Клим. Октябрь. Первый день.

Отец называл это сменой обстановки.

Как будто я картина, которую повесили не на ту стену и теперь перевешивают. С…. Три часа от Москвы, на самолете три часа. Сорок тысяч человек, ни одного знакомого лица. Я сам просил незнакомых лиц – но не так, ей богу. Не сюда.

Впрочем, выбора мне никто не предлагал.

Схема была простая: еще одна история и вместо провинциальной школы будет что-нибудь с решетками на окнах, колючим забором и режимом дня. Отец сказал это спокойно, без крика, что было хуже крика.

Он умеет так. Юрист в третьем поколении, голос как приговор, лицо как закрытая дверь. Я согласился на тоги сама на самолета, на С...

Не потому что испугался. Потому что не хотел доказывать ему что он прав.

Жить меня определили к тетке – папиной сестре, тете Гале, которую я видел последний раз лет в восемь на каком-то торжестве, мы прилетали. Она работала бухгалтером, держала кота с дурным характером и смотрела на меня с той особой смесью жалости и настороженности, которую я уже научился распознавать за секунду.

Бедный мальчик. Только чтобы ничего не сломал.

Квартира была небольшая, чистая, пахла едой и чужой жизнью. Мне отдали комнату сына тети Гали, тот учился в другом городе. На полке стояли кубки за плавание и фотография класса. Все улыбались.

Поставил сумку, не стал ничего распаковывать в первый вечер.

Утром тетя Галя предложила подвезти, она проезжала мимо школы. Я сказал спасибо, оделся и вышел на двадцать минут раньше. Она и так вчера все уши прожужжала пока ехали от аэропорта, а это на минуточку два часа. Пешком было пятнадцать минут, по приложению проверил. Октябрь, гололед, асфальт покрыт коркой льда и первым снегом. Нормально.

Отец хотел прислать со мной охрану и водителя в одном лице. Я ответил коротко: не надо. Он не ответил, что означало: делай как знаешь, последствия твои. Стандартный договор.

Машина у ворот школы, это был бы худший способ начать. Здесь такое не забывают. Здесь вообще ничего не забывают, маленький город работает как долгая память с хорошим настроением.

Я это понял еще по дороге, три человека оглянулись на меня у магазина. Просто оглянулись. Новое лицо, и все. Другая одежда, другая походка. В Москве я мог неделю ходить мимо одних и тех же людей, никто не смотрел.

Здесь смотрели все.

Про С…я знал одно, что отец выбрал его не случайно. Здесь не было никого из нашего круга, никаких связей, никаких людей которые знали бы ту историю. Чистый лист. Отец любит чистые листы, особенно когда сам их создает.

Та история случилась в мае. Я не буду ее пересказывать и не потому что стыдно. Просто она уже случилась, и все что я могу сделать, это не давать ей случиться снова. Это я умею. Держаться. Не давать материал. Не быть удобной мишенью.

Мачеха говорила отцу, что мне нужен психолог. Это было единственное с чем я был готов согласиться, но не ей же это говорить.

Кристина. Двадцать восемь лет. Появилась через год после того как мамы не стало. Сначала как папина коллега, потом как папин друг, потом однажды просто была уже везде. На кухне, в разговорах, на фотографиях. Пахла дорогими духами и говорила со мной тоном воспитательницы, которая очень старается казаться подругой.

Я уехал в С… – она сказала что это пойдет мне на пользу. Впервые в жизни хотел, чтобы она оказалась права, но для приличия послал ее нахер.

***

Одиннадцатый «Б» встретил меня двадцатью парами глаз и тишиной длиной в три секунды. Потом все зашумело обратно, негромко так, осторожно, как будто люди делали вид что не смотрят и одновременно смотрели очень внимательно.

Учительница математики была усталая женщина с хорошей осанкой и голосом человека которого давно ничем не удивишь. Она представила меня классу без лишних слов. Зорин Клим, Москва, прошу любить и жаловать. Села, открыла журнал.

Нашел свободную парту у окна и сел. За окном был октябрь отвратительный как моя жизнь.

К концу первого урока у меня была кличка.

Услышал случайно, кто-то сзади шепнул соседу. Зор. Коротко, с усмешкой, потому что я смотрел на доску не отрываясь и не записывал ничего. Просто смотрел. Пусть. Хуже бывало.

На перемене ко мне подошел парень. Высокий, спортивный, уверенный в себе ровно настолько чтобы не казаться высокомерным. Семен. Предложил компанию, показал где столовая, спросил откуда. Ответил. Коротко, без деталей.

Он принял меня в свой круг легко, слишком легко. Я понял, что это не великодушие. Это стратегия. Взять нового первым, это значит контролировать, что о нем думают остальные. Я принял его компанию. Тоже стратегически. Тоже временно.

В столовой увидел ее.

Девушка стояла в очереди одна, без телефона, без компании, смотрела перед собой с выражением человека, который давно решил, что окружающий мир это его личная проблема. Темные волосы острижены коротко, куртка явно не первый сезон, взгляд как предупредительный знак на дороге.

Кто-то из очереди задел ее поднос. Обернулся, начал торопливо извиняться, с лишними словами. Она посмотрела на него. Он замолчал на полуслове.

Девушка отвернулась, как будто ничего не произошло. Смотрел на это секунды три. Потом поймал себя на том, что смотрю и перестал.

Маленький город. До конца учебного года. Никаких историй.

– Как устроился?– вечером позвонил отец.

– Нормально.

– Гале не доставляй хлопот.

– Не буду.

Пауза. Он ждал чего-то еще: благодарности, может быть. Или хотя бы интонации, которая дала бы понять, что я понял урок.

Я не дал.

– Клим, – сказал отец. Просто имя, без продолжения. Так говорят когда слов нет, но нужно чтобы последнее слово осталось за тобой.

– Спокойной ночи, – ответил и отключился.

Кот тети Гали сидел в дверях моей комнаты и смотрел с нескрываемым недоверием.

– Взаимно, – сказал ему. Кот не ответил.

Лег. Уставился в потолок. За окном шумел городок. Тихо, по-провинциальному, как будто даже ночью здесь все происходит с оглядкой на соседей. Я думал о том, что до конца учебного года, это не так и много. Что я уже пережил и не такое. Что утром снова пятнадцать минут пешком и снова двадцать пары глаз.

Потом почему-то вспомнил взгляд той девушки из столовой. Как она смотрела на этого парня. Как он замолчал.

Закрыл глаза.

Никаких историй, повторил я себе.

Но уже менее уверенно.

Дарина. Октябрь. Тот же день.

Наш городок, это город где все все знают. Это не метафора. Это диагноз.

Здесь знают что Петровы с Пролетарской разводятся, что у директора школы сын пьет, что тетя Рая из продуктового на Мира нелегально торгует определенными видами товара, ну, вы понимаете меня. Знают все, и хранят это знание бережно, как что-то ценное, но достают в нужный момент.

Про моего отца знают тоже.

Десять лет знают. Я тогда была во втором классе, маленькая, с бантами, не понимала почему мама плачет и почему соседка перестала здороваться. Потом поняла. Потом привыкла.

Или научилась делать вид.

***

Утро началось с того что Маша не хотела вставать.

Сестре семь лет, она считает, что школа это личное оскорбление и каждое утро сообщает об этом громко и подробно. Я подняла ее в половине седьмого, нашла чистую одежду, в стиральной машине, вчера забыла развесить, пришлось гладить влажную, сделала бутерброды, заплела косу.

Маша ныла. Я молчала. Это наш утренний ритуал.

Мама спала, она работала ночью, кассиром на заправке. Это была уже третья работа за год. Я не будила ее, просто закрыла дверь тихо и вывела Машу на улицу. На улице был октябрь холодный и сырой, с запахом приближающейся зимы и чужих завтраков из форточек.

– Дар, а почему у Кати папа приходит за ней после школы? – спросила Маша.

– Потому что у Кати такой папа, – ответила коротко.

– А у нас?

– У нас другой.

Маша подумала. Приняла. Семь лет еще можно принять такой ответ без уточнений. Я довела ее до начальной школы, подождала пока войдет, постояла секунду у ворот. Потом пошла к своей. Да, у нас разные корпуса у школ, как было еще пятьдесят лет назад, так и сейчас. В С… мало что меняется

В нашей школе я существую в особом статусе.

Не изгой – изгоев не замечают. Меня замечают, Просто предпочитают держать дистанцию на всякий случай, как будто то что случилось с отцом может передаться при близком контакте. Десять лет прошло, а рефлекс остался.

Меня это устраивает. Люди которые держат дистанцию не задают вопросов. А вопросы я не люблю, особенно те на которые уже сто раз отвечала.

Это правда что твой отец..?

Да. Правда. Следующий вопрос.

***

Новенького я заметила, когда он вошел в класс, его все заметили, такое событие не пропустишь. А потом на перемене, он стоял в коридоре с Семеном, молчал, слушал, смотрел с таким видом, как будто уже все понял и теперь просто вежливо ждал когда Сема закончит. Высокий, темная дорогая куртка, брендовые кроссовки, лицо закрытое, не враждебно, а именно закрыто, как окно на щеколду.

Из Москвы, услышала я краем уха. Конечно из Москвы, подумала. Богатенький папочка решил, что провинция исправит. Прошла мимо не останавливаясь. Не мое дело.

На математике он сел у окна один, как будто специально выбрал место подальше от всех. Не записывал ничего, просто смотрел на доску.

Кто-то сзади шепнул – Зор. Засмеялись тихо. Он не обернулся. Я поставила оценку ему в голове: умеет держать лицо. Это не так мало как кажется. Потом вернулась к своему примеру.

У меня была одна задача в этой школе – аттестат. Хороший, без троек, такой чтобы можно было поступить. Куда угодно. Лишь бы это было не здесь. План был простой и абсолютно невозможный одновременно.

Я знала об этом. Старалась не думать.

***

В столовой меня задел Пашка Лунев. Случайно, он вообще живет в режиме вечной случайности, локтями и коленями. Но извинялся так долго и так громко, что на нас оглянулись.

Я посмотрела на него. Он замолчал. Я отвернулась.

Не потому что я такая страшная. Просто люди перестают говорить, когда понимают, что слова не работают. Я не злюсь, не плачу, не улыбаюсь успокаивающе. Просто смотрю. Это сбивает.

Мама говорит у меня взгляд как у отца. Я не знаю как реагировать на это. Поэтому не реагирую никак.

После столовой была литература.

Людмила Васильевна наша учительниц, единственный человек в этой школе который разговаривает со мной как с человеком а не с дочкой того самого Лаврова. Она дает мне книги сверх программы, иногда оставляет после урока поговорить. Не из жалости, из интереса. Я чувствую разницу.

Сегодня она вернула мне сочинение. Пятерка. И внизу карандашом: у тебя есть голос, Лаврова. Жаль, что ты его прячешь.

Сложила листок и убрала в рюкзак. Голос у меня есть. Я просто давно решила, что тратить его только на то, что важно. Слова не бесконечные, особенно в маленьком городе, где каждое твое слово кто-нибудь перескажет с добавками.

После школы – магазин, потом забрать Машу, потом домой. Стандартный маршрут. Я знаю его наизусть как таблицу умножения. В магазине пожилая женщина кассирша с перманентом посмотрела на меня поверх очков. Узнала. Они всегда узнают.

Взяла гречку, хлеб, пакет молока. Протянула деньги, точно, без сдачи, я всегда считаю заранее.

– Мамка-то как? – спросила кассирша.

– Хорошо, – сказала.

– А ты молодец что помогаешь.

Я взяла пакет и ушла. Молодец. Как будто у меня был выбор.

***

Маша ждала у ворот своей школы в расстегнутой куртке, с развязанным шнурком, с какой-то палкой которую она тащила как трофей.

– Дар, смотри я нашла!

– Палку?

– Это жезл.

– Выброси жезл.

– Не выброшу.

Она тащила его всю дорогу. Я не спорила – сил не было.

Дома было тихо. Мама еще спала. Я разогрела суп, покормила Машу, проверила у нее задание по чтению. Маша читала медленно, по слогам, водила пальцем по строчкам.

Я смотрела на нее и думала – вот и весь мой план.

Поступить уехать большой город – это была игра в которую я играла по ночам когда не спалось. Красивая игра. Я хорошо в нее умею. Придумываю общежитие, маленькую комнату, окно с видом на незнакомую улицу. Незнакомые лица которые не знают про отца. Библиотека, лекции, другая жизнь.

А потом Маша переворачивает страницу, и читает по слогам, а я понимаю – никуда я не уеду. Не сейчас. Не пока она маленькая. Не пока мама такая.

Может потом. Потом – это слово, которым я заклеила все дыры в своем будущем.

Вечером делала уроки за кухонным столом. Маша уснула. Мама ушла на смену, тихо, в темноте, только скрипнула дверь. Я открыла учебник по химии и вдруг вспомнила – новенький у окна. Как сидел. Как не обернулся на кличку.

Из Москвы. Зор. Подумала, интересно, что он натворил. Просто так в нашу дыру не приезжают. Особенно из Москвы. Особенно в октябре.

Потом подумала, что это не мое дело. Закрыла учебник по химии. Открыла снова. За окном засыпал С…, он делал это тихо, привычно, как будто ничего не менялось уже сто лет.

А может и не менялось.

Решила задачу, потом еще одну. Потом выключила свет и легла. Потолок был тот же что всегда. Город был тот же. Только где-то ночевал кто-то новый.

Это ничего не меняло. Я почти сразу в это поверила.

Клим. Ноябрь. Три недели спустя.

Школу я научился читать как карту. Город изучал осторожно, по кусочкам. Школу понял быстрее, здесь все устроено просто. Есть центр и есть все остальное.

Центр – это Семен и его компания, коридор у столовой, чужие телефоны перед носом, разговоры ни о чем очень громко, смех еще громче. Все остальное по краям, с разными причинами.

Я выбрал место между.

Не центр. Там нужно постоянно что-то доказывать, за что-то отвечать, кому-то соответствовать. Я в это уже играл. Знаю чем заканчивается. Не край, там слишком заметно и то, что ты один и тебе плохо. Между – наблюдательный пункт. Тихо, обзор хороший, никто особо не лезет.

Три недели и меня почти перестали изучать как экспонат.

Почти.

***

Ника появилась на второй день.

Я не сразу понял кто она, просто увидел, что при ее входе в класс что-то в воздухе менялось. Негромко, но ощутимо. Как будто кто-то чуть прибавил яркость.

Высокая, светлые волосы собраны небрежно, из тех причесок, которые выглядят случайными и занимают час. Куртка с мехом, ногти, серьги. Она это знала. Про яркость. Ориентировалась в ней как в привычном пространстве.

На меня посмотрела в первый же день. Оценивающе, без смущения, как смотрят на вещь в магазине. Потом улыбнулась. Медленно, как будто делала одолжение. Я кивнул и отвернулся к окну. Она, кажется, удивилась. Не привыкла к такому.

На третьей неделе Ника подсела ко мне на литературе. Просто взяла стул, поставила рядом без вопроса, как у себя дома. От нее пахло чем-то сладким, явно не дешевым. Она раскрыла тетрадь, наклонилась ближе чем нужно:

– Зор, дай списать за прошлый раз. Я болела.

– Я не записывал,– посмотрел на нее, потом на тетрадь.

– Совсем?

– Совсем.

Она сделала обиженное, чуть капризное лицо, из тех, которые работают на определенную аудиторию. Я к этой аудитории не относился.

– Ну и как ты тогда сдаешь?

– Читаю.

Она засмеялась, как будто я пошутил. Я не шутил. Людмила Васильевна начала урок. Ника придвинула стул еще чуть ближе, достала телефон под партой. Весь урок я периодически чувствовал ее взгляд боковым зрением. Она его не особо скрывала.

Я смотрел на доску.

После урока Ника догнала меня в коридоре.

– Слушай, а ты, правда, из Москвы?

– Правда.

– И как ты здесь вообще? – она сказала здесь с такой интонацией, как говорят про место, откуда хочется сбежать, но сами почему-то не бегут.

– Нормально.

– Нормально, – повторила она с легкой насмешкой. – Слово-паразит у тебя такое. Все нормально, да?

– Не все. Но достаточно.

Ника снова засмеялась. Смех у нее был поставленный, не фальшивый, просто отработанный. Как и все остальное.

– Ты странный, – сказала тоном комплимента.

– Знаю, – ответил и свернул к лестнице.

***

Семен это видел. Я заметил не сразу, он стоял у окна с Луневым, делал вид, что смотрит в телефон. Но телефон был опущен и взгляд шел мимо экрана на Нику, потом на меня, потом обратно на Нику.

Интересно. Я убрал это наблюдение в голову и не трогал. Пригодится или нет – посмотрим.

Семен был устроен понятно: он привык быть первым в периметре, привык, что люди подстраиваются, привык что девушки, особенно вот такие, с мехом и поставленным смехом, смотрят на него. Я не претендовал на его территорию. Мне она была не нужна.

Но Нике, кажется, нравилось, что кто-то не смотрит в ее сторону сам. Это была ее игра, не моя. Я в нее не играл.

С Лавровой мы столкнулись в тот же день – буквально.

Я выходил из кабинета химии, она входила, дверной проем узкий, мы оказались в полуметре. Посторонился, она прошла мимо. Не посмотрела, сказала, понаехали. И прошла мимо как как сквозь пустое место.

Окей.

На следующий день она налетела на меня у расписания. Шла быстро, смотрела в телефон, врезалась плечом. Тетради из рук разлетелись по полу. Я наклонился помочь, чисто рефлекс.

– Не надо,– голос как захлопнутая форточка.

– Уже наклонился.

Лаврова посмотрела на меня первый раз по-настоящему – в упор, без предисловий. Зеленые глаза, темные, злые. Каре с челкой, челка чуть набок. Взгляд человека который давно решил что помощь это либо ошибка либо ловушка.

Взяла тетради из рук. Молча. Ушла. Я остался у расписания. Две разные девушки за один день. Одна слишком много смотрит. Другая принципиально не смотрит. Обе раздражают – по разным причинам.

***

В пятницу на перемене стоял у окна на третьем этаже. Просто стоял и смотрел на улицу, ноябрь уже лежал на крышах тонким снегом, небо низкое и белое. Никого рядом, тихо. Мне это нравилось, находить в школе мертвые зоны где никто не ходит.

Услышал голоса снизу по коридору.

Семен, его голос узнается, громкий, с вечной довольной интонацией человека который только что придумал шутку. И кто-то еще, тихий ответ, почти неразличимый.

Потом Семен громче:

– Лаврова, ну чего ты. Передай привет папке. Как он там, скучает?

Смешок. Сема и его вечный репертуар. Я не двигался, просто ждал. Тишина. Потом медленные, не торопливые шаги. Лаврова остановилась, я это почувствовал по тому как Семен замолчал, резко, как обрезало.

– Значит так, – голос ровный, без вибрации. – Еще раз – и я расскажу Людмиле Васильевне, чей телефон лежит в шкафчике на физкультуре и что на нем. Она впечатлится, Сем. Обещаю.

Пауза.

– Ты блефуешь, – сказал Сема, но уже тише.

– Проверь, – сказала она.

Шаги. Удаляющиеся. Семен уходил. Я медленно выдохнул. Лаврова не блефовала, это было слышно. Она вообще не тратила слова на блеф – только на то, что работает.

