Выехав на карете, я сказал вознице, чтобы он вёз меня по определённому маршруту, который я составил, изучая карту Мехико, купленную в букинистическом магазине. Эту карту я старался запомнить наизусть и не брать с собой, а тщательно изучить по ней районы, в которых жили и работали те, ради кого я сюда приехал.

Конечно, что-то я помнил из той, прошлой жизни, в которой жил мой визави, но воспоминания эти для меня выглядели размытыми и неясными. Проще говоря, если я что-то и помнил, то так нечётко, что постоянно ошибался. А сейчас мне допускать ошибки никак нельзя.

Даже патент на оружие нельзя показывать, хоть он у меня и есть. Ведь сейчас я действую не как Эрнесто де ла Барра, а как простой рабочий. Ха-ха три раза, Рамон Меркадер. Оружие у меня, естественно, имелось, но по классической схеме было упрятано глубоко под одеждой.

Небольшой короткоствольный револьвер я носил в подмышечной кобуре, а из сапога, скрытый высоким голенищем, торчал тонкий стилет в простых деревянных ножнах из красного дерева. Ну и ещё я присматривал возможность собрать обыкновенную мину из чёрного пороха. Детонатор и прочие необходимые детали для сборки этого устройства я ещё не забыл и смогу их сделать самостоятельно, благо все ингредиенты здесь имелись в свободной продаже.

Даже дистанционный взрыватель смогу собрать, примитивный и крайне ненадёжный, но зато действующий. Но эти изыски я применю только в крайнем случае. Бомбистом я становиться не собираюсь, и швыряться самодельными гранатами не намерен — слишком уж это примитивно и откровенно. А вот поискать людей для использования в своих целях — это, думаю, получится.

Может, не сразу, но я особенно не тороплюсь, никаких временных рамок у меня нет. И вообще, я сейчас в сельве, хотя нет, меня уже ищут по всему Юкатану, а возможно и не ищут, раз я уехал вдвоём с Кан Эком и могу оказаться где угодно, но только не в Мехико.

Непритязательная и относительно дешёвая повозка покачивалась на неровной мостовой, и мне то и дело приходилось хвататься за край сиденья, чтобы не свалиться. Возница, пожилой метис с хмурым недоверчивым взглядом, невозмутимо правил лошадьми, не задавая лишних вопросов. Оплатил его услуги я щедро, а в Мехико, как известно, лишние вопросы задают только тем, у кого нет денег.

Мы медленно петляли по узким улочкам, потом выехали на широкие проспекты, где гремели конки и сновали экипажи. Я вглядывался в вывески, в лица прохожих, в номера домов. Где-то здесь, на улице Сан-Франциско, находилась контора адвоката Ангиано. Сейчас нужно осмотреться, прикинуть пути отхода, запомнить, где стоят полицейские посты, и отметить места для укрытия в случае погони.

— Сеньор, — окликнул меня возница, — куда дальше?

— На площадь Конституции, — ответил я, — и двигайся медленнее, я хочу всё рассмотреть.

— Как скажете.

Экипаж выкатил на Сокало. Главная площадь Мехико оказалась заполнена народом под завязку. Торговцы, солдаты, индейцы в ярких серапе, дамы под зонтиками — все неспешно прохаживались по площади или, наоборот, торопились по своим делам. Я смотрел на них и размышлял о том, что через несколько дней некоторые из этих людей могут стать свидетелями моих дел, но сейчас об этом лучше не задумываться.

— Кружите вокруг, — сказал я вознице. — Я скажу, когда остановиться.

Мы зашли на второй круг. Я запоминал каждую мелочь: где находится полицейский участок, где стоят фонари, как связаны между собой проходные дворы. Всё это могло пригодиться. Немного поколесив, мы выехали на одну из главных улиц и некоторое время спустя повернули к параллельной.

— Остановите у той таверны, — указал я на неприметное заведение в арке, после чего вышел из кареты, расплатился и велел ждать. Зашёл внутрь, заказал какао и жареного мяса и сел у окна. Отсюда открывался вид на всю улицу. Напротив, немного поодаль, находился дом, где, по сведениям падре, жил один из помощников Эванса, мелкий банкир, который помогал американцу отмывать деньги.

Я пил какао маленькими глотками, не сводя глаз с двери. Время шло, я съел принесённый обед и вновь попросил себе чашку горячего шоколада. Солнце клонилось к закату, и тени становились длиннее. Где-то вдалеке слышалась музыка, звенели колокольчики конок. Мехико жил своей жизнью, не подозревая, что в его тени затаился охотник.

И вот дверь дома напротив открылась, и на пороге появился мужчина в дорогом сюртуке, с тростью и цилиндром. Он огляделся и быстро зашагал в сторону площади. Я допил какао, бросил на стол монету и вышел.

— Следуйте за тем сеньором, — сказал я вознице, указывая на удаляющуюся фигуру. — Не приближайтесь, но и не теряйте из виду.

— Понял, сеньор.

Повозка тронулась. Я откинулся на сиденье, поглаживая рукоять револьвера. Охота началась, и я не собирался упускать добычу. Но как любой грамотный охотник на хищного и опасного зверя, сейчас я лишь разведывал дичь.

Дичь звали Альварес Чикако, но это довольно мелкая дичь. Вторая имела имя Карлос Обрегон. А третья звалась генералом Хуаном де ла Вегой. Ох уж эти де ла Веги. Интересно, лейтенант де ла Вега, что напал на меня в Мехико, приходится ли родственником этому генералу? И кажется, именно он отдал приказ о моём аресте. Ну, что же, думается, очень зря он это сделал.

Об имени того человека, на которого мне указал падре, я старался не думать. Сначала мелкое зверьё, а потом перейдём и к более крупному, последовательно… так правильнее. Заодно проверю себя и свои почти подзабытые навыки минёра.

Весь день я колесил по Мехико, а затем вернулся в гостиницу и засел за разработкой схемы маршрутов трёх нужных мне людей. Но информации имелось всё же недостаточно, и на следующий день я продолжил наблюдения, но главным образом пешком, иногда нанимая извозчика, чтобы быстро добраться до нужного мне адреса или просто узнать этот адрес от него же.

Так продолжалось ещё три дня, и на пятый я смог уяснить примерный график движения и режим работы всех интересных мне лиц. Они продолжали жить своей обычной жизнью, не почувствовав и не заметив моего пристального внимания.

Теперь следовало озадачиться возможностью сборки мины, для чего необходимо снять на короткий срок помещение, и лучше всего не в Мехико, а где-нибудь рядом. Я ещё плохо знал Мексику и мало где бывал, но для мины нужна взрывчатка и детонаторы, а в Мехико динамит купить весьма проблематично.

Хотя в это время все уже свободно продавалось, ну почти свободно. Динамит и мелинит были в ходу, капсюли из гремучей ртути тоже запатентованы Альфредом Нобелем и производились в промышленных масштабах, да и бездымный порох уже готовили. Но вот просто так купить их в магазине не получалось. Я пытался осторожно выспросить о такой возможности, но везде мне отказывали. Оружейники не закупали подобное. Этим занимались только фирмы, что использовали динамит в горнорудных работах, та же ситуация обстояла с капсюлями и бикфордовым шнуром.

Пришлось вновь брать карту и разбираться, где и что добывается. Ближе всего ко мне находился город Пачука, где добывали в основном серебро, и наверняка при этом использовали динамит. До Пачуки была проложена железная дорога, открытая ещё в 1880 году, и уже на следующий год, когда строительство только завершилось, туда курсировали рабочие поезда. Сейчас наступил 1889, и дорога к этому времени использовалась на полную катушку.

Ну что же, значит, нам туда дорога, а потом обратно. Ещё и для перевозки всего купленного нужен транспортировочный ящик, да не абы какой, а чтобы не взорвалось в нём ничего. Хотя нет, надо на месте всё делать, как раз и корпус для мины смогу найти, и всё остальное, а потом даже проще привезти. Решено — еду в Пачуку!

Поезд на Пачуку отправлялся рано утром с вокзала Буэнависта. Я купил билет во второй класс, выбрал место у окна и, устроившись поудобнее, стал ждать отправления. Вагон оказался старым, ещё английской постройки: деревянные скамьи, набитые конским волосом, давно продавленные, стёкла в окнах мутные, с потёками. Пахло дешёвым табаком, пылью и ещё чем-то кислым, то ли прокисшей пищей, то ли застоявшимся потом.

Народу ехало немного. Напротив меня сидел индеец в белой одежде, закутанный в серапе, он дремал, уронив голову на грудь. Через проход расположились два военных в мятой форме, они о чём- то тихо переговаривались, изредка бросая взгляды в мою сторону. Я старался не смотреть на них, делая вид, что внимательно читаю газету, купленную на вокзале.

Паровоз тяжело задышал, выбрасывая в прохладное утреннее небо клубы чёрного дыма с искрами, и медленно отошёл от станции.За окном поплыли окраины Мехико, грязные домишки, пустыри, копошащиеся в пыли дети. Потом пошли горы, долины, холмы. Воздух в вагоне стоял спёртый, отчётливо пахло углём и гарью, было шумно. Крестьяне с корзинами, солдаты, торговцы с коробками — все они создавали тот привычный гвалт, в котором легко затеряться.

Я сидел в углу, стараясь не привлекать внимания. Мой новый серый костюм, не слишком дорогой, но и не дешёвый, делал меня похожим на мелкого служащего или приказчика. Под сюртуком, в подмышечной кобуре, лежал короткоствольный револьвер. В сапоге надёжно спрятался тонкий стилет в деревянных ножнах. Этого достаточно, чтобы встретить любую неожиданность.

До Пачуки, как мне объяснили, придется ехать с пересадкой. Сначала ветка на Ометуско, а там перейти на узкоколейку, которая вела прямо к шахтам. В 1881 году инженер Габриэль Мансера проложил этот путь, чтобы вывозить серебро, но по нему сейчас могли добраться и простые смертные. Правда, ехать предстояло долго, больше ста километров, и поезд тащился медленно, останавливаясь на каждом полустанке, но я смирился с неизбежным и задремал под монотонный стук колёс.

В Ометуско, где предстояло пересесть на узкоколейку, ведущую к Пачуке, я проверил револьвер. В подмышечной кобуре он оставался почти незаметным под сюртуком, но я всё равно нащупал рукоять, убедившись, что он на месте. Сапожный нож, то бишь, стилет, также торчал в голенище, и проверять его не стоило, так как ребро ножен отчётливо упиралось мне в ногу.

В Ометуско я вышел и пересел на рабочий поезд. Вагоны здесь оказались ещё грязнее, скамьи жёстче, а пассажирами в основном были шахтёры в замызганных робах и с обветренными лицами. От них разило потом, дешёвым табаком и той особенной, горьковатой вонью, которая пропитывает всё вокруг рудников. Я не брезговал, в своё время приходилось бывать и не в таких местах.

Поезд неторопливо пополз в гору, цепляясь за крутые изломанные склоны. За окном мелькали ущелья, поросшие местными соснами, старые шахтные отвалы, серые горы породы, наваленные у входа в штольни. Воздух становился всё холоднее.

Пачука встретила меня серым нависшим небом и мелкой изморосью. Я сошёл с вагона на вокзале, построенном несколько лет назад, и, ни к кому не обращаясь, зашагал в сторону шахт. Город лепился на склоне холма, теснясь узкими улочками, а над крышами торчали трубы обогатительных фабрик, из недр которых валил густой сизый дым. В воздухе висела мелкая рудничная пыль, смешанная с запахом серы и сырости.

Шахтёрский посёлок жил своей, почти первобытной жизнью. Грязные бараки, трактиры с выбитыми стёклами, пьяные драки и дешёвые женщины. Я прошёл мимо нескольких баров, пока не нашёл тот, что выглядел наименее злачным. Заведение «Три крота» — так значилось на покосившейся вывеске.

Внутри оказалось темно и накурено. За стойкой стоял хозяин, одноглазый метис с лицом, похожим на старую карту, при одном взгляде на которого я понял, что он тот, кто мне нужен. Оглядевшись, я сел в углу и ко мне тут же подошёл местный подносчик еды.

— Что желаете, сеньор? — безошибочно определил он по моей одежде мой относительно невысокий статус для Мехико и достаточно высокий для местного шахтёрского городка.

— А что здесь можно съесть и не отравиться?

— О, много чего. Наш повар умеет отлично готовить, особенно если это хорошо оплачивается.

— Я оплачу, — сказал я и положил на стол горсть мелких серебряных монет. — Проголодался с поезда, есть хочу. Мне жареного мяса, свежих лепёшек и тушеных овощей.

— Понял. А пить что-то желаете?

— Какао.

— Ммм… я про алкогольные напитки.

— Ничего. Только какао с сахаром, и принесите сразу две кружки, чувствую, что мне придётся долго ждать еду.

— Сделаем.

— И… — остановил я готового убежать на кухню официанта, — я хотел бы переговорить с уважаемым хозяином сего заведения.

— Сейчас, сеньор.

Хозяин заведения появился почти сразу, как узнал, что я прошу его подойти.

— Что вам угодно, сеньор?

— Не подскажете, где здесь можно снять приличное жильё на неделю? Я здесь по делам, нужно достойное место, а не гостиница с клопами.

— Подскажу. У доньи Розы есть хороший домик, и она сдаёт в нём уютную комнату. Правда, только на длительный срок, но если вы хорошо заплатите, то сдаст и на неделю. Деньги лишними не будут.

В этот момент принесли две кружки какао. Я взял одну из них и с удовольствием отхлебнул горячего горько-сладкого напитка.

— Сеньор любит какао?

— Да, и текилу тоже. Но я на работе, поэтому не пью.

— Понимаю, — кивнул хозяин.

Я достал серебряную монету достоинством в полпесо и положил её на стол.

— А ещё я хотел вас попросить подсказать мне человека, который поможет с приобретением взрывчатки.

— Сеньор, — хозяин взял монетку и пренебрежительно бросил её обратно, — взрывчатка редкий товар, поищите в магазине, туда, бывает, завозят.

— Увы, я искал, но не продают, — с видимым сожалением сказал я и выложил в дополнение к имеющейся монетке ещё два песо.

— Ммм, это другое дело, надо подумать.

Думал хозяин забегаловки недолго и, понизив голос, сообщил.

— Есть тут один человек, но он не любит, когда о нём говорят. Работает с шахтёрами, с мастерами. Может достать почти всё, что нужно.

— Мне нужно то, что взрывается, — сказал я, не сводя с него глаз, — и то, от чего оно взрывается. Динамит. Капсюли. Шнур.

— Осторожнее, сеньор. Такие слова не стоит произносить громко, — хозяин взял со стола монеты и быстро сунул их в карман. — Я передам ему, что вы здесь. Приходите сегодня к восьми вечера. Спросите дона Хосе. Скажете, что от меня, и положите на стол ещё столько же, тогда он согласится.

— Пять монет, если договоримся.

— Как скажете, — хозяин чуть заметно кивнул и отошёл.

Я допил какао, съел поданное мясо и лепёшки с бобами, после чего, расплатившись за еду, вышел на улицу.

Пачука жила своей привычной жизнью. Где-то кричали ослы, стучали молотки, в воздухе висела мелкая рудничная пыль, смешанная с запахом серы и дешёвого табака. Я нашёл домик доньи Розы — небольшое глинобитное строение с выцветшими занавесками на маленьких окнах. Старуха с морщинистым лицом, похожим на печёное яблоко, сдала мне комнату за три песо на неделю, не задавая лишних вопросов.

В комнате оказалось чисто, но бедно: железная кровать, покрытая лоскутным одеялом, табурет, кувшин с водой на подоконнике. Окна выходили на небольшую площадь, где индейские женщины торговали зеленью и фруктами. Я запер дверь на засов, достал револьвер, проверил патроны. Стилет по-прежнему торчал в голенище.

В восемь вечера я снова сидел в таверне «Три крота». Вокруг царил тот же полумрак, и висел тот же запах перегара и дыма, а за стойкой стоял всё тот же одноглазый хозяин. Он молча кивнул в сторону задней двери, я положил перед ним на стойку бумажку достоинством в пять долларов и прошёл куда он указал.

В маленькой грязной комнате, за столом, заваленным какими-то железяками и обрывками бумаг, сидел человек. Сухой, жилистый, с лицом, покрытым чёрной пылью, въевшейся в поры. На поясе у него висел старый револьвер марки «Кольт», потёртый, но явно исправный.

— Садись, — он указал на табурет. — Мне передали, ты ищешь товар.

— Ищу, — я сел напротив, положив руки на стол, чтобы он видел, что я не собираюсь хвататься за оружие, рукоять которого явно оттопыривала мой сюртук. — Мне нужен динамит, капсюли, бикфордов шнур.

— Много?

— Килограмм десять.

Он посмотрел на меня долгим, тяжёлым взглядом.

— Ты не из наших. Ты из столицы?

— Из столицы, — кивнул я.

— В столице много болтовни. А ты умеешь молчать?

— Умею, — подстроился я под тон его разговора.

— Динамит у меня будет послезавтра. Приходи в условленное место. Цена — сто песо за ящик, в ящике больше двадцати килограмм. Капсюли — по два песо штука. Шнур — метр за песо. Всё.

— Условленное место?

— Пришлю человека, он скажет, — он взял со стола бутылку текилы, налил себе и мне. — Пей. За знакомство.

Я посмотрел на стакан, но пить не стал, лишь сказав, — к сожалению, я на работе, а на работе не пью.

— Как хочешь, — шахтёр пожал плечами и одним махом проглотил текилу.

— Хорошо, — кивнул я и, поняв, что разговор на этом закончен, встал и вышел из тесной комнаты.

Весь следующий день я ходил по городку, изучая его окрестности и внимательно присматриваясь ко всему. А вечером ко мне пришёл индеец из местных и назначил встречу возле водонапорной башни в полдень следующего дня.

Выспавшись ночью, утром я прогулялся по городу и в условленный час ждал у старой водонапорной башни на окраине. Солнце стояло в зените, было жарко, и даже ветер не приносил спасительной прохлады. Мимо прошли несколько индейцев, не обратив на меня внимания. Через час пришёл парень, молодой метис, одетый в замызганную робу.

— Следуйте за мной, — сказал он и быстро зашагал в сторону гор.

Вскоре он привёл меня к заброшенному сараю, где в ящике, засыпанном опилками, лежали аккуратные картонные тубы. Я открыл одну, понюхал — в нос ударил резкий, маслянистый, чуть сладковатый запах. Динамит. Настоящий, нобелевский. Рядом стояла коробка с медными капсюлями — детонаторами и моток бикфордова шнура. Я всё проверил и пересчитал.

— Всё тут? — спросил я.

— Дон Хосе велел передать, что этого хватит, чтобы взорвать полгорода. — Парень ухмыльнулся, показав щербатый рот, — и шнур, и капсюли — всё есть.

— Мне столько и не нужно.

— Хосе сказал, что ты либо берёшь всё, либо ничего.

— Понял. Хорошо, я заберу всё, но я не смогу дотянуть это на себе, слишком тяжело.

— Прислать осла?

— Осла?

— Ну да, индейца с ослом, он довезёт груз тебе до дома доньи Розы, а дальше ты сам.

— Долго ждать?

— Нет, — он вышел из сарая и коротко свистнул три раза.

На свист резко выбежало трое местных мужчин, крикнув им на каком-то местном наречии, он отправил всех троих обратно, и вскоре один из них привёл в поводу ослика.

— С тебя ещё два песо за доставку.

— Дорого.

— Тогда неси сам, — пожал он плечами и улыбнулся во весь свой щербатый рот.

Я хмыкнул и полез в карман. Выудив оттуда две монеты достоинством в один песо, вручил их ему, и вскоре нагруженный динамитом осёл неспешно заковылял в сторону шахтёрского городка.

В оставшиеся оплаченные три дня проживания я занимался тем, что расфасовывал динамит по разным ящикам и мастерил корпуса мин. Это оказалось нелегко, но ещё сложнее оказалось всё довезти до Мехико. Пришлось рисковать, всё же тридцать килограмм хоть и тяжело, но терпимо тянуть на своих двоих, тем более, такой опасный и деликатный груз, но… деваться всё равно некуда.

Обратный путь в столицу показался долгим и утомительным. Поезд тащился медленно, останавливаясь на каждом полустанке. Я сидел в углу вагона, прикрыв глаза и делая вид, что сплю. Рука моя лежала на ящиках с приделанными ручками, где под слоем стружек покоилась смерть. Пятьдесят фунтов динамита — пятьдесят фунтов чистого, концентрированного ужаса.

В Мехико я вернулся весь вымотанный до предела и в нервном напряжении. Город встретил меня привычной суетой, гвалтом, запахами лошадиного навоза и жареных лепёшек. Я снял комнату в дальней гостинице на окраине, не слишком дорогую, но и не дешёвую. Важно было, чтобы никто не задавал лишних вопросов.

За три дня я сделал первую мину.

Корпус сваял из чугунной миски с проушинами, что купил на рынке. Две таких миски — вот тебе и корпус, а проушины отлично получилось скрепить между собой проволокой. Внутри аккуратно уложил динамит, без тряски, без лишних движений. Капсюль-детонатор осторожно вставил в гнездо. Бикфордов шнур отмерил с запасом. Собрав изделие, я проверил всё дважды, потом ещё раз.

Мина лежала на столе, тускло поблёскивая маслянистыми разводами на чёрном металле. Достаточно, чтобы разнести карету в щепки. Достаточно, чтобы убить человека. Я спрятал её в фибровый чемодан, засыпал опилками, чтобы не гремела, и поставил в угол.

Теперь оставалось только ждать.

Альварес Чикако стоял первым в моем списке. Мелкая сошка, как я думал, банковский клерк, который выполнял грязную работу за мистера Эванса. Он жил в районе Ла- Пьедад, в скромном, но ухоженном особняке. Каждое утро он выходил из дома ровно в восемь, садился в экипаж и направлялся в контору. Вечером, около семи, возвращался.

Я следил за ним три дня, запоминая маршрут, привычки, места, где экипаж замедлял ход, где можно заложить мину незаметно или закинуть ему в карету. Собственно, я не планировал его взрывать, обойдясь более простыми способами, но мало ли. Война так война. Никаких угрызений совести я не испытывал, в конце концов, я вообще их не трогал, и не знал до этого, как и они меня, но судьба решила нас столкнуть, что называется, лбами. Что ж, посмотрим, у кого он окажется крепче.

Карлос Обрегон — банкир из центрального района, человек посерьёзнее. Его дом охранялся, но я заметил, что охрана выполняла свои обязанности не слишком бдительно, и старый охранник спал по ночам прямо на посту.

Генерал Хуан де ла Вега жил в фешенебельном районе, в особняке с колоннами, обнесенном коваными решётками. К нему подобраться казалось сложнее, но и он иногда выезжал без охраны, вот его взорвать точно стоило.

А ещё был четвёртый, тот, о ком падре Антонио сказал только шёпотом. О нём я старался пока не думать. Сначала — мелкое зверьё. Последовательно, шаг за шагом.

Я сидел в своей комнате, глядя на чемодан в углу, и думал, что начать стоит завтра. Ночь выдалась тёмной, безлунной. Идеально для того, чтобы остаться незамеченным. Я вышел из гостиницы около полуночи, неся в руках чемодан. Мина была уже собрана, оставалось только установить её у дороги, по которой завтра утром должен проехать экипаж генерала де ла Вега.

Я выбрал место заранее: узкий переулок, где карета сбавляла скорость перед поворотом. Никаких свидетелей, никаких лишних глаз. Спрятав мину в куче мусора у обочины, я закрепил бикфордов шнур так, чтобы его можно было поджечь из укрытия. Всё готово.

Я вернулся в гостиницу и лёг спать. Но сон не шёл. В голове крутились планы, варианты отхода, лица тех, кто должен умереть.

— Завтра, — прошептал я в темноту. — Завтра всё начнётся.

За окном шумел Мехико, огромный и равнодушный. А я лежал и ждал рассвета — часа расплаты.

В нужное время я оказался на месте и внимательно следил за улицей и появлением экипажа, в котором ехал искомый генерал. Улица уже заполнилась людьми, и к моменту, когда показалась карета, я с ужасом понял, что подрыв мины погубит не только генерала, но и унесет жизни ещё с десяток совершенно ни в чём неповинных людей, в том числе и кучера.

Карета промчалась, а я подошёл к куче мусора и, отогнав от неё какого-то приблудного маргинала, выудил чемодан с миной и тут же зашагал прочь, не слушая возмущённых криков отброса общества.

Кипя от злости на самого себя, я вернулся в гостиницу, распаковал и проверил мину, после чего стал размышлять, как поступить дальше. Моя игра в революционера-бомбиста не увенчалась успехом, потому что я оказался слишком мягким. Или не готовым убивать других людей, которые не имеют ко мне никакого отношения и не причинили мне зла? Возможно, но уверен я был только в одном: взрывать беззащитных горожан я не смогу. Не для того меня учили, не для того я выживал в джунглях, и совсем не так меня воспитывали мои родители. Бить по площадям ради одной цели — это к англосаксам, а не к русским.

— Что теперь, Барра-Юм? — спросил бы Кан Эк, если находился сейчас рядом.

А теперь оставалось только одно: действовать по-другому. Не бомбой, а пулей, и не вслепую, а прицельно выискивая нужный объект. Я спрятал мину на дно чемодана, засыпал опилками и убрал в гардероб. Пусть лежит. Может, пригодится в иных обстоятельствах, когда попутных жертв окажется не жаль. А может, никогда и не пригодится, но зачем тогда я приобрел столько динамита?

Достав из саквояжа блокнот, я перечитал свои записи. Генерал Хуан де ла Вега. Альварес Чикако. Карлос Обрегон. Три имени, три цели, и нет гарантии, что рядом ни с одной из них не окажется детей, женщин, стариков.

— Ладно, — сказал я сам себе, — тогда работаем по старинке. Револьвер, нож, терпение. А мины ещё пригодятся, только помельче, наверное.

Я проверил оружие, пересчитал патроны, наточил стилет. Завтра начну всё сначала, но теперь уже без взрывов, без шума. Тихо, как в сельве, как меня учила сама жизнь.

На следующее утро я снова ждал на улице. Генерал де ла Вега выехал из дома ровно в девять, как обычно. Карета свернула на площадь, где я поджидал его в тени портика.

Но я не стрелял, не решился, вокруг оказалось слишком много свидетелей, много лишних глаз. Огромный риск, да и вообще, не готов я оказался вот так среди бела дня напасть на абсолютно незнакомого человека, который, тем не менее, отдал приказ меня арестовать и тем самым уничтожить. Возможно, мне и удастся уйти, но все заинтересованные лица сразу поймут, что на них началась охота. Так что, не стоит торопиться.

Я проследовал за каретой до самого здания военного министерства, запоминая маршрут, отмечая места, где можно устроить засаду. Вот пустынный переулок, где карета сбавляла ход, глухая стена без окон, узкий проход между домами, где можно затаиться и выстрелить в упор.

Вечером я вернулся в гостиницу, достал блокнот и набросал план.

— Так-то лучше, — сказал я, глядя на схему, — без лишних жертв и ненужных взрывов. Один выстрел, и всё, но нужна винтовка, и лучше с оптическим прицелом.

Здесь я вспомнил о винтовке полковника, что когда-то охотился за мной, но винтовка осталась в асьенде. Я, кстати, за это время даже продать её не удосужился. Она осталась в закрытом сейфе, где до сих пор и стоит, всеми позабытая. Да, жаль, а с другой стороны — она для такого дела слишком громоздкая и заметная, нужно что-то попроще. Стрелять я умею, и делаю это очень даже хорошо, так что, придётся идти в оружейный магазин за новой покупкой.

На следующий день я заторопился в самый большой оружейный магазин, что располагался на улице Франсиско Мадеро, в самом сердце Мехико. Внешне он ничем не отличался от соседних лавок, торговавших тканями и готовым платьем. Та же выцветшая вывеска над дверью, те же запылённые витрины. Табличка из чёрного металла гласила: «Weston’s Mexican Art Shop. Оружие. Амуниция. Редкости».

Внутри царил полумрак, а с высоких потолков на цепях свисали масляные лампы, отбрасывая жёлтые пятна света на стены, сплошь увешанные ружьями и карабинами. Вдоль стен тянулись массивные дубовые шкафы с застеклёнными дверцами, где на бархатных подушечках покоились револьверы, кольты, ремингтоны, редкие английские трантеры. Воздух, пропитанный запахом пороха, смазочного масла и полированного дерева, оповещал любого, кто решал сюда зайти, о том, что это оружейная лавка, а не что-либо другое.

За прилавком, заваленным какими-то запчастями и патронными коробками, сидел хозяин. Полный, на вид очень добродушный, но с цепкими, ничего не упускающими глазами. Одет он был в простую, но добротную рубаху с закатанными рукавами, открывающими жилистые, покрытые старыми шрамами руки.

— Чем могу служить, сеньор? — спросил он, откладывая в сторону какую-то деталь.

— Мне нужен охотничий карабин, — ответил я, оглядываясь. — Небольшой, удобный, и точный. Для дальней стрельбы.

— Для дальней стрельбы, говорите, и чтобы ещё короткий? — он поднялся, подошёл к одной из витрин и, открыв её, достал оружие, сразу приковавшее моё внимание.

— Westley Richards, — сказал он, кладя карабин на бархатную подстилку. — Английская работа. Модель «Monkey Tail» — «Обезьяний хвост». Экспортная, делалась на заказ. Буры в Южной Африке очень любят такие. Старая, конечно, модель, но зато надёжная!

Карабин действительно оказался необычным. Короткий, длиной не больше метра, с толстым, массивным стволом. Затворный механизм представлял собой длинный рычаг на верхней части ствольной коробки. Когда хозяин поднял его, механизм действительно стал похож на хвост мартышки, за что оружие и получило своё прозвище.

Ложе из орехового дерева с перламутровой инкрустацией заканчивалось искусно вырезанной львиной головой. На цевье, в устье ствола, алебастровой белизной выделялся маленький шарик слоновой кости, специально выточенный под палец.

Я взял карабин в руки, оценивая баланс. Он оказался на удивление лёгким и удобным.

— Это капсюльный, — продолжал хозяин, — заряжается с казны. Патрон бумажный, пуля 45 калибра. Точность великолепная! Говорят, с него можно попасть в монету на двести ярдов. Это самый короткий на 400 ярдов, есть ещё на семьсот и восемьсот, но там длина ствола намного больше.

— Сколько? — спросил я, продолжая осматривать оружие.

— Пятьдесят песо или тридцать долларов. Вместе с патронами, капсюлями и формой для пуль.

Я задумался. Пятьдесят песо — большая сумма, а с другой стороны — я уже и так достаточно потратился, так что, глупо экономить на ружье, пусть и старом. К тому же, падре мне презентовал специально для реализации поставленных задач тысячу песо, это огромная сумма, которую я до сих пор не потратил. Я достал кошелёк, отсчитал двадцать пять золотых монет и положил их на прилавок.

— Бери, — сказал я, — и мне к нему нужно ещё пятьдесят патронов. Думаю, что хватит на первое время.

— Как скажете, сеньор! — хозяин сгрёб деньги в ящик и начал собирать покупку. Смазанный, завернутый в промасленную бумагу карабин, коробка с капсюлями, мешочек с пулями и форма для их отливки — всё это он упаковал в длинный деревянный ящик с кожаной ручкой. Пулелейка мне не требовалась, но не стану же я разочаровывать хозяина, это и ни к чему. А пятьдесят патронов мне хватит, чтобы поохотиться. Покупать больше — значит таскать их за собой, а у меня и так уже целый склад образовался в комнате.

— Кстати, — спросил я, когда он уже укладывал оружие. — У вас найдётся винтовка с оптическим прицелом? Немецкая или американская?

Хозяин поднял на меня внимательный взгляд.

— Это дорогое удовольствие, сеньор, и редкое. Такие вещи заказывают из Европы, но у меня есть одна. Winchester-Mauser, 1885 года. Ствол нарезной, прицел трёхкратный, германской работы. Ждёт своего покупателя.

— Покажите.

Он полез в дальний угол витрины и достал винтовку. Более длинную, с массивным стволом и оптической трубой на кронштейнах. Она выглядела грозно и внушительно.

— Семьдесят песо, без патронов и оптического прицела.

— Гм. Нет, тогда не возьму, слишком дорого для меня, — покачал я головой, делая вид, что сомневаюсь, — а вот прицел к своему карабину я бы взял. На мелкого зверя охотиться думаю, тут прицел как раз нужен.

— Отдельно прицел могу предложить фирмы William Malcolm из города Сиракьюс, штата Нью-Йорк.

— Сколько стоит?

— Самый простой и устаревший стоит двадцать песо, остальные дороже.

— Хорошо, давайте за двадцать.

— Сию минуту, сеньор, вам показать, как крепить его на карабин?

— Да, ни разу не устанавливал, будьте любезны.

— Всенепременно! — удовлетворённо кивнул хозяин и за полчаса установил мне прицел, изрядно с ним провозившись, но зато сделав всё, как надо.

Убрав карабин в деревянный футляр и забрав к нему патроны, я вышел из магазина. Улица вновь встретила меня шумом и суетой, но в моей душе царило спокойствие. У меня теперь имелось хорошее снайперское оружие, способное решать любые задачи.

— Теперь можно и за дело, — сказал я сам себе, шагая к гостинице.

На рассвете я выехал на извозчике из Мехико, держа путь к восточным предгорьям, где кончались последние кварталы и начинались поля, поросшие колючим кустарником. Карабин «Monkey Tail» лежал в чехле за спиной, короткий, лёгкий, он почти не чувствовался, но я знал, что́ везу. Английская работа, уитвортовский ствол, хозяин оружейного магазина говорил, что он может сбить монету на расстоянии двести ярдов.

Дорога казалась пустынной. Изредка попадались крестьянские повозки, гружённые кукурузой, да брели куда-то по своим делам индейцы, кутаясь в серапе от утреннего холода. Я вышел на мелкой станции, у какого-то просёлка, и пошёл пешком. Примерно через час я оказался в низине, где высокая, жухлая трава перемежалась зарослями кактусов и низкорослых дубов. Здесь, в стороне от большака, можно спокойно стрелять, не привлекая внимания.

Я остановился и достал карабин. Длинный рычаг на верхней части затвора, так называемый «обезьяний хвост», как прозвали его, легко поддался, открывая казённик. Я вставил бумажный патрон, дослал, нажал на капсюль. Всё, теперь оставалось только найти цель.

Я прошёл немного вперёд, вглядываясь в заросли. Вокруг царила тишина, нарушаемая лишь чириканьем всякой птичьей мелюзги, да ветер шуршал листьями на деревьях. Я уже начал думать, что придётся довольствоваться стрельбой по камням, как вдруг заметил движение.

Метрах в семидесяти, у корней старого кактуса, возился кролик. Крупный, серовато-бурый, с длинными ушами. Он то и дело вставал на задние лапки, оглядывался, потом снова принимался обгрызать кору. Мексиканский кролик один из самых крупных в этих краях; говорят, иной достигает двух килограммов. Небогатая добыча, но для пристрелки сойдёт.

Я поднял карабин, прицелился. Ствол чуть дрожал в руках, но не от волнения, а от холодного утреннего воздуха. В оптику открывался прекрасный вид на кролика, как будто он стоял на задних лапах совсем рядом со мной, вот только руку протяни и коснёшься его длинных серых ушей. Я выдохнул, задержал дыхание и плавно нажал на спуск. Выстрел грянул сухо и отрывисто. Запахло палёным порохом, клуб густого порохового дыма медленно поплыл в сторону. Кролик дёрнулся, подпрыгнул и рухнул на землю.

Я подошёл к нему, поднял за уши. Пуля вошла чуть ниже уха, чистая работа. Я уложил тушку в мешок, неспеша перезарядил карабин и решил пройти ещё немного. Нечего возвращаться в город с пустыми руками, да и расстояние до цели казалось совсем небольшое, а мне нужно ещё испытать ружьё на дальней дистанции.

Второго кролика я заметил через четверть часа. Он кормился на открытом месте, в траве, не чуя опасности, находясь довольно далеко от меня. Я его увидел, когда рассматривал местность через оптический прицел. Присев на одно колено, я навел на него прицел. Выстрел, и ещё один съедобный грызун добавился к моей добыче.

Карабин работал безупречно. Затвор открывался легко, патроны входили в казённик без усилий. Я приноровился перезаряжать его, не глядя, одними пальцами, навык, который мог пригодиться в более опасных обстоятельствах.

Третьего кролика я подстрелил уже под вечер, когда солнце начало клониться к закату. Он выскочил из-за кустов прямо передо мной, замер на мгновение и тут же рухнул, сражённый пулей навскидку. Я не стал его подбирать, мне не нужна третья туша. Просто перешагнул и пошёл дальше, наслаждаясь тишиной и тем странным спокойствием, которое всегда находит после хорошего выстрела. Затем передумал и, повернув обратно, забрал его, не люблю ничего делать напрасно.

Вернувшись на просёлок, достал флягу, отпил воды, затем вынул капсюль, прочистил ствол и уложил карабин в чехол. Три кролика лежали в мешке, добыча, которая стоила затраченных сил.

В Мехико я въехал уже в сумерках. Город шумел, сверкал огнями, пах гарью и жареным мясом. Я проехал мимо патруля, не удостоившись даже взгляда, кто станет останавливать человека с парой кроликов, возвращающегося с охоты?

Сидя с карабином в руках в своей комнате, я решал, кто станет первым. Начинать следовало с мелких сошек, чтобы не спугнуть крупную дичь. А значит, на очереди некто Альварес Чикако. Его рабочий график я изучил довольно хорошо и знал, что лучше всего перехватить его вечером, когда он возвращается домой.

С утра я проследил за ним до конторы, а затем залёг на крыше одного из зданий, что находилось метрах в трёхстах от его дома. Теперь оставалось только терпеливо ждать.

Я разложил карабин, приладил упор, затем проверил прицел. Оптику я купил старую и самую дешёвую, германской работы, но линзы чисто вытерты, и настройки не сбились. Карабин лежал на валике из старого, вонючего войлока, но зато жёстко и устойчиво.

Смеркалось. Улица постепенно пустела, редкие прохожие торопились по домам. Я приник к прицелу, в сумерках картинка выглядела ещё сносной, но контраст падал с каждой минутой, и всё же я ждал.

Чикако задержался на работе почти на час. Когда к дверям его небольшого особняка подъехала карета, я уже начал терять надежду. Из экипажа буквально выпрыгнул чем-то недовольный человек, им оказался Альварес Чикако. Он обернулся к кучеру, что-то ему проорал, и эти слова оказались последними в его жизни.

Я поймал его голову в перекрестье прицела, взял небольшое упреждение и плавно нажал на спуск. Выстрел грянул сухо и резко, эхом прокатившись по пустеющей улице. Крупнокалиберная пуля пробила голову Чикако, и он рухнул на мостовую, даже не вскрикнув. Над стволом взметнулось густое облако порохового дыма, смешанного с гарью. Птицы, вспугнутые грохотом, заметались над крышами, а немногочисленные прохожие бросились в рассыпную.

