, чувствовать, знать, но не просил жалости, хотя чувствовал, как дрожали ее пальцы и как дыхание стало рваным. У меня не было секретов от нее – почти. Оставался только один: о том, что я собираюсь сделать с отцом. И об этом я не мог ей рассказать.

Затягиваюсь, задерживаю дым в легких, медленно выдыхаю. И тут замечаю знакомую фигуру, которая идет по тротуару. Рост выше среднего, широкие плечи, уверенная походка – словно весь мир принадлежит ему.

Андрей Романов, ее бывший. Скотина, которая домогалась ее у стен университета.

Выбрасываю сигарету, выхожу из машины. Он замечает меня, останавливается. Узнает – я вижу это по его глазам, по тому, как меняется выражение лица. Ненависть – чистая, незамутненная, почти такая же, как у меня к моему отцу.

– Ты, – выплевывает он, делая шаг в мою сторону.

– Добрый вечер, – отвечаю спокойно, ровно, но внутри все кипит. – Я как раз хотел с тобой поговорить.

Перехожу сразу на «ты» – инстинктивно, даже не задумываясь. Для меня он никто – пустое место, человек ниже по статусу. Я удивляюсь, насколько естественно это выходит, насколько легко вижу в нем ничтожество. Именно так говорит мой отец с теми, кого считает недостойными. И это осознание одновременно пугает и придает уверенности.

– Мне не о чем с тобой разговаривать, щенок, – он выплевывает слова как яд, но я замечаю, как его взгляд меняется. Он узнал меня. Точнее, должен был за это время узнать, чей я сын. – Не приближайся к моей жене.

– Бывшей жене, – поправляю его, продолжая удерживать голос на одном уровне. – И это не тебе решать.

Андрей делает еще шаг ко мне, ноздри раздуты, кулаки сжимаются. Он не намного выше меня, но крупнее. Но я не боюсь – после отца этот мудак кажется мне просто шавкой, которая много лает.

– Ты не понимаешь, с кем связался, – шипит он. – Я могу уничтожить тебя, мальчик. И твое будущее.

– Можешь попробовать, – пожимаю плечами. – Но я бы на твоем месте не стал этого делать.

Слышу собственный голос будто со стороны – холодный, властный, с нотками той же жестокости, что присуща моему отцу. Это его тон, его манера говорить с теми, кого он считает ниже себя.

И что самое страшное – мне это нравится. Чувствую, как по венам растекается ледяная сила.

– Ты мне угрожаешь? – его лицо искажается от ярости, но в глазах читается нечто иное. Страх. Он знает, кто я, точно знает. Знает, на кого я похож и чей я сын. – Ты не понимаешь…

– Не угрожаю. Предупреждаю, – отвечаю, глядя ему прямо в глаза. – София больше не твоя. Она сделала свой выбор. И если ты продолжишь ее преследовать, если хоть пальцем ее коснешься… – замолкаю, позволяя ему самому додумать, что с ним будет.

Он смеется, но в его смехе нет веселья – только злость и горечь.

– Думаешь, она с тобой надолго? Думаешь, ты ей нужен? – его взгляд скользит по мне оценивающе. – Наиграешься и бросишь. Я знаю, кто ты.

Это признание не удивляет. Я ожидал этого – фамилия моего отца открывает многие двери и закрывает рты тем, кто слишком много говорит. Но и слухи обо мне ходят не совсем приятные.

– Мне плевать, что ты думаешь, – качаю головой. – Мне важно только то, что думает она. А она выбрала меня.

– Она вернется, – голос Романова снижается до шепота, но в нем уже меньше уверенности. – Когда ты наиграешься и бросишь ее, я буду рядом. Утешу, заберу назад. Потому что она знает, что моя – всегда была и будет.

– Уже нет, – говорю твердо, делая шаг к нему. Чувствую, как внутри поднимается волна ярости – чистой, незамутненной, такой же, как у отца, когда он теряет контроль. Это пугает меня, но и придает сил. – Она больше не твоя. И никогда не будет. И если ты этого еще не понял, то я могу объяснить более… наглядно.

Мы стоим почти вплотную, два хищника, готовых разорвать друг друга на части. В моей голове вспыхивают образы – как я бью его, как он падает, как я наслаждаюсь его болью и унижением.

Эти мысли такие яркие, такие знакомые… такие отцовские. Но я не сделаю этого – не здесь, не сейчас. София не простит мне, если я опущусь до драки с ее бывшим. И потом, он того не стоит.

– Она слишком хороша для тебя, – выплевывает Андрей, отступая. В его глазах читается понимание – он знает, на чьего сына нарвался, знает, что ничего не сможет сделать мне или моей репутации. Его злость смешивается с осознанием бессилия. – Слишком хороша для сынка Александра Шульца, который даже не знает, во что ввязался. А ведь папа может не одобрить выбор.

Он произносит имя моего отца с тем же страхом и трепетом, что и все остальные. И это дарит мне странное удовлетворение.

– В этом мы согласны, – киваю. – Она слишком хороша для нас обоих. Но выбрала она меня. И я буду заботиться о ней лучше, чем ты когда-либо мог.

Не могу сказать, откуда у меня такая уверенность, но это истина.

Андрей открывает рот, будто хочет что-то сказать, но передумывает. Его лицо застывает маской неприязни, презрения, зависти. Он разворачивается и уходит, и я позволяю ему уйти. Но знаю – это не конец. Такие, как он, не сдаются так просто. Он будет ждать, выжидать, искать слабину. Ждать, когда я «наиграюсь», как он выразился. Но я буду готов. И я никогда не «наиграюсь» Софией.

Возвращаюсь в машину, делаю глубокий вдох. Руки дрожат – не от страха, а от сдерживаемого гнева. Хотелось разбить его холеное лицо, вбить его самомнение ему же в глотку. Почувствовать, как ломаются под ударами кости и рвут кожу.

Но я не мог этого сделать – не из-за того, что боялся, а из-за нее.

В зеркале заднего вида ловлю свое отражение и на мгновение столбенею – лицо искажено холодной яростью, в глазах тот же лед, что и у отца, когда он приходит в ярость. То, как я говорил с Андреем, тон, которым произносил слова, даже мимика – все это было не моим.

Это был он, мой отец, его жестокость, его презрение к окружающим.

И снова, это открытие одновременно пугает и дает странную уверенность. Я могу быть таким же безжалостным, таким же бесстрашным. Могу внушать тот же страх, что и он.

Но хочу ли я этого?

София изменила меня. Сделала… лучше? Или просто другим? Не знаю. Но рядом с ней я хочу быть человеком, который достоин ее. Который не решает проблемы кулаками, не выплескивает ярость на всех вокруг. Не таким, как мой отец. Не таким, каким я был раньше.

Завожу машину, еду в кафе. Паркуюсь неподалеку, захожу внутрь. Официант провожает меня к столику, который я выбрал так, чтобы видеть Софию, но чтобы она не заметила меня сразу. Заказываю кофе, открываю телефон, делая вид, что что-то читаю. Но все мое внимание приковано к ней.

Она сидит с подругой – той самой Златой, о которой рассказывала. Проститутка или эскорт, что по сути одно и то же, наверняка она сейчас хвастается, как подцепила нового мужика. Она что-то говорит, активно жестикулируя, но София лишь вежливо улыбается.

Я знаю эту улыбку – она появляется, когда ей неинтересно, когда она думает о чем-то другом. О чем она думает сейчас? Обо мне?

Ловлю себя на том, что хочу знать все ее мысли, все ее секреты, все, что делает ее такой, какая она есть. Хочу владеть ею – не так, как этот мудак Андрей, который считал ее вещью, а по-другому. Хочу быть частью ее, хочу, чтобы она была частью меня.

Это пугает.

Я никогда не чувствовал ничего подобного. Не привязывался к людям – научился не делать этого после смерти матери. Но с ней… с ней все иначе. Словно она взломала что-то внутри меня, проникла туда, куда я не пускал никого. И что еще страшнее – мне это нравится.

София поднимает глаза, встречается со мной взглядом. Несколько секунд мы просто смотрим друг на друга через зал, и в эти мгновения все вокруг перестает существовать. Есть только она и я – и это странное, необъяснимое притяжение между нами.

Я медленно облизываю губы, зная, как это действует на нее. Вижу, как меняется выражение ее лица, как румянец заливает щеки, как она слегка ерзает на стуле. Ее подруга что-то говорит, оборачивается, смотрит на меня, и я вижу удивление и оценивающий взгляд. Но мне плевать на ее мнение, на мнение кого бы то ни было. Мне важно только то, что думает София.

За эту неделю я узнал каждый сантиметр ее тела, каждую родинку, каждый шрам. Знаю, как она вздрагивает, когда я целую внутреннюю сторону бедра, как стонет, когда я беру ее сзади, впиваясь пальцами в ее бедра. Знаю, как она плачет во сне, когда снятся кошмары, и как улыбается, просыпаясь и видя меня рядом.

Но это только начало. Я хочу знать все.

Каждую мысль, каждое воспоминание, каждую мечту. Хочу видеть, как она стареет, как меняется, как становится еще красивее с каждым годом. Хочу защищать ее от всего – от ее бывшего, от сплетен, от того дерьма, что творится в моей жизни.

И это чувство растет с каждым днем, с каждым часом. Ширится, заполняет меня, вытесняя все остальное. Что это – любовь? Одержимость? Безумие? Мне все равно, как это называется. Мне важно только то, что впервые в жизни я чувствую себя… целым.

Я сижу в кафе еще час, наблюдая за ней, запоминая каждое движение, каждый жест, каждую улыбку. А когда она встает, собираясь уходить, я следую за ней. Выхожу из кафе, подхожу к машине, прислоняюсь к ней, ожидая. И когда она появляется, наши взгляды снова встречаются.

– Готова? – спрашиваю, открывая дверь.

Она улыбается, и от этой улыбки внутри меня что-то взрывается – яркое, горячее, непривычное.

– Да, – отвечает она, делая шаг ко мне. – Я готова.

И в этот момент я знаю – что бы ни ждало нас впереди, каким бы ни был мой план мести, что бы ни случилось с нами дальше – я не отпущу ее.

Никогда. Она моя.

И я стану тем человеком, который достоин ее, даже если для этого придется сжечь весь мир дотла.

– София Валерьевна, зайдите, пожалуйста, ко мне в кабинет после занятий.

Голос Голубева звучит обманчиво спокойно, но что-то в его интонации заставляет внутренности сжаться. Платон Викторович никогда не был моим поклонником. С первого дня работы он придирался к моим учебным планам, расписанию, методике преподавания. Но сейчас в его глазах читается что-то новое – смесь триумфа и предвкушения, от которых по спине пробегает холодок.

– Конечно, – киваю, стараясь сохранить невозмутимость.

Студенты перешептываются, наблюдая нашу короткую беседу у двери аудитории. Возвращаюсь к столу, продолжаю лекцию, но мысли разбегаются.

Что ему нужно? Почему сегодня?

Почти две последние недели с Арнольдом были как сладкий сон, от которого не хочется просыпаться. Я словно помолодела на десять лет, вновь почувствовала себя беззаботной, живой, желанной. Да, мы были осторожны – никаких публичных проявлений чувств, тем более в стенах университета. Но это не значит, что слухи не ползли. Они всегда ползут.

Звенит звонок, студенты выходят из аудитории. Собираю бумаги, медленно складываю их в портфель, оттягивая неизбежное. Но Платоша ждет, и я не могу прятаться вечно.

В его кабинете пахнет дешевым одеколоном и старыми книгами. Платон Викторович сидит за массивным столом, перебирая какие-то бумаги. Не поднимает головы, когда я вхожу, заставляя неловко топтаться у двери.

– Присаживайтесь, – наконец говорит он, указывая на стул напротив. – У меня интересный разговор.

Сажусь, кладу портфель на колени как щит. Руки слегка дрожат, и я сцепляю их в замок.

– Я вас слушаю.

Голубев смотрит на меня долгим взглядом, затем достает из стола конверт и кладет передо мной.

– Сегодня утром мне доставили это. Анонимно.

Не двигаюсь. Внутренний голос кричит, что я не хочу знать, что там внутри.

– Откройте, – его тон не оставляет выбора.

Медленно, как будто в конверте может оказаться змея, беру его в руки. Внутри – несколько фотографий и короткое письмо. Сердце обрывается, когда я вижу первый снимок: Арнольд и я, мы выходим из его машины на парковке около моего дома. Он целует меня, его рука на моей талии.

На следующем мы в кафе – он наклоняется через стол, берет мою руку в свою. Еще несколько снимков – все безобидные, но вместе они рассказывают историю, которую невозможно отрицать.

Развернув письмо, пробегаю глазами по тексту: «Уважаемый Платон Викторович, считаю своим долгом сообщить, что преподаватель кафедры иностранных языков София Валерьевна Романова состоит в сексуальной связи со студентом Арнольдом Шульцем. Прилагаю доказательства неподобающего поведения…»

Дальше читать нет сил. Поднимаю глаза на Голубева, который наблюдает за мной с нескрываемым интересом.

– Платон Викторович, я…

– Не утруждайтесь отрицать, София Валерьевна, – он откидывается на спинку кресла. – Фотографии достаточно красноречивы. А я, должен признаться, всегда подозревал, что под вашей строгой учительской маской скрывается что-то… пикантное.

Его тон заставляет кожу покрыться мурашками. За время с Арнольдом я почти забыла, каково это – быть объектом неприятного внимания мужчины.

– Это личное дело, – говорю твердо, хотя внутри все дрожит.

– Боюсь, что нет, – покачивает головой Голубев. – Роман преподавателя со студентом – это нарушение профессиональной этики. Повод для немедленного увольнения. Не говоря уже о том, что для Арнольда Шульца это может иметь… последствия.

Сердце пропускает удар.

– Что вы имеете в виду?

– Ну, – Голубев растягивает слова, наслаждаясь моим беспокойством, – если станет известно, что он получал зачеты не совсем… академическим путем, это может повлиять на его диплом. Репутацию. Будущее.

Понимаю, к чему он клонит, и внутри закипает ярость.

– Арнольд – один из лучших студентов. Он закрыл все долги задолго до того, как между нами что-то началось.

– Докажите, – пожимает плечами Голубев. – В любом случае решение за мной. Я могу передать эти фотографии ректору… или могу их уничтожить.

Наступает пауза. В кабинете так тихо, что слышно тиканье часов на стене.

– Чего вы хотите? – спрашиваю напрямик, хотя уже знаю ответ.

Голубев улыбается.

– Вы красивая женщина, София. И я всегда… ценил ваши профессиональные качества. Думаю, мы могли бы найти компромисс. Взаимовыгодный.

Его рука скользит по столу, касается моих пальцев. Отдергиваю руку, как от огня.

– Вы предлагаете мне переспать с вами в обмен на молчание?

– Какие грубые формулировки, – он морщится. – Я бы назвал это… тесным сотрудничеством. Более личным, чем просто коллеги.

Во рту пересыхает. Не верю, что это происходит. Почти две недели счастья – и вот я снова в ловушке. Снова жертва.

Но ведь я изменилась, не так ли? Та София, которая была женой Андрея, может быть, и согласилась бы. Согласилась бы из страха, из желания избежать конфликта. Но я – уже не та женщина.

– Нет, – мой голос звучит неожиданно твердо. – Ответ – нет.

Голубев выглядит удивленным. Явно не ожидал отказа.

– Подумайте хорошенько, София Валерьевна. Вы рискуете не только своей карьерой, но и будущим вашего… молодого человека.

– Я все сказала.

Встаю, сжимая в руках проклятый конверт.

– Отдайте это, – Голубев протягивает руку. – Это теперь собственность университета.

– Нет, – кладу конверт в портфель. – Это мое доказательство того, что вы пытались меня шантажировать.

Его лицо искажается.

– Вы блефуете.

– Проверьте, – отвечаю спокойно, хотя сердце колотится так, что кажется, он должен это слышать. – Я напишу заявление об увольнении. По собственному желанию. Но если вы попытаетесь навредить Арнольду, я расскажу всем, чего вы от меня требовали.

Разворачиваюсь и направляюсь к двери, ожидая, что он окликнет меня, остановит. Но слышу лишь его сдавленное:

– Вы еще пожалеете, София Валерьевна.

Захлопываю за собой дверь и прислоняюсь к стене, пытаясь унять дрожь. Ноги подкашиваются, перед глазами плывут черные точки. Это Андрей, точно он. Отследил нас, нанял кого-то сделать фотографии. Но как низко нужно пасть, чтобы сделать такое?

Добираюсь до своей аудитории, захожу внутрь и закрываю дверь. Падаю на стул, выкладываю на стол конверт с фотографиями, достаю лист бумаги и ручку.

«Прошу уволить меня по собственному желанию…»

Рука дрожит, буквы получаются кривыми. По щекам текут слезы, но это не слезы отчаяния. Скорее облегчение.

Все закончилось. Андрею, наверное, кажется, что он победил. Но я чувствую странную легкость. Я больше не боюсь. Он может отнять у меня работу, может попытаться разрушить мою репутацию, но он не сможет отнять у меня то, что я чувствую рядом с Арнольдом. Ту новую себя, которую я только начинаю узнавать.

Перечитываю написанное, чувствую странное удовлетворение – словно закрываю какую-то главу своей жизни. Да, я теряю работу. Да, впереди неизвестность. Но почему-то это не пугает так, как должно бы. Наберу переводов, репетиторство, с голоду не помру.

Скрип двери заставил вздрогнуть. Поднимаю голову, готовая увидеть Платошу, мать его, Голубева, но на пороге Арнольд. Его глаза как два ледяных озера, в которых плещется тревога, смешанная с яростью. Он замирает, сканируя пространство, и его взгляд цепляется за конверт с фотографиями, за мое заплаканное лицо, за дрожащие руки.

– Софи, – произносит мое имя так, словно это молитва и проклятие одновременно.

Пересекает аудиторию в несколько широких шагов, опускается передо мной на корточки, но не прикасается – просто смотрит, изучает лицо, и от этого взгляда внутри все переворачивается.

– Кто? – единственное слово, которое он произносит, но в нем столько ледяной ярости, что кожа покрывается мурашками.

– Арни, я…

Пальцы касаются моей щеки – обжигающе-холодные. Это прикосновение контрастирует с напряжением, исходящим от его тела, с той сдерживаемой яростью, которая таится в зрачках.

– Скажи мне, – шепчет он, а по моей спине бегут мурашки.

Рассказываю все. О фотографиях, о письме, о мерзком предложении Платоши. С каждым словом его лицо становится жестче, оно будто высечено из мрамора. Только глаза выдают бурю эмоций – в них такая тьма, что становится страшно.

– Я убью их обоих, – произносит он так буднично, словно говорит о погоде, и я верю – он способен на это.

– Не надо, – мои пальцы касаются его губ, пытаясь остановить эти страшные слова. – Я просто уйду. Найду другую работу.

Его рука перехватывает мою, он прижимается губами к моим пальцам, и этот жест – такой нежный, такой противоречащий всему его напряженному виду – ломает что-то внутри меня.

– Никто, – шепчет он между поцелуями моих пальцев, – никто не смеет так с тобой обращаться. Ни он, ни твой бывший. Никто, Софи.

В его голосе столько боли, столько ярости, что я не выдерживаю, обнимаю его лицо ладонями.

– Я в порядке, Арни. Правда. Как будто… как будто наконец свободна.

Он смотрит на меня так, словно видит впервые, а потом его губы растягиваются в улыбке – немного кривой, немного больной, но такой настоящей, что сердце пропускает удар.

– Ты… – он качает головой, подбирая слова, – ты как солнце, Софи. Сквозь все это дерьмо, сквозь все, что они делают, ты сияешь еще ярче.

Его слова пронзают меня насквозь, достигают тех глубин души, о существовании которых я не подозревала.

Арни поднимается на ноги одним плавным движением, тянет меня за собой, прижимает к себе – крепко, надежно, как будто хочет защитить от всего мира. Утыкаюсь лицом в его шею, вдыхая его запах, чувствую, как бьется его сердце.

Арни

Ярость бушует внутри, как пожар, пожирающий все на своем пути. Она пульсирует в висках, застилает глаза багровой пеленой, сжимает горло до хрипоты. Платоша. Андрей. Их имена как раскаленные клейма, выжигающие сознание, сплетающиеся в один ядовитый узел, который застревает в груди острыми шипами.

Их шантаж, угрозы, гнусные предложения – зеркальное отражение мира моего отца, той бездонной трясины, из которой я отчаянно пытаюсь вытащить Софию. Но она здесь, передо мной, словно живое воплощение хрупкости и силы.

Ее глаза, покрасневшие от слез, светятся внутренним огнем. Гордо поднятая голова, дрожащие пальцы – в ней кипит эта несокрушимая сила, что пробивается сквозь уязвимость.

И во мне взрывается не только острый, опаляющий кожу изнутри гнев, но и нечто иное… нечто необузданное, мучительное, пронзительное, чему я боюсь дать имя. Оно затягивает меня в нее, как в бездонный омут, из которого я не хочу выбираться.

– Никто не смеет так с тобой обращаться, – слова вырываются из груди хриплым рыком, голос ломается, пропитанный яростью и отчаянием.

Надо бы закрыть дверь аудитории, но я не в силах оторваться от моей девочки. Сердце колотится о ребра, в любой момент кто-то может войти, застать нас, разрушить это хрупкое пространство, где существуем только мы двое. На этаже пусто, последние пары давно закончились, но риск, только придает остроты чувствам.

Софи смотрит на меня глазами, в которых тонет вселенная. Она видит насквозь всю тьму, что клубится во мне, мои шрамы, моих демонов, мои незаживающие раны – и все равно не отворачивается. Ее молчание громче любых слов. Ее присутствие – удар под дых, сбивающий дыхание, выбивающий почву из-под ног.

Я тону в ней, в ее запахе, в тепле, исходящем от кожи, в самом ее существовании, которое перечеркивает все законы моего мира. Контроль ускользает, как вода сквозь пальцы, и это падение одновременно пугает и опьяняет.

– Софи, – ее имя срывается с губ молитвой, проклятием, заклинанием.

Целую. Яростно, с голодом, вкладывая в этот поцелуй всю кипящую боль, всю ненависть к миру, посмевшему ее обидеть. Софи отвечает с той же отчаянной, жгучей потребностью, что сметает последние преграды между нами.

Руки скользят по ее телу, задирают подол юбки, усаживаю ее на стол, ткань колгот и белья трещит в пальцах, она меня потом придушит, что снова испортил белье, но плевать, куплю новое, хоть целый магазин. Я должен почувствовать ее полностью.

– Арни… черт…

– Извини, не могу больше…

Софи не сопротивляется, ее дыхание сбивается, срывается на хриплые, едва слышные стоны, которые проникают в меня, лаская обнаженную плоть, влажная, горячая, член стоит колом, голова идет кругом.

Мои губы находят пульсирующую жилку на шее, втягивают кожу, оставляя следы, и за них она меня тоже потом придушит. И я готов понести любую кару. Проникаю в нее двумя пальцами, Софи стонет громче, хватается за меня пальцами, двигается бедрами ближе.

– Хочу тебя, – шепчу, скользя губами ниже, к ключице, к груди, вдыхая ее запах – терпкий, пьянящий, сводящий с ума.