Увидел ее через минуту, девушка шла по коридору с учебником под мышкой, лицо спокойное как будто ничего не было. Никакого торжества, никакого облегчения. Просто идет. Просто живет.

Я смотрел секунды три. Потом она подняла взгляд – увидела меня у окна. Остановилась на долю секунды.

– Чего смотришь, – привыкла, что смотрят с определенной целью.

– Окно здесь.

– Там тоже есть, – кивнула в сторону лестницы.

– Знаю.

Она смотрела на меня секунду, изучала. Потом пошла дальше. На этот раз не сказала понаехали. Или я не услышал.

Вечером тетя Галя поставила на стол котлеты и спросила как дела в школе.

– Нормально.

– Друзей завел?

– Знакомых.

Она немного помолчала, с той аккуратностью, с которой люди молчат, когда хотят спросить, но не уверены что имеют право.

– Клим, – сказала наконец. – Ты если что – ну, не знаю. Я здесь.

Я посмотрел на нее. Тетя Галя была некрасивая, усталая, одинокая женщина с котом который всех ненавидел. Она не знала, что со мной делать и не притворялась что знает. Это было честно.

– Спасибо.

Не нормально. Просто спасибо. Она, кажется, удивилась. Встала, пошла к плите. Кот с подоконника посмотрел на меня с чуть меньшим презрением чем обычно.

Я доел котлеты. За окном темнело рано – ноябрь, в С…, все как обычно. Я думал о том как Лаврова сказала проверь. Ровно, без злости. Не как угроза – как факт.

Потом подумал о Нике и ее поставленном смехе и о том, что Семен смотрел мимо телефона. Потом перестал думать обо всем этом.

Потом снова начал.

Никаких историй, сказал себе.

Кот спрыгнул с подоконника и ушел в другую комнату. Даже он мне не верил.

Дарина. Ноябрь.

Маша пришла из школы с разбитой губой и спокойным лицом. Это было хуже чем если бы плакала. Я увидела ее у ворот. Стоит, ждет, смотрит в сторону. Губа вздутая, на подбородке засохшее. Куртка застегнута не на те пуговицы.

– Маш.

– Привет.

– Что случилось?

– Ничего.

Семь лет и уже умеет так. Ничего. Я сама ее научила, но не специально, просто она смотрела как я отвечаю на вопросы и запоминала. Дети копируют то что работает. Вот и научила.

Присела перед ней, взяла за подбородок, Маша не отвернулась, дала посмотреть. Губа рассечена, не глубоко, но приложили нормально. Кто-то постарался.

– Кто?

– Никита из параллельного.

– Почему?

Маша помолчала. Потом сказала, ровно, как будто цитировала:

– Он сказал, что у меня папа убийца и сидит в тюрьме и что я тоже буду убийца когда вырасту.

Отпустила ее подбородок. Встала. Взяла за руку. Пошли.

Я не сказала ничего, потому что внутри все сжалось в одну точку такой плотности, что слова просто не проходили. Не злость даже. Злость это когда горячо. Это было холодное, тяжелое, старое. Я с этим живу столько лет, что уже не удивляюсь, просто каждый раз как удар под ребра, который ждешь и все равно не успеваешь закрыться.

Но Маша. Маше семь.

**

Дома я посадила ее на кухне, достала аптечку. Перекись, вата, пластырь. Маша сидела смирно, привыкла к моим рукам, знает уже, что не буду дуть и охать и говорить бедная моя. Я молча обработала губу. Она молча терпела.

– Больно?

– Нет.

Врала. Но это уже ее выбор. Заварила ей чай, достала печенье, последнее, приберегала, ну и ладно. Маша обняла кружку двумя руками и смотрела в стол.

– Дар, – сказала она.

– М.

– Папа плохой?

Тишина. Я стояла у плиты и смотрела на конфорку. Не включенную. Просто смотрела. Вот этот вопрос. Он приходит всегда когда я не готова, хотя, я никогда не готова, это я себе просто говорю что когда-нибудь буду. Не буду. Нет правильного ответа на этот вопрос, есть несколько неправильных, и надо выбрать наименее убивающий.

– Он сделал плохое, – сказала. – Это разные вещи.

Маша подумала.

– Но он же знал что плохое делает?

Семь лет. Семь лет – и уже в точку.

– Наверное знал, – пожала плечами. – Иногда люди делают плохое не потому что злые. А потому что сломанные.

– А он сломанный?

– Да.

– А мы?

Обернулась, посмотрела на сестру. Маша смотрела на меня серьезно, без страха, просто ждала ответа. Темные глаза, губа с пластырем, печенье зажато в кулаке.

– Нет. Мы не сломанные.

Не знаю, зачем я это сказала. Может, потому что она должна в это верить. Может, потому что хоть кто-то должен.

Маша уснула в девять, я читала ей вслух, долго, пока не засопела. Потом я сидела на кухне с холодным чаем и думала о том, что надо бы поговорить с классной Машиной насчет этого Никиты.

Поговорить, это значит прийти. Прийти, значит снова быть дочкой того самого Лаврова на этот раз снова в начальной школе, среди чужих мам с правильными мужьями и чистыми биографиями. Смотреть на то, как они смотрят.

Я умею. Я это уже проходила. Просто каждый раз немного убивает.

***

Мама пришла в половине одиннадцатого. Не одна. Я услышала голоса еще на лестнице: – ее смех, мужской бас, что-то упало в прихожей и зазвенело. Я убрала учебники, закрыла тетрадь, встала, налила себе воды.

Они вошли в кухню. Мама раскрасневшаяся, в расстегнутом пальто, от нее пахло вином и чужими духами. Мужчина за ней высокий, незнакомый, лет сорока, с видом человека которому здесь все интересно и ничего не касается.

– О, Дарин, ты не спишь еще, – сказала мама. Голос легкий, как будто сегодня был самый обычный день. – Это Игорь, мы с ним познакомились на… ну, неважно. Игорь, это моя дочка.

Игорь кивнул. Посмотрел на меня с той вежливой незаинтересованностью с которой смотрят на мебель.

– Маша спит? – спросила мама.

– Давно.

– Хорошо, – она уже открывала холодильник. – Игорь, садись, я сейчас что-нибудь найду.

Я взяла стакан, вышла из кухни, закрыла за собой дверь. Тихо. В коридоре темно, только полоска света под кухонной дверью. За ней смех, звук холодильника, голоса. Постояла секунду. Потом прошла в комнату, легла не раздеваясь, уставилась в потолок.

Маше было три года, когда я поняла, что мама не вытянет.

Нет, раньше. Маше было ноль, тогда сестренку принесли из роддома, и мама смотрела на нее с таким лицом, как будто не понимала, что теперь с этим делать. Я тогда думала – ничего, привыкнет, это просто усталость после родов, я читала про это.

Мне было десять. Я читала про послеродовую депрессию в интернете в десять лет потому что мама лежала и не вставала и надо было понять почему. Отец к тому времени сидел уже три года. Маша появилась через девять месяцев после их последнего свидания, мама ездила к нему, я оставалась с соседкой. Я тогда не понимала, зачем она ездит, зачем вообще, но это не мое дело было.

Потом поняла зачем.

Потом появилась Маша и я обрадовалась. Правда обрадовалась, думала, вот, нас теперь двое, мама не будет такая пустая, у нее будет для кого. Думала, Маша ее как-то склеит. Ребенок в десять лет думает такими категориями. Ребенок в десять лет вообще думает, что взрослых можно склеить.

Маша маму не склеила.

Маша просто добавилась ко всему остальному. К квитанциям, к усталости, к утрам которые надо было как-то начинать. И я поняла примерно через месяц, молча, без объявлений – что это теперь мое.

Не потому что кто-то сказал. Просто потому, что больше некому. Десять лет. Косички, портфель, контрольная по математике в пятницу.

И Маша.

***

За стеной на кухне засмеялась мама. Я повернулась на бок.

Злость была, но не острая уже. Острой она была года три назад, когда я еще позволяла ей быть острой. Теперь тупая, фоновая, как зуб который давно болит и ты уже просто живешь с этим.

Я злюсь на отца – за то что сделал и за то что сделал это именно так, громко, окончательно, на весь город. За то что я в семь лет стала дочкой того самого и никогда уже не перестану.

Я злюсь на маму – за Машу, за этого Игоря, за третью работу за год, за то что она смотрит на меня иногда с такой виной, что мне хочется сказать хватит, не смотри так, просто делай что-нибудь.

Я злюсь на этот город за то, что он помнит, за то что передает по наследству чужие грехи детям как родовое проклятие.

Я злюсь на себя, за то что никуда не уеду. Знаю это. Говорю себе потом и знаю что это неправда. Маша будет расти долго. Мама не изменится. Город не изменится.

Я буду здесь.

Это не смирение. Смирение это когда принял и успокоился. Это просто – факт, который я ношу каждый день, и он тяжелый, и я не успокоилась, и наверное не успокоюсь.

Где-то около полуночи в кухне стихло. Я слышала, как закрылась входная дверь, Игорь ушел или не ушел, я не проверяла. Потом шаги в коридоре, потом тишина. Я лежала и смотрела в темноту.

И почему-то вспомнила новенького. Клим Зорин. То как около него крутится Ника и от этого Семен напрягается. А еще я случайно услышала, что он живет у какой-то тети Гали и даже адрес запомнила, учителя говорили. И что у него богатый папа в Москве и что он натворил какую-то дичь.

Наш город не умеет хранить секреты. «Запечатанный» город. Я раньше думала, что у богатые не бывают по-настоящему в беде. У них всегда есть выход: деньги, адвокат, другой город. Отец нажмет кнопку и все решится.

Зорин точно натворил какую-то дичь, надеюсь, хоть никого не убил. Он так красноречиво молчит. Это я умею распознавать, как человек молчит. Есть молчание от равнодушия. Есть от высокомерия. А есть такое молчание, когда внутри слишком много и ты просто не знаешь с какого конца это трогать.

У Зора – третье. Подумала об этом еще минуту.

Потом сказала себе – не мое дело.

Закрыла глаза. За окном шел снег, зимний уже, нормальный, я слышала тишину, которая бывает только когда снег. С… засыпал под ним тихо, привычно, как каждый год.

Я не спала еще долго.

Клим. Ноябрь.

Отец звонил по средам.

Не потому что скучал. Потому что среда была у него в календаре между совещанием в четыре и ужином с партнерами в семь. Я это понял на третьей неделе. Просто посмотрел на время звонков.

17:12. 17:09. 17:14.

Стабильно. Профессионально. Как отчетность.

В эту среду телефон завибрировал, когда я сидел на кухне у тети Гали и делал вид что читаю. На самом деле я смотрел в окно на улицу, на фонарь, на снег который шел уже третий день не переставая. С… под снегом становился каким-то другим. Тише. Как будто город надевал что-то мягкое поверх своей обычной серости.

Телефон завибрировал. Я ответил.

– Клим.

– Да.

– Как дела.

Не вопрос, это формат, он всегда так говорит, без знака вопроса в конце, как будто ответ не особо нужен, просто надо произнести.

– Нормально.

– Учеба?

– Нормально.

Пауза. Я слышал фон: негромкая музыка, звон посуды, голос. Женский. Он задал вопрос, отцу, он ответил вполголоса, прикрыв трубку ладонью, думал, я не слышу. Слышал.

Кристина. Мачеха. Они ужинали. В среду в половине шестого, значит, партнеры перенеслись или отменились. Что-то поменялось в расписании, для меня в нем отведено незначительное время.

– Галя не жалуется? – спросил отец.

– Не жалуется.

– Хорошо,– пауза. – Клим, я разговаривал с Аркадием Семеновичем. Есть хорошие варианты по университетам, надо думать заранее. Экономический, юридический, ты же понимаешь, с твоими данными...

Перестал слушать примерно на слове университет.

Не потому что неинтересно, просто этот разговор я уже слышал. Версия первая – до той истории. Версия вторая – после, с другим тоном, с добавкой если возьмешь себя в руки. Сейчас была версия третья – как будто та история уже закрыта, папка убрана в архив, можно смотреть вперед.

Отец умеет убирать в архив. Это его профессиональная деформация или просто он такой. Я давно перестал понимать где заканчивается юрист и начинается человек. И начинается ли вообще.

– ...репетитора по математике, если нужно, я могу организовать...

– Не нужно.

– Клим.

– Я справляюсь.

Снова пауза. Кристина что-то сказала на фоне, засмеялась. Негромко, но я услышал. Что-то сдвинулось у меня в груди. Холодное, знакомое.

Я вспомнил. Это случилось через год.

Мама умерла в июле. Кристина появилась следующим летом. Я тогда считал, прошло ровно двенадцать месяцев. Потом пересчитал, нет, одиннадцать. Потом перестал считать, потому что это ничего не меняло, но цифра почему-то все равно осталась в голове.

Одиннадцать месяцев. Отец объяснял, он не ищет замену, он просто не умеет один, ему нужен человек рядом, это не предательство. Я слушал. Кивал. Думал: окей, может так бывает. Может он прав?

А потом Кристина переставила мамину фотографию с каминной полки в его кабинет. Чтобы не мешала, сказала. Именно так и сказала – мешала. Отец промолчал. Вот тогда я понял. Не что она плохая. Просто, что отец позволил. Что ему было важнее сохранить уют, чем сохранить память.

Я после этого три недели не разговаривал с ним нормально. А потом случилась та история. После еще много чего случилось.

А потом этот городок и тетя Галя.

– Клим, ты слушаешь?

– Слушаю.

– Я говорю, на каникулах прилетишь. Нужно поговорить нормально, не по телефону.

Поговорить нормально. Это значит он будет говорить, я буду слушать, Кристина будет сидеть где-то рядом с видом человека который деликатно не вмешивается и тем самым вмешивается постоянно.

– Посмотрим.

– Не посмотрим, а прилетишь. Билет я куплю.

– Я слышал.

Пауза. Длиннее обычной.

– Ты злишься, – снова не вопрос, а констатация. Тоже профессиональная деформация – называть то что видит, чтобы перехватить инициативу.

– Нет.

– Клим.

– Я не злюсь. Я устал. Это разные вещи.

Тишина. Музыка на фоне, Кристина убавила, почувствовала, что разговор серьезный. Или отец попросил жестом. Они уже так умеют: жестами, взглядами, общим языком, который появляется у людей, которые живут вместе.

У нас с отцом такого языка не было уже года три.

Может дольше. Может он был только пока была мама, она переводила. С него на меня, с меня на него. Мы оба не замечали, что разговариваем через нее пока ее не стало.

– Спокойной ночи.

– Клим, подожди…

Я положил трубку.

Тетя Галя была в соседней комнате, смотрела что-то тихое по телевизору, оттуда шел негромкий звук. Кот сидел на подоконнике и смотрел на снег с видом философа который давно все понял и теперь просто наблюдает.

Встал. Надел куртку.

– Клим? – тетя Галя выглянула из комнаты.

– Пройдусь.

– Поздно уже, и снег…

– Недолго.

Она не стала спорить. Это мне в ней нравилось, она предупреждала, но не удерживала. Понимала разницу.

С… ночью был другим, я это уже замечал. Город как будто снимал дневной костюм и становился собой. Без витринного света, без дневной суеты, без людей которые оглядываются на чужую одежду. Просто улицы, фонари, снег.

Я шел без цели, просто шел, руки в карманах, воротник поднят. Было холодно нормально, московский холод другой, этот настоящий, со снегом который хрустит под ногами. Думал об отце.

Точнее, пытался не думать, что одно и то же.

Я понимаю его логику. Умом понимаю, он живой человек, ему сорок четыре года, он не обязан быть один. Мама умерла, это не его вина, жизнь продолжается, все правильные слова я знаю. Только правильные слова не отменяют одного факта.

Он смог. Так быстро смог. Переключился. Нашел нового человека, новый уют, новые жесты за ужином. Как будто те года, это не года вовсе, а просто глава которую дочитал и закрыл.

Я не могу закрыть.

Я даже не понимаю почему не могу. Мама умерла не у меня на руках, я не видел, меня не было рядом, я был у друга и мне позвонили. Может поэтому. Может потому что она просто однажды была и… однажды ее не стало, и между этими двумя точками нет ничего что я мог бы потрогать.

Только ее голос в телефоне за три дня до. Она звонила спросить как у меня. Я ответил нормально и торопился куда-то. Всегда торопился куда-то.

Я шел долго не замечал времени, просто шел. Город кончился быстро, маленький, пять кварталов в любую сторону и уже окраина. Дошел до какого-то сквера, сел на лавку, стряхнул снег.

Сидел.

Небо над С… было не темным: оранжевым снизу от фонарей, серым выше. Снег шел тихо, без ветра, прямо вниз. Я смотрел на него и думал, что в Москве такого не видел, там снег всегда косой, всегда куда-то торопится, как все остальное.

Здесь не торопился. Здесь вообще ничего не торопилось. Достал телефон. Посмотрел на экран: пять пропущенных от отца. Все за последние двадцать минут. Убрал телефон.

Потом достал снова. Открыл фотографии, не специально, просто пролистывал. Наткнулся на фото с прошлого лета, еще до той истории. Мы с мамой,нет, не мы, ее уже не было. Просто я один у моря, она фотографировала. Нет, это было раньше, года четыре назад еще.

Долго смотрел на эту фотографию.

Та история случилась в мае на вечеринке у отцовских знакомых Громовых, из тех семей где все правильно и все правильные. Их сын Денис учился со мной, мы не дружили, просто существовали в одном периметре.

Там был Денис. Там была компания. Там было что-то что Денис сказал про маму, вскользь, с той небрежностью с которой говорят когда не ждут что это заденет.

Задело.

Я не буду описывать что было дальше. Просто скажу, я сделал то, чего не надо было делать. Не из злости – из боли, что одно и то же если долго копится. Я даже не помню, как все произошло, только вспышки, удары, хруст костей, теплая кровь.

Отец приехал. Разобрался. Тихо, без огласки, как он умеет: деньги, договоренности, нужные слова нужным людям. Закрыл. Дальше совсем была дичь, плохая компания, бесконечные тусовки, ну, все вытекающие последствия. Меня как сорвало, я понял, что наклонная плоскость, это прямо мое.

Дно меня звало и ждало. Я был ему рад. Поползли слухи в наших кругах, до какой степени сын уважаемого адвоката заигрался.

Отец посмотрел на меня, когда я проснулся после очередного загула и сказал – ты едешь к Гале. Не почему, не давай поговорим, не я понимаю. Просто – едешь к Гале.

Я поехал.

Не потому что согласился. Просто потому, что разговаривать было не с кем. Мамы нет, отец смотрит как на проблему которую надо решить, Кристина смотрит с той аккуратной дистанцией которая хуже открытой враждебности.

Сел в самолет и улетел.

На лавке в сквере было уже совсем холодно.

Встал, отряхнул куртку, пошел обратно. Шел и смотрел на окна. В маленьком городе в домах светится много окон даже поздно вечером, люди здесь не торопятся гасить свет. В Москве в это время половина окон уже темная.

Одно окно на третьем этаже пятиэтажки у поворота светилось ровным желтым. Я посмотрел без особой причины, просто смотрел на ходу. Потом вспомнил что тетя Галя говорила, что вот этот дом, там живут Лавровы, мать одна детей поднимает, старшая девочка молодец держится, а вот отец сидит за убийство.

