– Думаешь, я не знаю, кто ты на самом деле? – Никита шагнул ближе, в его глазах вспыхнул огонь. – Отличница, которая готова на все ради своих целей. Даже солгать мне.

– А ты кто? – Аня не отступила ни на шаг. – Богатый мальчик, который строит из себя плохого парня, потому что папочка не уделяет ему внимания?

– По крайней мере, я не притворяюсь кем-то другим.

– Нет, ты просто разрушаешь все, к чему прикасаешься. В том числе и меня.

***

Они из разных миров.

Он ненавидит все, что связано с учебой.

Она живет только ради будущего диплома.

Но когда между ними вспыхивает чувство, которое невозможно объяснить с точки зрения логики, их жизни переворачиваются.

Самая опасная химия – это та, что происходит между двумя сердцами.

Четвертая школа за три года. Чертов рекорд, даже для меня.

Стою перед входом в лицей № 37 и думаю о том, что на этот раз отец превзошел сам себя. Элитная школа в центре города, охрана, камеры на каждом углу. И, судя по машинам на парковке, дети богатых родителей, которые привыкли получать все по щелчку пальцев.

Идеальное место для Никиты Черного – бунтаря и вечной головной боли администрации.

«Ты испортишь мне репутацию в очередной частной школе, Никита» – эхом отдаются в голове слова отца, произнесенные этим утром за завтраком.

Завтрак, кстати, состоял из кофе и презрительного взгляда Андрея Владимировича Черного – успешного бизнесмена, владельца сети ресторанов и, по совместительству, моего родителя.

Правда, о последнем он вспоминает только тогда, когда мне нужно менять школу.

«Может, проблема не во мне, а в том, что твой сын просто не вписывается в твои представления об идеальной семье?» – хотелось ответить ему, но я промолчал.

Как всегда.

Спорить с отцом – все равно что биться головой о стену. Больно, бесполезно и оставляет только синяки.

Пронзительный школьный звонок режет слух, возвещая о начале первого урока. Не тороплюсь. Опоздание в первый же день в новой школе – это своего рода визитная карточка. Она сразу дает понять окружающим, с кем они имеют дело.

Захожу в здание и сразу чувствую на себе взгляды. Охранник у входа оценивающе смотрит на мою кожаную куртку и рваные джинсы – видимо, это не совсем то, что ожидают увидеть в этом храме образования.

В коридорах пахнет свежей краской и деньгами. Стены увешаны грамотами, кубками и фотографиями улыбающихся выпускников, которые, судя по всему, все поступили в престижные университеты и теперь строят успешную карьеру.

Как же меня все это достало.

– Никита? – раздается голос за спиной.

Оборачиваюсь и вижу женщину средних лет в строгом костюме. Завуч, судя по выражению лица – смесь профессионального оптимизма и скрытого ужаса, они во всех школах выглядят одинаково. Но, судя по ее выражению лица, моя репутация дошла и до сюда.

– Да, это я, – отвечаю, засунув руки в карманы.

– Ирина Михайловна Петрова, заместитель директора по воспитательной работе, – представляется она, явно ожидая, что я пожму ей руку или хотя бы кивну. Я не делаю ни того, ни другого. – Проходите, я провожу вас в класс.

Скучная серая тетка со скучным именем и более скучной фамилией.

Мы идем по коридору, она что-то говорит о правилах школы, дресс-коде и важности соблюдения дисциплины. Слушаю вполуха, разглядывая окружающую обстановку.

Дорогие стенды, современные доски объявлений, даже урны какие-то дизайнерские. Отец явно не пожалел денег на мое новое «исправительное учреждение».

– …особенно важно влиться в коллектив, – продолжает скучная тетка. – У нас очень дружный одиннадцатый «А». Я уверена, ребята вас примут.

Ага, конечно. И как полюбят меня со страшной силой. Сплю и вижу.

За три года и четыре школы я понял одну простую истину: людям комфортнее, когда ты соответствуешь их ожиданиям. Хотят видеть во мне плохого парня – пожалуйста. Хотят бунтаря – получат.

И главное – никого к себе не подпускать.

Это правило №1.

Останавливаемся у двери кабинета литературы. За ней слышны голоса – урок уже идет полным ходом.

– Не волнуйтесь, – шепчет завуч, хотя я выгляжу как угодно, но точно не взволнованно. – Елена Сергеевна – прекрасный педагог. Она найдет к вам подход.

Еще одна учительница, которая будет пытаться меня «спасти». Как оригинально, сейчас заплачу.

Петрова стучится и заходит в класс. Следую за ней, и разговоры мгновенно стихли. Двадцать пар глаз уставились на меня с нескрываемым любопытством. Некоторые переглядываются между собой, явно уже строят теории о новеньком.

– Елена Сергеевна, знакомьтесь – Никита Черный, – объявляет завуч учительнице, молодой женщине с добрыми глазами и стопкой тетрадей в руках.

– Очень приятно, Никита, – улыбается она. – Меня зовут Елена Сергеевна. Может, представишься классу?

Молча качаю. Учительница на секунду теряется, но быстро находит выход:

– Ну что ж, тогда просто найди свободное место. Мы как раз обсуждаем «Войну и мир».

Она указывает на места в первом ряду, но я, естественно, направляюсь к задним партам. Весь класс провожает взглядами, чувствую себя как в зоопарке. Впрочем, привык уже.

Сажусь за последнюю парту у окна – стратегическая позиция. Отсюда видно весь класс, можно смотреть во двор и легко незаметно слинять, если что.

Сосед по парте – худощавый парень в очках – с интересом на меня косится, но заговаривать не решается.

– Итак, – продолжает урок учительница, – мы говорили о том, как Толстой показывает трансформацию Пьера Безухова. Кто может привести пример?

Несколько рук тянутся вверх. Я откидываюсь на спинку стула и смотрю в окно. Во дворе какие-то младшеклассники играют в футбол самодельным мячом из скомканной бумаги.

Когда я перестал быть таким простым и беззаботным?

– А что думаете вы, Никита? – неожиданно обращается ко мне Елена Сергеевна.

Весь класс оборачивается. Кто-то ухмыляется – видимо, ждут, что новенький опозорится и скажет что-то вроде «а я не читал». Поворачиваю голову от окна и смотрю на учительницу молча. Несколько секунд тишины.

– Никита? – повторяет она мягче.

Пожимаю плечами и снова отворачиваюсь к окну. Не собираюсь умничать в первый же день. Да и вообще не собираюсь. Нужно как-то перекантоваться здесь учебный год, если получится.

В классе кто-то фыркает. Поворачиваю голову в сторону блондина в дорогой рубашке, который смотрит на меня с плохо скрываемым презрением.

– Видимо, читать не умеет, – бормочет он достаточно громко, чтобы я услышал.

Встречаюсь с ним взглядом и медленно поднимаю бровь. Блондин краснеет, но не отводит глаз.

– Данил, не надо, – одергивает его тихий голос.

Замечаю девочку с аккуратными каштановыми косичками, которая сидит в первом ряду. Обернувшись, она бросает на меня быстрый взгляд – серые глаза, умное лицо, идеальная школьная форма. Классическая отличница. До оскомины в зубах.

– Хорошо, – вздыхает учительница. – Тогда продолжим без Никиты.

Урок тянется медленно. Краем уха слушаю, как одноклассники обсуждают Толстого, и думаю о том, что и здесь я не на своем месте. Слишком умные разговоры, слишком правильные дети, слишком много ожиданий.

Интересно, сколько я продержусь на этот раз? Полгода? Четыре месяца? Даю себе месяц.

Звонок освобождает нас от необходимости читать, и класс мгновенно оживает. Ко мне никто не подходит – видимо, мое поведение на уроке дало всем понять, что я не ищу общения.

Меня это вполне устраивает.

Выхожу в коридор, прислоняюсь к стене у окна. Достаю телефон и делаю вид, что читаю сообщения, хотя на самом деле просто хочу, чтобы меня оставили в покое.

– Эй, новенький!

Поднимаю голову. Ко мне направляется компания из четырех человек во главе с тем самым блондином – Данилом. По их лицам понятно, что они не собираются вести мирные переговоры.

– Ты чего такой дерзкий? – спрашивает Данил, подходя слишком близко.

– А ты чего такой навязчивый? – отвечаю, не меняя позы и не отрываясь от телефона.

– Думаешь, раз ты новенький, то можешь хамить?

– Думаю, раз ты не понимаешь простых вещей, то и объяснять тебе что-то бесполезно.

Один из его друзей – крепкий парень в спортивной куртке – делает шаг вперед:

– Может, он заговорит по-другому?

Отклеилась от стены и убираю телефон в карман. В коридоре становится тише – другие ученики чувствуют приближение драки и начинают собираться в кружок.

Нет, и месяца не протяну. Интересно, что скажет отец, если меня отчислят в первый день?

– Можете попробовать, – спокойно отвечаю, смотрю спортсмену прямо в глаза.

– Стоп! – раздается звонкий голос.

Между нами встает та самая девочка с косичками. Хрупкая, невысокого роста, она выглядит забавно рядом с нами, но в ее голосе столько решимости, что все невольно замирают.

– Данил, немедленно прекрати, – строго говорит она, поворачиваясь к блондину. – И вы тоже, – добавляет она, глядя на его друзей.

– Иванова, не лезь, – огрызается Данил. – Это не твое дело.

– Еще как мое! – вспыхивает она. – Ты устраиваешь драку в школе! Хочешь, чтобы вас всех исключили в выпускном классе?

– Да он сам напрашивается! – оправдывается спортсмен.

Иванова – значит. Девчонка поворачивается ко мне, серые глаза смотрят серьезно и… без осуждения. Просто изучают.

– А ты не мог просто отойти? – спрашивает она.

– Мог, – честно отвечаю я. – Но не отошел.

– Понятно, – кивает она. Затем снова поворачивается к Данилу: – Урок через пять минут. Думаешь, Елена Сергеевна не заметит, что вы придете с разбитыми лицами?

Данил колеблется. Видно, что ему не хочется отступать, но девочка права – драка в первый день новичка точно не останется незамеченной.

– Это еще не конец, – бросает он мне и уходит со своей компанией.

Господи, да чего все такие нервные?

В коридоре постепенно воцаряется привычный шум. Иванова стоит рядом со мной, и я не знаю, что сказать. Поблагодарить? Не привык.

– Зачем? – наконец спрашиваю я.

– Зачем что?

– Зачем ты вмешалась?

Она пожимает плечами:

– Не люблю драки. Особенно глупые.

– Откуда ты знаешь, что она была бы глупой?

– А разве нет? – внимательно смотрит она на меня. – Из-за чего вы собирались подраться? Из-за того, что ты не ответил на уроке? Из-за того, что Самсонов решил показать, кто здесь главный?

Я молчу, потому что она права. Драка была бы действительно глупой.

– Меня зовут Аня, – говорит она. – Аня Иванова.

– Никита Черный. Но все зовут его просто Черный.

– Понятно, – кивает она. – Слушай, Черный, у меня есть предложение.

– Какое?

– Ты же не собираешься каждый день драться с половиной класса?

– Я вообще не планирую драться. Но если полезут…

– Ясно, – перебивает.– Тогда просто держись подальше от Данила первые пару недель. Он успокоится и найдет себе другие развлечения.

– А если не успокоится?

Аня улыбается – и ее лицо снова преображается:

– Тогда дерись с умом. Не в школе и не на виду у учителей.

Звонок на урок прерывает наш разговор. Аня быстро уходит, а я еще несколько секунд стою в коридоре.

Интересная девчонка. Хрупкая, но смелая. И умная.

Иду в класс, думая о том, что этот день преподнес мне больше сюрпризов, чем я ожидал. Особенно в лице Анны Ивановой – отличницы, которая умеет останавливать драки и давать советы о том, как правильно выбирать место для них.

Может быть, эта школа и правда окажется другой.

Хотя, скорее всего, я просто обманываю сам себя. Как всегда.

Женская раздевалка наполнена привычным шумом голосов, смехом и звуком захлопывающихся шкафчиков. Молча переодеваюсь в спортивную форму, стараясь не привлекать к себе внимания. Но девчонки, как всегда, не могут удержаться от обсуждений.

– Видели, какой он дерзкий? – хихикает Лиза, расчесывая свои идеально уложенные локоны. – Прямо в глаза Данилу смотрел!

– А куртка у него крутая, – мечтательно вздыхает Катя. – Настоящая кожа, наверное, дорогая.

– Да ладно вам, – фыркает Вика.– Обычный мажор. Папочка богатенький, вот и весь секрет дерзости.

Достаю из шкафчика кроссовки – старые, но еще крепкие, купленные в прошлом году на распродаже. Протираю их ладонью, хотя они и так чистые. Просто нужно чем-то занять руки, пока девчонки переживают очередной приступ восторга по поводу новенького.

– А заметили, как он смотрел на Иванову? – вдруг раздается голос, от которого у меня сжимается сердце.

Мелисса Краснова. Королева нашего класса, дочь известного адвоката, будущая мисс Вселенная, если верить ее собственным словам. Длинные светлые волосы, точеная фигура, идеальный макияж даже в школе.

И характер протухшей рыбы под красивой оберткой.

Все девчонки поворачиваются ко мне. Продолжаю завязывать шнурки, делая вид, что ничего не слышу.

– Да ладно тебе, Мелисса, – неуверенно говорит Лиза. – Какая Ива…

– А вы что, не заметили? – Мелисса подходит ближе, чувствую запах ее приторных духов. – Наша скромница бросилась разнимать драку. Прямо героиня нашлась!

Встаю и поворачиваюсь к ней. Мои глаза встречаются с ее, холодными, как лед.

– И что в этом странного? – спокойно спрашиваю.

Мелисса улыбается – хищно, довольно. Она добилась того, чего хотела, – моей реакции.

– Ничего странного, – протягивает она. – Просто интересно. С чего это вдруг тихая мышка полезла в драку между парнями? Может, решила произвести впечатление на новенького?

В раздевалке становится тише. Девчонки затаили дыхание – сейчас будет шоу. Мелисса обожает такие моменты, когда можно показать свою власть над окружающими.

– Может, ты думаешь, что если покажешься ему такой смелой, то он в тебя влюбится? – продолжает она, наслаждаясь каждым словом. – Это такой прием или что?

Молчу. Потому что знаю: что бы я ни сказала, Мелисса найдет способ использовать это против меня. Четыре года в этой школе многому меня научили. Главное – не давать им лишних поводов.

– Аня, ну скажи что-нибудь! – подначивает Катя, которой явно скучно без конфликтов.

– Нечего сказать, – отвечаю, застегивая спортивную куртку.

– Конечно, нечего, – смеется Мелисса. – Потому что прекрасно понимаешь – таким, как новенький, не нужны такие, как ты.

Укол попадает точно в цель. Сжимаю кулаки, но лицо остается спокойным. Мелисса права, и мы обе это знаем. Никита Черный – богатый мажор из хорошей семьи. Почему я так решила? По нему это видно. А я… я здесь только потому, что государство решило поиграть в благотворительность.

Стипендиатка. Льготница. Бедная, но умная девочка, которую пожалели.

– Ладно, девочки, хватит, – вмешивается Вика, но даже в ее голосе слышится смущение.

Мелисса довольно улыбается и отворачивается к своему шкафчику. Представление окончено, цель достигнута. Аня Иванова поставлена на место. Снова.

Беру бутылку с водой, выхожу из раздевалки первой. В коридоре тихо – все уже в спортзале. Прислоняюсь к стене и закрываю глаза.

Четыре года. Четыре долгих года я терплю это. Осталось совсем немного.

Но у меня есть план. Четкий, продуманный план. Закончить школу с золотой медалью – пока получается, средний балл 4.9. Поступить в МГУ на бюджет – для этого нужно сдать ЕГЭ на максимальные баллы. Получить красный диплом. Найти хорошую работу. И вытащить свою семью из той нищеты, в которой мы живем.

Скажем так, в семье у меня все сложно.

Поэтому я здесь, в престижном лицее, где одна сумочка Мелиссы стоит как наше пособие с братом вместе взятые. Среди детей, для которых поездка в Европу на каникулы – обычное дело, а новый айфон – мелочь, которую папа покупает просто так.

Каждое утро я встаю в шесть, чтобы успеть на автобус. Сорок минут в душной маршрутке, потом метро, потом еще пешком. И каждый вечер – тот же путь обратно. Домой, где меня ждут домашние задания, помощь брату с уроками, а еще уборка в пивной, где я подрабатываю уборщицей.

Но я выдержу. Я должна.

– Иванова! – кричит из спортзала тренер. – Где ты?

Иду в зал, где уже выстроился весь класс. Учитель физкультуры – Сергей Петрович, бывший военный – не любит опозданий.

– Извините, – говорю, становясь в строй.

Новенький стоит в конце, немного в стороне от остальных. На нем обычная спортивная форма, но даже в ней он выглядит… по-другому. Уверенно. Независимо. Как человек, которому не нужно ни перед кем оправдываться.

Интересно, он понимает, насколько ему повезло?

– Сегодня работаем с мячами, – объявляет Сергей Петрович. – Разбиваемся по парам, отрабатываем передачи.

Начинается привычная суета. Лучшие подруги сразу находят друг друга, популярные девочки объединяются с популярными. Мелисса, естественно, выбирает Лизу. Вика встает рядом с Катей.

А я остаюсь стоять одна. Как всегда.

Оглядываюсь и вижу, что Никита тоже один. Логично – новенький еще не успел обзавестись друзьями. Мы смотрим друг на друга через весь зал, и я понимаю, что выбора нет.

Подхожу к нему с мячом в руках.

– Похоже, нам придется работать в паре.

– Похоже на то.

И тут же по залу прокатывается волна смешков, шепота и многозначительных взглядов.

– Ой, как мило! – громко комментирует Мелисса. – Аня нашла себе партнера!

– Может, это судьба? – хихикает Лиза.

– Тише, девочки, – одергивает их Сергей Петрович, но даже он не может сдержать улыбку.

Чувствую, как краснеют мои щеки, но продолжаю стоять на месте. Никита внимательно смотрит на меня, и в его глазах я не вижу ни насмешки, ни жалости. Просто спокойное принятие ситуации.

– Не обращай внимания, – тихо говорит он. – Они просто развлекаются.

– Я привыкла, – отвечаю, и это правда.

Мы начинаем передавать мяч друг другу. Никита играет хорошо – точно, без лишних движений. Профессионально, как будто серьезно занимался спортом.

– Где ты раньше учился? – спрашиваю, когда он делает паузу.

– В разных местах. А ты здесь давно?

– Четыре года. С восьмого класса.

– И как, нравится?

Ловлю мяч и на секунду замираю. Как ответить на этот вопрос? Сказать правду – что я ненавижу эту школу, этих людей, эту постоянную необходимость доказывать свое право находиться здесь? Или соврать, как всегда?

– Сложно сказать, – выбираю я средний вариант. – Хорошее образование, сильные преподаватели. Но… люди разные.

Никита кивает, как будто понимает больше, чем я говорю.