– Да…

Но мне даже не нужно ее слов, тело говорит за нее – откликается на каждое прикосновение, каждый поцелуй. Подается мне навстречу с той же болезненной жаждой, ее пальцы лихорадочно расстегивают мою рубашку, целует шею, тоже наверняка оставляя на ней следы.

Продолжаю ласкать ее, проникаю глубже, она влажная, пульсирующая от желания. Двигаюсь медленно, мучительно-сладко, наблюдая, как она дрожит, как румянец разливается по коже, как стоны становятся громче, срываясь в хрипоту. Накрываю губы своими, заглушая эти звуки поцелуем – глубоким, властным, голодным, пока пальцы продолжают натирать клитор, доводя ее до грани, до дрожи, до беззвучного крика.

Дверь не заперта, мысль, что кто-то может войти, только усиливает остроту ощущений. Это чувство – балансирование на грани между риском и желанием, между яростью и нежностью, делает каждый вздох острее, каждое прикосновение подобным удару молнии.

Останавливаюсь, Софи смотрит, как я освобождаю член, расстегивая ширинку. Отстраняюсь ровно настолько, чтобы освободиться от одежды. Взгляд затуманенный, она кусает губы, часто дышит.

Рывком притягиваю ее ближе, к краю стола. Вхожу медленно, наслаждаясь каждым мгновением, каждым миллиметром. Ее хриплый вздох сливается с моим стоном. Она такая узкая, такая горячая, такая совершенная, что я замираю, боясь рассыпаться на атомы от этого невыносимого удовольствия.

Начинаю двигаться – сначала медленно, нежно, целуя губы, лицо, зарываюсь ладонями в волосы. Но с каждым толчком контроль тает, уступая место первобытному, яростному желанию. Она почти на грани, царапает плечи, впиваясь до боли в кожу. Это подстегивает, заставляет двигаться быстрее, глубже, сильнее, отдаваясь полностью, без остатка.

Стол скрипит под нами, заявление на увольнение летит на пол, но реальность сузилась до одной точки. До ее стонов, ее дыхания, ее тела, которое отзывается на каждое движение с такой отдачей, что перехватывает дыхание. Я растворяюсь в ней, в ее глазах, в ее запахе, в ее страсти.

Это чувство – как прыжок в бездну, из которой нет и не может быть возврата. Я не хочу возвращаться. Хочу остаться здесь, в этом мгновении, где есть только мы двое, где мир за дверью перестал существовать.

– Софи, – мой голос – хриплый, надломленный, на грани срыва, – кончи для меня. Сейчас. Софи!

– Арни… а-а-а… да-а-а….

Приказываю и прошу одновременно. Она выгибается в моих руках, хрипло стонет, сжимается вокруг, кончает. Снова глушу ее стоны поцелуем, продолжая яростно вбиваться, яйца гудят. Я следую за ней в эту пропасть, в это пронзительное, острое до боли блаженство, что выворачивает наизнанку.

Мой протяжный стон сливается с ее прерывистым дыханием, мы замираем на месте, воздух обжигает легкие, каждый шрам на спине горит.

Упираюсь своим лбом в ее, молчим, то, что происходит между нами, невозможно описать и объяснить. Я пропал, безнадежно пропал, только увидев ее впервые, но тогда были лишь похоть и азарт, сейчас все иначе. Наши сердца стучат в унисон, быстро, яростно, оглушительно.

Целую ее волосы, хочу, чтобы время остановилось. Внутри все сжимается от осознания, что она мой воздух, мой огонь, моя слабость и моя сила.

– Ты испортил мне белье.

– Да, снова, я подлец и паршивец.

– Ты невыносим, но я готова тебе это простить.

– Я буду молить о пощаде всю ночь.

– Звучит заманчиво. Но для начала подай из портфеля салфетки, ты меня еще и всю испачкал.

Наша милая перепалка меня умиляет, Софи умеет после страсти, что выламывала ребра, вызвать улыбку. Пока мы приводим себя в порядок, думаю, как наказать Платошу и ее бывшего, схем много, но нужна действенная, чтобы эти люди поняли, что с Софи так нельзя.

– Ну, что, студент Шульц, сбылась еще одна эротическая фантазия?

– Ты о чем? – нарочно делаю вид, что не понимаю, о чем София говорит, хотя все предельно ясно.

– Секс с училкой в аудитории.

– А, ты об этом? Так она давно сбылась.

– Ах ты паршивец!

– Да шучу, шучу! Ты первая моя училка! Секси-училка! Иди сюда.

Обнимаю снова, целуя в висок, Софи необязательно знать мои эротические подвиги, она первая и единственная будет во всем и всегда, потому что я живу рядом с ней.

– И даже не думай сейчас об этом.

– О чем?

– О мести, я знаю, ты хочешь всех наказать. Не стоит, все хорошо, в конце концов, мне рано или поздно все равно пришлось бы уволиться. Пойду в репетиторство, кстати, мне уже звонили, странно, хотя объявление еще не публиковала. Словно знали, что я увольняться буду.

– Это хорошо, очень хорошо, – не обещаю, что не буду мстить, без этого никак. Но то, что Софи успокоилась, уже хорошо.

– Я тоже так думаю. И надо заехать к тете, мне не понравился ее кашель, лекарства отвезти нужно.

– Отвезем. И надо уже мне с ней познакомиться.

Софи вздыхает, оттягивать неизбежное можно еще долго, но чувствую, тетя у нее интересная женщина.

Закрываю за собой дверь кабинета Голубева и только тогда позволяю себе выдохнуть. Воздух с шумом вырывается из легких, словно я задерживала дыхание все время, пока находилась внутри. Может, так и было.

Платон Викторович принял мое заявление без единого слова. Просто взял лист, пробежал глазами, а потом молча кивнул, избегая моего взгляда. Было ли ему стыдно? Сомневаюсь. Такие, как он, редко испытывают подобные чувства. Скорее всего, он просто понял, что я не шучу с угрозой разоблачить его домогательства.

В коридоре пусто и тихо. Студенты разошлись по аудиториям, и мои каблуки отбивают одинокую дробь по кафельному полу. Отпечатанный приказ об увольнении с завтрашнего дня лежит в портфеле. Рядом – мои грамоты, благодарственные письма, медаль за работу с выпускниками прошлого года. Все, что напоминает о двух месяцах работы в этом университете.

Странно, но я не чувствую ни горечи, ни разочарования. В груди – только легкость. Словно оковы наконец спали, и я могу расправить плечи, сделать глубокий вдох, двигаться дальше. Я выхожу из университета не как беглянка, а как победительница. Уношу с собой не только работу, но и самоуважение.

Телефон вибрирует в кармане пальто. Достаю его. Арнольд, конечно. Третье сообщение за утро.

«Все в порядке? Хочешь, я подъеду?»

Улыбаюсь, набирая ответ:

«Все хорошо. Встретимся у тебя через час».

Арни. Мой личный шторм, моя гавань. Все еще не верится, что это происходит со мной. С правильной, боязливой, серой Софией.

На лавочке у входа сидит группа первокурсников – едят, смеются, не замечают меня. Когда-то я тоже была такой – беззаботной, полной надежд. Потом встретила Андрея, позволила ему погасить свой свет. А теперь… теперь я снова учусь сиять.

Мысли возвращаются к вчерашнему вечеру, и я не могу сдержать улыбку. Визит к тете Розе с Арнольдом был… особенным.

– Тетя Роза, это Арнольд, – представила я, стоя на пороге тесной кухни, где моя тетушка колдовала над большой кастрюлей с чолнтом, наполнявшим квартиру ароматами томленой говядины, лука и чеснока.

– Шаббатный ужин в четверг? – с улыбкой спросил Арнольд, принюхиваясь.

Тетя обернулась, вытирая руки о фартук, и окинула Арни оценивающим взглядом с головы до ног. Его дорогие туфли, полный «тотал блэк» в одежде, светлые волосы и яркие голубые глаза – все это заставило тетушку поджать губы.

– Шульц? – спросила она без предисловий, и я удивилась, как она узнала фамилию Арнольда. – Немец?

– Русский, но с немецкими корнями, – ответил Арнольд, протягивая руку. – Рад познакомиться, Роза Адамовна. София много рассказывала о вас.

Тетя проигнорировала протянутую руку, продолжая изучать его с подозрительным прищуром.

– Арийская кровь, значит, – пробормотала она. – Софа, твоя мама, царство ей небесное, в обмороке бы упала. Еврейской девочке не пара светловолосый мальчик со странным блеском в глазах.

Я замерла, готовая провалиться сквозь землю. Но Арнольд, к моему удивлению, рассмеялся – легко, непринужденно, без тени обиды.

– У меня очень разноплановая родословная, Роза Адамовна, – сказал он, опуская руку. – Один мой прадед занимался торговлей в Одессе. А пра-прабабушка, говорят, была цыганкой.

Тетя Роза хмыкнула, но я заметила, как дрогнули уголки ее губ.

– Хитрый, – она покачала головой. – София, ты посмотри, какой хитрый. Сразу Одессу и цыган вспомнил, чтобы к старой еврейке подобраться. Прямо как Моня Рабинович, который на вопрос в советской анкете «Есть ли родственники за границей?» писал: «Нет, но есть родственники, которые очень хотели бы там быть».

– Ну что вы, я просто отвечаю на вопрос, – Арнольд улыбнулся, доставая из пакета, который принес с собой, большую коробку. – Кстати, привез вам халву. София говорила, что вы ее любите.

Тетя снова хмыкнула, но коробку взяла, тут же открыла и осмотрела содержимое.

– Дорогая, – вынесла она вердикт. – Такая обычно бывает только на Даниловском, – она подняла глаза на Арнольда. – Ты на Даниловский рынок ездил?

– Да, – кивнул он. – Мне сказали, что там лучшая халва.

– Кто сказал?

– Консьерж в моем доме. Он из Баку, знает толк в восточных сладостях.

Тетя прищурилась, словно пытаясь понять, правду ли говорит Арнольд, но потом просто махнула рукой.

– Ладно, садись. Будешь чолнт? Я его, конечно, готовлю не так, как это делала моя покойная мама. Ее рецепт был такой вкусный, что даже раввин из соседнего квартала приходил к нам на шаббат. А когда пришли советские времена, и все так боялись быть религиозными, она говорила всем, что это просто «мясо по-еврейски». Как будто можно было скрыть запах, от которого у всех соседей текли слюнки!

– С удовольствием попробую, – Арнольд действительно выглядел довольным. – Давно мечтал познакомиться с настоящей еврейской кухней.

– А мама не готовит? – тетя поставила перед ним глубокую тарелку, до краев наполненную ароматным чолнтом.

– Мама умерла, когда мне было восемь.

Повисла тишина. Я замерла с ложкой у рта, не зная, что сказать. Арнольд никогда не рассказывал мне о смерти матери. Тетя Роза тоже застыла, ее лицо смягчилось.

– Прости, мальчик, – она впервые обратилась к нему без нотки сарказма. – Знаешь, еврейская поговорка гласит: «Мрачной долгой ночью тот, кто потерял родителей, ищет звезды на небе».

– Красиво, – кивнул Арнольд. – Я не нашел звезд, Роза Адамовна. Но кажется, я нашел солнце.

Он посмотрел на меня, и в его глазах было столько тепла, столько откровенной нежности, что я почувствовала, как краснею. Тетя Роза заметила этот взгляд, и ее лицо снова затвердело.

– Ты хоть представляешь, что натворил? – спросила она резко. – Из-за тебя мою Софу уволят. Ее репутации конец! Все будут говорить, что она как… как… – тетя запнулась, подбирая слово, – как Сара Финкельштейн с третьего этажа, которая в семидесятые закрутила роман с женатым профессором из института, и что? Он ушел к молодой лаборантке, а Сара до сих пор одна, только с шестью кошками вместо детей!

– Тетя! – воскликнула я, но Арнольд жестом остановил меня.

– Я понимаю ваше беспокойство, – сказал он спокойно. – Но уверяю, что сделаю все, чтобы защитить Софию. И ее репутацию, и ее благополучие.

– Как? – тетя Роза скрестила руки на груди. – Ты, может, богатый мальчик, но деньги не все решают. Хотя, конечно, как говорила моя подруга Белла Моисеевна: «Деньги не приносят счастья, но с ними можно страдать в более комфортных условиях».

– Не все, – согласился Арнольд. – Но связи помогают. У моего отца есть влияние, и я могу им воспользоваться. А еще я могу убедиться, что София найдет работу не хуже прежней.

– И чего ты хочешь взамен? В нашей семье уже был один умник, мой двоюродный брат Изя, который за бесплатно чинил соседке пианино, а потом она вышла замуж за пианиста из филармонии!

Арнольд нахмурился, не понимая.

– Ничего. Просто быть рядом с ней.

Тетя Роза смотрела на него долго, словно пытаясь заглянуть в душу. Потом медленно кивнула.

– Софа, – позвала она, не сводя глаз с Арнольда, – этот мальчик либо очень хороший актер, либо действительно неравнодушен к тебе. Но помни, как говорила моя бабушка: «Когда счастье стучится в дверь, убедись, что на пороге не стоит беда в новом костюме».

– Постараюсь быть счастьем, а не бедой, – серьезно ответил Арнольд. – И без нового костюма мне тоже хорошо.

Тетя только покачала головой, но уголки ее губ снова дрогнули в намеке на улыбку.

– Ешь чолнт, пока не остыл. Если понравится, дам с собой, правда, в твоей дорогой рубашке пятна будет не вывести, если прольешь. И да, кашель у меня оттого, что я курю тайком на лестнице, когда думаю, что София не видит. Так что лекарства можешь не привозить, только выброшу. Лучше в следующий раз привези кошерного вина, если уж так хочешь мне угодить.

– Тетя Роза! – я ахнула. – Ты же обещала бросить!

– А я и бросила, – она невинно похлопала ресницами. – Почти. Иногда забываю. Как Хаим Гольдберг забывал о диете, когда его жена не видела. «Я на диете только дома», – говорил он, поедая бутерброды с салом в гостях у друзей.

Воспоминания прерывает телефонный звонок. Номер незнакомый, но я отвечаю – с некоторых пор начала относиться к неизвестности больше с интересом, чем со страхом.

– Алло?

– Здравствуйте, – женский голос, низкий, с легкой хрипотцой. – Это София Валерьевна Романова?

– Да, это я.

– Мне дали ваш номер как репетитора по английскому языку, – в голосе женщины что-то странное, словно она подбирает каждое слово. – Я бы хотела обсудить возможность занятий с моей дочерью.

– Конечно, я могла бы…

– Не по телефону, – перебивает она. – Предлагаю встретиться лично. Сегодня в три часа в ресторане «Палаццо». Вы знаете, где это?

«Палаццо» – один из самых дорогих ресторанов в центре, место, куда Андрей водил меня только по особым случаям. Место, где средний чек равен моей месячной зарплате в университете.

– Да, знаю, но…

– Отлично. Столик будет зарезервирован на имя Инги. До встречи.

Она вешает трубку прежде, чем я успеваю задать хоть один вопрос. Какая странная женщина. И почему такая секретность? Обычно родители проводят собеседование с репетитором дома, чтобы сразу познакомить с ребенком. Странно выбирать для этого дорогой ресторан в центре.

Через двор идет Арнольд – высокий, непринужденный, притягивающий взгляды. Его пальто сидит безупречно, светлые волосы слегка растрепаны ветром. Он улыбается, и от этой улыбки внутри разливается тепло.

– Ну, как прошло? – спрашивает он, подходя ближе, но не прикасаясь ко мне. Мы все еще на территории университета, все еще должны быть осторожны.

– Легче, чем я думала, – отвечаю, пряча телефон в карман. – Уже нашелся первый ученик. Некая Инга хочет, чтобы я занималась с ее дочерью.

– Так что, ты свободна? Можем отметить твое освобождение от оков академической жизни?

Смотрю на него – такого красивого, такого опасного, такого загадочного. Тетя Роза права: когда счастье стучится в дверь, нужно убедиться, что на пороге не стоит беда.

Но иногда, чтобы найти настоящее счастье, нужно рискнуть, правда?

– Я совершенно свободна, – отвечаю, делая шаг к нему. – И вся жизнь впереди.

– Ты уверена, что хочешь пойти одна?

Арнольд стоит, прислонившись к дверному косяку ванной, пока я наношу макияж. Его отражение в зеркале – напряженное, с жесткой линией губ, с прищуренными глазами. Он не говорит прямо, но я чувствую его беспокойство.

– Это просто собеседование насчет репетиторства, – улыбаюсь, пытаясь его успокоить. – К тому же в публичном месте. Что может случиться?

– Не нравится мне эта Инга, – Арни подходит ближе, обнимает сзади, его подбородок касается моего плеча.

– Арни, мне нужна эта работа. Особенно сейчас, когда я официально безработная.

Он вздыхает, и я чувствую, как его грудь поднимается и опускается за моей спиной. В последнее время он беспокоится обо мне слишком сильно, словно ожидает удара судьбы.

– Я бы мог…

– Нет, – перебиваю сразу, точно зная, что он предложит. – Я не возьму у тебя деньги. Это не обсуждается.

Его руки сжимаются крепче вокруг моей талии.

– Упрямая, – шепчет он мне в шею, и я улыбаюсь. – Хорошо. Но пообещай, что будешь держать телефон включенным и позвонишь, если что-то покажется странным.

Киваю, прижимаясь к нему спиной. В этих новых отношениях все для меня непривычно – и эта забота, и эта нежность, и это ощущение, что я кому-то действительно важна. Не как вещь, не как приложение к чьей-то жизни, а как личность.

Телефон Арнольда вибрирует в кармане джинсов. Он достает его, смотрит на экран, и его лицо мгновенно меняется – становится жестким, закрытым.

– Отец, – коротко говорит он, отступая от меня. Отвечает односложно: – Да. Понял. Сейчас буду.

– Что-то случилось? – спрашиваю, видя, как он напряжен.

– Ничего непредвиденного, – Арнольд качает головой, но глаза не встречаются с моими. – Нужно съездить домой. Отец требует моего присутствия.

Он произносит слово «отец» с такой смесью ненависти и страха, что мне становится не по себе. Я слишком мало знаю о его семье, о его прошлом. Только обрывки фраз, холодный блеск в глазах, когда он упоминает отца, и шрамы на спине, которые не хочет объяснять.

– Может, мне лучше отменить встречу? – предлагаю, внезапно не желая расставаться с ним. – Я могу поехать с тобой.

– Нет, – он резко мотает головой, и в его голосе столько силы, что я вздрагиваю. – Нет, Софи. Только не туда. Только не к нему.

Подхожу к нему, обнимаю, утыкаюсь лицом в грудь. Он обнимает в ответ, его сердце бьется быстро, почти лихорадочно.

– Расскажешь, как все прошло, – шепчет он мне в волосы. – И… если я не отвечу на звонок, не волнуйся. Там связь иногда пропадает.

Я знаю, что он лжет, но не настаиваю. У каждого из нас есть свои секреты, свои демоны. Возможно, настанет день, когда мы будем готовы поделиться ими друг с другом полностью. Но не сейчас.

Ресторан «Палаццо» сияет роскошью и холодным великолепием. Хрустальные люстры, белоснежные скатерти, хрупкие бокалы, официанты в смокингах, скользящие между столиками.

Я была здесь несколько раз с Андреем – на наш первый месяц отношений, когда он сделал предложение, и на нашу последнюю годовщину, которая закончилась его пьяными обвинениями в том, что я недостаточно благодарна за все, что он для меня делает.

Метрдотель оглядывает меня с едва заметным презрением. Мое платье, хоть и самое дорогое и приличное из оставшихся у меня, здесь смотрится дешевым. Но я не смущаюсь – больше нет. Времена, когда я краснела и опускала глаза под чужими оценивающими взглядами, прошли.

– Столик на имя Инга, – говорю спокойно. – Меня ждут.

– Следуйте за мной, – он изображает полупоклон и ведет меня через зал.

За столиком в дальнем углу сидит молодая женщина – стройная, с идеальной осанкой балерины. Ее каштановые волосы убраны в строгий пучок, на ней темно-синий костюм, который явно стоит как моя годовая зарплата. Она держит бокал с водой, на лице – вежливая полуулыбка.

– Вы София Валерьевна? – спрашивает она, когда я подхожу. – Присаживайтесь, пожалуйста.

Сажусь напротив, отмечая, что она не встала для приветствия. Не протянула руки. Эта женщина привыкла к власти, привыкла, что люди подстраиваются под нее, а не наоборот.

– Я Инга, – представляется она, по-прежнему не называя фамилии. – Благодарю, что согласились встретиться.

– Вы не оставили мне выбора, – отвечаю с улыбкой, показывая, что это не упрек.

Она слегка склоняет голову, принимая замечание, и переходит к делу:

– Я представляю интересы человека, который желает найти репетитора по английскому языку для своей дочери. Ребенку восемь лет, она скоро начнет готовиться к поступлению в закрытую школу в Англии. Нужно, чтобы девочка понимала, что от нее хотят, и умела объясниться.

– Почему вы выбрали меня? – задаю прямой вопрос.

– Вас рекомендовали, – отвечает она уклончиво. – У вас хорошие отзывы.

Это ложь. У меня нет отзывов – я только начинаю карьеру репетитора. До этого я работала в языковой школе и в университете. Но я не перебиваю, позволяя ей продолжить.

– Мой работодатель предлагает очень щедрые условия, – она называет сумму, от которой у меня перехватывает дыхание. – Занятия три раза в неделю, по часу. Дополнительно оплачивается дорога и все учебные материалы, а также предоставляется возможность жить в доме, чтобы не тратить время впустую на дорогу.

– Это… очень щедро, – соглашаюсь, чувствуя подвох. – Но почему такая секретность? Почему ваш работодатель не встретился со мной лично? Я бы хотела поговорить с родителями, увидеть ребенка.

Инга смотрит на меня оценивающе, словно решая, сколько можно рассказать.

– Он человек занятой и… осторожный, – произносит она наконец. – В его положении это необходимо.

Женщина достает из сумочки визитку и протягивает мне. На плотной белой карточке только адрес – без имени, без телефона. Элитный район на окраине города.

– Завтра в девять утра за вами заедет шофер, – говорит Инга. – Если вы согласны, конечно.

Смотрю на визитку, взвешивая все в уме. Деньги нужны, а работа с детьми – это то, что я умею и люблю. Но что-то в этой ситуации настораживает.

– Я согласна, – решаюсь наконец. – Но мне понадобится ваш контактный телефон. На случай, если что-то пойдет не так.

Инга кивает, достает ручку и пишет номер на салфетке.

– А теперь, если не возражаете, мне нужен ваш адрес. Для шофера.

Диктую адрес тети Розы, испытывая странное беспокойство. Инга записывает, прячет блокнот в сумку и встает.

– Всего доброго, София Валерьевна. До завтра.

Она уходит, оставляя меня в недоумении от этой короткой, но странной встречи. Пытаюсь позвонить Арнольду, но его телефон, как он и предупреждал, недоступен. Убираю телефон в сумку, обдумывая ситуацию.

И в этот момент слышу до боли знакомый голос:

– София! Какая приятная неожиданность!

Поднимаю взгляд и чувствую, как внутри все замирает. У столика стоит Андрей – безупречно одетый, улыбающийся, излучающий самоуверенность. За его спиной – молодая блондинка в облегающем красном платье, с выражением легкой скуки на лице.