Я бросил последний взгляд в прицел: тело лежало на земле, а вокруг головы быстро расплывалась тёмная лужа. Всё. Дело сделано. Я поднялся, на ходу убирая карабин в чемодан. Солнце окончательно ушло за горизонт, погрузив Мехико в густой полумрак. Этому городу не привыкать к выстрелам. Спокойно, не спеша, я прошёл два квартала, затем поймал извозчика и назвал адрес, не имеющий отношения ни к моей гостинице, ни к моим делам. Через две пересадки я вернулся в свою комнату, закрыл дверь на засов и перевёл дух.

Теперь оставались двое: банкир Карлос Обрегон и генерал Хуан де ла Вега. После долгих раздумий я решил банкира пока не трогать, он мог подождать. Я хотел послать ему прозрачный намёк, что не стоит связываться с янки, если не хочешь досрочно покинуть этот бренный мир. Но намёк этот должен стать пулей, и только ей, а генерала убрать так же, как и Чикако.

С генералом всё вышло неожиданно проще, чем с Чикако, на свою беду он задержался в закрытом клубе до позднего вечера. Я подстерёг его у выхода, когда он, сильно пьяный и явно довольный собой, в одиночестве направился к экипажу. Винтовку брать не стал, для такого дела она и не требовалась. Надев шейный платок на лицо, я надвинул сомбреро на лоб и сунул руку в карман, где лежал старый револьвер, купленный у уличного старьёвщика.

Я провозился с ним несколько дней: чистил, смазывал, менял пружины. Он был стар, изношен, но стрелял стабильно, пришлось проверить его на пустыре. Я зарядил его шестью старыми бумажными патронами, и хоть я их и проверил, но всё равно сомнения в их боевых свойствах у меня были. Однако «светить» своё современное оружия я не хотел.

Генерал поравнялся со мной. Я шагнул из тени, вскинул револьвер и выстрелил в упор. Первый же выстрел угодил ему в сердце. Генерал охнул, схватился за грудь и начал оседать. Я нажал на спуск ещё раз — осечка, третий раз — выстрел, четвёртый — осечка, пятый — осечка, шестой — выстрел. Генерал уже не шевелился, первая пуля пробила ему сердце, остальные только напрасно терзали уже мёртвое тело. Я развернулся и побежал.

Вслед мне неслись крики кучера, затем дверь закрытого заведения распахнулась, оттуда выбежало несколько человек, что стали оказывать помощь генералу, но вслед за мной бежать никто не рискнул, а через пару минут это оказалось уже и бессмысленно.

Через два квартала, свернув в безлюдный переулок, я сбросил перчатки, вытер револьвер об тряпку и, отбежав ещё немного, выбросил его в сточную канаву. Оружие, которое ни на что не годно, не жалко. Я сменил направление, поймал извозчика и через полчаса уже сидел в своей гостинице, глядя на огни ночного Мехико.

Генерал де ла Вега мёртв. Чикако — тоже, оставались ещё двое, но теперь нужно выждать. Слишком много шума за два дня, пусть ищейки угомонятся. А я пока пересижу в тени, как и советовал падре Антонио. Ждать — это я умею, заодно подготовлю покушение на человека, которого мне указал падре.

А оставшемуся в живых банкиру я отправлю письмецо в конверте с предупреждением и логотипом Кукулькана. Пусть сто раз подумает, что его ждёт в случае дальнейшего сотрудничества с мистером Эвансом, но напрямую об этом я писать не собираюсь, пусть терзается в сомнениях, сволочь!

На следующий день я съехал из гостиницы и затерялся в ближайшем пригороде. Снял комнату в непритязательном доме на окраине, представившись коммивояжёром, торгующим иглами, пуговицами и прочей швейной галиматьёй. Всё это добро я прикупил по пути, посетив одну из лавок на рынке Ла-Мерсед. Стоило всё дешево, но в глазах бедных хозяек такие товары выглядели почти драгоценностью.

Хозяйке домика, сеньоре Консепсьон, я презентовал небольшой набор: иглы разного калибра, дюжина пуговиц и катушка крепких ниток. Она долго ахала, крестилась и благодарила, а я лишь отмахивался, мол, пустяки, для хорошего человека ничего не жалко. После такого щедрого подарка мною перестали подозрительно интересоваться. Более того, всячески подсказывали, если я о чём-то спрашивал.

Слух о добром коммивояжёре разлетелся быстро, на следующий день ко мне прибежали ещё с десяток хозяек из соседних усадеб. Я одарил их иглами и пуговицами за полцены, не себе в убыток, но и не в навар. Так я навеки завоевал шаткие, но благодарные женские сердца пожилых хозяек крестьянских дворов в ближайшей округе. Теперь меня знали в лицо, здоровались на улице, а в лавках давали хлеб в долг. Идеальная маскировка, кто сможет заподозрить в этом обходительном торговце охотника за душами?

Где-то через неделю я рискнул прийти на телеграф. Проверил корреспонденцию на имя, о котором мы условились с падре: «До востребования, сеньору Рамону Меркадору». И действительно, меня ждало письмо.

Конверт оказался плотным, из сероватой бумаги, надежно заклеенный сургучной печатью без опознавательных знаков. Я расписался в получении, вышел на улицу, затерялся в толпе и только тогда вскрыл послание.

Внутри находился обычный, ничем не примечательный текст. Падре Антонио писал о здоровье, о погоде, о том, что его старый друг дон Эусебио наконец‑то поправился после затяжной болезни, и что в Мехико следовало бы заказать новые облачения для алтаря. Всё это было пустышкой, шифром, понятным только посвящённому.

Я вернулся в свою комнату, запер дверь, зажёг свечу. Поднёс письмо к огню и спустя несколько секунд на бумаге проявились аккуратные строчки, нанесённые молоком или лимонным соком. Проступали они бледно-коричневыми буквами, словно сама тайна оживала под моим дыханием.

Там были имена, даты и место. И короткая фраза: «Действуй, когда сочтёшь нужным, но не мешкай».

Падре оказался ещё тем заговорщиком. Я знал, что он не простой священник, но чтобы настолько… Впрочем, цель его действий мне оставалась не до конца ясна, но я уже согласился, отступать поздно. Слишком многое поставлено на карту — моя асьенда, мои люди и вся моя жизнь.

Я перечитал письмо, запомнил каждое слово, затем сжёг бумагу над пламенем свечи, глядя, как пепел плавно кружится и оседает на блюдце.

— Что ж, падре, — сказал я тихо. — Сыграем в вашу игру и побудем революционером, пользуясь их методами партийной борьбы.

За окном темнело. Уже не слышались дикие крики взбалмошных детей или их не менее крикливых матерей. Где-то там, на шумных, пыльных улицах Мехико, ждали меня те, кто вскоре должен получить своё. Я не знал, когда и как, но был уверен: они не уйдут от расплаты, хотя мне постоянно приходится бить по хвостам. Сделаю всё, что смогу, и исчезну в сельве. Скорее всего, не на пару лет, а намного дольше. Все основные события меня ждут впереди, если я дотяну до них, а по сельве у меня наметились и другие задумки.

Всю следующую неделю я посвятил слежке за указанными адресами. Падре дал мне ориентиры, но никаких имён, только приметы и места, где может появиться нужный человек. Каждый день я выбирал новую точку: то замирал в тени портика напротив старинного особняка на улице Сан-Франциско, то терялся в толпе у входа в фешенебельный отель на Пасео-де-ла-Реформа.

И наконец, в один из дней я увидел его. Человек сильно смахивал на англичанина: высокий рост, светлые глаза, безупречный костюм из тонкой шерсти. Но в чертах лица угадывались испанские корни: смуглая кожа, немного раскосые глаза, гордая осанка. Он вышел из экипажа у крыльца особняка, о котором падре упоминал особо.

Здание оказалось неприметным снаружи: два этажа из серого камня, кованые решётки на окнах, массивная дубовая дверь с бронзовым молотком в виде львиной головы. Никакой вывески, только на фронтоне, если сильно присмотреться, можно разглядеть едва заметный знак в виде циркуля и наугольника, переплетённых в единый узор. Масонская ложа. По наводке падре я знал, что здесь, за этими стенами, собирались члены одного из самых влиятельных в Мексике масонских обществ.

О том, как оно называлось, я не имел ни малейшего понятия. Знал лишь, что сам президент Порфирио Диас принадлежал к масонам и, по слухам, являлся магистром одной из главных лож в стране. Говорили, что на них он, собственно, и опирался, правда, завуалированно. Масонство в Мексике к тому времени уже имело долгую историю. Первые ложи появились здесь ещё в 1806 году, причём не без участия наполеоновских агентов. Со временем их влияние только росло, и к 1880-м годам масоны превратились в одну из самых закрытых и могущественных сил в стране. В их ложах состояли министры, генералы, банкиры, крупные землевладельцы.

Сам Диас вступил в эту закрытую организацию ещё в молодости, в 1870-х годах. Говорили, что именно брат-масон помог ему тайно вернуться в Мексику в 1876 году, после краткого изгнания в Новый Орлеан, чтобы свергнуть правительство. Диас ценил масонские связи и использовал их для укрепления своего режима. Он знал: братство — это не просто ритуалы и символы, это сеть влиятельных людей, готовых помогать друг другу в обход законов и границ.

Человек, за которым я следил, судя по всему, занимал в этой иерархии далеко не последнее место. Он посещал особняк регулярно, раз в три дня, всегда в сумерках, всегда, как будто один, но по факту в сопровождении двух людей, явно охранников. Похоже, здесь, в глубине, за тяжёлыми портьерами и плотно закрытыми дверями, заседали «вольные каменщики». Я мало что знал о них.

Конечно, до меня доходили слухи о масонских ритуалах: посвящение с завязанными глазами, клятвы, произносимые с рукой на Библии, тайные знаки и пароли, особые рукопожатия, а то и жертвоприношения. Но, как и большинство людей, я верил в эту таинственность лишь наполовину. Слишком много различных историй писалось о масонах во все времена, и понять, где правда, а где ложь, не представлялось возможным.

А уж понять полуправду и вовсе оставалось за гранью сверхъестественного. Однако моя цель посещала этот особняк слишком активно и регулярно, чтобы я мог оставить его без внимания. Значит, придётся потрудиться во славу церкви, и здесь мне явно понадобятся мои наработки по минам. В этом доме собиралась элита, вершившая судьбы простых людей, и я должен напомнить им, что даже самые высокие стены не спасают от возмездия.

За неделю наблюдений я примерно понял, когда и на сколько приезжает данный человек, и что нужно предпринять для его устранения. Конечно, взрыв изрядно разворотит вход в особняк, но масоны люди не бедные, чай, восстановят. Так что, флаг с циркулем им в руки и попутный ветер в корму.

Достав готовую мину, я проверил её и остался доволен: корпус не проржавел, капсюль сидел плотно, бикфордов шнур не рассохся. Всё в порядке. Подумав, сделал ещё две поменьше, так, на всякий случай. Вдруг пригодятся для отвлекающих ударов, или для тех, кто выживет после первого взрыва.

Остаток динамита я спрятал у подножия скалы в пригороде, надёжно засыпав щебнем и тщательно упаковав в ставший полупустым ящик. Не повезёт тому, кто его найдёт, или, наоборот, повезёт, если он ищет подобное на свою голову. Теперь оставалось самое сложное: заложить мину возле входа в здание.

Улица, где располагался особняк, оставалась по большей части пустынной. Днём тут ещё перемещались редкие прохожие, ночью — вообще ни души. Однако любой, кто проходил по этой улице, оказывался в поле зрения охраны. А она имелась, и, похоже, круглосуточная. Один слуга постоянно находился у входа, ещё один, судя по всему, обходил здание по периметру. Не часовые в мундирах, а всего лишь слуги, возможно с оружием, но глаза у них на месте, и тревогу они поднять сумеют.

Что же делать? Как подобраться незамеченным и заложить мину?

Надо что-то придумать.

Может, пустить мимо дома повозку с миной? Нагрузить её чем-нибудь, вроде той же кукурузы или обычным хламом, спрятать заряд, привязать лошадь… но кто повезёт? Наёмный возница? Он же не бросит повозку, увидят, начнутся расспросы, и вся затея провалится, да и когда повозка взорвётся, от него ничего не останется.

А если пустить повозку без возницы? Лошадь просто пойдёт вперёд, натянув поводья… но ровно до первого перекрёстка. А если загодя приучить лошадь останавливаться у нужного места? Глупости. Не для таких тонкостей кобыла обучена, да и времени на то много уйдёт. Нереально это сделать, к сожалению.

Другой вариант — самому подобраться со стороны заднего двора, там забор, глухая стена, окна выходят во внутренний сад. Если перелезть, можно подойти к чёрному ходу, заложить мину там, где охрана не ходит. Но и выхода оттуда нет, есть только одна дверь, запертая изнутри. А взрыв у чёрного хода не даст нужного эффекта: цель всегда входит через парадный.

Ладно, нужно хорошо всё обдумать. Я засел в таверне, что находилась немного дальше, через дорогу от дома, и три дня подряд наблюдал. Вход в особняк охраняли двое: пожилой толстяк и тощий, жилистый тип с бритой головой. Они сменялись через каждые шесть часов. Днём, когда солнце в зените, они прятались в тени портика, переговаривались, курили.

Ночью спали прямо на стульях, я проверял, подходил под видом пьяного забулдыги, шатаясь, но близко не совался, чтобы не спугнуть. Возможно, охранников имелось и больше, и они дежурили месяц, а потом менялись, не знаю, столько времени следить я не мог, да и не пытался.

Охрана была не слишком бдительной. Никаких собак, никаких регулярных обходов, только один охранник у входа проходил время от времени по территории особняка. Видимо, хозяева рассчитывали на репутацию, которая сама отгоняла нежелательных гостей.

Мне нужно около тридцати секунд, чтобы подбежать, положить чемодан с миной недалеко от входа, поджечь шнур и убраться перед самой каретой. Если всё сделать в сумерках, когда приезжает объект, а улица пуста, можно успеть. Оставалось решить, как подобраться незаметно.

Я подумал о повозке. Если нанять возницу и сказать, что везу дрова к такому-то дому, но ошиблись адресом, и пусть он выгрузит прямо здесь…, нет, не подойдет, возница увидит мину, начнёт задавать вопросы. А если самому сесть на козлы, надеть старую одежду, наклеить бороду? Как вариант, но слишком много возни и риск оказаться узнанным.

Долгие размышления привели меня к одной простой мысли: нужно купить обычного осла. Что я и сделал на следующий день на рынке, специально подыскав максимально ленивое и дешёвое животное. Осла, конечно, жаль, но ради другого осла, того, что метит в ворота масонской ложи, он как раз подойдёт.

Я выбрал самое смирное животное, с обвисшими ушами и тусклыми глазами, который даже не пытался брыкаться, когда я накидывал ему на спину мешок со всяким хламом для проверки. Хозяин, старый индеец с морщинистым лицом, отдал его за полтора песо, даже не торгуясь, видимо, и сам оказался рад избавиться от такой обузы.

В назначенный день я дождался нужного часа, надел тёмную одежду, нахлобучил огромное сомбреро, низко надвинув его на лоб, и навесил на ослика тюки, начинённые динамитом. Помимо одной большой мины я решил забрать обе мелкие, просто по наитию. Мало ли что, вдруг пригодятся. В конце концов, чем больше шума, тем больше паники.

Идти нам пришлось очень долго. Осла ведь не повезёшь на извозчике, кто ж пустит в экипаж вонючее животное? Но я никуда не спешил. Народу на улицах шаталось много, вечер едва вступил в свои права, и многие торопились возвратиться с работы домой или, наоборот, шли развлекаться в кабаки и театры. Мой унылый вид с таким же унылым ишаком не привлекал ничьего внимания. Кто станет вглядываться в лицо какого-то погонщика, тащащего навьюченную скотину? Таких в Мехико тысячи.

Пару раз я делал перерыв от утомительной дороги, устроившись где-нибудь в переулке, давая тем самым отдохнуть ослу и кормя его морковкой. Пусть пожрёт перед своим подвигом, скотина. Он жевал неторопливо, с достоинством, не подозревая, какая участь его ждёт впереди. Затем я снова двигался к цели и прибыл на место, когда совсем стемнело, за полчаса до возможного приезда объекта.

Ослик равнодушно застыл, пожёвывая очередную морковку, потом сделал свои дела прямо на мостовую, благо я как раз отошёл в мелкую улочку. По переулку поплыл запах ослиного навоза, заставив меня поморщиться. М-да, дерьмовая работа, что ни говори. Привалившись к стене, я неторопливо стал ожидать приезда объекта. Время тянулось медленно, как смола или жвачка, я перебирал в голове все детали предстоящей работы, проверял в кармане спички, трогал фитиль. Всё было готово к взрыву, оставалось только ждать.

Нужная мне коляска приехала примерно в то время, в которое приезжала постоянно, или немного позже. Аккуратность и пунктуальность были свойственны подобным людям, тем более субъект, принадлежащий, как ни странно, как оказалось потом, к священнослужителям, имел смешанное английско-испанское происхождение. Заслышав цокот копыт и скрип колёс, я подтолкнул осла к выходу, и тот неспешно побрёл вперёд. Скоро он вывернул на нужную улицу, давая мне возможность примериться с поджогом фитиля.

Мы уже почти дошли до роковой черты, и я за малым не чиркнул спичкой, когда ишак, словно предчувствуя свою трагическую судьбу, вдруг остановился как вкопанный.

— Пошли! — прошипел я, дёрнув его за поводья.

Но он упрямо тянул морду в сторону, прядал ушами и не собирался делать ни шага. Глаза его, обычно тусклые, вдруг заблестели в сумерках каким-то странным, почти человеческим ужасом.

Краем глаза я видел, как дверца коляски открылась и человек, ради которого я сюда припёрся, встал и начал выходить из неё. Время пошло буквально на секунды. Я чувствовал, как пот стекает по спине, как сердце колотится где-то в горле.

— Пендехо! А ну пошли! Хватит стоять, грёбаный ты осёл! — зашипел я, дёргая поводья с такой силой, что они врезались мне в ладони.

Но осёл никак не реагировал. Стоял, упёршись всеми четырьмя копытами в мостовую, и даже не думал двигаться с места. Краем глаза я уловил насмешку, что промелькнула на лице выходящего из кареты. Он шагнул ко входу и застыл перед дверью, ожидая, пока его опознают. Кучер взмахнул поводьями, и коляска, скрипнув колёсами, неспешно покатилась вперёд, по направлению к выезду с улицы.

С неё неспешно сошли два охранника, один из которых шагнул к хозяину, прикрывая его сбоку, а второй направился ко мне, придерживая рукой ремень с висящей на ней кобурой.

И тут я решился на отчаянный шаг.

До входа оставалось метров двадцать, не больше. Я прикинул: если осёл не дойдёт до самой калитки, взрыв всё равно выворотит половину стены, а осколки достанут тех, кто внутри. Лучше взорвать полстены, чем упустить момент.

Я чиркнул спичкой и поджёг фитиль, проделав это не только на большой бомбе, но и на двух маленьких. Пусть горит всё. Треск фитилей, сладковатый запах горящей селитры — всё смешалось в один ком.

Этот момент никто не засёк. Всё произошло одновременно: коляска покатилась вперёд, щёлкнул замок на двери, и зажегся фитиль. Охрана смотрела в другую сторону, кроме одного, того, что шёл прямо ко мне, а у меня, как назло, не было с собой сигарет, ведь я не курю. Охранник, кажется, что-то заподозрил, но пока ещё не понял до конца, ведь в это время о подобных минах ещё ничего не слышали. Мало ли, зачем я жгу осла, может, я идиот? И в какой-то мере он был прав, если я решился на подобный шаг, то со мной явно не всё в порядке. Что ж, отчаянные люди всегда идут на сумасбродные шаги.

— Пендехо! Да оставайся же ты стоять тут, — громко сказал я, отпуская поводья, и, не оглядываясь, зашагал назад, к переулку, чиркая новую спичку и делая вид, что достаю из недр своей одежды сигару. В темноте это оказалось невозможно разглядеть, и охранник, увидя, что я бросил осла, сначала пошёл за мной, но поняв, что я действительно оставил животное, счёл меня сумасшедшим и, не обращая больше внимания на осла, повернул обратно, направившись к своему хозяину.

Я шёл быстро, но не бежал, бег привлекает внимание. Уже уйдя довольно далеко и отступив в тень, я оглянулся. Осёл потихоньку, словно одумавшись, двинулся вперёд и поравнялся со входом, возле которого уже никого не осталось. Карета укатила, калитка плотно затворилась за тем, кто в неё вошёл. А фитиль как раз догорел, когда осёл, миновав калитку, остановился прямо напротив окна второго этажа мрачного здания.

Я кинул последний взгляд на еле видное в темноте животное и нырнул в переулок, и тотчас земля дрогнула от мощного тройного взрыва. Вверх полетели ошмётки земли, вырванные из мостовой камни, разбитые в хлам кирпичи от стены. По стенам домов застучали чугунные осколки и обломки кирпичей, но час был поздний, стены зданий толстые, и никого они не задели, разве что меня, и то, на излёте каменная крошка больно хлестнула по щеке.

Переждав камнепад, я бросился назад, к месту взрыва, и увидел на месте входа огромную дыру, а в земле такую же воронку. Собственно, весь участок стены, вместе с воротами, исчез в облаке пыли и дыма на протяжении метров пяти. Вряд ли кто успел отойти от него более чем на три метра, так навсегда и оставшись там, где застал его взрыв. Я подбежал, заглянул в пролом, и меня всего передёрнуло. Трупы, обломки, кровь — всё дело рук моих, и от осла ничего не осталось, разве что только одни уши.

Не став осматривать подробно, я поспешил исчезнуть с места взрыва, кашляя и чихая от набившейся в нос пыли и порохового дыма. Ну и дерьмо же этот динамит, но дело сделано. Не знаю, окажется ли доволен падре, но я выполнил его задание, и даже перевыполнил, будь оно неладно. Однако, с волками жить — по-волчьи выть! На войне, как на войне, если не ты, то тогда тебя, и без лишних сантиментов, однако моя совесть всё равно ворочалась внутри меня как тяжёлая гранитная глыба. Что ж, теперь с этим жить.

Через несколько часов, тяжело дыша и чувствуя, как колотится сердце, я оказался у себя в комнате. Сбросил пропахшую дымом одежду, умылся нагревшейся за день водой, долго смотрел в зеркало на своё вымазанное пороховой копотью лицо. Потом стал собирать вещи, чтобы с утра покинуть столицу. Все стоявшие передо мной задачи я выполнил.

Пора убираться, пока меня не нашли, а в том, что меня найдут, рано или поздно, сомневаться не приходилось. Вопрос только в том, успею ли я уйти до того, как ищейки нападут на след. Я погасил свет, запер дверь и лёг, не раздеваясь, положив револьвер рядом с собой.

Едва забрезжил рассвет, как я вновь тщательно умылся, постаравшись убрать все пороховые следы с лица и рук, и отправился завтракать и рассчитываться с хозяйкой. После завтрака, одевшись в самый лучший свой костюм и практически налегке, отправился на извозчике в сторону Пуэблы, где, купив лошадь, уже в гордом одиночестве отправился в Кампече, оставляя после себя всё содеянное, вместе с муками совести.

Меня никто не останавливал и не искал, хоть прогремевший мощный взрыв изрядно переполошил всю элиту Мексики, но кто мог подумать, что подобное совершил какой-то там Рамон Меркадер, а уж то, что Меркадер являлся Эрнесто де ла Барра и вовсе подумать было невозможно. Кажется, я постепенно становлюсь настоящим революционером. Что же, впереди 1910 год и Мексиканская революция. Жаль, что достигнуть высот власти официально у меня не получается, поэтому придётся идти другим путём, пусть кривым, но зато неумолимым.

Без проблем добравшись до Пуэбло и купив там коня, я взял местную газету, точнее, газета была как раз из Мехико, а не местная, но не важно. На первой полосе я заметил кричащий заголовок статьи, в которой сообщалось о невиданном для Мехико событии — взрыве частного особняка в самом центре города.

Чтобы иметь возможность в спокойной обстановке внимательно перечитать заметку, я решил второй раз позавтракать в придорожной такуэрос. Горячее какао почти не обжигало, как та информация, которую мне поведали со страниц уважаемого издания. Вот собственно текст самой статьи.

«Дневник очага» (El Diario del Hogar)

Мехико, (5 сентября 1889 г.]

СТРАШНЫЙ ВЗРЫВ В АРИСТОКРАТИЧЕСКОМ КВАРТАЛЕ

Ночную тишину потряс страшный взрыв, повергший в траур высшие сферы власти.

Спокойная ночь в столице была внезапно нарушена оглушительным грохотом, заставившим содрогнуться самые основания города. Мощный взрыв сотряс фешенебельный квартал, где проживают высшие сановники страны, и полностью уничтожил фасад роскошного особняка.

По первым сообщениям, трагедия унесла жизни четырёх человек. Личности троих погибших пока не установлены. Однако главная новость, вызвавшая смятение в политических кругах — подтверждение гибели высокопоставленного правительственного чиновника, ближайшего сподвижника президента Диаса, известного своим решающим влиянием на прошедшие выборы. Полагают, что именно он, служивший связующим звеном между иностранным капиталом и режимом, и стал главной мишенью покушения.

ПОЛИТИЧЕСКАЯ МЕСТЬ ИЛИ СВЕДЕНИЕ СЧЕТОВ?

Мощь взрыва и место, где он произошёл, не оставляют сомнений: это не случайность. На месте происшествия полиция обнаружила остатки мощного взрывного устройства непонятного происхождения.

Кто же стоит за этой бойней? Версии множатся, как грибы после дождя. Одни видят в этом злодеянии руку анархистов, подстрекаемых зарубежными агитаторами, чьё влияние в стране, в последние годы неуклонно растёт. Их жестокие методы вполне могут объяснить беспощадность атаки.

Однако наиболее убедительной представляется версия о сведении счётов внутри самой верхушки власти. Раздоры между различными кланами, поддерживающими президента Диаса, давно ни для кого не секрет. Борьба за концессии, подряды и доходные места создала глубокие трещины во власти. Погибший чиновник был известен своими тесными связями с влиятельной группой американских предпринимателей, и его смерть может оказаться тяжёлым ударом по интересам этой фракции.

ТЕНЬ МАСОНСТВА

Нельзя обойти вниманием и любопытную деталь: разрушенное здание, по неофициальным сведениям, служило местом собраний одной из самых могущественных масонских лож в столице. Высокопоставленный сановник, по всей видимости, являлся её деятельным членом. Не похоже ли это покушение на прямой удар по тайному ордену, чьи связи с правительством становятся всё очевиднее? Их ритуалы, их влияние на политику и их железная клановая верность делают это сообщество естественной мишенью для любого врага.

ОТЗВУКИ ВЗРЫВА

Власти в лице самого начальника полиции хранят многозначительное молчание, ограничиваясь заявлениями о начале всестороннего расследования. Официозная пресса, верная своему стилю, не устаёт называть произошедшее «актом безумия», уводя внимание от подлинной политической подоплёки преступления.

Между тем город замер в тревожном ожидании. Простые люди не скрывают некоторого злорадства, видя, как насилие, которое они ежедневно терпят в своих трущобах, наконец достигло порога тех, кто их угнетает. «Камни возвращаются на свои крыши», — слышался вчера вечером шёпот среди завсегдатаев одной из харчевен в квартале Тепито.

Это покушение — не случайность. Это симптом глубокой гнили, разъедающей систему. Пока в одной части города царит роскошь, в другой рождается ненависть. И если правосудие не станет беспристрастным, недалёк тот час, когда динамит станет единственным голосом тех, у кого нет голоса.

Редколлегия «El Diario del Hogar».

Сложив газету пополам, я бросил её на стол и в глубокой задумчивости почесал уже сильно заросший крепким, чёрным волосом подбородок. М-да, есть над чем задуматься. Влез я в политику по самые уши, ох и падре, удружил стать известным, но совсем не так, как хотелось бы. Некоторое время я обдумывал прочитанную статью, пережёвывая принесённую вслед за какао еду, а затем, заказав ещё и сладкий кофе на десерт, вновь развернул газету и принялся просматривать другие страницы, ища возможное упоминание об убийстве снайпером генерала де ла Веги. И не ошибся, увидев сообщение на последнем развороте.

НОВЫЕ ПОДРОБНОСТИ УБИЙСТВА ГЕНЕРАЛА ДЕ ЛА ВЕГА

Следствие зашло в тупик, а улики указывают на профессиональный почерк.

Прошло две недели с тех пор, как в одном из аристократических кварталов столицы произошло убийство генерала Хуана де ла Вега. Как сообщалось ранее, отставной военный скончался на месте от огнестрельного ранения в грудь. Убийца скрылся, и, по признанию самих властей, следствие до сих пор не дало результатов.

Однако «Дневник очага» получил возможность ознакомиться с некоторыми материалами дела. Как выяснилось, выстрел произведен в упор, из оружия старого образца, которое, по всей вероятности, не принадлежало убийце. Баллистическая экспертиза показала, что стреляли из револьвера, ранее уже использовавшегося в других преступлениях.

Ещё более любопытным представляется сам почерк убийства. Никаких следов ограбления. Никаких свидетелей. Генерал оказался застигнут врасплох в тот момент, когда слегка навеселе возвращался из закрытого клуба. Создаётся впечатление, что убийца поджидал его именно там и именно в этот час, а значит, хорошо знал его расписание.

Версия о случайном налёте отпадает сама собой. Мелкий уличный грабитель, пусть даже вооружённый, не решился бы стрелять в генерала в упор, рискуя быть схваченным. Это выстрел убийцы-профессионала, человека, который охотился не за золотом, а за жизнью генерала.

Всё это порождает новые слухи. Генерал де ла Вега, даже находясь в отставке, сохранял огромное влияние при дворе. Он был близок к президенту Диасу и вхож в его дом. И это убийство невозможно не связать с политикой.

Что это? Месть?

В своё время генерал де ла Вега прославился жестоким подавлением одного из северных восстаний. Неужели нашёлся мститель среди родственников погибших? Но такой человек вряд ли стал бы действовать с рассчитанной аккуратностью. Скорее всего, он подослал убийцу, а не расправлялся сам.

Или же это предупреждение?

В последнее время генерал, по слухам, конфликтовал с влиятельной группой американских предпринимателей, скупавших земли в его родном штате. Возможно, его смерть — сигнал тем, кто пытается защитить национальные интересы от иностранного засилья?

А может, это часть тёмной истории, связанной со вчерашним взрывом в фешенебельном квартале?

Мы не утверждаем, но совпадений достаточно. И слишком много смертей среди людей, близких к президенту и к иностранному капиталу. И много тайн, которые власти предпочитают не раскрывать.

В любом случае, ясно одно: за убийством генерала де ла Вега скрывается не случайный преступник. А это значит, что город стоит на пороге больших событий. А может, эти события уже начались…

Дочитав текст, я запил обуявшие меня эмоции чашечкой крепкого кофе, чем только ускорил своё сердцебиение, которое после изучения данных статей и без того участилось. Сразу захотелось куда-то убежать и спрятаться. Подавив усилием воли это сиюминутное желание, я допил кофе, расплатился и, неспешно поднявшись, направился к лошади, которую оставил привязанной к стропилам крыльца.

Лошадь всхрапнула, покосившись на меня маслянистым глазом, я похлопал её по холке, кожа под ладонью оказалась горячей, и на ней даже выступила испарина. Вскочив в седло, я выехал с постоялого двора, оставив все свои сомнения позади.

До Кампече несколько дней пути, но каждый лишний час, проведённый в седле, отдалял меня не только от Пуэбло, но и от Мехико. Эрнесто де ла Барра давно исчез, а вместо него по дороге на север сейчас скакал Рамон Меркадер, скромный коммивояжёр. Но не успел я покинуть окрестности Пуэбло, как почти сразу же нарвался на патруль.

— Эй, сеньор, куда спешите? — голос сержанта руралес прозвучал неожиданно резко, вырывая меня из невесёлых мыслей.

Сержант оказался пожилым, с жёсткими, чёрными глазами и въедливым взглядом человека, который привык видеть в каждом прохожем либо жертву, либо преступника. Его патруль, трое всадников в характерных сомбреро и с карабинами наперевес, образовал полукруг, преграждая мне путь.

— Если бы я спешил, то послал коня в галоп, а я еду по своим делам в Кампече, — ответил я спокойно, стараясь, чтобы голос звучал ровно и скучающе.

— Далеко же вы собрались, сеньор, а что за дела?

— Самые обычные. Я коммивояжёр, торгую мелкой всячиной. Закупился товаром в Мехико на рынке, а теперь нужно всё распродать хозяйкам до самого Кампече. Там куплю на вырученные деньги местного товару и поеду обратно, распродавая уже его по пути. А то, что окажется ценнее, продам в Пуэбло или в Мехико, тем и живу.

— И можете доказать?

— Пожалуйста!

Я спрыгнул с коня, стараясь, чтобы движения выглядели неторопливыми и естественными. Развязал один из притороченных к седлу чемоданов. Пуговицы, нитки, иголки, дешёвые ленты и кружево — всё это я купил в Мехико, и оставшееся добро после раздачи местным хозяйкам взял с собой для прикрытия.

— Гм, действительно, — сержант бегло осмотрел содержимое и махнул рукой, пропуская меня. — Счастливой дороги, сеньор!

— И вам, достопочтенный сержант, — ответил я, мельком оглядывая всадников и видя, что они не торопятся уезжать. Ну, конечно, кто вот так уедет, не получив для себя мзды.

— К сожалению, я мало наторговал, но всегда рад угостить почтенный патруль бутылочкой пульке. Возьмите, сеньор сержант, от меня скромное подношение, — и, выудив из кармана россыпь мелких серебряных монет, я подошёл и щедро насыпал их в тут же подставленную ладонь.

— О, вы скрасили наш сегодняшний вечер, сеньор, и мы обязательно выпьем за ваше здоровье. А то уже настохренело глотать дорожную пыль в поисках мошенников и бандитов. Лёгкой дороги, сеньор! — и, хлестнув лошадей, патруль тут же удалился прочь, оставив меня одного.

Я закрыл чемодан, вновь приторочил его к седлу и, неспешно водрузившись на лошадь, потрусил дальше. Спина горела под возможными пристальными взглядами, но я не обернулся. Лошадь шла спокойной рысью, и я позволил ей выбрать свой темп. Дорога до Кампече долгая, а время сейчас лучший мой сообщник.

Часть пути я пускал лошадь галопом, когда дорога казалась пустынной и прямой, потом, чтобы дать ей отдохнуть, переходил сначала на рысь и даже на шаг. Я старался нигде не задерживаться, но и не гнал без жалости. Сам бы я не спал вовсе, но лошадь должна отдыхать. Поэтому, преодолев дневной переход, я остановился на ночь в небольшом городке, название которого даже не стал запоминать.

Гостиница оказалась из тех, что держатся на честном слове и старых стропилах, но крыша не протекала, а в конюшне имелось сено. Я привязал лошадь, задал ей овса и только после этого вошёл внутрь.

Хозяин, низкорослый метис с лицом, похожим на печёную картофелину, приветствовал меня без особой радости, но и без подозрений. Я заказал сытный ужин, не отказал себе в лёгком вине (хотя больше по здешним местам тянуло на пульке), а когда из кухни выглянула его дородная хозяйка, презентовал ей немного бижутерии, яркие стеклянные бусы и дешёвую брошь. Она всплеснула руками, и её лицо расплылось в улыбке. С этого момента я перестал быть для них просто постояльцем.

Вино оказалось терпким и чуть сладковатым, с отчётливым привкусом дубовых бочек. Под его действием тело расслабилось, но мысль оставалась острой, я давно научился пить ровно столько, чтобы не потерять голову.

Когда я уже собирался подняться наверх, хозяин подошёл ко мне с заговорщицким видом.

— Сеньор, — начал он, понизив голос, — не хотите ли поразвлечься? Есть здесь у меня весьма приличные девицы, что не прочь скрасить вашу ночь своим телом.

Я усмехнулся.

— Сеньор, разве доступные девицы могут похвастаться таким эпитетом, как «приличные»? Для них давно молва подобрала другое выражение. Самое приличное, что я знаю — это «прости Господи».

Хозяин ничуть не смутился.

— Гм, неважно, как их называть. Вы поняли, о чём я веду речь, и девицы не потасканные, а молоденькие.

— Понял, — кивнул я, — но я не завожу кратковременных любовных романов в дороге. Слишком много опасностей. За предложение спасибо, возможно, воспользуюсь на обратном пути. А вот эта монетка пусть скрасит вечер любой девице, что вы отметите для себя. Станет заделом на будущее.

Я бросил на стол монету в десять сентаво. Глаза хозяина блеснули.

— Заметано, сеньор! Спасибо за щедрость! И тогда хочу дать вам небольшой совет, чтобы вы смогли вернуться к нам вновь. Там, дальше, где начинается горный хребет, часто орудуют бандиты, они грабят и убивают путников. Прошу вас, будьте осторожнее на перевале.

Я медленно поднял глаза.

— Я понял. Спасибо за предупреждение.

— Рад вас вновь видеть в своём заведении, сеньор.

— Всенепременно, — ответил я и отправился на второй этаж.

Комнатка оказалась тесной, с низким потолком и маленьким окошком, затянутым бычьим пузырём вместо стекла. Сквозь него пробивался серебристый лунный свет, и я долго сидел на краю кровати, глядя на этот призрачный квадрат. Рука сама собой легла на кобуру.

Путешествовать одному всё же чревато неприятностями, особенно когда за спиной убийство генерала, а впереди ждет горный перевал, где режут всех подряд. Особенно когда ты не простой коммивояжёр, а Эрнесто де ла Барра, которого ищут по всем дорогам штата. Я вздохнул, снял пояс с револьвером и положил под подушку. Сапоги стянул, но не разделся, спал в том же, в чём ехал. В таких местах лучше оказаться готовым вскочить в седло за одну минуту.

Сон пришёл не сразу, я долго ворочался, прислушивался к скрипам, шагам, далёкому лаю собак. Но под утро всё же провалился в чёрную, без сновидений, темноту.

Разбудил меня петух, горластый и настойчивый, он орал, казалось, прямо под окном. Солнце ещё не взошло, но небо на востоке уже заливалось бледно-розовым светом. Я полежал ещё до той поры, пока не появилось над горизонтом солнце, после чего встал, умылся из кувшина, наскоро проглотил поданную хозяйкой лепёшку с бобами и тушёным мясом с овощами, и запил её утренним какао.

— Удачи вам, сеньор, — пожелала хозяйка.

Я кивнул, расплатился без торга, даже дал чуть больше положенного, и вышел на двор. Взнуздав лошадь, вывел её за ворота и только тогда позволил себе взглянуть на восток. Там, на горизонте, смутно угадывались синие гребни гор. Невысокие, поросшие лесом, но для здешних равнин — настоящая стена, и где-то среди них меня ждал тот самый перевал.

До полудня я двигался быстро, почти не останавливаясь. Дорога пошла вверх, деревья сомкнулись над головой, и солнечный свет стал пробиваться сквозь листву редкими золотыми монетами. Воздух на короткое время наполнился влажным, тяжёлым дыханием джунглей, гнилью, цветами, чем-то острым и пряным.

К середине дня я въехал в горы. Дорога сузилась, с обеих сторон нависали покрытые мхом камни. Идеальное место для засады! Я натянул поводья и остановился. В ушах стучала кровь, но внешне я старался сохранять спокойствие, что же, ребята, если вы тут устроили засаду, то придётся вас несколько разочаровать.