– А что будет после школы? – спрашивает он, ловя мой пас.

– МГУ, юридический факультет, – сразу отвечаю. Это мечта, которую я ни от кого не скрываю.

– Серьезно. И долго готовишься?

– Всю жизнь, – усмехаюсь я. – А ты?

Он пожимает плечами:

– Посмотрим. Отец хочет, чтобы я поступил на экономический. Семейный бизнес и все такое.

В его голосе слышится что-то такое, что заставляет меня присмотреться к нему повнимательнее. Усталость? Раздражение?

– А ты сам чего хочешь?

– Хороший вопрос, – говорит он и бросает мяч чуть сильнее, чем нужно.

Я ловлю его взгляд, чувствуя, что задела за живое. Но расспрашивать дальше не решаюсь – мы ведь практически незнакомы.

– Эй, Иванова! – кричит Мелисса с другого конца зала. – Как дела у новенького? Понравился?

Весь зал оборачивается в нашу сторону. Сжимаю мяч в руках так сильно, что костяшки белеют.

Почему она не может просто оставить меня в покое?

– Мелисса, занимайся своими делами, – отвечаю громче, чем планировала.

– Ой-ой-ой! – всплескивает руками Мелисса. – Наша тихоня огрызается! Новенький, видимо, придал ей смелости!

По залу прокатывается смех, внутри меня все закипает. Четыре года терпения, четыре года молчания – и все может рухнуть из-за одной глупой ситуации.

– Хватит, – тихо говорит Никита.

Он не повышает голос, но в зале вдруг становится тише. Мелисса удивленно поворачивается к нему.

– Что?

– Я сказал – хватит, – спокойно повторяет он. – Оставь ее в покое.

– А ты кто такой, чтобы мне указывать? – вспыхивает Мелисса.

– Никто, – соглашается Никита. – Но и ты тоже никто, чтобы унижать других.

Повисает тишина. Даже Сергей Петрович перестает свистеть и с интересом смотрит на нас.

Мелисса краснеет – впервые за четыре года я вижу, что она не знает, что ответить. Новенький только что поставил ее на место, и это выбивает почву у нее из-под ног.

– Ладно, разойдись, – вмешивается тренер. – Продолжаем упражнения.

Все неохотно возвращаются к своим делам, но атмосфера остается напряженной. Я смотрю на Никиту, не зная, что сказать.

– Спасибо, – наконец выдавливаю я. – Но не стоило. Теперь у тебя тоже будут проблемы.

– А у меня они уже были, – усмехается он. – С утра, помнишь?

Я вспоминаю сцену с Данилом и невольно улыбаюсь. Мы снова начинаем перебрасываться репликами, но теперь в воздухе витает что-то новое. Может быть, понимание. Или союз против общего врага.

Интересно, что он во мне увидел? Неужели такую же, как он, – чужую в этом мире золотых карточек и дорогих машин?

Но я же не такая. Я здесь заслуженно. Благодаря своим знаниям, своему труду. А он… он просто богатый мажор, которого перевели из очередной школы за плохое поведение.

Или нет?

Урок заканчивается, и все расходятся по раздевалкам. Мелисса проходит мимо меня и шепчет:

– Думаешь, он тебя спас? Наивная дурочка. Таким, как он, нужны такие, как я. А ты… так и останешься серой мышкой.

Ее слова, как всегда, попадают в цель. Потому что в них есть доля правды. Никита Черный и Аня Иванова – мы из разных миров. И рано или поздно он это поймет.

Но сегодня он встал на мою сторону. И это что-то значит. Пусть даже я не понимаю, что именно.

В раздевалке быстро переодеваюсь, не слушая продолжающиеся обсуждения. Завтра все повторится: уроки, взгляды, перешептывания. Мелисса не забудет сегодняшнее унижение и обязательно отомстит.

Но я выдержу. Как всегда.

Потому что у меня есть цель. И я не позволю никому – ни Мелиссе, ни Данилу, ни даже загадочному новенькому – сбить меня с пути.

Золотая медаль. МГУ. Хорошая работа. Лучшая жизнь для семьи.

Все остальное – просто помехи на пути.

Сижу за рулем черного «Камаро SS», смотрю на остановку через дорогу. Двигатель мурлычет, как довольный кот, кожаные сиденья пахнут новизной и деньгами.

Подарок отца на восемнадцатилетие – машина мечты для большинства пацанов моего возраста. Четыреста пятьдесят лошадиных сил под капотом, разгон от нуля до сотни за четыре секунды.

И вот я сижу здесь, как полный идиот, и высматриваю девчонку на автобусной остановке.

Не знаю, что меня сюда привело. Остаток дня думал о том, как Аня разрулила драку, как смотрела на меня своими серыми глазами. Как будто видела что-то такое, чего не видят остальные. Не богатого мажора, не проблемного подростка, не очередное разочарование для родителей.

Просто… меня.

Бред какой-то. Мне что, пятнадцать лет, чтобы западать на первую попавшуюся отличницу?

Но вот она идет по тротуару – узнаю ее издалека по каштановым косичкам и размеренной походке. На плечах рюкзак, в руках какая-то папка. Наверное, с домашним заданием или проектами для олимпиады. Все в ней правильно, продуманно.

Включаю поворотник и перестраиваюсь ближе к остановке. Опускаю стекло, когда она подъезжает ближе.

– Привет, – стараясь говорить непринужденно. – Подвезти?

Аня оборачивается на звук голоса, вижу, как меняется выражение ее лица. Недавно она смотрела на меня с любопытством и чем-то вроде понимания. Сейчас в ее глазах холод и… разочарование?

– Нет, спасибо, – отвечает сухо, даже не подходя к машине.

– Да ладно тебе, – настаиваю. – Автобус еще долго будет идти, а на машине быстрее.

– Я же сказала – нет.

В голосе столько твердости, что я чувствую себя полным идиотом. Аня отворачивается и демонстративно читает объявления, делая вид, что меня не существует.

В чем дело? Мы вроде нормально общались.

– Аня, что случилось? – пытаюсь снова.

Она оборачивается, и в ее взгляде я читаю что-то такое, что заставляет меня замолчать.

– Ничего не случилось. Просто я не езжу на таких машинах. – Она обводит рукой мой «Камаро». – С такими людьми.

Такими людьми.

Слова ранят больнее, чем я ожидал. Аня отворачивается как раз в тот момент, когда к остановке подъезжает автобус. Она запрыгивает в него, даже не оглянувшись.

Сижу с опущенным стеклом и смотрю, как автобус увозит ее прочь. В салоне толпа, Аня стоит, держась за поручень.

С такими людьми.

Вот и все. Один взгляд на машину – и она сразу поставила на мне клеймо.

А чего я ожидал? Что она обрадуется?

Резко давлю на газ и срываюсь с места. Камаро рычит и выносит меня на дорогу. Несколько машин гудят мне вслед – видимо, я кого-то подрезал. Плевать.

Бесцельно петляю по городу. Центр, спальные районы, промзона – все мелькает за окнами. Музыка играет на полную громкость, но даже тяжелый рок не заглушает голос в моей голове.

«С такими людьми».

Может, она права? Может, я действительно просто очередной богатый сопляк, который думает, что мир вращается вокруг него? Который получил машину за сорок тысяч долларов только потому, что ему исполнилось восемнадцать?

А что я, собственно, сделал, чтобы заслужить ее? Кроме того, что родился в нужной семье?

Проезжаю мимо элитного автосалона, где мы покупали «Камаро». Помню тот день: отец зашел, ткнул пальцем в машину и сказал продавцу: «Вот эту. Оформляй». Даже не спросил, нравится ли она мне. Просто, как всегда, купил самую дорогую модель.

Подарок или очередной способ откупиться?

Телефон противно зудит на панели. Смотрю на экран – отец. Сбрасываю. Через минуту снова звонит. Снова сбрасываю.

На третий раз беру трубку.

– Что?

– Где ты? – голос Андрея Владимировича, как всегда, холоден.

– Катаюсь.

– Приезжай домой. Немедленно.

– А если я не хочу?

– Никита, – в голосе отца слышится сталь, – я сказал – немедленно. Нам нужно серьезно поговорить.

Он бросает трубку, даже не дождавшись ответа. Как всегда.

Серьезный разговор. Интересно, о чем на этот раз?

Разворачиваюсь и еду домой, хотя каждая клеточка моего тела протестует. Наш дом – это тоже демонстрация статуса. Особняк в элитном поселке, где живут только сливки общества. Высокий забор, охрана, ландшафтный дизайн за несколько миллионов.

Красивая тюрьма.

Захожу в дом, сразу чувствую напряжение. Отец стоит в гостиной спиной ко мне и смотрит в окно на идеально подстриженный газон. Костюм за несколько тысяч долларов сидит на нем как влитой. Андрей Владимирович Черный – успешный бизнесмен, владелец сети ресторанов, человек, который построил империю с нуля.

И отец, который ненавидит собственного сына.

– Мне звонили из школы, – говорит, не оборачиваясь.

– И?

– Заместитель директора сообщила, что ты провоцируешь конфликты и привлекаешь нежелательное внимание. – Отец поворачивается, и я вижу знакомое выражение его лица. Смесь разочарования и отвращения. – Первый же день в новой школе, Никита. Первый же день!

Скучная тетка уже успела настучать.

– Я ничего не делал.

– Ничего? – он делает шаг ко мне. – Чуть не подрался с одноклассником, демонстративно игнорировал учителей, создавал напряженную атмосферу в классе. И это ты называешь «ничего»?

– За мной следят?

– Конечно, следят! – взрывается отец. – Думаешь, я позволю тебе опозорить меня в четвертой школе подряд? У меня репутация, Никита. Деловые связи. Люди судят обо мне по тому, как ведет себя мой сын.

Вот оно. Не «я волнуюсь за тебя» или «мне важно твое будущее». Только «моя репутация».

– Значит, дело в твоей репутации?

– Не строй из себя дурака. Ты прекрасно понимаешь, о чем я говорю.

– Понимаю. Ты боишься, что твои деловые партнеры подумают, что у Андрея Владимировича Черного проблемный сын.

Отец делает еще шаг вперед, желваки играют на скулах.

– Хватит этой демагогии. Я устал, Никита. Устал от твоих выходок, от постоянных проблем, от того, что приходится извиняться за тебя.

– Никто не просит извиняться.

– Нет? – он коротко смеется, но в этом смехе нет ничего веселого. – Тогда что ты предлагаешь? Продолжать позорить семью? Провалить выпускной класс? Забыть о поступлении в университет?

– Может, я не хочу поступать туда, куда ты хочешь?

– А чего ты хочешь, Никита? – в голосе отца появляется опасная тишина. – Работать грузчиком? Мыть машины? Или, может, станешь рок-звездой?

Его сарказм режет по ушам. Сжимаю кулаки, внутри все закипает.

– Я хочу, чтобы ты просто оставил меня в покое.

– Оставил в покое? – отец шагает ко мне, в его глазах вспыхивает что-то страшное. – Как я оставил в покое твою мать?

Воздух в комнате вдруг становится тяжелым. Мы никогда не говорим о матери. Никогда. Это запретная тема, которую мы обходим уже четыре года.

– Что ты сказал?

– Ты слышал, – голос отца становится тише, но от этого еще страшнее. – Твоя мать тоже думала, что я слишком строг с тобой. Слишком требователен. Она защищала тебя, оправдывала каждую твою выходку.

– Не смей говорить о ней.

– Почему? Боишься услышать правду?

Что-то внутри меня ломается. Четыре года молчания, четыре года запретов – и вот он говорит о ней. Наконец.

– Какую правду?

Отец смотрит на меня долго, изучающее.

– Твоя мать не умерла от сердечного приступа, Никита. Ты взрослый мальчик и можно уже не витать в облаках.

Мир вокруг замирает. Слышу только биение собственного сердца и тиканье старинных часов на камине.

– Что?

– Она приняла таблетки. Сначала снотворное, потом что-то еще. Врачи боролись три дня, но было уже поздно.

Нет. Нет, нет, нет.

– Ты лжешь.

– Зачем мне лгать? – в голосе отца появляется что-то похожее на усталость. – Она оставила записку. Писала, что устала от постоянных скандалов из-за тебя. От того, что не может тебя исправить. От чувства вины за то, что воспитала такого сына.

Комната начинает кружиться. Я хватаюсь за спинку кресла, чтобы не упасть.

– Нет… Это не… Ты лжешь!

– Она написала, что любит тебя, но больше не может на это смотреть, – отец говорит спокойно, почти монотонно. – На то, как ты разрушаешь свою жизнь. Как превращаешься в того, кого она не узнает.

Мама…

Воспоминания обрушиваются лавиной. Последние месяцы перед ее смертью. Как она плакала после очередного вызова в школу. Как пыталась со мной разговаривать, а я огрызался. Как она стояла у моей двери после наших ссор и тихо повторяла: «Я люблю тебя, Никита. Несмотря ни на что»

Я убил ее?

– Видишь? – голос отца доносится словно из-под воды. – Теперь ты понимаешь, почему я не хочу повторения той же истории с собой?

Смотрю на него и вижу не ненависть. Вижу страх. Страх потерять контроль. Страх того, что история повторится.

– Папа…

– Нет, – он поднимает руку, останавливая меня. – Я не дам тебе разрушить еще одну жизнь. Свою или мою. Если ты не можешь вести себя нормально в обычной школе, отправлю в военное училище. Там тебя научат дисциплине.

– Я изменюсь. Обещаю.

– Твои обещания ничего не стоят, Никита, – в его голосе снова появляется холодная сталь. – У тебя есть месяц. Один месяц, чтобы доказать, что ты можешь учиться без скандалов. Иначе пакуешь вещи.

Отец поворачивается и идет к выходу. У двери останавливается, не оборачиваясь.

– И еще. Держись подальше от этой девочки, Ивановой. Мне рассказали о вашем… общении. Последнее, что тебе нужно, – это проблемы из-за какой-то стипендиатки.

Дверь захлопывается, и я остаюсь один в огромной гостиной. Ноги подкашиваются, и я опускаюсь в кресло.

Мама покончила с собой из-за меня? Нет, я не верю.

Правда оказалась хуже любых моих догадок. Все эти годы я думал, что просто потерял ее. А оказывается, я ее убил. Своими выходками, скандалами, постоянными проблемами в школе.

Она писала, что любит меня. Но больше не может на это смотреть.

И теперь отец боится, что история повторится. Что я доведу и его. И, честно говоря, он прав. Я действительно разрушаю все, к чему прикасаюсь.

Автобус тащится по городу, как старая больная собака. Сквозь грязные стекла смотрю на мелькающие пейзажи: сначала центр с его блестящими витринами и ухоженными скверами, потом спальные районы с их безликими девятиэтажками и, наконец, окраина.

Мой мир.

Здесь нет красивых машин у подъездов, нет ландшафтного дизайна, нет охраны. Зато есть разбитые детские площадки, граффити на стенах и запах мусора, который вовремя не вывозят.

Час пути между двумя мирами. Час, чтобы подготовиться к реальности.

Выхожу на своей остановке, иду к знакомой пятиэтажке. Краска на стенах облупилась, один из балконов заколочен досками, лифт не работает уже полгода. Поднимаюсь по лестнице на третий этаж, перешагивая через валяющиеся бутылки и окурки.

У нашей двери стоят чужие ботинки – мужские, грязные, с развязавшимися шнурками. Желудок сжимается. Значит, мать снова привела «гостей».

Только этого мне сегодня не хватало.

Достаю ключи и вхожу в квартиру. В нос сразу ударяет запах: табачный дым, перегар и что-то кислое, застоявшееся. Из кухни доносятся пьяные голоса и смех.

– …да она у нас умная, хорошо учится, – слышу хриплый от сигарет и водки голос матери. – Света, может, познакомишь ее с дядей Колей?

Дядя Коля хрипло хохочет:

– Может, и познакомлю. Девочка уже взрослая.

Меня тошнит. Я быстро иду в сторону своей комнаты, но мать замечает меня.

– Анька! – кричит она из кухни. – Иди сюда, познакомься!

– Мама, я устала, – отвечаю, не останавливаясь.

– Как устала? – в голосе появляются пьяные нотки агрессии. – Ты что, работать начала? В школе сидишь, как принцесса, а дома нос воротишь!

Останавливаюсь у двери в комнату. Максим сидит на диване, втянув голову в плечи, и делает вид, что читает учебник. Бедный мальчишка. Ему всего двенадцать, а он уже научился становиться невидимкой, когда мать пьет.

– Аня… – шепчет он, – они там уже два часа сидят.

Глажу его по голове. Волосы грязные – наверное, опять не было горячей воды.

– Ничего, Макс. Скоро уйдут.

Но мать уже идет к нам, пошатываясь. Светлана Ивановна, сорок лет, бывшая работница химического завода, который лет пять, на котором и заработала инвалидность, а теперь просто алкоголичка с инвалидность. Официально – обструктивная болезнь легких. Неофициально – деградация личности.

– Ты что, здороваться не умеешь? – спрашивает она, упираясь рукой в дверной косяк. – Коля хороший мужик, может, чем поможет.

– Мне помощь не нужна.

– Не нужна? – мать подходит ближе, чувствую запах перегара. – А кто тебе школу оплачивает? Кто форму покупает?

– Школа бесплатная, мам. А форму я сама покупаю на подработке.

– Какой подработке? – вспыхивает она. – Ты мне не рассказывала!

– Рассказывала. Ты просто не помнишь.

Это правда. Я говорила ей о работе в кафе неделю назад, но мать была пьяная и, видимо, забыла. Как забывает почти все, что не касается выпивки.

– Не ври мне! – кричит мать. – Думаешь, раз ты умная, можешь меня дурой считать?

– Я никого не считаю дурой, – устало отвечаю. – Просто хочу переодеться и заниматься.

– Заниматься! – передразнивает мать. – Все время занимается! А в доме беспорядок, брат голодный ходит!

Максим вжимается в диван еще сильнее. Он ненавидит, когда мы ругаемся. А мы ругаемся почти каждый день.

– Мам, ты сама можешь убраться в доме. И Макса покормить.

– Я больная! – вопит мать. – У меня инвалидность! А ты только о себе думаешь!

Больная. Да, алкоголизм – это болезнь. Но лечиться она не хочет.

– Света! – кричит из кухни дядя Коля. – Где девочка-то? Познакомь уже!

Мать поворачивается к кухне:

– Сейчас приведу!

– Нет, – говорю я твердо. – Я никуда не пойду.

– Пойдешь! – мать хватает меня за руку. – Ты что, принцессой себя возомнила?

Вырываюсь из ее хватки. Максим на диване съежился в комочек.

– Анька, иди к ним, – просит он тихо. – А то мама еще больше разозлится.

Двенадцатилетний ребенок просит меня идти к пьяным мужикам, чтобы не было скандала. До чего мы докатились.

– Не пойду, – повторяю. – И точка.

Мать смотрит на меня с ненавистью. В такие моменты она похожа на чужого человека. Не на ту женщину, которая когда-то читала мне сказки и покупала мороженое.