Остановился. Постоял секунду. Потом пошел дальше. Маленький город. Все знают где живут все. Я все еще не привык.

Тетя Галя не спала, сидела на кухне с чаем, сделала вид что случайно. Я разулся, повесил куртку.

– Чаю? – спросила она.

– Да.

Она налила, я сел, кот пришел из комнаты, потерся об ногу, первый раз за полтора месяца. Я посмотрел на него.

– Он людей чувствует, – сказала тетя Галя негромко. – Раньше только ко мне шел.

Не ответил, просто опустил руку, кот потерся об нее головой, постоял секунду и ушел обратно. Мы с тетей Галей пили чай молча. Это было нормально – молчать. Она не заполняла тишину, просто была рядом.

Я подумал, что мама тоже умела молчать рядом. Это редкое умение. Большинство людей боятся тишины и торопятся ее заткнуть. Отец боится. Всегда заполняет: словами, планами, повесткой. Может поэтому Кристина. Она тоже всегда что-то говорит.

– Теть Галь,– она подняла взгляд.– Ты помнишь маму?

– Помню. Мы не очень близко общались, она в Москве, я здесь. Но помню. Хорошая была. Тихая.

– Да, – сказал. – Тихая.

Мы замолчали снова, за окном все шел снег. Город спал под ним тихо, без суеты, как умеют только маленькие города. Я допил чай.

– Спокойной ночи.

– Спокойной, Клим.

Лег, кот пришел и лег в ногах, молча, как будто так и было всегда. Я смотрел в потолок и думал об окне на третьем этаже. Не о Лавровой. Просто об окне. О том что кто-то не спит в полночь в маленьком городе и это почему-то не так одиноко как кажется.

Телефон лежал экраном вниз. Пять пропущенных от отца. Я не перезвонил.

Дарина. Декабрь

В библиотеку я хожу по вторникам и четвергам. Не потому что расписание, просто так получилось. В эти дни после шестого урока мама забирает Машу сама, у нее выходной. Это значит, что у меня есть полтора часа когда я никому ничего не должна. Никому не нужна.

Людмила Васильевна знает. Иногда оставляет мне книгу, кладет на стол у окна, где я всегда сижу, с запиской. Записки короткие: прочти до среды или просто тебе понравится. Она не ошибается.

В этот вторник на столе лежал Камю. Посторонний. Без записки, просто книга и больше ничего. Сняла куртку, достала тетрадь по химии, надо было дописать конспект, только тогда увидела его.

Зорин сидел у дальнего окна.

Не с учебником, сидел и просто смотрел на улицу. Руки на столе, одна поверх другой. Снег за стеклом шел густо, и в библиотеке от этого было светлее чем обычно, такой ровный белый свет без теней.

Он меня не заметил. Или заметил и не подал виду. С ним не поймешь. Я села за свой стол через два ряда от него, спиной к окну. Открыла тетрадь, написала дату, посмотрела в конспект.

Диссоциация электролитов. Смотрела на эти слова минуты три.

Библиотека в нашей школе маленькая: одна комната, три ряда стеллажей, четыре стола. Пахнет старой бумагой и батареей которую никогда не убавляют, зимой здесь всегда немного душно.

Раньше сюда приходили на переменах, посмотреть что-то, взять учебник. Теперь почти никто не приходит. Людмила Васильевна говорит, что это примета времени. Говорит без осуждения, просто констатирует.

Я люблю это место именно потому, что сюда никто не приходит. Поэтому присутствие Зорина было как посторонний предмет на привычном месте. Раздражает не потому что плохо, просто не там.

Написала заголовок. Потом еще раз посмотрела на Зорина. Он не шевелился. Серьезно смотрел в окно, словно там было что-то важное. Там был снег и крыша соседнего корпуса.

Не мое дело, сказала себе. Открыла учебник. Прошло минут двадцать. Я написала полстраницы конспекта, почти забыла что Зорин там, он был просто фоном, как батарея или снег за окном.

Потом уронила карандаш.

Он закатился под соседний стол, не под его, просто между нами. Посмотрела, карандаш лежал у ножки стула в трех рядах от меня. Встать, дойти, поднять. Делов на десять секунд.

Я не двигалась секунды четыре, сама не понимаю почему. Просто сидела и смотрела на карандаш. Потом Зорин встал. Молча, без вопроса, просто встал, прошел, поднял карандаш. Вернулся, положил на край моего стола.

Сел обратно. Я смотрела на карандаш. Потом взяла его и продолжила писать. Зорин снова смотрел в окно. Прошло еще минут двадцать. Тишина была нормальная – не напряженная, просто тишина. Батарея гудела ровно. Снег за окнами шел и шел.

– Ты каждый день здесь? – спросил Зорин. Не вздрогнула, он говорил негромко, под стать библиотеке.

– По вторникам и четвергам.

– Я по вторникам. Оказывается.

Посмотрела на него, а Клим смотрел в окно – не на меня.

– Мешаю? – спросил. Без интонации, просто вопрос.

Подумала секунду. Честный ответ был – немного. Но не потому что он делал что-то не так. Просто я привыкла быть здесь одна.

– Нет.

Он кивнул. Снова тишина. Я вернулась к конспекту, написала еще абзац, почувствовала что он смотрит, но не на меня, но в мою сторону.

– Камю?– еще один вопрос.

Подняла взгляд, Клим смотрел на книгу, которая лежала рядом с тетрадью – Людмила Васильевна оставила.

– Людмила Васильевна подкидывает.

– Читала?

– Буду.

– Я читал. Там главный герой на похоронах матери не плачет. Потом его за это судят.

– Я знаю о чем книга.

– Да, конечно.

Снова замолчал, я написала еще строчку.

– Просто странно, – сказал Клим, не мне – скорее в окно. – Что за это судят. За то что не умеешь показывать.

Положила ручку. Смотрела на Зорина, он не смотрел на меня, все время в окно, на снег, куда-то туда.

– Или не хочешь, – добавил тихо.

Я не ответила, не потому что нечего было сказать. Просто некоторые вещи не требуют ответа – они просто повисают в воздухе и это нормально. Он, кажется, это понял. Не стал ждать.

Мы молчали еще минут пятнадцать. Я дописала конспект, закрыла тетрадь. Открыла Камю, прочитала первую страницу. Сегодня умерла мама. Или вчера – не знаю. Закрыла. Посмотрела на часы, прошло полтора часа. Надо было идти, мама забирает Машу только до шести, потом сестра одна.

Собрала вещи. Надела куртку. Подняла рюкзак. Клим все сидел, я не знала собирается ли уходить или еще нет, и не спрашивала. Прошла мимо его стола к выходу. У двери остановилась. Сама не поняла почему остановилась. Постояла секунду спиной к нему, лицом к двери.

– Зор.

Он обернулся, я это почувствовала, не видела.

– Карандаш можешь оставить себе. У меня есть.

Открыла дверь и вышла.

На лестнице было холодно, батареи на первом этаже грели хуже. Я шла вниз и думала о том, что это странно, зачем я это сказала. Карандаш обычный, их у меня штук десять в пенале, не жалко. Но я специально остановилась.

Зачем?

Вышла на улицу. Снег сразу облепил волосы и куртку, он был густой, настоящий, декабрьский. Я подняла капюшон и пошла к выходу со школьного двора. Думала о том, что он сказал про Камю. Странно что за это судят. За то что не умеешь показывать.

Или не хочешь.

Я никогда не думала об этом так, что это два разных случая. Не умеешь и не хочешь. Большинство людей, когда видят, что я не плачу и не злюсь публично, решают, что не умею. Что у меня нет. Что я холодная.

Мне удобно что они так решают. Но он сказал или не хочешь – как будто это тоже вариант. Как будто это тоже нормально.

Шла по улице и думала: откуда он знает разницу? Богатенький московский мальчик с отцом-юристом и молодой мачехой, это тоже кстати слухи, но я склонна им верить. Что он знает про не хочешь показывать.

Остановилась у перехода. Красный. Машины шли медленно – снег, скользко. Не мое дело, сказала я себе в третий или четвертый раз за день.

Маша ждала у ворот, мама успела, стояла рядом в расстегнутом пальто, курила. Увидела меня, кивнула.

– Рано сегодня, – сказала она.

– Нормально.

Маша бросилась ко мне, обняла за куртку, уткнулась носом в живот. Я погладила ее по голове автоматически.

– Дар, а мы пойдем за елкой? – спросила Маша в куртку.

– Посмотрим.

– Ты всегда посмотрим.

– Потому что надо смотреть.

Маша отлепилась, посмотрела на меня снизу вверх с видом человека, которому надоело ждать. Семь лет – а этот взгляд у нее уже отработан.

– Пойдем, – сказала. – За маленькой. Большую некуда ставить.

Маша немедленно успокоилась. Взяла меня за руку и потащила вперед. Мама шла сзади, докуривала, я не оборачивалась.

Шли втроем по заснеженной улице, Маша болтала про елку, про то какие игрушки повесим, про то что в прошлом году шарик разбился и надо купить новый. Я слушала вполуха и думала о библиотеке.

О тишине которая была нормальной. О карандаше на краю стола. О том что Клим остался сидеть у окна когда я ушла и, наверное, сидит там до сих пор. Смотрит в снег. Думает о чем-то своем.

– Дар. Дар, вот она, смотри,– Маша дернула меня за руку.

У входа в хозяйственный магазин стояли елки, штук двадцать, разные. Маша уже тянула к самой маленькой пушистой, кривоватой, с одним голым боком.

– Вот эта, – сказала Маша с уверенностью человека который принял решение.

– Она кривая.

– Она красивая.

Посмотрела на елку. Действительно кривая. И правда пушистая.

– Хорошо.

Маша радостно взвизгнула и побежала к продавцу. Мама встала рядом со мной, посмотрела на елку.

– Кривая, – сказала она.

– Маше нравится.

Мама помолчала. Потом:

– Ты сегодня другая какая-то.

Я посмотрела на нее.

– Нормальная я.

Она не ответила. Просто смотрела с той виной в глазах которую я не умею смотреть спокойно. Я отвернулась.

– Мама, плати за елку, – сказала я. – Маша уже договорилась.

Дома мы поставили елку в угол, она наклонилась сразу и пришлось подпереть книгами. Маша вешала игрушки громко и с комментарием к каждой. Мама заварила чай и ушла к себе. Я сидела на полу рядом с елкой и смотрела как Маша вешает стеклянный шарик, осторожно, двумя руками, высунув язык от сосредоточенности.

Повесила. Выдохнула. Посмотрела на меня торжественно.

– Видела?

– Видела.

– Не разбился.

– Молодец.

Маша улыбнулась и полезла за следующей игрушкой. Я смотрела на кривую елку с голым боком и думала о том что этот вечер нормальный. Не плохой. Просто нормальный. Это уже что-то..

Маша протянула мне маленькую игрушку в форме звезды, облезлую на одном боку.

– Вот эту ты повесь. Она для смелых.

– Почему для смелых?

– Потому что она страшненькая. Ее никто не хочет вешать. А ты смелая.

Я взяла звезду. Посмотрела на нее. Облезлая, кривая, с погнутым крючком. Встала. Повесила на самую видную ветку.

– Вот, – сказала Маша удовлетворенно. – Теперь хорошо.

Я посмотрела на елку. Кривая. С голым боком. С облезлой звездой на видном месте. Хорошо, подумала я. Наверное.

Клим.Декабрь. За неделю до каникул.

Отец прислал билет в четверг. Просто скинул в мессенджер, без предисловия, без вопроса. Просто скриншот, двадцать третье декабря, вылет в семь утра. И одно слово: жду. Я смотрел на этот скриншот минуты три.

Потом закрыл мессенджер. Открыл учебник по физике. Закрыл учебник по физике. Лег на кровать и уставился в потолок. Кот запрыгнул на кровать, сам, без приглашения, как последние недели взял в привычку. Лег рядом, не вплотную, на расстоянии ладони. Так мы и лежали.

За окном было темно и шел снег. В декабре в здесь темнеет в четыре, я к этому так и не привык. В Москве темнота другая, там всегда свет от города, от рекламы, от машин. Здесь темнота настоящая. Тетя Галя позвала ужинать.

Я не ответил сразу.

– Клим.

– Иду.

За ужином она спросила про каникулы, осторожно, как всегда спрашивает про то что может быть больным местом. У нее хорошее чутье на это.

– Отец прислал билет.

– Полетишь?

Я подумал.

– Нет.

Она не сказала ничего. Положила еще картошки в мою тарелку. Это был весь разговор. Я написал отцу ночью, коротко: не прилечу. каникулы здесь. Телефон положил экраном вниз и уснул. Утром было семь пропущенных. Шесть от отца, одно от Кристины.

От Кристины я не читал никогда. Отцу написал: все нормально. не беспокойся. Это была ложь в обе стороны, и что нормально, и что он беспокоится. Телефон убрал в рюкзак и пошел в школу.

Декабрь в школе – это особое состояние. Все немного на нервах: контрольные, усталость накопленная с сентября. Даже учителя ходят с видом людей, которые считают дни. Коридоры громче обычного, все срываются быстрее чем в октябре.

Семен срывался уже с утра.

Я заметил это еще на первом уроке, он сидел через ряд и барабанил пальцами по парте. Непрерывно. Учительница сделала замечание, он остановился на две минуты и начал снова. Лунев что-то шепнул ему, он огрызнулся. Ника написала ему сообщение, я видел как он смотрит в телефон, как убирает его с каменным лицом.

Что-то у них происходило. Мне было не особо интересно, их внутренние расклады меня не касались. Оказалось – касались.

Это случилось на большой перемене в столовой. Я стоял в очереди без компании, как обычно. Взял поднос, встал за каким-то девятиклассником. Народу много, шумно, пахнет котлетами и кислым супом. Лаврова появилась со стороны коридора.

Я ее заметил, не специально, просто она вошла и что-то в периферийном зрении отметило: она. Каре, челка набок, куртку не сняла, шла к раздаче. Семен стоял у стены с Луневым. Увидел ее. Я не слышал что он сказал первым, далеко было и шумно. Видел только как она остановилась, как повернулась к нему.

Подошел ближе, снова не специально, просто очередь двигалась.

– ...думаешь, не знаю, зачем ты в библиотеку ходишь? – говорил Семен. Голос нехороший, с той интонацией, когда человек хочет задеть и не особо скрывает. – Два часа каждый вторник. Очень удобно.

– Иди в очередь, Семен, – сказала Лаврова.

– Я серьезно. Значит теперь так работаем? Сначала сама ни с кем, ни-ни, а потом московский приехал и сразу библиотека.

– Сема, ты придурок.

– Да? – он усмехнулся. – Спроси у Луня, он видел, как сидели там.

Лунев за его спиной сделал лицо человека, который рад что его упомянули.

– Это библиотека, Семен. Туда ходят Ингода, но тебе такого не понять.

– Ага. По вторникам. Оба. Случайно.

– Да.

– Лаврова, брось, – он сделал шаг к ней – не угрожающий, но и не нейтральный. – Я просто говорю: ты знаешь кто он и откуда. Такие сюда не приезжают просто так. У него там точно история какая-то. А ты – ты себя не бережешь вообще.

Последнее он сказал почти мягко. Хуже чем если бы орал. Дарина посмотрела на него долго.

– Ты за меня беспокоишься? – сказала без насмешки.

– Ну.

– Не надо, Семы. Я справляюсь.

– Лаврова…

– Семен. Все!

Пошла к раздаче. Сема смотрел ей вслед секунды три. Потом взгляд переехал – и нашел меня. Я стоял в трех метрах с подносом в руках.

Семен подошел. Лунев за ним, чуть сзади, на полшага, как всегда.

– Зор.

– Семен.

– Слышал?

– Часть.

– И?

Я посмотрел на него, он был на голову выше меня, спортивный, широкий в плечах. Стоял близко, чуть ближе, чем нужно для нейтрального разговора. Не угрожающе, но и не дружески.

– Что и?

– Что у тебя там с Лавровой.

– Ничего.

– Ничего – это библиотека каждый вторник?

– Я в библиотеке читаю. Это то, для чего она существует.

– Умный, – сказал Семен, но без злости. – Слушай, умный. Я не лезу в твои дела. Ты в мои не лезь.

– Лаврова твои дела?

Он помолчал секунду.

– Я просто говорю.

– Ты говоришь много, – сказал. – При ней – про папу в тюрьме. Сейчас – про библиотеку. Это называется по-другому.

Что-то в его лице изменилось. Не агрессия еще, а предшествующее ей. Тот момент, когда человек решает как реагировать.

– Ты вообще кто такой, – сказал он тихо, – чтобы мне говорить, как называется.

– Никто, – сказал. – Просто слышал.

Лунев за его спиной хмыкнул – тихо, себе под нос, но я услышал. И вот здесь что-то щелкнуло. Не в голове. Ниже. В том месте где накапливается все что долго держишь: отец с билетами, семь пропущенных, Кристина с дорогими духами которая переставила фотографию, Денис который сказал про маму вскользь с той небрежностью…

Почувствовал, как руки сами чуть сжались. Поднос в левой. Правая свободна. Семен это увидел – или почувствовал, люди чувствуют такие вещи. Он тоже чуть подобрался.

И тогда я вспомнил. Не решением – просто вспомнил. Вспышками, как всегда вспоминается.

Вечеринка у Громовых. Денис говорит что-то про маму с улыбкой, не ожидая что заденет. Я слышу и что-то внутри просто отпускает, как веревка которую держал слишком долго и пальцы уже не слушаются. Дальше вспышками: его лицо, хруст, кровь на костяшках – теплая, чужая. Чьи-то руки тянут меня назад.

Отец в машине, молчит всю дорогу. Хуже чем если бы орал. Денис с переломом. И дальше по наклонной. Разжал руку. Медленно. Специально. Выдохнул – тихо, чтобы никто не заметил. Посмотрел на Семена.

– Слушай, я не претендую на твою территорию. Мне это не нужно. Но Лаврова ни твоя территория, ни чья-то еще.

Семен смотрел на меня. Пытался понять, была там секунду назад угроза или ему показалось.

– Если хочешь разобраться, – сказал, – разберемся. Но потом неинтересно будет нам обоим.

Это была не угроза. Это было – просто факт. Как она говорит. Проверь. Он молчал секунды четыре. Потом отступил на полшага. Не демонстративно – просто чуть сдвинулся.

– Умный, – повторил он. Теперь в этом слове было что-то другое.

Развернулся и пошел. Лунев потрусил следом. Я стоял с подносом и чувствовал, как сердце бьется немного быстрее чем надо. Это всегда так после, когда уже ничего не случилось. Адреналин без применения никуда не девается, просто гуляет по крови.

Сел за дальний стол. Ел медленно и думал о том как легко, как пугающе легко и это снова могло стать той историей. Не один к одному, Семен не Денис, здесь другое. Но механика та же: что-то щелкает, руки помнят раньше головы.

После столовой я вышел в коридор и увидел Лаврову. Она стояла у подоконника, одна, без телефона, смотрела в окно. Снег. Крыши. Декабрь. Прошел мимо.

– Зор.