Медленно, не делая резких движений, я слез с лошади, перебросил поводья в левую руку, а правой вытянул из кобуры револьвер. Вокруг царила тишина, только птицы о чём-то перекликались в вышине, да шуршал листьями ветер, изредка сбивая со склона мелкие камешки. Подумав, я раскрыл чемодан с охотничьим ружьём и, зарядив его, повесил за спину. Один выстрел — это совсем немного, но иногда он может решить судьбу.

Сняв револьвер с предохранителя, я двинулся вперёд, ведя в поводу лошадь и напряжённо вглядываясь в каждую трещину между камнями, в каждую сломанную ветку. Тишина давила на уши, даже птицы умолкли.

Некоторое время я спокойно шёл, углубляясь в перевал, и навстречу мне никто не попадался, что меня не только удивило, но и насторожило, даже если я и не был предупреждён. Странное место.

Преодолев очередной поворот, я внезапно увидел человека, что резко появился из-за большого валуна, притулившегося возле дороги. Вышел он неспешно, и уже не таясь. Одетый в грязную белую рубаху и широкие штаны, в руках он держал большой и старинный револьвер, направленный прямо на меня. Лицо у него оказалось обветренное, с глубокими морщинами, но глаза молодые и наглые. Он улыбнулся, обнажив щербатые зубы.

— Buenos días, кабальеро. Дорога дальше опасная. Не заплатите ли вы за проход по нашей территории? Мы тут охраняем порядок.

Я остановился.

— Сколько?

— Для такого благородного сеньора всего двадцать песо. И, пожалуйста, не надо резких движений, мои компаньоны слишком нервные.

Я медленно повёл взглядом по сторонам. Слева на склоне, за большим камнем, маячила вторая фигура. Справа, гораздо выше, мелькнуло сомбреро ещё одного бандита. Трое. Может, четверо, меньше, чем я боялся.

— Двадцать песо — это много, — сказал я ровно. — Я коммивояжёр, у меня нет таких денег.

— Тогда, — бандит шагнул ближе, — может, у тебя есть товар? Женщинам твои побрякушки пригодятся, а лошадь пригодится нам. Слезай, амиго, не глупи.

Он дёрнул стволом, демонстрируя серьёзность намерений, но и мой револьвер уже лежал в руке. Я не стал целиться, а просто выстрелил в упор, одновременно уходя в сторону.

Грохот разорвал тишину перевала, эхо ударило по скалам. Бандит схватился за грудь и осел, не успев даже вскрикнуть. Я хлестнул лошадь поводьями и одновременно прыгнул за ближайший валун. Лошадь, всхрапнув, рванула вперёд, унося мои пожитки. Ничего ценного в них не было: пуговицы, нитки, дёшево купленная бижутерия, а лошадь я потом поймаю, если останусь жив.

Свистнула пуля, кто-то из подельников пальнул из старого дробовика, но заряд ушёл в сторону, осыпав меня каменной крошкой. Второй выстрел тоже прошёл мимо, ударив в камень.

Я выстрелил из револьвера на звук и спрятался за камнем. Уже сидя за ним, скинул со спины ружьё с оптическим прицелом: такую игрушку не часто увидишь в руках коммивояжёра, но здесь, в горах, никто не станет рассматривать её слишком пристально. Переждав, я аккуратно высунулся, выискивая противников.

Первым в поле зрения попался самый неосторожный, судя по лицу, отчётливо видимому в оптику, индеец. Жаль бедолагу, но выбора мне не оставили, и я плавно нажал на спуск. Грянул выстрел, индейца откинуло назад, и он навсегда отправился к своим предкам. Напоследок я упомянул Кукулькана, надеюсь, индейская душа попадёт к нему, ну да всё равно, конечно.

В карманах моего дорожного сюртука лежало всего два запасных патрона к винтовке, вернее, две пули, два капсюля и пыжи, а на поясе висел рог с чёрным порохом. Не густо. Но желающих атаковать меня немедленно среди бандитов почему-то не нашлось. Потеряв второго, они затаились между скал, выжидая, когда я высунусь снова.

Я мысленно пожал плечами. Лошадь ускакала, топот её копыт давно затих вдали. Значит, торопиться мне некуда, до темноты ещё часа три, а то и все четыре.

Пользуясь нерешительностью бандитов, а когда эти твари отличались решительностью перед вооружённым и опасным человеком, я спокойно перезарядил винтовку и вновь приник к оптике.

Прошло немало времени, я постоянно перемещался между камнями, менял позиции и, наконец, заметил третьего. Заодно понял, что вся банда, вышедшая на перевал, состояла из пяти человек. Может, их было и больше, но здесь, на этом клочке дороги, их оказалось пятеро. Двое уже валялись мёртвыми, трое, видимо, продолжая рассчитывать на численное преимущество, пытались меня дожать.

Ну-ну.

Найдя очередную цель, я выскочил из-за валуна и тут же нырнул за другой. В ответ грохнуло три выстрела, один за другим. Все мимо. Зато я успел выбрать момент и, пользуясь тем, что у сеньоров бандитов оружие одноразрядное, поймал в прицел очередного. Выстрел, пуля попала ему в грудь, пробила её насквозь и швырнула тело на камни.

Перезарядив винтовку последним патроном, я вновь выглянул, собираясь повторить трюк, но тщетно. Оба оставшихся в живых уже вовсю удирали, карабкаясь по склонам перевала и прячась за чахлой растительностью.

Увидев это, я попытался догнать их пешком. Куда там!

Зато винтовка с оптикой позволила приблизить одного из них. «Не смогу догнать я, догонит пуля», — подумал я, плавно нажимая на спуск. Грянул последний выстрел, и сбитый с ног бандит кувыркнулся через себя, после чего покатился вниз по каменистому склону, поднимая за собой облачко пыли и мелких камней.

Четвёртый.

Последнего, пятого, я догонять не стал. Винтовка пуста, патронов больше нет. Да и какой смысл? Он уже скрылся, и если у него есть хоть капля разума, то не вернётся. Я поднялся из-за камней, в ушах всё ещё звенело от выстрелов, но тело слушалось. Револьвер был заряжен, и я держал его наготове, приближаясь к первому трупу.

Тот, в кого я стрелял в упор, лежал ничком, раскинув руки, я перевернул его тело ногой. Мёртвое лицо с открытым ртом, непонимающие глаза. Обычный бандит, не майя, скорее, метис, с пробитой грудью. Я обыскал его быстро, стараясь не испачкаться в крови. Старый нож, кисет с табаком, медные монеты, несколько реалов и горсть сентаво. Ничего ценного. Никаких бумаг, никаких примет, только старый револьвер, цена которому полтора песо.

Второй, тот, что индеец, лежал в луже крови. При нём нашлось мачете в потёртых ножнах и глиняная фляга с пулькой, а также старый потёртый карабин. Третий, которого я снял с дальней дистанции, завалился между камнями так неудобно, что пришлось изрядно попотеть, чтобы подобраться к нему.

Он оказался моложе остальных, лет двадцати, с жидкими усиками и дешёвым образком Девы Гваделупской на шее. Монеты, старый кольт в кобуре, патроны к нему, чуть ниже валялась старая винтовка, которую я просто побрезговал брать, но патроны к ней забрал. Кольт осмотрел: заряжен, можно взять с собой, лишнее оружие не помешает.

Четвёртый, которого пуля догнала на склоне, скатился в небольшой овраг, заросший колючим кустарником. Я не стал лезть за ним, ничего ценного я там не найду, а сил и так почти не осталось. Адреналин схлынул, и теперь руки начали заметно дрожать.

Четыре трупа. Пятый ушёл. Я вытер вспотевший лоб, прислушался. В горах снова стояла тишина, только ветер шелестел в кустах, да где-то далеко кричала птица. «Теперь главное — найти лошадь», — подумал я.

Я спустился на дорогу и пошёл в ту сторону, куда ускакала лошадь. Идти пришлось долго, больше часа, но я всё же нашёл её: она стояла под деревом, мирно пощипывая пожухлую траву. Я подошёл, потрепал её по шее, проверил сбрую. Всё оказалось на месте, даже чемодан с пуговицами не отвязался, только поводья волочились по земле.

Вскочив в седло, я поехал дальше, торопясь как можно быстрее покинуть негостеприимный перевал. Солнце клонилось к западу, тени становились длиннее. До Кампече оставалось ещё полтора дня пути, если не случится новых приключений.

Возможно, пятый напавший просто убежал в свои бандитские дебри и заляжет на дно, или его убьют свои же, за трусость. Хотя, я думаю, что уничтожил всю банду, весь её актив, и наплевать, что там последний выживший обо мне думал. Повезло ему, что он смог сбежать, надо было догнать и пристрелить, как бешеную собаку, но поздно уже.

Я вздохнул и пришпорил лошадь, отправив её в галоп, надо побыстрее проехать этот перевал и забыть его, как страшный сон. Впереди у меня ещё много приключений, и в Кампече меня ждёт Кан Эк. Так что, вперёд и только вперёд!

Вдвоём с ним мне легче добраться до джунглей, я даже в асьенду не буду заезжать, и в Мериду, чтобы не привлекать к себе ненужного внимания, раз исчез де ла Барра, значит, исчез.Жаль, что не удалось жениться на Исабель, возможно, так угодно судьбе. А вот вторая девица, Ишчель, думаю, ждёт не дождётся моего возвращения, ведь прошло уже почти полтора года, и она к этому времени уже вступила в пору девичества.

Дорога пошла под уклон и впереди, сквозь просвет в деревьях, я увидел долину, а за горизонтом уже показался город-порт. До Кампече оставалось совсем немного, и скоро я буду там.

Мистер Эванс сидел в своём кабинете в отделении банка в Нью-Йорке и просматривал свежие газеты, одна из которых оказалась на испанском языке. Испанский он знал плохо, на уровне простейших фраз, но секретарь озаботился сделать её перевод на английский, и теперь текст, отпечатанный на машинке, лежал рядом с газетой, покрытой его пометками.

Статья крайне озадачила мистера Эванса, да и буквально всё, что произошло на днях в столице Мексики, встревожило его до такой степени, что он не находил себе места. Те, с кем он завязал весьма тесные и, как ему казалось, надёжные знакомства: генерал де ла Вега и его сподручный Альварес Чикако — погибли. Точнее, оказались самым банальным образом убиты, и не только они.

Удар, нанесённый неведомыми людьми, оказался слишком силён, а письмо с недвусмысленными угрозами банкиру Карлосу Обрегону, который в свете двух убийств воспринял его слишком серьёзно, довершало картину. Да, с этим надо что-то делать, но вот что? И главное, на кого подумать? На этого мальчишку, Эрнесто де ла Барра? Так он пропал и, скорее всего, погиб в джунглях или сбежал туда и теперь носа не кажет. Да и не смог бы он этого сделать сам, тут задействованы слишком большие силы и средства. И особняк взорван, ВЗОРВАН!

Странно это всё, очень странно, и значительные потери для его бизнеса, не говоря о том, что вложения в мексиканские концессии теперь висели на волоске. Эванс отложил газету и потёр переносицу, жест, который выдавал его беспокойство больше любых слов.

За окном, на Уолл-стрит кипела обычная жизнь: грохотали омнибусы, сновали клерки в котелках, и никто из этих занятых людей не подозревал, что в кабинете с массивной дубовой дверью решается судьба не только мексиканских кредитов, но, возможно, и его собственная. Эванс уже не молод, и такая встряска, как потеря генерала, с которым они делили не только прибыль от поставок промышленных товаров в Мексику, но и кое-что посерьезнее, выбивала из колеи.

— Джонс! — произнес он, не повышая голоса, но с той властной ноткой, которая заставляла секретаря появляться мгновенно.

Дверь бесшумно открылась, и на пороге возник молодой человек в безупречном сюртуке, с блокнотом в руке.

— Сэр?

— Что там от нашего человека в Мехико есть? — спросил Эванс, глядя прямо перед собой на портрет президента Кливленда. — Я же велел связаться с ним сразу после получения этих известий?

— Ответа пока нет, сэр, — тихо сказал Джонс. — Последняя телеграмма пришла три дня назад. В ней говорится, что полиция топчется на месте, имени убийцы они не узнали, а генеральские друзья предпочитают не распространяться о том, что произошло.

— Пусть все агенты займутся этим вопросом, — оборвал его Эванс. — Мне нужно имя, Джонс. Имя или хотя бы приметы убийцы. Генерал де ла Вега слишком много знал о наших делах, и если его убрал кто-то из своих, то этот кто-то может прийти и сюда.

— Есть ещё письмо, которое получил Карлос Обрегон, — осторожно напомнил секретарь. — Довольно странное письмо. Вот справка о графологической экспертизе почерка и манеры письма.

— Читай.

— Сию секунду, мистер. Так, здесьуказали следующее: «…написано от руки, но почерк намеренно искажён, имеются странности, как будто письмо написано человеком, хорошо знающим испанский, но при этом являющимся иностранцем».

— В смысле? — удивился Эванс.

— Ну, как тут сказано: есть некоторые особенности написания слов испанцами и мексиканцами, а также людьми, которые хоть и грамотно пишут, и отлично разговаривают на испанском, но всё равно допускают мелкие ошибки.

— М-м-м, дьявол кроется в мелочах.

— Да, шеф, и здесь эти ошибки указаны. Нет сомнения, что письмо писал иностранец.

— Понятно, то есть это явный наёмник?

— Так считают эксперты, шеф.

Эванс откинулся в кожаном кресле, взял со стола серебряный портсигар, достал тонкую сигару, щёлкнул крышкой. Закурил, выпустил дым в потолок, прищурился.

— Наёмник, — повторил он задумчиво. — Это уже кое-что. Наёмников не нанимают за спасибо. Кто-то заплатил ему, и заплатил хорошо, раз он убрал генерала и его подручного. Вопрос только, кто? Конкуренты? Повстанцы? Или, может, свои же из Мехико, которым генерал перешёл дорогу?

— Мы проверяем всех, мистер Эванс, — Джонс говорил спокойно, но с той ноткой деловой озабоченности, которую его босс ценил больше всего. — К сожалению, пока зацепок нет. Полиция в Мехико молчит, газеты пишут что попало. Единственный человек, кто мог что-то знать — Карлос Обрегон, но он после получения письма заперся в своём доме и никого не принимает.

— Обрегон — трус, — бросил Эванс, стряхивая пепел. — Я его хорошо знаю, он боится собственной тени. Но если его напугали до такой степени, что он сидит в четырёх стенах, значит, письмо — не пустая угроза.

Он замолчал, обдумывая ситуацию. В кабинете тикали напольные часы в раме из красного дерева, подарок от одного английского партнёра. На Уолл-стрит уже смеркалось, и в окнах напротив зажигались жёлтые квадраты света.

— Ладно, — произнес Эванс наконец. — Забудем пока про имя. Ищем не имя, а того, кто за этим стоит. Наёмник — всего лишь инструмент. Найди, кто нанял его, и тогда мы выйдем на исполнителя.

— Это сложнее, шеф, — признал Джонс. — В Мексике сейчас каждый действует сам за себя. Кастовая война, борьба за рудники и концессии, торговля сизалем — везде крутятся такие деньги, что за них убивают без колебаний.

— Я знаю, — усмехнулся Эванс, — потому я в этой игре. Джонс, подключи нашего человека в Британском Гондурасе. Пусть поспрашивает среди торговцев оружием. Если наёмник — иностранец, возможно, он закупался там, а не в Мексике. Англичане в Гондурасе много чего продают, и языковой барьер для них не помеха. Купил же он где-то взрывчатку?

— Будет сделано, сэр.

— И ещё, — добавил Эванс, когда секретарь уже взялся за дверную ручку. — Отправь телеграмму Карлосу Обрегону. Напиши, что я предлагаю ему встретиться. Не в Мехико, а здесь, в Нью-Йорке. Пусть приедет, я оплачу дорогу. Трусы любят, когда за них платят.

— Понял, шеф.

Дверь закрылась. Эванс погасил сигару в тяжёлой пепельнице, достал из сейфа небольшой кожаный блокнот, раскрыл на странице, помеченной как «Мексика — расходы», и карандашом приписал внизу: «Поиск наёмника — 2 тыс. долларов предварительно».

Цифра вышла внушительная, но он вывел её без колебаний. Тот, кто убил генерала де ла Вегу, перерезал ниточку, которая вела к половине его южных доходов. Ниточку надо пришить обратно или найти того, кто её перерезал, и перерезать ему горло.

— Добро пожаловать в большой бизнес, — пробормотал он себе под нос и захлопнул блокнот.

Падре Антонио никогда не отстранялся от печати и всегда внимательно следил за новостями. Вернее, за новостями следил один из его многочисленных помощников-монахов. Этот монах проживал в монастыре и не пропускал ни одной значимой вести, написанной в газетах. А уж подобного рода известия пропустить оказалось попросту невозможно.

Новость об убийстве генерала де ла Веги падре воспринял с удовлетворением, значит, Эрнесто смог добраться до него. Родной дядя Эрнесто, дон Альберто Вальдеромаро, тоже уже наверняка слышал об этом, и им будет что обсудить. Если малыш сумел добраться до генерала, значит, он сможет добраться и до человека, на которого указал он, настоятель монастыря Сан-Франциско в Мериде. И если Эрнесто справится, значит, не зря в него вкладывалось столько сил и надежд, и у церкви появится свой меч, вернее, стилет, что станет разить верно и без промаха, в самое сердце.

А через три недели подоспела следующая новость, которая заставила чаще забиться сердце старого падре. Эрнесто смог выполнить его задание, и сделал это весьма нетривиальным способом, взорвав масонскую ложу вместе с одним из её главных обитателей. И за последние десять лет это оказалась самая лучшая новость, о которой падре слышал.

Встав с кресла, он прошёлся по узкой келье, бормоча про себя слова молитвы, тем самым замаливая грехи своего подопечного. И пусть Бог далеко, пусть Он знает, что они скорбят, совершив данный проступок. К сожалению, жизнь не делает скидку на терпение и смирение, и иногда приходится совершать неблаговидные поступки, как во славу Господа, так и во имя Его защиты. Что же, этот грех он будет замаливать долго, но и цена, которую им пришлось заплатить, абсолютно оправдана.

Со смертью этого лживого масона Диасу станет нелегко, и он пойдёт на определённые уступки, на которые раньше не пошёл бы ни при каких обстоятельствах. А так ему придётся принимать в расчёт то, что сейчас произошло. Никогда ранее никого не взрывали и даже не пытались этого сделать. Эрнесто молодец, выбрал такой способ, в котором никто не сможет заподозрить руку церкви. Никто!

Падре Антонио подошёл к узкому, забранному решёткой окну и долго смотрел на залитый солнцем монастырский двор, где послушники в чёрных сутанах сновали по своим делам, не ведая, какие бури разыгрываются в душе их настоятеля. Мысли его текли неспешно, одна за другой, словно чётки в руках.

Диас был масоном. Это знали все, и не просто масоном, а членом Верховного Совета Шотландского ритуала, человеком, который в декабре 1889 года, как раз в эти дни, председательствовал на торжественном заседании Великого Символического Собора (Gran Dieta Simbólica), объединившего все ложи страны под его единоличным контролем.

Он пожимал руки братьям, произносил тосты за процветание Ордена, и на груди его поблёскивал масонский знак пеликана, символ самопожертвования, под которым он сам себя числил в иерархии. Вот ведь ирония судьбы: президент, носивший титул «Pelícano», считал себя неприкосновенным, полагая, что никто не посмеет тронуть его соратников. Теперь же он должен понять, что есть силы, не признающие ни масонских степеней, ни президентской власти.

«Нет, он не поймёт», — подумал старый священник с горечью. — Слишком долго он пил из этой чаши. Слишком многим обязан братьям по ложе.

И действительно, путь Порфирио Диаса к власти оказался вымощен масонскими связями. После поражения французской интервенции именно ложи помогали ему сохранять влияние, а в 1876 году вернуться из изгнания и поднять восстание. А теперь этот человек, который жонглировал интересами церкви, армии и помещиков, потерял одного из своих самых верных псов. Генерал де ла Вега был не просто военным, он являлся связующим звеном между президентским дворцом и теми, кто решал многие вопросы на границе с Мексикой и США.

Падре Антонио перекрестился и вернулся к столу, где лежала стопка свежих газет. Он пробежал глазами колонку новостей, но мысли его были далеко. Церковь, которую Диас официально держал на расстоянии, на самом деле давно уже плела свою паутину. Никто не отменял законов Реформы, никто не возвращал отобранных земель, но кто мешал священникам открывать школы, воспитывать детей в страхе Божьем, собирать сведения, которые потом оседали в нужных руках? Никто. Потому что Диас понимал: тронь он церковь, и сразу рухнет та хрупкая стабильность, ради которой он продал душу.

«Старый лис», — усмехнулся про себя падре, откладывая газету. — Он думал, что перехитрил абсолютно всех: и либералов, и клерикалов. Ан, нет.

Стук в дверь прервал его размышления.

— Войдите, — сказал он негромко.

На пороге появился молодой монах, запыхавшийся, в пыльной рясе, лицо которого покрывал обильный пот.

— Падре, — выпалил он, едва переведя дух, — от брата Хуареса из Кампече весточка. Его человек видел того, о ком вы спрашивали. Он жив и движется к Мериде.

Падре Антонио медленно кивнул, пряча глубоко внутри невольную улыбку.

— Хвала Всевышнему, — произнёс он. — Скоро у нас состоится разговор с сеньором Меркадером. Разошли весточки всем нашим людям, чтобы они перехватили его и привели в монастырь, боюсь, что юноша не собирается посещать старого падре, а сразу отправится в джунгли, а это неправильно и несправедливо по отношению к нему. Он нужен мне здесь для определённого разговора. А сейчас ступай, и поторопись, его не должны упустить!

— Слушаюсь, сеньор, гвардиан, — монах поклонился и вышел, а падре снова повернулся к окну.

Во дворе, в тени апельсиновых деревьев, двое послушников перебирали чётки, не замечая ничего вокруг. Солнце клонилось к закату, и длинные тени ложились на древние камни монастыря Сан-Франциско, обители, которая помнила ещё конкистадоров и знала тайны, способные потрясти саму основу президентского дворца в Мехико.

«Теперь главное, — подумал старый священник, — чтобы Эрнесто на время исчез, он ещё понадобится, но не сейчас».

Он опустился на колени перед распятием и начал читать «Отче наш», на этот раз не замаливая грехи, а прося силы для того, кто сейчас находился далеко, на пыльных дорогах Юкатана, и в чьих руках, сам того не ведая, лежало больше, чем одна человеческая жизнь.

В это время Пеликан, он же президент Порфирио Диас, рвал и метал, расхаживая по своему кабинету и буквально плюясь в лицо верховному полицейскому комиссару Мексиканской республики.

— Что происходит у меня в стране, я спрашиваю, что происходит? Буквально под боком президентского дворца разносят в щепки особняк, в котором собираются уважаемые люди! Мне самому там приходилось бывать! И что? Меня тоже могли убить?

Верховный комиссар, пожилой генерал в безупречном мундире, стоял навытяжку, боясь проронить хоть слово. Кабинет в Национальном дворце, с его высокими потолками и старинными фресками, казался сейчас тесной клеткой, по которой метался разъяренный зверь. Диас подошел к массивному письменному столу, оперся кулаками о столешницу и склонился к самому лицу подчиненного.

— Зачем я вас держу и трачу деньги? Чтобы вы скрежетали зубами и разводили руками? Нужно найти негодяя, который это устроил, достать его хоть из-под земли! И немедленно, слышите, немедленно⁈

— Си, сеньор президент, — выдавил из себя комиссар, чувствуя, как по спине стекает холодный пот.

— Никаких «си»! — рявкнул Диас, выпрямляясь. — Это не просто бандит, это враг государства. Он посмел ударить в самое сердце столицы. Если масоны думают, что можно безнаказанно взрывать их же собратьев, то они ошибаются. Погибли члены Верховного Совета Шотландского ритуала, и они должны быть отомщены!

Он замолчал, отошел к высокому окну и уставился на снующие по площади фигурки пешеходов. Где-то там, среди этой суетливой толпы, мог скрываться тот, кто разрушил покой его ближайшего окружения. В голове генерала пронеслась мысль: «Если взрывчатка подложена там, куда хожу я, значит, моя охрана ни на что не годна. И это сейчас, когда я только начал выстраивать свой новый порядок».

Он резко повернулся к комиссару, и его голос стал холодным, как лезвие мачете.

— Через три дня я жду доклад. Имя, приметы, связи. Если вы не найдете преступника, будете уволены в отставку. Убирайтесь!

— Слушаюсь, сеньор президент! — комиссар попятился к двери и выскользнул вон, оставив Диаса одного в тишине огромного кабинета.

Президент Мексики, масон «Пеликан», тяжело опустился в кресло, вытер платком вспотевший лоб и нажал потайную кнопку под столом. Из двери, скрытой за книжным шкафом, бесшумно появился адъютант в штатском.

— Полковник Родригес, — устало произнес Диас. — Отправьте срочную телеграмму в Веракрус. Пусть прочешут и перетряхнут весь порт. И свяжитесь с генералом Рейесом в Монтеррее. Возможно, эта гадина попытается сбежать через Техас.

— Сделаю, сеньор президент, — ответил адъютант, делая пометки в блокноте.

— И еще… — добавил Диас, прикрывая глаза. — Распорядитесь, чтобы завтра утром мне доложили о настроениях в армии. Это не просто убийство. Это сигнал, и тот, кто его послал, хочет, чтобы мы дрожали. Но дрожать будем не мы.

Адъютант бесшумно исчез, а Диас остался один, размышляя о том, что игра, в которую он так долго играл, внезапно стала слишком опасной. Враг, которого он не видел, уже нанес удар. Ответ должен оказаться быстрым и страшным. Он должен затмить саму мысль о сопротивлении его режиму. Но в кого надо бить, вот в чём вопрос⁈

Гнев президента, что имел в виду развалины особняка на бульваре Пасео-де-ла-Реформа, казался всепоглощающим, но за ним стоял холодный, аналитический ум диктатора. За годы у власти он научился просчитывать угрозы, и сейчас, в своём кабинете, он перебирал мысленно список врагов, у каждого из которых имелись и мотивы, и возможности.

Как Великий Мастер Шотландского устава, который незадолго до описываемых событий, в декабре 1889 года, председательствовал на торжественном заседании Великого Символического Собора, объединившего все ложи страны под его единоличным контролем, Диас прекрасно понимал хрупкость этого единства.

Внутри самого масонства зрело недовольство его всевластием, а конкурирующие ложи имели свои амбиции и интересы. Не были ли эти люди, собравшиеся в ложе, политическими соперниками его собственных сторонников, ставшими жертвами внутриорганизационной борьбы? Возможно, они навлекли на себя гнев тех, кто решил покончить с ними раз и навсегда.

Более тревожной и вероятной казалась ему угроза из его собственного ближайшего окружения. Технократы-позитивисты, известные как «сьентификос» (Científicos) — эти «учёные» советники, возглавляемые кланом всесильного министра финансов Хосе Ивеса Лимантура. Формально они были его опорой, но их европейский лоск, презрение к простому народу и растущая жажда власти давно вызывали у Диаса подозрения. Лимантур и его люди просчитывали всё до мелочей и, если бы они решили, что старый генерал мешает их прогрессу или стал неудобен для их амбиций, избавиться от конкурента в собственной ложе стало бы для них задачей почти академической.

Другие группы вызывали у Диаса простое раздражение. Одной из главных головных болей для него оставались либералы. В 1889 году именно они стояли у истоков создания политических клубов, призывавших к переменам, и использовали прессу для критики его всевластия. К 1889 году его противостояние с этим лагерем длилось уже не одно десятилетие.

В последние годы в политических кругах набирал силу человек, которого Диас сначала считал верным псом, но который теперь внушал ему всё большее беспокойство — генерал Бернардо Рейес. Этот харизматичный губернатор Нуэво-Леона стал настоящим «хозяином» севера, создавшим собственную сеть шпионов и сторонников. Пока он клялся в верности, набирая политический вес, Диас не мог исключать, что Рейес, желая ускорить свой приход к власти, мог организовать взрыв, чтобы дискредитировать его. Ведь убитые в ложе оказались из другого лагеря.

Также Диас хорошо помнил свои слова: «Преследование Церкви означает войну». И хотя он заключил с ней хрупкое перемирие, наложившее отпечаток на всю политическую жизнь, он знал, что в ризницах не утихали заговоры. Епископы, формально подчинившиеся режиму, терпели его лишь до поры, а их влияние на умы в сельской глубинке оставалось огромным. Взрыв, устроенный в самом сердце враждебного им масонского оплота, был в их стиле: это удар из тени, без лишнего шума, но с большим смыслом. Если бы его удалось списать на радикалов, руки церкви остались чисты, а он лишился бы важных союзников.

И, наконец, существовала угроза хаоса, которую он презирал, но не мог игнорировать. Маргиналы, городские низы, радикалы, мечтающие разрушить старый мир. Анархисты уже пытались покушаться на него самого, и их методы являлись столь же жестокими, сколь и бессмысленными. Не мог ли какой-нибудь безумец, вдохновлённый идеями всеобщего равенства или движимый жаждой мести, решить начать «охоту на масонов»? Это вполне в их духе.

Диас не знал, кто прав, но он знал одно: кто-то бросил ему вызов. Его сеть информаторов и шпионов сейчас должна заработать на полную мощность. Кто бы ни стоял за этим взрывом: старые враги, амбициозные генералы или «учёные» советники, они должны быть найдены и уничтожены, чтобы самому остаться у власти. Или они, или он, другого не дано!

На следующий день я всё же добрался до Кампече и въехал в город в послеобеденное время. Я переживал, что не смогу найти своего преданного товарища и друга индейца Кан Эка, но он оказался в той самой гостинице, где я его и оставил. Я очень обрадовался, застав его на месте, как и он, увидев меня. Не сдержав эмоций, я крепко обнял Кан Эка, после чего, спустившись в местное кафе, мы отметили нашу встречу распитием самой лучшей текилы.

На следующий день рано поутру я сходил к порту и откопал спрятанную заначку, что так и покоилась в тайнике в целости и сохранности. Теперь я полностью готов к отъезду. Деньги у меня имелись, ещё и на банковском счёте лежала сумма на предъявителя, к тому же, возле моей асьенды был организован тайник со всякой всячиной индейской, так что, если особенно не шиковать, на первое время должно хватить. Да и не до шика мне сейчас.

Вернувшись в гостиницу, мы собрали свои вещи, приготовили винчестеры (к тому арсеналу, что я и так вёз с собой) и направились к выходу. Я планировал выехать в сторону Мериды, а оттуда сразу отправиться в джунгли, но не тут-то было.

Мы с Кан Эком только успели отойти от здания гостиницы на полквартала, как из бокового переулка вынырнули двое. Оба в простых пончо, широкополые сомбреро надвинуты на самые глаза, а руки держатся на поясах, там, где у обычных людей ножи, а у этих, как я сразу приметил, кобуры под куртками. Кан Эк напрягся, его правая рука скользнула к мачете, но я едва заметно покачал головой.

Первый, пониже ростом, с обветренным лицом и шрамом через всю щеку, шагнул вперёд.

— Сеньор Меркадер? — спросил он вежливо, но с той особенной интонацией, когда спрашивающий уже знает ответ.

Я промолчал, разглядывая их. Второй, повыше, стоял чуть позади и смотрел поверх моей головы, словно высматривая кого-то на улице. Профессионалы. Не уличные грабители, не полицейские ищейки.

— Наш хозяин просил передать, — продолжал первый, — что вы должны заехать к нему. Ненадолго. Это в ваших же интересах.

— А если я спешу? — спросил я, стараясь, чтобы голос прозвучал равнодушно.

— Тогда хозяин просил напомнить вам о падре Антонио, — ответил шрамолицый, немного приподняв сомбреро, — и о вашем долге.

— Где? — спросил я, бросив короткий взгляд на Кан Эка. Тот молчал, но его пальцы уже сжимали рукоять револьвера.

— В Мериде. Падре будет ждать вас в церкви Сан-Хуан-де-Диос. Одного, — добавил он, глядя на индейца, — без друга.

Кан Эк дёрнулся было вперёд, но я положил руку ему на плечо.

— Я понял. Когда?

— Завтра вечером. Добравшись до Мериды, езжайте сразу в церковь, как раз к этому времени уже стемнеет и вас никто не увидит и не узнает.

— Хорошо, я буду.

Они синхронно кивнули, качнув своими сомбреро и, развернувшись, исчезли в том же переулке, из которого и появились, а я поехал дальше, поняв, что от разговора с падре не уйти. Ну, что же, наверное, это правильно.

Мы проехали мимо рынка, где торговки монотонными криками зазывали покупателей, мимо глинобитных стен и колодца с облупившейся статуей Девы Гваделупской, и наконец выехали из города. Добравшись на следующий день до Мериды, я дождался, когда окончательно стемнеет и, оставив лошадь с Кан Эком, отправился пешком на встречу с падре.

Улицы Мериды к этому времени уже опустели, и по ним шатались только те, кому не страшно ходить в этот поздний час. Я не боялся, как не боялись и те, кого я встречал, быстро скрываясь в противоположном направлении.

Церковь Сан-Хуан-де-Диос стояла на отшибе, полускрытая кронами старых лавров. Двери её оказались распахнуты, и оттуда тянуло ладаном и прохладой.

— Входите, сеньор, — сказал очутившийся в дверях монах и отступил в сторону.

Я перекрестился, не столько от набожности, сколько машинально, и шагнул под своды. Внутри было сумрачно, а где-то в глубине, у алтаря, горела одинокая свеча, и при её свете я разглядел фигуру в чёрной сутане, стоящую на коленях перед распятием. Фигура медленно поднялась и обернулась.

— Здравствуй, Эрнесто, — произнёс знакомый голос. — Так и знал, что ты проедешь мимо Мериды и не заглянешь ко мне на пути в джунгли.

Падре Антонио вышел из тени, и его глаза, спокойные и мудрые, с той же смесью отеческой заботы и холодной расчётливости, которую я запомнил ещё по первой встрече, смотрели на меня в упор.

— Падре, — сказал я, поклонившись, — я не думал, что вы покинете свою обитель ради встречи со мной.

— Господь велит заботиться о пастве, — усмехнулся падре. — А ты, мой мальчик, заслужил личную встречу, выполнив моё задание.

— Я всегда выполняю домашние задания, падре.

— Домашние? Ха, Эрнесто, ты не перестаёшь удивлять меня своей логикой. Что ж, из тебя бы получился лучший ученик в католической школе. Хотя, я бы даже сказал, что не в обычной школе, а в иезуитской, но это я уже сгущаю краски.

Он помолчал, внимательно разглядывая меня.

— Как ты догадался сделать то, что сделал, именно этим способом?

— Бог подсказал, — хмуро ответил я.

— Не богохульствуй, Эрнесто. Бог не направляет людей на убийство. Я понимаю, ты не ожидал, что я тебя найду через людей, преданных церкви, но всё же, не стоит так отвечать.

— Извините, падре, — повинился я. — Я сильно устал в дороге и едва не погиб в горах, столкнувшись с бандитами, а уж то, что мне пришлось пережить в Мехико и рядом с ним, и вовсе не стоит пересказывать.

— Я не заставляю тебя, сын мой, говорить лишнее. Господь хранит тебя на твоём пути. Я решил встретиться с тобой в этой церкви, чтобы избежать лишних глаз и досужих разговоров. Чем меньше о тебе знают и слышат, тем лучше для тебя, особенно сейчас. Ты принёс большое благо церкви, и церковь тебя не забудет, — он сделал паузу. — У тебя ещё остались деньги?

— Да, падре. Мне хватит, чтобы добраться до джунглей и жить, обеспечивая племя, которое меня приютит, и продовольствием, и оружием, в течение года или двух. Хватит и чтобы вернуться, но дальше не знаю. И моя асьенда…

— За асьенду не беспокойся, с ней всё будет хорошо. Права на землю останутся за тобой. Я не могу обещать, что доход от неё увеличится, скорее, он уменьшится, но и с молотка она не уйдёт. У меня есть люди, которые смогут позаботиться о ней должным образом. Все деньги, вырученные с продажи сизаля с её плантаций, я стану складывать на твой счёт до востребования.

— Спасибо, падре, теперь я спокоен.

— Ты планируешь уехать в джунгли?

— Да, падре.

— Я хотел бы получать от тебя иногда весточки, сын мой.

— Я постараюсь присылать своих людей с личным письмом к вам.

— Хорошо. Не забывай ни меня, не своего родного дядю, — голос падре стал жёстче. — И главное, что я тебе хотел сказать. Пока ты не устранишь мистера Эванса, он не успокоится. А вот с его исчезновением от тебя отстанут. Не останется ничего личного к тебе, и сразу будет другое отношение, а опыт неудачника никто повторять не станет. Американцы, они, как и обычные бандиты, если не удалось ограбить быстро и противник сильнее, то сразу уходят в сторону, выискивая более лёгкую добычу.

— Я понимаю, падре, но у меня пока нет для этого ни возможностей, ни средств. В США я ни разу не был и совсем не говорю по-английски.

— Гм, ты прав. Но я помогу тебе, найду и переводчика, и невольного попутчика, если ты всё же решишься на это.

— Я решусь, но не ранее, чем через год.

— Хорошо. За год много воды утечёт. Я подберу тебе напарника, о тебе к тому времени уже забудут, как и о том, что ты натворил в Мехико.

Падре перекрестил меня, коснувшись плеча сухой, холодной рукой, и я почувствовал, как меня отпускает напряжение, не до конца, но хотя бы настолько, чтобы сделать следующий вдох без опаски. Он дал мне понять, что я не один, за моей спиной стоит сила, которую не запугать ни масонскими ложами, ни американскими банкирами.

— Ступай, — сказал он тихо, — и помни, что когда придёт время, я пришлю тебе весточку, если буду знать, где тебя искать.

Я поклонился ещё раз, повернулся и пошёл к выходу, чувствуя на затылке его взгляд. Монах в дверях молча посторонился, пропуская меня в залитую густой и липкой темнотой паперть. Оглядевшись и положив руку на кобуру с револьвером, я быстро зашагал в ту сторону, где остался Кан Эк с нашими лошадьми и довольно быстро нашёл его.

Кан Эк ждал меня, где я его и оставил, привалившись плечом к стволу старого лавра. Его винчестер висел на ремне, перекинутом через плечо, а лицо оставалось непроницаемым, как у настоящего индейца, привыкшего не задавать лишних вопросов.

— Всё? — спросил он коротко.

— Всё, — ответил я и вскочил в седло. — Едем в асьенду, а потом сразу в джунгли. Есть ещё одно дело, но оно подождёт и год, и два.

Кан Эк кивнул, не уточняя, молча пришпорил своего коня и мы двинулись прочь от церкви Сан-Хуан-де-Диос, оставляя позади и падре, и Мериду, и все тревоги, что ещё недавно душили меня.

Лошади шли шагом, но в голове моей всё скакало галопом. Мистер Эванс, человек, которого я никогда не видел, но который уже крепко держал ниточку моей жизни. Убить его? В Нью-Йорке? Не зная чужого языка, без связей, без прикрытия? Падре обещал помочь, но помощь церкви никогда не бывает бесплатной. За всё придётся платить, если не деньгами, то новой кровью.