– Знаешь что, – говорит она медленно, – живи, как хочешь. Но тогда и не рассчитывай на мою помощь. Сама умная – сама и выкручивайся.

Она разворачивается и уходит в кухню. Слышу, как она говорит дяде Коле:

– Гордая больно. Ничего, перебесится.

Закрываю дверь в комнату, прислоняюсь к ней спиной. Максим смотрит на меня виноватым взглядом.

– Прости, Ан. Я не хотел…

– Ты ни в чем не виноват, – обнимаю его. – Никогда не думай, что ты виноват.

Подхожу к шкафу и начинаю переодеваться. Школьную форму аккуратно вешаю на плечики – завтра снова нужно быть «приличной». Достаю старые джинсы и футболку для работы.

– Аня, – тихо говорит Макс, – можно я пойду с тобой?

– Куда?

– На работу. Или просто на улицу. Не хочу здесь оставаться.

Сердце сжимается. Мальчику двенадцать лет, а он уже понимает, что дом – не место для детей.

– Макс, ты сделал уроки?

– Да. Математику и русский язык.

– А история?

– Аня, там же такой шум… Я не могу сосредоточиться.

Из кухни доносится очередной взрыв смеха и звон бутылок. Мать с дядей Колей явно не собираются расходиться.

– Хорошо, – решаю. – Бери учебники, пойдешь со мной. В кафе есть тихий уголок, там сделаешь историю.

Максим радостно вскакивает и начинает собирать рюкзак. Я надеваю рабочую футболку и вдруг слышу в коридоре тяжелые шаги.

– Света, а где туалет? – раздается пьяный голос дяди Коли.

– Прямо по коридору! – кричит мама из кухни.

Но шаги останавливаются не у туалета, а у нашей двери. Ручка поворачивается.

Черт! Я забыла запереть дверь на ключ!

Через три секунды в комнату заваливается дядя Коля – мужчина лет пятидесяти, с красным лицом алкоголика и мутными глазами. На нем грязная рубашка и джинсы с пятнами.

– Ой, а вот и девочка, – говорит он, оглядывая меня. – Света говорила, что ты красивая. Не врала.

Максим инстинктивно подбирается ко мне ближе. Я встаю между ним и мужиком.

– Мужчина, выйдите, пожалуйста. Мне нужно собираться.

– Собираться? – он заходит в комнату и закрывает дверь. – А куда это ты собралась? Мать говорила, что ты дома сидишь.

– На работу иду.

– А, работаешь? – его взгляд скользит по моей фигуре. – И что за работа такая?

Запах перегара становится невыносимым. Мужик подходит ближе, и я понимаю, что ситуация становится опасной. Очень опасной.

– Мужчина…

– Коля, называй меня дядя Коля.

– Дядя Коля, пожалуйста, выйдите. Мать наверняка ждет вас на кухне.

– Мать подождет, – он протягивает руку и гладит меня по щеке. – А ты такая серьезная. Учишься хорошо?

Отшатываюсь от его прикосновения. Максим прижимается ко мне, весь дрожит.

– Не трогайте меня.

– Да я просто познакомиться хочу, – ухмыляется дядя Коля. – Твоя мать говорила, что ты умная девочка. А умные девочки понимают, как можно заработать хорошие деньги.

Господи, он что, предлагает мне то, что я думаю?

– Выйдите немедленно! – повышаю голос.

– Да ты чего кричишь? – он делает еще шаг. – Я же добрый. Могу помочь семье. У вашей мамы трудности, а у меня деньги есть.

Мужик протягивает руку, чтобы обнять меня. Быстро отскакиваю к рюкзаку, где лежит перцовый баллончик, мое лучшее приобретение, именно то, что нужно для девчонки с окраины.

– Не подходите! – кричу, направляя баллончик на него.

– Ой, какая грозная, – смеется дядя Коля. – А что это у тебя? Духи?

Он не воспринимает угрозу всерьез и продолжает приближаться. Его руки тянутся ко мне, и я понимаю, что у меня нет выбора.

Нажимаю на кнопку. Струя перцового газа бьет мужику прямо в лицо. Он взвывает, хватается за глаза.

– С…а! Что ты наделала?!

Пока он ослеплен, бью коленом в пах. Дядя Коля сгибается пополам, продолжая материться.

– Аня! – кричит Максим.

Хватаю брата за руку и рюкзак, где лежат все мои сбережения, а еще учебники и тетради. Все самое важное всегда лежит в рюкзаке – дома ничего нельзя оставлять.

Дядя Коля, придерживаясь за промежность, открывает дверь и орет:

– Света! Твоя дочка психовАняя! Чуть не убила меня! Света!

Мать выбегает из кухни, качаясь.

– Что случилось?

– Она меня газом брызнула! – вопит мужик. – И в пах ударила!

Мать поворачивается ко мне. В ее глазах пьяная ярость.

– Ты что творишь?! Он же гость!

– Гость? – не могу поверить. – Мам, он ко мне приставал! Предлагал заработать деньги!

– Врешь! – кричит мать. – Коля хороший человек! Ты просто задавалась перед ним!

Она защищает его. Пьяного чужого мужика, который пристает к ее дочери. Защищает от собственного ребенка.

– Мам, ты слышишь, что говоришь? Он же…

– Молчи! – мать подходит ко мне. – Ты его обидела! Из-за тебя он может больше не прийти!

Не прийти. Боже, она хочет, чтобы он приходил еще.

– Хорошо, – говорю тихо. – Пусть не приходит.

– Как ты смеешь! – мать замахивается, чтобы ударить меня.

Я хватаю Максима и отхожу к двери.

– Мы уходим.

– Куда уходите? – мать пытается меня удержать. – Максим, стой! Ты никуда не пойдешь!

– Пойду, – говорит Максим неожиданно твердо. – Не хочу здесь оставаться.

Мать смотрит на нас, качается. За ее спиной дядя Коля продолжает промывать глаза на кухне и материться.

– Уходите! – кричит она. – Оба уходите! Не нужны вы мне такие!

Не нужны. Собственные дети не нужны.

– Хорошо, – говорю спокойно. – Как скажешь.

Открываю дверь, выталкиваю Максима в подъезд и выхожу сама. Дверь захлопывается за нами, слышу, как мать продолжает кричать внутри.

Максим молчит, но я вижу, что он плачет. Обнимаю его за плечи.

– Все нормально, Макс. Мы справимся.

– А куда мы пойдем? – спрашивает он тихо.

– Сначала в кафе. Ты сделаешь уроки, а я поработаю. Потом что-нибудь придумаем.

Что-нибудь придумаем. Как будто у меня есть варианты.

Идем по темным улицам к пивной «У Михалыча» – единственному месту на районе, где берут на работу без оформления. Максим идет рядом, тащит тяжелый рюкзак.

– Аня, – говорит он вдруг, – а мы вернемся домой?

– Конечно, вернемся. Когда мать протрезвеет, все забудется.

Как всегда забывается. До следующего раза.

– А дядя Коля больше не придет?

– Не знаю, Макс. Не знаю.

Но знаю, что придет. Или придет кто-то другой. Потому что мать одинока, пьет и готова общаться с кем угодно, лишь бы не быть одной.

Заходим в кафе. Михалыч – хозяин – мужик лет шестидесяти с добрыми глазами. Он знает нашу ситуацию и никогда не задает лишних вопросов.

– Привет, Анька. Опять проблемы дома?

– Да, – не вижу смысла врать. – Можно Максима в дальний угол посадить? Уроки доделает.

– Конечно. Дам ему чаю с печеньем.

Максим благодарно улыбается. Устраиваю его за столиком, достаю из рюкзака учебник истории.

– Делай домашку. Я буду рядом, убираться.

Надеваю фартук и берусь за работу. Мыть полы, протирать столы, выносить мусор – все это стало частью моей жизни. Четыре часа работы за триста рублей. Копейки, но и это важно.

Триста рублей сегодня, триста завтра. За месяц набегает девять тысяч. На эти деньги можно купить еду, оплатить телефон, купить Максиму новые кроссовки.

Работаю и думаю о том, что произошло сегодня. О Никите с его дорогой машиной. О его удивлении, когда я отказалась ехать с ним. О том, как он заступился за меня на физкультуре.

Он не понимает. Не может понять.

Для него машина – просто способ передвижения. Для меня – символ того мира, к которому я не принадлежу. Мира, где проблемы решаются деньгами, а не драками с пьяными мужиками в собственной квартире.

Но он заступился за меня. Почему?

Может, увидел что-то? Может, понял, что я не просто серая мышка, которая старается ради оценок?

Или просто пожалел. Скорое всего да, пожалел.

Мысль о жалости злит меня больше всего. Я не хочу ничьей жалости. Хочу только одного – вырваться отсюда. Любой ценой. Пусть что угодно: равнодушие, придирки, только не жалость.

Золотая медаль. МГУ. Работа. Квартира для Макса и меня.

А мать пусть остается со своими дядями Колями.

К полуночи заканчиваю уборку. Максим спит за столиком, положив голову на учебник. Осторожно бужу его.

– Макс, пойдем домой.

– А мама?

– Мама уже спит.

Или лежит без сознания. Что одно и то же.

Идем домой через пустые улицы. У подъезда пахнет мочой и дешевым вином. Поднимаемся на третий этаж, стараясь не шуметь.

У двери тишина. Открываю ключом. В квартире темно, из комнаты матери доносится храп. Дядя Коля, видимо, ушел.

Укладываю Максима спать, сама ложусь на диван в той же одежде. Слишком устала, чтобы переодеваться.

Завтра снова школа. Снова буду притворяться, что все нормально. Снова буду сидеть рядом с детьми богатых родителей и делать вид, что мы из одного мира.

А дома снова будет этот ад.

Закрываю глаза и пытаюсь заснуть. Но в голове все крутятся мысли о том, сколько еще это может продолжаться. Сколько еще дядей Коль придет в наш дом. Сколько еще раз Максиму придется прятаться от пьяных криков матери.

Восемь месяцев до выпуска. Восемь месяцев до ЕГЭ. Восемь месяцев до свободы.

Если доживем.

Проснулся в семь утра от звонка будильника, но так и не смог заставить себя встать. Лежал, уставившись в потолок, и думал о вчерашнем разговоре с отцом. О маме. О том, что я, оказывается, убийца.

«Она написала, что любит тебя, но больше не может на это смотреть»

Слова отца крутились в голове, как заезженная пластинка. Каждое повторение было больнее предыдущего.

В восемь встал, принял душ, оделся. В зеркале отражался незнакомый парень с красными глазами и измученным лицом. Похоже, он не спал всю ночь.

Что, собственно, соответствует действительности.

К половине девятого я добрался до школы. Первый урок начался десять минут назад. Обычно мне было плевать на опоздания, но сегодня это означало дополнительные проблемы. А отец предупредил: месяц без скандалов или военное училище.

Месяц. Слишком мало времени, чтобы исправить то, что я портил годами.

Иду по коридору в кабинет литературы, уже представляя недовольное лицо Елены Сергеевны. Но у двери меня перехватывает знакомая серая тетка в костюме.

– Никита! – Ирина Михайловна, заместитель директора, смотрит на меня с плохо скрываемым торжеством. – Опять опаздываем?

– Да, опаздываю, – честно отвечаю, не вижу смысла врать.

– Это уже второй день подряд, – она достает блокнот и что-то записывает. – Вчера драка, сегодня опоздание. Хороший старт в новой школе.

Вчера драки не было, но спорить бесполезно.

– Ирина Михайловна, можно мне пройти на урок?

– Можно, – она закрывает блокнот и внимательно смотрит на меня. – Но это последнее предупреждение, Никита. Следующий проступок – и мы вызовем родителей для серьезного разговора.

Серьезный разговор с отцом. Именно этого мне сейчас не хватало.

– Понятно.

– Надеюсь, понятно, – она отходит в сторону, освобождая путь к двери. – Проходи.

Стучусь и захожу в класс. Урок литературы в самом разгаре, Елена Сергеевна что-то объясняет у доски. Двадцать пар глаз мгновенно устремляются на меня.

– Извините за опоздание, – говорю, не глядя на учительницу.

– Проходи, Никита, – вздыхает она. – Только в следующий раз приходи вовремя.

Иду на свое место в последнем ряду. Чувствую на себе взгляды одноклассников. Кто-то смотрит с любопытством, кто-то – с осуждением. Данил смотрит со злорадством – видимо, рад, что у меня проблемы.

Но больше всего меня интересует взгляд Анны. Она сидит в первом ряду, как всегда, идеально прямо, перед ней аккуратно разложены тетради. Когда я прохожу мимо ее парты, она поворачивает голову.

Наши взгляды встречаются на долю секунды. В ее взгляде нет ни осуждения, ни жалости. Просто спокойное внимание, как будто она изучает меня. Пытается что-то понять.

О чем она думает? О том, какой я неблагополучный? Или о том, почему вчера отказалась поехать со мной?

Сажусь на свое место, достаю учебник. Урок продолжается, но я не могу сосредоточиться на Толстом. Мысли путаются из-за вчерашнего разговора с отцом и странного взгляда Анны.

Может, она знает? Может, кто-то рассказал ей, что я из богатой семьи, и теперь она думает, что я избалованный мажор?

Но ведь так оно и есть.

Звонок освобождает нас от необходимости читать. Класс оживает, начинается привычная суета перемены. Встаю со своего места, но медлю, жду, когда Аня выйдет.

Она идет к выходу, обсуждая что-то с соседкой по парте. Догоняю ее в коридоре.

– Аня.

Она оборачивается, серые глаза настороженно смотрят на меня.

– Привет.

– Можно с тобой поговорить?

Она оглядывается и замечает, что за нами наблюдают одноклассники. Яркая блондинка стоит и откровенно подслушивает.

– О чем?

– О вчерашнем. Почему ты не захотела поехать?

– Я же объяснила. Я не езжу на таких машинах.

– А на каких ездишь?

Аня молчит несколько секунд, и я вижу, как меняется выражение ее лица. В нем появляется тот же холодок, что и вчера.

– На общественном транспорте.

– Почему?

– А почему тебя это интересует? – она поворачивается, собираясь уйти.

– Подожди, – я касаюсь ее руки. – Я просто хочу понять.

Аня резко отдергивает руку, как будто мое прикосновение обожгло ее.

– Понять что?

– Почему ты так ко мне относишься?

– Я к тебе никак не отношусь, – сухо отвечает она. – Мы просто одноклассники.

Одноклассники. Все.

– Ладно, – отступаю. – Просто подумал…

– Что думал?

– Ничего, забудь.

Резко разворачиваюсь, ухожу. Остаток дня тянется бесконечно. На каждом уроке я ловлю себя на том, что смотрю на Аня. Она ни разу не оборачивается, сосредоточенно записывает лекции и отвечает на вопросы преподавателей.

Идеальная ученица. А я – идеальное разочарование.

После последнего урока выхожу на парковку. Может, стоит попробовать еще раз? Предложить подвезти. И почему она так засела в моей голове?

Сажусь в «Камаро» и жду. Через десять минут вижу, как Аня выходит из школы. Она идет к автобусной остановке той же размеренной походкой, с тем же рюкзаком за плечами.

Подъезжаю ближе, опускаю стекло.

– Подвезти?

Она даже не оборачивается. Демонстративно читает расписание на остановке.

– Да ладно тебе! На машине быстрее!

– Нет, спасибо, – холодно отвечает он, не оборачиваясь.

Подъезжает автобус, набитый людьми. Аня пробирается сквозь толпу, и я вижу, как ее прижимают к двери.

В этой давке, когда можно ехать с комфортом.

Автобус трогается, я еду следом. Держусь на расстоянии, чтобы не привлекать внимания. Маршрут ведет от центра к спальным районам. С каждой остановкой дома становятся все старше и убоже.

Куда она едет?

Через полчаса автобус останавливается в районе, который я раньше видел только из окна машины. Пятиэтажные панельные дома, облупившаяся краска, разбитые клумбы. Аня выходит и направляется к одному из домов.

Паркуюсь в сторонке и наблюдаю. Вблизи дом выглядит еще хуже. Подъезд без двери, окна заклеены скотчем, на стенах граффити. Аня заходит внутрь.

Она здесь живет? В этих трущобах?

Сижу и смотрю на дом. Пытаюсь представить Анну в квартире за одним из этих окон. С ободранными обоями и протекающими кранами. С соседями-алкоголиками за стеной.

Теперь понятно, почему она не хотела ехать на моей машине. Почему смотрела на нее как на что-то чуждое.

Мы действительно из разных миров.

Прошло полчаса, и я снова увидел Анну. Она вышла из подъезда, но выглядела совсем по-другому. Усталая, измученная. В руках пакет с мусором, который она выкидывает в переполненный бочек и какая-то папка.

Она идет к соседнему дому, где на первом этаже горит неоновая вывеска «У Петровича». Заходит внутрь.

Работает. После школы идет работать.

Пока я размышляю над этим открытием, к машине подходят трое местных парней. Лет двадцати, в спортивных костюмах и с наглыми лицами.

– Эй, мажор, – стучит по капоту самый наглый из них. – Заблудился?

Опускаю стекло.

– Нет, не заблудился.

– А что ты тогда здесь делаешь? На нашей территории?

– Просто сижу.

– Просто сидишь, – передразнивает его второй. – На такой тачке просто не сидят. Ты кого-то высматриваешь?

Именно это я и делаю, но признаваться не собираюсь. Подраться хочется жутко.

– Мешаю?

– Еще как мешаешь, – третий обходит машину и встает у пассажирской двери. – Такие красивые тачки здесь не должны появляться. Они плохо влияют на район.

Я понимаю, что ситуация накаляется. Эти трое явно местные «авторитеты», которые считают этот район своей территорией. А я на дорогой машине выгляжу как чужак.

– Скоро уеду, не переживай.

– Нет, братан, – первый кладет руку на капот. – Не уедешь. Сначала поговорим. Может, заплатишь налог за проезд по нашим дорогам.

А это становится интересно. В крови закипает адреналин, веду подбородком, сжимаю кулаки до хруста костяшек.

– Сколько?– выхожу из машины, разминая плечи, оцениваю парней.

– А сколько у тебя с собой? – ухмыляется он.

– Думаю, всем хватит.

Парни переглядываются. Видимо, они ожидали, что богатенький мальчик испугается и начнет откупаться деньгами. А вместо этого получили желание подраться.

– Ого, смотрите-ка, – ухмыляется главный. – А мажор-то храбрый оказался.

– Серега, может, не надо? – неуверенно говорит один из его приятелей, тощий парень с прыщавым лицом. – Видишь, какая у него тачка? Наверняка у него крутой папаша.

– А мне плевать на его папашу, – отмахивается Серега. – Нечего было сюда соваться.

Наконец-то. Наконец-то я смогу выплеснуть всю накопившуюся внутри ярость. Всю злость на отца, на гребаную школу, на самого себя.