Остановился. Обернулся. Она смотрела на меня – серьезно, без обычного чего смотришь.

– Ты слышал.

– Слышал.

– И?

– Ничего.

Она помолчала секунду.

– Ты почти, – сказала она тихо.

Не ответил сразу. Она видела, все видела, у нее глаза которые замечают то что не собирались показывать.

– Почти.

Кивнула. Медленно, как будто это ответ на вопрос, который она не задавала вслух.

– Семен не злой, – сказала она. – Просто дурак когда ревнует.

– Он ревнует?

– Он думает что ревнует, – поправила она. – Это немного другое.

Посмотрел на нее. Она снова смотрела в окно, профиль, челка, каре. Спокойная. Как будто разговор про ничего.

– Лаврова.

– М.

– Ты в библиотеке в следующий вторник?

Она помолчала. Долго, секунды три, что для нее много.

– Наверное.

Не да. Не не твое дело. Наверное.

– Окей.

И пошел на урок.

Вечером тетя Галя спросила, не звонил ли отец.

– Звонил.

– Помирились?

– Нет.

Она кивнула, без осуждения, без совета, просто приняла как информацию. Я лег спать рано. Кот пришел и лег в ногах. За окном шел снег. Я смотрел в потолок и думал о том как разжал руку. Специально. Медленно.

Может это и есть то самое – учиться останавливаться на полсекунды раньше. Может нет. Может в следующий раз снова не получится.

Но сегодня получилось. Этого пока достаточно.

Дарина. Декабрь.

Дядя Игорь пришел в восемь.

Шампанское принес дорогое, не то что обычно берут в нашем продуктовом. Улыбка широкая, уверенная, человека который привык что ему рады. Мама открыла дверь и сразу стала другой. Голос выше, движения легче, смех чуть громче чем надо.

Я это замечаю давно. Мама при мужчинах становится другой. Не лучше и не хуже, просто другой. Как будто надевает что-то поверх себя и сама не замечает что надела.

Игорь прошел в прихожую, огляделся, с той вежливой внимательностью которая на самом деле оценивание. Квартира небольшая, мебель старая, на вешалке детская куртка и мой рюкзак. Он все это увидел и улыбнулся еще шире.

– Дарина, – сказала мама. – Ты уже знакома.

– Да.

Маша вышла из комнаты, встала в дверях. Смотрела на Игоря серьезно и долго, так она смотрит на незнакомых людей, проверяет.

– Ты принес шампанское, – сказала наконец.

– Принес.

– Маме нельзя много, – сказала Маша. – У нее от этого болит голова.

Тишина. Мама засмеялась – нервно, коротко.

– Маша, иди...

– Я просто говорю.

– Маш, – сказала . – Иди проверь елку.

Маша посмотрела на меня, поняла, что разговор окончен, ушла. Игорь вручил шампанское маме и сделал вид что ничего не было. Я пошла на кухню доделывать оливье.

Мама начала пить еще два года назад. Не сразу и не громко. Сначала бокал вина вечером, потом два, потом бутылка за два дня, потом за один. Я считала не специально, просто замечала пустые бутылки в мусорном ведре, замечала запах, когда она приходила с работы, замечала как меняется ее голос к ночи.

Она думала, что я не замечаю. Или знала, что замечаю и надеялась что промолчу. Я молчала. Потому что что сказать, я не знала. Потому что Маша рядом. Потому что слова здесь ничего не изменят, это я тоже знала.

В ноябре я случайно нашла бумаги. Лезла в ящик комода за нитками, а там – папка. Не собиралась читать. Но увидела штамп и свое имя, несовершеннолетние дети, место проживания и поняла, что это.

Развод. Решение от июля. Мама подала еще в прошлом году, суд вынес решение летом, брак расторгнут. Официально у нас больше нет отца.

Точнее – отец есть, он сидит, просто теперь он нам юридически никто.

Мама это скрывала. Зачем? Не понимала. Может, думала, что это защитит Машу. Может просто не знала, как сказать. Может, устала быть женой убийцы, за столько-то лет ее сорвало, я понимаю и не осуждаю.

Убрала папку обратно. Ничего не сказала. Еще одна вещь, которую я ношу молча.

Оливье я сделала, стол накрыла. Мама с Игорем сидели на кухне, он рассказывал что-то про свою работу, она слушала с тем внимательным лицом, которое означает, что она не слушает. Ее первый бокал шампанского был в половину девятого.

Маша крутилась вокруг стола, нарядная, в платье которое мы купили в октябре на распродаже, с бантом который она сама завязала и немного криво. Она была серьезна и торжественна как человек, который готовится к важному делу.

– Я загадаю три желания, – сообщила она. – В двенадцать ноль ноль, когда куранты.

– Хорошо, – сказала я.

– Ты загадаешь?

– Посмотрим.

– Надо загадывать. Иначе зачем новый год?

Игорь засмеялся. Маша посмотрела на него, не враждебно, просто внимательно.

– Ты тоже загадаешь? – спросила она его.

– Загадаю.

– Что?

– Маша, желания не говорят, – сказала мама.

– Почему?

– Не сбудутся.

Маша подумала. Не согласилась, это было видно, но спорить не стала. Стратегически отступила, это тоже была моя привычка, она подхватила.

К одиннадцати мама выпила три бокала. Она не была пьяная, она никогда не была пьяная в привычном смысле. Просто становилась мягче, голос тише. движения плавнее. Смех чаще и чуть не в такт.

Игорь этого не замечал, или не хотел замечать. Я замечала. Маша замечала тоже, я видела как она посматривает на маму, как что-то в ее лице становится чуть серьезнее. Семь лет. Она все видит. В одиннадцать сорок Маша встала перед телевизором как часовой.

– Скоро, – сказала она. – Уже скоро.

– Еще двадцать минут, – сказала я.

– Я знаю. Я готовлюсь.

– К чему готовишься?

– К желаниям. Надо точно знать что загадывать. Нельзя в последний момент придумывать – не успеешь.

Игорь хмыкнул. Мама улыбнулась. Я смотрела на Машу, такую маленькую, серьезную, с кривым бантом, и думала что она единственный человек в этой квартире который встречает новый год по-настоящему.

В двенадцать ноль ноль Маша стояла перед телевизором и шевелила губами. Куранты. Бой. Один удар, второй, третий. Она загадывала молча, сосредоточенно, глаза закрыты. Я не знала, что она загадывает и не спрашивала. Это было ее дело.

Двенадцатый удар. Игорь и мама чокнулись. За окном начали фейерверки:один, другой, потом сразу много, небо стало цветным. Маша открыла глаза.

– Все, – сказала удовлетворенно.

– Загадала?

– Три штуки. Успела.

– Молодец.

Она подошла ко мне, обняла не говоря ничего, просто обняла, уткнулась в бок. Я погладила ее по голове. За окном гремело. Город праздновал, по-провинциальному, но искренне, к и мы все.

– С новым годом, Маш.

– С новым годом, – сказала она в мое плечо.

Потом отлепилась и пошла смотреть фейерверки. После полуночи все немного расслабилось.

Игорь рассказывал истории. Они были громкие, с жестами, из тех историй, которые интересны рассказчику больше чем слушателям. Мама смеялась. Пятый бокал, после шампанского пошло в ход вино. Я пила чай и думала о том, что завтра надо разморозить холодильник, он гудит уже неделю. Маша держалась молодцом до половины второго.

Потом я увидела, как она клюет носом, сидит на диване с прямой спиной, смотрит в телевизор, и вдруг голова медленно идет вниз. Она встряхивается, снова смотрит.

– Маш.

– Я не сплю.

– Вижу.

– Правда, не сплю.

– Пойдем.

– Еще немного.

Голова снова пошла вниз.

– Маш.

– М?

– Все. Пошли.

Она не спорила, не было сил спорить. Встала, покачнулась, взяла меня за руку. Отвела ее в комнату, помогла снять платье, уложила. Она легла, закрыла глаза не говоря ни слова.

– Дар, – сказала уже в подушку.

– М.

– Я загадала чтобы ты никуда не уезжала.

Я стояла у кровати. Смотрела на нее.

– И еще два желания?

– Это было первое, – пробормотала она. – Остальные... потом... скажу...

И уснула.

Я закрыла дверь и вернулась в гостиную.

Мама с Игорем сидели близко друг к другу, в руке бокал с вином. Разговаривали вполголоса, мама смеялась тому, что он говорил, запрокидывая голову, тем смехом который я не слышала у нее давно. Взяла со стола свою чашку, сполоснула на кухне, поставила.

– Я спать, – сказала в сторону гостиной.

– Дарин, еще посиди, – позвала мама.

– Устала.

– Ну...

– Спокойной ночи.

Ушла дожидаясь ответа. Легла, смотрела в потолок. За стеной все еще разговаривали, но уже тише, ровнее. Иногда смех. Иногда тишина. Следующий год последний в этом городе. Я думаю это каждый январь. Говорю себе, вот этот год, и потом уеду. Поступлю. Уеду.

Маша загадала чтобы я не уезжала. Она знает. Семь лет и знает что это возможно. Что я могу уехать. Что это от меня зависит. Уставилась в трещину на потолке, давняя, я ее наизусть знаю, она идет от угла к лампе и раздваивается посередине.

Мама сегодня выпила много. В прошлый раз когда Игорь приходил было меньше. Это арифметика которую я не хочу считать. Развод оформлен в июле. Официально. Юридически. Отец нам никто. Маша об этом не знает.

Я знаю – и молчу. Очень много вещей которые я знаю и молчу. Закрыла глаза. Подумала, что надо уснуть, завтра первое января, ничего не нужно делать, можно поспать.

И тут, не специально, просто так, как всегда не вовремя, вспомнила библиотеку. Белый свет. Тишину. Или не хочешь.

Разозлилась. Вот зачем. Первое января, два часа ночи, за стеной мама с чужим мужчиной, Маша загадала, чтобы я не уезжала, а я думаю про московского мальчика и его карандаш.

Не мое дело, совсем не мое дело. Перевернулась на бок, уставилась в стену. За окном изредка бухал одинокий запоздалый фейерверк. Город успокаивался. Новый год начинался.

Ничего не изменилось. Я это знала. Все равно злилась что вспомнила.

Дарина. Январь. После каникул.

Семен вернулся с каникул загорелым.

Это была отдельная пытка смотреть на его египетский загар в январском С… где небо уже три недели цвета старого асфальта. Он не говорил где был, просто ходил с видом человека, у которого все хорошо и он не прочь чтобы все это заметили.

Все заметили.

Я заметила тоже и сразу поняла, что каникулы его не успокоили. Наоборот. Есть такой тип людей, которым отдых не помогает, они возвращаются отдохнувшими снаружи и злыми внутри. Семен был именно такой.

На первом уроке он смотрел на меня дважды. Я не отвечала, смотрела в тетрадь и делала вид что мне интересна тема урока. Тема была не интересна. Но это не его дело. Вика поймала меня на перемене.

Она всегда появляется именно тогда когда мне нужно побыть одной, это не злой умысел, просто она устроена так. Вика добрая, шумная, единственный человек в школе который разговаривает со мной без того особого осторожного тона которым разговаривают с дочкой того самого. За это я ее терплю даже когда не хочу никого.

– Дар, ты видела? – она сунула мне телефон прямо в лицо.

– Что?– я отстранилась.

– Вот смотри.

Экран. Телеграм. Какой-то бот с названием @SchoolBet_S – буква С в конце, наш город начинается на С, я сразу поняла что это здесь. Интерфейс простой: вводишь два имени, смотришь ставки, можешь поставить сам. Все анонимно.

– Это что?

– Ставки! На школьные пары. Уже месяц работает, я только сейчас узнала, там уже куча народу. Смотри сколько всего.

Она листала: имена, цифры, смайлики. Я смотрела без особого интереса. Какая-то очередная школьная глупость, которых за десять лет я видела достаточно.

– Ну и что?

– Дар, – Вика сказала с той интонацией, которая означала: ты не понимаешь главного. – Вот, посмотри.

Она ввела в поиск два имени. Лаврова Дарина. Зорин Клим. Я смотрела на экран.

78 ставок. 41 200 рублей. Лидеры недели.

Первое что я почувствовала, это была не злость. Злость пришла потом. Сначала было что-то холодное и очень спокойное, то чувство когда понимаешь, что тебя использовали, и это не больно, просто факт, просто информация.

– Семьдесят восемь человек?

– Больше всех в боте! – Вика не понимала моего тона. – Прикинь, да? Вас все обсуждают. Говорят с октября было видно. Я вообще-то тоже думала...

– Стоп, – сказала я. Вика замолчала.

Взяла у нее телефон. Медленно долистала вверх, смотрела на другие пары. Второе место: 23 ставки. Третье – 17. Потом резкий обрыв, дальше единицы.

78 – это не случайно. Это не все заметили. Это кто-то продвигал. Посмотрела на дату первой ставки на нашу пару. Ноябрь, восьмое число. Восьмое ноября. Я мысленно прокрутила ноябрь. Что было восьмого?

Ничего особенного. Обычный день. Мы с Зориным к тому моменту дважды столкнулись в коридоре и один раз он поднял мои тетради с пола. Больше ничего. Абсолютно ничего что могло бы дать повод поставить на нас первой ставкой в ноябре. Если только ты не следил специально.

Отдала Вике телефон.

– Кто создал бот?

– Анонимный. Никто не знает.

– Понятно.

– Дар, ты чего такая? Это же прикольно! Вас все...

– Мне надо идти.

Не пошла на следующий урок. Это было первый раз за весь учебный год, я всегда хожу на уроки, у меня нет права на прогулы, мне нужен аттестат. Но я зашла в туалет на втором этаже, встала у окна, смотрела на школьный двор и думала.

Итак.

Бот появился восьмого ноября. К тому времени Зорин был в школе полтора месяца. За полтора месяца мы: столкнулись в дверях химии, столкнулись у расписания, он поднял мои тетради, я сказала понаехали, он ответил уже наклонился. Все.

Ни одной причины для ставки.

В октябре-ноябре Семен видел как Ника заигрывает с Зориным. В октябре-ноябре Семен видел как Зорин на Нику не реагирует.

В октябре-ноябре, это я помню точно, потому что меня это позабавило тогда Семен видел как мы с Зориным столкнулись у расписания. Он стоял метрах в пяти. Я тогда еще подумала – нехорошо смотрит. Не на меня. На нас двоих.

Восьмого ноября появилась первая ставка.

Стояла у окна и чувствовала как внутри что-то складывается. Медленно, кусок за куском, как пазл который собираешь не глядя на картинку на коробке, просто по форме. Семен придумал это не из любви к романтике.

Семен придумал это потому что Зорин не смотрит на Нику. И потому что единственная девушка в школе которая тоже не смотрит на Зорина – это я. Два человека которые демонстративно игнорируют друг друга – это в голове Семена, видимо, выглядело как что-то подозрительное.

Или он просто хотел сделать нам обоим неприятно. Зорину – потому что тот занял его место рядом с Никой просто фактом своего существования. Мне – потому что я Лаврова, и это всегда хороший повод. Или я что-то не понимаю.

78 человек. 41 000 рублей.

Пакость, подумала я. Обычная школьная пакость, только дорогая и хорошо организованная. Семен умный, надо отдать ему должное, а я думала, что придурок.

Я пришла на третий урок. Сидела смирно. Писала конспект. После уроков не пошла домой сразу, Маша сегодня у соседки, мама сказала, что заберет ее, у меня было время. Я шла по коридору и думала.

41 000 рублей.

Это хорошая сумма для нашего города. На эти деньги можно было бы – я мысленно посчитала – закрыть две коммунальные платежки, купить Маше нормальные зимние сапоги которые она давно просит, и еще осталось бы.

Остановилась у библиотеки. Подумала еще секунду. Толкнула дверь. Зорин был там. Конечно был – вторник, его день. Сидел у дальнего окна, как всегда. На этот раз с настоящей книгой, а не учебник, я не разглядела какой. Поднял взгляд, когда я вошла.

Подошла, села напротив. Не рядом, а именно напротив, через стол. Положила руки на стол. Смотрела на него. Он закрыл книгу. Ждал.

– У меня предложение.

– Слушаю.

– Ты знаешь про бот?

Секундная пауза.

– Знаю.

– Тогда ты знаешь что на нас стоит больше всех.

– Знаю.

– Это точно работа Семена. Он запустил бот в ноябре. Первая ставка на нас – восьмое ноября, через два дня после того как он видел нас у расписания. Раньше на нас никаких ставок не было – я проверила, другие пары появлялись постепенно, наша – сразу много, кто-то раскачивал намеренно.

Клим смотрел на меня. Не удивленно, он вообще редко удивляется, это одно из немногих его качеств которые меня не раздражают.

– Зачем тебе это?

– Мне не нравится когда меня используют. И мне не нравится что 78 человек в нашей школе думают что они умнее меня.

– Это не ответ на мой вопрос.

Помолчала секунду.

– Схема простая, – сказала. – Мы притворяемся парой. Даем людям то что они хотят видеть. Когда бот закроется – те кто ставил что мы сойдемся, потеряют деньги или нет в зависимости от того как работает вывод. Нам важно другое.

– Что важно?

– Семен потратил время и деньги чтобы сделать нам пакость. Мы воспользуемся этим, так как нам удобно. – Я посмотрела на него ровно. – Ты получаешь то, что тебе нужно. Я получаю то, что нужно мне.

– Что тебе нужно?

Не ответила сразу. Это был честный вопрос – не риторический, не попытка поймать. Просто вопрос.

– Аттестат, – сказала наконец. – Мне нужно закончить год без проблем. Пока Семен занимается этой ерундой – он не занимается мной. Пока все смотрят на нас как на пару – они не смотрят как на дочку того самого Лаврова.

Клим молчал.

– И еще, – добавила. – Мне не нравится Семен. Я хочу, чтобы он понял, что его план не сработал. Что мы сами решаем, что с этим делать.

– Справедливо.

– Итак?

Зор смотрел на меня долго, с той спокойной внимательностью, которая поначалу меня злила а теперь просто есть. Потом взял телефон, открыл заметки.

– Пиши правила, – сказал он.

– Говорят, что твой отец юрист, ты должен справиться.

Что-то в углу его рта дрогнуло, не улыбка, но уже рядом.

– Никаких настоящих чувств, – сказала. – Все что происходит публично – игра. Расстаемся в конце года.

– Еще что?

– Деньги если будут – пополам. И ты не лезешь в мои дела.

– Ты в мои тоже.

– Договорились.

Клим показал мне экран. Четыре пункта. Коротко, без лишнего. Я прочитала. Кивнула.

– Когда начинаем?

– Завтра, – сказала. Встала, подхватила рюкзак. – Не переигрывай. Просто будь рядом когда надо. Я скажу.

– Хорошо.

Пошла к выходу. У двери остановилась.

– Зор.

– М?

– Семен сделал это чтобы нам обоим было неприятно. Пусть смотрит как нам приятно. –Открыла дверь. – Это лучшая месть из доступных.

Вышла не оборачиваясь.

На улице был злой, ветреный январь, с колючим снегом который летит горизонтально. Я шла к соседке за Машей и думала о том что только что сделала. Схема рабочая. Все просто.

Семен хотел сделать пакость. Он сделал нам подарок – дал повод. Теперь мы используем этот повод так как нам нужно, а не так как он планировал. Логично. Правильно. Под контролем.