– Простишь меня на минутку, дорогая? – он оборачивается к своей спутнице. – Хочу поздороваться со старой знакомой.

Блондинка пожимает плечами и направляется к столику у окна. Андрей, не дожидаясь приглашения, садится на место, где только что была Инга.

– Выглядишь… потрепанной, – говорит он, оглядывая меня с наигранным сочувствием. – Трудные времена? Я слышал, тебя уволили из университета.

– Уволилась, не уволили, – поправляю с улыбкой. – И у меня все прекрасно, спасибо за беспокойство.

– Боюсь, я не поверю в это, пока не увижу, – он наклоняется ближе, и я чувствую знакомый запах его одеколона. – Ты же знаешь, я всегда за тебя волнуюсь.

– Не стоит, – отрезаю, пытаясь сохранить спокойствие. – Я больше не твоя забота.

Андрей смеется – негромко, снисходительно, так, что окружающие могут подумать, что мы ведем приятную беседу старых друзей.

– София, София… Ты всегда была такой… мечтательницей. Думаешь, этот твой мальчик – серьезно? Думаешь, ему нужно что-то, кроме интрижки с училкой? Поверь, как только он насытится, он бросит тебя, как ненужную игрушку.

Его слова бьют точно в цель, задевая мои самые потаенные страхи. Но я не позволю ему это увидеть.

– Что тебе нужно, Андрей? – спрашиваю прямо.

– Чтобы ты перестала глупить и вернулась домой, – он произносит это так просто, словно это самая очевидная вещь в мире. – Я дал тебе время повеселиться, почувствовать себя… свободной. Но пора заканчивать этот фарс. Ты моя жена…

– Бывшая жена, – перебиваю его. – И я никогда не вернусь. Запомни это, повесь на стену, вытатуируй на лбу. Я. Не. Вернусь. Никогда.

Андрей смотрит на меня с выражением, с каким взрослый смотрит на капризничающего ребенка – с терпеливым, снисходительным раздражением.

– Знаешь, я всегда находил твое упрямство очаровательным, – говорит он. – Но сейчас ты переходишь границы. Ты думаешь, что можешь просто взять и начать новую жизнь? Что мальчишка Шульц защитит тебя?

Он смеется, и в этом смехе столько холодной уверенности, что по спине пробегает холодок.

– Ты не представляешь, с кем связалась, милая. Ты не знаешь, кто его отец. А я знаю. И поверь, когда он узнает, что его драгоценный сын развлекается с училкой, которая старше и у которой, мягко сказать, странные корни…

– Мне тридцать, а ему двадцать, – говорю сквозь зубы. – Но даже если бы мне было шестьдесят, это не твое дело.

– Все, что касается тебя – мое дело, – Андрей уже не улыбается. Его глаза темные, злые. – Я не отпущу тебя, София. Никогда. Ты принадлежишь мне. И чем скорее ты это поймешь, тем легче будет всем.

Внутри поднимается волна такой ярости, какую я никогда не испытывала. Горячая, ослепляющая, она захлестывает меня полностью. Я встаю, опрокидывая стакан с водой прямо на его безупречный костюм.

– Пошел к черту, – произношу тихо, но четко. – Ты больше не имеешь надо мной власти.

И, не оглядываясь на его ошеломленное лицо, выхожу из ресторана. Сердце колотится так, что кажется, вот-вот пробьет ребра. В висках стучит кровь. На глазах непрошеные слезы – не от обиды, не от страха, а от чистой, неразбавленной ярости.

На улице моросит дождь, и я глубоко вдыхаю влажный воздух, пытаясь успокоиться. Снова пытаюсь позвонить Арнольду – безуспешно. Смотрю на визитку, которую дала Инга, и меня охватывает странное предчувствие.

Что-то не так в этой истории с репетиторством. Что-то не складывается. Но утро вечера мудренее, а сейчас мне нужно домой, к тете Розе, в относительную безопасность маленькой квартиры, пропахшей чолнтом и воспоминаниями.

Поворачиваюсь, чтобы идти к метро, и краем глаза замечаю черный автомобиль с тонированными стеклами, припаркованный неподалеку. Его двигатель работает, но никто не выходит. Просто наблюдает.

И почему-то этот взгляд из темноты пугает меня больше, чем все угрозы Андрея.

За окном белая стена – снег валит крупными хлопьями, стирая очертания домов, машин, деревьев. Утренний город тонет в молочной пелене, и это кажется символичным – моя жизнь тоже постепенно лишается четких очертаний.

Сообщение от Арнольда пришло в пять утра, когда я еще не спала, ворочаясь на диване в кабинете тети Розы, перебирая в голове вчерашний разговор с Андреем.

«Софи, меня срочно отправляют в Вену. Дела отца. Я не могу отказаться. Буду на связи, когда смогу. Береги себя».

Перечитываю сообщение в сотый раз, ища между строк что-то, что могло бы успокоить растущее внутри беспокойство. Он даже не позвонил, просто отправил текст. Это не похоже на Арни, который еще вчера утром обнимал меня в ванной и шептал на ухо, что скучает, даже когда я просто выхожу из дома.

В ответ я написала, что буду ждать. Что он мне нужен. Что я скучаю. Сообщение доставлено, но не прочитано. Арнольд где-то там, недосягаемый, а я еду на встречу с неизвестным работодателем и впервые за долгое время чувствую себя по-настоящему одинокой.

Черный внедорожник с тонированными стеклами едет сквозь снежные заносы с трудом. Город стоит – по радио передают о десятибалльных пробках, коллапсе на дорогах, авариях.

Водитель – широкоплечий мужчина с каменным лицом – не произнес ни слова после короткого «Доброе утро» и «Садитесь, пожалуйста». Я пыталась завязать разговор, спросив о погоде, о пробках, но получила в ответ лишь неопределенное мычание. После третьей попытки сдалась, погрузившись в свои мысли.

Вчерашняя встреча с Андреем не выходит из головы. Его самоуверенность, его слова о том, что я принадлежу ему… и намеки на отца Арнольда. Что он знает? И почему это должно меня пугать? Я не могла заставить себя написать об этом Арни – не хотела беспокоить, не хотела портить то светлое, что между нами есть, рассказом о бывшем муже.

Смотрю в окно на заснеженный город и вспоминаю, как всего несколько дней назад шла через университетский двор, увидела Арнольда и поняла, что моя жизнь никогда не будет прежней. Неужели все это скоро закончится? Неужели Андрей прав, и это лишь мимолетный эпизод?

– Приехали, – голос водителя возвращает меня в реальность.

Выглядываю в окно. Мы за городом, в элитном поселке, где особняки скрываются за высокими заборами и пышными деревьями. Подъезжаем к массивным воротам, они автоматически открываются, и внедорожник въезжает на широкую подъездную дорожку, расчищенную от снега.

Дом поражает своими размерами и архитектурой. Это не современная коробка из стекла и бетона, а что-то похожее на английское поместье. Каменные стены, увитые плющом, высокие окна с витражами, крыльцо с колоннами. Вокруг безупречно ухоженный сад, сейчас укрытый белым снежным одеялом. В таком доме должны жить аристократы, потомки дворянских родов, а не нувориши, разбогатевшие на хаосе 90-х.

Водитель открывает мне дверь, и я выхожу, крепче прижимая к себе портфель с подготовленными материалами. Снежинки тают на лице, волнение нарастает. Я сделала это, сбежала от Андрея, бросила работу, начала новую жизнь. И вот я здесь, перед домом, который стоит, должно быть, десятки миллионов, готовясь преподавать английский неизвестной девочке.

Широкая парадная дверь открывается, и на пороге появляется дворецкий – по-другому этого человека в безупречном костюме не назовешь.

– София Валерьевна? Прошу вас, – он делает приглашающий жест. – Хозяин ожидает вас в гостиной.

Прохожу в просторный холл, и мой взгляд тут же упирается в мраморную лестницу, ведущую на второй этаж. Она словно парит в воздухе, украшенная коваными перилами с золотым напылением. Стены покрыты деревянными панелями темного дерева, между которыми висят картины в тяжелых рамах.

Дворецкий ведет меня через комнаты, каждая из которых могла бы вместить всю квартиру тети Розы. Я стараюсь не показывать своего удивления, но глаза предательски расширяются при виде хрустальных люстр, антикварной мебели, мраморных статуй, расставленных в нишах.

– Подождите здесь, – дворецкий указывает на гостиную. – Хозяин скоро подойдет.

Оставшись одна, медленно оглядываюсь. Гостиная – просторное помещение с высокими потолками и французскими окнами, выходящими в заснеженный сад. Стены обиты шелком нежно-золотистого оттенка, на них развешаны картины, которые даже я, далекая от искусства, узнаю. Вот Ренуар, вот Дега, а это, похоже, Моне? Нет, это, должно быть, копии. Не может быть, чтобы оригиналы таких мастеров находились в частной коллекции в России.

Подхожу ближе к одной из картин – «Танцовщицы» Дега, мне всегда нравилась эта работа. Тона, изящные линии, настолько живые, что кажется, балерины вот-вот сделают шаг, выйдя из полотна. Но чем дольше я смотрю, тем больше убеждаюсь – это не копия. Если это подделка, то настолько тонкая, что не отличить от оригинала.

Переключаю внимание на другие предметы роскоши в комнате. На низком столике лежит старинная книга с потемневшим от времени переплетом. Наклоняюсь, чтобы рассмотреть – это первое издание «Анны Карениной» с автографом Толстого. Мое сердце пропускает удар – такой раритет должен находиться в музее, а не в гостиной частного дома.

В углу комнаты стоит шахматный столик с резными фигурами из слоновой кости. Рядом китайская ваза династии Мин, я видела такую на выставке в музее Востока. На полке коллекция антикварного фарфора, каждая чашка – произведение искусства. На стене между картинами – древняя сабля с инкрустированной драгоценными камнями рукоятью.

Чем больше я осматриваюсь, тем сильнее нарастает ощущение нереальности. Я словно попала в музей, в место, где собраны сокровища со всего мира, каждое из которых стоит целое состояние.

За спиной раздаются шаги – тяжелые, уверенные. Поворачиваюсь и вижу мужчину, входящего в комнату. Он крупный, даже тучный, с массивными плечами, мощной шеей и тяжелым подбородком.

Лицо его напоминает римские бюсты. Властное, с крупными чертами, с глубокими морщинами. Волосы седые, коротко стриженные. Голубые глаза смотрят пронзительно, оценивающе, словно сканируя меня насквозь.

Я застываю, пытаясь понять, где видела это лицо раньше. И вдруг меня озаряет: это тот самый человек с фотографии, которую показывала Злата. Ее загадочный любовник, «очень перспективный дядечка», как она выразилась.

За ним, крепко вцепившись в руку маленькими пальчиками, стоит девочка лет восьми. Она худенькая, с прямыми светлыми волосами, собранными в тугой пучок, и удивительными голубыми глазами – точь-в-точь как у… Арнольда. Те же длинные ресницы, тот же особенный оттенок, та же форма. Это сходство настолько поражает, что я невольно делаю шаг назад.

– София Валерьевна? – голос мужчины глубокий, с легкой хрипотцой. – Я Александр Генрихович. А это моя дочь, Марта.

Он произносит это так, словно его имя должно мне что-то говорить. И оно действительно звучит смутно знакомо, но сейчас я не могу сосредоточиться – все мои мысли заняты невероятным сходством между девочкой и Арнольдом.

– Очень приятно, – отвечаю автоматически, пытаясь взять себя в руки. – Рада познакомиться, Марта.

Девочка делает неуверенный шаг вперед, ее глаза изучают меня с недетской серьезностью.

– Здравствуйте, – говорит она тихо. – Вы будете учить меня английскому?

– Если твой папа согласится, то да, – улыбаюсь ей, стараясь выглядеть увереннее, чем чувствую себя.

– У меня уже было три учителя английского, – продолжает она. – Но папа их всех уволил. Говорит, они не справились.

Я смотрю на Александра Генриховича, и меня пронзает неприятное ощущение. Что-то в его взгляде, в том, как он держится, вызывает инстинктивный страх. Это человек, привыкший командовать, привыкший, что его слово закон. Человек, который может уничтожить другого, даже не задумываясь.

– Присаживайтесь, София Валерьевна, – он указывает на диван. – Нам нужно многое обсудить.

Сажусь, крепче сжимая портфель. Девочка устраивается рядом с отцом в кресле напротив, ее ноги в белых колготках болтаются, не доставая до пола. Она продолжает изучать меня взглядом, и мне кажется, что в ее глазах мелькает что-то похожее на надежду.

– Марта готовится к поступлению в одну из лучших школ Англии, – говорит Александр Генрихович. – Для поступления нужен безупречный английский.

– Я понимаю. Если вы не возражаете, я бы хотела сначала определить уровень знаний Марты, чтобы составить индивидуальную программу.

Он машет рукой, словно отметая мои слова.

– Инга сказала, что вы знаете свое дело. И что вы… понимаете, что такое конфиденциальность.

Это звучит странно, почти угрожающе, но я поддерживаю разговор.

– Безусловно. Все, что касается моих учеников, остается между нами.

– Хорошо. Тогда последний вопрос, прежде чем мы перейдем к деталям. Скажите, София Валерьевна, как давно вы знакомы с моим сыном?

Его слова бьют под дых. Я замираю, не в силах произнести ни слова. Сын? Значит, Марта – сестра Арнольда? А этот человек…

Ледяной ужас прокатывается по венам, сжимает сердце. Теперь я понимаю, почему девочка так похожа на Арни. И почему фамилия Шульц показалась знакомой тете Розе. И почему Андрей намекал, что знание об отце Арнольда должно меня испугать.

Он смотрит на меня, впиваясь взглядом, и в его глазах я вижу то же самое холодное безразличие, что иногда проскальзывает в глазах Арнольда. Только у Арни оно мимолетное, быстро сменяется теплотой, а у этого человека оно постоянное, вечное.

– Я… – начинаю, но горло перехватывает. – Мы…

– Не трудитесь отрицать, – он усмехается, но улыбка не касается глаз. – Я все знаю. Вопрос в другом – что мне с вами делать?

Снег валит крупными хлопьями, заметая дорогу. За окном автомобиля белая пелена, в которой растворяются силуэты домов, деревьев, машин. Как растворяется сейчас моя жизнь, превращаясь в призрачную, неопределенную тень.

Водитель молчит, и я благодарна за эту тишину. Не хочу говорить. Не могу. Слова Александра Генриховича все еще звенят в ушах, словно пощечины, одна за другой, жесткие, безжалостные.

После того, как он отправил Марту в ее комнату – девочка ушла неохотно, с тревогой в глазах, словно предчувствуя что-то плохое, – его лицо изменилось. Маска вежливого хозяина спала, обнажив истинный облик. Жесткий. Холодный. Безжалостный.

– Еврейской девчонке не место рядом с моим сыном, – его слова, произнесенные с презрительной усмешкой, до сих пор обжигают.

Он знал мою девичью фамилию, знал о тете Розе, о маме. Знал все, даже то, что мой отец был картежником. Откуда? Как? Но, я так понимаю, человек его положения может узнать что угодно о ком угодно.

– Подстилкой – еще куда ни шло. Мальчикам нужно развлекаться. Но женой? Матерью его детей? Моих внуков? – мужчина рассмеялся, и этот смех был страшнее криков. В нем не было веселья, только жестокость, только презрение.

Черный внедорожник поворачивает на МКАД, скорость нарастает. Я вспоминаю его слова, его угрозы. Он говорил спокойно, почти буднично, как будто обсуждал погоду или биржевые сводки. От этого спокойствия становилось еще страшнее.

– Но у вас есть выбор, София Валерьевна. Я предлагаю вам пятьдесят тысяч долларов. Наличными. Сегодня же. Вы берете деньги, уезжаете из Москвы, а лучше из страны, и забываете моего сына. Никаких звонков, сообщений, встреч. Вы исчезаете из его жизни.

Когда я не ответила, потому что горло перехватило от унижения и страха, он наклонился ближе. От него пахло дорогим парфюмом, и этот запах теперь прочно ассоциируется у меня с ужасом.

– Или второй вариант: вы продолжаете портить жизнь моему сыну, и тогда я вынужден буду вмешаться. Поверьте, София Валерьевна, я могу сделать так, что вы исчезнете. Не образно, а буквально. Никто не будет искать шлюху, которая отправилась на заработки в Европу. Многие девушки попадают в бордели Амстердама или Берлина и никогда не возвращаются. Никто не узнает, что с вами случилось.

Пытаюсь прогнать эти слова из головы, но они въелись, словно кислота, разъедая изнутри. Он говорил не просто угрозы, он произносил приговор. И самое страшное, что в его глазах, таких похожих на глаза Арнольда, но холодных, как лед, я видела, что он может это сделать. Без колебаний, без сожалений.

– А что будет с Арнольдом? – спросила, мой голос прозвучал жалко.

Александр Генрихович откинулся в кресле, его лицо смягчилось, но не от доброты, а от удовлетворения. Он понял, что нашел мою слабость.

– Арнольд мой сын. Моя кровь. Ему будет больно, может быть, да. Очень больно. Но это пройдет. Я помогу ему забыть вас. Хуже будет, если вы останетесь с ним, и я буду вынужден принять меры. Тогда ему будет больнее. Намного больнее.

Нет, я не хотела этого. Не хотела причинять боль Арнольду, не хотела, чтобы он винил себя, чтобы страдал. Мысль о том, что из-за меня его жизнь может быть разрушена, была невыносима.

Снег усиливается, превращая мир за окном в размытое белое пятно. Так выглядит сейчас моя жизнь. Неопределенная и потерянная. Всего два часа назад у меня было будущее, была надежда, была любовь. Теперь все рушится, и я не знаю, как спасти хоть что-то.

– Вам не обязательно отвечать сейчас, – сказал Александр Генрихович, вставая и давая понять, что разговор окончен. – Подумайте. Вы ведь придете заниматься с Мартой?

Я кивнула, неспособная произнести ни слова.

– Вот и хорошо. Девочке вы нравитесь, а ей нужен хороший учитель. И да, София Валерьевна, он вернется, но вы, как взрослый человек, должны остудить пыл моего сына. Будет хуже, если вы исчезнете внезапно, сделаем это постепенно, а с занятиями что-нибудь придумаем.

– Звучит как угроза.

– Это констатация факта, – ответил он с улыбкой, которая не коснулась глаз. – А лучшим вариантом будет тот, в котором вы вернетесь к мужу.

А теперь я еду домой, уничтоженная, раздавленная, с пустотой внутри, которая растет с каждой минутой. Я понимаю, что у меня нет выбора. Александр Генрихович не из тех, кто бросает слова на ветер. Он опасен, и я не сомневаюсь, что он выполнит свои угрозы, если я не подчинюсь.

Но как я могу предать Арнольда? Как могу исчезнуть из его жизни без объяснений, без прощания? После всего, что между нами было, после той нежности, той открытости, того доверия, которое он мне подарил?

И у меня точно нет выбора.

Если я останусь, то подвергну опасности не только себя, но и его. Александр Генрихович сделает так, что Арнольд будет страдать еще больше, и я не могу этого допустить.

Лучше пусть он думает, что я его предала, бросила, не любила по-настоящему. Пусть ненавидит меня, это будет меньшей болью, чем если со мной что-то случится, и он будет винить себя.

Я должна исчезнуть. Порвать все связи. Но куда мне идти? У меня нет денег, чтобы уехать из Москвы, тем более из страны. У меня нет ничего, кроме тети Розы и ее маленькой квартиры.

Деньги. Пятьдесят тысяч долларов. Хватит, чтобы начать новую жизнь где-нибудь далеко отсюда. Но мысль о том, чтобы взять деньги у Александра Генриховича, вызывает тошноту. Это будет последним унижением, последним ударом по моей и без того растоптанной гордости.

Но что выбрать? Деньги и бегство – или отказ и… что?

Бордель в Амстердаме? Смерть? Я не сомневаюсь, что он может организовать и то, и другое. Такие, как он, привыкли, что их приказы выполняются беспрекословно.

А еще есть Марта. Тоненькая, хрупкая девочка с такими же голубыми глазами, как у ее брата. Я видела, как она испугалась, когда отец отправил ее наверх. Видела, с какой тревогой она смотрела на меня перед тем, как уйти. Она звала меня «Софи» – так же, как Арнольд. И я заметила тень синяка на ее запястье, которое она тут же прикрыла рукавом, когда перехватила мой взгляд.

Эта девочка тоже в опасности в том доме. И я не могу оставить ее там, как не могу оставить Арнольда на растерзание отцу.

Внедорожник останавливается у подъезда. Водитель оборачивается, лицо каменное, без эмоций.

– Завтра в девять я заеду за вами, – сказал тоном, не предполагающим возражений.

Киваю, не доверяя своему голосу, и выхожу из машины. Снег тут же облепляет лицо, волосы, пальто. Холодно, но я едва чувствую это, внутри меня холоднее.

Поднимаюсь по лестнице, каждый шаг дается с трудом, словно на ногах гири. Квартира встречает меня запахом корицы и яблок. Тетя Роза печет штрудель, ее способ бороться с тревогой. Она улыбается, видя меня, но тут же хмурится, замечая мое состояние.

– Софа! Софа, это ты? Что случилось? На тебе лица нет!

Не могу ей рассказать. Не могу втянуть ее в это. Она слишком близко к сердцу воспримет оскорбления в адрес нашей семьи, нашей национальности. И она слишком беззащитна перед такими людьми, как Александр Генрихович.

– Ничего, тетя. Просто очень устала.

Она не верит, конечно, но не давит. Подает мне чай со штруделем, гладит по волосам своими морщинистыми руками, как в детстве, когда мне было плохо.

– Все наладится, Софочка. Все всегда налаживается.

– Да, конечно, все будет хорошо.

Кое-как доедаю штрудель, поддерживая беседу, слушая ворчание тетушки на погоду, потом ухожу в свою комнату, сижу на своем диване, обхватив колени руками, дрожа от холода, который идет изнутри, а не снаружи.

Я не знаю, что делать. Не знаю, как поступить. Но знаю одно, что должна защитить Арнольда. Любой ценой. Даже если эта цена – мое разбитое сердце и его ненависть ко мне.

Снег все идет и идет, заметая следы, стирая прошлое, погребая под собой все, что было.

И от этого внутри рождается такая боль, что я не могу дышать.

Будет больно. Больно будет всем.

Четыре дня.

Девяносто шесть часов без единого слова от Арнольда. Ни звонка, ни сообщения, словно его никогда и не было. Словно все эти дни, проведенные вместе, были лишь сном, который рассеивается с наступлением утра, оставляя после себя пустоту и растерянность.

За окном автомобиля мелькают серые дома, серое небо, серые лужи. Снегопад сменился дождем, и город тонет в грязной каше из растаявшего снега и дорожной пыли. Все размыто, нечетко, как мои мысли, как моя жизнь.

Вчера я попыталась позвонить Арнольду. Не выдержала. Номер недоступен. Отправила сообщение, которое осталось непрочитанным. Страх, что с ним что-то случилось, сменился страхом, что его отец все-таки добрался до него. Предупредил, запугал, заставил удалить меня из своей жизни.

– София, ты грустная сегодня.