Я вздохнул и потрепал лошадь по шее. Джунгли ждали. Там, среди москитов и лихорадок, среди майя, которые приняли меня как своего, я мог хотя бы на время забыть о том, кем стал. А потом… потом будет видно. Доехав до ближайшей придорожной гостиницы, мы остановились в ней на ночь, а утром продолжили свой путь.

Солнце клонилось к закату, и длинные тени ложились на дорогу, ведущую на юг, в зелёную, непроходимую чащу. Мы ехали молча, и тишина эта была красноречивее любых слов.

Я многое передумал, пока мы ехали к асьенде. В неё я заезжать не стал, а отправил туда Кан Эка, чтобы он всё разузнал и заодно забрал охотничье ружьё убитого мною когда-то наёмника-полковника. Сам же я опустошил свой тайник, забрав из него деньги и оставив культурные ценности майя.

Кан Эк ушёл вечером, оставив меня одного в немыслимом напряжении: я не знал, чего ожидать. Слова падре меня подбодрили, но до конца верить ему я не собирался. Когда травят, как дикого зверя, трудно кому-то доверять. Обидно, когда воюешь за свою страну, а тебя за чьи-то происки начинают гнобить, вынуждая становиться не безобидным плантатором, а опасным хищником. Что ж, они сами этого хотели, и я вынужден играть по чужим правилам, но игра у меня будет своя.

Падре гениально подвёл меня под свои задачи, но я знаю будущее, а он нет, и поэтому ещё неизвестно, куда повернётся моя судьба, и чем всё закончится. А сейчас мне нужно бороться за жизнь. Я поправил кобуру с двумя старыми, доставшимися ещё в наследство револьверами, проверил многозарядный винчестер и охотничье ружьё с оптическим прицелом.

Что ж, я очень вооружён и оттого опасен, но один в поле не воин, поэтому ждём, кого сможет привести с собой Кан Эк. Уходя, я сказал, чтобы люди решили: кто пойдёт со мной в джунгли добровольно, а кто откажется, оставаясь в асьенде.

Все получилось, как я и предполагал. Кан Эк явился ранним утром и привёл с собой всего лишь пятерых человек. Одним из них оказался Пабло, что решил не расставаться со мной, другим Педро, которого я когда-то вынес раненого практически на себе из сельвы. Трое других были мне незнакомы, они присоединились к отряду совсем недавно, а сейчас решились уйти со мной. Все они оказались молодыми и нищими, как церковные мыши. Что ж, так даже лучше. Вместе со мной и Кан Эком нас уже семь человек, а это более, чем достаточно, чтобы отбиться даже от многочисленного отряда.

У всех при себе имелись дробовики и винтовки. У Пабло и Педро даже многозарядные карабины: если Пабло я такой подарил, то Педро купил себе сам, обменяв на собственные трофеи. Оставалось лишь проститься и тронуться в путь.

Я премировал всех, кто пошёл со мной, выдав по десять песо, и, пришпорив лошадей, мы двинулись, держа курс в сторону сельвы, где пряталось от врагов племя ишканхи и где меня ждала, ну, я надеялся на это, индейская девушка по имени Ишчель, дочь младшего касика и племянница верховного вождя племени ишканхи.

На третьи сутки дорога закончилась, сменившись едва заметной тропой, а потом и вовсе мы стали передвигаться лишь по приметам, которые Кан Эк читал как раскрытую книгу. Лес сомкнулся над нами, влажный, душный, полный шорохов и криков. Лошади шли с трудом, то и дело поскальзываясь на мокрых корнях.

Мы не разговаривали. Кан Эк двигался впереди, я за ним, остальные ехали молчаливой вереницей за нами. Каждый был занят своим: кто следил за ветками, чтобы не хлестнуло по лицу, кто прислушивался к звукам за спиной. Педро замыкал отряд, и я знал, что он не пропустит ни одного подозрительного шороха.

Через час пути Кан Эк поднял руку. Все замерли.

— Впереди вода, — сказал он тихо. — Ручей разлился после дождей. Придётся идти вброд.

Мы спешились. Я подошёл к краю, мутная вода бурлила между камнями, но дно, кажется, было твёрдым. Кан Эк первым перешёл на другой берег, вода доходила ему до пояса. Затем потянулись лошади. Моя шарахнулась было назад, но я удержал, прикрикнул, и она покорно побрела вслед за остальными.

Пройдя ещё немного, Кан Эк остановил отряд.

— Барра-Юм, дальше лошадей нужно оставлять, они не пройдут, да и кормить их будет нечем.

Я кивнул.

— Пабло, мы сейчас найдём подходящую стоянку и остановимся на ней, а ты с Педро забирай лошадей и езжай в сторону Вальядолида, там продай их, да смотри, не продешеви, купи на вырученные деньги трёх ослов и продукты, что пригодятся нам в сельве, и езжайте на них сюда. Мы вас будем ждать неделю, этого времени вам должно хватить, чтобы доехать до окрестностей Вальядолида, продать лошадей и вернуться обратно.

— Си, сеньор, сделаем.

К вечеру мы выбрались на сухое место: небольшой холм, поросший карликовыми пальмами. Кан Эк сказал, что здесь можно заночевать, и мы стали располагаться лагерем.

Я сидел у разложенного костра (дыма почти не было, огонь давал больше света, чем тепла), и смотрел на своих людей. Шестеро. Много это или мало? Для жизни в джунглях этого достаточно, а для войны нет. Кан Эк вернулся к костру после обхода лагеря, молча сунул мне в руку кусок вяленого мяса и сел рядом.

— Ты не веришь падре? — спросил он на своём наречии, зная, что я понимаю.

— Не верю я уже никому, — ответил я так же тихо.

— И даже мне?

Я посмотрел на него. Его лицо, скрытое в тени, казалось вырезанным из тёмного дерева.

— Тебе верю, — сказал я.

— Хорошо.

Огонь догорал, Кан Эк ушёл спать. Я остался сидеть, глядя на угли, и думал о том, что впереди только джунгли, лихорадка, москиты и неизвестность. Но где-то там, в зелёной чаще, меня ждёт Ишчель, и это уже стоило того, чтобы выжить. Да и дух, что зовётся Кукульканом, в сельве вновь станет приходить ко мне, какое-никакое, а всё же развлечение.

Утром Пабло и Педро увели лошадей на продажу, а мы остались в лагере, осматривая окрестности на предмет поиска враждебных нам индейцев-крусоб. К счастью для нас, поблизости их не оказалось, а через шесть дней в лагерь вернулись Пабло и Педро, ведя за собой трёх ослов, нагруженных провизией и боеприпасами.

Им повезло удачно продать лошадей, выторговав за них среднюю цену, и закупиться всем необходимым, после чего вернуться к нам, не повстречав никого на своём пути. Впрочем, обо мне в Вальядолиде почти забыли, ведь с того времени, как я увёл свой отряд, прошло уже почти четыре месяца, а у людей короткая память.

Собрав лагерь, мы углубились в сельву. До главного селения ишканхи мы шли почти две недели, уже зная путь к нему, и всё равно опасности подстерегали нас на каждом шагу; пришлось даже по краю пройти мангровые болота, где погиб один из осликов.

И всё же, мы добрались до селения, где обитал Верховный вождь ишканхи Кан-Хой-Читам, без значительных потерь. Верховный жрец к этому времени уже ушёл к предкам, и его место занял другой, по имени Иш-Мас. Нас обнаружили гораздо раньше, на подходе, поэтому наше появление не оказалось новостью и встретить меня вышли все жители главного селения.

Чуть позади вождя стояла дочь его младшего брата Ишчель, ради которой я, собственно, и вернулся. Покидая племя полтора года назад, я оставлял юную девушку угловатым подростком с резкими и некрасивыми чертами лица, ещё плоской фигурой и несдержанным характером, но сейчас наблюдал нечто совершенно другое.

Да, черты лица по-прежнему оставались резкими: чётко очерченные тонкие губы, пронзительные чёрные глаза, скуластое лицо, сейчас смягчённое юным возрастом, и длинные, жёсткие чёрные волосы, но всё остальное явно претерпело изменение к лучшему. Позади вождя стояла уже во всём оформившаяся девица с высокой грудью, что оттягивала её платье далеко вперёд, тонкой талией и длинными, хоть и излишне худыми ногами.

Увидев меня, она подалась вперёд, посмотрев в мои глаза, и я увидел в них настоящую любовь и жажду встать рядом со мной в жизни. Во встречном взгляде я дал ей ответ, от которого она тут же потупилась, а её щёки накрыл сильный румянец, что едва смог пробиться через смуглую кожу.

— Приветствую тебя, Барра-Юм. Ты очень долго отсутствовал, но всё же вернулся. Мы рады видеть тебя!

— Я тоже, Верховный вождь. Я долго отсутствовал, потому что дома меня ждало много неприятностей, но я прошёл через значительные испытания и теперь готов жить с вами, пока мой долг вновь не позовёт меня.

— Живи с нами, сколько тебе заблагорассудится. Твоё слово об Ишчель ещё в силе?

— Да, — кратко ответил я и бросил взгляд на девушку, что тут же вновь вспыхнула, теперь уже не от смущения, а от радости.

Это вызвало понимающую улыбку у вождя и, не став дальше пытать меня прилюдно вопросами, он широким жестом указал на селение.

— Располагайся. Тебя отведут в дом, а твоих воинов распределят по всему селению.

— Хорошо, — кивнул я и отправился вслед за вождём.

Дом, который отвели мне, стоял на отшибе, под сенью огромной сейбы. Стены из утрамбованной глины, крыша из пальмовых листьев, внутри на полу лежала циновка, возле очага стояли глиняные сосуды с водой и маисом. Просто, но чисто. Я бросил свой мешок в углу и вышел на порог.

Селение жило своей жизнью: женщины толкли зерно, дети возились в пыли с собаками, старики курили трубки в тени навесов. Мои люди уже разошлись по чужим домам, и только Кан Эк стоял у входа в соседнюю хижину, наблюдая за мной.

— Ты сделал правильный выбор, — сказал он по-испански, чтобы никто из чужих не понял. — Здесь тебя не достанут ни гринго, ни правительство.

— А что скажет твой народ? — спросил я. — Чужак, который женится на дочери касика?

— Мы все тут чужаки, — усмехнулся Кан Эк. — Я родился в горах, в другом племени. Ишчель — дочь младшего брата вождя, не наследница. Её могут отдать за того, кого она сама выберет, но вождь за спасение отдал её тебе, и она сама выбрала тебя. Вождь, жрец и сама Ишчель согласны, так редко бывает. Остальное — неважно. Ты очень много сделал для ишканхи, и будь твоя воля, ты мог выбрать себе в жёны любую девушку.

Я только кивнул, соглашаясь с ним, и он ушёл, а я остался сидеть на пороге, глядя, как солнце клонится к закату. Через час ко мне пришёл посыльный, мальчишка лет двенадцати, серьёзный, с повязкой на голове.

— Барра-Юм, вождь зовёт тебя на совет.

Я поднялся и пошёл за ним.

Совет проходил в большом доме вождя, длинном строении с низким входом, где на деревянных скамьях сидели старейшины. Кан-Хой-Читам восседал в центре, рядом с ним сидел новый верховный жрец Иш-Мас, худой старик с седыми волосами до плеч и глазами навыкате. Он окинул меня долгим взглядом, но ничего не сказал.

— Садись, Барра-Юм, — вождь указал на свободное место. — Мы обсудим твою свадьбу.

Я сел. Старейшины загудели, но Кан-Хой-Читам поднял руку, и все замолчали.

— Ты креол, — сказал он прямо, — но ты проливал кровь вместе с нашими воинами, ты не раз добывал для нас оружие и лекарства. Наши женщины шепчутся, что ты перевёртыш и умеешь заговаривать пули. Я не знаю, правда ли это, но ты привёл с собой людей, а люди — это сила. Ишчель хочет стать твоей женой. Ты спас её и дал нам оружие, но прежде, чем мы соединим вас, ты должен пройти очищение и принести дары.

— Какие дары? — спросил я.

— Ты уже привёз муку, порох и патроны. Это хорошо, но для свадьбы нужен ещё один дар, и это дар не для меня, а для жреца. Иш-Мас скажет какой.

Старик поднял голову и заговорил на ломаном испанском, пересыпая речь словами майя.

— Ты убил человека, и не одного. Это осквернило твою душу. Прежде, чем ты возьмёшь в жёны девушку из нашего рода, ты должен искупить кровь. Три дня ты будешь жить в лесу, не пить ничего, кроме воды, и не есть. На четвёртый день ты принесёшь в жертву белого петуха и чёрную курицу. Тогда боги очистят тебя.

— А если я откажусь? — спросил я.

Жрец усмехнулся, обнажив редкие зубы.

— Тогда свадьба не состоится. Ишчель выйдет за другого. Но я вижу твои глаза — ты не откажешься.

Я кивнул, а потом начал говорить то, что могло не сильно понравиться новому верховному жрецу, но это стоило ему сказать.

— А ты советовался с Кукульканом, слышал его голос, говорил с его духом, или ты пришёл на совет неподготовленным? Прежний жрец знал, кто я, и знал, почему и за что отдают мне Ишчель, она для меня подарок, а не награда.

Жрец, не ожидавший от меня такой отповеди, помолчал, переглянулся с вождём, затем ответил мне.

— Я буду разговаривать с Кукульканом, о слышащий его, но таковы наши обычаи, ты должен испытать себя, чтобы выжить в сельве, а кроме того, твои чувства должны подвергнуться серьёзному испытанию, о чём должна знать и невеста.

Я промолчал. Кан-Хой-Читам кивнул.

— Послезавтра на рассвете ты уйдёшь в лес. А мы начнём готовить пир.

— Хорошо, — я кивнул и в глубокой задумчивости покинул собрание.

Три дня в лесу дались мне тяжелее, чем я предполагал. Без еды, с одной флягой воды, под жужжанием непрекращающегося гнуса. Я сидел под деревом, считал часы и вспоминал всё, что натворил. Убийства. Ложь. Бегство. Может, эти языческие обряды и не смывают грехов, но они точно дают время для размышлений. А думать было о чём, однако виноватым себя я не считал, как, наверное, многие, оказавшись на моём месте.

На четвёртый день я поймал петуха и курицу, мне их оставили в плетёной клетке на краю селения, перерезал горло каждому и окропил кровью землю, как велел Иш-Мас. Потом вернулся в селение. Грязный, голодный, исцарапанный, но на удивление спокойный.

Ишчель ждала меня у входа в дом вождя. Она не бросилась мне на шею, только взяла за руку и повела к реке, где я смог вымыться.

— Ты сильно похудел, — сказала она, глядя, как я смываю с себя грязь.

— Зато теперь я чист перед твоими богами, — ответил я.

Она улыбнулась. Впервые за эти дни.

Свадьбу назначили на утро следующего дня. Меня разбудили затемно, две старухи из рода вождя принесли мне новую одежду: белые штаны из грубого хлопка, такую же рубаху и пояс, расшитый красными нитями. На шею повесили ожерелье из зёрен какао и маленьких раковин, знак того, что я теперь связан с этим местом.

— Иди, — сказала одна из старух, — стой у большого костра и не двигайся, пока не позовут.

Двор перед домом вождя был утрамбован и посыпан лепестками цветов. В центре горел костёр, дым от которого тянулся вверх, к ещё бледному небу. Вокруг собралось всё селение: женщины с детьми, воины с раскрашенными лицами, старики. Иш-Мас стоял у костра в длинном плаще из перьев и держал в руках пучок горящих трав.

Кан-Хой-Читам подошёл ко мне, взял за плечо и подвёл к жрецу.

— Ты, Барра-Юм, креол, но ты принял наше очищение и принёс дары. Ты обещал защищать нашу дочь? — спросил он громко, чтобы слышали все.

— Обещал, — ответил я.

— Ты обещал кормить её и не поднимать на неё руку?

— Обещал.

— Ты обещал, что твои дети станут говорить на нашем языке?

Я на секунду замер. Этого я не обещал, но, поймав взгляд Ишчель, стоявшей в толпе в белом платье с красной каймой, кивнул.

— Обещаю.

Старейшины одобрительно загудели. Иш-Мас поднял руки и начал петь, монотонно, заунывно, призывая богов земли и неба, дождя и кукурузы. Ему вторили женщины, и их голоса сливались в странный, гипнотический хор.

Потом из толпы вывели Ишчель. Она шла босиком, и при каждом её шаге кто-то из женщин бросал ей под ноги маисовые зёрна, чтобы жизнь оказалась сытной. Волосы её были распущены, в них вплетены белые цветы. Лицо раскрашено красной и жёлтой глиной — знак невинности.

Она встала напротив меня, и мы взялись за руки. Жрец обвязал наши запястья одной верёвкой, толстой, из волокон агавы, и начал водить нас вокруг костра. Сначала медленно, потом быстрее, под удары барабана. Три круга. Пять. Семь.

На седьмом круге он остановился и перерезал верёвку ножом из обсидиана. Половину бросил в огонь, половину отдал Ишчель.

— Теперь вы связаны не только здесь, — сказал он, указывая на землю, — но и здесь, — он коснулся моего и её лба. — Боги видели. Люди видели. Она твоя жена. Ты её муж.

Ишчель подняла на меня глаза, и в них стояли слёзы, но не горя, а счастья. Я наклонился и поцеловал её, впервые по-настоящему, при всех, и никто не засмеялся, не отвернулся. Только барабаны забили сильнее, и женщины запели громче.

Потом был пир. Жареные игуаны и местный парнокопытный, лепёшки с бобами, какао с перцем и мёдом, какой-то хмельной напиток из перебродившей кукурузы, от которого у меня зашумело в голове (лучше бы текилу пил). Мои люди: Пабло, Педро, Кан Эк сидели рядом, тоже пьяные и смеющиеся. Даже Иш-Мас улыбался, пусть и криво, в ответ на протянутую ему флягу с ромом.

Когда стемнело, Ишчель взяла меня за руку и повела в мой дом. Мы шли медленно, и я чувствовал, как дрожит её ладонь в моей.

— Ты не пожалеешь? — спросил я.

— Я ждала тебя полтора года, Барра-Юм, — ответила она. — Я не пожалею.

В доме горела свеча. На циновке лежали свежие листья и цветы. Она сама развязала пояс на платье, и её одеяние упало к ногам. Я посмотрел на неё, уже не на подростка, а на девушку, и понял, что поступаю правильно.

За стенами пели барабаны, где-то в джунглях кричала ночная птица. А я обнимал Ишчель, и мне казалось, что весь этот долгий кровавый путь, от Мехико до сельвы, я проделал не зря.

Упругая девичья грудь ткнулась в меня, возбуждая своей приятной наготой. Я обнял Ишчель и стал целовать её губы, лаская волосы, плечи, спину, и опускал руки всё ниже, к двум округлостям, что так приятно ложатся в мужские ладони. Едва оторвавшись от её губ, я переключился на её тело, давая ей возможность загореться страстью, чего легко добился и, дав ей скатиться в любовное безумие, отдался ей сам.

А потом была тишина. Только тяжёлое дыхание, стук сердец и запах, её запах, смешанный с дымом очага и сухими травами, разбросанными по циновке. Ишчель лежала у меня на груди, её пальцы чертили какие-то узоры на моей коже, и я чувствовал, как её тело ещё вздрагивает от пережитого.

— Барра-Юм, — прошептала она, не поднимая головы.

— Ммм?

— Я боялась, что станет больно. Но это было… похоже на огонь, который не жжёт, а согревает изнутри.

Я усмехнулся и поцеловал её в макушку.

— Это потому, что мы любим друг друга, — сказал я. — Без любви огонь жжёт, а с любовью только греет. И зови меня Эрнесто, а не Барра-Юм.

Она приподнялась, опираясь на локти, и заглянула мне в глаза. В сумраке дома её глаза блестели, как у кошки, каким-то внутренним огнём.

— А ты веришь, что любовь может длиться вечно?

— Не знаю, — честно ответил я, — но я готов попробовать.

Она снова опустила голову мне на грудь и закрыла глаза. Я лежал, смотрел в потолок из пальмовых листьев и слушал, как за стеной шумят джунгли. Где-то там, далеко, остались Мехико, погони, кровь и страх. Здесь и сейчас была только она.

— Завтра я покажу тебе свои секретные тропы, — пробормотала Ишчель сквозь сон. — Там, где растут самые сладкие плоды…

Я не ответил, она уже заснула, и я провёл рукой по её лицу, убирая с него жёсткие волосы, потом опустил голову на мягкий валик из шерсти неведомого животного и тут же провалился в глубокий сон.

Проснулся я от того, что кто-то легонько тронул меня за плечо. В доме было ещё темно, только в щели между пальмовыми листьями пробивался серый предрассветный свет. Ишчель сидела рядом на корточках, уже одетая, в той самой белой рубахе с красной каймой, но без пояса, босая. Волосы её были небрежно собраны в узел и несколько прядей падали на лицо.

— Ты спишь, Барра-Юм? — спросила она шёпотом.

— Теперь нет, — прошептал я в ответ и потянулся к ней.

Она увернулась, но мягко, без страха.

— Нам нужно встретить солнце. Так делают все жёны в нашем племени в первое утро после свадьбы. Иначе злые духи могут войти в дом.

Я вздохнул, сел на циновку, потёр лицо. Голова была тяжёлой после вчерашнего кукурузного напитка, но внутри царил странный покой, как после долгой бури.

— Хорошо, — сказал я. — Веди.

Она взяла меня за руку, и мы вышли из дома. Роса ещё не высохла, и босые ноги оставляли тёмные следы на утрамбованной земле. Селение спало, только кое-где дымились вчерашние костры да собаки повизгивали во сне.

Ишчель привела меня к краю селения, остановившись возле огромного плоского камня, поросшего мхом. Камень смотрел на восток, туда, где небо уже начинало розоветь.

— Садись, — сказала она, и мы сели рядом, плечом к плечу. Я обнял её за талию, и она прижалась ко мне, положив голову на плечо.

Мы молчали, глядя, как из тьмы рождается новый день. Первыми запели птицы: сначала одна, потом другая, потом сотни. Потом где-то далеко в джунглях заорал обезьяний ревун, и его поддержала вся стая. Ветер потянул с востока свежий, влажный поток, несущий запах цветов и гниющих листьев.

— Солнце идёт, — прошептала Ишчель.

Край огненного диска показался из-за зелёной стены, и мир мгновенно залился золотом. Я почувствовал тепло на лице, закрыл глаза и на секунду представил, что всё это не сон, не временное убежище, а настоящая жизнь. Та, в которой я не бегу, не стреляю, не оглядываюсь через плечо.

Ишчель повернулась ко мне, взяла моё лицо в ладони и поцеловала, долго, не торопясь, будто пробуя на вкус.

— Теперь мы настоящие муж и жена, — сказала она. — Боги видели.

— Боги видели, — повторил я и поцеловал её в ответ.

Вернувшись в дом, я полез в свой походный мешок, тот самый, с которым не расставался с самого Мехико. На самом дне, завёрнутое в кусок замши, лежало то, что я берёг для этого дня.

Ишчель сидела на циновке, поджав ноги, и наблюдала за мной с любопытством.

— Что ты ищешь?

— Нечто, что принадлежало моей матери, — ответил я, не оборачиваясь. — А до неё — её матери. И её матери до неё. Говорят, это кольцо носили ещё женщины в моём роду, когда испанцы только пришли на эту землю.

Я нашёл свёрток, развернул его и достал кольцо. Оно было тяжёлым, из старого золота, с тёмным налётом, его не чистили много лет. На гладкой внешней стороне не имелось никаких надписей, только с внутренней, почти стёртая временем, пробивалась гравировка, имя, которого я уже не мог разобрать, и год: 1583.

— Это тебе, — сказал я, протягивая кольцо Ишчель.

Она взяла его осторожно, двумя пальцами, и поднесла к лицу. Глаза её расширились.

— Золото? Настоящее золото?

— Да. Самое настоящее. Моя бабка говорила, что в нём заговор, кто наденет его от чистого сердца, тот будет счастлив в любви. Я не знаю, правда ли это, но…

— Но ты хочешь проверить, — закончила она за меня и улыбнулась. — Твоя бабка была мудрой женщиной, Барра-Юм. Даже если заговор не сработает, я всё равно буду носить его всегда.

Она надела кольцо на безымянный палец правой руки. Золото тускло блеснуло на её смуглой коже. Кольцо оказалось немного великовато, но Ишчель не обратила на это внимания, она смотрела на него, как на чудо.

— Спасибо, — прошептала она. — Никто никогда не дарил мне ничего подобного.

— Ты — моя жена, — сказал я просто. — Ты заслуживаешь большего.

Она снова поцеловала меня, на этот раз быстро, и выбежала из дома, чтобы показать кольцо подружкам. Я остался сидеть на циновке, слушая, как её звонкий смех разносится по всему селению, и впервые за много месяцев улыбнулся, не криво, не насмешливо, а по-настоящему, от души.

Медовый месяц пролетел незаметно, подарив мне много прекрасных эмоций и действительного наслаждения юной женой. Ишчель ничего пока не умела, но старалась изо всех сил, отчего её даже приходилось сдерживать. Цену её страсти я понял чуть позже, когда вернулся с очередной вылазки против индейцев-крусоб: она набросилась на меня с такой жадностью, будто мы не виделись годы, а не недели.

Ишчель хотела ребёнка от меня, и как можно быстрее, что же, её можно понять. В этом племени дети — это не только радость, но и сила, и продолжение рода, и залог того, что тебя не забудут, когда ты уйдёшь в землю.

Через три месяца я стал военным вождём, а через полгода совершил вылазку против контрабандистов, что решили напасть на наше селение. Не ушёл никто. Мы перебили их всех, до единого, а их товар — ружья и порох забрали себе. Крусоб стали бояться нас, а мы всё расширяли и расширяли зону влияния, заключая союзы с другими племенами, враждебными крусоб, и переманивая на свою сторону их селения.

Кан-Хой-Читам, старый вождь, глядя на мои успехи, только радовался и говорил, что боги не зря привели белого человека в их лес. Я так и не понял до конца, хвала это или насмешка, но я делал своё дело и защищал тех, кто стал мне семьёй. О своих дальнейших планах я не говорил, не желая пугать людей заранее.

А через год Ишчель родила мне дочь, которую мы назвали Мария.

Роды оказались тяжёлыми. Ишчель мучилась почти сутки, и я сидел у входа в дом, сжимая винчестер, готовый стрелять в любого, кто посмеет помешать старухам-повитухам. Когда, наконец, раздался тонкий, пронзительный крик, я едва не рухнул на землю от облегчения.

Старуха вышла с ребёнком на руках, красным, сморщенным, но живым, и протянула его мне. Я взял свою дочь впервые в жизни, и у меня задрожали руки, и хоть в прошлой жизни у меня были дети, но здесь всё оказалось по-другому. Ишчель, уставшая, бледная, но счастливая, приподнялась на циновке и улыбнулась.

— Мы назовём её Мария, — сказал я, глядя на дочь, — просто Мария.

Ишчель нахмурилась, она хотела дать ребенку индейское имя, связанное с богиней луны, но потом посмотрела на девочку и смягчилась.

— Мария, — повторила она, пробуя слово на вкус. — Странное имя для нашего племени. Но если ты так хочешь… пусть будет Мария, ведь это имя принадлежит твоей вере.

Она протянула руки, и я отдал ей дочь. Ишчель прижала девочку к груди, и та сразу затихла, прильнув к материнскому теплу.

— Она научится говорить на двух языках, — сказала Ишчель. — На языке отца и на языке матери, и будет сильной, как воин.

— Как её мать, — усмехнулся я и поцеловал жену в лоб.

Вождь Кан-Хой-Читам заглянул в дом, узнал, что родилась девочка, и одобрительно кивнул.

— Хорошо. Девочка — это будущие воины для наших сыновей. Пусть растёт здоровой.

Он ушёл, и мы остались втроём: я, Ишчель и маленькая Мария, завёрнутая в специально сделанные лично мною пелёнки, ведь индейцы не знали, что это и как ими пользоваться.

Через несколько дней, по обычаю майя, мы провели обряд наречения. Жрец Иш-Мас окропил девочку водой с лепестками цветов, прочитал заклинания и дал ей второе имя — Иш-Мария-Кан, что значило «Мария, дочь неба». Я не возражал. Пусть у неё будет два имени: одно для моего мира, другое для её.

Кан Эк принёс мне на ладони горсть кукурузных зёрен и сказал.

— Брось их в огонь. Это для того, чтобы она никогда не знала голода.

Я бросил, зёрна вспыхнули, и старый воин одобрительно хмыкнул.

Я смотрел на дочь и думал о том, что у неё, возможно, окажется совсем другая жизнь. Лет до десяти она будет расти здесь, под пологом джунглей, и знать только сельву, реку и любовь своих родителей. Может, это и есть то самое счастье, которого я так долго искал.

Но счастье, как и всё хорошее, заканчивается слишком быстро. Война в сельве шла полным ходом, и всё труднее было понять, кто с кем воевал и в чьём союзе находился. Несмотря на мои попытки связаться с Вальядолидом, получалось это плохо. Пару раз я смог отправить весточки падре, а получил от него только одну, что неудивительно.

В голову закрадывались разные мысли, в том числе и плохие, о том, что у меня нет больше асьенды, теперь она принадлежит церкви. А с другой стороны, какая мне разница, если я закрыл себя в сельве и вырваться отсюда окажется очень большой удачей. Да и вообще, на слишком многое уже завязался, пока я нужен церкви, они помогают мне, а когда перестану быть им полезным, то… то они уберут меня. Всё просто. Поэтому всерьёз я ни на какую помощь не рассчитывал, а имевшиеся у меня деньги тратил на покупку продовольствия и оружия.

Я даже смог договориться с контрабандистами, заключив с ними перемирие или, проще говоря, пакт о ненападении. Я, со своей стороны, не нападал на их караваны с оружием или на их дровосеков, а они продавали мне оружие. Именно мне, а не Верховному вождю, так как деньги я платил свои и искал другие возможности для покупки оружия. Впрочем, винтовок хватало, а вот боеприпасы к ним взять в сельве было неоткуда, кроме как купить.

Ближайшая цель моя казалась простой, как три копейки: взять власть в сельве, чтобы потом подмять под себя индейцев-крусоб, а затем выставить условия уже собственно Мексике. Но с этим всё окажется намного сложнее, и интрига, если таковая случится, всегда пойдет на грани фола, поэтому я делал всё для того, чтобы усилить ишканхи и ослабить крусоб, но не так, чтобы они уж совсем проиграли, воюя на два фронта. Это уже ни к чему. Мне ещё другие проблемы нужно решить за это время, и я их решу обязательно.

А пока я постепенно создавал небольшие боевые группы, сходные с пятёрками и боевыми тройками, для войны в джунглях, а чтобы заставить крусоб пойти именно на мои условия, придумал одну весьма наглядную для них вещь.

Я приказал своим людям не убивать пленных крусоб на месте, а приводить их в селение живыми. Сначала они не поняли, зачем это нужно, но я объяснил, что мёртвый враг — это всего лишь труп, который разлагается в джунглях и о котором через день забывают. А живой пленник, если с ним обойтись правильно, становится посланием.

Я выбрал трёх самых крепких и самых напуганных из тех, кого мы захватили в последней стычке. Им вырезали на спинах знак ишканхи, тот самый, что я видел на тотемных столбах в селении, но не глубоко, чтобы они не истекли кровью, а потом отпустили на все четыре стороны, предварительно накормив и дав воды.

— Идите, — сказал я через переводчика-индейца, — и расскажите своим, что видели. Скажите, что Барра-Юм не убивает тех, кто сдаётся. Но тех, кто продолжает воевать, он будет сжигать на кострах. И не просто сжигать, а сжигать перед лицом их женщин и детей, чтобы те запомнили, как выглядит огонь, который пожирает гордых воинов.

Моя тактика не сразу, но принесла свои плоды: через неделю в наше селение пришли двое индейцев из вражеского племени и попросили перемирия. Я принял их, угостил какао и объявил, что ишканхи не воюют с теми, кто не воюет против них. Если крусоб перестанут нападать на наши селения и станут пропускать наши отряды через свою территорию, мы не тронем их женщин и детей.

Это была уловка, и я знал, что крусоб тоже это понимают. Но война в джунглях — это не битва армий, а битва нервов: кто дольше выдержит и не сломается первым.

А пока я продолжал расширять зону влияния. Мы заключили союз ещё с двумя племенами, и теперь под моим командованием находилось почти триста воинов, немного для армии, но достаточно для ведения партизанской войны. Мои пятёрки и тройки действовали как ножи: быстро, тихо, смертоносно. Они нападали на отряды крусоб, уходили в чащу и исчезали, оставляя после себя только трупы.

Падре Антонио сейчас находился страшно далеко от меня и мало что знал обо мне или вообще ничего не знал, слишком большие расстояния и мало возможностей отправить весточку. Он ждал, когда я вернусь к делу Эванса, но я не торопился. У меня сейчас имелись жена, дочь, племя, которое начало считать меня своим. Я впервые за долгие годы чувствовал себя не беглецом, а человеком, который строит что-то своё.

Но я знал, что скоро это закончится: слишком много нитей вели ко мне, и когда они сойдутся в одной точке, мне придётся выбирать: либо сельва и семья, либо будущее, которое тянет меня вперёд, а не прозябать здесь, в джунглях. Джунгли я воспринимал как далёкий гарнизон, где приехавший лейтенант начинает свою долгую карьеру, стремясь стать генералом. Генералом Карамба, гм.

А пока я сидел у костра, держал на коленях спящую Марию и слушал, как Ишчель поёт колыбельную на языке майя. Я думал о том, что война в джунглях — это не только смерть и кровь, это ещё и жизнь, которая продолжается вопреки всему, жизнь не на жизнь, а насмерть, такие уж здесь правила.

Лёжа на скальном выступе, я приник к оптическому прицелу, высматривая верховного жреца крусоб. Почему именно его, а не верховного вождя? А потому что я предупреждал через пленников: либо мои требования выполняются, либо я их немножко уничтожаю. А так как идеологически жрецы всегда яростнее, чем просто вожди, то отстреливать нужно, прежде всего, именно их. Убей комиссара — спасёшь душу солдата, борьба за умы в действии. Это я ещё к Кукулькану не обращался, но он что-то затаился и не приходит ко мне даже во снах.

Начал я отстрел врагов с одного из младших жрецов, чисто для предупреждения, застрелив его издалека в ходе очередной своей вылазки. Однако моему предупреждению не вняли, и я решил пройтись по вражеским козырям. Конечно, они будут в ярости и назначат следующего верховного жреца, которого ждет ровно такая же участь, как и первого.

Я своего не упущу, тем более, на моей стороне удача, которую обеспечивает дух Кукулькана или что там присутствует в его обличье. А на стороне крусоб только ярость и ненависть, вот и посмотрим, кто кого. За моими плечами опыт, и даже не только мой, а опыт и знания моих бывших коллег, которые и меня кое-чему научили, ну и книжки всякие о войне я читал.

В это время верховный жрец встал на вершину пирамиды и вскинул руки вверх, призывая на помощь какие-то силы, чувствуя себя при этом в полной безопасности. Я не спорил: кругом были расставлены многочисленные засады и оцепление, так что подойти к нему вплотную не смог бы никто.

Расстояние до жреца превышало четыреста метров, больше прицельной дальности моего ружья. Жаль, что оно у меня короткое, но как есть, я справлюсь. Сделав упреждение, я затаил дыхание и, подловив момент, когда жрец вошёл в экстаз перед толпой, плавно нажал на спуск.

Ружьё вздрогнуло от выстрела, раскатистое эхо отразилось от скал и быстро поглотилось окружающей растительностью. Облако предательски густого порохового дыма расплылось далеко вокруг. Увидев в оптику, как жрец дёрнулся и, медленно заваливаясь, полетел головой вниз прямо в толпу, я подскочил и дал знак своему сопровождению на отход. Дело сделано — пора уходить.

Мы, не мешкая, покинули место выстрела, стремительно уходя прочь, растворяясь в густой растительности сельвы. Конечно, за нами бросились вдогонку, но несколько групп прикрытия быстро умерили пыл наших преследователей, и, понеся потери, они отступили, давая нам возможность уйти.

Мы шли быстро, но без паники, не бежали, гонимые страхом, а шли широким шагом, сохраняя ровное дыхание и готовность к бою. За спинами уже стихали крики и выстрелы, группы прикрытия делали своё дело, отсекая преследователей.

— Четыреста метров, — сказал Пабло, не скрывая восхищения, когда мы остановились на привал, — как будто вы продали душу дьяволу, сеньор Эрнесто!

— Если бы я продал душу, то стрелял и с пятисот. А так, просто хороший глазомер и выдержка.

— Что теперь? — спросил Педро, проверяя свой карабин.

— Теперь ждём, — сказал я. — У них нет верховного жреца, и пока они выберут нового, пока он войдёт в силу, пока успокоит старейшин, пройдёт не меньше двух недель. А за две недели я сделаю ещё пару выстрелов. У них есть младшие жрецы, есть советники и те, кто подбивает вождей на войну. Я стану уничтожать их, одного за другим, пока они не поймут: воевать со мной — значит умирать. И умирать без смысла, потому что моя пуля приходит из ниоткуда, а я остаюсь невидимкой.

— И тогда они приползут к нам с миром? — спросил Пабло.

— Не с миром, — поправил я, — а с предложением, и не приползут, а придут. А это уже другое.

Мы двинулись дальше, и я думал о том, что каждый сделанный выстрел приближает меня не только к победе над крусоб, но и к чему-то большему. Джунгли перестали быть для меня просто убежищем. Они стали полем битвы, на котором я доказывал, что способен вести войну так, как её не вели до меня. Я не немец, и поэтому не стану губить продовольствие и воду, лишая тем самым жизни индейцев, и не англичанин, чтобы подкидывать холерные одеяла туземцам, но и жалеть их не собираюсь.

Через десять дней до нашего селения дошла весть, что крусоб собирают совет для выбора нового Верховного жреца. А ещё через десять дней они прислали посланца, который передал, что со мной хотят говорить. Жрецы крусоб поняли меня и предпочли дальше не испытывать судьбу. Может, это им боги подсказали или говорящие кресты, не знаю, но решение они приняли. Послы явились ещё через неделю, я принял их на нейтральной территории, в окружении своих людей, и слушал их речи о том, что они хотят перемирия и готовы уступить часть земель.

— Земли мне не нужны, мне нужен мир. Вы перестаёте нападать на мои селения и моих союзников, я перестаю убивать ваших жрецов. Всё просто, — ответил я им.

Они переглянулись, недолго посовещались на своём языке и кивнули.

— Мы согласны, — сказал старший, — но ты должен поклясться, что больше не поднимешь на нас оружие.

Я посмотрел на него долгим взглядом и усмехнулся.

— Это бессмысленная клятва, и поэтому вы её не получите. Никто не знает будущего, и никто не может пообещать, что вы первыми не нападёте на меня. И тогда мне придется терпеть и жаловаться, что меня обманули уважаемые индейцы? Нет, таких слов и поступков вы от меня не дождётесь. Только кровь за кровь и око за око.

— Хорошо, Каас-Оок, (переводится как «Огненный Глаз»), — да будет так!