Я думала об этом всю дорогу, убеждала себя что все под контролем и почти убедила. Почти.

Потому что краем сознания я все время возвращалась к одному моменту. К тому как Клим сразу взял телефон. Как начал печатать без лишних вопросов: никаких настоящих чувств. Спокойно, как будто это просто текст, просто слова, просто правила игры.

Как будто ему тоже было нужно именно это. Интересно зачем? Не мое дело, сказала я себе. Забрала Машу. Пошла домой.

Клим. Январь. После каникул.

Отец позвонил двадцать девятого декабря. Я был у тети Гали, мы смотрели какой-то старый фильм, она любит советские комедии, я уже почти привык к этому ритуалу. Телефон завибрировал, я увидел имя и вышел на кухню.

– Клим.

– Да.

– Как каникулы?

– Нормально.

Пауза. Я слышал фон: тихо, никакой музыки, никакого звона посуды. Значит он один. Значит Кристина где-то в другой комнате или вышла.

– Мы приедем в январе, – сказал отец. – Я и Кристина. Есть дела в регионе, заодно заедем.

Я помолчал секунду.

– Дела?

– Да. И тебя увидеть.

Дела в регионе. С… – это три часа на самолете и дыра на сорок тысяч человек. Никаких дел у отца здесь нет и быть не может. Он едет проверить выгляжу ли я нормально, держусь ли, не срываюсь ли. Привезет Кристину потому что так спокойнее, она буфер, с ней не будет тяжелых разговоров, только светское.

Это я понял за три секунды.

– Хорошо.

– Числа двенадцатого – пятнадцатого. Остановимся в гостинице.

– Понял.

– Клим.

– Да.

– Все нормально?

– Да.

Он ждал еще секунду, ждал другой интонации, другого слова, чего-то что даст понять что я рад. Я не дал.

– До встречи.

– До встречи.

Вернулся в комнату. Тетя Галя не спросила ничего, посмотрела на мое лицо и не спросила. Это я в ней ценю. Лег спать. Кот пришел и лег рядом. Я смотрел в потолок и думал об отце.

Он приедет и будет смотреть. Не специально, просто он юрист, он всегда смотрит, оценивает, делает выводы. Смотрит как я держусь, как разговариваю, есть ли что-то в глазах что его беспокоит. И Кристина будет смотреть тоже, она это умеет, тихо, незаметно, потом скажет ему вечером в номере что думает.

Они приедут и увидят, что я живу по чужому сценарию. Один. Тихо. Без истории. Без всего. Мальчик исправился. Можно везти обратно. Я не хотел обратно.

Не потому что здесь хорошо. Просто здесь как ни странно – мое. Первое место за долгое время которое я выбрал сам. Пусть выбор был между плохим и худшим, но все равно мой.

Я думал об этом долго. Потом уснул.

Первого января я встал поздно, тетя Галя сама спала до десяти. Сделал чай, сел у окна. С… в новый год выглядел немного другим. Тихий, чуть помятый, как человек после вечеринки которую он не вполне помнит.

Я думал об отце. Ему надо показать что я живу. Не выживаю, а именно живу. Что есть что-то кроме школы и тети Гали и кота. Что я не законсервировался в этой квартире ждать пока закончится год.

Проблема была в том, что по факту именно так и было.

Ничего не происходило. Школа, библиотека, котлеты тети Гали. Семен с его ревностью и глупыми вопросами, Ника с ее заходами от которых я устал. Лаврова которая появляется там где не ждешь и молчит так что думаешь об этом потом.

Ничего что можно показать отцу как доказательство жизни.

Допил чай. Поставил чашку. Никакого плана у меня не было, просто это наблюдение, просто факт. Отец приедет двенадцатого. До даты приезда времени мало, чтобы придумать себе настоящую интересную жизнь.

Убрал это в голову и не трогал.

В школе после каникул было как всегда шумно, все немного взвинченные, декабрьская усталость никуда не делась просто добавился январский сплин. Семен вернулся загорелым. Египет, я слышал краем уха.

Я заметил как ему хорошо. Не загар, а глаза. Они были нехорошие.

Лаврова в первый день почти не попадалась, один раз видел ее в коридоре, она шла быстро, смотрела в телефон. Кивнула когда прошла мимо. Я кивнул в ответ.

Все.

На второй день после уроков пришел в библиотеку, был вторник, привычка уже, тетя Галя говорит что привычки это хорошо, я с ней не спорю. Сел у окна, достал книгу, через двадцать минут открылась дверь.

Дарина вошла, посмотрела на меня без удивления, как будто знала что я здесь. Подошла, села напротив, положила руки на стол. Я закрыл книгу. Она молчала секунду – собиралась.

– Ты знаешь про бот?

– Знаю.

– Это Семен.

Я не ответил сразу. Посмотрел на нее. Она говорила уверенно, не предположение, вывод.

– Объясни.

– Первая ставка на нас – восьмое ноября. За два дня до того как Семен видел нас у расписания. Других причин у него не было, только то что ты не смотришь на Нику и я не смотрю на тебя. Он раскачивал ставки сам, в начале их было много и сразу, так не бывает случайно.

Я думал секунд пять.

– Логично.

– Я знаю,– она посмотрела на меня ровно. – У меня предложение.

Я ждал.

– Мы притворяемся парой. Даем людям, что они хотят видеть. Семен хотел сделать нам пакость, мы используем его пакость так как нам нужно. Ты получаешь, что тебе надо. Я получаю, что надо мне.

– Что тебе надо?

– Закончить год без проблем. Пока все смотрят на нас – они не смотрят на меня как на дочку того самого, – пауза. – И Семен должен понять, что его план не сработал.

Я кивнул.

– А мне – что?

– Не знаю, – сказала она. – Тебе виднее, зачем тебе это нужно.

Честный ответ. Она не придумывала за меня. Я думал быстро. Отец с Кристиной скоро приедут, и будут смотреть, как я живу. Вот как я живу. Идеально. У меня школьный роман.

– Хорошо.

Дарина чуть прищурилась, наверно ждала возражений, вопросов, торговли. Их не было.

– Быстро, – сказала она.

– Предложение разумное.

– Обычно люди спрашивают зачем.

– Я спросил.

– Ты спросил зачем мне. Не зачем тебе.

Посмотрел на нее. Она смотрела в ответ спокойно, без давления, просто ждала.

– У меня есть причина, – сказал. – Личная.

– Хорошо.

Она не спрашивала дальше. Это было – правильно. Я оценил.

– Правила? – сказал я.

– Пиши, – она кивнула на телефон. Я открыл заметки.

– Никаких настоящих чувств.

Я напечатал. Ровно, без комментария.

– Все что публично – игра.

Напечатал.

– Не лезем в дела друг друга.

– Уточни, – сказал я. Она посмотрела.

– Что уточнить?

– Не лезем совсем – или в личное. Координироваться придется. Это не одно и то же.

Пауза. Она думала быстро, у нее чуть изменился взгляд.

– В личное, – сказала. – Координация – рабочее.

– Хорошо, – напечатал. – Дальше.

– Расстаемся в конце учебного года. Красиво – чтобы все поверили.

– Определи красиво.

– Зор.

– Это важно, – сказал. – Расстаться так чтобы выглядело настоящим – это отдельная задача. Надо понимать как.

Она смотрела на меня секунду.

– Поссоримся публично. Детали придумаем ближе.

– Окей, – напечатал. – Еще.

– Все.

Перечитал. Четыре пункта. Коротко. Показал ей экран. Она читала – внимательно, без спешки. Потом подняла взгляд.

– Нормально.

– Когда начинаем?

– Завтра, –встала. – Не переигрывай. Просто рядом когда надо. Я скажу когда.

– Хорошо.

Дарина подхватила рюкзак. Пошла к выходу, у двери, как обычно, на секунду остановилась. Я уже ждал этого.

– Зор.

– М?

– Ты согласился слишком быстро. Это подозрительно.

– Это эффективно. Предложение рабочее. Зачем тянуть.

Она смотрела на меня чуть дольше чем обычно. Пытаясь понять. Не поняла – или поняла, но не показала.

– Окей.

Я сидел еще минут десять. Смотрел в окно. Январь, темнело рано, фонари уже горели хотя было только пять.

Скоро приедет отец. Увидит, что я живу не по его сценарию, не тихо законсервированный, а так. У меня есть девушка, пусть не настоящая, зато видимая. Своя жизнь, пусть придуманная частично, зато не его.

Это был не лучший план. Но он был мой. Я убрал телефон. Открыл книгу.

Думал о том что Дарина сказала – ты согласился слишком быстро. И о том, что я ответил – предложение рабочее.

Это была правда. Не вся правда, но правда. Остальное это мое личное дело. Как она сказала. Кот дома наверное уже сидит на подоконнике и ждет.

Я собрался и пошел.

Дарина. Январь. Первая неделя игры.

Играть оказалось до смешного просто.

Не потому что легко притворяться. Просто Клим сразу понял, что от него нужно и делал именно это. Не больше. Рядом когда надо, в стороне когда не надо, никаких лишних жестов, никакого театра. Школе хватило первого дня.

Я это знала, маленький город, скудный выбор событий, новая пара это уже повод. А уж такая пара. К обеду про нас говорили на двух этажах. Семен увидел нас вместе у кабинета биологии.

Мы просто стояли, я объясняла Зорину задание которое он пропустил, мы заранее договорились что будем иногда делать что-то учебное вместе, хороший повод, выглядит естественно. Клим слушал, я говорила, все рабочее.

Семен шел мимо, замедлился. Посмотрел на нас. Потом пошел дальше. Не сказал ничего. Это было хуже чем если бы сказал. Семен молчащий – это Семен который думает. А Семен думающий это отдельная проблема.

Зорин коротко, спокойно проводил его взглядом, как смотрят на погоду. Потом обратился ко мне:

– Дальше.

Я продолжила объяснять задание.

Ника среагировала на второй день. Я ее не ждала если честно, я про нее почти не думала, Ника была частью периметра Семена, не отдельная величина. Но она оказалась отдельной величиной.

Мы с Зориным были в столовой, он нес мой поднос, я не просила, он просто взял, это была его инициатива и я не стала спорить потому что на нас смотрели человек десять. Ника стояла у стены с подругой. Увидела нас.

Ее лицо сделало что-то интересное, но это была не злость, сложнее. Как будто она пересчитывала что-то у себя в голове и цифры не сходились. Потом Ника улыбнулась.

– Лаврова, ты сегодня... – небольшая пауза, взгляд по моей куртке, по джинсам. – Ну. Ты.

Я посмотрела на нее.

– Что – я?

– Ничего. Просто смотрю.

– Насмотрелась?

Она засмеялась, посмотрела на Зорина с той особой интонацией во взгляде которая означает ты же понимаешь что она не твой уровень. Зорин смотрел на нее без выражения.

– Отличная компания, – сказал он. Мне, не ей. – Пойдем.

Мы прошли мимо. Я не обернулась, но почувствовала как Ника смотрит нам вслед, в спину, долго, с тем нехорошим молчанием которое громче слов.

Вечером позвонила Вика.

Она звонит каждый вечер, это у нас давно, с шестого класса. Я не всегда рада звонку, иногда устала, иногда хочется тишины, но Вика есть Вика. Она не спрашивает удобно ли, просто звонит.

– Ну как, – сказала она вместо здравствуй.

– Нормально.

– Дар, я видела вас сегодня в столовой.

– И?

– И ничего. Просто, – пауза. – Это правда или для бота?

Я молчала секунду.

– Для бота.

– А-а-а, – еще пауза. Длиннее. – Дар.

– М?

– Я тебе что-то скажу. Только не делай такое лицо.

– Ты не видишь моего лица.

– Я знаю какое ты делаешь когда не хочешь слушать. Дар, я давно в него влюблена. В Зорина. Еще с ноября. Я не говорила потому что думала само пройдет. Не прошло.

Тишина.

Я стояла у окна своей комнаты. За окном был январь, темный, ветреный, с редкими фонарями. Маша спала. Мама была на смене.

– Ты же знаешь? – сказала Вика. – Ты же видела, да?

Видела.

Конечно видела, с ноября, с того дня когда Вика в первый раз сказала он интересный тем особым голосом которым она говорит про людей которые ей нравятся. Я тогда отметила и сказала «не думать». Не потому что не важно. Просто не думать.

А потом, через несколько месяцев пришла к нему в библиотеку с предложением.

– Дар, – сказала Вика. – Ты молчишь.

– Слушаю.

– Ты знала?

– Догадывалась.

Вика помолчала.

– Окей, – сказала наконец. Голос ровный, слишком ровный для Вики которая всегда громкая. – Просто хотела, чтобы ты знала.

– Вик.

– Все нормально. Правда. Просто хотела сказать.

Она отключилась первой. Я стояла с телефоном в руке еще минуты три. За окном гудел ветер. Январь давил со всех сторон.

Я знала. А потом пришла к нему в библиотеку. Предложила сделку. Он согласился. Мы написали правила. Никаких настоящих чувств, я сама это продиктовала. И все время пока диктовала знала про Вику. Знала и не думала о ней. Вообще.

Это называется предательством.

Не громким, не намеренным, просто тихим, как большинство предательств. Ты знаешь что-то важное и молчишь потому что тебе так удобнее. Мне было удобнее.

Легла на кровать, уставилась в потолок. Трещина шла от угла к лампе и раздваивалась посередине. Я ее наизусть знаю.

Правила были мои. Схема была моя. Все под контролем, все логично, все для аттестата и чтобы Семен понял что не вышло. Я убедила себя в этом быстро и качественно.

Только Вика не знала что она часть этой логики.

На следующий день в школе я работала точнее. Не потому что совесть. Просто, если уж делать то делать правильно. Мы с Зориным появились вместе на большой перемене, постояли у окна на втором этаже, разговаривали про что-то – про Камю, он что-то говорил, я отвечала. Вокруг ходили люди, смотрели, шептались.

Семен прошел мимо трижды. На третий раз остановился.

– Лаврова.

– Семен.

– Как дела?

– Хорошо.

Он посмотрел на Зорина. Зорин смотрел в окно.

– Зор?

– М?– сказал Зорин в окно. Семен постоял секунду. Потом ушел. Я проводила его взглядом.

– Ему плохо, – сказала тихо.

– Знаю, – сказал Зорин.

– Не злорадствуй.

– Я не злорадствую. Просто наблюдаю.

– Это одно и то же.

Он посмотрел на меня.

– Нет. Не одно и то же.

Мы помолчали. За окном был январь, серый, плотный. Люди ходили мимо и смотрели, не смотрели, кто-то кивал, кто-то делал вид. Вика прошла в конце коридора, увидела нас, чуть замедлилась. Я поймала ее взгляд.

Она улыбнулась. Нормально, правда. Это было хуже чем если бы не улыбнулась.

– Ты нравишься Вике.

– Знаю, – Клин отвел взгляд от окна и посмотрел мне в глаза.

– И?

– Ничего.

Честный ответ.

После уроков я шла домой одна, Маша сегодня у соседки, времени было. Шла и думала о том, что схема работает. Все идет по плану. Семен нервничает, Ника злится, школа смотрит на нас как на событие, а не на дочку того самого Лаврова. Это я и хотела.

Все правильно.

Только Вика звонит каждый вечер. И я все это знала когда шла в библиотеку. Остановилась у перехода. Я злюсь когда кто-то использует меня как инструмент. Я это ненавижу – когда ты для кого-то просто удобная деталь в чужой схеме.

А сама только что сделала с Викой именно это. Загорелся зеленый. Я перешла. Разберусь, сказала я себе. Знала что откладываю. Знала что слово разберусь у меня работает примерно как слово потом – заклейка на дыре, не ремонт.

Дошла до соседки. Забрала Машу.

– Дар, у меня сегодня пятерка по чтению, – сообщила Маша с порога.

– Молодец.

– Я читала быстро. Марина Сергеевна сказала, что я прогрессирую.

– Хорошо.

– Ты не слушаешь.

– Слушаю. Пятерка по чтению. Прогрессируешь.

Маша посмотрела на меня. Помолчала, она умеет смотреть так что понимаешь: видит.

– У тебя что-то случилось?

– Нет.

– Случилось. У тебя такое лицо.

– Какое.

– Когда думаешь и тебе не нравится что думаешь.

Семь лет. Семь лет – и такая точность.

– Все нормально, Маш.

Она не поверила. Но не стала давить, тоже моя привычка, она подхватила. Взяла меня за руку и мы пошли домой. Дома я сделала ужин, проверила Машино задание, уложила ее спать.

Потом долго сидела на кухне с остывшим чаем. Думала о Вике.

Потом, не специально, о том как Зорин сказал Ничего компания и повернулся ко мне. Не к Нике, ко мне, как будто Ника там была просто фон. Я убрала эту мысль. Правило первое – никаких настоящих чувств.

Подумала, что завтра надо поговорить с Викой. Нормально, честно. Потом подумала что не знаю что ей сказать. Потом перестала думать. Потом снова начала.

Интересно, а о чем сейчас думает Клим?

Клим. Январь.

Три недели игры и я уже знал что Дарина всегда берет два куска хлеба в столовой, что Семен замедляет шаг когда видит нас вместе но никогда не останавливается первым, что у Ники есть предел, после него она перестает делать вид что ей все равно.

Предел наступил на второй неделе. Я знал еще кое-что, но это я убирал каждый раз когда оно появлялось. Убирал аккуратно, как убирают вещи, которые мешают, но выбросить жалко. Клал на полку. Не трогал.

Отец написал двадцать пятого: будем двадцать восьмого. Остановимся в гостинице. Ужин в семь. Не спросил удобно ли. Просто написал. Я ответил: хорошо.

***

Кафе он выбрал единственное приличное в городе, я это понял сразу. Отец всегда выбирает лучшее из доступного, это не снобизм, просто рефлекс, привычка. Я пришел раньше. Сел у окна, хотел выбрать место, контролировать хоть что-то в этом вечере.

Они вошли вместе. Отец за три месяца стал чуть старше, или я раньше не замечал. Кристина была в бежевом пальто, легкая, с той уверенностью в движениях которая бывает у людей когда они точно знают что хорошо выглядят.

Она обняла меня первой.

– Клим, – сказала. – Как ты?.

Не вопрос, а приветствие такое. Я научился различать.

– Привет, Кристина.

Отец как всегда крепко пожал руку, как будто рукопожатие это что-то важное что надо передать. Посмотрел на меня быстро, сверху вниз. Выглядишь нормально. Не срываешься. Окей.

– Садитесь.

Первые двадцать минут говорила в основном Кристина.

Она умеет заполнять пространство, не болтовней, именно заполнять, так чтобы молчание не успевало стать неловким. Москва, ее проект, подруга которая открыла ресторан, еще что-то. Голос легкий, улыбка настоящая.

Она не притворялась – это было хуже. Притворство я бы отделил сразу. А это была просто она, живая, нормальная, и мне не за что было зацепиться.

Отец слушал и иногда что-то коротко и точно добавлял. Они быстро переглядывались иногда, с тем общим языком который появляется у людей которые давно вместе. Полуулыбка, взгляд, едва заметный кивок.

Мама умела так.

Я смотрел в меню.

– Клим, – сказала Кристина. – Как тебе здесь? Честно.