Серега первым делает движение – замахивается правой. Но он медлителен, я вижу его удар заранее. Уклоняясь влево и тут же наношу встречный удар в челюсть. Костяшки болезненно ударяются о кость, но приятная боль только подстегивает.

Вот так. Наконец-то что-то реальное.

Серега пошатывается, но не падает. Второй парень, коренастый, с татуировками на руках, пытается зайти мне за спину. Я разворачиваюсь, ловлю его удар на предплечье и отвечаю локтем в ребра. Он охает и отступает.

Трое против одного. Честно? Нет. Но мне сейчас все равно.

Тощий решается и бьет меня сбоку по виску. Голова взрывается болью, в глазах мелькают искры. Но вместо того, чтобы отступить, я разворачиваюсь к нему всем телом и наношу серию ударов в живот. Он сгибается пополам.

Все эти годы в спортзале не прошли даром. Отец хотел сделать из меня джентльмена, а получил бойца.

Серега приходит в себя после моего удара и снова злобно замахивается. На этот раз я не уклоняюсь – хочу почувствовать боль. Его кулак врезается мне в скулу, и я чувствую, как лопается кожа. По щеке стекает теплая кровь.

Отлично. Теперь есть что показать отцу.

Отвечаю ему апперкотом в подбородок. Серега запрокидывает голову, и я добавляю прямым ударом правой в нос. Хруст хряща, брызги крови.

– Сука! – вопит он, хватаясь за лицо.

Коренастый снова подходит сзади, обхватывает меня руками и пытается удержать. Я бью его пяткой по голени, а затем затылком в лицо. Хватка ослабевает, и я вырываюсь.

Дерется как зверь. И мне это нравится.

Тощий пытается ударить меня по почкам, но получает локтем в солнечное сплетение. Падает на колени, хватается за грудь, пытается отдышаться.

Теперь остались только я и Серега. Он вытирает кровь с носа и смотрит на меня с ненавистью.

– Ну все, урод, – рычит он. – Сейчас я тебя прикончу.

Достает из кармана кастет. Блестящий металл в тусклом свете фонаря.

Вот это поворот. Ну что ж, посмотрим.

Серега бьет с кастетом, целясь мне в голову. Успеваю отклониться, но не полностью – металл царапает мою скулу, оставляя глубокую рану. Боль острая, режущая.

Теперь у меня есть шрам. Отец будет в восторге.

Хватаю Серегу за руку с кастетом и бью коленом в локоть. Сустав хрустит, он вскрикивает и роняет металлическую штуку. Не даю ему опомниться – серия ударов в корпус, голову, плечо.

Вся злость, вся боль, все разочарование – все это выходит через кулаки.

Серега шатается, изо рта у него течет кровь. Его друзья пытаются встать, но двигаются медленно.

Они думали, что легко справятся с мажором. А получили настоящего психа.

Замахиваюсь для последнего удара, но внезапно слышу знакомый голос:

– Стоп! Немедленно прекратите!

Оборачиваюсь. Из кафе выбегает Аня. В руках у нее телефон.

– Я вызываю полицию! – кричит она. – Немедленно прекратите драку!

Парни замирают. Серега вытирает кровь, смотрит на Анну, потом на меня.

– Это еще не конец, мажор, – бросает он. – Запомни.

Все трое, хромая, отходят в сторону. Серега оборачивается к Анне:

– А ты, Анька, запомни: в следующий раз за своего дружка заступаться не будешь.

– Отвали, Серега, – холодно отвечает она. – И больше не появляйся здесь, когда я работаю.

Парни исчезают в темноте между домами. Остаемся только мы с Анной. Она строго смотрит на меня, не выпуская из рук телефон.

– Что ты здесь делаешь, Черный?

Вытираю кровь с разбитой губы тыльной стороной ладони. Скула пульсирует от боли, чувствуя, как наливается синяк, а по коже стекает кровь.

– Мимо проезжал, – пожимаю плечами.

– Мимо проезжал? – ее голос становится выше. – И решил подраться с местными гопниками?

– Они первые начали.

– Первыми начали, – повторяет она, качая головой. – Боже, на кого ты похож!

Смотрю на себя в витрине кафе. Разбитая губа, кровь на щеке, куда Серега попал кастетом, начинающий наливаться синяк под глазом. Рубашка порвана, костяшки пальцев сбиты.

Красавец, ничего не скажешь.

– На себя похож, – честно отвечаю.

Аня смотрит на меня еще несколько секунд, затем вздыхает и подходит ближе.

– Стой спокойно, – говорит, доставая из кармана упаковку бумажных платков.

Она встает передо мной, приподнимается на цыпочках и осторожно прикладывает платок к разбитой губе.

О, господи.

Вблизи я вижу ее совсем другой. Без школьной формы, без напряженного выражения лица, которое она не меняет весь день. Сейчас на ней простая темная футболка и джинсы, волосы не заплетены в косички, а собраны в хвост, из которого выбиваются непослушные пряди.

И она красивая.

Кожа бархатистая, без грамма косметики, но от этого только красивее. На носу и щеках рассыпаны мелкие веснушки, которых я раньше не замечал. Ресницы пушистые, темные, без туши.

А эти губы.

Полные, мягкие, сейчас слегка приоткрытые от сосредоточенности. Она осторожно промывает мне рану, и я чувствую ее дыхание на своем лице.

Вот ради чего стоило получить по морде.

– Больно? – тихо спрашивает, не отрывая взгляда от моей губы.

– Нет, – отвечаю, хотя губа пульсирует от боли.

Когда она так близко, ничего не болит.

Аня переводит взгляд на мою скулу и морщится при виде царапины от кастета.

– Глубоко. Нужно промыть перекисью.

– У тебя есть?

– В кафе есть аптечка.

Она смотрит мне в глаза. Мы стоим очень близко, чувствую тепло ее тела.

Серые глаза с золотистыми искорками. Как я раньше этого не замечал?

– Зачем ты это сделал?

– Что именно?

– Дрался с ними. Мог же уехать.

Пожимаю плечами:

– Не хотелось уезжать.

– Почему?

Потому что хотел понять, кто ты такая. Потому что не могу выкинуть тебя из головы. Потому что впервые за много лет встретил кого-то настоящего.

– Потому что три против одного – это интересно, – отшучиваюсь.

Аня качает головой:

– Ты ненормальный.

– Возможно.

Она отходит на шаг, тепло исчезает.

– Пошли. В кафе обработаю раны.

– А твоя работа?

– Михалыч поймет. Он добрый.

Следую за ней в кафе. Внутри пахнет жареной картошкой и пивом. За стойкой стоит мужчина лет шестидесяти с седой бородой.

– Анька, что случилось? – обеспокоенно спрашивает он, заметив мое лицо.

– Серега со своими опять хулиганил, – объясняет Аня. – Дядя Миша, можно аптечку?

– Конечно, доченька.

Доченька. Как мило.

Михалыч – очевидно, дядя Миша – достает из-под стойки коробку с красным крестом. Аня берет ее и ведет меня к дальнему столику.

– Садись, – командует она.

Сажусь. Аня открывает аптечку, достает перекись, ватные диски, пластырь.

– Это будет щипать, – предупреждает.

– Переживу.

Она смачивает ватный диск перекисью и прикладывает к царапине на скуле. Жжет адски, но я не шелохнулся.

После того дерьма, что творится в моей жизни, это просто легкое покалывание.

– Ты привык к боли, – замечает Аня, обрабатывая рану.

– А ты откуда знаешь?

– По тому, как ты дерешься. И по тому, как переносишь обработку. Обычный человек бы морщился.

Она наблюдательная.

– Может, я не обычный человек.

– Может, – соглашается она. – А может, просто привык, что все вокруг болит.

Попала в точку.

Аня заклеивает царапину пластырем, переходит к губе.

– Здесь только промыть можно. Губы быстро заживают.

– Хорошо.

Она снова приближается, чтобы обработать разбитую губу. И снова я вижу веснушки, пушистые ресницы, бархатную кожу.

Черт, как же она красива.

– Никита, – говорит она тихо, не отводя взгляд от моей губы.

– Да?

– Больше не приезжай сюда.

Вот так прямо и сказала.

– Почему?

– Потому что это опасно. Серега и его друзья не простят сегодняшнего. В следующий раз их будет больше.

– А меня это не пугает.

– А меня пугает, – она отводит взгляд, убирает ватный диск. – Я не хочу, чтобы из-за меня тебя покалечили.

– Из-за тебя?

– Они думают, что ты мой парень, они уже сделали свои выводы, потому что я за тебя заступилась.

А я и приехал за ней. Хоть и сам не понимаю зачем.

– И что в этом плохого?

Аня резко поднимает взгляд:

– Что плохого? Мы из разных миров, Черный. Ты живешь в особняке, ездишь на дорогой машине, учишься в элитной школе. А я работаю уборщицей в забегаловке.

– И что?

– Что «и что»? – ее голос становится резче. – Ты что, не понимаешь?

– Нет.

– Ну и дурак. Все, сеанс окончен, езжай домой,– собирает аптечку, отворачивается.

– Аня.

Она оборачивается и настороженно смотрит на меня.

– Что?

– Спасибо. За то, что помогла. За то, что обработала раны.

– Не за что.

– И еще…

– Что еще?

Усмехаюсь, несмотря на боль в губе:

– Теперь мне придется каждый день калечиться, чтобы ты обратила на меня внимание?

Аня смотрит на меня несколько секунд, а потом неожиданно улыбается. Впервые за все время нашего знакомства я вижу ее настоящую улыбку. Не вежливую школьную, а настоящую. Она преображает все ее лицо.

Боже, да она сияет, когда улыбается.

– Дурак, – говорит, но без злости.

– Зато красивый, – подмигиваю одним глазом.

– Нескромно, – смеется она.

Удивительно, но сегодня, сидя в этом маленьком кафе с разбитым лицом и Аней рядом, я впервые за много лет чувствую что-то похожее на покой.

Возможно, драка того стоила.

Урок химии проходит мимо меня. Маргарита Константиновна что-то объясняет про валентность и химические связи, показывает формулы на доске, но я не могу сосредоточиться. Мысли постоянно возвращаются к вчерашнему вечеру.

К его лицу.

Как он сидел в кафе, весь избитый и окровавленный, но при этом улыбался. Как смотрел на меня, пока я обрабатывала его раны. В его глазах не было ни жалости к себе, ни злости – только что-то теплое, от чего мое сердце забилось быстрее.

Это была ошибка. Я не должна была ему помогать.

Но когда я увидела троих парней, окруживших его машину, что-то внутри меня щелкнуло. Серега и его дружки – местные отморозки, которые считают, что район принадлежит им. Обычно я стараюсь держаться от них подальше, но, увидев Никиту…

Почему я за него заступилась?

– Иванова! – резкий голос учителя заставляет меня вздрогнуть.

Весь класс оборачивается. Маргарита Константиновна смотрит на меня с явным неодобрением.

– Может, ты все-таки присоединишься к уроку? Или тема урока тебе неинтересна?

– Извините, Маргарита Константиновна, – отвечаю, чувствуя, как краснеют мои щеки.

– Тогда скажи, какая валентность у серы в сернистой кислоте?

Сернистая кислота… H2SO3… сера в ней четырехвалентна.

– Четыре, – автоматически отвечаю.

– Правильно. В следующий раз будь внимательнее.

Маргарита Константиновна поворачивается к доске и продолжает объяснение. Я чувствую на себе взгляд Никиты с последней парты. Даже не оборачиваясь, я знаю, что он смотрит на меня. От этого ощущения по спине разливается тепло, а кожа покрывается мурашками.

Хватит. Нужно сосредоточиться на уроке.

Но этот взгляд словно физически ощутим. Тепло разливается по спине, охватывая всю поясницу. Я сжимаю руки в кулаки под партой, пытаясь взять себя в руки.

Что со мной происходит? Это не входило в мои планы.

План был прост: золотая медаль, МГУ, хорошая работа. Никаких отвлекающих факторов. Никаких парней. Никаких чувств, которые могут сбить с пути.

А теперь…

Украдкой оглядываюсь назад. Никита сидит на своем месте, подперев голову рукой. На скуле пластырь, губа слегка припухла, под глазом синяк. Но выглядит он… привлекательно. Опасно привлекательно.

Наши взгляды встречаются. Он не отводит глаз, продолжая смотреть прямо на меня. В его взгляде есть что-то такое, от чего внутри все переворачивается.

Отвернись. Немедленно отвернись.

Но я не могу. Мы смотрим друг на друга через весь класс, и кажется, что вокруг ничего больше не существует. Только он и я, и это странное чувство, которое заставляет мое сердце пропускать удары.

– …поэтому в кислой среде реакция протекает иначе, – продолжает Маргарита Константиновна.

Резко поворачиваюсь к доске, пытаясь сосредоточиться на объяснении. Но мысли все равно возвращаются к вчерашнему вечеру.

Как он сказал, что теперь будет каждый день калечиться, чтобы я обратила на него внимание.

Тогда это показалось глупой шуткой. Но сейчас, когда его взгляд буквально прожигает мою спину, шутка уже не кажется такой безобидной.

Я не могу себе этого позволить. У меня есть цель.

Но даже думая это, я понимаю, что что-то изменилось. Вчера вечером, когда я обрабатывала его раны, между нами возникло что-то. Что-то, чего я не планировала и не хотела.

Краем глаза замечаю, что Мелисса тоже оглядывается на Никиту. Она перешептывается с Лизой, время от времени бросая взгляды в его сторону. Даже избитый, он привлекает внимание.

Конечно, привлекает. Богатый мажор на крутой тачке с синяками под глазами – это же мечта любой дурочки. Классический образ бунтаря на которого должны глупые малолетки пускать слюни.

Но почему тогда у меня сжимается что-то в груди, когда я вижу, как на него смотрят другие девочки?

Это ревность? Нет, быть не может. Я не имею права ревновать.

Звонок прерывает мысли. Урок химии закончен, начинается большая перемена. Все встают, собирают вещи. Я медленно складываю тетради в рюкзак, не торопясь идти в столовую.

Может, сегодня лучше пропустить обед? Посидеть в библиотеке?

Но голод дает о себе знать. Вчера ела только в кафе у дяди Миши, а сегодня утром дома опять не было ничего съестного.

Придется идти в столовую. Просто сяду в дальний угол и буду незаметной.

Иду по коридору, стараясь не привлекать внимания. В столовой беру поднос с дежурным супом и куском хлеба – на большее денег нет. Сажусь за свободный столик в углу, подальше от основной толпы.

Начинаю есть, думая о своем. О том, что сегодня нужно зайти в библиотеку за дополнительной литературой по истории. О том, что вечером опять работа у дяди Миши. О том, что дома, возможно, опять будет скандал.

Все как всегда. Привычная жизнь.Рутина.

– Можно присесть?

Поднимаю голову. Рядом с моим столиком стоит Никита с подносом в руках. Все в столовой смотрят на нас.

– Нет, нельзя, – отвечаю тихо, но строго.

– А я все равно сяду, – он ставит поднос напротив меня и садится.

Наглец.

– Я сказала – нельзя.

– А я не услышал.

Он начинает есть, как будто ничего не произошло. Вокруг нас разрастается круг любопытных взглядов. Мелисса со своей компанией откровенно пялится в нашу сторону. Данил тоже смотрит, и в его взгляде читается что-то нехорошее.

Именно этого я и боялась.

– Черный, уйди. Немедленно.

– Нет.

– Почему?

– Потому что мне здесь нравится.

Он смотрит на меня поверх своей тарелки. В его глазах играют какие-то искорки. Тот же взгляд, что был вчера в кафе.

И от него снова становится тепло внутри. Проклятье.

– Те парни, с которыми я дрался, – говорит он, понизив голос, – они тебя не беспокоят?

– А зачем тебя это беспокоит?

– Просто интересно. Они выглядели так, будто знают тебя давно.

– Знает, – коротко отвечаю. – И что?

– Не приставали?

Смотрю на него внимательнее. В его вопросе есть что-то большее, чем простое любопытство. Что-то похожее на… заботу?

Нет. Это мне кажется.

– Не приставали. А если бы приставали – это не твое дело.

– Мое, – спокойно отвечает он.

– С чего бы?

– Просто мое.

Какая наглость.

– Слушай, Черный, – наклоняюсь я к нему через стол, – не нужно больше приезжать в наш район. Не нужно за меня заступаться. Не нужно ко мне лезть. У нас нет и не может быть ничего общего.

– Может быть, – возражает он.

– Не может. Мы из разных миров.

– Миры можно менять.

– Нельзя. Они даны нам от рождения.

Никита откидывается на спинку стула, продолжая смотреть на меня.

– А если я не хочу принимать свой мир?

– Тогда это твои проблемы. Но меня в них не втягивай.

– Поздно.

– Что поздно?

– Уже втянул.

Что он имеет в виду?

Но спросить не успеваю. К нашему столику подходят Данил с двумя приятелями. У всех троих недовольные лица.

– Ну что, новенький, – говорит Данил, облокотившись на стол, – решил нашу серую мышку отличницу охмурить?

– А тебя это касается? – отвечает Никита, не поднимая глаз от тарелки.

– Еще как касается. Аня – наша одноклассница. Мы за нее в ответе.

– Сам за себя отвечай.

Сейчас начнется.

– Черный, не надо, – шепчу я.

Но он даже не смотрит в мою сторону. Вся его фигура напряжена, он готов к бою.

– Ты чего такой дерзкий? – спрашивает один из приятелей Данилы. – Думаешь, если у тебя богатый папочка, то тебе все можно?

– Думаю, идиотов нужно ставить на место, – отвечает Никита.

Данил краснеет:

– Кого ты назвал идиотом?

– Угадай с трех раз.

Господи, ну зачем он это делает?

Встаю из-за стола:

– Все, я ухожу.

– Стой, – Никита встает следом. – Я с тобой.

– Нет, ты останешься и будешь разбираться со своими проблемами.

– Мои проблемы теперь и твои проблемы.

Что за чушь он несет?

– У нас нет и не будет ничего общего.

Беру поднос и иду к окошку, чтобы сдать посуду. За спиной слышу, как Данил что-то говорит Никите, а тот отвечает ему в своей обычной манере – коротко и резко.

Зачем я позволила ему сесть за мой стол? Зачем я сразу не ушла?

Еще одни семь дней в новой школе пролетела как один день. Каждое утро я просыпался с мыслью об Ане. Каждый вечер я засыпал с мыслями о ней. И каждый раз, когда я предлагал подвезти ее после уроков, я получал вежливый, но твердый отказ.

Но я не сдаюсь.

Впервые в жизни я встретил девушку, которая не пытается мне понравиться. Она не строит глазки, не хихикает над каждой моей фразой, не восхищается моей машиной или дорогой одеждой.

Аня смотрит на меня так, будто видит насквозь. И это одновременно пугает и притягивает.

Она – первый человек, ради которого я хочу стать лучше.

Все эти дни я старался. Не опаздывал на уроки, отвечал на вопросы учителей, не конфликтовал с Данилом и его компанией. Отец даже удивился, когда завуч не позвонила ему с жалобами.