Они ушли, а я остался стоять на поляне, глядя, как они исчезают в зелёной чаще. Кан Эк подошёл и встал рядом.

— Ты действительно дашь им мир?

— Я дам им тишину, — поправил я, — пока она и мне нужна, а дальше посмотрим.

На ближайшие полгода я мог быть спокоен, что крусоб запомнили урок. Это спокойствие мне необходимо, чтобы подготовиться к неизбежному возвращению в большой мир. Этот мир ещё не забыл обо мне и ждал своего часа. Прошло полтора года, как я исчез в сельве, пора уже и разобраться с накопившимися долгами. Все вернуть, без остатка, а то появятся новые, а я не люблю долги, чисто принципиально.

Настал день, когда я понял, что нужно уезжать из сельвы, оставляя Ишчель и дочь здесь. Ишчель хотела уже второго ребёнка, и я понимал её мотивы, но считал их преждевременными. Вот вернусь из Америки, тогда и посмотрим. Пусть дочери хотя бы два года исполнится.

Все эти мысли вертелись у меня в голове, когда я украдкой послал Пончо вместе с тремя индейцами на разведку к своей асьенде. Он вернулся лишь через месяц, потеряв одного воина на выходе из сельвы.

Вести, что он принёс, оказались неутешительными. Земли асьенды Чоколь номинально перешли к церкви, но претензии мистера Эванса на этом не закончились: он скупил все окрестные наделы и приступил к строительству железнодорожной ветки. Часть приобретенных им земель планировалась под неё, а часть — под выращивание сизаля, спрос на который только возрастал.

Управление асьендой стало очень запутанным, и становилось непонятно, кто имел больше прав на неё: то ли управляющий, назначенный падре Антонио, то ли управляющий Рико, что действовал от моего имени; то ли многочисленные арендаторы, владевшие почти половиной принадлежавших мне земель. От этого царил большой бардак, и дела шли плохо. Но это троевластие и спасало, иначе земли уже перешли бы в чью-то собственность окончательно, причем, явно не в мою.

Мне пора бы вмешаться в этот бардак, но ждали и другие дела, поездка в США, например. Добираться до мистера Эванса я решил не через Мексику, а через Британский Гондурас, так это сделать, с одной стороны, сложнее, а с другой, быстрее. Да и разведать нужно весь этот будущий Белиз.

Я сидел на крыльце своей хижины и смотрел, как солнце неторопливо садится за верхушки деревьев. Рядом возилась Мария, она уже научилась ходить и теперь пыталась поймать светлячка, который мелькал в траве. Ишчель вышла из дома с кувшином воды, села рядом, положила голову мне на плечо.

— Ты уезжаешь, — сказала она. И это был не вопрос, а утверждение.

— Да. Через три дня.

Она молчала, и я чувствовал, как её пальцы сжимают мой рукав.

— Ты вернёшься?

— Вернусь. Я всегда возвращаюсь.

— В прошлый раз ты отсутствовал полтора года, — тихо сказала она.

Я обнял её и поцеловал в макушку.

— В этот раз разлука станет короче. Я управлюсь за несколько месяцев, может, за полгода. Так часто бывает с мужчинами, ведь мы воины, наш удел защищать и добиваться, а ваш — сберегать и хранить. Каждому своё.

Она ничего не ответила. Только негромко вздохнула и прижалась крепче.

На следующий день я собрал своих людей. Кан Эк, Пабло, Педро, Пончо и ещё пятерых самых надёжных ишканхи, тех, кто умел молчать и стрелять без лишних вопросов и рассуждений.

— Я оставляю тебя главным над всеми моими людьми, — сказал я Кан Эку. — Если крусоб нарушат перемирие — ты знаешь, что делать.

— Знаю, — ответил он. — Я тоже умею стрелять издалека.

Я усмехнулся. Кан Эк — единственный человек, которому я доверял безоговорочно. Он не даст мою семью в обиду.

— Хорошо, я оставлю тебе своё ружьё, а винтовку полковника заберу с собой, думаю, что она мне ещё пригодится, хоть и неудобная, зараза.

Последний вечер перед отъездом я провёл с Ишчель и Марией. Мы сидели у костра, ели жареную рыбу и слушали, как поют цикады. Мария уснула у меня на коленях, и я долго смотрел на её лицо, такое маленькое, безмятежное, которое постепенно начинало приобретать черты матери.

— Я вернусь, — повторил я, когда мы остались вдвоём.

— Я знаю, — ответила Ишчель, — я буду тебя очень ждать.

На следующее утро тропа увела меня в сельву, и через час селение полностью исчезло из виду. Я шёл и чувствовал, как внутри возникает то самое знакомое напряжение, предчувствие опасности, которое всегда посещало меня перед большими делами.

— Добро пожаловать в большой мир, Эрнесто, — прошептал я сам себе.

Сейчас меня сопровождало трое: Кан Эк, Пабло и Педро, мы шли на восток, к морю, к новым приключениям и неизвестности. Кан Эк довёл нас до границы и повернул обратно, а Пабло и Педро пошли вместе со мной, надеясь вернуться домой. Они уже устали от сельвы, мне они помогут сесть на теплоход и доплыть до порта Прогрессо, дальше наши пути разойдутся. Я поплыву дальше, а они вернутся в асьенду, чтобы лишний раз напомнить обо мне и навести там хоть какой-то порядок, если это, конечно, возможно.

Перейдя границу, мы вышли к территории округа Коросаль и начали двигаться в сторону реки Нью-Ривер, что как раз вела к побережью. У всех нас имелись револьверы, которые мы прятали в кобурах под рубахами, и дробовики, умещавшиеся в рюкзаках, и только у меня имелся дополнительный груз в виде трофейного ружья полковника. Кроме этого, с собой мы взяли большой запас продуктов и воды.

Окрестные места оказались настолько пустынными, что вскоре мы без труда просочились и через границу, и через территорию округа, и, никем не замеченные, вышли к реке. Осторожность и опыт прожжённых в боях диверсантов давали о себе знать.

Однако дальше скрываться окажется сложнее и лучше всего плыть по реке до главного и фактически единственного порта Белиз-Тауна. Вот только кем же прикинуться, чтобы спокойно путешествовать дальше? Не лесорубом же! Да и траппером не получится. Можно сойти за русского путешественника, зная язык, но с такой рожей это весьма неосмотрительно, слишком уж я на испанца похож. Даже под грузина закосить не удастся.

Позиционировать себя беженцем тоже слишком чревато. Если представиться беглым мексиканцем, то сразу отправят в кутузку, до проверки личности. Оно бы и ладно, без документов меня опознать не смогут, ведь тут ни паспортной системы толком нет, ни фотокарточки обычной, но лишнее внимание мне сейчас ни к чему.

На негра я не похож, как и мои спутники. Хотя с ними трудностей возникнуть не должно: они оба метисы, да ещё прямиком из сельвы, что хорошо видно по их лицам. Так что, пока вся проблема только во мне. Ну и нужна лодка, чтобы доплыть до порта, а там и подумаю, как поступить дальше.

Лодку мы нашли на второй день. Войдя в небольшое индейское поселение в низине, где хижины лепились к самой воде, мы заметили несколько старых каноэ, выдолбленных из цельных стволов, которые сохли на берегу. Старейшина, жилистый метис с седыми волосами, окинул нас подозрительным взглядом и сразу назвал цену, вдвое дороже, чем стоила лодка на самом деле.

— Мы не грабим прохожих, — сказал я на ломаном испанском, смешанном с местным наречием, которое выучил у Кан Эка. — Мы торговцы, едем в Белиз за товаром. Нам нужна лодка до порта, и мы заплатим, сколько скажешь, но не больше, чем она стоит.

Старейшина посмотрел на моих спутников, потом на меня, и усмехнулся.

— Да ты больше похож на охотника. У тебя глаза человека, который смотрит на людей, как на добычу.

— Я охотник, — ответил я, не моргнув глазом, — охотник на редкую добычу для китайцев, пойду на запад, за шкурами и птицами. В Белиз-таун есть покупатель из далёкого Китая, что уже дал мне задаток, но мне нужна лодка.

Эта легенда родилась мгновенно, прямо на месте. Торговец шкурами и экзотическими птицами — идеальная роль для человека с моей внешностью и имеющимся оружием. Так винтовка в мешке становится не контрабандой, а инструментом охоты. Дробовики нужны для дичи на стоянках. Двое помощников-метисов — обычное дело в этих краях.

— Хорошо, тогда полуторная цена, раз тебе дали деньги вперёд. У меня нет свободных лодок, или бери эту, или уходи, а не то я скажу о тебе колониальной администрации, а они не любят чужаков.

— Ты не оставляешь мне другого выбора, уважаемый, ну да ладно, нет времени искать другую лодку. Я согласен.

Старейшина хмыкнул, взял наши монеты и махнул рукой в сторону самой большой лодки.

— Берите её. Только вёсла почините, они гнилые.

Мы загрузили припасы, уложили мешки с оружием на дно, прикрыли их своими пожитками и сухой травой, затем купили новые вёсла, на что и рассчитывал хитрый старейшина, после чего отчалили.

Река Нью-Ривер оказалась мутной и неширокой, с низкими илистыми берегами, поросшими мангровыми деревьями. Мы работали веслами по очереди, меняясь каждые два часа. Пабло и Педро оказались не очень умелыми гребцами — сельва отучила их управляться с любым плавсредством, поэтому мы плыли излишне медленно и осторожно. Я сидел на корме, изредка подправляя курс шестом, и вглядывался вперёд, туда, где зелень постепенно редела, уступая место болотам и открытой воде.

На второй день мы встретили плоскодонку с лесорубами: трое белых, сидевших в ней рядком. Грязные, вонючие, заросшие косматыми бородами, с топорами и длинными шестами, они окликнули нас по-английски, я ответил на ломаной смеси испанского и английского, кивая на мешки.

— Охота. Торгуем. Едем в порт, — и кинул им в подарок хмельной напиток из переброженной кукурузы, что взял с собой на всякий случай.

Они обрадовались, радостно замахали нам руками и проплыли мимо. Больше мы никого не встречали, ночуя в подходящих для высадки местах, неся поочерёдно дежурство.

К вечеру четвёртого дня показались огни. Белиз-Таун рос на горизонте как грязное пятно, и постепенно стали различимы деревянные, разбросанные по берегу дома, причалы, мачты шхун и пароходов. Мы пристали к окраинному пирсу, где пахло смолой и тухлой рыбой, и я впервые за много дней выдохнул спокойнее.

— Мы на месте, — сказал я Пабло. — Теперь ищем корабль до Прогрессо или Кампече, стараясь не привлекать внимания.

Пабло кивнул и сплюнул в воду.

— Сеньор, а вы придумали, кем быть?

— Торговцем из Панамы, — ответил я, закидывая мешок на плечо. — Собирателем шкур. Ружьё для дичи, дробовик для неё же, и вообще, я бродяга, охотник до удачи. А это, — я хлопнул по кобуре под рубахой, — просто для понтов, потому что я хожу в опасные места, где много диких обезьян.

Пабло с Педро молча переглянулись, покачали головами и пошли вслед за мной искать, кому можно продать лодку, на которой мы приплыли. Это оказалось нелегко, и пришлось отплыть на ней в какие-то трущобы, но я не унывал, при всяком удобном или неудобном случае показывая свою кобуру с револьвером.

Да и втроём особо опасаться некого, окромя полиции, но в тех районах, где мы шарахались, стражей порядка не наблюдалось. Народ здесь жил хоть и нервный, но зато понимающий, и при виде дробовика быстро соображал, что ссориться — это очень плохо, и лучше жить в дружбе. Потому как лучше жить, чем гнить в сточной канаве с простреленной картечью башкой.

Не знаю, я плохо владел местным наречием, но видимо моя заросшая густой щетиной физиономия и очень добрые глаза напоминали каждому, из говоривших со мной, о бренности его существования и легко развязывали язык. Тем более, в случае правильного ответа я одаривал страждущих мелкой серебряной монетой. Потому как следовал правилу, что хорошая монета и заряженный револьвер делают больше, чем просто доброе слово.

В конце концов, я отдал лодку практически даром, в обмен на то, что меня сведут с людьми, которые помогут сесть на нужный пароход и не станут интересоваться ни моим прошлым, ни моим будущим. Что меня полностью устраивало.

Получив проводника, мы двинулись в сторону города, смешавшись с вечерней толпой носильщиков, матросов и рыбаков. На нас никто не обращал внимания, в Белиз-Тауне каждый занят своим делом, и чужие здесь никого не удивляют.

Проводник оказался низкорослым метисом с хитрыми глазами и вечным окурком в зубах. Он вёл нас по узким улочкам, где дома стояли прямо на сваях, а под ногами хлюпала вода, смешанная с грязью и рыбьей чешуёй. Мы прошли мимо открытых складов, где пахло копрой и красным деревом, мимо питейных заведений, откуда доносились пьяные крики на смеси английского, испанского и карибского креольского.

— Здесь, — сказал проводник, останавливаясь у обшарпанного деревянного дома с вывеской, на которой было выведено: «Agente Marítimo — Señor Diego».

Он постучал условным стуком: три удара, пауза, два, и дверь приоткрылась. Из щели выглянула физиономия с огромными усами и одним глазом, второй был закрыт чёрной повязкой.

— Ты кого привёл, Чинчо? — спросил одноглазый на ломаном испанском.

— Панамского торговца, — ответил проводник. — Платит серебром и не лезет в чужие дела.

Дверь открылась шире. Одноглазый окинул нас взглядом, задержался на моём мешке и, видимо, что-то прикинув, кивнул.

— Заходите.

Внутри оказалось темно, пахло сыростью, табаком и старыми бумагами. На столе горела керосиновая лампа, при свете которой я разглядел нехитрую обстановку: стулья, карта побережья на стене, несколько ящиков с книгами.

— Меня зовут сеньор Диего, — сказал одноглазый, усаживаясь за стол. — Я помогаю людям попасть туда, куда они хотят, без лишних вопросов. Куда держите путь?

— Прогрессо или Кампече. Мне не важно, — ответил я, бросая на стол золотую монету. — Главное, чтобы быстро и без документов.

Он взял монету, поднёс к свету, пощупал, усмехнулся и убрал в карман.

— Для начала хватит. Послезавтра утром отходит шхуна «Ла-Бриса» под мексиканским флагом. Её капитан мой старый друг, везёт всякий хлам в Прогрессо. Возьмёт вас на борт как грузчиков, не в каютах, конечно, но и не в трюме. Ружья спрячете в моём складе до отплытия и получите их уже на борту.

— А плата?

— С каждого по пять песо, и никаких вопросов о том, что вы везёте на продажу. У капитана свои дела.

Я достал ещё одну монету и положил поверх стола.

— Двадцать за всех, — сказал я. — Если завтра вечером мы уже окажемся на шхуне, а не послезавтра утром.

Сеньор Диего снова усмехнулся, почесал свой нос и пожал плечами.

— Двадцать пять, и я договорюсь.

— Подходит.

Мы обменялись рукопожатием, и он приказал Чинчо проводить нас в безопасный дом до отплытия.

Ночью я почти не спал. Лежал на охапке сена в сарае за домом сеньора Диего, прислушиваясь к крикам ночных птиц и далёкому шуму прибоя. Пабло и Педро посапывали рядом, укрывшись пончо. Вспоминал Ишчель, её руки, запах её волос, улыбку Марии, которая только начала говорить «папа». Зажмурился, прогнал эти мысли. Слишком много сентиментальности для человека, который едет убивать.

На рассвете нас разбудил Чинчо. Мы забрали свои мешки, погрузились в небольшую лодку и вышли в море, туда, где на рейде покачивалась «Ла-Бриса» — двухмачтовая шхуна с облупленными бортами и замшелыми такелажами. Капитан, коренастый метис с проседью в волосах и золотым зубом, окинул нас беглым взглядом и сплюнул за борт.

— Грузчики, значит. Ну, забирайтесь, грузчики. В трюме пахнет сизалем, но вы воняете ещё хуже. Отплываем через три часа, как ветер усилится.

Мы загрузились на борт. Я в последний раз оглянулся на Белиз-Таун, что виднелся вдали грязным пятном на воде. Отсюда начинается мой путь в США, и через несколько дней я буду в Прогрессо. Ветер надул паруса, шхуна вздрогнула и медленно пошла в открытое море. Впереди нас ждала Мексика.

Три дня в открытом море прошли как один: мы дремали на тюках с сизалем, жевали сухие кукурузные лепёшки и пили воду, которую капитан отпускал скупо, но без обид. Он не лез к нам с вопросами, мы не лезли к нему. Идеальное соседство.

На четвёртое утро береговая линия Юкатана показалась на горизонте. Сначала возник смутный, нечёткий силуэт, потом узнаваемые очертания причалов и белых стен порта. Шхуна замедлила ход, лавируя между мелководными отмелями, и вскоре мы ткнулись носом в деревянный пирс, где уже суетились грузчики и таможенные чиновники.

— Прибыли, — сказал капитан, сплёвывая за борт. — Выгружайтесь, у вас три часа, пока я получаю разрешение на разгрузку.

Я поднялся на палубу, окинул взглядом порт. Прогрессо жил своей суетливой жизнью: пароходы, баркасы, крики торговок, звон монет, запах рыбы, соли и дешёвого рома. Идеальное место, чтобы затеряться.

— Педро, Пончо, — позвал я, и они подошли, хмурые, но готовые ко всему. — Мы расстаёмся здесь. Вы следуете к асьенде Чоколь, а я еду дальше.

Педро нахмурился.

— Без тебя?

— Да, как и договаривались, — подтвердил я. — Скажете арендаторам и управляющим, что я вернусь, и проверю каждого. Они должны привести дела в порядок, объясниться по каждой потраченной монете и подготовить отчёт. Передайте всем, что хозяин настроен серьезно, и за беспредел ждет кара. Припугните, но не перегибайте. Главное, чтобы они перестали думать, что асьенда бесхозная. Если начнут сомневаться, скажите, что я прислал вас вперёд, а сам задержался в Мериде по делам. Пусть думают, что я уже рядом, а я приеду, как смогу, может, через месяц или через два, а может и через полгода, пусть гадают.

— А если потребуют доказательств? — спросил Пончо, поправляя ремень с мачете.

— Вот они, мой револьвер. Покажете его, и все сомнения исчезнут, у меня их два, и один я могу отдать вам для демонстрации моих намерений, ведь слова и страх творят чудеса.

Пончо взял из моих рук револьвер и спрятал его за пояс.

— Мы поняли, сеньор.

— Держитесь вместе. В случае опасности уходите в джунгли, к своим. Я вернусь, как только разберусь со своими делами на Кубе, в США не поплыву. Не лезьте в драку без нужды, но и не давайте себя в обиду.

Мы обнялись по-мужски, коротко и крепко. Я провожал их взглядом, пока они не смешались с толпой на пирсе, скрывшись между бочками и телегами, и только тогда я, развернувшись, отправился обратно.

— Ну что, — обратился я к капитану, подходя к трапу. — Есть у тебя знакомый, кто возьмёт меня до Кубы?

Капитан усмехнулся, показав золотой зуб, и махнул рукой в сторону стоящего на рейде парохода с высокой трубой.

— Вон тот, «Эстрелла дель Сур». Идёт до Гаваны с грузом сахара, её капитан мой кум. Скажи, что от меня, и он возьмёт тебя за половину цены, и не спрашивай про документы, у него совесть короткая.

Я кивнул и отправился к пароходу. С капитаном я договорился быстро, и уже через час стоял на палубе «Эстреллы», вдыхая запах угля и патоки. Пароход оказался стар, но ходок, его машина гудела ровно и мощно, и через сутки мы вышли в открытое море, взяв курс на восток. Так я начал новый 1891 год, неожиданно для самого себя.

Гавана встретила меня цветущими бульварами, пальмами и запахом кофе, там я провёл несколько дней. Отмылся от дорожной грязи, переоделся в приличный сюртук, купленный у местного портного, и изменил внешность: сбрил щетину, зачесал волосы назад, надел очки в тонкой оправе. В общем, превратился в зрелого и богатого идальго — отличный способ казаться старше и почтеннее.

Теперь я был не Эрнесто де ла Барра, беглый убийца, и не Барра-Юм, дикий вождь, а сеньор Рамон Меркадер, коммерсант из Буэнос-Айреса, направляющийся в Нью-Йорк для заключения торговых контрактов. Револьвер остался спрятан в вещах, винтовку полковника Мандрагона я уложил в длинный футляр для гитары, чтобы никто не задавал вопросов, а оставшиеся вещи уместились в небольшой дорожный чемодан.

По приезду в Гавану я отправил в адрес отца Антонио телеграмму, короткую и ёмкую, как выстрел.

«Падре, я жив, нахожусь в Гаване. Жду от вас человека, что поможет мне в Нью-Йорке по интересующему меня человеку. Полное его имя я знаю, как и вы, но нужны детали. Эрнесто».

Телеграмма пришла на следующий день, когда падре Антонио только закончил утреннюю мессу. Послушник, запыхавшийся от быстрой ходьбы, протянул ему бумажный листок с чёткими буквами, отпечатанными на машинке. Старый священник взял послание дрожащими пальцами, пробежал глазами, и на его лице, обычно бесстрастном, мелькнула тень удовлетворения.

«Падре, я жив, нахожусь в Гаване. Жду от вас человека, что поможет мне в Нью-Йорке по интересующему меня мистеру. Полное его имя я знаю, как и вы, но нужны детали. Эрнесто».

Падре перечитал телеграмму дважды, затем аккуратно сложил её и бережно спрятал в карман сутаны. Он отошёл к окну и стал рассматривать монастырский двор, где послушники поливали апельсиновые деревья. На лице его застыла лёгкая, почти незаметная улыбка, та, которую он позволял себе только в минуты полного одиночества.

— Жив, — прошептал он одними губами. — Мальчик жив, и уже в Гаване. Быстрее, чем я думал.

Он провёл рукой по лицу, убирая усталость, и в его голове уже начали выстраиваться планы. Эрнесто нужен человек в Нью-Йорке, и не просто телохранитель или переводчик, а тот, кто знает город, его законы, его теневые стороны. Тот, кто не вызовет подозрений, но при этом сможет незаметно провести Эрнесто по нужным адресам.

Падре Антонио прошёлся по келье, останавливаясь у распятия, и мысленно перебирал кандидатуры. Нужен хитрый и шустрый, знающий город и не боящийся грязной работы, и тут он вспомнил о журналисте Лесли Фрэнке. Его как-то допросил Эрнесто, выудив много чего об Эвансе, а после оставил в живых. Журналист смертельно боялся Эрнесто, что уже не удивляло падре. Поэтому Фрэнк Лесли лучший кандидат в помощь Эрнесто, такой, если и предаст, то не сразу и сто раз подумает, стоит ли оно того.

В глазах журналиста де ла Барра являлся не просто убийцей, а носителем чего-то сверхъестественного, настоящим дьяволом, который может проникнуть в любую голову и вывернуть её наизнанку.

Падре решил, что Фрэнк станет идеальным кандидатом на роль помощника Эрнесто. Он американец, говорит на родном языке, знает Нью-Йорк как свои пять пальцев. Работал на Эванса, значит, хорошо знает его привычки, его жильё, его людей. И главное, что он не предаст, потому что до смерти боится Эрнесто и знает, что в случае предательства его ждёт не просто смерть, а что-то худшее.

Падре подошёл к столу, взял серебряный колокольчик и позвонил. Через минуту в дверь бесшумно вошёл помощник, молодой монах с острыми чертами лица и быстрыми глазами, по имени брат Лукас.

— Слушаю, падре.

— Мне нужен адвокат Педро Ганадо, — сказал Антонио, не повышая голоса. — Ты знаешь, где его найти?

— Знаю, падре, но не уверен, не в отъезде ли он сейчас.

— Узнай, найди и привези ко мне. Это срочно. Если он станет упираться, скажи, что речь идёт о его душе.

Брат Лукас кивнул и бесшумно исчез.

На следующий день, ближе к вечеру, Педро Ганадо уже стоял перед падре Антонио, нервно теребя поля своего сомбреро.

— Падре, — начал он, пытаясь улыбнуться, — я, право, не ожидал такой чести. Чем обязан?

— Садись, Педро, — сказал Антонио, указав на стул. — Разговор короткий. Ты же помнишь журналиста по имени Фрэнк Лесли?

Адвокат вздрогнул, и улыбка сползла с его лица.

— Фрэнк? Гринго-журналист? Да, знаю, и вы понимаете, что я знаю его. Он работал на Эванса какое-то время, потом перестал, вроде как. Какое-то время он жил в Мериде, но потом след его потерялся, кажется, он вернулся в США. Здесь ему делать больше нечего, одни долги. Фактически, он сбежал обратно.

— Понятно, мне нужно знать, где он сейчас. Точный адрес, привычки, места, где он бывает. Ты ведь дружил с ним?

— Дружил? — хрипло рассмеялся Ганадо. — Падре, этот человек стал ходячей паранойей. Последнее время он никому не доверял, даже себе. Мы встречались несколько раз в кафе, обсуждали дела Эванса, обменивались документами и слухами. Ничего серьёзного.

— Но ты знаешь, где он живёт? Где он может остановиться в Нью-Йорке? Ты единственный, кто может мне помочь.

Адвокат заерзал на стуле, теребя шляпу.

— Падре, это может оказаться опасным. Фрэнк, человек Эванса, даже если он сбежал. Если я скажу вам, где он, и об этом узнают…

— Никто не узнает, — перебил Антонио, и его голос стал тише, но твёрже. — Я даю тебе слово, Педро. И ты знаешь, что моё слово священника для тебя дороже, чем обещания любого банкира.

Ганадо вздохнул, вытер вспотевший лоб и достал из кармана потёртый блокнот.

— Да, святой отец, я знаю. Он живёт в Нью-Йорке, на улице Бликер, 43. Снимает комнату над пекарней. Время от времени появляется в таверне «У Кэтти», где собираются такие же, как он, бумагомаратели и проходимцы. Он всегда по уши в долгах и постоянно ищет лёгкие деньги. Если предложить ему хорошую сумму, он продаст и собственную мать. Мы с ним разговаривали, я даже получил один раз от него телеграмму, потом он пропал. Может, его уже нет в живых или он переехал в другой город. Это мне неизвестно, всё, что знал, я сказал.

— Это мне и нужно, — сказал падре, забирая блокнот и переписывая адрес. — Ты свободен. И, Педро… — он поднял глаза на адвоката, — если ты решишь предупредить Фрэнка или Эванса о нашем разговоре…

— Я не такой дурак, падре, — быстро ответил адвокат. — Я люблю свою жизнь, и мои дочери учатся в женском монастыре, падре. Я этого не забываю.

— Рад, что ты все понимаешь, не беспокойся о них, они всегда будут сыты и обласканы там.

— Спасибо, падре, — адвокат поклонился и выскользнул за дверь, оставив падре одного в тишине кельи.

Настоятель перечитал адрес несколько раз, затем сжёг бумажку в пепельнице, глядя, как пламя пожирает неровные строчки. Так, на всякий случай, привычка, выработанная годами.

— Значит, Бликер, 43, — пробормотал он, обращаясь к стене. — Скоро ты получишь нового соседа, Лесли. И, да поможет тебе Господь, если ты решишь сделать глупость.

Он подошёл к столу и написал короткое письмо Эрнесто о том, где искать Фрэнка, как с ним связаться и чего от него ждать. Затем запечатал его сургучом и отдал послушнику для отправки в Гавану ближайшим пароходом.

— Ну, что ж, — прошептал он, — теперь всё зависит от тебя, Эрнесто. Бог тебе в помощь! — он перекрестился, подошёл к распятию и опустился на колени, начав читать молитву не за спасение души, а за успех дела, которое он считал святым для себя.

Я ждал ответного письма или телеграммы целую неделю, объехав за это время почти всю Кубу. Ездил я по ней не просто так, а с целью рассмотреть все самому, в преддверии событий, что с ней произойдут не далее, как через семь лет. Да, кажется, в 1898-м возникнет некий инцидент с США, после которого начнётся война с Испанией, в результате чего Куба отойдёт к Штатам.

Конкретной даты и точного года я не помнил, мог и ошибиться, но сам факт не являлся для меня секретом. Слышал я об этом ещё в школе, да о Кубе каждый советский мальчишка был наслышан, так что, её история тайной никогда не являлась. А раз я всё равно приплыл сюда, так почему не ознакомиться с Кубой поближе, если есть возможность⁈

Деньги у меня имелись. Останавливался я в недорогих гостиницах, осторожничая при этом, так что поездка вышла не очень дорогой. Вернувшись в Гавану, я получил письмо на главпочтамте до востребования, и, прочитав его, удовлетворённо кивнул собственным мыслям. Что же, пора ехать.

На следующий день я уже стоял на палубе трансатлантического парохода «Колумбия», смотрел, как уплывают вдаль огни Кубы, и думал о том, что впереди меня ждёт огромный город, где меня никто не знает, но там живёт человек, который держит в руках мою судьбу. Черная вода клубилась за бортом, и ветер дул мне в лицо, солёный и холодный. Впереди ждет Нью-Йорк и очередная партия смертельной игры под названием жизнь.

Письмо от падре Антонио я перечитал раз пять, пока пароход шёл через Карибское море к Флориде. В нём оказалось всё, что меня интересовало: адрес Фрэнка Лесли, его привычки, слабости и предупреждение: «Не доверяй ему, но используй». Предупреждение казалось излишним, ведь я знал этого журналюгу намного лучше, чем падре, причем, не от чужих людей, а из личного опыта.

Кроме того, меня устраивал Фрэнк, я с ним сталкивался, знал его, и странно, что забыл об этой кандидатуре, ведь надеялся его использовать в будущем, но как-то не подумал, а вот падре подумал и нашёл его. Лесли работал на Эванса, хорошо знал его офис, людей, распорядок. И, что важнее всего, Фрэнк боялся меня, а страх — хороший поводок, надёжнее денег.

Нью-Йорк встретил меня туманом и грохотом. Пароход медленно вползал в гавань мимо статуи Свободы, которая плыла в серой дымке, как призрак. Я стоял у борта, сжимая в руке чемодан с винтовкой, и чувствовал себя чужим в этом городе, огромном, шумном, кишащем людьми, которые говорили на языке, которого я почти не знал.

Сойти на берег оказалось проще, чем я думал. Никто не проверял документы, никто не задавал вопросов, и вскоре толпа матросов, носильщиков и пассажиров поглотила меня. Я вышел на причал, смешавшись со всеми, и быстро пошёл на выход. Уже за пределами порта я нанял извозчика и, назвав адрес, как можно правильнее, отправился в путь.

Улица Бликер оказалась узкой, грязной, заставленной телегами и бочками, а дом №43 — двухэтажным, но при этом старым и обшарпанным, как вонючий бродяга. Пекарня, что располагалась на первом этаже, вся пропахла дрожжами и жжёным сахаром, но этот запах забивала вонь, доносящаяся с верхнего этажа. На втором этаже здания находилось несколько комнат, сдаваемых помесячно, где селились явно не богатые жильцы. В какой именно жил Фрэнк, я не знал, и решил действовать наугад. Поднявшись по скрипучей лестнице, я постучал в наиболее обшарпанную дверь.

Дверь долго не открывалась, из-за неё не доносилось ни звука, но я настойчиво постучал ещё, чувствуя, что нахожусь на верном пути. Наконец в глубине комнаты зародился какой-то звук, послышалось шарканье ног, и вскоре дверь резко распахнулась передо мной.

Открыл её сам Фрэнк. Он выглядел бледнее, чем в Мериде, с глубокими, тёмными кругами под глазами и нервным тиком на левой щеке. Он явно страдал алкогольной зависимостью, если чем не хуже. Увидев меня, он побелел ещё сильнее и отшатнулся, едва не вырвав дверь.

— Ты… — выдохнул он. — Ты жив!

— Как видишь, — сказал я, переступая порог. — Не пригласишь?

Он посторонился, пропуская меня внутрь. Комната оказалась крохотной, заваленной газетами, пустыми бутылками и всяким хламом. Пахло табаком, дешёвым виски и ещё чем-то, слабо уловимым и непонятным, что присуще жилью опустившихся людей. Я сел на единственный стул, положил чемодан с ружьём на колени и посмотрел на Фрэнка.

— Вижу, дела у тебя идут не очень. Разругался с Эвансом или задолжал ему кучу зелени, так и не выполнив задания?

Фрэнк нервно засмеялся, провёл рукой по лицу и рухнул на кровать.

— Зачем ты здесь, де ла Барра? Зачем ты приехал прямо в логово своего врага? Это ведь самоубийство!

— Это моё дело, — ответил я. — Я прошёл многое из того, что тебе даже не снилось в твоих алкогольных кошмарах, — я кивнул на пустые бутылки, разбросанные в изобилии по полу, — а они к тебе приходят, наверное, часто. Кстати, могу дать совет, как пьянеть быстро и от малых доз. Есть такая поговорка у русских: водка без пива — деньги на ветер. Берёшь сто грамм виски, вливаешь в пол-литра пива, и всё, ты в алкогольном экстазе.

— Дрянной у тебя совет, как и ты сам, идальго. Я помню, как ты меня отравил тогда, в Кампече.

— Ну, какой есть, — пожал я плечами. — Для кого-то я чмо, а для кого-то — мачо. Мне всё равно, что ты обо мне думаешь. Все люди разные: есть красивые, есть безобразные. Так что, не тебе меня судить, Фрэнк, и вообще, я здесь по делу. Напаивать тебя эликсиром правды я не собираюсь, ты мне для другого нужен. Я хочу предложить небольшую сделку, очень выгодную для тебя. Может, ты и выйдешь из запоя ради денег, или нет — не знаю. Что скажешь?

— Вот оно как, — протянул Фрэнк и, привстав с кровати, потянулся к бутылке, стоявшей на прикроватной тумбочке, но та оказалась пуста, и он с досадой швырнул её в угол. Бутылка, жалобно звякнув, закатилась и легла в углу немым укором, её донышко напоследок сверкнуло в лучах закатного солнца и тут же бессильно потухло.

Я глянул в небольшое окно под самым потолком и вновь обратил взгляд на Фрэнка.

— Ну, так как, готов сотрудничать? Обещаю, это будет тебе выгодно.

— Выгодно? Не верю я тебе, мексиканец. Тебе убить меня, как мне глотнуть алкогольного пойла. Ты стал ещё хуже, чем в прошлый раз.

Я пожал плечами и вспомнил, что в небольшом чемодане, помимо личных вещей, лежала недопитая бутылка текилы, захваченная так, на всякий случай. Пил я мало, так что, бутылка оставалась наполненной более, чем наполовину.

— Держи! Промочи горло, станет легче.

Лесли подозрительно взглянул на меня, потом на бутылку, недоверчиво понюхал горлышко, откупорил, налил в стакан и снова понюхал.

— Ты добавил туда что-то?

— Нет, я сам пил. Могу выпить с тобой.

— Пей, иначе не поверю.

— Давай стакан.

— А ты с горла пей.

— Хорошо, — усмехнулся я и, запрокинув бутылку, сделал два полных глотка, после чего вернул её на стол, громко выдохнув.

Фрэнк тут же выпил свой стакан, затем наполнил его снова и выпил ещё половину.

— Хэх, я прямо стал чувствовать себя лучше.

Я не стал отвечать, потому что сам чувствовал себя хуже, я действительно добавил кое-что в текилу, но пришлось рисковать. Моему здоровью это пойло не навредит, оно просто развязывает язык, но, сделав два глотка, я выпил в лучшем случае грамм пятьдесят, а журналист выпил уже как минимум сто и собирался выпить ещё.

— Мне нужна информация о мистере Эвансе.

— Эвансе? Как неожиданно, — хохотнул журналист и залпом допил текилу. — А зачем тебе? Я же уже рассказал о нём в прошлый раз более, чем много.

— Я помню и даже записал, но книжку потерял. Осталось только то, что запомнил. Но меня не интересуют его биржевые махинации или сделки с землёй, меня интересует, где он живёт и подобные сведения. И я готов заплатить.

— Сколько? Мои услуги стоят дорого, — Фрэнк вновь наполнил свой стакан, но отпил меньше четверти, приняв позу уважающего себя бизнесмена, что не вязалось ни с его видом, ни с видом кровати, на которой он валялся.

— Для начала я готов дать тебе сто песо.

— Сто песо? Мы в Нью-Йорке, парень, а не в Мехико!

— Хорошо, пусть будет сто долларов.

— Клади на стол!

Я хмыкнул, полез во внутренний карман и выудил бумажник. Десять хрустких купюр по десять долларов каждая легли на стол.

— Золото и серебро не таскаю, тяжёлое оно, а у меня и так вещей с собой много, — кивнул я на оба чемодана.

— И что ты там везёшь, идальго?

— Барахло личное, да редкости разные, что здесь продам.

— Ясно. Ну, что ж, спрашивай. Я на него уже давно не работаю, он содрал с меня штраф и выкинул на обочину жизни. Вот я и прозябаю. Так что, спрашивай.

— Расскажи мне о нём всё, что знаешь: где живёт, где бывает, куда ездит, что у него за семья. Расскажешь и забудешь, что меня видел, а я тебя.

Фрэнк хмыкнул, выпил текилу, задумчиво посмотрел на оставшуюся в бутылке жидкость, затем откинулся на кровать и долго молчал, глядя в потолок, справляясь с опьянением. Потом тяжело вздохнул и заговорил.

— Эванс… он не просто банкир, он настоящий центр. Все нити идут к нему: торговля оружием, сизаль, политика в Мексике. Он знает многих из Конгресса, и у него есть люди на каждом углу.

— Я догадываюсь, — сказал я, — но я и не собираюсь идти к нему через парадную дверь.

Фрэнк снова засмеялся, хрипло, безнадёжно.

— Тогда слушай. Я расскажу тебе, где он спит, где ест, когда выходит из офиса и кто его охраняет. Но если он узнает, что я тебе это рассказал, меня убьют.

— Не волнуйся. Если он узнает, что ты мне всё рассказал, то меня тоже убьют.

Фрэнк глупо рассмеялся, на него уже начинало действовать зелье. Да и на меня тоже, но совсем слабо. Отсмеявшись, он налил себе остатки текилы и стал рассказывать. Говорил долго, сбивчиво, перескакивая с одного на другое, но я слушал внимательно, запоминая каждую деталь, пока он не замолк.

Допив остатки текилы, он окончательно захмелел и, упав обратно на кровать, отрубился. Пожав плечами, я оставил ему сто долларов и, подхватив свои вещи, вышел из комнаты, плотно притворив за собой дверь. Я ещё наведаюсь к Фрэнку, но уже не сегодня.

Проверю, не сдаст ли он меня Эвансу, это нелегко узнать, но я попытаюсь, а дальше стану действовать по обстоятельствам. К тому моменту, как я вышел из комнаты, в голове у меня уже имелся план. Грязный, рискованный, почти безумный. Но… почему нет⁈

Нью-Йоркская ночь встретила меня сыростью и запахом угля. Я спустился по скрипучей лестнице, вышел на улицу Бликер и остановился, вдыхая воздух — смесь запахов от конных экипажей, дыма из труб и чего-то сладкого, доносящегося из пекарни.