– Привыкаю.

– Это значит нормально?

– Это значит привыкаю.

Она улыбнулась, без обиды. Никогда не обижается на мои короткие ответы. Это раздражает больше чем если бы обижалась, не за что злиться, не к чему придраться.

Принесли еду. Отец переключился на университет, на варианты, на Аркадия Семеновича который смотрит хорошие направления. Я ел и отвечал коротко. Знакомый режим, присутствовать телом, отсутствовать по существу.

Кристина рассказала что-то смешное про коллегу. Я рефлекторно улыбнулся, история была объективно смешная. Отец заметил улыбку. Чуть расслабился.

Вот так это работает. Маленькие сигналы, он ищет что все нормально, я их выдаю дозированно. Мы оба делаем вид что это обычный ужин.

Принесли чай. Кристина сказала что-то про десерт. Отец ответил, потом посмотрел на меня, чуть иначе чем весь вечер.

– Клим. Ты здесь с кем-нибудь общаешься? Кроме школы.

– С тетей Галей.

– Я имею в виду ровесников.

Я взял чашку. Три недели игры. Три недели рядом: поднос, кофе которого она не просила, переписка ночью про создателя бота, смех в темноте один в чужой комнате.

– Есть одна девушка.

Тишина. Кристина чуть приподняла взгляд. Отец смотрел на меня по-другому чем весь вечер. Не как юрист считывающий ситуацию, просто смотрел.

– Расскажи.

– Нечего особо. Просто общаемся.

– Из школы?

– Да.

– Как зовут?

– Дарина.

Он кивнул медленно. Кристина тепло улыбнулась.

– Это хорошо, – сказала она тихо.

– Что хорошо?

– Что есть кто-то. Здесь. Это важно.

Я не ответил, допил чай. Отец смотрел на меня еще секунду, с тем выражением лица, которое я не умею читать. Что-то между облегчением и виной. Может просто усталостью. Наверное всем этим сразу.

Вышли около девяти. У машины Кристина тактично пошла вперед, достала телефон, сделала вид что смотрит что-то важное. Умеет давать им пространство без демонстрации что дает.

– Клим.

– Да.

– Я рад что ты держишься.

Я смотрел на него. Держишься. Опять это слово. Как будто просто стоять на ногах – уже заслуга. Как будто главное что я не упал, а не то куда иду.

– Ладно.

– Это не то что я имею в виду.

– А что ты имеешь в виду?

Он помолчал. На улице было холодно, настоящий январский холод, злой, с ветром. А город вокруг жил своей тихой жизнью.

– Я плохо формулирую, – сказал он наконец. – Всегда умел говорить в суде. С тобой – не умею.

Я смотрел на него. Это было неожиданно. Отец не говорит такого, он не признает что чего-то не умеет. Это против его природы, против трех поколений юристов, против всего.

– Приедешь на весенние каникулы? – спросил. – Просто приедешь. Не для разговора. Просто.

Не требование. Не повестка. Просто вопрос.

– Посмотрю,– он кивнул. Не давил.

– Береги себя.

– Ты тоже,– пошел к машине. Я стоял и смотрел как уезжают, красные огни, поворот, исчезли.

Домой шел пешком. Думал о трех словах: есть одна девушка. Я их не планировал. Они вышли сами, легко, как будто правда. Это была правда, но не та которую понял отец. Или та? Я убрал это. Аккуратно, на полку, не трогать.

Шел и смотрел под ноги. Снег скрипел, фонари делали желтые пятна на тротуаре. В январе здесь, я уже отметил поздно вечером совсем тихий, даже собаки не лают, даже машины не ездят. Думал о том что отец сказал: я плохо формулирую с тобой. Это была первая живая фраза за весь вечер. Все остальное было протокол, повестка, светское, а это было живое.

Жалко что я не знал что ответить. У поворота поднял взгляд, уже привычка, сам не замечаю. Третий этаж. Пятиэтажка у поворота. Окно горело. Желтое, ровное, как всегда когда я прохожу поздно.

Она там, делает уроки, читает, сидит с остывшим чаем. Или не она, просто окно, просто свет, просто я уже знаю что это ее дом и поэтому смотрю. Маленький город. Все знают где живут все.

Постоял секунду. Пошел дальше. Думал о том, что сказал отцу три слова и это было единственное за вечер, что не звучало как автоответчик. Что вышло само. Что само – иногда точнее чем то, что формулируешь специально.

Думал о том, что надо перестать об этом думать. Не получалось.

– Поужинал?– тетя Галя не спала, сидела с книгой, подняла взгляд.

– Да.

– Как они?

– Нормально,– разулся. Повесил куртку.

Она кивнула, вернулась к книге. Не спросила ничего лишнего, никогда не спрашивает. Это ее особенность, я ее ценю. Мировая тетя Галя. Кот пришел из комнаты, потерся об ногу, ушел обратно.

– Теть Галь?

– Да.

– Спасибо что не спрашиваешь.

Она посмотрела на меня, с той аккуратной внимательностью с которой смотрят когда хотят понять но не хотят давить.

– За что спрашивать, – сказала. – Сам скажешь если нужно.

Я кивнул, пошел к себе. Лег. Кот пришел в ногах, как всегда, молча. За окном шел снег. Город спал под ним тихо, я смотрел в потолок. Думал о трех словах. О горящем окне. О том что отец сказал – я плохо формулирую с тобой – и о том что это, наверное, первая честная вещь между нами за полтора года. И о том что есть одна девушка – тоже честная.

Просто не в том смысле который я имел в виду когда говорил. Или в том. Кот переступил лапами, устраиваясь удобнее. За окном гудел ветер. Я перестал думать. Потом снова начал.

Странно все. Но мне нравится.

Дарина. Февраль.

Мама не пришла домой в пятницу. Не в первый раз, я это знаю, я к этому привыкла, у меня есть алгоритм. Маша спит, ужин готов, дверь не заперта, телефон под рукой. Все предусмотрено. Все под контролем.

В половине двенадцатого написала маме: ты где.

В час ночи она ответила: у подруги все хорошо не жди.

Я лежала и смотрела в потолок. Трещина от угла к лампе. Раздваивается посередине. Знаю наизусть. Подруга – это Игорь. Я не спрашивала, просто знала.

Маша завтра проснется и спросит где мама. Я скажу, что на работе, смена. Маша кивнет. Она уже не уточняет. Семь лет – и уже не уточняет.

Я закрыла глаза. Подумала что завтра надо купить хлеб, что у Маши во вторник контрольная по математике, что коммуналку просрочили на десять дней.

Потом телефон завибрировал. Сообщение от Зорина. В час пятнадцать ночи.

нашел кое-что про бот. смотри

Скриншот – какой-то форум, обсуждение анонимных телеграм-ботов, технические детали. Я смотрела на экран. Потом написала:

и что это дает?

можно отследить по паттерну ставок. первые десять всегда с одного устройства

это доказывает что Семен?

не доказывает. но интересно

Я смотрела на слово интересно. Написала:

ты сейчас серьезно ищешь это в час ночи

а ты серьезно отвечаешь

Пауза. Потом:

у тебя все нормально

Не вопрос. Просто написал, как будто почувствовал что-то. Я смотрела на эти три слова дольше чем нужно. Потом написала:

да. просто не сплю

я тоже

кот мешает

Засмеялась, тихо, в темноте, одна. Маша спала за стеной, мамы не было, февраль давил со всех сторон, я лежала и смеялась над котом который мешает спать московскому мальчику в провинциальном городе. Это было странно. Это было даже хорошо.

Утром мама вернулась в восемь тихо, пока мы с Машей еще завтракали. Зашла на кухню, налила воды, выпила стакан стоя у раковины. Посмотрела на нас. На Машу, с той виной в глазах. На меня, с другой виной, тяжелее.

– Доброе утро.

– Доброе, – сказала она.

Маша смотрела в тарелку. Все понимала и молчала. Мама ушла к себе. Я домыла посуду, собрала Машу, отвела в школу. Шла обратно и думала, что мне двадцать восемь лет когда-нибудь будет. Что я буду делать в двадцать восемь. Где буду. Не здесь – я надеюсь не здесь. Но Маша будет здесь. И мама будет здесь. И Игорь или следующий после Игоря.

Потом, сказала я себе. Не сейчас.

***

В школе Клим ждал у входа, мы не договаривались, он просто стоял. Увидел меня, кивнул, пошли вместе.

– Опоздала.

– Немного.

– Мама?

Я посмотрела на него.

– Я не спрашиваю, – сказал он сразу. – Просто.

– Просто, – повторила.

Мы шли по коридору, народ смотрел уже привычно, уже был фоном. Семен прошел навстречу, посмотрел на нас, отвел взгляд первым. Ника у окна разговаривала с подругой, увидела нас, чуть замолчала.

Я все это замечала и одновременно думала о маме у раковины со стаканом воды. О Машином молчании над тарелкой.

– Слушай, завуч точно не он.

– Что?

– Создатель бота. Я еще раз посмотрел паттерн. У завуча нет технических навыков для такого интерфейса. Там нужен хотя бы базовый python.

– Ты серьезно с утра про это думал?

– Я с ночи.

– Тебе не надоело?

– Что?

– Искать.

– Нет, – сказал просто. – Интересная задача.

Я не ответила, думала про маму, про Машу, про коммуналку и одновременно про python и паттерны ставок. Это было странное сочетание. Как будто в голове два радио на разных частотах. Одно играло всегда тихо, фоново, про все что надо сделать и не забыть и успеть.

Другое включилось недавно.

***

На большой перемене мы стояли у окна на третьем этаже в нашей мертвой зоне, сюда никто не ходит. Клим принес кофе. Молча поставил рядом, без предисловий, без вот тебе, просто поставил и все. Кофе был правильный, без сахара, чуть меньше молока. Я посмотрела на стакан.

– Это по плану?

– Нет.

– Тогда зачем?

– Шел мимо автомата.

– Ты не идешь мимо автомата. Автомат на первом этаже, мы на третьем.

– Хотел кофе, – сказал он. – Взял два.

Я взяла стакан, пила и смотрела в окно. Февральский город, серый, плоский, с грязным снегом на обочинах. С… в феврале это отдельный вид тоски.

– Зор?

– А?.

– Ты уедешь в конце года.

Он помолчал секунду.

– Да.

– Я просто напоминаю.

– Кому?

Я не ответила. Себе, наверное себе. Потому что в последние две недели я несколько раз ловила себя на том что забываю. Не специально, просто на секунду переставала помнить что это игра, что есть правила, что в конце года он сядет в самолет и улетит в Москву и все.

Маленький город, маленький год, ничего настоящего. Это я должна была помнить.

– Напоминай, – сказал он ровно. – Если надо.

– Самой надо.

– Я понял.

Мы стояли молча, внизу во дворе кто-то громко смеялся, на весь двор. Февраль снаружи но в школе тепло, даже жарко, батареи не убавляют.

– Про бот, – сказал он.

– Да.

– Если это Семен – он сам закроет. Когда поймет, что схема не работает.

– Когда поймет?

– Уже понимает. Видел его сегодня утром?

– Видела.

– Он смотрел в сторону когда проходил.

– Замечаешь.

– Замечаю.

Я посмотрела на него, Клим спокойно, без лишнего смотрел в окно. Профиль, короткие волосы, серьга в ухе которую я заметила только на третьей неделе.

Странная вещь узнавать человека постепенно. Сначала контур, потом детали. Сначала – закрытое лицо как окно на щеколду. Потом, как он берет кофе двумя руками, когда холодно. Как не заполняет паузы. Как смотрит на Семена не со злостью, просто наблюдает.

Детали которые я не собиралась замечать.

– Зор?

– А.

– Зачем ты на самом деле согласился. Не личная причина, настоящая.

Он помолчал. Долго. Для него долго, секунд пять.

– Отец приехал проверить что я держусь, – сказал наконец. – Я хотел, чтобы он увидел что я живу. Не по его сценарию.

– И как. Увидел?

– Увидел что-то.

– Что именно?

– Я сказал ему про тебя.

– Что сказал?

– Что есть одна девушка.

Тишина. За окном прошла стая птиц, быстро, все разом, исчезли за крышей.

– И что он?

– Впервые за вечер посмотрел на меня по-человечески.

Я не знала что с этим делать. Просто стояла и держала стакан с кофе который он принес не по плану с первого этажа пока мы на третьем.

– Хорошая была встреча? – спросила.

– Нет, – сказал он. – Но последние пять минут были нормальные.

***

После уроков шла домой одна. Думала о маме, о Маше над тарелкой, о коммуналке. О том что надо позвонить в школу насчет Машиной контрольной. Потом думала о том как он сказал – отец впервые посмотрел по-человечески. Просто потому что есть одна девушка. Которой нет.

Или есть. Нет. Есть договор. Четыре пункта. Никаких настоящих чувств. Я остановилась у продуктового. Зашла, взяла хлеб, молоко. Встала в очередь на кассу.

Пока стояла – достала телефон. Написала: нашла еще одну версию по боту

Ответил через минуту: кто

людмила васильевна

Долгая пауза. Потом: зачем ей

не знаю. просто интуиция

интересно

Убрала телефон. Заплатила за хлеб и молоко, точно, без сдачи, всегда считаю заранее. Вышла на улицу. Февраль, холодно, грязный снег. Мама дома наверное спит. Маша у соседки до шести. Коммуналка просрочена.

Все это правда и все это никуда не делось. Просто пока я писала про бот – на двадцать секунд забыла. Это было нечестно. Это было хорошо. Оба варианта одновременно и я не знала что с этим делать.

Шла домой и думала что надо перестать забывать. Что он уедет. Что договор. Что четыре пункта. Думала и все равно достала телефон снова.

Написала: людмила васильевна точно знает python

Он ответил сразу – одно слово: интересно.

Убрала телефон в карман. Улыбалась пока шла домой. Злилась что улыбаюсь. Все равно улыбалась.

Клим. Февраль. Середина месяца.

Не помню, на каком этапе игры я перестал считать дни.

Не заметил как. Просто однажды понял, что не помню когда последний раз думал, что осталось столько-то до конца года, столько-то до отъезда. Раньше считал автоматически, как фоновый процесс. Теперь фоновый процесс занимало другое.

Другая.

Дарина.

Мы разговаривали много.

Не для школы, просто разговаривали. Про бот, про Камю, про маленький город который работает как долгая память, про то почему она никогда не берет сдачу в магазине. Она объясняла, что считает заранее, это быстрее. Я спросил, мол или не хочешь быть должна? Она помолчала. Потом: оба варианта.

Это был не разговор по сценарию. Я это знал. Не трогал.

Дарина была загадкой, не в том смысле в каком говорят про загадочных девушек в плохих историях. Просто я не понимал ее до конца. Видел слои: внешний твердый, защитный, потом под ним что-то живое и злое и очень точное, потом еще глубже что-то чего она никому не показывает и я не знал что там. Не спешил узнавать.

Первый раз в жизни мне было интересно не разгадать, а просто рядом. Это меня беспокоило слабо и нерегулярно. Я убирал беспокойство на полку. Полка была уже почти полная.

***

В среду после уроков я пошел с ней за Машей. Не договаривались. Просто шли из школы в одну сторону и я не свернул. Маша схватила меня за рукав у ворот.

– Клим, а ты умеешь играть в снежки?

– Умею.

– По-настоящему? Или как взрослые, слепил один и все?

– По-настоящему.

– Докажи.

– Маш, – сказала Дарина.

– Что? Я проверяю.

Я быстро слепил снежок и кинул в забор метров за десять. Маша посмотрела. Кивнула с видом эксперта.

– Нормально, – сказала она. – Дарина не умеет. Она всегда мажет.

– Я не мажу, – сказала Дарина.

– Мажешь. В прошлом году попала в тетю Зою.

– Я целилась в сугроб.

– Тетя Зоя была рядом с сугробом.

Посмотрел на Дарину. Она смотрела в сторону с видом человека который не собирается это обсуждать. Я не смеялся, просто что-то внутри стало чуть теплее. Это случалось рядом с ней иногда, тихо, без предупреждения. Я это замечал и не трогал.

До ее дома было пятнадцать минут. Маша шла между нами и рассказывала про контрольную по математике, подробно, с именами и деталями. Я слушал. Дарина слушала. Иногда мы переглядывались поверх Машиной головы, коротко, без слов.

У поворота Маша взяла нас обоих за руки. Просто взяла с двух сторон, не спрашивая. Дарина чуть напряглась. Я нет. Шли так минуты три. Потом Маша отпустила, побежала к подъезду, там снег хороший был, она хотела потоптаться. Мы с Дариной шли чуть позади.

– Она меня приняла.

– Она принимает всех кто умеет в снежки, – сказала Дарина.

– Не всех. Меня, потому что я попал в забор с десяти метров. Ты мажешь, а все равно ее любимый человек.

Дарина помолчала.

– Да, – сказала она тихо. Без интонации – просто факт. Но в этом да было что-то такое. Что-то что она обычно не показывает. Я не стал разворачивать.

У подъезда Маша уже ждала.

– Клим, заходи чай пить.

– Маш!

– Что? Ты сама говоришь что надо быть вежливой.

– Это другое.

– Чем другое?

Я посмотрел на Дарину. Она смотрела на Машу усталым, нежным, немного беспомощным лицом. Такое лицо я видел у нее только с сестрой.

– В следующий раз, – сказал я Маше.

– Ты всегда говоришь в следующий раз.

– Маша, – сказала Дарина. – Иди открывай.

Маша вздохнула с видом человека которого вечно не понимают. Пошла к двери. Скрылась. Мы стояли у подъезда. Февраль, темнело рано, фонарь над входом мигал иногда.

– Дальше сама, – сказала Дарина. – Иди.

– Угу.

Я не уходил. Она смотрела на меня секунду, две.

– Зор?

– Да.

– Иди домой.

– Иду.

Она развернулась. Пошла через двор к подъезду, он был в глубине, через арку, там темнее. Фонарь у той арки не горел совсем. Я смотрел как она идет. Что-то, нет не мысль, не решение, просто что-то тихое и неприятное шевельнулось внутри. Поздно. Двор. Темная арка.

Маленький город, но это не значит безопасный. Я пошел следом. Тихо, не окликая.

Услышал раньше чем увидел. Мужской нехороший голос. Тихий, с той интонацией которая хуже крика.

– Ну куда торопишься. Подожди.

Я прошел под аркой. Дарина стояла у подъезда спиной к стене, руки чуть подняты. Перед ней Семен. Близко, слишком близко, рука на стене рядом с ее головой. Блокировал.

– Не ломайся, – говорил он. Тихо, почти нежно ,это было страшнее всего. – Московский уедет. А ты здесь останешься, никуда не денешься, так что не ломайся.

– Семен!

– Решила ему дать? – сказал он. – Думаешь он на тебя смотрит? Ты нищая, Лаврова. Дочка убийцы. Ты для него никто, он поиграется…

Дальше я не слышал. Не потому что он замолчал.

Просто внутри что-то отключилось, как рубильник, резко, без предупреждения. То место где накапливается все что долго держишь. Мама в телефоне за три дня до, я торопился. Фотография переставленная с полки. Денис с улыбкой. И Дарина у стены, и его голос, тихий, нежный, страшный.

Схватил Семена за плечо и развернул. Он не успел даже удивиться.