Месяц без скандалов, – говорил он. Пока получается.

Но главное – я каждый день видел Анну. Наблюдал за ней на уроках, пытался поймать ее взгляд в коридоре, садился рядом в столовой, несмотря на ее возражения. И с каждым днем понимал, что влюбляюсь все сильнее.

Я влюбляюсь в девушку, которая живет в трущобах и работает уборщицей.

Какая ирония. Отец всю жизнь внушал мне, что нужно общаться только с «подходящими» людьми. А я, кажется, на самом деле первый раз влюбился в обычную девчонку с окраины.

И мне плевать на мнение отца.

Небо с утра было затянуто тучами. К обеду начался дождь – не обычная осенняя морось, а настоящий ливень. Вода лилась с неба стеной, превращая школьный двор в озеро.

После последнего урока я стою на парковке под навесом и смотрю на это безобразие. Через дорогу, у автобусной остановки, под маленьким козырьком толпится народ. Среди них я вижу знакомую фигуру.

Аня.

Она стоит с краю, пропуская вперед остальных. На ней легкая куртка, явно не подходящая для такого дождя. Волосы уже промокли, хотя она и пытается спрятаться под капюшоном.

Сейчас или никогда.

Сажусь в машину и подъезжаю к остановке. Опускаю стекло:

– Аня! Садись, промокнешь до нитки!

Она оборачивается, видит меня и качает головой:

– Спасибо, но нет.

– Да ты посмотри на эту погоду! – кричу, перекрикивая шум дождя. – Автобус может и не прийти!

– Придет, – упрямо отвечает она, но я вижу, что она дрожит от холода.

В этот момент подъезжает автобус, но он битком набит. Люди толкаются, пытаясь протиснуться внутрь. Аня пытается забраться в автобус, но ее вежливо, но настойчиво выталкивают обратно.

– Следующий через полчаса, много аварий! – кричит водитель и захлопывает двери.

Аня остается стоять под дождем. Теперь она промокла совсем, вода стекает по волосам. Выхожу из машины, подбегаю к ней:

– Хватит упрямиться! Ты же простудишься!

– Мне не нужна твоя помощь, – отвечает, но губы у нее уже синеют от холода.

– Нужна. И ты это знаешь.

Беру ее за руку, веду к машине. На этот раз она не сопротивляется. Быстро открываю дверцу, помогаю сесть, сам запрыгиваю за руль.

В салоне сразу становится тихо – дождь барабанит по крыше, но уже не так громко. Включаю печку на полную.

Трогаюсь с места, адрес я знаю.

Какое-то время едем молча. Аня сидит, обхватив себя руками, смотрит в окно. Печка постепенно прогревает салон, но она все еще дрожит.

– Холодно?

– Нормально.

Конечно, нормально. Она никогда не скажет, что ей плохо.

– Можешь включить любую музыку, – говорю, кивая на магнитолу.

– Не нужно.

– Почему?

Аня поворачивается ко мне:

– А зачем?

Странный вопрос. Обычно все девчонки сразу хватаются за настройки, включают свою любимую попсу или что-то модное.

– Не знаю. Чтобы было не так тихо.

– Мне нравится тишина.

Нравится тишина. Кто так говорит в ее возрасте?

– Серьезно?

– Серьезно. У меня дома всегда шумно.

Смотрю на нее украдкой. Она говорит об этом так серьезно, как будто тишина – это роскошь.

Для нее, наверное, так и есть.

– А что ты еще любишь? – спрашиваю неожиданно для себя самого.

Аня удивленно поворачивается:

– В смысле?

– Ну, кроме тишины. Что тебе нравится в жизни?

Она задумывается. Долго молчит, глядя в окно на дождь.

– Библиотека, – наконец отвечает он. – Там тоже тихо. И много книг. Можно читать и представлять себя в другой жизни.

– Какой?

– Нормальной. Просто… нормальной.

Да, она загадка.

– А еще?

– Утро. Раннее утро, когда все еще спят. Я встаю в шесть, чтобы успеть в школу, и иду по пустым улицам. В это время весь мир принадлежит только мне.

Слушаю ее и понимаю, что влюбляюсь еще сильнее. В ее простые мечты, в ее способность находить красоту в том, на что другие не обращают внимания.

– И дождь, – добавляет она. – Обычно я люблю дождь. Он смывает всю грязь с улиц, делает воздух чистым.

– А сегодня не любишь?

– Сегодня он слишком сильный. И холодный.

Мы подъезжаем к ее дому. Дождь все еще льет как из ведра. Паркуюсь поближе к подъезду, но до двери все равно метров пятнадцать.

– Спасибо, – говорит Аня, потянувшись к дверной ручке.

– Подожди, – останавливаю ее. – Дождь не заканчивается.

– Ничего, добегу.

– Аня.

Она оборачивается. Мы сидим очень близко друг к другу, ее лицо всего в нескольких сантиметрах от моего. Вижу каждую веснушку на носу, пушистые ресницы.

Она такая красивая. И такая грустная.

Не знаю, что на меня нашло. Может, ее рассказ о тишине и одиночестве. Может, то, как она выглядит – мокрая, замерзшая, но все равно гордая. А может, просто то, что я уже неделю думаю только о ней.

Наклоняюсь и целую ее в губы.

Аня замирает. Полная, абсолютная неподвижность. Не отвечает на поцелуй, но и не отстраняется. Просто застывает, как статуя.

Губы мягкие и теплые, чуть солоноватые от дождя. На секунду мне кажется, что она отвечает на поцелуй, но потом она резко отталкивает меня.

– Что ты делаешь? – шепчет, прижимая руку к губам.

– Я…

– Никогда. Слышишь? Никогда больше так не делай.

В ее голосе нет злости. Скорее, это похоже на панику.

– Аня, я не хотел…

– Неважно, чего ты хотел. Просто больше никогда так не делай.

Она рывком открывает дверь, выскакивает под дождь. Бежит к подъезду, не оглядываясь. Скрывается в темном проеме двери.

А я сижу в машине и смотрю ей вслед.

Что я наделал?

Но в то же время я все еще чувствую вкус ее губ. И понимаю, что готов на все, лишь бы поцеловать ее еще раз.

Даже если она будет говорить «никогда» миллион раз.

Завожу машину и медленно еду домой. Дождь стучит по лобовому стеклу, дворники размеренно отсчитывают время. Но в салоне до сих пор витает запах ее волос – что-то простое, чистое.

Я совершил ошибку. Поторопился.

Но почему-то я не жалею об этом. Впервые в жизни я сделал что-то спонтанно, не просчитывая последствий. И знаете что? Это было прекрасно.

Даже если Аня больше никогда со мной не заговорит.

Хотя нет. Заговорит. Я в этом уверен. Потому что между нами что-то есть. Что-то настоящее. И рано или поздно она это признает.

Главное – не давить. Дать ей время.

Пора понять, что мы созданы друг для друга. Что, несмотря на разные миры, разное воспитание, разную жизнь, мы подходим друг другу, как два кусочка пазла.

И я буду ждать. Столько, сколько потребуется.

Потому что отличница Аня Иванова стоит любых ожиданий.

Даже если придется ждать целую вечность.

Новенький оказался настойчивым, упрямым и наглым.

Прошла еще одна неделя.

Неделя, за которую Никита Черный стал частью моей жизни, хотя я и пыталась это отрицать. Как бы я ни хотела оттолкнуть его, отвернуться, сделать вид, что между нами ничего нет, – он не уходил.

Каждое утро он ждал меня у школы. На каждой перемене появлялся рядом с моей партой. Каждый раз в обед садился за мой столик, несмотря на мои возражения и насмешки одноклассников. И каждый вечер предлагал подвезти меня до дома.

Но после того дождливого дня, когда он поцеловал меня в машине, все изменилось. Тот поцелуй был моим первым в жизни. Первым настоящим прикосновением губ к губам, от которого сердце забилось так сильно, что я боялась – оно выпрыгнет из груди.

И я этого хотела. Хотела, несмотря на все свои принципы.

После того случая Никита больше не пытался меня поцеловать. Он держался на расстоянии, но его взгляд… Его взгляд говорил то, что он не произносил вслух. И от этого взгляда у меня все переворачивалось внутри.

Нельзя. Нельзя терять голову. Нельзя влюбляться. Нельзя давать слабину.

Я не любительница сказок и прекрасно понимаю, что жизнь жестока. Богатые парни не женятся на бедных девушках. Они играют с ними, а потом уходят к девушкам из своего круга. Таким, как Мелисса.

А дома дела шли все хуже. Мать пила еще больше, почти каждый вечер приходила пьяная. А дядя Коля теперь приходил все чаще и задерживался все дольше. И его взгляды на меня становились все более навязчивыми.

Вчера он снова попытался зайти ко мне в комнату, когда я делала уроки. Сказал, что хочет «поговорить». Я заперлась на ключ и не открывала, пока он не ушел. Но страх остался.

Сколько еще это будет продолжаться? Точно до следующей осени, когда я смогу поступить и снять нам с Максимкой квартирую, брата я не брошу, он сломается без меня.

Брат совсем замкнулся в себе. Почти не разговаривает, на мои вопросы отвечает односложно. Вчера я увидела у него на руке синяк, но он сказал, что упал. Я не поверила.

В моей жизни нет ничего хорошего. Кроме Никиты.

Кроме того, он смотрит на меня так, как никто и никогда в моей жизни. Без жалости, без снисхождения. Просто видит меня. Настоящую.

Но этого недостаточно, чтобы изменить реальность.

Сейчас закончился последний урок – физкультура. Я иду в раздевалку, где уже переодеваются другие девочки. Мелисса со своей компанией, как всегда, занимает центральное место.

– Ой, а вот и наша Золушка, – говорит она, заметив меня. – Как дела с принцем?

Не обращая на нее внимания, иду к своему шкафчику. Начинаю переодеваться, стараясь не обращать внимания на их разговоры.

– А знаешь, Аня, – продолжает Мелисса, явно не собираясь останавливаться, – может, тебе стоит взять Никиту в оборот? Может, только так ты сможешь выбраться в приличные люди. Попасть в хорошую семью.

– Хотя это тоже не факт, – добавляет Лиза. – Такие, как он, на таких, как она, не женятся. Максимум поразвлекутся.

Именно то, о чем я думала.

– А вообще, – Мелисса понижает голос до заговорщического шепота, – я слышала кое-что интересное о нашем новеньком.

Замираю, держа в руках школьную блузку.

– Оказывается, в прошлой школе от него забеременела одна девчонка. Вот почему его перевели сюда. Там эту историю как-то замяли, наверное, деньгами. Но родители говорили об этом.

Что?

– Серьезно? – удивляется Катя.

– Совершенно верно. Мама слышала это от тети Лены, а та работает в той школе медсестрой. Говорит, девочка была из хорошей семьи, но Никита ее соблазнил, а потом бросил. Родители девочки устроили скандал, потребовали, чтобы его исключили. Ну а отец Никиты заплатил, чтобы его просто перевели.

Продолжаю переодеваться, делая вид, что не слушаю. Но внутри все холодеет.

А что, если это правда?

– Так что, Аня, – Мелисса поворачивается ко мне, – будь осторожнее со своим принцем. Мало ли что.

В принципе, мне до этого нет дела. Между нами ничего нет.

Но почему тогда сердце сжимается от этих слов? Почему так больно представить Никиту с другой девочкой?

Потому что я идиотка! Потому что, несмотря на все свои принципы, я влюбилась.

Девочки постепенно заканчивают переодеваться и уходят. Я остаюсь в раздевалке одна. Медленно складываю спортивную форму в пакет, обдумывая услышанное.

А что, если Мелисса права? Что, если для Никиты я просто развлечение?

Но тогда зачем он так настойчиво добивается моего внимания? Зачем защищает меня от насмешек одноклассников? Зачем смотрит на меня так, будто я что-то значу?

Может, потому что я недоступная? Для богатого мажора это как вызов. 

История о беременной девочке не дает мне покоя. Я снова и снова прокручиваю ее в голове. А вдруг это правда? А вдруг я просто очередная жертва?

Хотя какая разница? Я же сама сказала ему держаться подальше.

Вдруг дверь раздевалки открывается. Я даже не оборачиваюсь – наверное, кто-то из девочек что-то забыла.

Но потом я чувствую, как чьи-то руки обнимают меня сзади. Сильные, теплые руки. И знакомый запах – чего-то свежего, дорогого.

Никита.

Пугаюсь, вскрикиваю, пытаюсь вырваться. Но он крепко держит меня.

– Тихо, это я, – шепчет на ухо.

– Что ты здесь делаешь? – поворачиваюсь я к нему. – Это же женская раздевалка!

– Знаю.

– Никто не должен тебя здесь видеть!

– Никого нет. Все ушли.

Смотрю на него и понимаю, что не могу пошевелиться. Его руки все еще на моих плечах, лицо совсем близко. В глазах то же выражение, что и в машине под дождем.

Он собирается меня поцеловать.

И я не отстраняюсь. Не говорю: «Никогда больше так не делай». Просто стою и жду.

Потому что хочу. Боже, как же я хочу.

Никита наклоняется ко мне. Его губы касаются моих – мягко, осторожно. Не так, как в машине, где поцелуй был внезапным и коротким. Сейчас он целует меня медленно, нежно, словно боится спугнуть.

И я отвечаю на поцелуй.

Впервые в жизни отвечаю.

Мои руки сами тянутся к его лицу, пальцы касаются щек. Он прижимается ко мне, и я чувствую тепло его тела, биение его сердца.

Это неправильно. Это опасно. Это может все разрушить.

Но сейчас мне плевать на правильность. Сейчас в пустой раздевалке есть только мы вдвоем и этот поцелуй, который заставляет меня забыть обо всем.

О том, что мы из разных миров. О том, что у него могла быть другая девушка. О том, что это ни к чему хорошему не приведет.

Хотя бы сейчас, хотя бы в эту минуту я позволю себе просто почувствовать.

Никита отстраняется, но не отпускает меня. Он смотрит в глаза, а в его взгляде я вижу что-то новое. Что-то такое, от чего мое сердце пропускает удар.

– Аня.

– Что?

– Я больше не могу притворяться, что между нами ничего нет.

И я не могу.

Но вместо того, чтобы сказать это вслух, я просто прижимаюсь к нему еще сильнее. Кладу голову ему на грудь и закрываю глаза.

Пусть весь мир подождет. Хотя бы еще немного.

После поцелуя в раздевалке между нами повисло странное напряжение. Мы молча шли к машине, я нес ее рюкзак, она смотрела под ноги. В воздухе витало что-то невысказанное, что-то важное, что требовало слов, но ни один из нас не решался заговорить первым.

Всю дорогу до ее района мы ехали в тишине. Аня сидела, прижавшись к окну, и я чувствовал, как она напряжена. Несколько раз я ловил ее взгляд, но как только наши глаза встречались, тут же отворачивалась.

Что происходит у нее в голове? О чем она думает?

Я хотел взять ее за руку, хотел сказать что-то важное, но чувствовал, что сейчас не время. После того поцелуя между нами что-то окончательно изменилось. Мы перешли черту, за которой уже нельзя притворяться, что между нами ничего нет.

Когда они подъехали к ее дому, Аня быстро схватила рюкзак.

– Спасибо, – тихо сказала, не глядя на меня.

– Аня, подожди…

Но она уже вышла из машины и быстрым шагом вошла в подъезд.

А я так и сидел в машине и понимал, что не могу просто так уехать. После того, что произошло в раздевалке, после того поцелуя, на который она ответила, я не мог вести себя как обычно.

Она заслуживает большего. Может быть не такого придурка как я.

Внезапно меня осенило. Цветы. Нужно подарить ей цветы. Большой, огромный букет, чтобы она поняла – это серьезно. Это не игра, не каприз богатого мальчика. И еще что-нибудь милое. Девчонки любят плюшевых мишек, правда?

Хотя, что я знаю о том, что нравится девчонкам? Все, с кем я встречался раньше, интересовались только моими деньгами, а меня то, как они хороши в постели.

Но Аня другая. Она не такая, как все.

Завел машину и поехал искать цветочный магазин. Нашел недалеко, на центральной улице. Зашел внутрь и растерялся от разнообразия. Розы, тюльпаны, хризантемы…

– Молодой человек, вам помочь?

– Мне нужен букет. Самый красивый из тех, что у вас есть.

– Для кого букет? Для мамы? Для подруги?

– Для… – я замялся. – Для девушки. Очень важной девушки.

Продавец улыбнулась:

– Понятно. Тогда розы. Нежные, розовые. Сколько штук?

– Много. Очень много.

– Тридцать одну?

– Больше. Сколько поместится в букет.

В итоге она собрала мне огромный букет из пятидесяти одной розовой розы. Выглядел он потрясающе – нежный, воздушный, как облако.

Как Аня.

Рядом с цветочным оказался магазин игрушек. Зашел туда и выбрал самого большого плюшевого медведя, какого смог найти. Коричневый, пушистый, с зеленым атласным бантом на шее.

Теперь все готово.

Но когда вернулся к машине с букетом и медведем, понял проблему. Я не знаю номер ее квартиры. Знаю только дом, подъезд видел, но квартиру…

Черт.

Но отступать было поздно. Я уже купил цветы, уже решил, что сделаю ей сюрприз. Нужно как-то узнать.

Припарковался возле дома и стал ждать. Может, кто-то из соседей выйдет, можно будет спросить.

Повезло. Минут через десять из подъезда вышла пожилая женщина с сумками. Подошел к ней:

– Извините, не могли бы вы помочь? Я ищу девушку по имени Аня. Аня. Живет в этом доме.

Женщина посмотрела на букет, на медведя, потом на меня. В глазах мелькнуло понимание.

– А, Иванова? Третий этаж, квартира двенадцать. Только вы осторожнее там, молодой человек. У них семья… сложная.

– Спасибо.

На третьем этаже нашел дверь с цифрой «12». Дверь выглядела ужасно – облупившаяся краска, вмятины, звонок вырван с корнем.

Хотел постучать, но вдруг услышал голоса из-за двери. Громкие, взволнованные голоса. Кто-то ругался.

Прислушался внимательнее. Аня разговаривает с мужчиной. Голос незнакомый, хриплый.

– Да перестань упрямиться, – говорил мужчина. – Чего ты боишься-то?

– Уходите, пожалуйста, – отвечала Аня, в голосе слышался страх. – Мамы нет дома, вам здесь не место.

– А я не к маме пришел, – неприятно засмеялся мужчина. – Я к тебе, красавица.

Что происходит?

– Не трогайте меня! – голос Ани стал выше и испуганнее.

– Да ладно тебе, ты уже не маленькая. Знаешь, сколько мне должна твоя мать? А ты можешь отработать долг.

– Отпустите!

Кровь застыла в жилах. Этот мужик… он что-то делает с Аней. Прижимает ее к себе. Принуждает.

Вот же черт!

Пинком открыл дверь, бросил букет на пол, в другую сторону медведя. Ворвался в квартиру, затем в комнату.

То, что я увидел, привело меня в ярость.