В кармане лежал клочок бумаги, на котором я набросал карандашом адрес Эванса — особняк на Пятой авеню, прямо напротив парка. Сорок пять минут ходьбы от этого района или пятнадцать минут на извозчике. Я выбрал извозчика, так как идти с вещами слишком тяжело. Проехав мимо особняка, я оглядел его из повозки и проехал дальше, почти на другой конец города, где остановился в какой-то непритязательной гостинице.

Оставив в ней вещи, вышел прогуляться. Я шёл, заложив руки в карманы, и старался выглядеть как местный: сюртук, купленный на Кубе, шляпа, надвинутая на глаза. Вокруг горели газовые фонари, их жёлтый свет дробился в отблесках мокрых мостовых. Прохожие спешили по своим делам: клерки, рабочие, запоздалые гуляки. Никто не смотрел на меня, никто не интересовался чужим лицом.

План, который я набросал в голове, был прост, как всё гениальное: найти лазейку. У Эванса есть семья, жена и двое детей, которые каждую субботу ездят в загородный дом. Есть охранники, но их всего двое, и они не всегда сопровождают Эванса. Есть слуги, которых, наверное, можно подкупить, и есть старая привычка банкира. По утрам, ровно в семь, он выходит на прогулку вокруг парка, без охраны, с одной тростью и собакой. Правда, если верить Лесли, в трости скрыт клинок, а собака мастиф, что одним своим видом может отпугнуть любого грабителя, но это детали. Не исключено, что Эванс берет с собой и револьвер.

Парк — идеальное место, где можно подойти, представиться, сказать несколько слов и уйти, если уж мне приспичит с ним поговорить, как снимают в дешёвых боевиках. Посмотрим, это один из вариантов решения проблемы, а пока нужно озаботиться слежкой и поиском дополнительной информации.

А ещё меня занимал вопрос: сдаст ли меня Лесли? Думаю, что вряд ли, хотя, получив от меня сто долларов, он может решиться на получение тысячи за свои услуги от Эванса. Да, такое возможно, но моя интуиция молчала на этот счёт, скорее всего, он просто побоится, а может, также хочет отомстить Эвансу, как и я. Ведь мы с ним изгои, и оба это понимаем, он о себе ясно и чётко, а обо мне опосредованно, но зная достаточно для того, чтобы сделать правильные выводы.

Что же касается поиска меня всеми остальными, то, в конце концов, кому есть дело до Рамона Меркадера? Очередной нищий мексиканец, что приехал по своим делам в Нью-Йорк, в надежде прославиться или заработать денег. Тут таких тысячи, самых разных, и я стану одним из них, ведь я люблю быть, как все…

Фрэнк Лесли очнулся в то самое время, когда порядочные люди уже заканчивают второй завтрак, а непорядочные только приступают к первому. Он долго лежал на продавленном матрасе, глядя в потолок, на котором давно уже можно было изучать географию по трещинам, и пытался понять, жив он или уже перешёл в разряд покойников. Память возвращалась медленно, как старуха с базара: с кряхтеньем, остановками и нежеланием вспоминать самое главное.

— Ну и денёк, — прохрипел он собственному отражению в мутной поверхности пустой бутылки.

Голова гудела так, будто в ней поселился целый оркестр, и все музыканты одновременно играли разные марши. Во рту ощущалось присутствие целого кошачьего выводка, который, судя по всему, не собирался покидать насиженные места. Фрэнк сел, пошатнулся и снова рухнул на подушку, отчего матрас жалобно скрипнул, напоминая о своей почтенной старости и о том, что срок аренды истекает через неделю.

— Текила, — простонал он. — Точно, текила. Или нет?

Попытка вспомнить вчерашнее напоминала попытку читать книгу с вырванными страницами: отдельные картинки возникали, но цепь событий отсутствовала напрочь. Что-то про мексиканца, что-то про деньги, что-то про то, как он, Фрэнк Лесли, блистательный журналист, автор множества статей, которые никто не читал, сидел на кровати и клянчил текилу, как последний нищий.

— Ну и позорище, — констатировал он.

Взгляд никак не желал фокусироваться на предметах, они плыли и покачивались, словно Фрэнк плыл по Гудзону. Он протянул руку к столу и пошарил по его поверхности, надеясь наткнуться на что-нибудь спасительное. Пальцы нащупали узкое горлышко. Текила!

Он узнал её по форме, по тяжести, по тому самому запаху, который теперь ассоциировался у него не столько с Мексикой, сколько с личной деградацией. Фрэнк сграбастал бутылку, приложился к горлышку и замер, чувствуя, как жидкость обжигает горло и разливается по желудку живительным огнём. В бутылке оставалось грамм пятьдесят — ровно столько, чтобы немного прояснить сознание и окончательно его не убить.

Он поставил бутылку на стол, и его взгляд наткнулся на аккуратную стопку десятидолларовых купюр. Фрэнк застыл. Он заморгал, протёр глаза, снова посмотрел, но купюры никуда не делись. Они лежали на столе и, казалось, издевательски ухмылялись в ответ на его изумление. Медленно, будто боясь спугнуть призрака, он схватил пачку, пересчитал. Десять купюр по десять долларов. Сто долларов!

— Господи Иисусе, — выдохнул он. — Быть этого не может!

Сто долларов!!! Сумма, которую он не держал в руках уже больше года. Сумма, которой хватило бы, чтобы рассчитаться с долгами, заплатить за комнату и ещё осталось на текилу. Текилу, которую он только что пил. Текилу, которую принёс… идальго!

Воспоминание ударило в голову, как вторая доза алкоголя — сильно, ярко, отчётливо до физической боли. Мексиканец с чёрными, жестокими глазами, и с чемоданами, непонятно чем наполненными внутри. Мужчина, который три года назад отравил его галлюциногеном и вытряс все тайны про Эванса. И вот теперь он вернулся. Пришёл, заплатил и ушёл, оставив сто долларов как плату за информацию, которую Фрэнк всё равно рассказал бы и бесплатно, просто чтобы не умереть с голоду.

Фрэнк рассмеялся, хрипло, надсадно, с привкусом отчаяния и внезапной надежды. Смех перешёл в кашель, а потом в хриплый вздох. Он сжал купюры в кулаке и поднёс их к лицу, вдохнув запах почти свежей типографской краски и бумаги, запах денег, который он так любил и последнее время так редко ощущал.

— Ну и дела, — пробормотал он, уставившись в потолок. — Ты проиграл мне сотню баксов, идальго. За то, что я и так тебе рассказал, или ты просто хотел меня купить? — он усмехнулся. — Лучше бы ты принёс мне выпить. Ах да, ты и принёс.

Он швырнул бутылку в угол, и та, уже пустая, жалобно звякнула о стену. Фрэнк встал, чувствуя, как алкоголь начинает отступать, освобождая место трезвости, непривычной, холодной, почти болезненной. Он пересчитал деньги ещё раз, спрятал девять купюр под старый матрас, одну сунул в карман и начал собираться.

В голове уже зарождался план. Купить еды, купить текилу, купить пива — идальго, чёрт его побери, был прав насчёт пива. А потом… потом либо залечь на дно, либо свалить из Нью-Йорка, пока Эванс не узнал, что его бывший подручный продал информацию за сто долларов.

— Знаешь, что самое смешное? — спросил он у своего отражения в грязном зеркале. — Я ведь действительно хочу помочь тебе, идальго. Не потому, что ты мне заплатил. А потому, что я уже три года живу как последний неудачник, и только когда ты появляешься, в моей жизни начинают происходить интересные вещи, — он поправил воротник рубашки и усмехнулся. — Но лучше бы ты приносил мне не текилу, а надежду. Впрочем, сейчас это одно и то же.

Через десять минут он уже шагал по улице Бликер, сжимая в кармане десять долларов, и чувствовал, как внутри разливается странное, давно забытое ощущение. Не надежда, нет, для такого опустившегося типа, как Фрэнк Лесли, надежда стала слишком дорогим словом. Это было просто… любопытство.

Что дальше? Сдохнет ли идальго в перестрелке? Перережет ли горло Эвансу? Или, может, сам Эванс перережет горло идальго и тогда сто долларов станут последними деньгами, которые Фрэнк получил от этого безумца?

В любом случае, это интересно. А ради интереса он, пожалуй, и сам готов немного рискнуть. Фрэнк зашёл в магазин, купил хлеба, колбасы, две бутылки пива и текилы — всё это он сложил в сумку и зашагал обратно, размышляя о том, что его жизнь в последние годы превратилась в плохой водевиль, где он сам играет сразу все роли: и жертвы, и злодея, и клоуна.

Но идальго… этот чёртов идальго появился и снова перевернул его жизнь с ног на голову. И, чёрт возьми, это лучше, чем просто медленно умирать в комнате на Бликер-стрит.

Фрэнк усмехнулся и зашагал быстрее, туда, где его ждали бутылка текилы, пиво и несколько дней, чтобы решить, как поступать дальше. Вернувшись в комнату, Фрэнк поставил покупки на стол, откупорил текилу и сделал приличный глоток. Жар разлился по груди, и он почувствовал, как уходит дрожь в руках. Он посмотрел на купюры, спрятанные в матрасе, и усмехнулся.

— Сто долларов, — сказал он пустоте комнаты. — За информацию, которую я и так мог дать бесплатно, просто чтобы выжить. Ну, идальго, ты или дурак, или гений.

Он сунул в рот кусок хлеба с колбасой, запил пивом, затем снова приложился к текиле и почувствовал, как алкоголь мягко разливается по телу, успокаивая нервы. В голове зашевелились мысли: что делать дальше? Спрятаться? Уехать из Нью-Йорка? Или просто переждать, пока идальго сделает своё дело и исчезнет?

Фрэнк знал, что Эванс совсем не тот человек, с которым можно шутить. Если банкир узнает, что кто-то из его бывших подручных помогает врагу, то не поможет даже бегство. Но, с другой стороны… идальго не просто так явился именно сейчас. Он пришёл, когда Фрэнк оказался на дне, и протянул руку. Может, это и есть тот самый шанс, который выпадает раз в жизни?

Он допил остатки пива и откинулся на спинку стула.

— Ладно, — пробормотал он, глядя в потолок. — Я пока не сдам тебя, идальго. Но и помогать тебе активно тоже не стану. Я просто исчезну на пару недель, залягу на дно, пережду. А ты уж как-нибудь сам разбирайся со своим Эвансом.

Фрэнк забрал оставшиеся деньги, сунул в карман бутылку и вышел из комнаты, на ходу запирая дверь. На лестнице он остановился, прислушался, внизу пекарь уже шумел, замешивая тесто, и запах свежего хлеба разносился по всему дому.

— Хлеб, — усмехнулся Фрэнк. — Хлеб и зрелища. Только зрелищ я что-то не вижу. Всё, пора валить из этого города, пока не поздно.

Он спустился на улицу, закурил дешёвую сигару и, засунув руки в карманы, не спеша направился в сторону порта. Туда, где можно нанять лодку до любого места на побережье и где, возможно, ему повезёт больше, чем в этот раз.

Ветер дул с океана, солёный, влажный, с привкусом угля и рыбы. Фрэнк Лесли стоял у края пирса и вдыхал его полной грудью, пытаясь заставить себя забыть, что ещё час назад он едва не разбил голову о прикроватную тумбочку, пытаясь дотянуться до бутылки. Похмелье отступало медленно, нехотя, оставляя после себя противный осадок трезвости. А ясность мыслей как холодный душ: отрезвляет до костей, заставляет смотреть на вещи без иллюзий.

И первая мысль, которая пришла в его прояснившуюся голову, была: «Этот сукин сын приехал не просто так». Фрэнк выдохнул и усмехнулся собственным размышлениям.

Конечно, не просто так, де ла Барра тот ещё зверь. И если уж он, скрываясь от людей Эванса, нашёл время, деньги и силы, чтобы пересечь Мексиканский залив и оказаться в Нью-Йорке, значит, он пришёл за чем-то большим, чем просто продажа сувениров. Он пришёл за Эвансом, тем самым, который сидит в своём особняке на Пятой авеню и даже не подозревает, что к нему подбирается такая тень. Не зря же он так выведывал о нём любые сведения⁈

Фрэнк поёжился, но не от холода, а от мысли, что он сам только что помог этой тени. Он, Лесли Фрэнк, продажная душа, репортёр жёлтой прессы, сидя на своей кровати, за сто долларов выложил идальго всё, что знал о распорядке дня мистера Эванса, о его охране, о его жене и детях, о том, что он ходит гулять по утрам без телохранителей, вот дурачок. И теперь, если идальго действительно приехал забрать жизнь Эванса, у Фрэнка на руках окажется не просто информация, а соучастие в убийстве.

— Отлично, — пробормотал он, глядя на серую воду, в которой отражались грязные облака. — Просто замечательно… Ты помогаешь убить одного из самых влиятельных людей в стране, а потом идёшь покупать текилу и размышляешь, не подорожает ли хлеб. Гениальный план.

Он засунул руки в карманы и заметил, что пальцы слегка дрожат от предчувствия. Фрэнк хорошо знал это чувство. Оно появлялось у него каждый раз, когда он брался за что-то опасное: лез в полицейские архивы, подкупал чиновников, пытался шантажировать людей, которые могли его уничтожить. Адреналин, смешанный со страхом. Коктейль, который он ненавидел и обожал одновременно.

Он отошёл от пирса, прошёл несколько шагов по мокрой мостовой и остановился, глядя на свои ботинки, которые уже давно следовало заменить. В голове мелькнула мысль: «А что, если остаться? Что, если не исчезать, а наоборот, остаться рядом, наблюдать, как идальго делает своё дело, и стать тем самым лоцманом, который держится поблизости от акулы, чтобы питаться остатками её пиршества?»

Он хмыкнул, покачал головой и сам себе ответил.

— Рыба-лоцман, говоришь? Ну да, это по мне. Сидеть в сторонке, ждать, пока большая рыба разорвёт другую большую рыбу, а потом подбирать кусочки. Только вот акулы, они ведь не только кормят лоцманов, они их и съесть могут, если настроение плохое.

Фрэнк остановился у витрины старого магазина, где продавали поношенную одежду. Посмотрел на своё отражение: бледное лицо с кругами под глазами, небритое. «Нищий, алкоголик и предатель, — констатировал он мысленно. — И при этом ты ещё мечтаешь обогнать смерть. Ну и тип».

Но мысль не отпускала. Она пульсировала где-то глубоко внутри, как заноза, которую он не мог вытащить. Идальго пах смертью. Это не являлось метафорой. Фрэнк буквально чувствовал этот запах, когда стоял с ним рядом: запах старого пороха, сухой крови и чего-то древнего, что не поддавалось объяснению. Он не раз встречал убийц, но де ла Барра казался другим. Он был не просто убийцей, он являлся орудием, инструментом, который приводил в действие кто-то более могущественный или может так ему только казалось⁈ Невозможно понять…

Но именно этот запах, эта смесь опасности и неотвратимости будоражили Фрэнка сильнее, чем любая выпивка. Он хотел оказаться рядом с этим человеком. Хотел видеть, что произойдет дальше. Хотел, может, даже прикоснуться к удаче, которая, как ему казалось, всегда ускользала от него.

— Ты идиот, — прошептал он своему отражению в витрине. — Полный идиот.

Он открыл дверь магазина, и колокольчик звякнул, оповещая хозяина о визите. Фрэнк купил себе приличный сюртук, новые ботинки, чистую рубашку, даже шляпу, всё, правда, поношенное, но зато чистое. Заплатил и, уже выходя на улицу, почувствовал, как в нём зарождается что-то новое: не надежда, нет, слишком громкое слово, просто… предвкушение.

Он снял комнату в дешёвом пансионе, недалеко от порта, где можно было затеряться в толпе и не привлекать ненужного внимания. Чистая постель, горячая вода, отсутствие запаха алкоголя — впервые за долгие месяцы он чувствовал себя почти человеком.

Фрэнк бросил свои вещи на стул, достал из кармана оставшиеся купюры, пересчитал и усмехнулся.

— Семьдесят долларов. Плюс новая одежда, комната на две недели и бутылка текилы про запас. Не Бог весть что, но на первое время хватит. А потом… — он подошёл к окну, выглянул на улицу, где суетились люди, кареты, собаки. — А потом посмотрим, куда выведет меня эта проклятая удача.

Он стоял у окна, смотрел на закат, окрашивающий небо в багровые тона, и думал о том, что, возможно, он только что подписал себе смертный приговор. Но также он думал о том, что, возможно, это станет лучшим выбором в его жизни: остаться и наблюдать, как два хищника схлестнутся в смертельной схватке.

— Будь что будет, — пробормотал он и, достав текилу, сделал большой глоток. — Идальго, держись, а я подстрахую, как пить дать, подстрахую, если ты вновь ко мне придёшь. Это интересно, и я смогу написать самый лучший репортаж в своей жизни.

Он улыбнулся своему отражению в тёмном стекле и почувствовал, как внутри разливается то самое, тёплое и опасное чувство, называемое азартом. Впервые за долгие годы оно вновь посетило его, и он постарается не упустить такое, даже если оно потребует взамен жизнь. Уж лучше прожить пару лет, как настоящий человек, и сдохнуть от пули или верёвки, чем умереть в канаве, как спившийся, никому не нужный бродяга.

Проснувшись на следующий день, Фрэнк Лесли с удивлением обнаружил, что воспоминания не ускользают, как обычно, а, наоборот, врезаются в память с болезненной чёткостью. Он открыл глаза, и всё сразу же встало на свои места: холодные глаза идальго, хруст купюр, которые он пересчитывал, поход по магазинам и улицам весь день. Значит, всё оказалось правдой. Он не пил вчера вечером, просто рухнул на кровать и продрых до утра. Выходит, он не просто вышел из запоя, он вылетел из него, как пуля из ствола, оставляя позади туманную вату пьяного сознания.

Лёгкий, едва уловимый запах коснулся его ноздрей. Фрэнк повернул голову и увидел на полу рядом с кроватью приоткрытую бутылку текилы, наполовину пустую. Даже здесь, на расстоянии, терпкий запах голубой агавы напомнил ему о том, как легко забыть обо всех проблемах, просто сделав один глоток. Его правая рука дёрнулась в сторону бутылки, но он с усилием отвел её, чувствуя, как мышцы напрягаются, а в голове настойчиво звенит голос: «Вечером. Только вечером, когда всё будет позади. А сейчас дела, Фрэнк. У тебя есть цель, и ты не можешь проспать свой шанс».

Он с трудом поднялся, чувствуя тяжесть в ногах, но в груди уже разгоралось то самое пламя, живое и опасное, называемое предвкушением. Фрэнк провёл ладонью по лицу, ощущая, что щетина снова отросла за ночь, и невольно усмехнулся. «Волка ноги кормят, — подумал он, — даже если волк давно превратился в паршивого пса, чутьё остаётся. И сегодня я чую след».

Он умылся холодной водой из чайника, переоделся в купленный вчера сюртук, удостоверился, что в кармане есть несколько монет, и вышел на улицу. Город встретил его знакомым гулом: грохот омнибусов по мостовой, крики разносчиков, топот сотен ног. Воздух пах выхлопными газами, дымом и жареными каштанами — тот самый специфический нью-йоркский запах, который он успел возненавидеть, но сейчас он казался ему почти бодрящим.

Свой путь он начал с парка, где любил прогуливаться Эванс, затем перебрался к его офису, после чего отправился на Пятую авеню, где располагался особняк банкира, массивное здание из красного кирпича, с высокими окнами и резными наличниками, выходящими прямо на парк. Фрэнк не подходил близко, держался на безопасном расстоянии, притворяясь, что читает газету, и наблюдал. Он искал знакомую фигуру, но так и не заметил Эрнесто. «Может, он уже внутри, осматривает фасад? — подумал Фрэнк. — Или ждёт наступления темноты?».

Он провёл так несколько часов, пока не начало смеркаться, и уже решил сменить позицию, как вдруг заметил, что за ним самим кто-то наблюдает. Фрэнк обернулся и замер. В тени крыльца соседнего дома стоял он, идальго, в той же неброской одежде, но что-то в его позе выдавало полную боевую готовность. Казалось, он знал, что Фрэнк приедет сюда и станет его искать.

— Ты снова здесь, — произнёс Эрнесто, подходя ближе, и в его голосе прозвучала не то насмешка, не то одобрение. — Я знал, что ты не выдержишь и выследишь меня. Но не ожидал, что так быстро.

— Я устал жить, как слепой котёнок, — усмехнулся Фрэнк, скрывая дрожь в голосе. — Ты пришёл за ним? Ты собираешься войти в его дом?

— Пока нет, — ответил Эрнесто, бросив быстрый взгляд на фасад особняка, где за окнами угадывались тени слуг. — Я ещё не готов. Мне нужно разведать, что он делает завтра утром. У тебя есть что-то новое, Лесли? Ещё одна деталь, о которой ты не успел мне рассказать?

Фрэнк сглотнул, понимая, что сейчас решается не только судьба идальго, но и его собственная, в зависимости от роли в этой игре. Он чувствовал, как от этого человека веет той самой опасностью, которую он искал всю жизнь, и ради которой готов сейчас рискнуть.

— Я думал об этом, — медленно сказал он. — Возможно, я знаю, как подобраться к нему. Если ты готов слушать.

Эрнесто кивнул, и они, не сговариваясь, отошли в тень, подальше от уличных фонарей. Ночь уже опустилась на город, и в воздухе пахло приближающейся грозой.

— Ты следил за мной? — спросил Фрэнк, задав вопрос, который мучил его, как только он заметил идальго, стараясь, чтобы голос звучал ровно и насмешливо, но на самом деле в груди уже всё дрожало от предчувствия.

— Я знал, что ты не уедешь, — голос идальго, тихий и спокойный, донёсся из-под полей надвинутой шляпы.

Он вышел на свет, и Фрэнк увидел его глаза, те же, что и три года назад, холодные, как сталь, и в то же время живые, словно он видел в этом мире то, что скрыто от других. Сейчас они даже казались холоднее, только где-то глубоко в них скрывалось что-то ещё, больше похожее на злость, чем на жестокость.

— Ты слишком любопытен, чтобы исчезнуть, и слишком циничен, чтобы отказаться от шанса получить больше.

— Ты знаешь меня, — хмыкнул Фрэнк, пряча дрожь в пальцах. — Кто бы мог подумать. Ты пришёл за новой дозой информации? Или хочешь, чтобы я стал твоим проводником по Нью-Йорку?

Эрнесто не ответил, но в его взгляде мелькнула усмешка, почти незаметная, которую Фрэнк, однако, уловил. Они стояли друг напротив друга в сгущающихся сумерках, и вокруг них шумела вечерняя улица, полная жизни и равнодушия. Ветер шевелил полы пальто, и Фрэнк вдруг осознал, что это, возможно, его шанс не просто выжить, а стать частью чего-то, по-настоящему опасного.

— Ты хочешь знать, как подобраться к нему, — произнес он, выдавив из себя улыбку. — Хочешь, чтобы я показал тебе все его лазейки. Только учти, дорогой идальго, твоя охота может поднять такой шум, что от нас обоих мокрого места не останется.

— Меня это устраивает, — холодно ответил Эрнесто. — Ты уже получил свои деньги. Теперь ты получишь шанс увидеть, как падают сильные мира сего. Готов ли ты рискнуть? И да, не волнуйся, я заплачу тебе больше, чем уже заплатил, это немного, учитывая, сколько стоит сам Эванс, но и этого тебе хватит, чтобы прожить год, ни в чём не нуждаясь, насколько я понимаю.

Фрэнк хрипло рассмеялся. В глубине души он понимал, что всё, что произошло до этого момента, явилось лишь разминкой, долгой, изнурительной, почти смертельной. Но сейчас, стоя перед этим человеком с глазами, которые видели слишком много смерти, он чувствовал, как внутри просыпается что-то, давно забытое. Он подошёл на шаг ближе, опустил голос до хриплого шёпота, в котором смешались азарт и отчаяние.

— Я готов на всё, что угодно, идальго. Даже если это будет означать, что мы оба сядем на электрический стул. Только скажи, куда идти.

Он замолчал, облизал пересохшие губы и добавил, стараясь, чтобы голос звучал твёрже.

— И да, я хочу знать, сколько ты мне заплатишь?

Эрнесто посмотрел на него долгим, тяжёлым взглядом, будто взвешивая цену за его услуги не в долларах, а в чём-то более важном. Фрэнку на секунду показалось, что он сейчас развернётся и уйдёт, оставив его в темноте одного, с вопросами. Но идальго просто скрестил руки на груди и сказал коротко, без лишних эмоций.

— Пятьсот долларов.

Фрэнк присвистнул сквозь зубы, но на его лице мелькнула кривая ухмылка. Он знал, что торгуется не с тем человеком, который привык переплачивать, но и уступать сходу не собирался. Ещё раз облизав пересохшие губы, он уже тише выдавил.

— Ммм, мало. Да, я сейчас мало что стою, это правда. Но если ты настроен серьёзно, а я вижу, что ты настроен именно так, то мне нужно не меньше тысячи баксов. За мои нервы, идальго, за мою печень, и за то, что я вообще ещё жив, чтобы стоять перед тобой в таком виде.

Выражение лица Эрнесто не изменилось, но в его глазах мелькнуло что-то, похожее на понимание. Он помедлил, словно прикидывая что-то в уме, и тихо ответил.

— Гм. Тысяча баксов. Это практически всё, что у меня есть на сегодня. Но ты американец, ты знаешь здесь больше, чем я. Придумай, на чём мы можем сделать деньги, и половина из них станет твоей. Я не жадный и поделюсь с тобой поровну. Скажи, куда вложить мои деньги, чтобы получить сторицей, и ты не будешь обижен.

Словно ток пробежал по телу Фрэнка. Он почувствовал, как мозг, отвыкший от быстрых решений, начинает скрипеть и поворачиваться. Внутри него вдруг заговорила та самая старая, циничная, но цепкая хватка, которая когда-то сделала его неплохим репортёром, умеющим выуживать информацию там, где другие не замечали ничего.

— Акции! — вырвалось у него почти против воли, и он сам удивился собственному голосу — он звучал хрипло, но уверенно. — Если точно знать, что произойдёт с Эвансом, можно сыграть на его падении. Новости разойдутся быстро, и мы можем оказаться в нужном месте раньше всех.

Эрнесто чуть прищурился, разглядывая его с новой, более пристальной внимательностью.

— Гм. Да, а ты умеешь играть на бирже?

Фрэнк усмехнулся, но усмешка вышла кривой и горькой. Он провёл рукой по лицу и честно признался.

— Нет, но у меня есть знакомый, который работает маклером. Через него можно провернуть многое, если не привлекать лишнего внимания.

— Слишком опасно, — Эрнесто покачал головой. — Если начнут копать, нас быстро выведут на поверхность. А если мы сделаем это слишком тонко… всё равно могут догадаться об инсайде. Нет, этот вариант рискован.

Фрэнк кивнул, чувствуя, как азарт слегка уступает место досаде. Ему хотелось, чтобы его идея оказалась гениальной, и он сразу получил за неё обещанную долю. Но, похоже, идальго прав. В это время идальго вновь заговорил.

— Ладно, у меня есть ещё кое-что. Это ценности майя: маски, золотые украшения, немного камней. Я не знаю их точной стоимости, но думаю, они потянут на приличную сумму. Если ты сможешь свести меня с настоящими коллекционерами древностей, твоя доля от продажи составит десять процентов. Остальное мне. Это много, но мне нужны деньги, как и тебе. По рукам?

Фрэнк ощутил, как холодный пот выступает на лбу не от страха, а от внутреннего напряжения. Он сжал кулаки, перебирая в уме всех, кого знал за годы своей неблестящей, но бурной журналистской карьеры. В его голове всплывали лица антикваров, коллекционеров, посредников, с которыми он сталкивался когда-то, в те времена, когда он ещё был не опустившимся алкашом, а всего лишь циничным, но деятельным репортёром.

Но последние два месяца запоя изрядно проредили его память, и теперь ему приходилось изо всех сил напрягать остатки мозгов, чтобы восстановить в голове нужные нити. Он вспомнит, обязательно вспомнит. Он просто должен вспомнить.

Эрнесто несколько секунд молчал, глядя на него с непроницаемым, почти скульптурным спокойствием, а затем негромко произнёс.

— Десять процентов. Справедливо. Ты найдёшь этих людей, и мы начнём.

Он шагнул в темноту, и его голос донёсся уже почти из ниоткуда, тихий и спокойный.

— У нас есть время, Фрэнк. У нас есть ровно столько времени, сколько потребуется, чтобы подготовиться к Эвансу. Найди мне клиентов, и не подведи.

Фрэнк остался стоять один, глядя вслед исчезающей фигуре. Холодный ветер ударил в лицо, и он вдруг почувствовал себя одновременно ничтожным и полным странной, необъяснимой надежды. В голове билась одна мысль: «Он дал мне шанс. Не просто так, не из жалости, а потому что я могу стать полезен».

Он выдохнул, посмотрел на тёмное небо, нависшее над Нью-Йорком, сплюнул под ноги и зашагал в сторону своей комнаты, чувствуя, как внутри просыпается старый, почти забытый инстинкт охотника.

Наутро Фрэнк проснулся без похмелья, впервые за несколько месяцев. Он чувствовал лёгкую тяжесть в голове, но она появилась не от алкоголя, а от осознания того, что он снова держит нити в своих руках. Его первая задача — найти антиквара, который не побоится взяться за древности майя. Он стал напрягать память и смог выудить целую цепочку имён, которые записал на клочке бумаги, сидя за столом, пока за окном шумел просыпающийся город.

Фрэнк знал, что этот день определит многое. Он провёл ладонью по лицу, ощутив колючую щетину, и усмехнулся собственным мыслям. «Идальго приехал не просто так. Идиот, — тут же одернул он себя, — он приехал за Эвансом. За тем самым банкиром, который вышвырнул тебя, как нашкодившего пса. Ну, что же, значит нам с идальго по пути».

Встретив Фрэнка у дома Эванса, я не сильно удивился, так как подозревал, что произойдет что-то подобное, с того самого момента, как оставил его в комнате на Бликер-стрит. Этот тип обладал редким качеством: нескромным даже для профессионального журналиста любопытством, в ущерб своей же безопасности.

Правда, я не ожидал, что он так быстро восстановится, да и вообще отправится искать меня. Вчерашний вечер, когда он сидел напротив меня, дрожа от азарта и похмелья, казался мне не более чем отчаянной попыткой уцепиться за соломинку. А сегодня он уже бродил по Пятой авеню, выслеживая меня, словно пёс, учуявший след.

Лестно, конечно, что он обо мне так думает, как и то, что я представляю для него интерес, но я с удовольствием обошёлся бы без его слежки, если мог. Однако я рисковал с того самого момента, как переступил порог его комнаты, и риск этот мне больше мешал. Мне не нравится зависеть от кого-то, особенно от человека с такой биографией, как у Фрэнка. Но здесь оказалось просто без вариантов.

Я стоял в тени подворотни, наблюдая, как он нервно прохаживается вдоль ограды парка, стараясь не выделяться, но при этом выдавая себя с головой. Его новый сюртук сидел на нём чуть лучше старого, но походка всё равно выдавала человека, который долго был никем. Он искал меня взглядом, и я чувствовал его напряжение даже на расстоянии.

'Ладно, — подумал я, — раз уж он здесь, значит, согласен играть на моих условиях. Пусть думает, что ему нужны деньги, что он действует из выгоды. Мне не нужен его пафос и преданность, мне необходим его нюх. Я и сам бы мог выйти на Эванса, вызнать его распорядок дня, его связи, но это окажется долго и рискованно, и слишком заметно.

Я не могу ходить по городу, заглядывать в банки и задавать вопросы, моя внешность и узнаваемость быстро привлекут внимание. В Нью-Йорке не так много бродит мексиканцев или латинос, и здесь не спрячешь лицо под огромным сомбреро. Один лишний взгляд полисмена — и вся моя операция может пойти псу под хвост.

Я перевёл дух, чувствуя, как холодный вечерний воздух обжигает лёгкие. Ветер доносил с океана аромат соли и угля, запах этого чужого, шумного города, где каждый уголок казался мне врагом. Нью-Йорк не прощал ошибок, и я не мог позволить себе ни одной. Фрэнк мог стать моей лазейкой. Он знал город, его улицы, его теневые стороны.

Он знал, где искать информацию, не вызывая подозрений. И, что ещё важнее, он уже находился в долгу передо мной, взятом не деньгами, а самим фактом своего существования. Без меня он мог сдохнуть в комнате на Бликер-стрит, захлёбываясь собственной рвотой. Я дал ему второй шанс, а он даст мне возможность убить Эванса.

Я шагнул вперёд, выходя из тени, и Фрэнк вздрогнул, заметив меня. В его глазах мелькнула смесь страха и облегчения. Он хотел что-то сказать, но я жестом остановил его.

— Не здесь, — сказал я тихо, — отойдём в сторону.

Мы двинулись вдоль улицы, огибая свет фонарей, и я чувствовал, как он торопится сзади, стараясь не отставать. В моей голове уже выстраивался план. Фрэнк станет моим ключом, но я не собирался позволять ему думать, что он управляет ситуацией. Нет, я планирую держать его на коротком поводке, давать ровно столько информации, сколько ему нужно, и не больше.

Поговорив с Фрэнком, я усмехнулся про себя, конечно, он понимал, что, помогая мне, играет с огнём, но это его игра и его выбор. В этой чужой стране, в незнакомом, шумном городе мне нужны союзники. Даже такие, как он: продажные, трусоватые, но чертовски полезные. Я не мог доверять ему до конца, но я мог использовать его. Как и он мог использовать меня, но ему это сделать окажется сложнее. И это единственное, что имело значение сейчас — только холодный расчёт, в котором нет места ни доверию, ни сентиментальности.

Следить за мистером Эвансом оказалось архисложно. У меня не имелось ни навыков, ни умений профессионального сыщика, а кроме того, я очень плохо знал английский. Каждое слово, доносившееся с улицы, звучало для меня как чужая музыка, из которой я улавливал лишь обрывки. Я не мог правильно спросить дорогу, не мог понятно для себя прочитать вывеску, за исключением самых простых, не мог определить, о чём говорят прохожие.

Я чувствовал себя глухим и немым среди этого океана чужой речи, и это бесило меня больше, чем вынужденное одиночество. Да, без Фрэнка мне, пожалуй, не обойтись. Придётся терпеть его рядом, хоть это и противно.

А ещё мне нужен оптический прицел. На ружье полковника такого не имелось, то ли он хранил его отдельно, то ли никогда и не использовал. Без прицела моя меткость падала вдвое, а в Нью-Йорке, где каждый выстрел мог стать последним, это непозволительная роскошь. Но где взять оптику в городе, когда меня могут схватить за одно подозрительное движение? Я в чужой стране, где у меня нет прав, а если они и есть, то весьма иллюзорные. Придётся искать через Фрэнка, имеющего связи среди контрабандистов и торговцев оружием. Ещё одна ниточка, за которую я вынужден дёргать.

Правда, даже с прицелом подобрать место для выстрела оказалось не так и просто. Нью-Йорк — это не Мехико. Здесь людей в разы больше, движение на улицах не прекращается ни на минуту, и любое действие, даже самое незначительное, становится заметным. Я несколько дней бродил вокруг особняка Эванса, делая вид, что рассматриваю витрины или читаю газету, но всё, что я видел, лишь укрепляло меня в мысли: застрелить банкира из засады — задача почти невыполнимая.

Особняк на Пятой авеню располагался на открытой площадке, окружённый парком, где всегда гуляли люди. Ближайшие дома находились слишком далеко для надёжного выстрела из моего ружья и имели усиленную охрану. Офис банка на Уолл-стрит имел другую крайность: узкие улочки, вечная толпа, здания вплотную притирались друг к другу. Забраться на крышу одного из них невозможно без риска стать замеченным, а стрелять с земли — значит подставить себя под огонь охраны, которая, несомненно, появится через минуту.

Я мысленно перебирал варианты, но каждый из них разбивался о стену реальности. Стрельба в окно офиса? Отметаю, нет правильной позиции, и все здания расположены ниже его апартаментов. Стрельба в окно особняка? Тоже нет, он редко бывает у окон, а если и бывает, то на секунду, чего недостаточно для точного выстрела.

Я искал беспроигрышные варианты, с возможностью быстрого отхода назад и мгновенного исчезновения среди толпы. Для всего этого мне нужны сообщники, которых просто негде взять. Я здесь чужой и никому не интересный мексиканец.

Оставался лишь один вариант: перехватить его во время утренней прогулки в парке или на улице, когда он выходит из экипажа. Но это значило, что мне придётся подойти к нему вплотную, рискуя оказаться замеченным, и стрелять в упор. А после выстрела бежать, растворяться в городе, который полиция тут же станет прочёсывать по тревоге. Да и ладно, если человек был незначительный, но Эванс — банкир, и меня станут искать профессионалы.

Я понимал, что мои возможности, как одиночки, ничтожны. Всё, что я могу — это случайный выстрел на удачу, надеясь, что пуля найдёт цель, и я успею скрыться. Но случайность — это не план, а лотерея, в которой я проиграю с вероятностью девять из десяти. Чтобы провернуть нечто подобное, нужна команда: наблюдатели, прикрытие, пути отхода. А у меня есть только Фрэнк, который, скорее всего, сбежит при первых выстрелах.

Бомба тоже отметалась. Купить динамит в Нью-Йорке — значит мгновенно привлечь внимание полиции или, что хуже, людей Эванса. Моя внешность, мой акцент, мои вопросы — это сразу станет слишком заметно. А ездить по шахтам, искать динамит или делать его самому — тоже чревато.

И возможность отравления пришлось отмести: я не могу подойти к нему достаточно близко, чтобы подсыпать яд. Даже сглаз, про который я слышал от индейцев, казался мне более реальным, чем план, который я сейчас пытался выстроить. Я чувствовал, как отчаяние начинает закрадываться в душу, но я отгонял его, как назойливого муху. Нельзя сдаваться, я слишком далеко зашёл, чтобы отступать.

Я маячил у ограды парка, глядя на освещённые окна особняка, и вдруг поймал себя на мысли, что, возможно, мне нужно действовать не так, как я привык. В Мехико я играл роль мстителя, тихого и незаметного, использовавшего свой шанс и тут же исчезающего. Здесь, в Нью-Йорке, я должен стать другим. Тем, кто не боится шума, не прячется, а идёт вперёд, даже если знает, что идёт на верную смерть.

Может, мне не нужно убивать Эванса выстрелом издалека. Может, мне достаточно просто приблизиться к нему, посмотреть в глаза и сказать: «Я тот, кто пришёл за тобой». Пусть он знает и дрожит. А если мне удастся сделать это прилюдно, на глазах у толпы, то его репутация рухнет быстрее, чем пуля пронзит его сердце.

Нет, это безумие, даже, можно сказать, что глупейшее безумие. Не станет Эванс ни дрожать, ни бояться, он просто заплатит деньги, и меня посадят в тюрьму, даже если я ничего не сделаю вообще. Это аксиома, не требующая доказательств: американцы действительно лишены каких-то сентенций, когда речь идёт о деньгах или собственной жизни. Возможно, что он даст команду застрелить меня, и возможно, что сделает это и сам, при самообороне.