Дальше было вспышками.

Его лицо. Хруст, не кость, просто снег под ногами. Моя рука. Его рука которая пытается закрыться. Белый снег вокруг. Что-то кричат, далеко, как через вату.

– Клим! Клим, стоп!

– Зор, хватит! Хватит!

Голос Дарины был близко, очень близко. Что-то обжигает лицо. Холод. Снег, она бросила снег мне в лицо, горсть, прямо в щеку. Я остановился. Дышу. Тяжело, быстро. Смотрю вниз.

Семен лежит на снегу. Не без сознания, шевелится, кряхтит, рука у лица. Кровь, темная на белом. Снег вокруг него примят.

Мои руки. Я смотрел на свои руки. Костяшки красные. Правая болит. Тишина. Поднял взгляд. Дарина стояла в двух шагах. Смотрела на меня. Не на Семена, на меня.

Лицо у нее было, я не умею это описать. Не ужас в том смысле в каком кричат и убегают. Другое. Как будто она видела что-то что не хотела видеть и теперь не знает что с этим делать.

– Дарина.

Она молчала.

– Ты...

– Я в порядке, – сказала. Тихо. Ровно. Слишком ровно.

Семен застонал. Перевернулся на бок. Медленно сел, держась за лицо. Посмотрел на меня снизу вверх. Что-то в его взгляде было, но не злость. Что-то другое. Почти похожее на страх.

– Сука, ты у меня за это еще ответишь, москвич.

Встал. Качнулся. Пошел не говоря ни слова через арку, не оглядываясь. Шаги по снегу. Потом тишина.

Мы с Дариной стояли в темном дворе. Фонарь не горел. Снег вокруг белый, чистый, и это пятно где лежал Семен, примятое, с темным. Я смотрел на свои руки. Денис. Гипс на две недели. Отец в машине, молчит всю дорогу. Едешь к Гале.

Я думал что научился останавливаться.

Я думал – сегодня получилось, этого пока достаточно.

Недостаточно.

– Зор.

Поднял взгляд.

Дарина смотрела на меня. Все то же лицо, сложное, закрытое, но что-то в нем живое и растерянное. Она редко бывает растерянной. Я это знал.

– Ты слышал что он говорил, – сказала она. Не вопрос.

– Слышал.

– И поэтому.

– Да.

Она молчала секунду.

– Ты не должен был, – сказала она.

– Знаю.

– Это мое дело. Я справляюсь.

– Знаю.

– Тогда зачем?

Я не ответил сразу. Смотрел на нее, на каре в темноте, на зеленые глаза которые в темноте почти черные, на лицо которое умеет быть закрытым и сейчас не до конца закрыто.

– Не знаю.

Честно. Правда не знал. Она смотрела на меня еще секунду. Потом отвела взгляд.

– Иди домой, Зор.

– Дарина.

– Иди. Пожалуйста.

Последнее слово она говорит редко. Почти никогда. Я кивнул. Пошел через арку. Обернулся один раз, у выхода. Она все еще стояла в темном дворе. Смотрела в снег.

Шел домой и думал о ее лице, таком растерянном, живом, незакрытом. И о своих руках. И о том что я снова не удержался.

Только на этот раз из-за нее.

Это было другое. Не лучше и не хуже. Просто… другое.

Дарина. Февраль. На следующий день.

Не спала. Не потому что не пыталась, а просто лежала и смотрела в потолок и думала об одном и том же по кругу. Темный двор. Белый снег. Темное пятно на белом. Его руки. В три ночи встала. Выпила воды. Вернулась. Легла снова.

Семен сам виноват, это правда. То что он говорил, то как стоял, рука на стене рядом с моей головой. Я справилась бы. Я всегда справляюсь.

Но Клим не знал этого. Или знал, и все равно не смог.

Вот это меня не отпускало. Не то что он сделал. То что не смог не сделать. Это разные вещи, я чувствовала разницу и не знала что с ней делать.

В шесть утра встала окончательно, разбудила Машу, сделала завтрак. Заплела ей косу, Маша ныла что тугая, я переплела. Отвела в школу.

Клим стоял у входа. Как всегда руки в карманах, воротник поднят, увидел меня, кивнул. Я прошла мимо. Не грубо, просто прошла. Не остановилась, не посмотрела. Зашла в школу, сняла куртку, пошла на урок.

Чувствовала как он смотрит вслед. Не обернулась.

Семен пришел к третьему уроку. Я увидела его в коридоре: разбитая губа, под глазом желто-синее, ходит осторожно. Рядом Лунев с видом человека которому очень интересно но он делает вид что нет. Народ смотрел, конечно смотрел, маленький город, школа, разбитое лицо, все все знают или скоро узнают.

Семен увидел меня, остановился на секунду, я смотрела на него ровно без злорадства, без жалости, просто смотрела. Он отвел взгляд первым, прошел мимо.

Лунев торопливо потрусил следом. Я постояла секунду. Потом пошла на урок.

На литературе Людмила Васильевна вела урок как обычно спокойно, без лишнего, про Булгакова. Я сидела и делала вид что слушаю. Клим сидел через ряд. Я это знала не глядя, просто знала.

Мы не разговаривали с утра. После урока он не подошел, я видела краем глаза что встал, собрался, посмотрел в мою сторону, потом ушел.

Хорошо. Правильно. Именно так и надо.

– Лаврова, останься.

Людмила Васильевна сказала это когда прозвенел звонок, тихо, не на весь класс. Я кивнула, подождала пока все выйдут, она закрыла дверь. Встала у окна, это другая позиция, менее официальная, я это заметила.

– Садись.

Села за ближайшую парту, она молчала секунду, смотрела в окно на школьный двор. Февраль снаружи, серый и плоский.

– Дарина, – сказала она наконец. – Я должна тебе кое-что сказать.

Я ждала.

– Бот – это я.

Тишина. Я смотрела на нее. Она смотрела на меня спокойно, без извинений, просто говорила.

– @SchoolBet_S?

– Да.

– Вы?

– Я.

– Зачем?

Она чуть повернулась от окна.

– Эксперимент, – сказала она просто. – Я хотела посмотреть – умеете ли вы замечать живых людей рядом. Или только ставить на них.

– И что вы увидели?

– Много разного, – пауза. – Деньги я перевела в благотворительность вчера. Бот закрыт.

Я сидела и смотрела на нее. Людмила Васильевна. Наша учительница литературы. Единственный человек в этой школе который разговаривает со мной как с человеком. Которая оставляет книги с записками. Которая написала карандашом – у тебя есть голос, Лаврова.

Она создала бот. Она запустила все это.

– Вы знали, – сказала. – С самого начала знали про нас с Зориным.

– Я наблюдала.

– И про сделку знали?

Пауза.

– Догадывалась.

Я встала. Медленно. Подхватила рюкзак.

– Дарина.

– Что?

– Я не жалею, – сказала она ровно. – Но ты вправе злиться.

– Я не злюсь, – посмотрела на нее. Это была правда. Злость была бы проще.

– Ты думаешь? – сказала Людмила Васильевна.

– Да.

– Это хорошо.

Я пошла к двери, на пороге остановилась, привычка уже, от него подхватила.

– Людмила Васильевна?

– Да.

– Зачем именно мы? Почему нас двоих?

Она помолчала секунду.

– Потому что вы оба умеете молчать, – сказала она. – Таким людям труднее всего говорить правду вслух. Я хотела посмотреть что произойдет если дать повод.

– И что произошло?– я стояла в дверях.

– Ты сама знаешь что произошло.

Вышла из кабинета, коридор был почти пустой, большинство уже ушли, только несколько человек у раздевалки. Я встала у стены прислонилась спиной.

Бот закрыт. Деньги ушли. Игры нет. Повода нет. Есть – что?

Есть Клим который стоял у входа сегодня утром как всегда. Который пришел следом во двор потому что там была темная арка и разбитый фонарь. Который сделал то что не должен был и я это знала и все равно мне было не хорошо, другое слово. Не хорошо. Просто – не одна.

Первый раз за долго я была не одна. Это страшнее ставок.

Достала телефон, посмотрела на экран, сообщений от него не было. Правильно, он дал мне пространство, он умеет это, давать пространство без демонстрации что дает.

Убрала телефон. Надела куртку. Пошла к выходу.

Думала о том, что бот закрыт, эксперимент окончен, Людмила Васильевна получила свои данные, странная конечно она женщина. Семен получил по лицу. Ника получила что хотела – Клим не ее, это факт теперь у всех на виду.

А мы что получили?

Вышла на улицу, злой, влажный февральский холод с ветром, ударил в лицо. Думала о том что он сказал в темном дворе – не знаю. Честно. Правда не знал. И я не знала зачем он пошел следом? Не знала зачем приносил кофе? Не знала зачем сказал своему отцу про меня?

Не знала зачем мне важно что он говорил?

Шла и думала. Маша после школы спросит где Клим. Она уже спрашивает когда его нет, не каждый раз, но спрашивает. Я скажу, что занят, Маша кивнет, подождет следующего раза. Маша верит в следующий раз.

Я разучилась.

Или нет. Может просто боюсь верить. Это разные вещи. Не уметь и бояться. Он бы сказал именно это. Я остановилась посреди тротуара, постояла секунду, потом пошла дальше.

Дома надо разморозить холодильник, коммуналку оплатить, машина контрольная во вторник. Все это правда. И то что я думаю о нем – тоже правда.

Оба варианта одновременно. Я так и не научилась что с этим делать.

Февраль. Четвертый день молчания.

Дарина

Четыре дня. Я считала, не специально, просто считала. Четыре дня без разговора, без сообщений, без кофе который он приносит не по плану с первого этажа пока мы на третьем.

Школа без него рядом была громче. Это странно, он молчаливый, от него не много шума. Но без него коридоры почему-то громче. Или я просто привыкла к тишине которая бывает когда он рядом. Привыкла. Вот это слово.

Вынесла мусор в девять вечера, просто надо было, пакет стоял у двери с утра, я все откладывала. Маша спала, мама была на смене. Вышла в подъезд, спустилась, толкнула тяжелую дверь.

Клима стоял у подъезда. Не ходил, не смотрел в телефон. Просто стоял, руки в карманах, воротник поднят, смотрел в снег. Как будто пришел и не знал что делать дальше.

Я остановилась в дверях. Он поднял взгляд.

Клим

Не планировал приходить. Четыре дня я не планировал. Держался, давал ей пространство, это правильно, она сама должна решить. Потом в девять вечера надел куртку и пошел. Не думал. Просто пошел.

Дарина вышла с мусорным пакетом и остановилась в дверях. Каре. Челка набок. Домашняя куртка, не та которую носит в школу, другая, старее. Смотрела на меня. Я смотрел на нее.

Четыре дня я убирал на полку все что накопилось. Полка сломалась.

– Дарина,. – сказал я.

– А?

– Я скажу тебе кое-что. Один раз. Потом не буду.

Она не ответила. Ждала.

– Ты мне нравишься, – сказал. – Не из-за бота. Не из-за отца которому надо было показать что я живу. Ты. То как ты говоришь проверь и не блефуешь. То как несешь Машу в голове все время и никогда не жалуешься. То как уронила карандаш и четыре секунды не двигалась. То как злишься что улыбаешься. – Пауза. – Ты.

Тишина.

Февраль. Фонарь над подъездом мигал, старый, полудохлый. Снег шел мелкий, почти невидимый. Дарина смотрела на меня долго, дольше чем обычно, а она обычно смотрит долго.

Потом поставила мусорный пакет на снег. Сделала шаг вперед. И поцеловала меня. Коротко, резко, как будто закрывала вопрос который давно висел в воздухе. Тепло. Близко. Ее руки не двигались, просто стояла и целовала, секунду, две.

Потом отступила.

Дарина

Отступила. Смотрела на Клима. Он смотрел на меня, с тем лицом которое я научилась читать за эти месяцы. Не закрытым. Открытым. Живым. И вот тут что-то во мне сломалось.

Не плохо сломалось, просто сломалось, как ломается что-то что держалось слишком долго на слишком тонком.

– Ты уедешь.

Тихо. Не крик, тише крика, это хуже.

– Дарина…

– В конце года. Сядешь в самолет. Улетишь в Москву, – я слышала свой голос, ровный, точный, как всегда когда говорю то что знаю наверняка. – И все.

– Не обязательно все…

– Обязательно, – смотрела на него. – Послушай меня. Я останусь здесь. С мамой которая пьет и которую я не брошу. С Машей которой восемь лет и которой нужна я а не кто-то еще. С этим городом который знает про моего отца и будет знать всегда. Я никуда не уеду – не сейчас, не через год. Это не пессимизм. Это арифметика.

– Арифметика меняется…

– Нет, – голос не дрогнул. Я чувствовала. – Слушай. Ты хороший. Ты… я не ожидала что ты будешь таким. Что с тобой будет… вот так. Что мне будет интересно. Что я буду смеяться в час ночи над твоим котом. – Пауза. – Но ты уедешь. И напишешь сначала каждый день. Потом через день. Потом раз в неделю. Потом по праздникам. Потом – все. Это не вина твоя и не моя. Это просто… так устроено.

Он молчал. Снег падал между нами, тихий, мелкий, февральский.

– Мы проиграли, – сказала я. – Ставка на любовь не сработала. Бот закрыт. Людмила Васильевна получила свой эксперимент. А мы – ничью.

– Это не ничья.

– Зор, – я смотрела на него прямо, без отвода взгляда. – Пожалуйста. Не надо. Не говори что все будет хорошо. Ты слишком умный чтобы так говорить.

Он молчал долго. Смотрел на меня. В его глазах было что-то, я видела, умею читать как человек молчит, он всегда молчал третьим способом, когда внутри слишком много. Сейчас было именно это. Много. Слишком.

– Ты боишься, – сказал тихо.

– Да, – сказала. – Боюсь.

– Это первый раз когда ты сказала это вслух.

– Знаю.

– Дарина…

– Иди домой, Зор.

Он не уходил. Я подняла мусорный пакет с земли.

– Иди, – сказала. – Пожалуйста.

Клим

Дарина взяла пакет, пошла к мусорным контейнерам через двор, не оборачиваясь. Спина прямая, шаг ровный. Она всегда уходит прямо. Никогда не сутулится, никогда не торопится, никогда не показывает что тяжело.

Я это знал. Знал и все равно смотрел, как будто в этот раз увижу что-то другое. Не увидел. Она бросила пакет, развернулась, пошла обратно к подъезду мимо меня, близко, не останавливаясь.

– Дарина.

Остановилась. Спиной ко мне.

– Я слышал его слова, – сказал я. – В темном дворе. Он говорил – ты для него никто, он поиграется. Он ошибся.

Девушка стояла. Не оборачивалась.

– Я знаю что уеду, – сказал. – Я знаю про арифметику. Я не буду говорить что все будет хорошо. Но ты ошибаешься в одном.

Молчание.

– Ты сказала – напишу сначала каждый день, потом реже, потом по праздникам, потом все, – я смотрел в ее спину. – Ты считала это как задачу. Как квитанции. Как сдачу в магазине. Ты не учла что я тебя запомнил. Не как правильный кофе. Как ты. Целиком.

Она не двигалась.

– Это не меняет арифметику, – сказала она.

– Нет, – согласился. – Не меняет.

Тишина. Долгая.

– Иди домой, Зор, – голос тот же ровный, точный. Но в нем что-то. Самое маленькое что-то. Трещина в одном месте.

Я слышал. Она зашла в подъезд. Дверь закрылась тяжело, с железным звуком. Я остался стоять. Снег падал. Фонарь мигал. С… был тихий как всегда – маленький, провинциальный, чужой в октябре и свой теперь.

Не знаю с какого момента свой. Я стоял долго. Думал о том что она сказала – боюсь. Первый раз вслух. Дарина которая не блефует, которая не говорит лишнего, которая тратит слова только на важное – сказала боюсь вслух. Мне.

Это было – не победа. Не утешение.

Просто – важно.

Просто – больно.

Повернулся и пошел домой. Шел и думал о поцелуе, коротком, резком, как будто она закрывала вопрос. Она его закрыла. Но вопрос не закрылся.

Дарина

Поднялась на третий этаж. Зашла в квартиру тихо, чтобы не разбудить Машу. Сняла куртку. Прошла на кухню, налила воды. Стояла у раковины. Руки не дрожали.

За окном был двор. Фонарь мигал. Снег. Клима уже не было, я проверила. Ушел. Правильно.

Я пила воду и думала, что все правильно. Все что я сказала правда. Арифметика не меняется от того что ты не хочешь чтобы она менялась. Я это знаю лучше всех. Я считаю заранее. Всегда.

Поставила стакан. Пошла в комнату. Маша спала на боку, одеяло сползло, рука под щекой. Я поправила одеяло. Постояла секунду.

Я загадала чтобы ты никуда не уезжала.

Я никуда не уеду. Он уедет. Это арифметика. Легла. Закрыла глаза. Трещина на потолке от угла к лампе, раздваивается посередине. Знаю наизусть.

Думала, что я сделала правильно, сказала правду. Он умный, он понял. Мы оба взрослые, ну почти взрослые, мы оба понимаем как устроена жизнь.

Думала это долго и очень убедительно. Потом перестала. Потому что трещина на потолке была та же. И февраль за окном был тот же. И Маша дышала ровно. Все то же.

Только на щеке было что-то, я не сразу поняла что. Потом поняла. Слезы. Я не плакала, не плачу, давно не плачу, не позволяю. Просто лежала и по щеке шло что-то теплое, само, без разрешения.

Не вытирала. Просто лежала. За окном падал снег.

Клим. Март. Отъезд.

Отец не позвонил.

Просто приехал утром, в субботу, без предупреждения. Позвонил в дверь тети Гали в половину десятого. Я открыл в футболке с кружкой чая, он стоял на пороге в дорогом московском пальто, здесь таких не носят.

– Одевайся, – сказал .

Тетя Галя вышла из кухни. Посмотрела на него, потом на меня, вытерла руки о фартук.

– Саша. Ты хотя бы позвонить мог.

– Галя.

– Зайди. Чай поставлю.

– Не нужно чай.

Она долго смотрела на него, с той усталой родственной точностью которая бывает у людей знающих друг друга всю жизнь.

– Зайди, – повторила она. – Чай поставлю.

Отец зашел.

Я стоял в дверях комнаты все и слышал. Тетя Галя говорила негромко. Отец отвечал короче обычного. Про школу, про директора, про Семена. Маленький город, все доходит, только времени на это нужно чуть больше.

– Он держится, Саша.

– Я знаю что держится. Он сломал человеку нос.

– Человек заслужил.

– Галя.

– Я говорю что знаю. Ты бы тоже сломал.

Отец молчал.

– Оставь его до конца года, – сказала тетя Галя тихо. – Он уже другой.

– Он уже другой и поэтому я его забираю. Пока не стало хуже. Пока он только сломал нос, но неизвестно, что он может еще сломать, когда с той девчонкой зайдет еще дальше.

Я зашел на кухню. Они оба посмотрели на меня. Отец с закрытым, юридическим лицом. Тетя Галя с другим.

– Я слышал.

– Тогда собирай вещи.

– Нет.

– Клим!

– Нет, – повторил я. Ровно. – Я не уеду.

– У тебя нет выбора.