На Аню навалился здоровенный мужик лет пятидесяти с красным лицом алкоголика. Он прижал ее к стене, одной рукой держал за плечо, а другой пытался расстегнуть блузку. Аня вырывалась, отталкивала его, но он был намного сильнее.

– Эй, ублюдок!

Мужик обернулся и не сразу понял, что происходит. А я уже набросился на него.

Оттащил его от Ани, схватил за грудки и со всей силы ударил в челюсть. Он пошатнулся, но не упал. Мужик попытался дать сдачи, но я был быстрее. Еще удар, еще.

– Никита, не надо! – кричала Аня где-то рядом.

Но я ее не слышал. Вся злость, накопившаяся за последние недели, вся ярость, направленная на отца, на школу, на несправедливость мира, – все это выплеснулось на этого мерзавца.

Я повалил его на пол и начал бить. По лицу, по ребрам, по голове. Мужик пытался прикрыться руками, что-то говорил, но я не останавливался.

Как он посмел к ней прикоснуться? Как он посмел ее напугать?

Я бил снова и снова, пока костяшки пальцев не стало ломить от боли. Мужик уже не сопротивлялся, только хрипел и булькал.

– Никита! Остановись! – Аня тянула меня за плечо, пытаясь оттащить.

Но я не мог остановиться. Весь мир сузился до этого ублюдка подо мной, до его лица, которое я методично превращал в кровавое месиво.

Убью. Убью его за то, что он сделал.

– Никита, пожалуйста!

Не слышу. Продолжаю бить. Удар за ударом. Мужик уже не шевелится, но мне все равно.

И вдруг мне на голову обрушивается ледяная вода. От шока я останавливаюсь и оглядываюсь.

Аня стоит надо мной с пустой кастрюлей в руках. Лицо бледное, глаза огромные от ужаса.

– Хватит, – шепчет она. – Ты его убьешь.

Смотрю на мужика сверху вниз. Его лицо действительно превратилось в месиво – кровь, опухшие ткани, что-то, что раньше было носом. Дышит с трудом, хрипло.

Боже, что я наделал?

Руки дрожат, костяшки пальцев горят от боли. Медленно встаю и отхожу от него.

– Он жив? – хрипло спрашиваю.

Аня наклоняется к мужчине и проверяет его пульс.

– Жив. Но ему нужен врач.

Врач. Полиция. Вопросы.

– Аня, я…

– Не сейчас, – перебивает она. – Помоги мне вытащить его отсюда. Пока мать не вернулась.

Берем мужика под руки и тащим к двери. Он очнулся, бормочет что-то невнятное, но идти может. У подъезда сажаем его на скамейку.

– Если еще раз сюда придешь, – говорю я ему, – убью. Понял?

Он кивает, держась за разбитое лицо.

Возвращаемся в квартиру. В прихожей валяются растоптанные розы и мишка. Аня поднимает одну из роз и вертит ее в руках.

– Это мне? – тихо спрашивает он.

– Да. Хотел сделать сюрприз.

Она долго и серьезно смотрит на меня.

– Никита, ты мог его убить.

– Знаю.

– Это ненормально. Так сильно злиться.

– Он к тебе приставал. Хотел…

– Знаю, что хотел. Но ты не можешь превращать в кровавое месиво каждого, кто мне угрожает.

Могу. И буду.

– А кто тогда тебя защитит?

Аня садится на пол среди растоптанных роз и обхватывает колени руками.

– Я сама себя защищу. Как всегда.

Сажусь рядом с ней и беру за руку.

– Теперь не всегда. Теперь есть я.

Она поворачивается ко мне, в ее глазах стоят слезы.

– Никита, ты не понимаешь. После сегодняшнего дня все изменилось. Ты не можешь просто прийти в мою жизнь и начать решать мои проблемы с помощью кулаков.

– Могу.

– Не можешь. Потому что у меня слишком много проблем. И ты не сможешь всех их решить.

Притягиваю ее к себе, она не сопротивляется.

– Попробую, – шепчу в губы.

Утром я просыпаюсь с мыслями о Никите. О том, как он ворвался в нашу квартиру и избил дядю Колю. О том, как потом он сидел рядом со мной среди растоптанных роз и говорил, что будет меня защищать.

Вчера что-то изменилось. Окончательно и бесповоротно.

Иду в школу в предвкушении встречи. Хочу увидеть его глаза, понять, что он думает о произошедшем. Хочу наконец поговорить с ним открыто, без недосказанности и страхов.

Может быть, пришло время перестать убегать от собственных чувств.

Но как только я вхожу в школу, я понимаю, что что-то не так. Первое, что бросается в глаза, – все смотрят на меня. Не просто смотрят, а пялятся. При моем появлении группы учеников замолкают, а потом начинают шептаться еще активнее.

Что происходит?

Я иду по коридору к аудитории и чувствую на себе десятки взглядов. Кто-то хихикает, кто-то показывает пальцем. У меня сжимается сердце от нехорошего предчувствия.

– Ого, а вот и наша порнозвезда! – громко говорит Данил, когда я прохожу мимо.

Его друзья взрываются смехом. Я замираю на месте.

– Что ты сказал?

– Ну что, Иванова, как прошли съемки? – ухмыляется он. – Режиссер доволен? Продолжение будет?

Не понимаю, о чем он говорит, но внутри все холодеет. Дрожащими руками достаю телефон. В школьном чате сто двадцать три непрочитанных сообщения.

Что за…?

Открываю чат, и мир рушится.

Первое сообщение – ссылка на видео. Комментарий к нему: «Наша медалиста, оказывается, еще та штучка»

Далее следует череда смеющихся эмодзи, пошлых шуточек и обсуждений. Кто-то пишет, что всегда знал: в тихом омуте черти водятся. Кто-то интересуется, не снимает ли она еще что-нибудь подобное, и сколько я могу на этом зарабатывать.

Нет. Этого не может быть.

Пальцы дрожат, когда я нажимаю на ссылку. Видео загружается несколько секунд, которые кажутся вечностью.

И вот оно. Мы с Никитой в женской раздевалке. Вчера. Поцелуй, мои руки на его лице, то, как я прижимаюсь к нему…

Кто-то нас снимал.

Качество не очень, видно, что снимали скрытно, но лица различимы. Особенно мое – камера поймала момент, когда я запрокинула голову, полностью отдаваясь поцелую.

Все это видят. Вся школа. Весь город.

Телефон выпадает из рук, стукается об пол. Вокруг меня собирается толпа одноклассников.

– Ну что, Аня, – Мелисса подходит ближе, в глазах злорадство, – приятно быть знаменитой?

– Кто… кто это снял? – еле выдавливаю из себя.

– А какая разница? Главное, что теперь все знают, какая ты на самом деле. Не такая уж и недотрога, как казалась.

Лиза хихикает рядом:

– Да она просто притворялась скромницей! А сама в раздевалке с мальчиками целуется!

– В женской раздевалке! – добавляет Катя. – Представляете, какая наглость!

Голова кружится. Дыхание сбивается. Все планы, все мечты – все рушится прямо сейчас.

Золотая медаль. МГУ. Стипендия.

Кто возьмет в престижный университет девочку, чье интимное видео гуляет по интернету? Додумать могу все что угодно.

– Это ты, да? Это сделала ты?

– Боже упаси, Аня, милая, ты же не думала, что будешь вечно играть в недоступную принцессу? Рано или поздно все равно бы рассекретилась.

Это катастрофа. Полная катастрофа.

Пробираюсь сквозь толпу, бегу в туалет. Запираюсь в кабинке и плачу. Впервые за много лет плачу от безысходности.

Все кончено. Все, ради чего я жила, к чему стремилась.

Через несколько минут выхожу из туалета, умываю лицо холодной водой. Нужно найти Никиту. Нужно сказать ему, что все кончено между нами. Что это была ошибка с самого начала.

Он разрушил мою жизнь. Даже не специально, но разрушил.

Нахожу его у расписания. Он что-то достает из рюкзака, не замечая взглядов окружающих. Видимо, еще не в курсе произошедшего.

– Никита, – подхожу к нему.

Он поворачивается, улыбается:

– Привет. Как дела дома? Тот тип больше не…

– Мне нужно с тобой поговорить.

– Конечно. О чем?

Смотрю на его лицо, на эту улыбку, и понимаю – сейчас я сломаю что-то важное. Что-то, что могло бы быть красивым.

– О том, что между нами все кончено.

Улыбка исчезает с его лица.

– Что?

– Ты меня слышал. Я больше не хочу тебя видеть. Не хочу, чтобы ты меня защищал. Не хочу никакой связи с тобой.

– Аня, что произошло?

– Ничего не произошло. Просто я поняла, что мы ошибались. Что между нами не может быть ничего. Забудь обо мне.

Разворачиваюсь, чтобы уйти, но он хватает меня за руку.

– Стой. Объясни нормально. Что случилось?

– Отпусти.

– Не отпущу, пока не скажешь правду.

В этот момент к нам подходят Данил с компанией. Лица довольные, предвкушающие развлечение.

– О, а вот и наш киногерой! – говорит Данил Никите. – Ну что, как съемки прошли?

Никита недоуменно смотрит на него:

– О чем ты?

– Да ладно, не притворяйся! Все уже видели ваше кино с Ивановой. Неплохо, кстати, получилось.

– Какое кино?

Один из друзей Данила достает телефон, показывает видео. Никита смотрит, и я вижу, как меняется его лицо. Сначала удивление, потом понимание, потом ярость.

– Кто это снял? – тихо спрашивает он.

– А какая разница? – хихикает Данил. – Главное, что теперь все знают – наша отличница не такая уж недотрога. Может, еще что-то интересное покажешь нам, Аня?

– Заткнись, – шипит Никита.

– Ой, защитник нашелся! – продолжает Данил. – А может, вы нам еще что-то покажете? В спортзале, например? Или в библиотеке?

Его друзья ржут. Кто-то делает непристойные жесты.

– Что ты сказал? – голос Никиты становится опасно тихим.

– Ой, да ладно, одно другому не мешает, а если не поступит, так папика богатого найдет и будет…

Он не успевает договорить. Никита срывается с места и бьет его в челюсть. Данил падает, остальные кидаются на Никиту.

Начинается драка.

Обычно я бы их разнимала. Кричала бы, останавливала. Но сейчас просто стою и смотрю.

Пусть дерутся. Мне все равно.

Никита дерется как бешеный. Бьет всех подряд, не разбирая, кто перед ним. В его движениях та же ярость, что была вчера, когда он избивал дядю Колю.

Собирается толпа. Кто-то снимает драку на телефон – наверное, тоже попадет в интернет. Кто-то кричит, зовет учителей.

– Никита, прекрати! – наконец кричу я.

Но он не слышит. Или не хочет слышать. Продолжает молотить Данила, который уже лежит на полу и прикрывается руками.

Появляются учителя и охрана. Оттаскивают Никиту, поднимают Данила. У того разбита губа, под глазом синяк.

– Все, в кабинет директора! – кричит завуч. – Немедленно!

Никиту уводят, он оглядывается на меня через плечо. В глазах вопрос, боль, непонимание.

Я не иду за ним.

Остаюсь стоять в коридоре среди толпы зевак. Слушаю, как они обсуждают драку, видео, меня.

Все кончено. Окончательно и бесповоротно.

Моя репутация уничтожена. Мое будущее под вопросом. А единственный человек, который был готов меня защищать, скорее всего, будет исключен.

И все из-за одного поцелуя. Из-за момента слабости.

И я сама во всем виновата. Потому что поверила в сказку.

Сижу в кабинете директора уже второй час. Драка закончилась моей полной победой – Данила с разбитым лицом увезли в больницу, а его друзья получили по заслугам. Но победа оказалась горькой.

Аня ушла. Просто взяла рюкзак и ушла, даже не оглянувшись.

Завуч что-то говорит о недопустимом поведении, о том, что насилие никогда не решает проблем. Директор кивает и что-то строчит в своих бумагах. А я сижу и думаю только об одном – об выражении лица Ани, когда она сказала, что между нами все кончено.

Что-то произошло. Что-то, чего я не понимаю.

Дверь распахивается, и входит отец. Андрей Владимирович в идеально сидящем костюме с таким выражением лица, что им можно было бы резать стекло.

– Добрый день, – говорит он директору, а затем переводит взгляд на меня. – Никита, собирайся. Мы уезжаем.

– Андрей Владимирович, – начинает директор, – нам нужно обсудить…

– Обсудим потом. Сейчас я забираю сына.

В голосе отца звучит стальная нотка, не терпящая возражений. Директор замолкает, завуч пятится к стене.

– Пойдем, – бросает мне отец.

Встаю, беру рюкзак. Следую за ним по коридору, ловя на себе любопытные взгляды учеников и учителей. Все знают, что произошло. Все видели видео, все обсуждают скандал.

А где Аня? Почему ее нет в школе?

В машине отец молчит первые десять минут. Сижу рядом, смотрю в окно и жду взрыва. Он обязательно произойдет – вопрос только в том, когда и какой силы он будет.

– Месяц, – наконец тихо произносит он. – Я дал тебе месяц без скандалов.

– Они первые начали…

– Заткнись. Не хочу слышать твои оправдания.

Сжимаю кулаки, но молчу. Знаю – сейчас любое слово будет лишним.

– Думаешь, это все сюрпризы, которые я тебе приготовил? – продолжает отец. – Ошибаешься.

Что-то в его тоне заставляет меня насторожиться.

– О чем ты?

– О том, Никита, что вчера ты чуть не убил человека.

Дядю Колю?

– На тебя уже написали заявление в полицию. За покушение на убийство.

Мир вокруг начинает плыть. Покушение на убийство? Серьезно?

– Пап, я могу объяснить…

– Будешь объяснять следователю. А пока скажу тебе одну вещь: этот человек был в реанимации, но он успел дать показания полиции, а бдительные граждане запомнили твою машину и ее номер.

Черт. Я действительно переборщил.

– Но он… он хотел ее изнасиловать! Я видел, как он на нее набросился! Что я должен был делать?

Отец резко тормозит и поворачивается ко мне:

– Вызвать полицию! Как нормальные люди! А не превращаться в животное и чуть не убить человека голыми руками!

– Я защищал девушку!

– Ты не ее защищал! Ты разрушал нашу жизнь! – кричит он. – Мою репутацию, мой бизнес, мое имя! Думаешь, я смогу нормально работать, когда все будут знать, что мой сын – потенциальный убийца?

Вот оно. Опять его репутация превыше всего.

– Значит, дело только в твоей репутации?

– Нет, Никита. Дело в том, что ты окончательно спятил. И я больше не могу этого терпеть.

Отец заводит машину, и мы едем дальше. Я понимаю, к чему он клонит, и внутри у меня все холодеет.

– Это конец, – спокойно говорит отец. – Завтра ты едешь в военное училище. В Екатеринбург. Там из тебя сделают человека.

– Нет.

– Это не подлежит обсуждению.

– Я не поеду.

– Поедешь. Потому что альтернатива – тюрьма. А я не собираюсь тратить деньги на адвокатов для потенциального убийцы.

Военное училище. Муштра, дисциплина.

– Пап, дай мне еще один шанс…

– Шансы закончились, Никита. Их было достаточно.

Подъезжаем к дому. Отец паркуется, поворачивается ко мне:

– А пока ты под домашним арестом. До отъезда не выходишь из своей комнаты.

Протягивает руку:

– Ключи от машины.

– Что?

– Ключи. Давай.

Нехотя достаю ключи от «Камаро» и кладу ему на ладонь. Отец убирает их в карман.

– И телефон.

– Пап…

– Телефон, сказал.

Отдаю и телефон. Теперь я полностью изолирован от внешнего мира.

Дома отец провожает меня до комнаты, словно заключенного.

– Завтра утром приедут из училища. Будь готов.

– А если я откажусь ехать?

Отец долго смотрит на меня, и в его взгляде я вижу что-то пугающее.

– Тогда я лично отвезу тебя в полицию и сдам как особо опасного преступника. Выбирай.

Дверь захлопывается. Слышу, как в замке поворачивается ключ.

Заперт. Как животное.

Нужно увидеться с Аней. Нужно ей все объяснить. Сказать, что я не собирался ее подводить, что я хотел ее защитить.

Но как выбраться отсюда?

Подхожу к окну. Второй этаж, но под окном растет старый дуб. В детстве я часто по нему лазил. Может, получится и сейчас?

Жду, пока отец уедет на работу. Слышу звук отъезжающей машины, на всякий случай даю ему еще полчаса.

Открываю окно, осторожно перебираюсь на ветку дуба. Она скрипит под моим весом – с детства я стал тяжелее. Но выдерживает.

Спускаюсь вниз, перелезаю через забор. Вызываю такси через приложение на планшете, который отец не забрал.

Еду к Ане домой. По дороге думаю, что ей сказать. Как объяснить, что завтра меня не будет. Что я уезжаю, возможно, навсегда.

У нее дома пусто. Поднимаюсь на третий этаж, стучу в дверь. Никто не открывает. Через щель в двери доносится запах алкоголя и табака, но голосов не слышно.

Где она?

Вспоминаю про кафе. Конечно, она на работе. Еду в кафе «У Михалыча». Захожу внутрь, и сердце сжимается.

Аня стоит у дальнего столика и вытирает его тряпкой. Волосы собраны в хвост, на ней старая футболка и джинсы. Лицо красное, глаза опухли от слез.

Она плакала. Из-за меня.

– Аня.

Девушка оборачивается, видит меня. В глазах вспыхивает что-то – удивление, боль, злость.

– Что ты здесь делаешь?

– Мне нужно с тобой поговорить.

– Мне нет.

– Аня, пожалуйста. Мне завтра уезжать.

– Куда?

– В военное училище. Отец решил.

Она молчит, продолжает вытирать столик.

– Из-за видео? – наконец спрашивает.

– Не только. Еще и из-за… из-за того, что я сделал с тем мужиком.

– А что с ним?

– Он в больнице.

Аня замирает, тряпка выпадает из ее рук.

– Что?

– Меня могут посадить.

Она садится на стул и закрывает лицо руками.

– Господи, Никита. Что ты наделал?

– Защищал тебя.

– Никто тебя не просил меня защищать!

– А что я должен был делать? Смотреть, как он тебя принуждает?

– Вызвать полицию! Как нормальные люди!

Точно такие же слова говорил отец.

– Аня, я не мог. Когда я увидел, как он к тебе пристает…

– Ты мог бы! – она встает и поворачивается ко мне. – Но ты выбрал насилие. Как всегда.

– Я выбрал тебя.

– Нет. Ты выбрал то, что было проще для тебя. Ударить, а не думать.

Подхожу к ней ближе:

– Аня, между нами что-то есть. Ты чувствуешь это так же, как и я.

– Между нами ничего нет.

– Есть. Иначе ты бы не отвечала на мои поцелуи.

– Это была ошибка.

– Не была. И ты это знаешь.

Она долго смотрит на меня, и я вижу в ее глазах боль.

– Знаешь, что сегодня произошло в школе? – тихо говорит она.