Голос Марты вырывает меня из мыслей. Девочка сидит напротив, сложив руки на коленях, как примерная ученица. Мы только что закончили урок английского, и я была далеко не лучшим учителем сегодня. Мысли постоянно ускользали, концентрация падала до нуля, я то и дело теряла нить беседы.

– Просто немного устала, – улыбаюсь, пытаясь скрыть истинные чувства.

– Когда я устаю, Арни делает мне горячий шоколад, – говорит девочка, и одно только упоминание его имени заставляет мое сердце сжаться. – Говорит, что это лучшее лекарство.

– Твой брат очень заботливый, – отвечаю, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

– Да, – Марта улыбается, и в этот момент она так похожа на него, что становится больно смотреть. – Он самый лучший. Я скучаю по нему.

– Он сейчас в отъезде? – спрашиваю осторожно, надеясь узнать хоть что-то.

– Папа отправил его в Вену, – Марта кривит губы. – Арни не хотел ехать, но папа настоял. Они ругались.

– А почему он не хотел ехать? – мой вопрос звучит слишком заинтересованно, и я тут же пытаюсь исправиться. – Просто… это же интересно, Вена – красивый город.

– Не знаю, – Марта пожимает плечами. – Они кричали в кабинете, но дверь была закрыта, и я не слышала. Потом Арни вышел очень злой, а папа еще долго кричал по телефону.

Значит, я была права. Александр Генрихович заставил сына уехать, чтобы разделить нас, чтобы он не мог помешать осуществлению угрозы.

– Твой папа часто сердится? – спрашиваю, закрывая учебник. Урок английского, похоже, окончательно превратился в беседу.

– Папа почти всегда сердитый, – говорит Марта с такой будничной интонацией, что меня пробирает холод. – Только иногда он бывает добрым. Редко. Когда что-то идет так, как он хочет.

– А что бывает, когда что-то идет не так, как он хочет? – спрашиваю осторожно.

Марта пожимает плечами, словно это самый обычный вопрос.

– Тогда он злится. Очень сильно. Когда он злится, лучше быть где-нибудь в другом месте, – она говорит это так спокойно, что мне становится не по себе. – Арни обычно забирает меня в свою комнату, и мы смотрим мультики в наушниках, чтобы не слышать, как папа кричит на маму.

– А твоя мама? – спрашиваю, чувствуя, как к горлу подступает комок.

– Мама пьет таблетки, чтобы не было страшно, – Марта смотрит на свои маленькие руки. – И она часто плачет. Особенно когда думает, что никто не видит. Но я вижу.

Меня трясет от ее слов. Эта маленькая девочка говорит о таких вещах с таким спокойствием, словно это норма, словно так и должно быть. Словно в каждой семье есть страшный папа, от которого нужно прятаться, и мама, которая пьет таблетки, чтобы не было страшно.

– А папа… он… обижает тебя? – я не могу не задать этот вопрос, хотя боюсь услышать ответ.

– Нет, – Марта качает головой. – Меня защищает Арни. Он всегда между мной и папой. Он говорит папе, что никогда не позволит меня тронуть. И я не хочу ехать ни в какую школу и Англию, но Арни говорит, что так будет лучше.

И я вдруг понимаю, почему Арнольд не уходит из этого дома, несмотря на все что там происходит. Он остается ради сестры. Ради этой маленькой девочки, которая сейчас сидит передо мной и рассказывает страшные вещи с таким спокойствием, что хочется кричать.

– Папа бьет Арни, – продолжает Марта, и я чувствую, как холодеет кровь в жилах. – Ремнем. По спине. Я видела синяки, когда Арни выходил из душа. Он не знает, что я видела. Я никому не говорила. Даже маме.

Шрамы на спине Арнольда. Его нежелание говорить о них. Его закрытость, когда речь заходила об отце. Все встает на свои места, и от этого внутри разливается такая боль, словно мое сердце разрывается на части.

Шок, это самый настоящий шок.

– Марта, послушай… – начинаю, не зная, что сказать, как утешить, как помочь.

– Вчера вечером папа уехал надолго, – перебивает она меня. – Мама сказала, что на две недели минимум. Она выглядит счастливой. И не пьет таблетки.

– А Арни? Он вернется из Вены?

– Не знаю, – Марта пожимает плечами. – Папа сказал, что он останется там, пока не «образумится». Я не знаю, что значит «образумится», но, наверное, это что-то важное.

Образумится. Перестанет встречаться с еврейской девчонкой. С женщиной, которая старше него. Забудет меня. Вернется в русло, которое его отец для него определил.

– Ты его учительница английского? – неожиданно спрашивает Марта.

– Я… – запинаюсь, не зная, как ответить. – Я была преподавателем в университете, где учится Арнольд. Но сейчас уже нет.

– А он хорошо учился у тебя? – в ее голосе звучит искренний интерес.

– Очень хорошо, – отвечаю, чувствуя странную смесь боли и нежности. – У него отличный английский. Может, даже лучше, чем у меня.

– Он всегда все делает лучше всех, – с гордостью говорит Марта. – Папа всегда требует от него только «отлично». Говорит, что Шульцы не могут быть вторыми.

И снова мне становится трудно дышать от осознания, какое давление испытывает Арнольд, какой груз лежит на его плечах.

– Мы скоро увидимся снова? – спрашивает Марта, когда наше занятие заканчивается. – Ты мне нравишься. Ты не кричишь, когда я ошибаюсь.

– Конечно, увидимся, – отвечаю, хотя сама не знаю, смогу ли сдержать это обещание. – В следующий раз я принесу тебе книгу на английском. Она о девочке, которая нашла волшебную страну в шкафу.

– Нарния! – восклицает Марта, и ее лицо озаряется. – Арни читал мне эту книгу на ночь! Но по-русски.

Слезы наворачиваются на глаза, и я поспешно отворачиваюсь, чтобы она не заметила. Совпадение, конечно, но такое болезненное. Я и Арнольд выбрали одну и ту же книгу для Марты, словно мы уже семья, словно у нас общие мысли, общие решения.

Неожиданно Марта обнимает меня. Ее маленькие ручки обвиваются вокруг моей шеи, и от этого простого детского жеста внутри что-то обрывается.

– Пожалуйста, приходи еще, – шепчет она. – Мне скучно без Арни, а с тобой весело.

И что я могу ей ответить? Что меня скоро не будет? Что ее отец угрожал мне, и я должна исчезнуть, если хочу, чтобы Арнольд был в безопасности? Что я предам человека, которого люблю, ради его же блага?

В машине по дороге домой я плачу, не в силах сдерживаться. Ливень барабанит по крыше, словно отбивая ритм моего отчаяния. Все вокруг расплывается от слез и дождя, мир теряет очертания.

Что я могу сделать? Как могу помочь Арнольду, Марте, этой несчастной семье? У меня нет ни денег, ни связей, ни влияния. Я всего лишь бывшая преподавательница английского, которая слишком привыкла быть жертвой и не знает, как стать спасителем.

Александр Генрихович дал мне четкий выбор: либо я исчезаю из жизни Арнольда, либо он сделает нам обоим больно. И после разговора с Мартой я понимаю, что он не бросает слов на ветер. Этот человек способен на все.

Единственный верный путь – это оставить Арнольда. Исчезнуть из его жизни, как того требует его отец. Пусть мне будет больно, пусть я буду страдать – это ничто по сравнению с тем, что может сделать ему отец, если я ослушаюсь.

Машина останавливается у дома тети Розы. Вытираю слезы, пытаюсь привести себя в порядок, хотя знаю, что тетя все равно заметит мое состояние. Она всегда замечает.

Выхожу под дождь, не раскрывая зонта. Пусть холодные капли смывают слезы, пусть промокает пальто – мне все равно. Внутри такая пустота и такая боль, что физический дискомфорт не имеет значения.

И когда я поднимаюсь по лестнице, в голове крутится только одна мысль: как спасти Арнольда и Марту? Как вырвать их из этого ада, который создал их отец? Как защитить их, если у меня самой нет защиты?

И я не знаю ответа. Не знаю, что делать. Знаю только, что не могу оставить все как есть. Не могу позволить Александру Генриховичу и дальше разрушать жизни собственных детей. И не могу допустить, чтобы из-за меня Арнольду стало еще хуже.

Неделя без Арнольда растянулась на целую вечность. Каждый день – повторение предыдущего: поездка в особняк Шульцев, занятия с Мартой, разговоры, которые разрывают сердце, возвращение в квартиру тети Розы, где я запираюсь в комнате и позволяю себе выплакать накопившуюся боль. И снова ночь без сна, наполненная тревожными мыслями и страхом за него.

Вчера мой телефон наконец-то ожил. Незнакомый номер, всего одно слово: «Люблю…»

Ничего больше. Но я знала – это он. Арнольд. Его голос, его интонация, его сердце – все было вложено в эти пять букв. Я не знаю, где он сейчас, что с ним, почему пишет с чужого номера. Но он жив, и этого достаточно, чтобы продолжать дышать.

Сегодня утром тетя Роза заметила мои опухшие от слез глаза и не выдержала.

– Софа, – сказала она, ставя передо мной чашку ромашкового чая, – ты же не просто так плачешь каждую ночь. Это из-за того мальчика, да? Из-за этого Шульца?

Я кивнула, не видя смысла отрицать очевидное.

– Ой, Софа, – тетя тяжело опустилась на стул напротив, – ты думаешь, я не понимаю? Я старая, но не глупая. Этот мальчик… он тебе не пара. Еврейка и ариец – это как вода и масло, никогда не смешиваются. Ты думаешь, его родители позволят? Его семья? Никогда.

– Тетя, – я поморщилась, – не начинай. Какие арийцы, какие евреи? Сейчас двадцать первый век.

– А природа человеческая не меняется, – отрезала тетя. – Сколько лет прошло с войны? А разве люди перестали ненавидеть друг друга за цвет кожи, за веру, за национальность? Такие, как Шульцы, никогда не примут тебя, Софа. Никогда.

Ее слова отозвались болью, потому что слишком походили на правду. На слова Александра Генриховича.

– Ты же его видела! – вспыхнула я. – Говорила с ним. Он совсем не такой!

– А его отец? – тетя прищурилась. – Его мать? Его родные? Ты думаешь, они будут рады видеть тебя женой их сына, матерью их внуков? Софа, девочка моя, они раздавят тебя, как муху. Такие, как Шульцы, не считаются с простыми людьми.

– Ты говоришь, как Андрей, – сказала я с горечью. – Он тоже думал, что я недостойна быть рядом с ним.

– Андрюшенька? – тетя всплеснула руками. – Ох, Софа, это совсем другое. Он тебя любил, а ты его бросила. Андрюшенька хотел для тебя лучшего!

– Лучшего? – я вскочила, чувствуя, как закипают слезы. – Он меня унижал! Контролировал каждый шаг! Он… он монстр, тетя, а не Андрюшенька! А ты продолжаешь защищать его! Может, ты еще и хочешь, чтобы я к нему вернулась?

Тетя уставилась на меня, в ее глазах мелькнуло что-то похожее на обиду.

– Хочу, чтобы ты была счастлива, – сказала она тихо. – И чтобы не разбила сердце о мальчика, который никогда не будет с тобой.

Развернулась и ушла в свою комнату, хлопнув дверью, как подросток. Весь день мы молчали, обходя друг друга стороной в тесной квартире.

За окном неожиданно похолодало. Лужи покрылись корочкой льда, который хрустел под ногами редких прохожих. Небо затянулось тяжелыми серыми облаками – такими же тяжелыми, как мысли в моей голове. Приближается зима, и я чувствую, как холод проникает не только в город, но и в мою душу, сковывая льдом решимость, замораживая надежду.

Последние дни мне даже к Марте ездить стало тяжело. Девочка слишком похожа на Арнольда – те же глаза, те же жесты, даже манера хмуриться, когда что-то не получается. Каждый взгляд на нее – новая рана, новая боль, новое напоминание о том, кого я потеряла, кого должна оставить.

Сегодня утром мне позвонила Виктория – мать Марты. Я видела ее всего несколько раз: типичная силиконовая кукла, но с потухшим взглядом и нервными движениями, всегда настороженная, всегда словно ожидающая удара.

– София Валерьевна, – ее голос звучал тихо, словно она боялась, что кто-то услышит, – занятие сегодня придется отменить. Марта немного простыла.

– Ничего страшного, – ответила я. – Передайте ей, пожалуйста, что я буду скучать. И пусть выздоравливает.

– Я передам, – в ее голосе мелькнула неожиданная теплота. – Она так привязалась к вам. Постоянно говорит о вас. Спасибо, что… что вы добры к ней.

Я хотела сказать что-то еще, спросить об Арнольде, но связь прервалась, оставив меня с тревожным ощущением, что Виктория хотела сказать больше, но не решилась.

Возвращаюсь домой из магазина пешком, деньги от Александра Генриховича я так и не взяла, предпочитая экономить на чем только можно. Странно, но холод не беспокоит, словно внутри меня выросла ледяная пустыня, делающая внешний мороз незаметным.

Скользя по обледеневшим тротуарам, думаю о том единственном слове, которое прислал Арнольд. «Люблю…» Как много в нем тоски, как много обещания, как много боли. Он мог написать «Прощай», мог написать «Забудь меня», но выбрал то, что держит нас вместе, несмотря на расстояние, несмотря на угрозы его отца.

А затем я вижу его. Нет, не Арнольда – Андрея.

Он стоит у подъезда тети Розы, прислонившись к своему белому «Мерседесу», с букетом роз в руках. Алых, как кровь, как наша незажившая рана, как мой гнев, мгновенно вспыхнувший внутри.

– София! – он делает шаг навстречу, улыбаясь своей фирменной улыбкой, от которой раньше подкашивались колени, а теперь к горлу подступает тошнота. – Я знал, что застану тебя.

Останавливаюсь в нескольких метрах от него, сжимая в руке ключи так сильно, что металл впивается в ладонь. Боль отрезвляет, не дает сорваться.

– Уходи, – голос звучит неожиданно твердо, без дрожи, без страха.

– Я принес цветы, – он протягивает букет, игнорируя мои слова, как делал всегда. – И хотел извиниться за свое поведение в ресторане. Я был не прав.

Его покаяние звучит фальшиво, как и все в нашем прошлом браке. Пять лет жизни во лжи, пять лет притворства, пять лет, когда я убеждала себя, что все нормально, что так и должно быть.

– Мне не нужны ни твои цветы, ни твои извинения. Уходи, – повторяю, делая шаг в сторону, пытаясь обойти его.

Андрей преграждает путь, все еще протягивая букет, но теперь в его глазах вместо наигранного раскаяния появляется привычное раздражение.

– Что с тобой, София? Ты стала такой… жесткой. Это твой мальчик так на тебя влияет? – он усмехается, и в этой усмешке столько презрения, что меня трясет. – Кстати, где он? Я его давно не видел. Неужели уже наигрался и бросил?

Слова бьют прямо в сердце, в самую уязвимую точку. Андрей всегда знал, куда ударить, чтобы сделать больнее всего.

– Не смей, – выдыхаю, чувствуя, как внутри поднимается волна ярости. – Не смей говорить о нем. Ты недостоин даже произносить его имя.

– О! – Андрей театрально поднимает брови. – Защищаешь этого пацана? Трогательно. Но, боюсь, ты опоздала. Его папочка уже позаботился о том, чтобы вы больше не виделись.

Холод пробегает по спине. Откуда Андрей знает? Неужели он как-то связан с Александром Генриховичем? Неужели это он все рассказал?

– Что ты сделал? – мой голос срывается на шепот.

– Ничего особенного, – Андрей пожимает плечами, довольный произведенным эффектом. – Просто помог человеку узнать, чем занимается его сын. Отцы должны знать такие вещи, не правда ли?

Внутри что-то обрывается. Значит, это Андрей. Он все рассказал Александру Генриховичу. Он стал причиной всего этого кошмара и моего увольнения.

– Ты… – слова застревают в горле, не находятся подходящие, достаточно сильные, чтобы выразить всю глубину моего презрения. – Ты чудовище. Ты разрушил мою жизнь, а теперь пытаешься разрушить и то немногое, что у меня осталось!

– Я спас тебя, – Андрей делает еще шаг ко мне, и теперь в его глазах я вижу нечто похожее на искренность. – Ты не представляешь, с кем связалась, София. Шульц опасный человек, да вся их семейка чокнутая. Его сын такой же. Яблоко от яблони, как говорится…

– Арнольд ничем не похож на своего отца! – выкрикиваю, и эти слова эхом разносятся по пустому двору. – Он добрый, заботливый, он…

– Он избалованный мальчишка, играющий в любовь, а ты дура! – Андрей прерывает меня, и его лицо искажается гримасой отвращения. – Поверь, София, как только ему надоест эта игра, он бросит тебя. Как игрушку. Как…

– Как ты? – я смеюсь, и этот смех звучит почти истерично. – Ты хочешь сказать, как ты бросил бы меня, если бы я не ушла первой? Как ты унижал, контролировал, манипулировал? Как ты заставлял меня чувствовать себя ничтожеством, недостойным любви?

Андрей меняется в лице, улыбка исчезает, глаза темнеют от гнева.

– Я любил тебя, – шипит он. – Я дал тебе все! Ты жила в роскоши, ни в чем не нуждалась, а теперь посмотри на себя: жалкая учительница, живущая у тетки на окраине, трахающаяся со студентом…

Удар получился быстрым, неожиданным. Я даже не успела понять, что произошло – просто почувствовала жгучую боль в щеке и увидела, как Андрей отдергивает руку, словно сам удивлен тем, что сделал.

– София, я…

Не даю ему закончить. Наклоняюсь, поднимаю букет, который он уронил, и с силой швыряю ему в лицо. Розы рассыпаются, падают на грязный тротуар, и я с наслаждением наступаю на них, втаптывая в лед и грязь.

– Вот что я думаю о твоих цветах, – голос кажется чужим, низким, полным ярости, которую я так долго сдерживала. – Вот что я думаю о твоих словах, о твоих извинениях, о тебе.

Чувствую, как по щеке течет что-то горячее – слеза или кровь, не знаю и не хочу знать. Главное, что внутри меня что-то сломалось – тот последний барьер, та последняя стена, которая сдерживала мой гнев, мое разочарование, мое презрение.

– И знаешь что? – продолжаю, чувствуя, как слова вырываются сами, словно живые существа. – Тетя Роза говорит то же, что и ты. Что еврейка и ариец не могут быть вместе. Что такие, как Шульцы, никогда не примут меня. Она тоже считает, что ты – лучший выбор, Андрюшенька, – последнее слово я произношу с таким же мерзким сюсюканьем, как тетя Роза.

– Твоя тетка хотя бы умная женщина, – Андрей снова улыбается, чувствуя, что нашел болевую точку. – Она понимает, как устроен мир. А ты, похоже, все еще веришь в сказки.

– Я ненавижу тебя, – каждое слово – как удар, четкий, выверенный, беспощадный. – За то, что ты сделал со мной. За то, что ты такой жалкий, мелочный, подлый человек, что не можешь вынести мысли о том, что я могу быть счастлива с кем-то другим.

Андрей стоит, застыв, словно статуя. Его лицо искажено яростью, но в глазах что-то еще – может быть, страх? Может быть, осознание того, что он больше не имеет надо мной власти?

– Ты пожалеешь об этом, – наконец произносит он, и в его голосе звучит обещание. – Когда твой мальчик наиграется и бросит тебя, когда ты останешься одна, без денег, без работы, без перспектив… Ты приползешь ко мне на коленях, умоляя принять тебя обратно.

– Никогда, – отвечаю, не отводя взгляда. – Лучше умереть, чем вернуться к тебе.

Это не преувеличение, не драматический жест, это правда. Чистая, простая, окончательная. Я никогда не вернусь к Андрею, что бы ни случилось, какие бы испытания ни ждали меня впереди.

Он видит это в моих глазах, и что-то в нем ломается, та последняя надежда, что он все еще может вернуть меня, что может контролировать, манипулировать, владеть.

– Ты еще пожалеешь, – повторяет он, но теперь в его голосе нет уверенности, только бессильная ярость. – Ты все поймешь, когда будет поздно. И да, твоя подружка могла быть на твоем месте, рядом со мной, она очень этого хотела.

– Да пошел ты!

Андрей не отвечает, разворачивается, идет к машине, спотыкаясь о растоптанные розы. Хлопает дверью, заводит мотор, уезжает, оставляя за собой облако выхлопных газов и горечь несвершившейся мести.

А я остаюсь стоять посреди двора, окруженная растоптанными цветами, с горящей щекой и застывшими в глазах слезами, которые отказываются падать. Впервые за все эти дни я чувствую что-то кроме отчаяния и страха. Это гнев – чистый, яркий, освобождающий.

Он придает силы, заставляет выпрямиться, поднять голову. Я больше не жертва. Не беспомощная пешка в чужой игре. Я буду бороться за право быть счастливой.

Шульц-старший думает, что запугал меня, что я сломаюсь, исчезну из жизни его сына. Андрей думает, что я пожалею, что приползу обратно. Тетя Роза думает, что я должна забыть Арнольда, что мы не можем быть вместе из-за каких-то древних предрассудков.

Они все ошибаются.

В моей душе, словно после долгой бури, наконец наступила тишина. Все встало на свои места.

Я больше не боюсь. И это начало конца для тех, кто пытался сломать меня.

Арни

Крик застревает в горле, когда я резко открываю глаза. Сердце колотится так, что кажется, вот-вот разорвется. Простыни мокрые от пота, пальцы сведены судорогой от того, как сильно я сжимал кулаки во сне. Во рту привкус крови – прокусил губу, не заметил.

Кошмар. Снова. Но каждый раз хуже предыдущего.

Софи.

В руках моего отца.

Беззащитная, сломленная, умоляющая о помощи. А я – скованный, парализованный, могу только смотреть, как он касается ее, как ломает, как уничтожает, как стирает с ее лица то светлое, чистое, что я так люблю.

В ее глазах ужас, и страшнее всего то, что она смотрит на меня, не на него, с таким разочарованием, такой безнадежностью, словно знает, что я не смогу ее защитить. Словно всегда знала, что я – ничтожество, что я такой же, как он.

Сажусь на кровати, врезав кулаком в стену так сильно, что на костяшках выступает кровь. Боли не чувствую. Внутри горит огонь, который сжигает все остальное.

Десять дней. Десять бесконечных дней без нее. Без ее голоса, без ее улыбки, без мягкого прикосновения ладоней, которые каким-то чудом умеют заживлять раны не только на теле, но и в душе.

Цифровые часы на тумбочке показывают 4:20. Встаю, подхожу к окну. Вена спит, укрытая осенним туманом. Красивый город, древний, величественный. Когда-то мечтал сюда приехать, пройтись по музеям, увидеть архитектуру. Сейчас это тюрьма. Золотая клетка, из которой нет выхода.

Отец все просчитал.

Убрал меня с доски, как мешающую фигуру. «Командировка, сын. Всего на день-два. Покажешь презентацию партнерам, заключишь контракт, обновишь знания немецкого». Я знал, что это ложь. Чувствовал подвох, но поехал, думал, смогу вырваться обратно быстрее, чем он что-то предпримет.

Думал, смогу защитить Софи.

Идиот.

В аэропорту меня встречали два головореза – «телохранители», с улыбками, с почтительным «господин Шульц», с холодными глазами и тяжелыми кулаками, которые я почувствовал сразу, как только попытался сбежать в первый же вечер. Один удар в солнечное сплетение, второй – по почкам.