Так что, я не могу рисковать, не зная путей отступления. Эванс — человек с огромными связями, и если я не убью его с первого раза или не исчезну так, чтобы меня не нашли, то вся охота превратится в самоубийство. Нужно продумать каждый шаг, каждое движение, каждую секунду после выстрела. Я должен знать, куда бежать, где спрятаться, как затеряться среди миллионов людей, говорящих на языке, который я плохо понимаю.

Хватит! Воспоминания о Мехико, о том, как меня вогнали в землю, когда я уже почти стал лейтенантом, вспыхнули в голове с новой силой. Я почувствовал, как злость поднимается внутри, как горячая волна захлёстывает холодный рассудок. Меня снова и снова заставляли падать, и каждый раз я поднимался. Но сейчас я не хотел просто выжить, я хотел победить и нанести удар, который почувствуют все, кто когда-либо пытался остановить меня.

Пронизывающий ветер дул с океана, и я вдыхал его полной грудью, чувствуя, как вместе с воздухом в меня входит решимость. Я не знал, как именно я сделаю это, но знал, что сделаю. И первым шагом будет новая встреча с Фрэнком, этим сейчас почти никчёмным, но нужным мне человеком, который станет моими глазами и ушами в этом чужом огромном городе.

Я усмехнулся собственному отражению в тёмном стекле витрины и, развернувшись, зашагал в сторону улицы Бликер. Ночь уже вступала в свои права, и Нью-Йорк зажигал миллионы огней, приглашая меня в свою опасную игру. Я заторопился, проверяя, как выходит из кобуры револьвер, ведь Бликер-стрит не радовала проживающим на ней контингентом, и здесь можно нарваться на кого угодно: от проституток до воров и грабителей. Да и убийц хватало, пусть и не шастающих каждый день по городу, но представляющих реальную опасность.

Кстати, не нанять ли кого из местных отбросов? Но опять же, я слишком приметная личность, а Лесли, боюсь, на это не решится. Что-то в этом деле у меня пока одни вопросы без ответов. И винтовку стоит всё же продать, больно она громоздкая, да и скорее охотничья. Нужно приобрести что-то попроще, более городское, одноразовое, но за этим нужно ехать в другой город, наверное. Опять же, у Фрэнка надо спросить.

Войдя на Бликер-стрит, я устремился к знакомому двухэтажному дому. Пекарня на первом этаже уже закрылась, но из щелей пробивался тёплый свет, и пахло дрожжами и жжёным сахаром. Я поднялся по скрипучей лестнице, постучал в обшарпанную дверь условным стуком. За дверью послышалась возня, шарканье, и через минуту Фрэнк открыл, щурясь от света лампы, стоявшей на столе.

— Ты, — выдохнул он без удивления. — Я знал, что ты не уймёшься. Заходи.

Я шагнул через порог и оглядел комнату. За время, прошедшее с нашей последней встречи, в ней почти ничего не изменилось: всё так же воняло табаком, дешёвым алкоголем и немытым телом. Только на столе лежала аккуратно разложенная стопка газет, в отличие от предыдущего бардака это выглядело почти подозрительно.

— Ты готовишься к чему-то? — спросил я, кивнув на газеты.

— Я всегда готовлюсь, — усмехнулся Фрэнк, плюхнувшись на кровать. — Только раньше я готовился к тому, чтобы не сдохнуть с голоду. А теперь я готовлюсь к тому, чтобы разбогатеть. Садись, идальго, разговор будет долгий.

Я сел на единственный стул, стоящий напротив него, и уставился в упор на журналиста, пытаясь разгадать, что тот задумал.

— Говори.

Фрэнк помедлил, взял из кармана потёртый мундштук и, покрутив его в пальцах, заговорил.

— Ты, наверное, хочешь убить Эванса. Это понятно. Вопрос в том, что ты будешь делать после? Ты думал о том, что его смерть можно превратить в золото? Не для меня — для тебя. У тебя есть деньги? Наличные, чтобы сделать ставку?

Я нахмурился.

— С чего ты взял, что я собрался его убивать? Да, у меня есть деньги. Не миллионы, но достаточно.

— Сколько?

— Тысяча. Может, чуть больше, если продать кое-какие вещи.

Фрэнк кивнул, и его глаза загорелись. Он подался вперёд, голос его стал тише, почти заговорщицким.

— Слушай меня внимательно. У Эванса есть акции железнодорожной компании «Central South American Railroad». Сейчас они стоят дёшево, около сорока долларов за штуку. Вокруг компании ходят слухи о финансовых проблемах, о том, что Эванс может потерять контроль над мексиканскими активами. Но я знаю, что на самом деле его конкурент, Эндрю Карнеги, уже давно точит зуб на эту компанию. Если Эванс умрёт, его наследники тут же продадут акции. Карнеги скупит всё, и цена взлетит до небес. До ста, а может, и до ста двадцати долларов за штуку.

Он выдержал паузу, давая мне осознать услышанное, и продолжил.

— Ты дашь мне деньги, чтобы я через своего маклера скупил эти акции сейчас. Тихо, через подставных лиц, мелкими партиями. Потом, после того, как ты сделаешь своё дело, цена взлетит, я продам всё, и мы делим прибыль пополам.

Я смотрел на него, чувствуя, как внутри растёт смесь недоверия и любопытства.

— А что, если цена не взлетит? Если Карнеги не проявит интереса?

— Тогда я верну тебе все деньги, — сказал Фрэнк, но в его голосе послышалась дрожь. — Я не дурак, идальго, я знаю, как играть на бирже. Если я ошибусь, то верну тебе всё, до последнего цента. Но если я прав… мы оба разбогатеем.

Он замолчал, глядя на меня, а я сидел, обдумывая заманчивое предложение. В голове проносились мысли: риск, авантюра, возможность не просто убить Эванса, но и получить за это деньги. Имея деньги, я смогу уйти в тень на годы, залечь на дно в сельве с семьёй, купить оружие для племени и не зависеть от щедрот падре Антонио. А если Фрэнк обманет, то я найду его даже на краю света, и он это хорошо знает.

Я поднялся, подошёл к окну, посмотрел на уличные фонари и сказал, не оборачиваясь.

— Тысяча — это всё, что у меня есть, и если ты их потеряешь, то не просто вернёшь долг, а заплатишь своей жизнью. Ты понимаешь это?

— Понимаю, — тихо ответил Фрэнк. — Я не хочу умирать, идальго. Только поэтому я предлагаю тебе эту сделку, я хочу жить и стать богатым. Очень богатым! Чтобы я на всех смотрел свысока, чтобы мог позволить себе всё! Любых женщин, свой дом, яхту, наконец!

Я развернулся и посмотрел на него в упор. В его глазах горел тот самый огонь, который я видел у людей, готовых поставить на кон всё, даже собственную шкуру. Он был мне несимпатичен, этот журналист, но именно такие люди, как он, часто становились самыми полезными союзниками. Никаких иллюзий, никакой верности, только голый расчёт и умение выживать.

— Хорошо, — сказал я, — ты получишь деньги, но не просто так. Ты продашь моё охотничье ружьё. Оно дорогое, известной английской марки, и несколько ритуальных индейских масок из нефрита. И, наконец, ты сведёшь меня с ювелирами, которые смогут дать хорошую цену за пару небольших, но увесистых изумрудов.

Глаза Фрэнка загорелись ярче. Он нервно потёр руки, облизнул губы и заговорил быстро, почти захлёбываясь от азарта.

— Легко, но мне понадобится время. Здесь, в Нью-Йорке, лучше не светиться с продажей винтовки, для этого надо поехать в центральные штаты. Там любят охоту, и найти покупателя просто. А коллекционеров древностей я знаю лично, сталкивался по одному старому делу, но мне необходима небольшая сумма на дорогу и расходы.

— Сколько тебе нужно времени и денег?

— Неделя, — быстро ответил он, — и порядка восьмидесяти долларов. Да, восьмидесяти точно хватит. Билеты, еда, пара взяток нужным людям — всё включено.

Я кивнул, чувствуя, как внутри закипает знакомое, уже ставшее привычным напряжение. Ещё один риск. Ещё одна ставка.

— Хорошо, тогда получишь всё завтра. Встречаемся возле офиса Эванса ровно в девять утра. Мне будет нужна твоя помощь. Я не всё понимаю и пока плохо ориентируюсь в городе.

Фрэнк усмехнулся, и в его усмешке мелькнуло что-то почти дружеское.

— О, я тебя научу, идальго. Проведу по всем здешним злачным местам. Здесь есть такие девочки, что просто огонь! Тебе понравится.

— Не сомневаюсь, — ответил я, и голос мой стал холодным, как сталь, — но я приехал сюда не за этим, и не ради приключений. Мне хватает мангровых зарослей и индейцев-крусоб, чтобы смотреть в глаза смерти или искать адреналин. А сдохнуть от кокаина или виски в объятиях сифилитичной проститутки — совсем не входит в мои планы. Уж поверь.

Фрэнк поднял руки в примирительном жесте, и его улыбка стала извиняющейся.

— Верю, верю. Тогда другой вариант: я покажу тебе все закоулки и пути отхода из любых мест. И объясню, как ты сможешь быстро уехать отсюда, когда всё будет кончено.

— Хорошо, — сказал я, направляясь к двери. — Завтра в девять. Возле офиса.

— Замётано, шеф! — донеслось мне в спину.

Я вышел на улицу и вдохнул ночной воздух, влажный, пахнущий углём и океаном. Нью-Йорк гудел вокруг, и я чувствовал, как этот город, чужой и враждебный, начинает понемногу открывать мне свои тайны. У меня есть деньги, план и есть этот странный, полный противоречий человек, который может стать либо моим спасением, либо моей гибелью.

«Посмотрим, — подумал я, зашагав в сторону своей комнаты, — кто кого переиграет».

Я пришёл в условленное место ровно в девять. Офис Эванса находился на углу Бродвея и Уолл-стрит, массивное здание из красного кирпича с высокими окнами и чугунной решёткой на входе. Фрэнк уже ждал меня, стоя с газетой в руках и делая вид, что внимательно её читает. Увидев меня, он сложил газету и подошёл ближе.

— Ты точен, — сказал он, и в его голосе прозвучало одобрение. — Это хорошо.

— Я всегда точен, — ответил я, протягивая ему тугой мешочек с деньгами. — Здесь восемьдесят долларов. Остальное мы с тобой поделим после продажи, твои десять процентов.

Он принял мешочек, взвесил на ладони, усмехнулся и спрятал во внутренний карман пальто.

— Сделаю. А пока, — он кивнул в сторону офисного здания, — смотри. Вон его экипаж. Каждое утро в девять тридцать он выходит из дверей, садится в него и едет в банк на Бродвее. Через два квартала экипаж останавливается у перекрёстка, где он покупает газету у мальчишки-разносчика. Ровно на три минуты он остаётся один. Три минуты, идальго. Этого достаточно?

Я посмотрел туда, куда он указывал. Из дверей офиса вышел высокий, худой мужчина в цилиндре — это и был сам Эванс. Он остановился на мгновение, оглядел улицу и направился к экипажу.

— Три минуты, — повторил я. — Вполне.

Я проводил его взглядом до экипажа и, не оборачиваясь, сказал.

— Поезжай. Продавай ружьё, маски, ищи ювелиров. Через неделю я жду тебя здесь же, ровно в девять утра. Ты, конечно, обманешь меня в деньгах, но я не советую тебе делать это слишком нагло и на слишком большую сумму, я всё равно это пойму по твоим глазам, ты не сможешь это скрыть. Да и тебе выгоднее работать со мной, чем без меня, и вообще, если ты сдашь меня Эвансу, то он наградит тебя. Сначала… а потом удавит, как вошь, что осмелилась укусить хозяйскую руку, пусть чуть, но укусить. Вот, возьми кофр, в нём винтовка и нефритовые маски. А с ювелирами поговорю отдельно, когда ты лично меня с ними сведёшь.

Фрэнк сглотнул, и в его глазах мелькнул дерзкий огонёк.

— Не беспокойся, я не подведу, идальго. Я ведь тоже хочу разбогатеть, зачем воровать копейки, когда можно получить сотни долларов. И да, ты приносишь мне либо удачу, либо забвение, я выбираю первое, идальго! — он развернулся и быстро зашагал прочь, смешавшись с утренней толпой.

А я остался стоять на углу, глядя на удаляющийся экипаж Эванса, и чувствовал, как внутри закипает холодный расчёт и воля к победе.

Игра начиналась.

Как только Фрэнк уехал, я тут же переехал из гостиницы в отдалённый район, затерянный в припортовых кварталах. Комнату снял самую приличную из тех, что нашёл в самом дальнем здании, чтобы и до порта недалеко, и подальше от совсем уж отбросов общества, что населяли этот район.

Золотая середина, конечно, не ахти получилась, зато удобно для того, чтобы сразу исчезнуть в случае опасности. Чужая страна, чужой язык, и я снова один, без поддержки, без связей, только с револьвером в кобуре и пачкой денег, которую сейчас я доверил человеку, способному продать меня за глоток текилы.

В глубине души я не надеялся на Фрэнка. Я рассчитывал на него, но не надеялся. Это большая разница. Я знал, что он может сдать меня в любой момент, если посчитает, что так для него окажется выгоднее. И всё же, я пошёл на этот риск, потому что не видел другого выхода. Сейчас я оказался словно на лезвии бритвы, и, как ни странно, это чувство для меня уже стало привычным. В который уже раз.

Я стоял возле грязного окна своей новой комнаты, смотрел на портовые краны и виднеющиеся издалека трубы пароходов и думал о том, что у меня по факту ничего не осталось из имеющегося имущества. Даже асьенду, ту самую, Чоколь, которую я когда-то считал своим оплотом, забрала церковь. Нет, в лице падре Антонио она руководствовалась самыми лучшими намерениями, я не сомневался в этом. Он был хитрым, расчётливым и верным своим принципам священником, который искренне верил, что помогает мне. Но по факту сейчас у меня асьенды как бы и нет, и в ней я больше не хозяин.

Я вздохнул, провёл рукой по лицу и задумался: а что, если церковь решит пойти дальше? Если она посмеет нарушить мои арендные договоры, которые я успел раздать большому количеству крестьян? Тогда я останусь вообще ни с чем. Даже если я вернусь в Мексику, у меня не окажется ни земли, ни дома, ни опоры, лишь репутация беглеца и поддержка нескольких человек, готовых идти за мной в джунгли.

Я усмехнулся собственным мыслям. Ирония судьбы: я убил генерала, чтобы защитить церковь, а церковь забрала мою землю. И теперь я сижу в чужом городе, на другом конце океана, и планирую убийство ещё одного человека, чтобы вернуть себе хотя бы часть того, что у меня отняли.

— Ну, что ж, — прошептал я, глядя на свои руки, — ты сам выбрал эту дорогу, Эрнесто. Теперь иди по ней до конца.

Я отошёл от окна, проверил револьвер, положил его под подушку и лёг на кровать, чувствуя, как усталость наваливается на меня тяжёлым грузом. Завтра ждет новый день, а значит, новая возможность ошибиться или сделать шаг вперёд, и я должен оказаться готов к любому повороту событий.

Получив деньги и увесистый кофр с ружьём и древностями, Фрэнк Лесли поспешно удалился, чувствуя, как тяжесть груза оттягивает плечо, а внутри разливается то самое, давно забытое чувство азарта. Он шёл быстро, почти бегом, то и дело оглядываясь через плечо, проверяя, не следят ли за ним. В толпе Нью-Йорка совсем несложно смешаться, затеряться, раствориться, но мало ли, вдруг идальго следит за ним? Фрэнк усмехнулся этой мысли: «Бежишь, Фрэнки, как от полиции, а ведь ты и есть и полицейский, и вор, и судья в одном лице».

Он нанял экипаж на углу Бродвея: старую, потрёпанную карету, которая на ходу скрипела, как несмазанное колесо (что действительно так!), но зато стоила дёшево. Бросив кофр на сиденье, он назвал адрес: «Квартал старых мастерских, улица Вандербильт-авеню». Кучер кивнул, размашисто хлестнул лошадь, и они покатили по булыжной мостовой, подпрыгивая на каждой неровности. Фрэнк прижал кофр к груди, чувствуя через кожу прохладу нефритовых масок, и задумался.

Он знал, что продать всё с дисконтом, значит, потерять часть прибыли, но ему не хотелось ждать. «Деньги, деньги, делай деньги, всё остальное дребедень!» — звучала в его голове музыка звона серебряных монет.

Ружьё, безусловно, стоило недешево, особенно английское, с именной гравировкой и отличным стволом. Если найти правильного покупателя, можно выручить за него не меньше трёхсот долларов, но за неделю вряд ли это получится. А маски… нефрит — это уже серьёзно. Если они настоящие, доиспанского периода, цена могла достигать пары сотен за каждую. Но проверять их в спешке слишком рискованно. Он мог продешевить, и это бесило его больше, чем потеря времени.

«Плевать, — решил он, — главное — сбросить этот груз, получить деньги и успеть на биржу. А там уже разберусь».

Экипаж остановился на узкой, затемнённой улице, где старые дома с облупившейся краской стояли вплотную друг к другу. Фрэнк выпрыгнул, расплатился и, подхватив кофр, направился к двери с обшарпанной вывеской, на которой едва можно было разобрать надпись: «Антикварная лавка Дж. Блейка. Покупка, продажа, оценка».

Он постучал, но не в дверь, а в окно, трижды, с паузой, и через минуту за стеклом мелькнула тень. Дверь открылась, и на пороге возник невысокий седой человек с лисьего вида физиономией и юркими, быстрыми глазами профессионального следователя. На нём плотно сидел старомодный сюртук, в руках он держал лупу, которую тут же убрал в карман жилета.

— Лесли, — сказал он без удивления, — ты снова здесь. Неужели ты нашёл что-то стоящее, или опять принёс мне поддельные монеты?

— Привет, Джошуа, — ответил Фрэнк, протискиваясь в дверь. — Я принёс тебе вещи, которые ты не сможешь не купить.

Он поставил кофр на прилавок, щёлкнул замками и открыл его. Джошуа подошёл ближе, достал одну из нефритовых масок, поднёс к свету, долго разглядывал, затем перевернул, осмотрел обратную сторону, и его глаза чуть расширились.

— Где ты это взял?

— У друга, — уклончиво ответил Фрэнк, — он хочет продать. Срочно. И ружьё, — он вытащил длинный чехол с винтовкой. — Английское, Бергман, если я не ошибаюсь. Хотел было отвезти его в соседний штат, но время — деньги, да ещё и искать кому продать, на вокзале таких людей не найдёшь, то ли дело здесь. Знаешь таких покупателей?

— Знаю, — сухо ответил Джошуа, не отрывая взгляда от маски. — Но ты, Лесли, всегда приводишь ко мне клиентов, которые потом исчезают. Или ты, или эти вещи — что-то тут не чисто.

— Договорились, — сказал Фрэнк, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Две маски — пятьсот долларов за каждую. Ружьё — ещё двести. Итого — тысяча двести, по рукам? Это меньше, чем они стоят, но я готов пойти на такую сделку, чтобы не ждать.

Антиквар помедлил, поставил маску на стол и внимательно посмотрел на Фрэнка, затем склонился над кофром, вытащил ружьё, поднёс к свету, провёл пальцем по стволу, заглянул в дуло и удовлетворённо хмыкнул. Затем он аккуратно переложил его в сторону и вновь взял нефритовую маску. Долго рассматривал, поворачивая под разными углами, прищурился, постучал по краю ногтем, прислушался к звуку.

— Ружьё — двести пятьдесят, — сказал он, наконец, — потому что оно в хорошем состоянии, но не уникально. Маски — по триста, потому что на них нет документов. Если они подлинные, я продам их с прибылью. Если нет, то останусь в убытке. Ты получишь восемьсот пятьдесят долларов, и я забираю всё.

— Тысячу! — с вызовом сказал Фрэнк, чувствуя, как азарт поднимается внутри, разгоняя остатки похмелья и заставляя кровь бежать быстрее.

— Девятьсот, — отрезал Джошуа, — иначе иди к другому антиквару.

Они смотрели друг на друга несколько мгновений. Фрэнк чувствовал, как время давит на плечи, но он не сдался, он знал, что у него есть козырь, который может переломить торг.

— Хорошо, — медленно произнёс он, — но тогда я больше ничего не принесу тебе и не приведу человека, который лично вывез это из джунглей Юкатана. А у него есть ещё кое-что на продажу, не такое крупное, но зато намного дороже.

Антиквар прищурил свои лисьи глаза, и в них мелькнул холодный интерес.

— Это ты сейчас пошутил?

— Нет. Ты же знаешь, я полгода провёл на Юкатане, занимаясь делами одного банкира. Обзавёлся там хорошими связями. Эти маски — напрямую из древних пирамид. Была экспедиция, — на ходу вдохновенно врал Фрэнк, чувствуя, как слова сами складываются в убедительную историю. — Все погибли, кроме нескольких человек, но они смогли кое-что вынести, в том числе и оружие погибших.

— Понятно, — протянул Джошуа, — теперь я понимаю, откуда это у тебя. И как ты умудряешься проползти по краю пропасти и остаться в живых⁈ Вот сколько смотрю на тебя, столько и удивляюсь. Ты же доходил совсем недавно, а явился в почти новом костюме и даже не пьяный. Удивительно…

— Какая тебе разница, Джошуа, — резко перебил Фрэнк, — ты берёшь за тысячу или нет?

— А что ты ещё предложишь?

— Сам точно не знаю, — пожал плечами Фрэнк, — что-то с золотом. И, кажется, камни. Но это к ювелиру, а не к тебе.

— Камни, — глаза Джошуа сверкнули в полутьме, как звериные. — У меня брат-ювелир. Он оценит. Вынимай, если принёс. Но я дам тебе тысячу не наличными, а чеком. Наличкой дам двести долларов, и всё. Больше не дам.

— Камни я в глаза не видел, — признался Фрэнк, — клиент мне не доверяет. Предпочитает сам вести дела. Скорее всего, он пойдёт сам по ювелирным мастерским.

— Так ты его ко мне веди, а не к другим. Ладно, дам тебе тысячу пятьдесят. Семьсот — чеком, триста — ассигнациями.

— Ладно, — пошёл на попятную Фрэнк, — уговорил. Умеешь же, когда можешь.

Антиквар зло зыркнул на него, но, ничего не сказав, достал из-под прилавка пачку банкнот, пересчитал, положил на стол и убрал кофр в подсобку.

— Вот чек на семьсот долларов, и я жду тебя с этим «амиго». Когда придёшь?

— На следующей неделе, мне с ним ещё встретиться надо, он знаешь какой привередливый, да и боится всего, хотя револьвер с собой всегда носит. В сельве навидался всякого, и с тех пор, как койот, всего боится и от всех вреда ждёт.

— Гм, ну это ему только в плюс пойдёт, если что. Я обманывать не стану, если хороший товар принесёт.

— Я знаю, потому к тебе и заглянул, а не к Каналье или Лудису, у тех за дверями всегда пара висельников сидит, ожидая команды. Да только этот идальго и не таких на тот свет отправлял.

— Его зовут идальго? — живот откликнулся Джошуа.

— Нет, я не знаю, как его сейчас зовут, я его зову Идальго, так как он из благородных.

— Гм, вот оно что, тогда ясно всё с тобой, подцепил где-то разорившегося креола из прожжённых негодяев и авантюристов. Не боишься, что он тебя пристрелит, как вшивого койота?

— Боюсь, но что поделать: он продавец, я посредник, а ты покупатель.

— А он не натворит дел тут?

— Не, ты можешь спать абсолютно спокойно, он честный в отношении того, что хочет продать, а в остальном не знаю.

— Смотри, не подведи. Жду вас обоих тогда.

— Мне не в чем упрекнуть себя, — непонятно ответил Фрэнк, быстро пересчитывая купюры и пряча их во внутренний карман, затем натянул шляпу и, не прощаясь, направился к выходу. На пороге обернулся. — Я вернусь. Обещаю.

Дверь за ним захлопнулась, скрывая тихое бешенство оставшегося внутри Джошуа Блейка.

Лесли вышел на улицу, и его шаги казались лёгкими и уверенными. Тысяча пятьдесят долларов в кармане, и это только начало. Через час он будет у Сайласа Хеншоу, чтобы начать скупку акций. Идальго даже не подозревает, что Фрэнк планирует заработать намного больше, чем тот предполагает. Но в этом и была вся суть Лесли, он всегда знал, как выжать максимум из любой ситуации. Удача улыбалась ему. Он чувствовал это каждой клеткой своего тела.

Сайлас Хеншоу сидел за массивным дубовым столом, заваленным бумагами, и смотрел на Фрэнка поверх очков в золотой оправе. Его кабинет, хоть и очень тесный, был обставлен с претензией на респектабельность: кожаное кресло, медный канделябр, на стене висел портрет президента Гровера Кливленда. Но Фрэнк знал, что за этой показной солидностью скрывается циник и делец, готовый продать даже собственную бабушку за хорошую комиссию.

— Лесли, — сказал Хеншоу без приветствия, — ты пришёл ко мне не просто так. И что-то мне подсказывает, что дело не в покупке новой шляпы. Говори⁈

Фрэнк присел на краешек стула, бросил на стол пачку банкнот и чек.

— Сайлас, у меня для тебя дело. Я хочу купить акции «Central South American Railroad». Тихо, через подставных лиц, мелкими партиями. Сейчас они стоят дёшево, но я знаю, что цена взлетит. Вопрос времени.

— Откуда ты знаешь? — Хеншоу приподнял бровь. — У тебя есть инсайд?

— Допустим, — уклонился Фрэнк. — Тебе не нужно знать, откуда у меня информация. Важно, что я не ошибусь. Я готов вложить тысячу долларов сейчас и столько же через пару недель.

Маклер взял в руки банкноты, пересчитал, проверил несколько купюр на просвет, потом взял чек, повертел в руках и кивнул.

— Чек подлинный. А вот ты, Лесли, как всегда, не меняешься: рискуешь всем, что имеешь. И так же, как всегда, играешь с огнём. Но это твоя игра. Я куплю акции, но моя комиссия — десять процентов. Идёт?

— Идёт, — быстро согласился Фрэнк, протягивая руку для пожатия. — Но помни: если кто-то узнает о моём интересе — это окажется последний раз, когда ты меня видишь. Не потому, что я тебя убью, а потому, что я исчезну. А ты останешься без выгодного клиента.

— О, не надейся, — усмехнулся Хеншоу, — я слишком ценю свою шкуру. Буду делать всё тихо.

Они обменялись рукопожатием, и Фрэнк, чувствуя, как внутри разливается приятное тепло, направился к выходу. На пороге он обернулся и добавил.

— У нас есть пару недель. Возможно, меньше. Держи ухо востро.

Он вышел на Уолл-стрит, где солнце уже клонилось к закату, и зашагал к своей комнате, чувствуя, как в груди зарождается новая, почти забытая эмоция, называющаяся надеждой. Он снова в игре, и на этот раз ставка оказалась высокой. Очень высокой. Всё или ничего!

В последующие дни Фрэнк Лесли развил бурную деятельность, пытаясь засунуть свой нос во все щели, даже в те, где его могли сильно прищемить, а то и отрезать. Он вызнавал всё подряд: расписание экипажей Эванса, имена его слуг, маршруты утренних прогулок, даже любимые сорта вина, которые банкир заказывал в ресторане.

Фрэнк шарил везде: в тавернах, где собирались слуги, в портовых кабаках, где можно купить любую информацию за глоток виски, даже у ворот особняка, где он, притворившись пьяным нищим, слушал разговоры прислуги. Он чувствовал себя охотничьей собакой, взявшей след, и наслаждался этим ощущением, как давно забытым наркотиком. Он снова оказался в игре, и это пьянило его сильнее любого алкоголя.

Но, как это часто бывает с Фрэнком, азарт взял верх над осторожностью. Полученные от идальго деньги он израсходовал не на билеты и не на подготовку к побегу, а на себя любимого. Ну, какая блажь, скажете вы? А вот и нет! Фрэнк считал, что человек, который собирается стать богатым, должен и выглядеть соответственно. Он купил себе новый костюм, шляпу, ботинки, посетил лучшую кафешку в округе, даже заглянул к знакомой девице, которая всегда радовалась его деньгам. В общем, он не отказывал себе ни в чём, чувствуя себя на коне после долгого забвения.

Но и о деле не забывал. Об Эвансе он думал постоянно, перебирая в голове варианты, как лучше подобраться к банкиру. Несколько раз он ловил себя на мысли, что мог просто послать на имя Эванса анонимное письмо с предупреждением: «Берегись, за тобой идут». Это могло заставить банкира засуетиться, стать нервным, изменить свои привычки, а значит, создать Эрнесто дополнительные трудности. Фрэнк даже начал набрасывать черновик, но в последний момент передумал и сжёг бумагу.

Он не все ещё мозги пропил, и идальго он реально боялся. Просто боялся и всё. Он и сам себе не мог объяснить, почему: то ли уважал в нём более сильного хищника, то ли сказывались последствия того самого допроса в Кампече, когда галлюциноген вывернул его душу наизнанку и показал все его собственные страхи. Но он знал точно: сдавать де ла Барра — значит подписывать себе смертный приговор. А ведь он только-только начал чувствовать себя человеком.

И потом, в глубине души он понимал, что идальго есть, что рассказать Эвансу о нём. И это отрезвляло его всякий раз, когда он подумывал о предательстве. К тому же, не стоит забывать о золоте майя, которое ещё не продано, и о биржевой игре, которая могла принести ему целое состояние. Нет, пока он будет придерживаться своей роли союзника и помощника, даже если втайне начнет прокручивать свои собственные планы.

— Да, определённо, — пробормотал Фрэнк, глядя на своё отражение в витрине дорогого магазина, — с идальго стоит иметь дело. Он, конечно, жёсткий и недалёкий испанец, но он мой билет к богатству. А когда я стану богатым, то смогу плевать на всех этих гринго, которые считают себя выше меня.

Он усмехнулся собственному отражению, поправил шляпу и зашагал дальше, готовый к новым приключениям.

На следующий день ровно в девять утра Фрэнк сидел в маленьком кафе напротив офиса Эванса, потягивал дешёвый кофе и делал вид, что читает газету. Из-под полей шляпы он следил за входом в здание, где ровно в девять тридцать должен появиться банкир в сопровождении двух охранников. Фрэнк отметил это, как вдруг заметил знакомую фигуру на противоположной стороне улицы.

Идальго стоял в тени, опершись спиной о стену, и смотрел прямо на Фрэнка. Его поза казалась расслабленной, но в глазах чувствовалось напряжение. Фрэнк почувствовал, как холодок пробежал по спине, и поспешно отвёл взгляд, делая вид, что заинтересовался объявлением в газете.

Через несколько минут Эрнесто пересёк улицу и, не оборачиваясь, зашёл в кафе. Он сел к нему за столик и заказал чашку чёрного кофе, не глядя на Фрэнка.

— Как всё прошло? — тихо спросил он, не повышая голоса, так, что только Фрэнк мог его услышать.

— Норма, — так же тихо ответил Фрэнк, чувствуя, как сердце начинает колотиться быстрее, — я ещё успел отследить Эванса, у меня есть план. Я должен знать, когда он окажется наиболее уязвим.

Эрнесто сделал глоток кофе и едва заметно усмехнулся.

— Твой план — это хорошо. Главное, чтобы он не стал твоим самоубийством, ты продал ружьё?

— Продал, — быстро ответил Фрэнк, стараясь говорить спокойно, но в голосе прозвучала дрожь, — продал и маски. Деньги, кстати, уже работают. Как только ты устранишь Эванса, я сделаю свой ход. Но ты должен готов стрелять быстро.

Идальго допил кофе, поставил чашку на стол и поднялся.

— Посмотрим. Сколько ты выручил за ружьё и маски?

— Ровно пятьсот долларов, идальго.

— Мало, да и тебе соврать, что мне чашку с какао выпить.

— Нет, ты что, это я хорошо ещё продал.

— Ладно врать, пошли, поговорим в другом месте.

Он вышел из кафе, оставив журналиста одного, с чашкой остывшего кофе и бешено бьющимся сердцем. Фрэнк остался сидеть, чувствуя, как в груди поднимается волна смешанных эмоций: страха, азарта и предвкушения. Ещё немного, и его жизнь изменится навсегда. Он встряхнулся, подозвал официанта, расплатился и, оставив газету на столе, поспешил за медленно удаляющимся идальго. Осталось совсем немного до следующего хода, и надо же ещё продать золото и камни!

Я смотрел в «честные» глаза Фрэнка Лесли и мне хотелось его удавить. И сделать это голыми руками, чтобы он кашлял, хватался за воздух, краснел, багровел, пучил глаза, а потом резко обмяк и отдал Богу душу. Нет, пожалуй, не Богу — Кукулькану. Вот тому его душа окажется нужнее, чисто эмпирически. По крайней мере, боги майя привыкли к жертвам и не станут задавать лишних вопросов.

Но я сдержался. Глядя на Фрэнка, у меня не возникло никаких сомнений в том, что он действительно продал всё, что я ему дал, но продал не за пятьсот долларов, как он мне сказал, а минимум за тысячу, а то и полторы. Хотя нет, две тысячи этому прощелыге никто бы не дал, рожей не вышел, вернее, имиджем. Ладно, он использует меня, а я попытаюсь использовать его в этом гадском мире дельцов и предателей.

Я вышел из кафе, в котором встретился с этим огрызком в человеческом обличье, и направился в сторону центра. Свежий ветер с океана ударил в лицо и немного остудил гнев. Через пару минут меня нагнал Лесли, запыхавшийся, снова прячущий глаза.

— Ты узнал, где лучше подстеречь Эванса? — обернулся я к нему.

— Да, сейчас расскажу.

Мы вышли на пустынную улицу, где нас никто не мог подслушать. Фрэнк заговорил, захлёбываясь словами, путая испанские и английские выражения. Но в его сумбуре чувствовалась работа, он действительно смог выведать гораздо больше, чем я за эту неделю. Маршруты, расписание, привычки, слабые места в охране. Постепенно, пока он говорил, в моей голове начал вырисовываться реальный план нападения. Оставалось лишь подготовить пути отхода.

— Я понял, — сказал я, когда он закончил. — Хорошо. А теперь, раз ты так удачно продал мои вещи, не расскажешь ли, куда ты пристроил мои деньги?

— О, деньги я вложил в акции, как и обещал, — Фрэнк попытался изобразить деловую уверенность. — Правда, придётся отдать двадцать пять процентов комиссионных, но, если они взлетят, мы получим двести процентов прибыли, идальго!

— Где-то я уже слышал нечто подобное, — пробормотал я вслух. — Властелина… М-м-м, МММ, нет, не помню, но посыл схожий.

Я остановился, развернулся к нему и посмотрел в глаза, холодно, не мигая.

— Двадцать пять процентов? А если я сейчас сломаю тебе левое колено и брошу тебя корчиться в муках где-нибудь в порту, а, Фрэнк? Ты ведь мне врёшь. Думаешь, я ничего не понимаю⁈ Но ты ошибаешься, я получил всё, что хотел от тебя, а ты забрал мои деньги, да ещё можешь рассказать обо мне Эвансу. Так?

Фрэнк побледнел, но нашёл в себе силы выдавить улыбку.

— Хотел бы — давно рассказал. Ладно, пятнадцать процентов. Я отдал комиссионных пятнадцать.

— А продал за сколько мои вещи?

— За восемьсот, — не моргнув глазом, соврал он.

Я усмехнулся и покачал головой.

— Не верю я тебе, Лесли. Но эта сумма и проценты уже гораздо ближе к истине. Ладно, проехали. Рассказывай, как мне отсюда сбежать после убийства, чтобы не поймали.

— Расскажу, — быстро закивал Фрэнк, радуясь, что разговор перешёл в деловое русло. — Но сначала давай продадим золото и камни, о которых ты говорил. Я обещал тому антиквару, что приведу тебя к нему. У него есть брат-ювелир, он оценит всё по-настоящему.

Я помедлил, взвешивая риски. Ещё одна сделка, ещё один незнакомец, который узнает о моём существовании. Но деньги нужны, причем быстро.

— Хорошо, — сказал я, наконец, — но времени мало. Нужно готовиться, и ты мне понадобишься ещё после этого дела, чтобы кое-что разузнать.

— Без проблем, — с облегчением выдохнул Фрэнк, — ты, главное, плати.

— Ясно, тогда завтра встречаемся у твоего дома в восемь утра и едем к твоему ювелиру.

— Понял, я предупрежу его.

Я пожал плечами и развернулся, чтобы уйти.

Утро следующего дня встретило нас серым, промозглым небом и типичным для Нью-Йорка туманом, который поднимался от океана и окутывал весь город дымкой, делая его похожим на призрак. Я пришёл на Бликер-стрит ровно в восемь. Фрэнк уже ждал меня у входа, одетый в новый костюм, который сидел на нём, как на вешалке, но с претензией на респектабельность. Увидев меня, он улыбнулся и показал взглядом на экипаж, стоящий неподалёку.

— Я нанял его на весь день, — сказал он, подмигивая, — чтобы не светиться на улицах. Садись.

Я забрался в экипаж, чувствуя, как внутри нарастает напряжение. Мы проехали через весь город, мимо шумных кварталов, портовых кранов, и наконец остановились у неприметного здания на одной из боковых улиц. Фрэнк вышел первым, постучал в дверь, и через минуту нас впустили внутрь.

Ювелир оказался точной копией своего брата-антиквара, такого же лисьего вида, с цепкими глазами и быстрыми пальцами, которые, казалось, жили своей собственной жизнью, ощупывая каждый миллиметр моих изумрудов. Он долго рассматривал их, проверяя на свет, взвешивая, поднося к глазам, и наконец назвал цену, которая показалась мне справедливой.

— Тысяча двести долларов, — сказал он, глядя на меня поверх очков. — Я плачу наличными.

Цена меня устроила, и я не стал торговаться, оставив это на потом. Я молча кивнул, ожидая его дальнейших действий, и через несколько минут у меня в кармане лежала пачка хрустящих банкнот. Приятный вес, запах свежей типографской краски — это являлось почти осязаемым доказательством того, что я ещё могу влиять на этот мир.

— Всё или есть ещё что-нибудь? — спросил ювелир, убирая полученные изумруды в сейф.

— Есть, — сказал я, выкладывая на стол две небольшие золотые фигурки. Они выглядели такими древними, что у каждого, кто на них смотрел, захватывало дух. Тонкая работа, изящные линии, полустёртые временем лица богов, которых уже никто не помнит.

Ювелир издал неопределённый звук, осторожно ухватил одну фигурку, затем другую. Его пальцы дрожали или от волнения, или от жадности, я не мог понять.

— Даю за обе пятьсот, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал равнодушно.

— Тысячу, — ответил я.

— Шестьсот!

— Тысячу.

— Семьсот.

— Тысячу, — повторил я, не повышая голоса.

— Нет, это слишком, — он отодвинул фигурки, но его взгляд всё ещё скользил по ним, выдавая истинный интерес. Он быстро переглянулся с братом-антикваром, и между ними пробежал безмолвный диалог, смысл которого я прочитал без труда: «Давай возьмём, пока он не передумал, или убьём его, если станет требовать несусветную цену».

— Вы не волнуйтесь, — пробурчал я и, достав из кобуры револьвер, положил его на стол перед собой. Револьвер небольшого размера, но надёжный, и его вид всегда действовал отрезвляюще. — Я стрелять умею, и у меня их два, — подкрепил я действия словами, и добавил. — Девятьсот!