– Видео…

– Да, видео. Теперь все считают меня шлюхой. Золотая медаль под угрозой. МГУ под угрозой. Вся моя жизнь под угрозой. И все из-за тебя.

– Из-за нас.

– Нет, Никита. Из-за тебя. Ты пришел в школу и обратил на меня внимание. А я была настолько глупа, что поверила, будто между нами может что-то быть.

– Может!

– Не может быть! – кричит она. – Мы из разных миров! У тебя будет все, что ты захочешь: деньги, связи, возможности. А у меня? У меня только то, что я заработаю сама. И ты все это разрушил!

– Аня…

– Ты эгоист, Никита. Думаешь только о себе. О своих желаниях, о своих чувствах. А что чувствую я – тебе плевать.

Подхожу к ней ближе, и в моих глазах вспыхивает огонь:

– Думаешь, я не знаю, кто ты на самом деле? – говорю, мой голос звучит жестче, чем я планировал. – Отличница, которая готова на все ради своих целей. Даже солгать мне.

– А ты кто? – Аня не отступает ни на шаг и смотрит мне прямо в глаза. – Богатый мальчик, который строит из себя плохого парня, потому что папочка не уделяет ему внимания?

– По крайней мере, я не притворяюсь кем-то другим.

– Нет, – в ее голосе слышны боль и усталость, – ты просто разрушаешь все, к чему прикасаешься. В том числе и меня.

Слова попадают точно в цель. Потому что в них есть правда.

Аня поворачивается и идет к выходу. На пороге она останавливается и не оборачивается:

– Удачи тебе в училище, Никита. Может, там тебя научат думать, прежде чем действовать.

Дверь захлопывается. Я остаюсь один в пустом кафе.

Она права. Я действительно все разрушаю.

Мама покончила с собой из-за меня. Отец ненавидит меня за мои выходки. А теперь и Аня… единственная, кто видел во мне что-то хорошее, отвернулась.

Внутри поднимается ярость. Ярость на себя, на отца, на весь мир. Бью кулаком в стену. Удар такой сильный, что костяшки пальцев хрустят. По пальцам течет кровь, но боль приносит облегчение.

Я монстр. Я разрушаю все, к чему прикасаюсь.

И Аня права – мне место в военном училище. Подальше от нормальных людей.

Выхожу из кафе, вызываю такси обратно. Завтра новая жизнь. Без Ани. Без надежды.

Может, оно и к лучшему.

Конец октября накрыл слякотью и пустотой, которая поселилась в груди с того дня, как Никита исчез из моей жизни. Месяц. Ровно месяц прошел с тех пор, как он ушел в военное училище, а я осталась с грузом вины, который с каждым днем становился все тяжелее.

В школе постепенно все успокоилось. Видео, на котором мы целуемся в раздевалке, удалили после того, как отец Никиты, видимо, воспользовался своими связями. Шепоты и насмешки стихли, Данил с разбитым лицом держался от меня подальше, и новых скандалов не было. Внешне моя жизнь вернулась в прежнее русло.

Но внутри все изменилось.

Каждое утро я просыпалась с мыслью о том, что поступила с ним подло. Что предала единственного человека, который был готов меня защитить. Что выбрала благополучное будущее вместо того, кто рисковал всем ради меня.

Я же хотела золотую медаль. МГУ. Карьеру. И получила все это, растоптав чужое сердце.

Дома тоже произошли перемены, но не те, которых я ожидала. Дядя Коля действительно больше не приходил. По слухам, которые дошли до меня через соседку тетю Галю, он забрал заявление из полиции за крупную сумму денег. Отец Никиты, видимо, решил замять скандал, как привык решать все проблемы – деньгами.

Но мать винила в исчезновении дяди Коли именно меня.

– Из-за тебя и твоего дружка хорошего мужика упустили! – кричала она во время очередного запоя. – Коля деньги давал, помогал, а теперь что? Сидим без копейки!

Я молчала. Потому что знала: любые мои слова только разозлят ее еще больше. А еще потому, что внутри росло осознание: я действительно во всем виновата.

Если бы я не позволила себе увлечься Никитой, если бы держалась от него подальше, как и планировала с самого начала…

Но тогда дядя Коля до сих пор приставал бы ко мне. А может, уже добился бы своего.

Эта мысль заставляла меня съеживаться от ужаса. Никита спас меня от того кошмара, а я отплатила ему предательством.

Максим заметил мою подавленность, хотя я старалась ее скрыть.

– Аня, ты все время грустишь, – сказал он мне однажды вечером, когда мы делали уроки за кухонным столом. – Это из-за того парня?

– Какого парня? – попыталась я отшутиться.

– Ну того, который дядю Колю побил.

Сердце сжалось от одного упоминания его имени.

– Не твое дело, Макс.

– А я думаю, ты по нему скучаешь.

Скучаю. Это слишком слабое слово для того, что происходит у меня внутри.

Я скучала по его взгляду, по тому, как он защищал меня от насмешек одноклассников. По его голосу, прикосновениям, по тому чувству защищенности, которое возникало рядом с ним. Даже по его импульсивности и горячности, которые так меня пугали.

Я скучала по себе прежней, по той Ане, которая могла позволить себе быть слабой, потому что рядом был кто-то сильный.

Несколько дней назад я не выдержала, впервые за все это время написала Никите сообщение, тайком, пока никто не видел, нашла его телефон в журнале классного руководителя. Написала одно-единственное:

«Можешь дать адрес училища? Хочу написать письмо. В сообщении не уместится все, что я хочу сказать».

Три дня я ждала ответа, и каждая минута этого ожидания была пыткой. А что, если он удалил мой номер? А что, если он не хочет со мной общаться? А что, если…

Ответ пришел короткий и сухой: адрес военного училища в Екатеринбурге. Никаких лишних слов, никаких вопросов. Просто адрес.

Но сердце забилось так сильно, что я испугалась – оно вот-вот выпрыгнет из груди. Он ответил. Значит, понял кто это. Значит, возможно, он тоже думает обо мне.

Или просто хочет узнать, что я скажу.

Я взяла самую обычную тетрадную бумагу и начала писать. И как только ручка коснулась листа, слова полились сами собой.

«Никита, привет. Не знаю, как начать это письмо. Наверное, стоило бы сразу извиниться, но, боюсь, простых извинений недостаточно за то, что я с тобой сделала.

Прошел месяц с тех пор, как ты уехал. В школе все успокоилось – видео удалили, и больше никто не вспоминает о том скандале. Данил теперь обходит меня стороной, а Мелисса нашла новую жертву для своих язвительных комментариев.

Дядя Коля больше к нам не приходит. Ходят слухи, что твой отец заплатил ему, чтобы он забрал заявление. Мать винит меня в том, что она лишилась «помощника», как она его называла. Но мне плевать на ее обвинения.

А знаешь что? Я до сих пор просыпаюсь по ночам от кошмаров, в которых вижу его лицо, его руки… И понимаю, что если бы не ты, если бы ты тогда не ворвался в нашу квартиру, он бы добился своего. И я благодарна тебе за это каждую секунду своей жизни.

Но я предала тебя. Предала в тот момент, когда испугалась за свое будущее больше, чем переживала за твое. И это самый отвратительный поступок в моей жизни.

Я остановилась, вытерла слезы, которые неожиданно навернулись на глаза, и продолжила:

«Я не прошу прощения, потому что понимаю – такие вещи не прощают. Просто хочу, чтобы ты знал: каждый день я думаю о том, что могла поступить по-другому. Могла поехать с тобой в тот дождливый день. Могла не отталкивать тебя. Могла быть рядом, когда тебе было плохо».

Твоя Аня»

Письмо получилось на три страницы. Я перечитала его несколько раз, сложила в конверт и отнесла на почту.

Ответа не пришло.

Но через неделю я написала еще одно письмо. На этот раз я рассказала о том, как проходят мои дни. О том, что я выиграла олимпиаду по литературе и заняла второе место по истории. О том, что в нашем классе появился новый ученик – мальчик из Хабаровска, тихий и замкнутый, который тоже явно не вписывается в коллектив.

«Когда я смотрю на него, то вспоминаю тебя в первый день в нашей школе. Такого же отстраненного и настороженного. Только он не дерется и никого не провоцирует. Просто сидит за последней партой и молчит.

Мне хочется с ним заговорить, но я не знаю, как это сделать. Раньше я бы просто подошла, представилась и предложила помочь с домашним заданием. А теперь я все время думаю: а вдруг он тоже посчитает меня навязчивой? А вдруг я и ему испорчу жизнь своим вниманием?»

И снова ответа не последовало.

Но я продолжала писать. Раз в неделю, каждое воскресенье, как по ритуалу. Рассказывала о погоде, о том, что происходит в школе, о том, что мама понемногу приходит в себя после исчезновения дяди Коли.

«Она стала меньше пить. Не знаю, то ли деньги закончились, то ли она понимает, что больше некому нас содержать. Даже устроилась на работу – убирает в офисе по ночам. Зарплата копеечная, но все же лучше, чем ничего.

Максим повеселел. Перестал вздрагивать от каждого шороха и даже начал приводить домой друзей. Вчера они всей компанией делали проект по биологии. Смеялись, шумели – и это было так здорово слышать после нескольких месяцев тишины и страха».

К Новому году я уже написала шестнадцать писем. Никита не ответил ни на одно из них, но я продолжала. Потому что это стало единственным способом справляться с чувством вины. Потому что где-то глубоко внутри надеялась, что он их читает.

После новогодних каникул случилось то, чего я так долго добивалась – мама согласилась лечь в реабилитационный центр.

«Представляешь, какой-то благотворительный фонд выделил деньги на ее лечение! Я подавала заявку еще в сентябре, но не верила, что что-то получится. А тут вдруг позвонили и сказали, что есть место в хорошей клинике.

Мама была против, ругалась, говорила, что не сумасшедшая и никуда не поедет. Но я настояла. Впервые в жизни повысила на нее голос и сказала, что если она не согласится, то мы с Максимом просто уйдем из дома.

Она испугалась. Реально испугалась остаться совсем одна. И поехала.

Сейчас дома тишина. Странная, непривычная. Максим делает уроки, я готовлюсь к экзаменам. И никто не кричит, не плачет, не приводит домой пьяных мужиков.

Это счастье, Никита. Такое простое человеческое счастье, которого у нас не было уже несколько лет»

Выпускной экзамены я сдала на максимальные баллы. Золотая медаль была моя. МГУ – тоже. Все шло по плану, который я составила еще в восьмом классе.

Но радости особой не было.

«Помнишь, я говорила тебе о своей мечте? О том, что хочу поступить на юрфак МГУ? Вот я поступила. С первого раза, на бюджет, с высокими баллами.

И знаешь, что я чувствую? Пустоту. Как будто добилась чего-то очень важного, но в процессе потеряла что-то еще более ценное.

В день подачи документов я все время оглядывалась, ожидая увидеть твою машину у входа в университет. Глупо, правда? Ты же в училище, за тысячи километров. Но мне так хотелось поделиться с кем-то этой радостью…»

Первый курс пролетел как в тумане. Учеба давалась легко – я была готова к ней лучше, чем большинство однокурсников. Но социальная жизнь не складывалась. Я так и не научилась заводить близких друзей и доверять людям.

Письма стала писать реже – раз в три недели, а то и в месяц. Но я все равно продолжала, чувствуя какую-то незримую связь с Никитой через эти строчки на бумаге.

«Сегодня первое сентября. Мой второй курс. А как у тебя дела в училище? Тяжело? Подружился с кем-нибудь?.

Я представляю тебя в военной форме, с короткой стрижкой, на построении. И почему-то верю, что эта дисциплина идет тебе на пользу. Что ты стал более собранным, более уравновешенным.

А может, даже счастливым? Мне очень хочется в это верить»

Мать вернулась с реабилитации другим человеком. Трезвым, осознающим происходящее. Впервые за много лет она обняла меня и попросила прощения за все, что мы пережили из-за нее.

«Мы переехали в другую квартиру – однокомнатную, но чистую и светлую. Максим учится в новой школе, у него появились друзья. Мама работает продавцом в магазине и ходит на собрания анонимных алкоголиков.

Внешне у нас все наладилось. Мы стали обычной небогатой, но нормальной семьей. И это чудо, Никита. Чудо, в которое я не верила еще два года назад.

Но каждый день я думаю о цене этого чуда. О том, какую цену пришлось заплатить за наше благополучие. О том, что я потеряла тебя…»

В последнем письме, которое я отправила на прошлой неделе, я наконец решилась написать то, что мучило меня все это время:

«Никита, я любила тебя. Люблю до сих пор. И именно поэтому мне так больно от того, что между нами произошло.

Я выбрала безопасность вместо любви. Выбрала гарантированное будущее вместо того, чтобы рискнуть и поверить в нас. И теперь каждый день расплачиваюсь за этот выбор.

У меня есть все, о чем я мечтала: хорошая учеба, карьерные перспективы, налаженная семейная жизнь. Но нет тебя. И от этого все остальное кажется неважным.

Прости меня. Не за то, что предала – такое не прощают. Прости за то, что была трусихой. За то, что не поверила в силу того, что было между нами.

Твоя Аня.

P.S. Если когда-нибудь захочешь встретиться – я буду ждать. Всегда»

Сегодня воскресенье, самое время написать новое письмо. Но я сижу за столом с чистым листом бумаги и не знаю, что еще можно сказать. Два года односторонней переписки, два года монологов в пустоту.

Может, пора остановиться? Может, он правда не читает эти письма?

Но рука сама тянется к ручке. Потому что эти письма – единственное, что связывает меня с тем временем, когда я была по-настоящему счастлива. Пусть всего несколько недель, но это были лучшие недели в моей жизни.

«Привет, Никита. Сегодня такой же серый осенний день, как в тот раз, когда мы познакомились…»

Сижу на своей кровати в казарме и держу в руках очередное письмо от Ани. Конверт уже надорван – я не смог сдержаться и вскрыл его сразу, как только дежурный принес почту.

Два года, семьдесят три письма, и каждое из них лежит в моем прикроватном ящике, аккуратно сложенное в хронологическом порядке.

– Опять твоя студентка тебе строчит? – ухмыляется Савельев, мой сосед по койке. – Ты бы хоть раз ответил девочке. А то она там небось уже думает, что ты письма не получаешь.

– Получаю, – коротко отвечаю, разворачивая листы.

– Ага, получаешь, читаешь и складываешь в ящик, как сокровища, – подкалывает Морозов с соседней кровати. – Лучше бы местных девок снимал. Вон Антоха каждые выходные с новой.

– Отвалите, – бросаю я им, но в голосе нет злости.

За два года мы стали почти братьями. Савельев – сын фермера из-под Рязани, Морозов – москвич из рабочей семьи. Парни простые, надежные. Они быстро поняли, что я не из тех мажоров, которые привыкли покупать все за папины деньги. В военном училище я растерял весь лоск и наглость богатого мальчишки.

Или это сделала Анна. В ее голосе звучала боль, когда она говорила, что я все разрушаю.

– Слушай, Черный, – Савельев садится на край моей кровати, – а что это за девушка такая? Два года письма строчит, а ты молчишь как партизан.

Откладываю письмо, смотрю на него.

– Та, из-за которой меня сюда отправили.

– Серьезно? – Морозов проявляет любопытство. – А что случилось?

Рассказывать всю историю нет желания. Но парни заслуживают хотя бы часть правды.

– Влюбился. Как дурак. А она выбрала учебу.

– Больно, – кивает Савельев. – А зачем тогда письма шлет?

– Понятия не имею.

Лгу. Прекрасно понимаю зачем. Она мучается виной. И эти письма – ее способ искупления.

Читаю последнее письмо, и в груди снова поднимается та же боль, что и два года назад. Анна пишет о своих успехах в университете, о том, как изменилась ее семья, как мать прошла реабилитацию.

«Никита, я люблю тебя. Люблю до сих пор. И именно поэтому мне так больно от того, что произошло между нами»

– Блин, да у тебя лицо как после похорон, – замечает Морозов. – Что там такого страшного она пишет?

– Что любит меня, – честно отвечаю.

Парни переглядываются.

– И в чем проблема? – спрашивает Савельев. – Любит, ты ее любишь. Чего еще-то надо?

Если бы все было так просто.

– Она из другого мира. Ей нужна карьера, стабильность, правильная жизнь. А я… Я бы ее погубил.

– Да ладно тебе, – машет рукой Морозов. – Посмотри на себя. За эти годы из психопата превратился в нормального мужика. Дисциплинированный, ответственный. Да любая девчонка была бы счастлива.

Любая, но не Анна. Она слишком умная, чтобы связаться со мной всерьез.

– Сегодня выпускной, – меняю тему. – Завтра свобода.

– Ага! – оживляется Савельев. – Наконец-то на гражданку! Девочки, выпивка, нормальная еда!

– Ты куда поедешь? – спрашивает Морозов.

– Домой. В Москву.

– К отцу?

– Ну да.

И к Ане. Хотя она об этом не знает.

За эти два года я много думал о том, что произошло между нами. О том, как я ворвался в ее жизнь, как едва не сломал ее планы, как довел до предательства собственных чувств.

Она была права. Я действительно все разрушал.

Но армейская дисциплина изменила меня. Научила контролировать гнев, думать прежде чем действовать. Научила ценить то, что имеешь, и не требовать большего.

А еще я понял, что люблю ее именно за то, что она меня оттолкнула.

Любой другой на ее месте попытался бы использовать мои чувства в своих интересах. Попросил бы денег, помощи, связей. Но Анна выбрала свой трудный путь. Потому что была честной. Потому что понимала – между нами нет будущего.

Или не было. Тогда.

Вечером мы сидим в казарме, болтаем обо всем подряд. Завтра утром нас отпустят домой, и непонятно, увидимся ли мы еще когда-нибудь.

– Слушай, Черный, – говорит Савельев, – а ты все-таки к своей писательнице поедешь?

– Не знаю.

– Езжай, – советует Морозов. – Два года человек тебе письма шлет. Это о чем-то говорит.

– О том, что она чувствует себя виноватой.

– Может. А может, о том, что не может тебя забыть.

В последнем письме она написала: «Если когда-нибудь захочешь увидеться – я буду ждать. Всегда»

– Как думаешь, стоит рискнуть? – спрашиваю у парней.

– А что терять? – пожимает плечами Савельев. – В худшем случае пошлет тебя. В лучшем…

– В лучшем что?

– В лучшем станешь счастливым идиотом, – смеется Морозов.

Счастливым идиотом. Звучит неплохо.

***

Домой я приехал через три дня после выпуска. Отец встретил меня в аэропорту, и я не сразу узнал его – постарел, поседел, в глазах появилась какая-то усталость.

– Сынок, – он обнимает меня, и я чувствую, что он искренне рад. – Как же ты изменился.

Действительно изменился. Плечи стали шире, мышцы крепче. Лицо утратило мальчишеские черты, стало более жестким, мужественным. Взгляд – более сосредоточенный, менее импульсивный.