Ничего серьезного, ничего, что оставило бы следы. Отцовская школа: бей так, чтобы больно, но незаметно.

В этой квартире я пленник уже девять дней. Без телефона, без компьютера, без возможности связаться с Софией, сказать, что я жив, что я думаю о ней, что я найду способ вернуться.

Окна выходят на тихую улочку недалеко от центра, но с шестого этажа не спрыгнешь. Дверь заперта снаружи, два охранника дежурят посменно, круглосуточно. «Для вашей безопасности, господин Шульц».

Я смеюсь, но смех больше похож на рычание. Безопасность. Конечно.

Отец звонит каждый день на городской телефон, который стоит в гостиной. Спрашивает, как дела, доволен ли я поездкой, не скучаю ли. Играет роль заботливого папочки, который просто отправил сына набираться опыта. И каждый раз, слыша его голос, я чувствую, как внутри все скручивается от ненависти.

«Ты здесь останешься, пока не образумишься, – сказал он вчера. – Пока не поймешь, что еврейская шлюха не стоит твоего будущего».

После этих слов я разбил телефон о стену.

Охранники ворвались, скрутили меня, один держал, пока второй бил аккуратно и расчетливо. По ребрам, по животу. И все это время они извинялись: «Простите, господин Шульц, но ваш отец приказал научить вас сдержанности».

Сейчас синяки болят при каждом вдохе. Но эта боль – ничто по сравнению с тем, что творится внутри. Я не знаю, что с Софи. Жива ли она, в безопасности ли. Что сделал с ней отец? Выполнил ли свои угрозы? От этих мыслей темнеет в глазах, перехватывает дыхание.

Каждую ночь я вижу один и тот же кошмар с вариациями. София в беде, она зовет меня, а я не могу помочь. Иногда я застываю на месте, иногда бегу, но не приближаюсь, иногда кричу, но без звука. И всегда вижу ее глаза. Полные такой боли, такого отчаяния, что просыпаюсь в слезах.

Но я нашел лазейку.

Прачечная три раза в неделю забирает белье, привозит чистое. Пожилая женщина, австрийка, которая, как оказалось, немного говорит по-русски. Ее муж работал в советское время в посольстве.

Она заметила синяки, когда я растерянно пытался объяснить, где чистое белье, а где грязное. Не спросила ничего, но на следующий день принесла с чистыми простынями записку: «Вам нужна помощь?»

Я написал ей про Софи. Коротко, сжато. Что меня держат здесь насильно, что там, в Москве, девушка, которую я люблю, и что мне нужно дать ей знать, что я жив. Старушка кивнула, забрала записку и через день принесла мобильный телефон, старую «Нокию», с одноразовой сим-картой и небольшим зарядом.

– Звонить нельзя, – прошептала она. – Только сообщение. Одно. Потом телефон уничтожить.

Я написал самое важное.

Одно слово.

Люблю…

Номер Софии знаю наизусть. Старуха забрала телефон, пообещала отправить сообщение и выбросить сим-карту.

Не знаю, получила ли Софи его. Не знаю, жива ли она. Но должна быть. Иначе зачем это все? Зачем звезды, зачем рассветы, зачем сама жизнь, если ее нет в этом мире?

Все это время я думал. Планировал. Готовился.

«Телохранители» расслабились, я веду себя тихо, после того единственного раза не пытаюсь бежать, не сопротивляюсь. Послушный сынок, решивший «образумиться». Они верят, что сломали меня.

Им не понять, что я сломался в тот момент, когда меня оторвали от Софи. Все остальное уже не имеет значения.

Через два дня снова прачечная. Женщина обещала принести паспорт. Не настоящий, конечно, но достаточно хороший, чтобы пересечь границу. Деньги я обещал перевести ей позже, как только вырвусь, много обещал, она поверила или просто ей стало жалко меня, уже не суть.

Боже, как же я ненавижу отца. Ненавижу так сильно, что иногда кажется, что эта ненависть поглотит меня целиком, не оставив ничего другого. В такие моменты я боюсь сам себя. Боюсь, что действительно стану таким, как он. Что во мне слишком много его крови, его гнилой сущности.

И только мысль о Софии держит меня на плаву. Ее глаза, когда она смотрит на меня без страха, без осуждения, с такой чистой, такой незамутненной любовью, что перехватывает дыхание. Ее руки, когда она касается шрамов на моей спине не с жалостью, а с нежностью, словно заново создает меня своими прикосновениями. Ее смех, легкий, звонкий, настоящий.

Она видит во мне не Шульца, не сына своего отца, не богатого мажора из университета. Она видит меня настоящего, сломанного, искалеченного, но все еще способного любить. И ради этого, ради того, чтобы быть достойным ее взгляда, ее прикосновений, ее любви, я готов на все.

Подхожу к окну, прижимаюсь лбом к холодному стеклу. Где-то там, далеко на востоке, за сотни километров, просыпается Москва. Где-то там Софи открывает глаза, встает, идет на кухню, варит кофе. Смотрит в окно – думает ли обо мне? Помнит ли? Ждет ли?

Не могу представить, что она отказалась от меня. Даже если отец угрожал ей, даже если она боится, она не могла просто забыть, не могла переступить через то, что было между нами. Это было настоящим. Самым настоящим, что было в моей жизни.

И я вернусь к ней. Чего бы это ни стоило.

План прост до безумия. Опасен, но прост. В четверг прачечная. Новый паспорт, немного денег, которые мне тоже одолжит эта добрая женщина. Затем – вечером, когда на смену заступит младший из охранников, тот, что помоложе и понаглее, горячая вода из чайника выльется ему в лицо.

Ключ от двери на связке у него на поясе. Потом вниз по лестнице, не на лифте. На улице ловлю такси до вокзала. Ночной поезд до границы. Оттуда маршрутками, автобусами, попутками до Москвы. Найти Софию. Забрать ее и Марту.

А потом – будь что будет.

Сажусь на кровать, сжимая виски ладонями. От недосыпа, от постоянного напряжения, от боли начинает кружиться голова. Но нельзя раскисать. Только не сейчас.

Каждый час без Софи – пытка. Каждая минута без нее – как будто у меня вырвали что-то жизненно важное, оставив зияющую дыру в груди. Я никогда не думал, что можно так скучать по человеку, так физически ощущать его отсутствие, словно лишился части себя.

Я не знал, что любовь может быть такой. Всепоглощающей, болезненной, выворачивающей наизнанку. Раньше думал, что это все сказки, выдумки, красивые слова. Что «любовь» – это просто название для сильной привязанности, для желания обладать, для совместимости характеров и тел.

Как же я ошибался.

Любовь – это когда ты готов умереть, но защитить. Когда ты чувствуешь боль другого, как свою. Когда ты видишь несовершенства, слабости, недостатки – и любишь не вопреки, а вместе с ними, полностью, без остатка.

София открыла мне это. Показала, каким я могу быть, если только позволю себе. Если не буду бояться, не буду прятаться за маской цинизма и равнодушия.

С ней я могу быть собой. Без страха осуждения, без необходимости соответствовать. Просто дышать полной грудью и знать, что я – достаточно хорош. Что я достоин любви просто потому, что существую.

И я не могу ее потерять. Не теперь, когда только начал жить по-настоящему.

Ложусь обратно на кровать, накрываю лицо подушкой, словно это может заглушить крик, рвущийся изнутри. Я должен быть сильным. Должен быть умным, расчетливым, хладнокровным, как учил отец. Использовать его уроки против него самого. Дождаться момента, не сорваться раньше времени.

Осталось два дня.

Всего два дня, и я буду свободен.

Найду Софи, заберу ее и Марту, увезу туда, где отец не сможет нас достать. Австралия, Новая Зеландия, Южная Америка – неважно. Главное – подальше от него, от его власти, от его ядовитой любви, которая душит, ломает, уничтожает.

И все будет хорошо. Должно быть. Иначе зачем все это?

Я усмехаюсь, вспоминая любимую фразу отца: «Шульцы не сдаются». Впервые в жизни я согласен с ним. Я не сдамся. Не отступлю. Не отрекусь от любви, которая сделала меня человеком.

Еще два дня без Арнольда. Еще сорок восемь часов в подвешенном состоянии, когда каждая минута растягивается до бесконечности, а ночи превращаются в мучительное ожидание рассвета.

То единственное «Люблю…», пришедшее с незнакомого номера, я перечитываю по сто раз на дню, словно это заклинание, способное вернуть его ко мне. Отвечаю, но сообщения не доходят – номер больше не существует.

Иногда мне кажется, что я сама придумала это сообщение, так отчаянно хотела услышать хоть что-то от него, что мозг сыграл злую шутку. Но нет, оно здесь, в телефоне, реальное.

Сегодня я снова в особняке Шульцев. Сижу в просторной детской Марты, раскладываю учебники и пособия на столе из светлого дерева, слушая, как девочка что-то напевает в ванной, готовясь к уроку.

Ее настроение заметно улучшилось за последние дни – простуда прошла, а отсутствие отца, видимо, действует на нее так же благотворно, как на ее мать. Виктория в последний раз даже улыбнулась мне, когда встретила в холле – по-настоящему, не той вымученной улыбкой, которую обычно надевает при посторонних.

Но сегодня что-то не так. Атмосфера в доме изменилась, стала тяжелой, напряженной. Дворецкий, обычно вежливый и невозмутимый, избегал смотреть мне в глаза, когда впускал в дом. Горничная, протирающая статуэтки в холле, вздрогнула, уронила тряпку, когда я поздоровалась.

А Виктория… я не видела ее сегодня. Наверное, это и настораживает больше всего.

Вчера вечером я случайно открыла одну из социальных сетей и наткнулась на фотографии Златы. И то, что я увидела, поразило меня как удар под дых.

Злата в Дубае. Фотографии роскошного отеля с видом на Персидский залив, яхты, пляжи, рестораны. Десятки снимков, и на всех она одна, но чувствуется, что за кадром кто-то есть – тот, кто делает эти фотографии, тот, кто оплачивает этот отдых.

«Вторая неделя в раю с самым лучшим мужчиной», – подпись под одной из фотографий. И дата – именно тогда, когда Александр Генрихович якобы уехал в командировку.

Внутри все похолодело от понимания. Тот «перспективный дядечка», о котором Злата рассказывала с таким энтузиазмом, – отец Арнольда. Человек, которого я ненавижу, сейчас развлекается в Дубае с девушкой, которую я считала своей близкой подругой.

Я не спала всю ночь, прокручивая в голове наши разговоры со Златой, пытаясь понять – это она рассказала ему про нас с Арнольдом или Андрей? Она выдала меня, не зная, что делает? Или, зная, все равно выдала? Или она вообще не представляла, кто такой Арнольд?

Дверь детской открывается без стука, и входит дворецкий, его лицо непроницаемо, но глаза… в глазах что-то похожее на сочувствие.

– София Валерьевна, Александр Генрихович просит вас зайти к нему в кабинет.

Сердце пропускает удар. Он вернулся.

– Прямо сейчас? – голос дрожит, и я ненавижу себя за эту слабость.

– Да. Он сказал, что это не займет много времени, и вы успеете к началу занятия с Мартой.

Киваю, медленно поднимаюсь, разглаживая несуществующие складки на юбке. Руки дрожат, и я сжимаю их в кулаки, впиваясь ногтями в ладони. Боль отрезвляет, не дает панике полностью захлестнуть сознание.

Иду за дворецким по длинным коридорам, мимо картин в тяжелых рамах, мимо антикварных столиков с вазами, мимо всей этой показной роскоши, которая теперь кажется зловещей декорацией для разыгравшейся драмы.

С каждым шагом тревога нарастает, превращаясь в ледяной ком страха. Что он хочет? Зачем вызывает? Узнал что-то новое? Решил осуществить свои угрозы?

Дворецкий останавливается перед массивной дубовой дверью, стучит, дожидается короткого «Войдите» и открывает ее передо мной, чуть кивая – проходите.

Кабинет Александра Генриховича огромен. Высокие потолки, темные панели на стенах, тяжелые шторы, массивный письменный стол у окна. Сам хозяин сидит в кресле, просматривая какие-то бумаги. Не поднимает головы, когда я вхожу, словно я недостойна даже этого маленького проявления вежливости.

– Проходите, София Валерьевна, – его голос звучит неожиданно мягко. – Присаживайтесь.

Сажусь на краешек кресла напротив, спина прямая, руки сложены на коленях, как примерная ученица перед строгим директором. Александр Генрихович наконец поднимает взгляд, и я вздрагиваю. Его глаза, такие похожие на глаза Арнольда, смотрят на меня с каким-то странным интересом, словно я редкий экземпляр бабочки, которую он собирается приколоть к подставке булавкой.

– Как продвигаются занятия с Мартой? – спрашивает, откидываясь в кресле.

– Хорошо, – отвечаю, стараясь, чтобы голос звучал ровно. – У нее явные способности к языкам. Она быстро запоминает новые слова, грамматику…

– Рад слышать, – он кивает, словно действительно интересуется успехами дочери. – Она говорила, что вы ей нравитесь. Что вы добрая. Не кричите, когда она ошибается.

Не знаю, что ответить на это, поэтому просто киваю. Странный разговор, слишком нормальный для человека, который недавно угрожал превратить мою жизнь в ад.

– Я был в Дубае, – внезапно меняет тему Александр Генрихович. – С вашей подругой, Златой. Восхитительная девушка, не находите?

Ледяная волна проходит по телу. Вот оно что. Он знает, что я знаю. Играет со мной, как кошка с мышью. Только не пойму, зачем он мне это говорит?

– Она мне рассказывала о вас, – продолжает он, словно мы ведем светскую беседу. – Еще до того, как я узнал о ваших отношениях с моим сыном. Какая ирония, не правда ли? Мир так тесен.

– Что вам нужно? – вопрос вырывается сам собой, и я тут же жалею о нем, видя, как меняется выражение его лица.

– Прямолинейность. Мне это нравится, – мужчина улыбается, но эта улыбка не касается глаз. – Мне нужно, чтобы вы исчезли из жизни моего сына. Я дал вам время подумать. Предложил деньги, которые вы так гордо отвергли. Предупредил о последствиях. Но вы все еще здесь.

Он встает, обходит стол, садится на край, оказавшись почти вплотную ко мне. От него пахнет дорогим одеколоном и… алкоголем? Неужели он пьян в такое время?

– Арнольд никогда не отличался постоянством, – говорит почти доверительно. – Девушки в его жизни менялись как перчатки. Все они думали, что они особенные, единственные. Все они ошибались.

Это ложь, я знаю. Арнольд рассказывал мне о своих отношениях, и, хотя их было немало, ни к одной девушке он не относился так серьезно, как ко мне. Но сомнение все равно закрадывается в душу, как ядовитый туман.

– Вы рассчитываете, что ваш сын просто забудет меня? – спрашиваю, стараясь, чтобы голос звучал уверенно. – Что он вернется из Вены и смирится с тем, что я исчезла?

– О, он уже смирился, – Александр Генрихович усмехается. – У него там появилась новая… подруга. Дочь одного из моих деловых партнеров. Прелестная девушка из хорошей семьи. Без сомнительного происхождения.

Каждое слово как удар ножа. Я знаю, что это неправда, не может быть правдой, но червь сомнения все равно грызет изнутри. Столько дней без единого слова, кроме того короткого сообщения. Что, если…

– Я не верю вам, – произношу тихо, но твердо.

– А вам и не нужно верить, – он наклоняется ближе, кладет руку мне на колено. Тяжелую, горячую руку, от прикосновения которой хочется отшатнуться. – Вам нужно просто принять ситуацию и сделать правильный выбор.

Рука мужчины скользит выше, и я вскакиваю, едва не опрокидывая кресло.

– Что вы делаете? – в голосе паника, которую не могу сдержать.

– Предлагаю альтернативу, – он не двигается с места, смотрит снизу вверх с той же холодной улыбкой. – Вы можете уйти, забыть моего сына, начать новую жизнь. Или можете остаться… со мной, Арни сам все поймет, он умный мальчик.

Меня пробирает дрожь от этих слов, от его взгляда, от осознания того, что скрывается за этим предложением.

– Вы сумасшедший, – шепчу, отступая к двери.

– Нет, я практичный, – встает, следует за мной, и в его движениях есть что-то хищное, опасное. – Я вижу красивую женщину, которая по какой-то причине привлекает моего сына. Хочу понять, в чем секрет. Что такого особенного в скромной учительнице английского, что Арнольд потерял голову?

Он оказывается рядом со мной, одной рукой опирается о стену, блокируя путь к двери. Я вжимаюсь в стену, чувствуя, как сердце колотится о ребра. Страх парализует, лишает воли, способности думать.

– Я не… – начинаю, меня прерывают, наклоняясь так близко, что я чувствую дыхание мужчины на своей коже.

– Не отказывайтесь сразу, – в его голосе появляются бархатные нотки, но от них лишь сильнее ползет мороз по спине. – Подумайте о преимуществах. Я могу дать вам гораздо больше, чем мой сын. У меня больше опыта, больше… возможностей.

Его рука скользит по моей шее, спускается к плечу, и я застываю, не в силах пошевелиться от ужаса. Это происходит на самом деле? Этот человек, отец Арнольда, действительно предлагает мне… быть с ним? Или это какой-то извращенный тест? Проверка моей верности? Где-то стоит скрытая камера, снимая нас, а потом это увидит Арни. Точнее, увидит то, что захочет его отец.

– Я люблю вашего сына, – голос дрожит, но я заставляю себя смотреть ему в глаза. – И ничто не заставит меня предать его.

– Любовь, – он произносит это слово с таким презрением, словно выплевывает что-то мерзкое. – Такое громкое слово для такого мелкого чувства. Знаете, что я думаю? Что это просто жадность. Вы увидели богатого мальчика и решили, что можете получить кусочек пирога. Но, милая София, – он проводит пальцем по моей щеке, и я вздрагиваю от отвращения, – зачем довольствоваться куском, когда можно получить весь пирог? Где ваша еврейская практичность?

Его вторая рука скользит по моей талии, притягивая меня к нему ближе, и я чувствую, как к горлу подступает тошнота. От страха, от омерзения, от бессилия.

– Отпустите меня, – слова едва слышны, но в них вся оставшаяся решимость. – Немедленно.

Он не двигается. Его глаза изучают меня с холодным интересом, словно я вещь, которую он оценивает перед покупкой.

– У вас было время принять решение, София, – его голос становится жестче. – Я дал вам возможность уйти с деньгами и с достоинством. Вы отказались. Теперь правила меняются.

Его хватка на моей талии становится сильнее, почти болезненной. Я пытаюсь оттолкнуть его, но он слишком силен, а я… я слишком напугана, чтобы сопротивляться эффективно.

– Вы не можете… – начинаю, но слова застревают в горле, когда он прижимается ко мне всем телом, вдавливая в стену.

– Могу, – шепчет мне в ухо, и от дыхания, пахнущего виски, к горлу снова подступает тошнота. – Могу все, что захочу. И никто не помешает. Арнольд далеко, и он не вернется, пока я не позволю. Ваша тетушка ничем не поможет. Ваш бывший муж скорее поаплодирует, чем встанет на защиту. Вы совершенно одна, София. Совершенно беззащитна.

И в этот момент, слыша эти слова, ощущая его тяжесть, его запах, его руки на своем теле, я понимаю, что он прав. Я одна. Некому помочь, некому защитить. Арнольд где-то в Вене, возможно, даже не знает, что происходит. Тетя далеко, да и что она может сделать против такого человека, как Александр Генрихович? Андрей… он сам хотел моего унижения, моего падения.

Безысходность накрывает тяжелой волной, и на мгновение я готова сдаться. Закрыть глаза, отключить сознание, позволить этому случиться, лишь бы все закончилось быстрее.

Стук в дверь разрывает натянутую тишину, и Александр Генрихович отстраняется, раздраженно выдыхая.

– Кто там? – голос Александра Генриховича звучит почти нормально, только чуть более хрипло.

– Извините, господин Шульц, – голос дворецкого приглушен дверью, но в нем слышится беспокойство. – Звонит господин Крылов. Говорит, это срочно.

Мужчина ругается сквозь зубы, отходит от меня, и я наконец могу сделать вдох, не ощущая его тяжести.

– Скажите, что я перезвоню, – бросает он в сторону двери.

– Он настаивает. Говорит, это касается Арнольда Александровича.

Что-то в словах дворецкого, в интонации, с которой он произносит имя Арнольда, заставляет Александра Генриховича измениться в лице. Он бросает на меня еще один долгий взгляд, полный обещания, а затем резко отворачивается.

– Мы продолжим наш разговор позже, София, – говорит он, направляясь к двери. – А пока идите к Марте. Она ждет своего урока.

Он выходит, оставляя меня одну в огромном кабинете, дрожащую, на грани слез, с ощущением рук, дыхания, его взгляда, которые, кажется, навсегда впечатались в кожу.

Слезы наконец прорываются, катятся по щекам, и я позволяю им течь, не пытаясь сдержать. Я так устала быть сильной, так устала бороться одна, так устала бояться.

Отталкиваюсь от стены, на которую опиралась, словно она – единственное, что удерживает меня от падения. Ноги дрожат, но держат. Выхожу из кабинета, стараясь не встречаться взглядом с дворецким, который деликатно смотрит в сторону. Он видел? Понял, что происходило за этой дверью?

Кажется, от этого меня сейчас вырвет на самом деле. Зажимаю рот рукой, бегу в комнату Марты, в ванную комнату, склоняюсь над унитазом, меня рвет горькой желчью, а тело все еще сковывает страх.

Арни

Выключив двигатель старого автомобиля, стою на парковке у Курского вокзала, не в силах выйти. Руки вцепились в руль, костяшки пальцев побелели от напряжения.

Москва. Наконец-то дома.

И от этой мысли становится только хуже.

Дом. Какой дом? Особняк отца никогда не был домом. Это была тюрьма, полигон для его извращенных экспериментов над собственным сыном. Дом – это квартира в высотке, где пахло кофе и духами Софии, где простыни пахли нами обоими, где я впервые за двадцать лет жизни почувствовал себя… человеком.

Три дня пути через пол-Европы. Фальшивый паспорт сработал только до польской границы, дальше пришлось импровизировать. Подкуп пограничников, объезд по проселочным дорогам, остановки на отдых в грязных мотелях. Три дня, когда я думал только о Софии.

Боже, как же я ошибался. Думал, что она просто увлечение. Очередная девчонка, чуть более интересная, чем остальные. Старше, опытнее, с какой-то особой аурой недоступности, которая только подстегивала азарт. Я был уверен, что это просто охота, игра, в которой я всегда побеждал.

Как же я был глуп.

Только сейчас, проведя без нее десять дней, я понимаю, что София не просто желание. Это потребность. Как воздух, как солнечный свет. Без нее я задыхаюсь, иссыхаю, угасаю. Каждая секунда без нее – пытка, каждая минута – агония.

И самое страшное – я не знаю, что с ней. Мысли, от которых я схожу с ума, крутятся в голове бесконечным кошмарным калейдоскопом.

Выхожу из машины, походка неуверенная – устал от дороги, от напряжения, от ожидания. Ноябрьский московский холод бьет в лицо, но я почти его не чувствую. Внутри горит огонь ненависти, который согревает лучше любой одежды.