– Есть.

Он смотрел на меня. Я смотрел на него. Тетя Галя взяла кружку и отвернулась к окну.

– Там девушка, – сказал отец. Не вопрос – уже знал.

– Не только из-за нее.

– Из-за чего тогда?

Я думал секунду.

– Здесь первый раз за два года я не думаю каждый день о том что сломал. Не потому что забыл. Просто здесь есть другое. Тетя Галя и кот и библиотека. Первый раз что-то мое.

Он молчал долго. Потом встал. Допил чай. Поставил кружку.

– Ты едешь сегодня, – сказал тихо, без повышения голоса – это хуже крика. – Это не обсуждается. Жду в машине.

Вышел. Тетя Галя стояла спиной ко мне смотрела в окно. Плечи у нее были напряжены.

– Теть Галь.

– Иди, собирай. Я помогу.

Зашел в комнату. Кот сидел на кровати в середине, на моей подушке, смотрел на меня, не ушел. Я сел рядом. Он не отодвинулся. Мы сидели так: я смотрел в стену, он смотрел на меня. За окном был март, серый, тихий, снег уже не белый.

Пять месяцев. Тетя Галя которая ставит чай и не спрашивает. Кот который пришел сам через полтора месяца. Библиотека с батареей которую не убавляют. Мертвые зоны в коридорах где никто не ходит.

Дарина.

Провел рукой по коту, он зажмурился, не ушел.

– Прости, – сказал я ему, встал, взял рюкзак.

Тетя Галя помогала молча, складывала вещи аккуратно, лучше чем я умею. Иногда останавливалась. Смотрела на что-нибудь, на книгу, куртку, клала медленно, как будто запоминала.

– Теть Галь.

– Да, Клим?

– Скажи ему подождать полчаса.

Она подняла взгляд. Смотрела на меня секунду с той аккуратной любовью, которую никогда не называет вслух.

– Иди, – сказала она. – Я скажу.

Шел быстро, руки в карманах, смотрел под ноги на мартовский снег. Три квартала. Пятнадцать минут если медленно. Я шел быстро. Ее дом у поворота. Третий этаж. Окно которое горело когда я ходил ночью. Всегда горело.

Нажал домофон.

– Кто? – ее голос. Сонный еще, суббота, утро.

– Я.

Пауза. Щелчок – открыла. Поднялся на третий этаж, Дарина стояла в дверях, в домашнем, с чашкой, волосы растрепаны, смотрела на меня. Маша выглянула из-за ее спины.

– Клим!

– Маш, – сказала Дарина. – К себе.

– Но…

– Маша.

Маша исчезла нехотя, с видом человека которому снова не дают участвовать в важном. Дарина смотрела на меня.

– Что случилось.

– Отец приехал. Я уезжаю сегодня.

– Понятно.

– Дарина.

– Что?

Я смотрел на нее. Каре. Челка набок. Зеленые глаза, злые и живые, как всегда. Чашка в руках, она держит ее двумя руками, всегда двумя руками когда холодно. Старая домашняя футболка, босые ноги на холодном полу.

Я знал каждую эту деталь. Собирал пять месяцев по одной, не специально. Просто собирал.

– Дарина, – сказал снова.

– Не надо, Зор…

Сделал шаг вперед и поцеловал ее. Не коротко и не резко, не как она тогда в феврале, не как закрывала вопрос. По-другому. Медленно. Ее чашка звякнула о косяк, она не выронила, просто задела. Дарина не оттолкнула меня. Секунду, две, три стояла и не оттолкнула.

Потом отступила. Смотрела на меня, лицо открытое, такое я видел редко, она никому не показывает.

– Это ничего не меняет, – сказала тихо.

– Знаю.

– Ты уезжаешь.

– Да.

– Тогда зачем?

– Потому что не хочу уехать не сказав.

– Что сказав.

– Что ты мне нравишься. Не из-за бота. Не из-за отца. Ты. То как говоришь проверь и не блефуешь. То как несешь Машу в голове всегда. То как злишься, что улыбаешься. То как держишь чашку двумя руками.

Дарина молчала.

– Я не прощаюсь.

– Что?

– Я не прощаюсь, – повторил. – Это не до свидания навсегда. Я уезжаю – это да. Но я не прощаюсь.

– Зор…

– Мы увидимся, – сказал. Просто. Без вопроса. – Я это знаю.

Дарина смотрела на меня долго. Что-то в ее лице медленно менялось, как меняется что-то что долго было закрыто. Трещина расширялась. Та самая – в одном месте.

– Откуда ты знаешь?

– Не знаю откуда. Просто знаю.

Дарина молчала. Я слышал как Маша ходит за закрытой дверью, нарочито тихо, подслушивает наверное.

– Дарина?

– Да.

– Отвечай на сообщения.

Она смотрела на меня. Не сказала ни «да» ни «нет». Я кивнул, повернулся, пошел к лестнице.

– Зор. Удачи.

Не пока. Не счастливо. Не до свидания. Удачи. Я смотрел на нее секунду.

– Спасибо.

И пошел вниз по лестнице. Когда вошел в свой двор, отец ждал у машины. Смотрел на часы, но ничего не сказал. Просто открыл дверь, я сел. Тетя Галя стояла у подъезда в пальто накинутом на плечи, без шапки. Смотрела как мы садимся.

– Теть Галь.

– Да, Клим.

– Кот пусть спит на кровати.

– Он и так спит, – сказала она.

Машина тронулась. С… уплывал за окном. Серый. Тихий. Маленький. Пятиэтажки, старые деревья, один торговый центр, одна приличная кофейня. Сорок тысяч человек. Все знают всех.

Думал о том что она сказала – удачи. Не прощание. Просто – удачи. Думал о том что сказал сам я не прощаюсь, мы увидимся. я это знаю. Просто знал.

Телефон в кармане. Я достал. Открыл переписку, последнее ее сообщение было давно, еще до всего. Потом три недели тишины с ее стороны.

Написал: я уехал. не прощаюсь.

Отправил. Убрал в карман. Смотрел на дорогу. Отец включил музыку, за а окном летел март. Она осталась там.

Пока – там. Мы увидимся. Я это знал.

Дарин. Апрель.

Я не считала, просто знала. Прошло три недели. Март кончился, пришел апрель, снег стал грязным и потом исчез совсем, и все это время каждое утро телефон показывал одно новое сообщение. Иногда два.

Я читала все. Не отвечала ни на одно.

На следующий день после отъезда Клима пришло: в москве нет такого снега. здесь он другой. торопливый

Я вспомнила как он говорил, что там снег всегда косой, всегда куда-то торопится. Еще осенью говорил, в первые недели. Я тогда не придала значения.

Не ответила.

Потом они шли каждый день: короткие, без требования ответить. Не почему молчишь, не ответь мне. Просто присылал. Как будто говорил в пустоту и не ждал эха.

сегодня видел такое же серое небо как у вас. странно скучать по серому небу.

Я читала это утром перед школой, стояла у окна с чаем, смотрела на апрельское небо над нашим городком. Серое. Низкое. Обычное. Положила телефон на подоконник. Допила чай.

Не ответила.

кот тети гали не ест без меня говорит она. я не верю.

Это пришло в среду. Я улыбнулась, неожиданно для себя, просто так. Потом разозлилась что улыбнулась. Потом подумала и пожалела кота, который потерял аппетит. Тетя Галя наверняка врет из доброты.

Не ответила. Убрала телефон в карман. Пошла на урок.

Потом пришло то сообщение.

Вечером, я делала уроки за кухонным столом, Маша уже спала, мама была на смене, тихо. Телефон завибрировал.

людмила васильевна права – у тебя есть голос лаврова.

Я смотрела на экран. Прочитала. Убрала. Достала снова. Прочитала еще раз.

Людмила Васильевна написала это карандашом в конце сочинения в октябре, в первые недели. У тебя есть голос, Лаврова. Жаль что ты его прячешь. Я убрала листок в рюкзак. Он знал об этом , я рассказывала, в библиотеке, однажды. Он запомнил.

Он запоминал все.

Я читала сообщение третий раз когда услышала шаги.

Маша вошла на кухню в пижаме, босиком, с заспанным лицом. Остановилась в дверях. Посмотрела на меня.

– Не спишь?

– Хочу воды.

Я встала, налила стакан. Маша взяла, пила медленно, смотрела на меня поверх стакана. Тем своим взглядом.

– Это Клим? – посмотрела на телефон в своей руке. Потом на Машу.

– Да.

Она поставила стакан на стол. Подошла. Села рядом, близко, плечо к плечу. Тихо взяла мою руку, без слов, просто взяла. Мы сидели так. Я смотрела в телефон. Маша смотрела прямо, куда-то в стену, в темноту за окном.

– Дар, – сказала она наконец.

– Да?

– Ты знаешь, что мое первое желание на новый год не сбылось.

Я повернулась к ней. Маша смотрела на меня серьезно, без детской неловкости, с той прямотой которая у нее врожденная. Восемь лет и уже такое лицо.

– Я загадала чтобы ты никуда не уезжала, – сказала она. – Ты не уехала. Но тебя все равно нет дома.

Я смотрела на сестру. Она не обвиняла, это не было обвинением. Просто говорила что видела. Как всегда, просто говорила то что видела, без украшений, без смягчений.

Я думала что скажу, что-нибудь правильное, взрослое, объясняющее. Что иногда люди думают о ком-то и это не значит что их нет дома, что я здесь, что всегда здесь. Не сказала ничего. Потому что она была права.

Тело дома. Делаю уроки, кормлю, вожу в школу, плету косу, проверяю задания. Но часть меня где-то еще. Три недели уже где-то еще. Это нечестно по отношению к Маше. Я это знала.

И все равно. Маша не убирала руку. Сидела рядом тихая, теплая, пахнущая детским кремом и сном.

– Маш?

– А?.

– Прости.

– За что.?

– За то что не вся дома.

Она думала секунду.

– Ладно, – сказала . – Ты же не специально.

Восемь лет, она принимает это так: ладно. ты не специально. Как принимала все всегда без драмы, без долгих обид. Просто принимает и живет дальше.

Мне бы так. Маша широко зевнула, не прикрываясь.

– Напиши ему, – сказала просто. Встала. Взяла стакан, поставила в мойку. – Спокойной ночи.

– Спокойной.

Она ушла. Тихие шаги. Дверь комнаты не хлопнула, аккуратно закрыла. Я сидела одна.

Телефон лежал на столе экраном вверх.

людмила васильевна права – у тебя есть голос лаврова.

Я смотрела на это сообщение долго.

Думала о том, что он уехал. Москва. Отец. Университет который выберут за него. Другая жизнь которая ждет. Арифметика не поменялась, я ее не придумала, она просто есть, как квитанции, как коммуналка, как Маша которая читает по слогам.

Все это правда. И то что три недели каждое утро одно сообщение. Иногда два. Без требования ответить. Это тоже правда.

Я взяла телефон. Открыла переписку.

Прокрутила вверх все сообщения, от самого первого. нашел кое-что про бот. смотри. В час пятнадцать ночи в январе. Я тогда лежала и думала про коммуналку.

Пролистала медленно.

Серое небо. Кот который не ест. Маленькие вещи о которых он просто думал и писал. Я думала и не писала. Это тоже что-то говорит.

За окном был апрель с запахом земли и прошлогодних листьев. Город просыпался от зимы медленно, как всегда.

Думала, что написать? Думала долго. Потом поняла что не знаю что написать и написала одно слово.

привет

Отправила. Убрала телефон, встала, выключила свет на кухне, пошла в комнату. Легла. Телефон завибрировал один раз, коротко. Он ответил.

Я не стала читать сразу. Просто лежала в темноте, с телефоном в руке, чувствуя как он теплый в ладони. Трещина на потолке, от угла к лампе, раздваивается посередине. Знаю наизусть.

Он ответил. Просто знала что он там. Этого пока было достаточно.

Два года спустя. Москва. Октябрь. Клим

Она опаздывает на семь минут.

Я знаю это потому что смотрел на часы три раза, не потому что нервничаю, просто привычка. Стою у кофейни где мы договорились, смотрю на улицу. Октябрь в Москве резкий, не такой как в С…. Здесь ветер другой, городской, с запахом выхлопа и кофе из каждой второй двери.

Я привык.

К Москве привык быстро, она моя с рождения, я просто вернулся. Труднее было привыкнуть к тому что она здесь тоже. Что можно написать выйди через десять минут и через десять минут она выйдет.

Что не нужно считать дни до следующего звонка. Что утром иногда, не всегда, мы живем в разных общежитиях, она настояла на этом в первый месяц, сказала нам обоим нужно пространство, но иногда утром я иду за кофе и захожу за ней по дороге.

Год прошел с тех пор как она приехала.

Год – это много. Это ее первая зима в Москве когда она позвонила в ноябре и сказала: у вас снег другой, ты был прав, он торопливый.

Это март когда мы поспорили из-за какой-то глупости и три дня не разговаривали и на четвертый она пришла и сказала ладно, просто ладно, без объяснений, и этого было достаточно.

Это июль когда мы ездили в С…к вместе и Маша открыла дверь и бросилась не к Дарине а ко мне первая, раньше, и Дарина стояла и смотрела на это с тем лицом, нежным и немного растерянным, которое я видел у нее только с Машей.

Год – это уже не страшно.

Это уже – просто есть.

Вижу ее в конце улицы, идет быстро, смотрит в телефон, маневрирует между людьми не глядя. Каре отросло, теперь до плеч почти, но челка та же, набок. Куртка новая, купила в сентябре, долго выбирала, спрашивала мое мнение и взяла ту которую я не выбрал. Я потом сказал что эта лучше. Она сказала, знаю, поэтому и взяла.

Я смотрю, как она идет, и думаю, вот так. Вот как это выглядит когда все правильно. Не идеально. Правильно.

Дарина поднимает взгляд, видит меня. Убирает телефон в карман. Улыбается, быстро, едва, но я уже два года умею это читать.

– Семь минут.

– Пять.

– Семь. Я считал.

– Ты всегда считаешь, – говорит она. Подходит. Останавливается рядом, близко, как останавливаются люди которые привыкли к чужому пространству как к своему. – Привет.

– Привет.

Смотрит на меня секунду, снизу вверх, с тем прямым взглядом которым смотрела еще в С…. Без лишнего, просто смотрит. Потом встает на цыпочки и целует, коротко, в щеку, холодные губы после улицы.

– Замерзла.

– Нормально.

– Ты всегда говоришь нормально когда замерзла.

– Ты всегда говоришь нормально когда тебя спрашивают как дела.

Я открываю ей дверь кофейни. Она заходит первой.

Дарина

В кофейне тепло сразу, с порога, после октябрьской улицы это ощутимо. Клим заходит за мной. Мы садимся у окна, он всегда выбирает у окна, это осталось с С…, с библиотеки, с мертвых зон где никто не ходит. Привычка.

У меня тоже остались привычки оттуда.

Я считаю сдачу заранее, всегда, автоматически. Я не заполняю паузы, он это ценит, я знаю. Я все еще говорю потом когда что-то откладываю, он замечает, иногда говорит это не потом, это никогда и обычно он прав.

Мы изменились – оба. Или нет – мы стали больше собой. Это разные вещи.

– Маша звонила, – говорю.

– И?

– Получила пятерку по литературе. Написала сочинение про то как важно иметь голос.

Клим смотрит на меня.

– Людмила Васильевна? – говорит он.

– Людмила Васильевна уже в университете не работает. Это Маша сама.

Он молчит секунду. Потом улыбается.

– Она растет.

– Быстро.

Маша звонит каждый вечер, это наш ритуал теперь. Иногда Клим сидит рядом когда я разговариваю, иногда она спрашивает – Клим там? – и я передаю трубку. Они разговаривают про снежки и котов и московское небо которое она еще не видела но собирается.

Мама держится. Не идеально, никогда не будет идеально, я это приняла. Но держится. Игоря нет уже полгода. Есть работа, есть Маша, есть редкие звонки ко мне в которых она говорит мало но говорит.

Это уже что-то.

Приносят кофе. Мой без сахара, Клим заказал не спрашивая, просто заказал, потому что помнит. Два года помнит. Я смотрю на стакан. Потом на него.

– Что?

– Ничего.

– Дарина.

– Зор.

– Ты делаешь то лицо.

– Какое лицо?

– Когда думаешь что-то и не говоришь.

Я смотрю в окно, октябрьская Москва, листья, люди, никто не оглядывается. Незнакомые лица которые не знают про отца. Это все еще хорошо, что не знают. Что я здесь просто человек.

– Я думала. Два года назад я лежала ночью и говорила себе – арифметика. Что ты уедешь. Что так устроено. Что я останусь в том городе навсегда.

– Ты не осталась.

– Нет.

– Арифметика подвела?

– Арифметика не подвела, – говорю. – Просто я не все переменные учла.

– Какие не учла?

Я смотрю на Клима, на это лицо которое два года назад было закрыто как окно на щеколду. Теперь не закрыто. Не нараспашку, он не такой. Но открыто. Для меня – открыто.

– Тебя, – говорю. – Не учла тебя.

Он молчит. За окном Москва живет своей жизнью: быстрой, шумной, безразличной. Здесь все торопится. Снег торопится. Люди торопятся. Время торопится.

Только мы сидим – не торопимся.

Клим

Я смотрю на Дарину.

Думаю о том что в октябре два года назад, в первый день, в столовой, она посмотрела на Пашку Лунева и он замолчал на полуслове. Я смотрел на это три секунды и подумал взгляд как предупредительный знак на дороге.

Потом подумал: никаких историй. Соврал.

Дарина пьет кофе двумя руками, всегда двумя руками когда холодно. Смотрит в окно. Потом переводит взгляд на меня, быстро, боковым зрением, думает что я не замечаю.

Замечаю. Всегда замечал.

– Зор? – говорит она.

– М?

– Спасибо.

– За что?

– За то что писал каждый день. Я не отвечала три недели и ты писал каждый день.

– Ты читала.

– Читала.

– Я знал что читаешь.

– Откуда?

– Потому что ты умеешь молчать по-разному. Есть молчание когда человека нет. Твое было другое.

Она смотрит на меня долго.

– Ты слишком много замечаешь.

– Я знаю.

– Это неудобно.

– Знаю.

Она чуть качает головой, не отрицание, просто, мол вот ты такой. Берет мою руку со стола, держит. Я смотрю на наши руки.

Думаю, что тогда я говорил себе: до конца года, маленький город, никаких историй. Три вещи. Все три оказались неправдой.

Город оказался не маленьким, он оказался именно таким как надо. С библиотекой и батареей которую не убавляют. С тетей Галей и котом который чувствует людей. С Машей которая верит в следующий раз. С ней – с Дариной Лавровой которая считает сдачу заранее и не говорит лишнего и смеется редко но по-настоящему.

История случилась. Самая настоящая.

– Лаврова?

– Да?

– Ты в порядке?

Она смотрит на меня.

– Это не вопрос.

– Нет, – говорю я. – Это факт.

Она молчит секунду. Потом появляется редкая настоящая улыбка.

– В порядке, – говорит она.

– Я люблю тебя, ты знаешь.

– Знаю Зор. И я тебе.

За окном октябрь. Листья. Москва торопится куда-то.

Мы сидим.

Не торопимся.

Ее рука теплая в моей.