Внешне я стал другим. Но внутри мои чувства к Ане остались такими же сильными.

По дороге домой отец рассказывает о своих делах, о том, как он расширил бизнес.

– Знаешь, Никита, если бы не армия, ты бы сейчас сидел в тюрьме. Или спился. Или еще что-нибудь натворил.

– Знаю.

– Из тебя получился настоящий мужчина. Я горжусь тобой.

Я ждал этих слов всю жизнь. Но сейчас они кажутся мне неважными. Важно только одно – увидеть Анну.

– Пап, а помнишь ту девочку? Иванову?

Отец настороженно спрашивает:

– Ту отличницу? Помню. А что?

– Просто интересно, что с ней.

– Насколько мне известно, она учится в МГУ. Все так же на отлично. Подрабатывает в кафе в центре. – Он бросает на меня быстрый взгляд. – Никита, ты же не собираешься…

– Не знаю еще.

– Я бы на твоем месте подумал.

– У меня было время на это.

– Вот именно, прошло слишком много времени, у нее свои планы, своя жизнь. Не стоит снова все разрушать.

Может быть, он прав. Может быть, я снова все испорчу.

Но на следующий день я все-таки еду в центр. Нахожу кафе, о котором Анна писала в письмах. Небольшое уютное заведение рядом с университетом. Сажусь за дальний столик, закрываюсь меню и жду.

А что, если она сегодня не работает? А что, если она увидит меня и убежит?

Но тут в зале появляется девушка.

В первые секунды я ее не узнаю. За два года Анна превратилась из школьницы в настоящую женщину. Волосы стали длиннее, собраны в небрежный пучок, несколько прядей игриво выбились. Фигура стала более округлой, женственной. Но главное – изменилось выражение лица. Исчез тот постоянный страх, та настороженность, которые были в школе. Теперь она легко улыбается, свободно общается с коллегами.

Она стала такой, какой должна была быть всегда. Сильной, уверенной, живой.

Аня берет блокнот и идет обслуживать столики. Подходит к паре студентов, шутит с ними, записывает заказ. К пожилой женщине – терпеливо объясняет состав блюд. К группе парней – держится дружелюбно, но не заигрывает.

Она умеет общаться с людьми. Научилась быть открытой.

Наконец она подходит к моему столику. Я слышу ее голос:

– Добрый день, что будете заказывать?

Я медленно опускаю меню и смотрю на нее.

Время останавливается.

Аня стоит рядом с моим столиком, в руке у нее блокнот, на губах вежливая улыбка. И вдруг эта улыбка исчезает. Глаза расширяются. Блокнот выпадает из рук.

– Никита? – шепчет она.

– Привет, Ань.

Серые глаза. Те самые серые глаза с золотистыми искорками, в которые я влюбился два года назад.

Она смотрит на меня, и я вижу в ее взгляде все сразу: удивление, радость, боль, вину, надежду. А под всем этим – то, что я хотел увидеть больше всего на свете.

Любовь.

– Ты вырос, – тихо говорит она.

– А ты похорошела.

Мы смотрим друг на друга через столик, и кажется, что не прошло и двух лет. Что мы все еще те школьники, которые не знали, как сказать друг другу самое главное.

– Я прочитал все твои письма, – наконец говорю.

– Все?

– Все семьдесят три. Хранил их.

Глаза Анны наполняются слезами.

– Почему не отвечал?

– Потому что хотел дать тебе возможность жить своей жизнью. Без меня.

– А теперь?

– Теперь я уже не тот идиот, который разрушает все вокруг.

– А кто ты?

– Тот, кто хочет быть рядом с тобой. Если ты позволишь.

Анна опускается на стул напротив меня. По ее щекам текут слезы, но она улыбается.

– Я ждала тебя каждый день этих двух лет.

– Я знаю.

– Я любила тебя каждый день этих двух лет.

– И я тебя.

Протягиваю руку через стол. Она берет мою ладонь в свои руки, и я чувствую, как что-то внутри меня наконец встает на свои места.

Мы дома. Наконец-то мы дома.

– Никита, – шепчет она, – я так боюсь, что это сон.

– Это не сон. Я здесь. И никуда не уйду.

Аня встает, обходит стол и обнимает меня. Чувствую ее тепло, запах волос, биение сердца.

Это то, чего я ждал всю жизнь. Не богатства, не машины, не одобрения отца. Этот момент, эти объятия, эта девушка.

– Я больше никогда тебя не отпущу, – шепчу ей на ухо.

– И не нужно, – отвечает она. – Не нужно.

Вокруг нас течет обычная жизнь кафе: звенят чашки, разговаривают посетители, работают официанты. Но для нас существует только эта минута, это объятие, эта любовь, которая пережила расстояние, время и боль.

Мы нашли друг друга. И больше никто нас не разлучит.

– Аня, – говорю я, не отпуская ее, – хочешь, я открою тебе одну тайну?

– Какую?

– Все эти два года каждую ночь перед сном я перечитывал одно из твоих писем. И каждый раз влюблялся в тебя заново.

Она отстраняется и смотрит на меня сквозь слезы:

– А знаешь, что делала я?

– Что?

– Каждую ночь я смотрела на звезды и загадывала желание. Одно и то же. Чтобы ты вернулся.

– Вернулся.

– Навсегда?

– Навсегда.

И когда наши губы сливаются в поцелуе, я понимаю, что путь домой может быть долгим и трудным. Но главное – в конце этого пути нас ждет любовь.

Настоящая, сильная, проверенная временем любовь.

Та самая опасная химия, которая возникает между двумя сердцами.

Сижу за тем же столиком в том же кафе, где работала студенткой, и смотрю на дождь за окном. Сентябрь в этом году выдался особенно дождливым, как и четыре года назад, когда Никита впервые вернулся из училища и нашел меня здесь.

Четыре года.

Кажется, прошла целая жизнь. И в то же время – будто это было вчера.

За эти годы изменилось все. Я окончила МГУ с красным дипломом, устроилась в престижную юридическую фирму, веду сложные дела и зарабатываю больше, чем мечтала в школе.

Максим поступил в технический университет и живет в общежитии, изредка приезжая к нам на выходные. Мама работает администратором в медицинском центре и уже шестой год не пьет – мы каждый день гордимся ею.

А еще у меня на пальце золотое кольцо и в паспорте фамилия Черная.

Никита сделал мне предложение в новогоднюю ночь, прямо под бой курантов. Он встал на одно колено посреди нашей квартиры, достал маленькую бархатную коробочку и сказал: «Аня, я хочу встречать с тобой все новые годы до конца жизни». Я плакала от счастья и сказала «да» еще до того, как он договорил.

Свадьбу сыграли скромно – только для самых близких. Отец Никиты, который поначалу скептически относился к нашему воссоединению, к тому времени уже принял меня как дочь. Однажды за ужином он даже признался: «Аня, ты сделала из моего сына настоящего мужчину. Спасибо тебе за это»

Мы путешествовали. Италия, Франция, Испания. Никита водил меня по музеям и галереям, а я показывала ему, как читать архитектуру старинных городов. Мы были счастливы просто оттого, что могли быть вместе, говорить обо всем на свете, засыпать в обнимку и просыпаться рядом.

И теперь в моей сумочке лежит тест с двумя полосками.

Узнала вчера вечером. Сначала не поверила, перепроверила еще двумя тестами. Потом всю ночь пролежала без сна рядом с мирно спящим мужем и думала, как ему сказать.

Мы не планировали. Точнее, я не планировала.

Карьера только начала набирать обороты. Меня рассматривают на должность младшего партнера в фирме. Беременность сейчас – это как минимум год декретного отпуска, это упущенные возможности, это…

Это самое прекрасное, что могло с нами случиться.

Понимание пришло утром, когда я смотрела на Никиту за завтраком. На то, как он читает новости, морщась от политических сводок. На то, как он машинально гладит кота, который вьется у его ног. На то, как он улыбается, замечая мой взгляд.

Я хочу от него ребенка. Хочу так сильно, что готова временно отложить карьеру.

Никита теперь работает вместе с отцом, и дела у них идут отлично. Они открыли новый ресторан – концептуальное заведение с авторской кухней. Никита отвечает за маркетинг и связи с общественностью. Оказалось, что у него к этому талант. Он умеет очаровывать людей, когда хочет, и его идеи всегда свежие и неординарные.

Из бунтаря получился успешный бизнесмен. А во мне он разглядел женщину еще тогда, когда я сама в этом сомневалась.

Смотрю на часы – половина седьмого. Никита должен появиться с минуты на минуту. Мы договорились встретиться здесь сегодня, потому что этот день особенный. Ровно семь лет назад он впервые вошел в наш класс – опоздавший, дерзкий, совершенно не подходящий к нашей правильной школе.

И изменил мою жизнь навсегда.

Дверь кафе открывается, и я вижу его. Мокрые волосы, куртка, покрытая каплями дождя, и букет белых тюльпанов в руках. Где он только раздобыл тюльпаны в сентябре?

Мой муж. До сих пор не могу привыкнуть к этому слову.

За эти годы он стал еще красивее. Юношеская угловатость сменилась мужественной статью. Плечи стали шире, движения – более уверенными. В глазах появилась глубина, которой не было в школе. Он научился контролировать свой темперамент, но страсть в нем никуда не делась – просто теперь она направлена в нужное русло.

И на меня. Всегда на меня.

– Привет, миссис Черная, – он наклоняется и целует меня в щеку, протягивая тюльпаны. – Извини, что опоздал. Пробки.

– Некоторые вещи никогда не меняются, – смеюсь, принимая букет. – Ты опаздывал семь лет назад, опаздываешь и сейчас.

– Зато теперь у меня есть оправдание – жена заставляет покупать цветы в самых неподходящих местах, – он садится напротив меня, стряхивая капли с волос. – Знаешь, сколько магазинов я обошел, чтобы найти тюльпаны в сентябре?

– Но нашел.

– Конечно нашел. Для своей отличницы я готов найти тюльпаны даже в декабре.

Отличницы. Он до сих пор называет меня так, и от этого слова у меня каждый раз тепло разливается по всему телу.

– Как дела в ресторане? – спрашиваю, стараясь казаться спокойной.

– Отлично. Мы подписали контракт с новым поставщиком морепродуктов. Папа доволен. А у тебя как? Выиграла дело Петровых?

– Выиграла. Суд признал право собственности за нашими клиентами.

– Молодец, – он берет мою руку, целует ладонь. – Я горжусь тобой.

Всегда гордится. Даже когда я прихожу домой измученная и злая после тяжелого дня. Даже когда срываюсь на нем из-за усталости.

– Никита, – говорю, в моем голосе звучит волнение, которое невозможно скрыть.

– Что-то случилось? – он сразу же насторожился. – Ты какая-то странная с утра.

Он знает меня лучше, чем я сам себя знаю.

– Ничего не случилось. Точнее… случилось, но хорошее.

Достаю из сумочки маленькую коробочку и ставлю ее на стол между нами. Никита недоуменно смотрит на нее.

– Что это?

– Открой.

Он берет коробочку, открывает крышку. Внутри лежит тест на беременность с двумя яркими полосками.

И время снова останавливается.

Никита смотрит на тест, потом на меня, потом снова на тест. На его лице отражается целая гамма эмоций: удивление, непонимание, осознание, радость.

– Аня… это… это правда?

– Правда.

– Ты беременна?

– Да.

Он медленно ставит коробочку на стол и смотрит мне в глаза. В его взгляде столько счастья, что сердце готово выпрыгнуть из груди.

– Боже мой, – шепчет он. – Боже мой, Аня.

– Ты не сердишься? Мы не планировали…

– Сержусь? – он встает, обходит стол и обнимает меня так крепко, что я едва могу дышать. – Я счастлив! Я безумно счастлив!

Он действительно счастлив. Весь сияет от радости.

– Но моя карьера… – начинаю я.

– К черту карьеру, – он отстраняется и обхватывает мое лицо ладонями. – Аня, ты станешь мамой. Мы станем родителями. Ты можешь себе это представить?

– А ты можешь?

– Я мечтал об этом, – признается он. – Честно говоря, мечтал уже очень давно. Но я не хотел давить на тебя, знал, что работа для тебя важна.

Конечно, он мечтал. Никита всегда хотел большую, настоящую семью. То, чего у него не было в детстве.

– И кого ты хочешь? – спрашиваю я, прижимаясь к нему. – Мальчика или девочку?

– Девочку, – без колебаний отвечает он. – Хочу маленькую Аню с твоими серыми глазами и веснушками.

– А если будет мальчик?

– Тогда маленького Никиту, который будет умным, как мама, а не импульсивным идиотом, как папа.

Смеюсь сквозь слезы радости.

– Ты не идиот. Ты самый замечательный мужчина на свете.

– Это ты так считаешь, – он целует меня в лоб. – А знаешь, что я думаю?

– Что?

– Что наш ребенок станет самым счастливым на земле. Потому что у него будет самая умная мама и самый влюбленный в эту маму папа.

От этих слов я готова расплакаться прямо здесь, в кафе.

Никита садится рядом со мной и обнимает меня за плечи. Мы сидим молча, осмысливая новость. Внутри меня зарождается новая жизнь – частичка меня, частичка его.

Наш ребенок.

– На каком ты сроке? – тихо спрашивает он.

– Наверное, недели четыре. Нужно сходить к врачу.

– Завтра же пойдем. К лучшему врачу в Москве.

– Не нужно лучшего. Нужен просто хороший.

– Для моей жены и моего ребенка – только самое лучшее, – его голос не терпит возражений.

Мой защитник. Каким он был семь лет назад, таким и остался.

Краем глаза замечаю, что на нас смотрят. За соседним столиком сидит компания молодых людей, и одна из девушек – яркая блондинка в дорогом платье – откровенно пялится на Никиту. Даже не стесняется того, что я рядом.

Ничего нового. На него всегда смотрят женщины.

За эти четыре года я к этому привыкла. Никита стал еще привлекательнее, чем был в школе. Успешный, богатый, красивый – идеальный мужчина в глазах многих. И некоторые женщины считают, что имеют право на него претендовать, даже видя обручальное кольцо на его пальце.

А эта блондинка смотрит на него так, будто хочет съесть.

Блондинка встает со своего места и направляется к нашему столику. У меня сжимается сердце – неужели она решится подойти?

– Извините, – обращается она к Никите, игнорируя мое присутствие, – а вы случайно не Никита Черный?

– Да, это я, – вежливо отвечает мой муж.

– Я Мария Волкова, работаю в журнале «Столичная жизнь». Мы готовим материал о молодых предпринимателях. Не могли бы вы дать интервью?

Конечно. Под предлогом работы.

– Спасибо, но всеми вопросами, связанными с интервью, в нашей компании занимается PR-служба, – ровным тоном отвечает Никита. – Обратитесь туда.

– Но, может быть, мы могли бы обсудить детали за ужином? – блондинка улыбается так, что видны все тридцать два зуба. – Сегодня вечером?

Наглость зашкаливает.

Чувствую, как внутри закипает ревность. Такое происходит не в первый раз, но каждый раз мне больно. Особенно сейчас, когда я только узнала о беременности и чувствую себя уязвимой.

Никита поворачивается ко мне, и я вижу в его глазах извинение за то, что мне приходится все это терпеть. Затем он снова смотрит на блондинку.

– Мария, я женат, – говорит он, поднимая мою руку и показывая обручальное кольцо. – И очень счастлив в браке. Поэтому ужины с незнакомыми женщинами не входят в мои планы. Обращайтесь в PR-службу.

Блондинка смущается, бормочет что-то про работу и возвращается за свой столик.

– Извини, – тихо говорит мне Никита. – Дуры встречаются везде.

– Я не сержусь на тебя, – честно отвечаю я. – Просто иногда мне кажется, что все эти женщины видят то, чего не вижу я.

– Что именно?

– Что ты слишком хорош для меня. Что я не соответствую твоему статусу, твоему уровню жизни.

Никита берет мои руки в свои и смотрит мне прямо в глаза.

– Аня, послушай меня внимательно. Все эти женщины, которые строят мне глазки, пытаются познакомиться, приглашают на ужин, – они видят только оболочку. Деньги, статус, внешность. Но ни одна из них не знает меня настоящего.

– Какого настоящего?

– Того, который в четырнадцать лет сидел в углу и рисовал в тетради черепа, потому что злился на весь мир. Того, который довел собственную мать до самоубийства. Того, который чуть не убил человека голыми руками.

Мой бедный, мой дорогой.

– Ты не довел маму до самоубийства, – твердо говорю я. – И ты спас меня от дяди Коли.

– Может быть. Но факт остается фактом – я был чудовищем. А ты… ты единственная, кто разглядел во мне человека. Кто поверил, что я могу измениться.

– Потому что любила тебя.

– И я тебя люблю. Больше жизни. Больше всего на свете. И знаешь что?

– Что?

– Все эти красотки в дорогих платьях не стоят ни одной твоей веснушки, – он целует меня в кончик носа. – Потому что у них нет твоего ума, твоей силы, твоей способности любить по-настоящему. Им нужен красивый богатый муж как аксессуар. А мне нужна ты – настоящая, живая, со своими принципами и умением делать меня лучше.

Каждый раз он находит правильные слова. Каждый раз он заставляет меня заново поверить в себя.

– Поэтому никому из них и в голову не придет рожать детей от бывшего малолетнего преступника, – добавляю я с улыбкой.

– Именно поэтому я женился на самой умной девочке в школе, – смеется он. – Только ты была достаточно безрассудной, чтобы связаться со мной.

– И достаточно умной, чтобы не отпустить тебя, когда она поняла, кто ты на самом деле.

Мы сидим, обнявшись, в нашем кафе, где началась наша история любви. За окном моросит дождь, совсем как семь лет назад. Но теперь мы не боимся будущего. Теперь мы знаем, что вместе можем преодолеть все.

Скоро нас будет трое. Маленькая семья, созданная из любви, прошедшей через годы разлуки и боли.

– Знаешь, о чем я думаю? – говорю, положив голову ему на плечо.

– О чем?

– О том, что если бы семь лет назад мне сказали, что я выйду замуж за того дерзкого новичка, который опоздал на первый урок, я бы рассмеялась.

– А если бы мне сказали, что серая мышка-отличница с первого ряда станет моей женой, я бы тоже не поверил.

– И как тебе семейная жизнь с серой мышкой?

– Скучная, – серьезно отвечает он. – Каждый день одно и то же: просыпаюсь рядом с самой красивой женщиной в мире, завтракаю с самой умной, ужинаю с самой любимой. Ужасно однообразно.

Я смеюсь и слегка толкаю его в плечо.

– Дурак.

– Твой дурачок, – он целует меня, и в этом поцелуе вся наша история: школьная любовь, разлука, боль, прощение и, самое главное, та самая опасная химия, которая до сих пор вспыхивает между нами.

Моя опасная химия с самым дорогим человеком на земле.

И теперь у нас будет маленькое чудо – плод этой химии, этой любви, этого счастья.

Жизнь, как оказалось, умеет писать самые невероятные сценарии.