У меня есть только память и эта ненависть, которая жжет изнутри сильнее любого огня. Ненависть к нему, к тому, что он отравил всю мою жизнь. К тому, что я стал его подобием, не замечая этого.

Иду к подземному переходу, где торгуют всем, что может понадобиться человеку. Покупаю поддельную сим-карту и старый кнопочный телефон у парня с золотыми зубами, который даже не удивился моей просьбе. В Москве возможно все, если есть деньги.

Возвращаюсь в машину, руки дрожат – не от холода, а от предвкушения, от страха, от ярости, которая бурлит внутри, как лава.

Первым делом набираю номер Софии, который знаю наизусть, но длинные гудки еще больше рвут нервы на части. Отключаюсь, следом набираю номер Макса, глядя в окно на суету города. Москва живет своей жизнью, а я стою в эпицентре собственного ада, пытаясь найти путь к спасению.

– Да, – его голос напряженный, настороженный. Незнакомый номер редко приносит хорошие новости.

– Это я.

Пауза. Долгая пауза, и я почти слышу, как в его голове крутятся шестеренки. Макс всегда был умным, всегда знал, когда нужно держать рот на замке.

– Арни? Черт, ты где? Я думал, ты… Сука, тебя везде ищут! К отцу нельзя даже близко подходить, он разослал людей во все места, где ты можешь появиться. И к тебе домой, и ко мне, и даже в кафе, где мы обычно тусовались, и к Вербиной.

Отец. Одно только упоминание о нем заставляет мой желудок сжаться в болезненный комок. Я представляю, как он сидит в кабинете, планирует, просчитывает, наслаждается своей властью. Властью надо мной, над Мартой, ее матерью, над всеми, кто имел несчастье попасться ему на глаза.

– В Москве, – говорю, заводя двигатель. – Мне нужно…

– Так, молчи и слушай внимательно. В той квартире, которую я недавно снимал, помнишь, перед боем? Я оставил для тебя сумку. Все, что может понадобиться. Ключ в почтовом ящике, как обычно.

Он говорит быстро, нервно, и я понимаю, что Макс волнуется. Макс знает моего отца. Знает, на что он способен. Видел шрамы на моей спине, слышал, как я давился криками, закрывая лицо подушкой после очередной экзекуции. Он сам недавно предложил от него избавиться, друг готов был сделать это за меня.

– Спасибо, но мне нужно другое. Нужно попасть домой. В особняк.

– Ты что, охренел? Туда сейчас даже птица не пролетит без его разрешения. Арни, послушай, я приеду. Прямо сейчас. Ты где? У меня есть план. Я все продумал. Ты можешь уехать в Питер, у меня там знакомые…

– Нет.

Слово вырывается резко, категорично. Макс замолкает, и я слышу его дыхание в трубке. Он понимает. Друг всегда понимал меня лучше других.

– Это моя война, брат. Я должен сам.

– Но…

– София там. С ним.

Я не знаю, откуда эта уверенность. Просто знаю, чувствую каждой клеточкой своего тела. Она там, в особняке, и ей плохо. Она в опасности. И каждая секунда промедления может стоить ей жизни.

Пауза. И в этой паузе я слышу понимание. Макс знает меня достаточно хорошо, чтобы понимать: я не отступлю. Я пойду до конца, даже если этим концом станет моя смерть.

– Хорошо. Ключ в почтовом ящике 23, квартира 45. Там есть все необходимое. И, Арни… будь осторожен. Пожалуйста. Как что – звони.

И тут меня осеняет, и внутри все переворачивается.

Я люблю ее. По-настоящему.

Не просто хочу, не просто одержим – я люблю ее так, что готов умереть за нее. Когда это произошло? Когда желание превратилось в нечто большее? Когда я стал нуждаться в ней, как в воздухе?

Наверное, с самого начала. Но я не хотел этого признавать. Был слишком горд, слишком уверен в себе, слишком далек от всего, что называется настоящими чувствами. Отец научил меня, что любовь – это слабость, что чувства делают тебя уязвимым. Что любовь всегда губит.

Но София… она не сделала меня слабым. Наоборот, она дала мне силу. Показала, каким я могу быть, если сниму маску циника и позволю себе просто жить. Просто любить.

Еду по ночной Москве к квартире Макса, и в голове крутятся мысли. С каждым поворотом, с каждым светофором моя ярость нарастает. Я представляю отца в его кабинете, как он планирует, просчитывает каждый ход. Как он всегда делал со мной.

Всю жизнь он играл мной, как шахматной фигурой. Переставлял с места на место, жертвовал ради достижения своих целей, использовал в своих играх. И я позволял ему это делать, потому что был слаб, потому что боялся его ярости, его наказаний.

Но Вена все изменила. Там, в той квартире, запертый, избитый, я впервые почувствовал не страх перед ним, а чистую, незамутненную ненависть. И силы этой ненависти хватило на все три дня пути домой.

Паркуюсь у дома Макса, выхожу из машины. Ключ действительно в почтовом ящике, как он и обещал. Поднимаюсь на нужный этаж, открываю дверь.

Квартира пуста, но на кухонном столе лежит спортивная сумка. Расстегиваю молнию и обнаруживаю внутри все, что может понадобиться: черную одежду, перчатки, маску, складной нож, который я подарил Максу на день рождения, пистолет без номера с двумя обоймами, немного наличных и записку.

«Я знаю, что ты не примешь помощь. Но ты не один. Всегда помни об этом. М.»

От этих слов в горле встает ком. Макс. Единственный человек, который знает меня настоящего и все равно остается рядом.

Быстро переодеваюсь, проверяю оружие. Пистолет заряжен, нож острый. Руки больше не дрожат – теперь я знаю, что делать. Теперь у меня есть план.

После душа смотрю на себя в зеркало в ванной и вижу его. Отца. Те же скулы, те же глаза, та же решительность в изгибе губ. Но есть и отличие – в моих глазах нет его холода. Есть огонь, есть ярость, но есть и любовь. То, чего никогда не было в его взгляде.

Я не стану таким, как он. Даже если мне придется убить его, я не стану таким, как он. Потому что я делаю это не ради власти, не ради контроля. Я делаю это ради любви.

Переодеваюсь в чистую одежду Макса, пью крепкий горький кофе, на Москву опускаются сумерки, иду к машине, снова беру телефон. Снова набираю номер Софии, хочу услышать ее голос. Хочу знать, что она жива.

Пальцы дрожат, когда я нажимаю кнопку вызова. Каждый гудок длится вечность. Первый. Второй. Третий.

Что, если она снова не ответит? Что, если с ней что-то случилось? Что, если…

– Алло?

Голос не ее. Глубокий, до тошноты знакомый баритон.

Отец.

Сердце замирает. Я сжимаю телефон так сильно, что экран трещит. Почему он отвечает на ее звонок? Почему она не может подойти сама?

Внутри все рушится. Вся ярость, весь страх, вся любовь – все сплетается в один тугой клубок, который разрывает грудь изнутри.

– Арнольд? – в его голосе ядовитое удовольствие, предвкушение. – Ты, наконец, решил позвонить домой, сынок?

Сын. Как я ненавижу это слово в его устах. Я никогда не был ему сыном. Я был проектом, экспериментом, марионеткой для его извращенных игр и далеко идущих планов. Он выращивал меня как оружие, формировал по своему образу и подобию, не понимая, что создает монстра, который однажды обернется против него.

Сжимаю руль свободной рукой и чувствую, как кровь приливает к голове.

– Где она? – слова выходят хрипло, сквозь сжатые зубы.

– Кто, дорогой? Твоя еврейская шлюшка? – он смакует каждое слово, и я чувствую, как что-то внутри меня рвется, как натянутая до предела струна.

Шлюха. Он назвал ее шлюхой. Софию, которая была чище всех, кого я знал. Которая видела во мне человека, а не сломанную куклу в руках отца. Которая любила меня, не требуя ничего взамен, кроме того, чтобы я был самим собой.

– О, она здесь. Совсем рядом. И знаешь что? Она оказалась очень… податливой. Прекрасно меня обслужила.

Красная пелена застилает глаза. В машине становится душно, я срываю с себя куртку, открываю окно. Холодный воздух врывается внутрь, но не остужает кипящую внутри лаву.

Я понимаю, что он играет, что хочет вывести меня из себя, но не могу сдержаться. В голове проносятся образы: его руки на ее теле, ее страх, ее боль…

– Если ты тронул ее…

– О, я не только трогал, сынок. Я пробовал. И должен признать, у тебя неплохой вкус.

Я бью кулаком по рулю так сильно, что срабатывает сигнал. Долгий протяжный звук, который, кажется, выражает все, что я чувствую.

Все детство, всю юность я ждал этого момента. Когда стану достаточно сильным, достаточно смелым, чтобы ответить ему. Сколько раз я представлял себе эту сцену? Сколько раз фантазировал о его смерти, о его крови на моих руках?

Но теперь это не просто месть за себя. Это месть за Софию, за маму, за всех, кого он сломал и уничтожил за годы своего правления.

– Послушай меня внимательно, ублюдок, – голос не узнать, он полон холода, обещающего мучительную смерть. – Я буду дома через полчаса. И если ты причинил ей боль, если ты хоть пальцем до нее дотронулся, я оторву тебе руки и засуну их тебе в глотку.

Отец смеется. Этот смех преследует меня всю жизнь, но сейчас в нем что-то другое. Неуверенность? Страх?

Впервые за двадцать лет я слышу в его голосе что-то кроме полной уверенности в себе. И это придает мне сил. Значит, он тоже понимает, что правила игры изменились. Что я больше не тот послушный мальчик, которого можно было ломать ремнем.

– Такие угрозы, Арнольд. Ты кого-то напоминаешь… не себя ли в зеркале? Ну да ладно. Мы все ждем тебя на семейном ужине. И твоя подружка тоже. Правда, сегодня на ней особый наряд – тот, что я для нее выбрал.

Завожу двигатель, выжимаю сцепление. Машина рычит, готовая сорваться с места.

Семейный ужин. Сколько их было? Сотни? Тысячи? Каждый раз одна и та же пытка: сидеть за одним столом с человеком, которого я ненавижу больше всего на свете, делать вид, что все нормально, что мы семья.

Но сегодня все будет по-другому. Сегодня я не буду играть по его правилам.

– Я. Буду. Там.

Каждое слово – обещание. Клятва. Приговор.

– Жду с нетерпением, сынок. Наконец-то нам будет что обсудить.

Связь обрывается, и я кладу телефон на панель. Руки на руле дрожат, но не от страха – от предвкушения.

С каждым километром прошлое всплывает все ярче, все четче. Все его уроки, все его наказания, вся та дрессировка, которой он подвергал меня с детства.

«Шульцы не показывают слабость», – его любимая мантра. «Шульцы берут то, что хотят», – еще одна. «Шульцы не знают жалости», – и эта тоже.

Он вбивал эти правила в мою голову ремнем, кулаками, унижениями. Он создавал из меня воина, который должен был стать его копией. И он почти преуспел.

Я буквально чувствую, как внутри меня борются два существа: то, кем меня сделал отец, и то, кем я хочу быть ради нее. Монстр и человек. Хищник и защитник.

Поворачиваю на знакомую дорогу. Сердце колотится, но руки уже не дрожат. Я готов.

Паркуюсь в тени деревьев, в двухстах метрах от ворот. Глушу двигатель, сижу в тишине, глядя на освещенные окна особняка. Где-то там София. Где-то там происходит что-то, что может разрушить нас навсегда.

Достаю телефон, набираю домашний номер. Отвечает дворецкий, его голос напряжен.

– Особняк Шульц.

– Это Арнольд. Скажите отцу, что я у ворот. И что семейный ужин начинается.

В трубке тишина, потом:

– Хорошо.

Выхожу из машины, в последний раз проверяю оружие. Пистолет за поясом, нож в кармане. Я готов к войне.

Ворота открываются с тихим жужжанием. Я иду по подъездной дорожке, и с каждым шагом моя ненависть крепнет. Ненависть к этому месту, к тому, что оно олицетворяет. К власти, построенной на страхе. К любви, которая душит, а не освобождает.

Входная дверь распахивается еще до того, как я дохожу до нее. Дворецкий стоит в проеме, его лицо каменное, но в глазах читается беспокойство.

– Добрый вечер, Арнольд. Вас ждут в столовой.

Киваю, вхожу в холл, и запах этого дома окутывает меня знакомым ужасом. Антиквариат, кожа, дорогой парфюм и что-то еще – страх, пропитавший стены за годы.

Но я больше не боюсь.

Иду по коридору в столовую, рука инстинктивно проверяет оружие. Нож в кармане, пистолет за поясом, спрятанный под курткой. Руки спокойны, сердце бьется ровно.

Глубоко вдыхаю, открываю дверь.

И вижу ее.

София сидит за столом напротив отца. Она бледная, напряженная. В ее глазах страх, но, когда она видит меня, что-то меняется. Надежда? Облегчение?

Отец сидит во главе стола, улыбаясь своей фирменной холодной улыбкой. В его глазах торжество, предвкушение. За столом также Марта и ее мать, бледные, в глазах страх, Вика нервно облизывает губы, крутит в пальцах вилку.

– Наконец-то, Арнольд. Мы так долго тебя ждали.

Вечер окутывает меня снова, уже второй раз с момента моего заточения в этом холодном каменном склепе, который хозяин дома гордо именует фамильным особняком. Усадьба Шульца-старшего – роскошная тюрьма, не более.

Сижу на подоконнике, обхватив колени дрожащими руками. Снежная буря за окном будто отражает бурю внутри меня – белые хлопья яростно бьются о стекло.

В выделенной мне спальне холодно – или это мне только кажется, несмотря на работающее отопление. Вся эта показная роскошь пропитана ледяным дыханием. Прижимаюсь лбом к оконному стеклу, и мгновенный ожог холода отдается болью, такой же острой, как боль неизвестности.

Мой телефон отобрали мгновенно после отъезда Александра Генриховича. Куда он уехал? Зачем? Мне не соизволили объяснить. Просто подошел один из его верных псов, охранник с каменным лицом, и протянул руку:

– Пожалуйста, отдайте, – в его взгляде читалось такое безжалостное спокойствие, что возражения застыли на губах, но я так ничего и не сказала.

Тетя, должно быть, с ума сходит от беспокойства. Двое суток тишины, ни одной весточки. Что она думает? К кому бросилась за помощью? Может, уже заявила в полицию о моем исчезновении? Хотя… какая полиция? Наивные мечты. Для таких, как Александр Генрихович, закон – это просто слово из пяти букв, не более. Такие люди всегда стоят над системой.

После его мерзкой попытки домогательств что-то неуловимо изменилось. Он отступил, но не сдался. В его взгляде читалось зловещее обещание – это лишь начало игры. А потом что-то случилось – срочный звонок, спешный отъезд и этот леденящий взгляд напоследок: «Наш разговор не окончен, София. Особенно теперь, когда мой сын снова проявил неповиновение».

Меня передергивает от воспоминаний, словно от электрического разряда. Арнольд… Где же ты? Что с тобой сделали? Жив ли ты вообще или… Не могу даже мысленно закончить эту фразу. Последнее полученное сообщение – короткое «Люблю». Одно слово, за которым разверзлась бесконечная пропасть ожидания и страха.

Дверь распахивается без предупреждения. Я вздрагиваю всем телом, поворачиваюсь – Марта. Крохотная фигурка в домашнем платье, с плюшевым единорогом, зажатым в маленьких ручках. В ее глазах тревога, смешанная с детским любопытством.

– София, ты еще не спишь? – шепчет, переминаясь у двери, будто боится войти без разрешения.

– Нет, милая. Входи, – мой голос звучит неожиданно хрипло от долгого молчания.

Она идет ко мне с детской непосредственностью, вскарабкивается на подоконник, прижимается. От нее пахнет детским шампунем, чем-то сладким и той невинностью, которая кажется инородной в этом доме, полном интриг и злобы.

– Мне страшно, – признается она так тихо, что я едва разбираю слова. – Мамочка плачет в своей комнате, а меня к ней не пускают. Говорят, она болеет, но это неправда… она плачет, я слышала через дверь.

Обнимаю хрупкие плечики, пытаюсь поделиться теплом, которого самой не хватает. Бедный ребенок. Восьмилетняя девочка не должна дрожать от страха в собственном доме.

– Все наладится, – лгу я, потому что не могу сказать правду ребенку. Да и какова она, эта правда? Я сама уже не верю в счастливый финал этой истории.

– У папы опять беда с Арни, – вдруг произносит она, рассеянно постукивая копытцем игрушечного единорога по деревянному подоконнику. – Те злые дяди, что приходили вчера, сказали, что Арни убежал от них и теперь едет домой. Папа так кричал, когда узнал… я никогда не слышала, чтобы он так кричал.

Мое сердце замирает, пропускает удар, а потом начинает колотиться с бешеной скоростью. Арнольд сбежал? Возвращается сюда? Надежда вспыхивает ярким пламенем, но тут же гаснет, придавленная тяжестью страха. Что будет, если он действительно приедет? Что сотворит с ним отец на этот раз?

– Марта, ты подслушивала разговоры взрослых? – стараюсь говорить спокойно, хотя внутри все сжимается в болезненный комок.

– Не нарочно, – она надувает губки, как маленький обиженный хомячок. – Просто папа так вопил, что даже стены тряслись. А потом я вышла попить водички и услышала, как охранники шептались. Они говорили, что Арни вырвался от каких-то людей, которые за ним следили. Что он их побил и убежал!

В ее голосе звучит неприкрытое восхищение, а в глазах – гордость за брата. Для нее Арнольд – супергерой, рыцарь в сияющих доспехах, принц из волшебной сказки.

– Но мне совсем не страшно, – продолжает она с той непоколебимой уверенностью, на которую способны только дети. – Арни спасет нас всех. Он настоящий принц, а вы – принцесса, которую он освободит от злого колдуна-короля.

Я сдавленно кашляю, пытаясь замаскировать нервный смешок, смешанный с подступающими слезами. Если бы жизнь была такой простой, как детские истории с гарантированным счастливым концом…

– Почему ты решила, что я принцесса? – спрашиваю мягко, перебирая ее светлые, почти серебристые локоны.

– Потому что ты самая красивая и добрая, – отвечает она с детской серьезностью. – И потому что Арни тебя по-настоящему любит. Он никого так сильно не любил раньше. Он сам мне это сказал, по секрету.

Слезы подступают к горлу, затрудняя дыхание. Арнольд говорил о своих чувствах ко мне с младшей сестрой? Этот вечный бунтарь, этот заядлый циник, который боится проявить слабость даже наедине с собой?

– Тебе пора уже спать, малышка, – шепчу я, борясь с дрожью в голосе. – Уже совсем поздно, и…

– Можно я останусь с тобой? – перебивает она, сжимая мою руку своими крохотными пальчиками. – Мне так страшно одной. В доме что-то происходит, все ходят как привидения, разговаривают шепотом. Даже Владимир Сергеевич не улыбается больше.

Владимир Сергеевич – дворецкий, единственный в этом особняке, кто смотрит на меня с неприкрытым сочувствием, хоть и не показывает этого в присутствии хозяина.

– Конечно, оставайся, – соглашаюсь я, ощущая укол совести, оттого что рада компании испуганного ребенка, который ищет у меня защиты.

Утро приносит перемены – я чувствую их, едва открыв глаза. Когда мы с Мартой спускаемся к завтраку, я понимаю, что атмосфера в доме неуловимо изменилась. Слуги носятся взад-вперед, словно муравьи перед грозой: полируют и без того сверкающую мебель, расставляют роскошные свежие букеты в вазах, которых раньше не было.

– Что творится? – спрашиваю у горничной, которая с сосредоточенным лицом меняет скатерть в столовой.

– Господин возвращается, – отвечает она тихо, избегая смотреть мне в глаза. – Сегодня к вечеру. Будет ужин.

Меня будто окатило ледяной водой. Александр Генрихович возвращается. В голове эхом отдаются его последние слова: «Наш разговор не окончен, София».

На уроке с Мартой я не могу сконцентрироваться, как ни стараюсь. Пальцы предательски дрожат, голос срывается на шепот, когда пытаюсь объяснить ей новую тему. Девочка замечает мое состояние, но деликатно молчит, лишь смотрит своими невероятными голубыми глазами.

После обеда, когда Марту увезли на занятия балетом, я в отчаянии пытаюсь найти способ связаться с внешним миром. Компьютеры надежно защищены паролями, стационарные телефоны отключены, мобильной связи нет, а выйти за пределы особняка невозможно – охрана у ворот усилена вдвое.

Я в западне. В роскошной позолоченной клетке.

Вечер наступает безжалостно быстро. Дворецкий приносит платье – темно-синий шелк, струящийся как вода, с вызывающе глубоким декольте.

– Господин просил передать, что ожидает вас к ужину, – сообщает он сухим тоном, в котором мне чудится нотка сожаления. – В восемь часов ровно. И настоятельно рекомендовал надеть именно это.

Беру наряд кончиками пальцев, как ядовитую змею, чувствуя подкатывающую к горлу тошноту.

– А если я откажусь явиться?

Владимир Сергеевич смотрит на меня с неприкрытой жалостью, которую не может скрыть даже профессиональная маска невозмутимости.

– Категорически не советую, София Валерьевна. Господин нынче не в том настроении, чтобы терпеть неповиновение. От кого бы то ни было.

Когда дверь за ним закрывается, я со злостью швыряю платье на постель и падаю рядом, задыхаясь от бессильного гнева и отчаяния. Что задумал этот монстр? Зачем настаивает на этом спектакле с ужином? Почему выбрал для меня столь откровенный наряд?

Час до назначенного времени проносится как в горячечном бреду. С отвращением натягиваю платье, невольно поражаясь тому, как безупречно оно облегает фигуру. Откуда ему известен мой размер с такой точностью? Мысль о том, что Александр Генрихович столь пристально изучал мое тело, вызывает приступ тошноты.

С вызовом собираю волосы в тугой, строгий пучок – мой маленький акт сопротивления. Пусть заставил надеть это непристойное платье, но выглядеть буду по-своему, а не как куколка из его грязных фантазий.

Без пяти восемь я медленно спускаюсь по мраморной лестнице, чувствуя, как колотится сердце где-то в районе гортани. Робко вхожу в столовую и замираю на пороге, пораженная открывшейся картиной.

За огромным столом сидит Марта в пышном нарядном платьице с оборками, напротив – Виктория, бледная, как полотно, с опухшими от слез глазами и застывшим выражением обреченности на лице. Во главе стола – пока пустующий стул Александра Генриховича, зловещий трон домашнего тирана.

– София, – Виктория кивает мне с напряженной вежливостью. В ее голосе странная смесь страха и… облегчения? – Присаживайтесь, пожалуйста. Он будет с минуты на минуту.

Опускаюсь на стул рядом с Мартой, которая тайком сжимает мою ладонь под столом своими горячими пальчиками. В комнате воцаряется гнетущая тишина, прерываемая лишь зловещим тиканьем старинных часов и беззвучными движениями слуг, которые суетливо расставляют тарелки, разливают воду, раскладывают столовые приборы.

Не успеваю я осмыслить эти слова, как двери столовой распахиваются с драматичным размахом. На пороге высится Александр Генрихович – громадный, величественный в своем безупречном темном костюме. Его лицо похоже на посмертную маску, но в глазах клубится что-то темное, опасное, почти безумное.

– Добрый вечер, дамы, – его голос сух и колюч, как растрескавшийся лед. – Рад видеть вас такими… нарядными на нашем семейном ужине.

Он проходит к своему месту с царственным достоинством, садится, неспешно разворачивает крахмальную салфетку. Затем демонстративно смотрит на часы и улыбается – и от его улыбки кровь застывает в жилах.

– Осталось дождаться нашего почетного гостя, – произносит он с фальшивой сердечностью, поднимая бокал с рубиновым вином. – Он должен появиться с минуты на минуту. Не терпится начать наш… задушевный разговор.

И в этот самый момент звенит дверной колокольчик. Все вздрагивают, даже сам хозяин дома, хотя он молниеносно маскирует свою реакцию за ширмой надменной уверенности.

– Владимир! – зовет он дворецкого властным голосом. – Пригласите нашего блудного сына к столу. Пусть разделит с нами трапезу… возможно, последнюю.

Мое сердце замирает, а потом начинает биться с такой силой, что я боюсь потерять сознание. Арнольд? Неужели он действительно здесь, в этом доме?

Во мне бушует ураган противоречивых эмоций – отчаянная радость и столь же отчаянный ужас. Если это действительно он, то что задумал его отец? Зачем весь этот театральный спектакль с семейным ужином, с платьем, с этой зловещей атмосферой последнего суда?

Я слышу приближающиеся шаги в коридоре – твердые, решительные. Двери столовой открываются… и на пороге возникает ОН.

Арнольд.

Одетый во все черное, бледный до синевы, с темными кругами под глазами, осунувшийся, но живой! Он смотрит прямо в глаза своему отцу, а потом его взгляд находит меня, и в этом взгляде такая буря эмоций, что у меня перехватывает дыхание.

Облегчение, нежность, ярость, железная решимость – все смешалось в его невероятных голубых глазах, которые говорят со мной без слов.

– Наконец-то, Арнольд, – голос Александра Генриховича звучит почти дружелюбно, отчего мороз пробегает по коже. – Мы все так долго тебя ждали. Особенно София. Не правда ли, дорогая?

Воздух в комнате сгущается, пропитывается электричеством приближающейся грозы. Я вижу, как напрягаются плечи Арнольда под черной тканью, как сжимаются в кулаки его руки.

Замечаю, как Виктория вжимается в свое кресло, словно пытаясь стать невидимой, исчезнуть. Как Марта смотрит на старшего брата сияющими от радости глазами, в которых мерцает недетское понимание нависшей угрозы.

Арнольд входит в столовую с гордо поднятой головой, закрывает за собой двери и смотрит прямо в глаза своему отцу без тени страха или подобострастия.

– Добрый вечер, отец, – его голос звучит обманчиво спокойно, но я слышу в нем скрытую сталь. – Думаю, пришло время поговорить как взрослые люди. Я больше не буду играть по твоим правилам.

И я понимаю с пронзительной, кристальной ясностью: сегодня все изменится. Навсегда. И не всем суждено увидеть завтрашний рассвет.

Горячие слезы обжигают глаза, когда я смотрю на Арнольда. Я готова на все, чтобы спасти его, защитить, увезти далеко отсюда.

Мой мальчик, мой гордый, несломленный принц вернулся за мной. Как же я его люблю!..

Арни

Воздух в гостиной застыл, сгустился от напряжения. Я чувствую его – тяжелый, давящий на грудь, пропитанный запахом страха и ненависти. Хрустальные люстры отбрасывают безжалостно яркий свет, показывающий все оттенки нашего семейного кошмара.

Отец восседает во главе стола. Александр Генрихович Шульц – безупречен в своем дорогом костюме, с идеально уложенными седеющими волосами и ледяными глазами, пронзающими насквозь.

Я ненавижу эти глаза. Ненавижу то, как они смотрят на меня – словно на непослушную куклу, на испорченный товар. Неудачный генетический эксперимент.

Но я не смотрю на отца. Мой взгляд прикован к Софии.

В темно-синем платье она кажется хрупкой и неземной, как видение из другого мира. Ее взгляд встречается с моим, и в нем я вижу все, что когда-либо хотел найти: веру, надежду, принятие. Любовь. Настоящую. Не ту извращенную пародию, которую мой отец называет любовью.

София. Мое спасение. Мое искупление. В ее глазах я не монстр, не Шульц-младший, не наследник империи, построенной на крови и страхе. В ее глазах я просто Арнольд – мужчина, достойный любви.

Марта дрожит, но храбро пытается улыбнуться мне. Моя маленькая сестренка, единственный лучик света в этом мрачном доме. А напротив – Вика, бледная тень женщины с опухшими от слез глазами и потухшим взглядом. Ее руки заметно дрожат, когда она поднимает бокал с водой. Да, золотая клетка оказалась для нее тюрьмой.

– Должен признать, сын, – голос отца разрезает тишину, – ты превзошел мои ожидания. Вернуться сюда после… побега… Это дерзко. Это почти… впечатляет.

В его голосе – фальшивое восхищение, отравленное ядом насмешки. Я чувствую, как мой желудок сжимается в комок.

– Я здесь не для того, чтобы получить твое одобрение, – мой голос звучит глухо, как будто пропущенный через фильтр многолетней ненависти.

– А за чем же еще? – он приподнимает бровь в притворном удивлении. – За своей… учительницей?

Его взгляд скользит по Софии, как грязные пальцы, и меня захлестывает волна неконтролируемой ярости. В глазах темнеет.

– Не смей даже смотреть на нее, – каждое мое слово – словно удар ножом в воздух между нами.

– Иначе что? – отец улыбается, демонстрируя идеальные зубы хищника. – Что ты мне сделаешь, мальчик? Они забрали твое оружие у входа. Ты безоружен, беспомощен. Как всегда. Ты ничего не можешь сделать, никогда не мог.

Но отец ошибается, в кроссовке лежит нож, двадцать сантиметров холодной стали – моя последняя страховка. Три секунды – и лезвие окажется у его горла. Но не сейчас. Еще рано.

– Зачем ты привел сюда Софию и держишь ее как пленницу? – спрашиваю я, пытаясь унять бешено колотящееся сердце.

– Пленницу? – отец театрально вскидывает руки. – Что за мелодрама! София – гостья в нашем доме. Не так ли, моя дорогая?

София вздергивает подбородок, и в этом жесте столько достоинства, что мое сердце переполняется гордостью и болью одновременно.

– Гости могут уйти, когда захотят, – ее голос звенит, как сталь. – У меня такой возможности нет.

– Детали, – небрежно отмахивается отец. – Важнее другое. Я дал тебе шанс, Арнольд. Шанс доказать свою лояльность. А ты… ты меня разочаровал. Снова.

– Лояльность? – горечь наполняет мой рот. – Ты так называешь слепое подчинение? Убийства по твоему приказу? Запугивание невинных?

– Я называю это семейным бизнесом, – отец делает глоток вина. – Бизнесом, который кормит тебя, дает тебе кров, образование, возможности…

– Который уничтожил маму, – мои слова падают в тишину комнаты тяжелыми камнями.

Лицо отца каменеет, жилка на виске начинает пульсировать.

– Я запретил упоминать ее в этом доме!

– Боишься призраков, отец? – меня трясет от едва сдерживаемой ярости. – Боишься, что ее дух явится сюда и спросит, почему ты довел ее до самоубийства?

– Молчи, – его голос опасно понижается.

– Нет! – воспоминания накатывают волной, и я уже не могу остановиться. – Ты знаешь, что я видел в тот день? Что навсегда отпечаталось в моей памяти? Я нашел ее, отец. Я! Маленький мальчик! В ванной, в луже крови, с этими… этими перерезанными венами!

Марта всхлипывает, Вика сдавленно вскрикивает, закрывая рот ладонью. София смотрит на меня с такой болью, словно чувствует каждую мою рану как свою.

– Прекрати! – рявкает отец, ударяя кулаком по столу. Посуда подпрыгивает, вино выплескивается из бокалов. – Она была слаба. Ты такой же слабак, если оплакиваешь ее спустя столько лет!

– Слаба? – я вскакиваю, опрокидывая стул. – Ты сломал ее! Превратил в тень! Изменял, унижал, контролировал каждый ее шаг, каждый вздох! Ты высасывал из нее жизнь годами, пока она не решила, что смерть – единственный выход!

– Сядь! – его голос грохочет, как гром.

– Нет! – я опираюсь на стол, наклоняясь к нему. – Я больше не твоя марионетка. Не твое оружие. Я пришел забрать Софию и Марту, и если для этого мне придется переступить через твой труп…

– Ты такой же, как я, – отец медленно поднимается, и его глаза горят холодным огнем. – Моя плоть, моя кровь. Ты – Шульц до мозга костей. Зверь. Хищник.

– Нет, – качаю я головой, чувствуя, как по щекам текут слезы, которых я не проливал пятнадцать лет. – Я не ты. Никогда не буду тобой.

– Неправда, – голос Софии звенит в воздухе. – Я знаю Арнольда. Настоящего. Не того, кого вы пытались из него сделать.

Отец смеется – резким, лающим смехом, от которого стынет кровь.

– Как трогательно. Любовь спасает чудовище, превращает его в принца. Слишком много сказок ты читала, девочка, – он поворачивается ко мне. – Скажи ей, сколько людей ты обманул и был к ним жесток. Скольких женщин ты имел. Скажи, как ты наслаждался этим. Как кровь будоражила тебя, давала ощущение власти. Мы одной крови, сын. Ты – это я.

Смотрю на Софию, и сердце разрывается у меня в груди. Что, если отец прав? Что, если она отвернется от меня, когда узнает, какой я на самом деле? Когда увидит всю черноту, которая живет внутри меня?

Я готов на все, чтобы уничтожить стоящего передо мной монстра, даже убить его собственными руками. Я чувствую, как сжимаются мои пальцы, представляя, как я сжимаю его горло. Но каждый шаг во тьму – это шаг прочь от Софии.

Убить его – значит стать им. Не убить – значит оставить его в нашей жизни навсегда.

Мучительный выбор разрывает меня изнутри. Я могу потерять Софию, если убью отца. Или могу потерять ее, потому что отец никогда не позволит нам быть вместе. Эта боль невыносима – боль от осознания, что нет правильного пути. Что мои руки в любом случае будут в крови – его или нашей.

– Хватит, – неожиданно говорит Вика, и в ее голосе звучит сталь, которой я никогда раньше не слышал. – Хватит лжи, Александр.

Все замирают от неожиданности. Вика поднимается со своего места – маленькая, хрупкая женщина с неожиданно прямой спиной и решительным взглядом. Для меня она всегда была глупой куклой.

– Девять лет, – начинает она, и ее голос дрожит, но не от страха, а от едва сдерживаемой ярости. – Девять проклятых лет я терпела твои извращенные фантазии, твои унижения, твои побои. Девять лет ты заставлял меня подчиняться твоим больным желаниям, которые не имеют ничего общего с нормальными человеческими отношениями.

Она смотрит на отца с таким презрением, что даже мне становится не по себе.

– Думаешь, я не знаю, что ты изменял мне все это время? И что ты делал с теми девушками в элитных частных борделях? Ты чудовище. Не человек. Я видела записи с твоих «частных вечеринок». Ты коллекционировал их, как трофеи!

– Сядь на место, женщина, – цедит отец, но впервые я слышу в его голосе нотки беспокойства. – Не твое дело…

– Мое! – ее крик похож на крик раненой птицы. – Когда ты начал смотреть на Марту тем же взглядом – это стало моим делом!

Вика вдруг разражается горьким смехом:

– Знаешь, что самое отвратительное? Что девять лет назад я повелась на твой образ «успешного бизнесмена». Думала, что выхожу замуж за человека с положением, властью, будущим. А вышла за монстра с деформированной психикой! – ее лицо искажается от отвращения. – Каждый раз, когда ты прикасался ко мне, меня тошнило. Каждый. Чертов. Раз! Твои «особые потребности» в постели, твои фантазии о боли и унижении – ты больной, Александр!

Теперь я понимаю, почему она была такой бледной, такой изможденной все эти годы. То, что я принимал за слабость, было ежедневной борьбой за выживание в аду.

– С меня хватит твоей грязи, твоего садизма, твоих извращений, – продолжает она, и в ее словах столько непримиримого отвращения, что отец впервые выглядит растерянным. – Алексей показал мне, что близость может быть другой – теплой, нежной, естественной. Без боли, без унижения, без грязных ролевых игр с несовершеннолетними проститутками!

– Ты… ты посмела… с этим ничтожеством?.. – отец почти задыхается от ярости.

– С нормальным человеком! – выкрикивает она. – Который не наслаждается чужой болью! Который видит во мне женщину, а не вещь для удовлетворения своих больных фантазий!

Марта рыдает навзрыд, София прижимает ее к себе, шепчет что-то успокаивающее. А я… Я смотрю на отца и вижу, как его лицо искажается от ненависти.

– Ты рылась в моих вещах? – его голос дрожит от ненависти. – Ты… ничтожество. Ты всего лишь кусок мяса. Вещь, которую я купил, чтобы она согревала мне постель и рожала детей!

Вика шатается, словно от удара, но остается стоять.

– Я человек, – говорит она тихо, но твердо. – Я живая. Я настоящая. И я не позволю тебе разрушить еще одну жизнь.

И тут я вижу, как она медленно, словно в замедленной съемке, достает из складок платья револьвер.

– Я забрала его у твоего охранника, когда он валялся пьяный в подсобке, – говорит она, видя удивление на лице отца. – Неделю назад.

Мысли вихрем проносятся в моей голове. У моей матери не хватило смелости защитить меня от отца. Она выбрала смерть, оставив меня наедине с монстром.

А Вика – женщина, которую я годами презирал за покорность, – нашла в себе силы противостоять чудовищу. Не только ради своей дочери, но и ради всех нас.

Я смотрю на нее с новым уважением, даже восхищением. Девять лет она жила в аду и не сломалась. Сохранила человечность там, где это казалось невозможным.

– Виктория, – отец вытягивает руки перед собой, его голос меняется, становясь почти умоляющим. – Подумай, что ты делаешь… Ты мать Марты, ты не можешь…

– Именно поэтому я должна, – она поднимает револьвер и направляет его прямо в лоб отцу. Ее рука не дрожит. – Чтобы защитить свою дочь.

Время замирает. Я вижу, как София делает шаг вперед, ее губы размыкаются:

– Виктория, не надо, мы найдем другой выход…

В ее глазах – отчаяние и мольба. Но я знаю, что другого выхода нет. Не с таким человеком, как мой отец. Он никогда нас не отпустит. Никогда не оставит в покое.

– Вика, – начинаю я, еще не зная, хочу ли я остановить ее или поддержать.

И в этот момент раздается выстрел. Оглушительный, разрывающий воздух на части.

Время останавливается. Кровь брызжет на белоснежную скатерть. Кровь моего отца. Кровь, которая течет и во мне.

Марта кричит, Вика стоит с револьвером в руках, и на ее лице странное, почти умиротворенное выражение.

А я чувствую, как что-то ломается внутри меня – и в то же время освобождается. Словно цепи, которые сковывали мое сердце, наконец разорвались.

Я свободен. От его тирании, от его контроля, от страха за сестру.

И в то же время, глядя на безжизненное тело, я с горькой иронией понимаю: я никогда еще не был так несвободен. Теперь вся империя Шульца перейдет в мои руки.

Все его дела, все его грехи, все долги и обязательства. Все, от чего я пытался сбежать, вернулось ко мне.

Солнечные лучи пробиваются сквозь тонкие шторы, расчерчивая пол в квартире Арнольда геометрическими узорами. Я сижу в глубоком кресле, обхватив руками колени, и наблюдаю за Мартой. Девочка устроилась на полу, вокруг нее россыпь цветных карандашей, и она сосредоточенно выводит что-то на большом листе бумаги.

Прошло три недели.

Три недели с того ужасного вечера, который перевернул наши жизни. Три недели, как я живу в квартире Арнольда, помогая заботиться о Марте, пока он разбирается с отцовским наследством и пытается удержать от краха многомиллионную империю, построенную на крови и страданиях.

Закрываю глаза, и воспоминания накатывают волной – отчетливые, как будто все произошло вчера.

Холодный, напряженный вечер в особняке Шульца. Тяжелая атмосфера за ужином. Ледяной взгляд Александра Генриховича, от которого стыла кровь. А потом – появление Арнольда. Измученного, осунувшегося, с кругами под глазами, но пылающего такой решимостью, что становилось страшно.

Крики, обвинения, признания. Такая концентрация боли и ярости, что, казалось, воздух мог воспламениться.

«Я нашел ее, отец… Я! Маленький мальчик! В ванной, в луже крови, с перерезанными венами!»

Его слова до сих пор звучат у меня в голове. Сколько боли было в его глазах, когда он говорил о своей матери. Женщине, которую я никогда не видела, но чей призрак теперь всегда рядом.

А затем – неожиданный поворот. Виктория, всегда такая тихая, запуганная, вдруг поднялась со своего места. И в ее глазах вспыхнул такой огонь, что все замерли.

«Девять проклятых лет я терпела твои извращенные фантазии, твои унижения, твои побои…»

Выстрел. Оглушительный, неожиданный. Кровь забрызгала белоснежную скатерть. Крик Марты. Я закрыла ей глаза, отвела наверх, как просил Арнольд. Уложила спать, напевая колыбельные, рассказывая глупые сказки – все, чтобы заглушить случившийся кошмар.

Когда Марта наконец заснула, я спустилась вниз и услышала, как Арнольд разговаривает с охраной и дворецким.

«Сто тысяч долларов каждому, прямо сейчас. Еще по сто – после того, как все уладится с полицией. Версия такая: неизвестный проник в дом через окно библиотеки…»

Холодный, расчетливый голос. Совсем не тот Арнольд, которого я знала. В ту ночь он спасал Викторию – женщину, которая убила его отца. Спасал, хотя мог сделать это сам. И я рада, что не он нажал на курок.

Потом были долгие часы с полицией. Бесконечные объяснения, повторение заученной истории. Арнольд держался как скала – спокойный, уверенный, немного подавленный. Настоящий наследник империи. А Виктория… она словно окаменела. Не плакала, не кричала. Просто сидела, уставившись в одну точку, едва отвечая на вопросы.

К утру все закончилось, и Арнольд привез нас в свою городскую квартиру.

А потом были похороны.

Пышные, с венками и соболезнованиями от высокопоставленных чиновников, бизнесменов, политиков. Я стояла позади Арнольда, держа Марту за руку, и слушала, как один за другим выступали люди, восхваляя достоинства Александра Генриховича Шульца. Какой он был великий предприниматель, меценат, семьянин, патриот…

Ложь. Все это было ложью. Никто не плакал – даже Марта, которая лишь непонимающе смотрела на гроб с телом отца. Ни одной слезинки. Только пустые слова, формальные жесты. И это было, пожалуй, самое страшное – видеть, как после смерти чудовище превращается в святого просто потому, что у него были деньги и связи.

– Софи, смотри! Я закончила! – голос Марты возвращает меня в реальность.

Тонкие пальчики протягивают мне рисунок. Сердце сжимается, когда я смотрю на него: большой дом с садом, качелями и яблоней. У дома – четыре фигурки: высокий мужчина со светлыми волосами, женщина с длинными темными волосами, маленькая девочка и крошечная фигурка в чем-то, напоминающем коляску.

– Это наш новый дом! – восторженно объясняет Марта. – Арни обещал, что мы не останемся в этой скучной квартире. Мы купим настоящий дом, с садом и качелями. Вот это Арни, – она тычет пальчиком в высокую фигуру. – Это ты, Софи. Это я. А это ваш малыш!

Меня бросает в жар. Я чувствую, как кровь приливает к щекам, а в горле образуется тугой комок.

– Наш… малыш? – переспрашиваю я севшим голосом.

– Ну да! – беззаботно отвечает Марта. – У вас с Арни будет ребенок, и мы станем настоящей семьей! Он будет самым красивым и умным, потому что ты красивая, а Арни умный.

Моя рука непроизвольно тянется к животу. Никто не знает… никто, кроме меня. Вчера вечером, когда Арни задержался на работе, а Марта уже спала, я сделала тест. Две полоски проявились почти мгновенно, не оставив места сомнениям.

Я беременна. И пока не сказала об этом Арнольду.

Не потому, что я боюсь его реакции. Просто сейчас он так занят, разбираясь с последствиями смерти отца. Особняк Шульца выставлен на продажу вместе со всем имуществом – Арни сказал, что передаст вырученные деньги в благотворительный фонд помощи жертвам насилия.

Тайный бизнес отца, о котором лучше не знать подробностей, он собирается передать партнерам, чтобы дистанцироваться от всего, что связано с криминалом.

Он приходит поздно, измотанный, с потухшим взглядом. Я вижу, как он старается быть сильным ради нас с Мартой. Как проверяет уроки сестры, читает ей на ночь, спрашивает, как прошел мой день. Но в его глазах такая бездна усталости, что я не решаюсь добавлять ему новых забот.

И вот теперь восьмилетняя девочка словно прочитала мои мысли и нарисовала будущее, которое одновременно пугает и манит меня.

– А еще мама приедет к нам, когда поправится, – продолжает Марта, не замечая моего смятения. – Вот, видишь, я нарисовала для нее скамейку в саду. Она будет сидеть там и смотреть, как малыш играет. Арни сказал, что маме скоро станет лучше.

С Викторией все сложно.

Неделю назад Арнольд, посоветовавшись с врачами, отправил ее в частную психиатрическую клинику за городом. «Посттравматическое расстройство», «острая реактивная депрессия», «диссоциативное расстройство» – такие диагнозы поставили ей специалисты.

Но я-то знаю правду: Виктория не может жить с осознанием того, что убила человека, даже если этот человек был чудовищем. Плюс ей предстоит долгая реабилитация после наркотиков. Сумеет ли она с этим справиться, еще неизвестно.

Перед отъездом в клинику она попросила Арнольда позаботиться о Марте. Он оформил временную опеку над сестрой, и мы втроем пытаемся создать подобие нормальной жизни в этой безликой квартире.

– Это очень красивый рисунок, Марта, – говорю, пытаясь справиться с дрожью в голосе. – Но как ты догадалась… о малыше?

– Я видела, как ты смотришь на детей в парке, – серьезно отвечает девочка. – И как ты трогаешь свой живот, когда думаешь, что никто не видит. И еще ты перестала пить кофе, который так любишь. А Арни говорил, что, когда женщина ждет ребенка, она часто не может пить кофе, потому что ее тошнит.

Проницательность этой девочки иногда пугает меня. За свои восемь лет она, кажется, повидала и поняла больше, чем многие взрослые.

– А Арни будет рад? – спрашиваю, не в силах сдержать беспокойство. – Как ты думаешь?

– Конечно! – Марта смотрит на меня с таким искренним удивлением, словно я спросила, восходит ли солнце по утрам. – Он же любит тебя, Софи. И всегда говорит, что хочет настоящую семью, не такую, как у нас раньше.

Мое сердце сжимается от нежности к этому ребенку, который верит в будущее с такой поразительной силой. Который пережил кошмар – и сохранил способность мечтать.

– Иди сюда, – говорю я, раскрывая объятия.

Марта бежит ко мне, забирается на колени, прижимается. От нее пахнет карамельными леденцами и детским шампунем. Я обнимаю ее, и мы сидим так какое-то время, молча, слушая тиканье часов и шум города за окном.

– Сегодня скажешь Арни? – шепчет Марта, не отрываясь от моего плеча.

– Да, – отвечаю я, неожиданно для себя принимая решение. – Сегодня скажу.

Марта поднимает голову и смотрит на меня серьезными голубыми глазами – совсем как у брата.

– Не бойся, – говорит она с недетской мудростью. – Все будет хорошо. Теперь мы семья, правда?

– Правда, – соглашаюсь, чувствуя, как к глазам подступают слезы.

Моя рука снова ложится на живот, где сейчас растет новая жизнь. Жизнь, которая ничего не знает о кошмаре, через который мы прошли. О выстреле, кровавых пятнах на белой скатерти, ледяном голосе Арнольда, подкупающего охрану, фальшивых речах на похоронах.

Эта жизнь начнется с чистого листа. Без призраков прошлого. Без проклятия семьи Шульц.

И, глядя на рисунок Марты, на этот солнечный, яркий мир, который она создала с помощью цветных карандашей, я впервые за долгие недели позволяю себе поверить, что, может быть, все действительно будет хорошо.

И никому больше не будет больно.

Арни

Майское солнце заливает спальню теплым светом, отражаясь от светлых стен и создавая ощущение, будто комната наполнена жидким золотом. Стою у окна, прижав телефон к уху, и слушаю монотонный голос Калинина – моего нового делового партнера, который уже пятнадцать минут рассказывает о каких-то проблемах с поставщиками.

– Да, я понимаю серьезность ситуации, – отвечаю механически, хотя мои мысли уже давно блуждают где-то далеко от этого разговора.

Прошло шесть месяцев с того страшного вечера в доме моего отца. Шесть месяцев новой жизни, которая все еще кажется мне чем-то нереальным, словно я вот-вот проснусь в своей старой комнате, в старом особняке, и все это окажется лишь сном.

Но это не сон.

Я смотрю в окно, на наш просторный двор, где София руководит рабочими, развешивающими разноцветные шары на деревьях. Сегодня Марте исполняется девять лет, и моя маленькая сестренка впервые за долгое время будет праздновать день рождения, как обычный ребенок – с тортом, свечами, подарками и друзьями.

Не с фальшивым торжеством, которое обычно устраивал отец, приглашая своих деловых партнеров с детьми, чтобы в очередной раз продемонстрировать, какой он «примерный семьянин».

– Арнольд, ты меня слушаешь? – голос Калинина возвращает меня в реальность.

– Конечно, – вру, не отрывая взгляда от Софии. – Проблема с таможней, задержка поставок. Я займусь этим в понедельник.

– Но мне нужен ответ сегодня…

– Сегодня у моей сестры день рождения, – отрезаю. – Я не собираюсь портить ей праздник из-за бумажной волокиты. Если тебя это не устраивает, можешь поискать другого партнера.

Короткое молчание, затем извиняющийся тон:

– Прости, ты прав. Конечно, семья важнее. Передавай малышке мои поздравления.

Усмехаюсь. Удивительно, как быстро меняется отношение людей, когда ты проявляешь характер. Или когда за твоей спиной капитал, сопоставимый с бюджетом небольшой страны.

– Непременно передам. До понедельника.

Заканчиваю звонок, бросаю телефон на кровать. Мне уже двадцать один, и вместо того, чтобы ходить на студенческие вечеринки и просиживать ночи за видеоиграми, я управляю бизнес-империей, забочусь о сестре, достраиваю дом и готовлюсь стать отцом.

Отец.

Внутри все переворачивается, когда я думаю об этом. София сейчас на седьмом месяце беременности, и под просторным летним платьем уже отчетливо виден округлый животик.

Когда она сказала мне о ребенке, я испытал странную смесь ужаса и восторга. Я не планировал становиться отцом так рано, тем более при таких обстоятельствах – дело об убийстве моего отца до сих пор не закрыто, хотя сейчас это меня все меньше беспокоит.

Главное, что его больше нет. Нет этого тяжелого взгляда, нет этого ощущения постоянной опасности, нет необходимости всегда быть начеку. Но на спине остались шрамы – как вечное напоминание о нем.

Наблюдаю, как София указывает рабочим, где именно повесить гирлянду. Она сдувает прядь волос, упавшую на лицо, и машинально гладит рукой живот. От этого простого, интимного жеста у меня перехватывает дыхание.

Она прекрасна.

До безумия, до дрожи в коленях прекрасна. Ее светлые волосы собраны в небрежный пучок, лицо раскраснелось от солнца и волнения, и она выглядит такой живой, такой настоящей, что иногда я боюсь – вдруг это все мираж? Вдруг она исчезнет, и я останусь один в темноте, среди призраков прошлого?

Из кухни доносится ворчание тети Розы, которая переехала к нам, чтобы помогать с Мартой и по дому. Странная, колоритная женщина, невероятно шумная, вечно всем недовольная, но с золотым сердцем.

Сегодня она встала в пять утра, чтобы начать готовить к празднику, и весь дом наполнился ароматом форшмака – ее фирменной еврейской закуски из сельди с яблоками, которую она готовит по рецепту своей бабушки.

– И это ты называешь мукой, молодой человек? – доносится ее возмущенный голос, видимо, обращенный к поставщику продуктов. – Это не мука, это порошок для побелки стен! Боже мой, как я должна из этого делать торт для ребенка?

Улыбаюсь. Тетя Роза ворвалась в нашу жизнь как ураган – громкая, своенравная, с тяжелым акцентом и привычкой давать непрошеные советы по любому поводу. Но она привнесла в наш дом что-то неуловимо важное – ощущение семьи. Настоящей семьи, которой у меня никогда не было.

Марты сейчас нет дома. Утром шофер отвез ее в клинику к матери. Виктория… с ней дела обстоят не так хорошо, как хотелось бы. Врачи говорят о «затяжной депрессии», но я вижу правду в ее пустых глазах – она не хочет сама выходить из этого состояния.

А может быть, не может простить себя за то, что случилось. Даже если этот человек был чудовищем, даже если она защищала дочь, себя, всех нас, – Виктория не создана для роли убийцы. Эта роль разрушает ее изнутри.

Это должен был сделать я.

Марта навещает мать раз в неделю. Возвращается тихая, задумчивая, но не подавленная. Она удивительно стойкий ребенок.

Психолог, с которым она занимается, говорит, что у нее «невероятный потенциал к восстановлению» и «здоровые защитные механизмы психики». Я рад, что она не сломалась под тяжестью всего случившегося.

Телефон вибрирует на кровати – очередной деловой звонок. Но сегодня я решил дать себе передышку. Сегодня день Марты, и я хочу быть полностью здесь, со своей семьей.

Совмещать учебу, бизнес и личную жизнь оказалось сложнее, чем я думал. Иногда мне кажется, что дни растягиваются, как резиновые, чтобы вместить все. Поговорить с Мартой, уделить время Софии, которой сейчас так нужна моя поддержка.

Спускаюсь по широкой лестнице, чувствуя прохладу деревянных ступеней босыми ногами. Этот дом – наш новый дом – просторный, светлый, наполненный воздухом, такой непохожий на мрачный особняк моего детства.

София сама выбрала его, влюбившись в огромные окна и уютный сад. Я хотел что-то поближе к центру, но она настояла на тихом пригороде, где безопасно, где по вечерам поют птицы, а не гудят машины, где Марта может гулять по улицам без охраны, а наш будущий ребенок будет расти среди деревьев и зелени, а не асфальта и бетона.

И я, как обычно, не смог ей отказать.

В холле я сталкиваюсь с тетей Розой, которая несет огромную миску с чем-то, накрытую полотенцем.

– А, вот и наш молодой хозяин! – восклицает она, окинув меня придирчивым взглядом. – Что, решил оторваться от своих важных телефонных звонков и спуститься к простым смертным?

– Здравствуйте, тетя Роза, – улыбаюсь я. – Чудесно пахнет. Форшмак?

– Он самый, – она подмигивает. – По рецепту моей бабушки Сары. Знаешь, что она говорила? «Роза, запомни: путь к сердцу мужчины лежит через его желудок, но только если у него есть сердце!»

Она смеется над своей шуткой, и я тоже улыбаюсь, хотя уже слышал ее не меньше десяти раз.

– Тетя Роза, я на минутку, – говорю я, кивая в сторону двери. – Мне нужно кое-что сказать Софии.

– Иди-иди, – она машет рукой. – Только помни, я не собираюсь весь день вкалывать в этом доме в одиночку! Чтобы через десять минут был здесь и помогал!

Выхожу на широкую террасу, щурясь от яркого солнца. София разговаривает с работниками, но, заметив меня, сразу же поворачивается.

Ее лицо озаряется улыбкой, и от этой улыбки у меня внутри все сжимается. Я до сих пор не могу поверить, что заслужил такую любовь.

– Арни? – подходит ко мне, внимательно вглядываясь в мое лицо. – Что-то случилось? У тебя такой взгляд…

– Ничего, – качаю я головой. – Просто… Я просто хотел сказать, что люблю свою жену.

Она удивленно приподнимает брови.

– И для этого ты примчался сюда с таким встревоженным видом, мой муж?

– Я не встревожен, – пожимаю плечами. – Просто стоял там, наверху, смотрел на тебя и подумал, что должен сказать это прямо сейчас. Что я люблю тебя. И Марту. И даже этого маленького незнакомца, – я осторожно касаюсь ее живота. – И да, я даже люблю твою тетю Розу, хотя, честно говоря, видеть ее раз в неделю было бы вполне достаточно…

София смеется, и ее смех звучит как маленькие серебряные колокольчики на ветру.

– Ты невыносим, – говорит она, прижимаясь ко мне. – И я тоже тебя люблю. Но если ты не поможешь мне с этими шарами, боюсь, моя любовь пошатнется!

Осторожно обнимаю, под моими пальцами теплая кожа, под ладонями бьются сразу два сердца. Мое настоящее и мое будущее, воплощенные в этой невероятной женщине.

Из дома доносится очередная тирада тети Розы о «глупых здоровых мужчинах, которые только и могут, что обниматься, когда всю работу делают женщины». Мы с Софией переглядываемся и смеемся.

А потом я целую ее. Медленно, нежно, вкладывая в этот поцелуй все, что не могу выразить словами. Всю благодарность за новую жизнь, которую она мне подарила.

За возможность начать все с чистого листа. За шанс стать не Шульцем-младшим, а просто Арнольдом – человеком, у которого есть семья, будущее и надежда.

На подъездной дорожке появляется машина, Марта возвращается от матери. И я знаю, что, какие бы трудности ни ждали нас впереди: проблемы с бизнесом, усталость от учебы, бессонные ночи с младенцем, забота о Виктории, привыкание к новой жизни – мы справимся.

Все вместе.

Потому что мы семья. Настоящая семья.

Теплая вода обволакивает тело, даря блаженное ощущение невесомости. Закрываю глаза, наслаждаясь редкими минутами тишины и одиночества. Анюта наконец уснула после долгой борьбы со сном, Марта на своих танцевальных занятиях, а Арнольд должен вернуться только вечером.

Сегодня ровно год, как мы стали мужем и женой. Тихая церемония в кругу самых близких, без пышности и лишнего шума. Именно такой свадьбы мы оба и хотели – простой, искренней, настоящей. Без фальши, без показухи, без призраков прошлого.

Я до сих пор улыбаюсь, вспоминая, как Марта, наша маленькая подружка невесты, рассыпала лепестки роз и случайно чихнула прямо во время обмена кольцами, разрядив торжественную атмосферу.

Год…

Всего год, а кажется, что прошла целая вечность. Словно та жизнь – до Арнольда, до Анюты, до этого дома и этой новой версии меня, была в другой реальности, в параллельной вселенной, существование которой я теперь могу доказать только фотографиями в памяти телефона.

Дверь ванной комнаты открывается так неожиданно, что я вздрагиваю, расплескивая воду.

– Арни! – выдыхаю, увидев его силуэт в дверном проеме. – Я думала, ты вернешься только вечером!

Он улыбается – той особенной улыбкой, от которой внутри все переворачивается даже спустя столько времени.

– Я скучал по тебе, – просто говорит, закрывая дверь и опускаясь на край ванны. – И подумал, что сегодня особенный день, решил сбежать с лекций.

Его взгляд скользит по моему телу, едва прикрытому пеной, и в нем загорается знакомый голодный огонь. Чувствую, как мурашки бегут по коже, несмотря на горячую воду.

– А как же твой доклад по международному праву? – спрашиваю, стараясь говорить строго, но не могу сдержать улыбку. – Тот самый, над которым ты корпел всю ночь?

– К черту доклад, – отвечает мой муж, наклоняясь ближе. – У меня есть дела поважнее доклада.

Его рука скользит в воду, находит мое колено, поднимается выше, посылая по телу электрические импульсы. Я вздыхаю, ощущая, как внутри нарастает сладкое напряжение.

– Аня спит, – шепчу, когда он целует меня в шею. – Но она может проснуться в любую минуту… м-м-м…

– Значит, нужно успеть, – шепчет в ответ, и от хриплого голоса внутри все сжимается.

Он не дает мне времени на раздумья – одним движением стягивает с себя футболку, потом джинсы и через мгновение уже лежит рядом со мной в ванне, расплескивая воду на мраморный пол. Я смеюсь, но смех быстро превращается в стон, когда его руки накрывают грудь, сжимая соски.

– Арни… – выдыхаю, обнимая его и притягивая ближе. – Мы же испортим ванну…

– Я куплю новую, – отвечает, и мы оба знаем, что это шутка – в этом доме каждый гвоздь, каждая деталь подобраны с любовью и заботой, и ни один из нас не хочет ничего менять.

Дальше слова становятся не нужны. Только прикосновения, только жар тел, только горячее дыхание и влажная кожа. Я переворачиваюсь, опираюсь на грудь Арни, оседаю на его возбужденный и твердый член.

Мы занимаемся любовью быстро, почти отчаянно, словно два подростка, боящихся, что их застанут родители. И в этой спешке, в этом запретном плоде есть что-то невероятно возбуждающее, что-то, от чего кружится голова и перехватывает дыхание.

Он держит меня за бедра, направляя, я цепляюсь за его плечи, чувствуя, как каждое движение приближает меня к краю. Он такой огромный, горячий внутри меня, а я теку, кожа горит, воздуха не хватает.

Проходит всего несколько минут, а я уже кончаю, волна удовольствия накрывает с головой, впиваюсь зубами в его плечо, чтобы не закричать и не разбудить дочь. Арнольд следует за мной через несколько движений, его тело напрягается, дыхание сбивается, и он шепчет мое имя снова и снова, как молитву, как заклинание.

– Софи… Софи…

Мы замираем, тяжело дыша, вода вокруг нас остывает, но мне все равно жарко. Я прижимаюсь к нему, чувствуя, как колотится его сердце.

– Кажется, мы снова забыли про презервативы, – говорю, когда ко мне возвращается способность говорить.

Арнольд смотрит на меня с озорной улыбкой:

– Может, Анюте нужен братик?

Я легонько бью его по плечу:

– Дай мне хотя бы передохнуть! Анюте всего шесть месяцев.

Он целует меня – нежно, почти невесомо.

– Я шучу, – говорит, но по его глазам я вижу, что это не совсем так. – Хотя мне нравится идея большой семьи. Помнишь тот рисунок Марты? Где мы все вместе у большого дома?

Я помню. Этот рисунок теперь висит в рамке на стене в детской – напоминание о том, что иногда мечты сбываются, даже если кажутся невозможными.

– Дай мне год, – говорю, гладя его мокрые волосы. – Год, чтобы насладиться Анютой, прийти в форму.

Арни улыбается, и от этой улыбки сердце сжимается от нежности.

– Я могу подождать. У нас впереди вся жизнь.

Мы выбираемся из ванны, заворачиваемся в огромные мягкие полотенца. Арнольд притягивает меня к себе, и мы снова целуемся – медленно, глубоко, со вкусом, без спешки. Я чувствую, что он снова возбужден, и это удивляет и радует меня одновременно.

– Снова? – шепчу я, не скрывая удивления.

– Это же годовщина, – отвечает с шальной улыбкой. – Надо как следует отпраздновать. А вечером у меня для тебя подарок.

Он вдруг останавливается, смотрит на меня с неожиданной серьезностью, убирает влажную прядь с моего лица.

– Знаешь, я хочу тебе кое в чем признаться, – говорит он, и в его глазах мелькает озорной огонек.

– В чем же? – я обнимаю его за шею, чувствуя, как капли воды стекают с его волос мне на плечи.

– Помнишь наш первый день знакомства в университете? – он прикусывает губу, как смущенный подросток. – Ты вошла в аудиторию, и я не мог отвести взгляд… от твоей попки.

Я смеюсь:

– Серьезно? То есть мой блестящий ум и педагогический талант тут ни при чем?

– Не совсем так, – он улыбается, но его взгляд становится серьезным. – Я запал на твою попку, это правда, а еще титьки. В кафетерии универа тебя кто-то толкнул, из рук выпали папки с бумагами, ты начала их собирать. Но полюбил… полюбил тебя навсегда за все остальное. За твою силу и нежность. За то, как ты заботишься о Марте. За то, как ты смотришь на нашу дочь. И главное, – его голос становится тише, – за то, что ты спасла меня, Софи.

– Я спасла тебя?

– Ты спасла меня от того, кем я мог стать, – отвечает тихо, и в его глазах плещется такая искренность, что перехватывает дыхание. – От призрака отца внутри меня. От тьмы, которая могла поглотить меня. Ты показала мне, что я достоин любви, что больше никогда не будет больно. Что я могу быть другим. Лучшим. И я буду благодарен тебе за это всю жизнь.

Крепче обнимаю его, чувствуя, как к горлу подступает комок. Этот молодой мужчина, которому едва исполнилось двадцать два, иногда поражает меня глубиной своих мыслей и чувств.

Несмотря на юный возраст, он мудрее и взрослее многих сорокалетних мужчин, которых я встречала. Он пережил столько боли, столько испытаний – и не сломался, не очерствел, сохранил способность любить, доверять, быть нежным и заботливым.

– Я восхищаюсь тобой, – шепчу, целуя его в ключицу. – Твоей силой. Твоей стойкостью. Ты невероятный, Арни. И я так тебя люблю.

И он подхватывает меня на руки, словно я ничего не вешу, и несет в спальню. Я обнимаю его за шею, вдыхая родной запах – смесь дорогого парфюма, кофе и чего-то неуловимо-ароматного, что есть только у него.

На этот раз все по-другому. Медленно, мучительно, с долгими поцелуями и нежными словами. Он исследует мое тело, словно впервые, задерживаясь на новых растяжках, появившихся после родов, целуя каждую. Когда входит в меня, вздыхаю от этого ощущения полноты и абсолютного слияния.

Мы двигаемся в унисон. Его взгляд не отрывается от моего, и в нем столько любви, столько обожания, что мне хочется плакать.

– Я так сильно тебя люблю, – шепчет, и я знаю, что это правда.

– И я тебя, – отвечаю, чувствуя, как волны удовольствия накатывают все сильнее.

Когда кончаю во второй раз, это похоже на взрыв звезды – ослепительный, всепоглощающий. Арнольд следует за мной, его тело напрягается, он хрипло стонет, впиваясь в кожу пальцами до сладкой боли.

Мы лежим рядом, вновь пытаемся восстановить дыхание. Я думаю о том, как удивительно изменилась моя жизнь. Еще два года назад я была обычной девушкой, которая нашла в себе смелость уйти от мужа-абьюзера, нашла работу, пыталась жить заново.

Бывший муж, которого я раньше считала идеальным, теперь, как рассказала мне на днях Злата, банкрот, скрывающийся от следствия по делу о финансовых махинациях.

Злата… Мы случайно встретились в кафе, где я пила кофе, пока Аня спала в коляске. Моя подруга, которая всегда мечтала о богатом муже, была все такой же: яркой, шумной, неугомонной.

Она потягивала мартини – в два часа дня! – и с восторгом рассказывала о своем новом «папике», владельце сети автосалонов. Наблюдая за ней, я поняла, что жизнь ничему ее не научила.

Злата все так же верила, что счастье можно купить за деньги, что любовь измеряется стоимостью подарков, что настоящие отношения – это когда мужчина обеспечивает, а женщина красиво тратит. Но она не понимает и не представляет, что может скрываться за этим красивым фасадом, и не дай бог ей это узнать.

– А ты знаешь, что твой бывший в бегах? – спросила она между делом, словно речь шла о погоде. – Говорят, он вывел кучу денег из своей компании, подделал документы… Полиция его ищет. Тебе повезло, что ты ушла от него вовремя!

Я только улыбнулась. Если бы она знала… Если бы Злата только могла представить, через что мне пришлось пройти после знакомства с Арнольдом. Те страшные дни в особняке Шульца, тот выстрел, кровь на белоснежной скатерти, долгие часы допросов в полиции…

Иногда мне казалось, что я живу в каком-то триллере, где каждый поворот сюжета все более невероятен.

Но сейчас, глядя на лежащего рядом со мной мужа, я понимаю, что все это того стоило. Каждое мгновение страха, каждая слеза, каждая бессонная ночь – все привело меня сюда, в этот момент абсолютного счастья.

Из детской доносится писк, который быстро перерастает в полноценный плач. Анюта проснулась.

– Твоя очередь, – шепчу я, слегка толкая Арнольда в бок.

Он открывает один глаз, смотрит на меня с наигранным возмущением:

– Я только что вернулся с учебы!

– А я только что родила тебе дочь, – парирую я, и мы оба смеемся, потому что это уже давно стало нашей шутливой перепалкой.

– Ладно, – он поднимается, надевает домашние штаны. – Но только потому, что сегодня наша годовщина.

– И потому, что ты избаловал ее постоянными укачиваниями, – добавляю я. – Теперь она не может уснуть без твоих колыбельных!

Он наклоняется, целует меня в нос:

– Разве я виноват, что наша дочь родилась с таким безупречным музыкальным вкусом?

Арнольд уходит в детскую, и через минуту до меня доносится его низкий голос, напевающий колыбельную собственного сочинения – нечто среднее между классической «Колыбельной медведицы» и хип-хопом. Это должно звучать нелепо, но почему-то звучит идеально. Как и все в нашей жизни.

Я закрываю глаза, прислушиваясь к голосу мужа и постепенно затихающему плачу дочери. Скоро Марта вернется с танцев, и дом наполнится ее энергичной болтовней. Возможно, заглянет тетя Роза с очередным кулинарным шедевром и новой порцией сплетен.

А в выходные мы снова поедем к Виктории, которой немного лучше – врачи говорят о «положительной динамике» и «постепенном возвращении к реальности».

Жизнь продолжается. Такая удивительная, непредсказуемая, полная взлетов и падений. И я благодарна за каждый ее миг, за каждый вздох, за каждую улыбку. За шанс начать все заново. За возможность любить и быть любимой.

За моих девочек – Марту и Анюту.

За Арнольда – моего мужа, друга, любовника, соучастника всех моих приключений.

За нашу семью, которая родилась из хаоса и боли, но стала самым светлым, самым прекрасным, что случалось в моей жизни.