Ювелир сглотнул, на его лбу выступила испарина. Он снова посмотрел на фигурки, потом на револьвер, потом на брата.

— Восемьсот, — сказал он сдавленно, — и ни цента больше!

— Согласен, — проворчал я и убрал револьвер обратно в кобуру. Лучше получить хоть что-то, чем уйти с пустыми руками.

— Только чеком! — добавил он, протягивая бумагу.

Я на мгновение задумался. Чек — это след, документ, который может всплыть в самый неподходящий момент. Но сейчас у меня нет времени искать другого антиквара, да и незачем, я второй раз в США приезжать не планирую, а деньги имеют свойство заканчиваться. Как мне возвращаться обратно, я ещё сам толком не знал, хоть Лесли и рассказал обо всём в подробностях, но верить ему — себя не уважать.

— Хорошо, — сказал я и, взяв чек, сунул его во внутренний карман.

Мы обменялись с ювелиром короткими кивками, и я вышел на улицу, чувствуя, как в груди закипает холодная решимость. Фрэнк ждал меня у входа, нетерпеливо переминаясь с ноги на ногу.

— Теперь у меня есть деньги, — сказал я, когда мы садились в экипаж. — Это радует. Пора приступать.

— Ты уверен, что хочешь сделать это сейчас? — спросил Фрэнк, и в его голосе мелькнула тень сомнения. — Может, подождём ещё день-два? Успеется, идальго.

— Да, скорее всего, через пару дней и начну. А пока давай проедем по всем местам, которые мне предстоит посетить при бегстве. И скажи: к какому времени ты будешь готов поделиться прибылью?

— Через неделю после убийства всё станет ясно, — ответил Фрэнк, и в его глазах мелькнул привычный хищный блеск. — А снять прибыль я смогу только через две недели.

Я холодно посмотрел в глаза Фрэнка, которые тот предпочёл сразу увести в сторону. Он врал, я чувствовал это каждой клеткой своего тела. Но пока что мне нужен его страх и его связи, чтобы довести дело до конца.

— После того, как проедем по всем местам, заедем в кафешку по твоему выбору, — сказал я, — чтобы недалеко от порта. Место, где можно спокойно поесть и поговорить, и по пути заедем в банк, я обналичу чек. Мало ли что.

— Да-да, конечно, — закивал Фрэнк, — как скажешь, идальго.

Экипаж покатил по мокрым мостовым, а я смотрел на город, который может стать для меня то ли ловушкой, то ли трамплином. Фрэнк сидел напротив, нервно теребя поля шляпы, и я чувствовал, что он что-то недоговаривает, чему я совсем не удивлялся.

Мы проехали мимо портовых складов, колеся по узким улочкам, где в любой момент можно исчезнуть в толпе. Фрэнк указывал на проходы, на чёрные выходы, на дома со скрытыми лестницами, которые вели к реке. В его голосе появилась деловая хватка, и я почти поверил, что он действительно хочет мне помочь.

В какой-то момент мы остановились у банка, и я, оставив Фрэнка в экипаже, зашёл внутрь. Очередь стояла небольшая, и через десять минут я уже держал в руках наличные, а чек исчез в сейфе кассира. Теперь никаких следов, никаких бумаг, которые могут меня выдать, кроме моей заросшей густым чёрным волосом рожи. За это время я отпустил густую бороду и усы, которые потом планировал сбрить.

Я вернулся, сел в экипаж, и мы поехали дальше. На закате Фрэнк предложил зайти в небольшое кафе на окраине портового квартала, место, в котором пахло рыбой, жареным луком и дешёвым табаком, и где никто не задавал лишних вопросов. Мы расположились за столиком в углу, заказали еду и недолго молчали, прислушиваясь к гулу города за стенами.

— Завтра, а скорее всего послезавтра, я начну, — сказал я тихо. — Ты готов?

Фрэнк положил руки на стол, переплёл пальцы и долго смотрел на меня, словно взвешивая что-то.

— Готов, — ответил он, и в его голосе впервые за всё время я услышал не страх, а что-то, похожее на уважение. — Я сделаю всё, чтобы ты ушёл. Только помни, идальго: когда всё кончится, ты будешь мне должен.

— Я тебе ничего не должен, — холодно ответил я, — ты уже получил свою долю. Остальное тебе идёт бонусом. Я не стану ждать две недели, чтобы забрать свои проценты от тех денег, что ты вложил в акции. Эти деньги я оставляю тебе, потому что ты мне ещё будешь нужен. Не сейчас, а когда-нибудь, лет через пять или меньше, а может, больше, я не знаю, но если я вернусь в США, то стану искать тебя. Постарайся не сдохнуть за это время.

Он хотел возразить, но я поднял руку, останавливая его.

— И мне нужно знать, как тебя найти, надеюсь, к тому времени ты действительно не сдохнешь и не сопьёшься. Я оставляю тебя с деньгами, они твои, процент с них я возьму только твоей помощью, у меня есть один проект, для реализации которого мне нужен здесь свой человек.

После моих слов повисла продолжительная пауза, во время которой Лесли усиленно переваривал услышанные слова, не в силах мне поверить, но я не шутил, и он это почувствовал. Он впервые взглянул мне в глаза и смог даже выдержать секунды три, потом отвёл их и сказал.

— Через порт не надо уходить, может, тебе и сойдёт всё с рук, а может, и нет, лучше ехать вглубь США или в Техас, там проще перейти границу Мексики.

Я вызвал в памяти карту США и понял, что для этого нужно пересечь всю страну, что глупо, но кивнул в ответ.

— Если ты станешь меня искать, то зайди в пекарню, что на первом этаже, я оставлю о себе весточку, где могу находиться. Если там не найдёшь, то ищи в Миллуоки, семнадцатая авеню, дом семнадцать, там живёт моя мать, уж если не она, то соседи точно будут знать, где я.

— Хорошо, — я поднялся, бросил на стол несколько монет и вышел из кафе, оставляя Фрэнка одного за столиком. Ночь опускалась на город, и я чувствовал, как внутри разгорается тот самый огонь, который всегда появлялся перед решающим шагом.

Журналист достаточно рассказал мне о жизни Эванса, упомянув некоторые детали, которые я вчера перепроверил лично. Да и сам следил за банкиром несколько дней, узнав кое-какую дополнительную информацию: его привычки, маршруты, слабые места.

Сегодня наступила суббота, а по субботам этот достойный джентльмен проводил время в клубе. Не знаю, что за клуб, обычный или прикрытие, мне всё равно. Возвращался он поздно, в начале первого, правда, с ним ездила охрана. Ну и что с того? Охрана, когда бездействует, теряет внимательность. Да и кого опасаться в фешенебельном районе всеми уважаемому банкиру? Конкурентов? Ну да, этих надо. А подосланных наёмников вряд ли кто из подобных господ ожидает, хоть и страхуются.

Я избавился от всех тяжеловесных вещей, продав их, и оставил только самое необходимое. Вернувшись домой, собрал оставшиеся пожитки, сунул их в рюкзак и ушёл, направляясь в порт. Хозяйке заплатил вперёд ещё на трое суток, так что, возвращаться больше нет необходимости. В порту меня ждала лодка, с владельцем которой я договорился ещё позавчера, заплатив ему задаток, чтобы он в любой момент ждал меня с восьми вечера и до самого утра. Удобно. Он, хоть и запомнил меня, но вопросов не задавал, только рассказал, сколько по времени плыть до Атлантик-Сити. А там можно сесть на пароход до Майами, ну и продвигаться далее, хоть до самой Кубы или Юкатана.

Бумажные доллары заняли своё место во внутреннем кармане моего чёрного рабочего костюма, надёжно зашитые в кожаный, непромокаемый футляр. Небольшая сумма в купюрах и монетах лежала в наружном кармане, на всякий случай. Основные вещи я сложил в рюкзак, который давно заказал в местном ателье, и спрятал недалеко от места, где живёт владелец лодки. Приготовления, хоть и не ахти какие важные, но полезные и необходимые. Остальное приложится само.

Я проверил оба револьвера, которые носил с собой. Стрелять планировал с одного, старого, ещё с Вальдеромаро. Второй взял на всякий случай, для отвлечения или если первый даст осечку. Вообще я привёз с собой три револьвера, один из них довольно старый, его и в базе не будет, если у американцев вообще существует какая-то база уголовных преступлений с задокументированной баллистикой стволов. Думаю, что нет, и найти подноготную моего револьвера им окажется очень трудно, даже того, что гораздо новее. Пусть ищут, допытываются и разбираются.

Я перестраховался, понимая, что убивать придется очень известного человека. Но пока дойдёт информация, пока поймут, пока найдут хоть какие-то концы, пароход уже уплывёт. А дальше — милости просим в джунгли. А они не только зовут, они прямо орут, зазывая их ко мне.

В полдвенадцатого ночи я занял пост недалеко от клуба, усиленно притворяясь пустым местом. Одетый во всё чёрное, я нашёл подходящее место: узкий проём между двумя зданиями, где моё присутствие выдавал лишь блеск глаз. Я прижался спиной к холодной кирпичной стене, чувствуя, как сырость ночи проникает внутрь сквозь тонкую ткань костюма.

Вокруг горели газовые фонари, их жёлтый свет дробился в лужах и на мокрых мостовых. Город жил своей ночной жизнью: где-то смеялись, где-то ругались, где-то звенели бутылки. Но здесь, в этом тёмном углу, царила полная тишина. Слышались только моё дыхание и удары сердца, которые я старался держать под контролем.

Я стоял и ждал, продумывая каждое следующее движение. Сначала я хочу увидеть Эванса, убедиться, что это именно он. Затем подойти на расстояние выстрела. Охрана, скорее всего, останется ждать его позади, у экипажа. Выберу момент, когда он станет выходить из дверей, или когда начнет подниматься в экипаж. Идеальный миг, когда он окажется неподвижен.

В голове проносились обрывки мыслей. Хорошо бы напоследок с ним поговорить, спросить, какого чёрта он докопался до моей асьенды, почему не плюнул на неё и не переключился на другие земли. Узнать, понимал ли он, что из-за его алчности кто-то потеряет всё, что имеет. Но я быстро отогнал эту мысль. Глупо. Просто очень глупо пытаться с такими людьми вести разговоры. Они тебя сожрут, и на следующий день даже не вспомнят об этом за завтраком. Я для них словно пыль на сапогах. Досадно, но ничего не поделаешь. Хотя, думаю, денег он на меня потратил изрядно, как и нервов. Что же, вот и пришла ему награда за содеянное.

Я снял револьвер с предохранителя, проверил, затем убедился, что патрон в стволе. Металл тускло блеснул в слабом свете дальнего фонаря. Я щёлкнул курком, и сухой, резкий звук разорвал тишину. Проходивший мимо горожанин вздрогнул, глянул в мою сторону, но, не сумев различить меня в темноте, быстро заторопился по своим делам. Я проводил его взглядом и усмехнулся. Правильно, приятель. Не стоит совать нос туда, куда не следует, и начал проверять второй револьвер.

С собой у меня имелся простенький хронометр и, отщёлкнув крышку, я с трудом разглядел время на циферблате. Десять минут первого. Стрелки показывали, что ночь только начинается, и я застыл в тени, ожидая. Что же, подождём.

Ждать пришлось ещё около часа. Я больше не смотрел на часы, так как весь обратился в слух, прислушиваясь к шорохам ночного города, к далёким голосам, к стуку копыт по булыжной мостовой. Нью-Йорк жил своей жизнью, не подозревая, что в одном из его тёмных углов затаился человек, готовый изменить судьбу одного из самых влиятельных его обитателей.

Наконец послышался шум открываемой двери, тяжёлый, с металлическим скрипом, и кареты, стоявшие во внутреннем дворе, сразу же заскрипели рессорами, потревоженные вскакивавшими на козлы кучерами. Я уловил правильный момент, тихонько вышел из своего убежища и стал крадучись подходить к ограде, сваренной из толстенных железных прутьев, украшенных диковинными завитушками, рыбами и железными цветами.

Ограда была старой, кованой, с патиной времени, наверное, её привезли из Европы вместе с первыми хозяевами клуба. Через просветы прутьев я увидел, как из дверей вышли двое хорошо одетых мужчин. Один из них оказался Эвансом.

Одетый в элегантный цилиндр по последней моде, с тростью в руке, он выглядел точно так же, как на тех фотографиях, что я видел у Фрэнка. Да и издалека я его тоже видел, так что ошибки быть не могло. И всё же, я выжидал, боясь обознаться. Вдруг это не он? Вдруг какая-то случайная деталь выдаст подмену? Второго шанса у меня не окажется.

Эванс задержался на мгновение, обменялся парой слов с охранником, получив в ответ короткую фразу.

— Всё спокойно, мистер Эванс.

В ответ он кивнул и направился к экипажу. Я уже почти приготовился выстрелить, как вдруг дверь снова хлопнула, и из неё стали выходить другие посетители. В течение минуты она не закрывалась, оттуда валили люди, смеясь, переговариваясь, поправляя шляпы и плащи.

Внутренний двор заполнился людьми, и только тут я понял, насколько он огромен. Ведь я не заглядывал сюда и, проходя мимо, лишь примерно представлял его размеры, так как сквозь забор просматривался он плохо, а на воротах часто дежурила охрана, поэтому останавливаться и долго разглядывать особняк возможности не представлялось. Как оказалось, здесь помещалось не меньше десятка карет.

Ворота клуба стали открываться, через них проехали первые экипажи, а с улицы уже ждали другие, чтобы въехать или просто забрать своих хозяев. В такой обстановке совершить нападение стало почти невозможно, слишком много свидетелей, слишком много движения, для меня, по крайней мере.

Я выругался про себя, чувствуя, как холодный пот стекает по спине. План рушился на глазах. Я с трудом смог поймать взглядом, в какую карету сел Эванс, и, подступив к воротам, застыл там безмолвной тенью, прижавшись к забору, стараясь не привлекать внимания. Внутри меня всё замерло, как перед прыжком в воду с большой высоты, когда ты уже не можешь отступить и остаётся только довериться движению.

Мой глаз нацелился на карету Эванса. Как только она начала выезжать через ворота, я сделал рывок, резкий, стремительный, как у зверя, почуявшего добычу. Я проскочил за ней, с трудом обогнув другую карету, и, вспрыгнув на неё сзади, уцепился за какие-то железные скобы, с трудом удержавшись.

Руки обожгло о холодный металл, он был влажным от ночной сырости и обжигал кожу, как лёд, но я вцепился в железную дугу мёртвой хваткой, чувствуя, как ветер бьёт в лицо, развевая полы моего сюртука, а город пролетает мимо цветными пятнами огней. Газовые фонари сменяли друг друга в такт биения моего сердца, и каждый раз, когда карета подпрыгивала на булыжной мостовой, я сжимал пальцы сильнее, боясь сорваться и разбиться о камни.

Карета тряслась нещадно, и я изо всех сил сжимал пальцы, чувствуя, как они немеют от напряжения. В ушах гудел ветер, смешанный с цокотом копыт и звоном сбруи. Мы проехали несколько кварталов, и я уже начал подумывать, что, возможно, мне стоит попытаться перебраться на крышу, чтобы иметь лучший угол для выстрела, когда карета внезапно замедлилась.

Мы приближались к его дому или, по крайней мере, к какому-то дому, потому что я уже сбился со счёта, сколько кварталов мы проехали. Город мелькал мимо, как в бреду: особняки, заборы, деревья, редкие прохожие, которые косились на мчащуюся карету, но не придавали этому значения. В Нью-Йорке все куда-то спешат.

Внезапно карета остановилась. Я приготовился, понимая, что это мой лучший шанс. Возможно, единственный. Сердце колотилось так сильно, что я слышал, как отдаются его удары в висках, но руки оставались твёрдыми. Я чувствовал, как ночная прохлада проникает сквозь одежду, как сырость мостовой поднимается к ногам, как запах газа и угля смешивается с ароматом цветов из чьего-то палисадника.

Из кареты вышел охранник, невысокий, коренастый, в длинном пальто и котелке. Он осмотрелся, не спеша, привычно, словно проверял, всё ли в порядке, и направился к входу в какое-то здание, мне доселе незнакомое. Дом оказался трёхэтажным, с колоннами и лепниной, освещённый двумя газовыми фонарями, расположенными по бокам от массивной дубовой двери. Охранник поднялся на крыльцо и постучал в дверь: три удара, пауза, ещё два. Я замер, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Это продолжалось всего несколько мгновений, а потом я понял, что тянуть дальше нельзя.

Пока охранник стучался, я соскочил с кареты. Ноги коснулись мостовой, и я на мгновение почувствовал, как колени подогнулись: сказалась долгая езда в неудобной позе. Я размял затёкшие руки, сжимая и разжимая пальцы, и рывком вынул оба револьвера, взведя курки. Тихие щелчки показались мне громче пушечных выстрелов, они эхом отдались в тишине ночи, но находившийся в карете Эванс, кажется, ничего не услышал. Внутри кареты что-то звякнуло, то ли монета, то ли пряжка, и я понял, что он просто сидит и ждёт.

Я глубоко вдохнул, выдохнул и успокоился. Дверь стучащему охраннику открыли, и в этот момент я шагнул к противоположной дверце кареты. Убрав второй револьвер за пояс, я схватился левой рукой за ручку, холодную, гладкую, с едва заметной гравировкой, и резко дёрнул её на себя.

Не ожидавший этого второй охранник, сидевший с краю, буквально вывалился на меня. Я помог ему, дёрнув вниз левой рукой и добавив правой ногой в голову. Удар пришёлся в лицо, я почувствовал, как под подошвой сапога хрустнул его сломавшийся нос. Охранник тяжело приземлился на мостовую и, схватившись за лицо, на время потерял всякую ориентацию. Кровь хлынула у него из носа, заливая светлую рубашку, но я уже не обращал на него внимания.

Я направил ствол револьвера на сидевшего посередине мистера Эванса. В карете царил полумрак, только свет газовых фонарей проникал сквозь дверцы, выхватывая из темноты очертания сидений, край его сюртука, блеск золотой цепочки от часов. Эванс всё понял за мгновение до выстрела, его глаза расширились, рот приоткрылся, и он дёрнулся в сторону противоположного выхода, но не успел.

Понимая это, он быстро выставил перед собой цилиндр, а правой рукой стал лихорадочно выдёргивать из-под одежды револьвер. Его пальцы скользили по ткани, он что-то крикнул, но я не расслышал слов.

— Поздно, — сказал я и одновременно с этим нажал на спуск.

Револьвер грохнул, звук показался мне оглушительным, он разорвал тишину ночи, многократно отражаясь от стен домов. Пуля откинула цилиндр, пробив его насквозь, но не задела хозяина. Я не надеялся на первую пулю, судьба давно научила меня ни на что не надеяться, кроме как на самого себя. Я нажал ещё раз и ещё. Обе пули попали в голову, я видел, как тело дёрнулось, как голова мотнулась назад, и Эванс, безвольно обмякнув, откинулся в сторону выхода.

Лошадь, испуганная выстрелами, дико заржала, протяжно, надрывно, встала на дыбы и понесла. Кучер, держась за поводья, ничего не мог сделать, он кричал, ругался, пытался осадить животное, но лошадь уже не слушалась. На первом же повороте тело Эванса вывалилось на мостовую и осталось лежать на ней изломанной тенью. Я видел, как его рука дёрнулась в последний раз, а затем застыла в неестественной позе.

Как только карета понеслась вперёд, я спрыгнул с неё и, споткнувшись, покатился по улице. Мостовые были мокрыми после недавнего дождя, и моя одежда мгновенно пропиталась водой. Это спасло мне жизнь, я кубарем откатился в сторону, когда первый охранник, стучавший в дверь, успел выхватить револьвер и открыл беглый огонь.

Пули завизжали над моей головой, я слышал их свист, чувствовал, как воздух сотрясается от их полёта. Врезаясь в стены домов или мостовую и отлетая далеко в сторону, они высекали искры из камней, что тут же гасли во тьме. Я перекатился ещё раз, заставил себя застыть на мгновение, чтобы прицелиться, и выпустил в охранника два из трёх оставшихся патронов.

Последний я оставил не для себя, а для того, кто так же, как и я, валялся на мостовой, выстрелил на всякий случай, не целясь, просто чтобы он не успел подняться. Попал или нет, я не увидел. Второй охранник и до этого не пытался в меня стрелять, он лежал, скорчившись, и стонал, а после моего выстрела и подавно затих. А вот в первого я попал, он вскрикнул, его рука с револьвером дёрнулась, после чего он спрятался за дверью дома, оставив за собой тёмное пятно на косяке.

Видимо, я его ранил, а не убил. Размышлять времени не осталось. Я вскочил и бросился бежать за каретой, каждую секунду рискуя получить пулю в спину. В ушах всё ещё звенело от выстрелов, но я заставлял себя двигаться, чувствуя, как ноги наливаются тяжестью, как сердце колотится где-то в горле. Перезаряжать револьвер на ходу не имело смысла, я просто убрал его в кобуру и попытался достать второй.

Увы, вывалившись из кареты, я его потерял где-то там, на мостовой, рядом с охранником. Теперь я оказался практически безоружен, если не считать стилета, который я нащупал за голенищем сапога. Его рукоять, тёплая, гладкая, с костяной насечкой, успокаивала меня лучше всякого оружия.

Я добежал до тела, не услышав за собой ни выстрелов, ни топота. Глянул на труп, лицо представляло собой сплошную маску, залитую кровью, цилиндр валялся рядом, и я понял, что всё кончено. Эванс мёртв. Я сделал то, зачем пришёл. После этого я бросился в первую подворотню, уходя от преследования. Там, в темноте, я наскоро перезарядил револьвер последними патронами, чувствуя, как пальцы дрожат от адреналина, и побежал дальше, стараясь держать ровное дыхание.

В этой части города я ориентировался очень плохо, да и вообще сначала не понял, где нахожусь, поэтому взял лишь примерное направление к океану. Мне бы сейчас найти извозчика, но на той улице, куда я завернул, убегая, никого из них не обнаружилось. Сейчас счет шел на минуты, чтобы успеть скрыться. Ночной город жил своей жизнью, и полицейские не патрулировали его в этот час, слишком поздно и опасно.

Пробегая по улицам плохо видимой тенью, я лихорадочно искал выход из ловушки, в которую попал. Пробежав пару улиц с максимально возможной скоростью, я выскочил на широкую авеню, что тянулась посередине города. Хоть в этом мне повезло.

Улица оказалась достаточно пустынная в этот час, и всё же я заметил свободных извозчиков. Мне пришлось перейти с бега на быстрый шаг и, подойдя к первому попавшемуся, коротко бросить.

— В порт! Двойная цена за быстроту!

— Да, сэр! — крикнул кучер и, как только я уселся в открытую повозку, сразу же хлестнул лошадь. Мы быстро набрали скорость и помчались в сторону порта.

Преследователи, если и успели увидеть, как я сажусь в повозку, уже ничего не успели предпринять и не смогли остановить или догнать меня. Сказался как фактор внезапности, так и то, что убийство произошло глубокой ночью, и вскоре мы затерялись на улицах большого города. Скорее всего, меня и не преследовали, ведь никому не охота попадать под пулю, когда всё уже закончилось.

Я выпрыгнул из повозки недалеко от того места, где спрятал вещи, и быстро пошёл к нему, постоянно оглядываясь и прислушиваясь. Вытянув рюкзак из схрона, отправился сразу к лодочнику, напевая себе под нос дурацкую песню профессора Лебединского.

Быстро передвигаясь по узким переулкам, я слышал, как где-то вдалеке начинают выть полицейские свистки: сначала один, потом другой, третий, словно целая стая собак подняла голос.

Где-то хлопали двери, раздавались голоса, но я уже углубился в лабиринт портовых кварталов, где ночная жизнь кипела вовсю, не обращая внимания ни на что. Здесь пахло рыбой: свежей и солёной, гниющими канатами, дёгтем и дешёвым виски. Здесь никто не обращал внимания на запыхавшегося человека в чёрном, потому что здесь все были запыхавшимися и одеты преимущественно в чёрное. Два силуэта, что внезапно вынырнули из тени, споткнулись взглядом о ствол выставленного револьвера и убрались туда, откуда и появились, а я побежал дальше.

Остановившись, чтобы перевести дух, я привалился спиной к сырой кирпичной стене и застыл на пару минут, прислушиваясь к себе. Ноги гудели, в груди кололо, но в голове билась только одна мысль — добраться до лодочника! Я оглянулся и прислушался. Свистки стали отдаляться, видимо, полиция искала меня очень далеко, или они просто не знали, где меня искать.

Я двинулся дальше, стараясь оставаться в тени и не выходить на освещённые улицы. Каждый шаг давался с трудом, я чувствовал, что усталость наваливается на меня, как мешок с песком, сказывалось и напряжение, и атмосфера произошедшего, но я заставлял себя идти дальше. Да и чего я ожидал от себя, лёгкости и радости что ли? Гм, после подобного можно чувствовать только груз содеянного, если ещё нормальная психика, или не чувствовать ничего, если давно в этой теме.

Перед последним поворотом я остановился, проверил, не дрожат ли руки. Они не дрожали. Странно, после такого всегда должна присутствовать дрожь, но вместо неё я чувствовал лишь пустоту. Холодную, тягучую, как ночная вода в гавани. Убийство Эванса — всё, что привело меня сюда, наверное, что-то значило, но сейчас я ощущал внутри только тишину и усталость.

Пройдя ещё два квартала, я остановился у пирса, где меня должна ждать лодка. Достав из кармана часы, я отщёлкнул крышку и с трудом разглядел стрелки в темноте. Половина третьего. Лодочник должен ждать меня до рассвета.

Я шагнул на пирс, и в темноте раздался знакомый голос.

— Ты?

Я узнал лодочника. Он стоял у своей лодки, старой, с одинокой невысокой мачтой, потрёпанной океанскими волнами и ветрами, но всё ещё достаточно крепкой, чтобы выходить с ней на промысел. Сжимая в руках весло, как дубину, он всматривался в мою фигуру. На нём плотно сидел потёртый брезентовый плащ, голову покрывала шляпа, надвинутая на глаза. Он смотрел на меня настороженно, но без страха.

— Я, — ответил я, чувствуя, как внутреннее напряжение, наконец, начинает отпускать. — Поехали, вернее, поплыли.

— Деньги вперёд!

— Хорошо, вот половина, остальное отдам, когда приплывём, — сказал я и, выудив из кармана сюртука «золотого орла» — монету достоинством в десять долларов, вложил её в протянутую руку лодочника.

Он кивнул и, больше не задавая вопросов, помог мне забраться в лодку. Я опустился на дно, прижал к груди рюкзак и перевёл дыхание. Лодочник оттолкнулся от причала, и мы поплыли, оставляя город позади. Вода тихо плескалась о борта, весло мерно скрипело в уключинах, а где-то там, за нашими спинами, Нью-Йорк продолжал жить своей шумной жизнью, даже не подозревая, что только что потерял одного из своих самых влиятельных граждан.

Оттолкнувшись от пирса и поработав несколько минут вёслами, чтобы направить лодку в нужную сторону, лодочник оставил их на дне лодки и начал ставить основной парус. Его движения выглядели привычными и неторопливыми, наверное, он делал это уже тысячу раз.

Парус, хлопнув на ветру, наполнился воздухом, и лодка, вздрогнув, пошла быстрее, рассекая тёмную воду. Я сидел на корме, прижав рюкзак к груди, и смотрел, как город медленно тает в ночной дымке. Огни постепенно уменьшались, а потом и вовсе превратились в мерцающую полосу на горизонте, как россыпь золотых монет, брошенных на чёрный бархат.

Ветер дул с океана, солёный и свежий, и я вдыхал его полной грудью, чувствуя, как он наполняет лёгкие, вымывая из меня страх, горечь и ту холодную тяжесть, что поселилась в груди после выстрелов. Оставалась только чистая, пустая решимость, та, что появляется, когда переступаешь черту и уже не можешь вернуться.

Теперь у меня впереди океан и путь домой.

Мы плыли весь остаток ночи и всё утро, держась вдоль береговой линии. Я почти не спал, только дремал урывками, прислушиваясь к плеску воды, к скрипу мачт, к негромким песням, которые напевал лодочник, иногда помогая по его просьбе. Время тянулось медленно, но я не торопил его. Каждая минута, отделявшая меня от Нью-Йорка, становилась подарком, тихим, драгоценным, как глоток воды в пустыне.

Мы миновали несколько рыбацких посёлков, затем оставили в стороне пустынные пляжи и, наконец, около полудня, показался Атлантик-Сити, неказистый портовый городок с деревянными причалами и кривыми улочками.

Я щедро расплатился с лодочником, добавив сверх уговорённой суммы, за молчание и за то, что он не задавал лишних вопросов. Он кивнул, пряча деньги в карман брезентового плаща, и, не прощаясь, отчалил обратно. Я проводил его взглядом и направился в город.

Первым делом я нашёл гостиницу, неприметное заведение на окраине, где не требовали документов и не задавали вопросов. Сняв комнату на сутки, я закрылся в ней, сбросил с себя грязную, пропахшую порохом и потом одежду, и подошёл к зеркалу. Тот, кто смотрел на меня, казался незнакомцем, осунувшимся, с глубокими тенями под глазами и густой щетиной, которая делала его похожим на бродягу. Я долго стоял, разглядывая своё отражение, а затем принялся за работу.

Сначала сбрил бороду, аккуратно, стараясь не пораниться, оставив только усы, которые сделал тонкими, на манер итальянских. Затем умылся холодной водой, причесался и надел новую одежду, которую купил заранее: тёмный сюртук, светлую рубашку и шляпу. Придирчиво осмотрев себя в зеркало, я остался доволен полученным результатом. Теперь я выглядел как зажиточный коммерсант или мелкий рантье, приехавший по делам из Европы. Никто не сможет узнать в этом человеке ночного стрелка из Нью-Йорка.

Выйдя из гостиницы, я выбросил старую одежду в ближайшую сточную канаву, подальше от глаз, и быстро зашагал в сторону порта. Там я купил билет на ближайший пароход до Майами, и через несколько часов уже стоял на палубе, глядя, как берег медленно уходит вдаль. В Майами я задержался всего на несколько часов, после чего пересел на другой пароход, идущий на Кубу.

Гавана встретила меня жарой и шумом. Я провёл там два дня, дожидаясь попутного судна до Юкатана. Наконец, нашёлся грузовой пароход, готовый взять пассажира до Прогрессо, за небольшую плату и без проверки документов. Я заплатил, поднялся на борт и провёл следующие несколько дней в крохотной каюте, слушая, как волны бьются о корпус и вдыхая запах смолы и солёной воды.

Когда я сошёл на берег в Прогрессо, солнце уже стояло в зените, и воздух дрожал от жары. Я стоял на причале, щурясь от яркого света, и смотрел на знакомый город, на его белые стены, пыльные дороги, зелень пальм. Я вернулся через океан и смерть, я снова стоял на мексиканской земле.

И теперь передо мной встал выбор из трёх путей, трёх вариантов.

Первый из них — посетить Мериду. Там, в тишине монастыря Сан-Франциско меня ждал падре Антонио, мой наставник и покровитель. Он должен знать о моём возвращении и, возможно, уже готовит для меня новый план. Или, наоборот, может сказать, что мне не стоит здесь светиться и придется исчезнуть в сельве надолго.

Но, встречаться с ним — означало рисковать: возможно, его уже прослушивают, или за ним следят люди Эванса, которые теперь, после смерти своего хозяина, начнут искать виновных с удвоенной силой.

Второй вариант — асьенда Чоколь. Моя земля, моя собственность, которую я когда-то оставил на попечение церкви, и сейчас не знал, кто там хозяйничает. Я должен увидеть всё своими глазами, убедиться, что она не разворована, что крестьяне ещё помнят меня. Хотя появление хозяина, которого считают погибшим или пропавшим, может вызвать ненужные вопросы, а в Мериде и Прогрессо наверняка уже знали о смерти Эванса. Если мой визит свяжут с этим убийством, то последствия для меня могут оказаться печальными.

И третий вариант — самый простой и соблазнительный: просто транзитом проехать через асьенду и Мериду, и уйти в сельву, в джунгли, где меня ждали Ишчель и маленькая Мария. Там, среди племени майя, я снова мог стать Барра-Юмом, военным вождём, человеком, который не бежит, а защищает свой дом. Там меня не смогут найти ни агенты Эванса, ни полиция, ни приспешники падре. Там я свободен.

Я стоял на пыльной дороге и смотрел, как солнце медленно клонится к горизонту, окрашивая небо в багровые и золотые тона. В воздухе витал запах сухой земли и хенекена, знакомый, почти родной запах Юкатана, который я вдыхал полной грудью после стольких месяцев отсутствия. Ветер шевелил пыль на дороге, и она вздымалась лёгкими облачками, оседая на сапогах и полах сюртука. Тяжесть выбора давила на плечи, как старый груз, который я нёс слишком долго. Три дороги, и ни одной правильной. Три дороги, и каждая могла привести к смерти или к спасению.

Где-то далеко, за рядами хенекена, виднелись очертания столицы Юкатана. Её белые стены купались в лучах заходящего солнца, и я смотрел на эту картину, чувствуя, как внутри закипает смесь тревоги и надежды. Я постоял ещё несколько минут, перебирая в голове все «за» и «против», а затем, приняв решение, зашагал по дороге. Мне нужно поговорить с падре, серьёзно, без недомолвок, и увидеться с дядей. Он по факту мне родная кровь, последняя нить, связывающая с прошлым, с тем миром, где я был просто Эрнесто де ла Барра, а не беглец и убийца. А затем уже понять, как поступать дальше.

Дорога тянулась бесконечно, пыльная, пустынная, с редкими повозками и всадниками, которые проезжали мимо, не обращая на меня внимания. Я шёл, чувствуя, как усталость наваливается на плечи, как каждый шаг отдаётся болью в ступнях, но не останавливался. Впереди Мерида, где, возможно, я смогу найти ответы на многие вопросы. В маленьком посёлке я перекусил и сел на дилижанс, который довёз меня прямиком до столицы Юкатана.

Город встретил меня привычным шумом, криками торговцев, грохотом повозок, звоном колоколов с ближайшей церкви. Я миновал рыночную площадь, где торговки раскладывали свои товары, и двинулся в сторону монастыря Сан-Франциско. Увидев его массивные стены, которые возвышались над крышами домов, я ускорил шаг, чувствуя, как внутри закипает беспокойство.

Одетый в свободную белую рубашку и белые же штаны, как бедный метис, я ни у кого не вызывал подозрений и вопросов, и на меня не обращали внимания. Идёт себе обычный горожанин, ну и идёт, только сомбреро слишком большое. Монастырские ворота оказались распахнуты по случаю какого-то католического праздника, и я беспрепятственно вошёл внутрь, направившись по давно знакомому маршруту.

Когда я попал во внутренний двор, послушник, поливавший цветы, узнал меня и замер с поднятой лейкой. Я кивнул ему и направился к келье падре, не спрашивая разрешения. Дверь оказалась приоткрыта, и я вошёл без стука.

Падре Антонио сидел за столом, перебирая бумаги. Увидев меня, он поднял глаза, и на его лице мелькнула тень удивления, или удовлетворения? Я не смог разобрать.

— Ты вернулся, — сказал он, откладывая перо. — Я знал, что ты вернёшься, но не думал, что так скоро и так открыто, но я рад тебе, Эрнесто.

— Я сделал, что хотел, и пришёл поговорить, — ответил я, плотно закрывая за собой дверь, — поговорить обо всём: о том, что произошло, и о том, что ждет, а затем встретиться с дядей.

Падре помолчал, затем кивнул и указал на стул напротив.

— Садись, Эрнесто. Садись и рассказывай.

Я сел на предложенный мне падре резной деревянный стул и, откинувшись на его твёрдую спинку, на мгновение закрыл глаза, собираясь с мыслями.

— Падре, зачем вы мне поручили убийство этого чиновника в Мехико?

Падре поднял на меня взгляд и, встретившись с моим, усмехнулся.

— Ты убил Эванса, Эрнесто?

— Да, но сомневался в этом, не успел проверить, чтобы убедиться в том наверняка. В Майами, перед самым отплытием, я купил свежую газету и прочитал о нём некролог. После этого мои сомнения развеялись, как дым под сильным ветром.

— Так, — падре сцепил руки, держа их перед собой, — я тоже прочитал эту новость из газет, доставленных из Мехико. Прискорбно, что важные вести доходят до нас с двухнедельным опозданием, но лучше узнать о них поздно, чем никогда. Это твой единственный вопрос или ты хочешь ещё что-нибудь спросить?

— Да, но сначала я хотел узнать ответ на первый. Моя жизнь больше не лежит в пределах Мексики, что меня, как бы это помягче сказать… — я на несколько мгновений замялся, подыскивая ответ под пристальным взглядом падре, — меня это несколько расстраивает. — Наконец подобрал я подходящее к моменту слово, чувствуя себя несколько неуверенно под укоряющим взглядом настоятеля.

— Я понимаю тебя, сын мой. Рад, что ты задал этот вопрос. Сомнения, как я вижу, действительно мучают тебя. В то же время, ты выполнил всё, что я тебе сказал, несмотря ни на что. Другой на твоём месте принялся бы выгадывать, а ты идёшь по жизни прямо, никуда не сворачивая. Это очень хорошее качество, и оно же очень плохое. Но я отвечу на твой вопрос, как и на все остальные, которые ты мне задашь. Готов?

— Готов.

— Тогда пойдём за мной. Моя келья не слишком удобное место для подобных разговоров, да и мне стоит тебе показать пару бумаг и кое-что ещё.

Он направился к выходу, и я, помедлив мгновение, последовал за ним. Мы прошли по длинному, полуосвещённому коридору, где в нишах стояли старые деревянные статуи святых, покрытые слоем пыли и времени. Наши шаги гулко отдавались под сводами каменных стен, и тишина монастыря казалась почти осязаемой, она давила на уши, нарушаемая лишь далёким пением во время службы, доносившимся из главного храма.

Падре остановился перед неприметной дверью в конце коридора. На ней не имелось ни ручки, ни замка, только небольшое углубление в дереве, куда он вставил свой перстень и провернул с небольшим усилием. Дверь бесшумно отошла в сторону, открывая узкий проход, ведущий вниз, в полумрак.

— Это мой тайный кабинет, — пояснил он, жестом приглашая меня следовать за ним. — Здесь я храню то, что не должно попасть в руки ни властей, ни моих недоброжелателей.

Я спустился по каменным ступеням, и мы оказались в небольшой комнате с низким сводчатым потолком. Стены здесь были увешаны картами, древними гравюрами и полками, до краёв забитыми папками и свитками. В углу тускло горела масляная лампа, и её свет едва разгонял густые тени. Пахло старым деревом, сыростью и воском: запах архива, где время застыло на столетия.

Падре подошёл к столу, выдвинул ящик и достал из него несколько пожелтевших бумаг, перевязанных тонкой кожаной лентой.

— Садись, — сказал он, указывая на стул, — и слушай внимательно. То, что я тебе сейчас скажу, не должно покинуть этих стен. Даже когда ты уйдёшь в сельву, ты не должен говорить об этом никому. Потому что это знание может тебя убить. Когда-то я думал, что тебе стоит пройти посвящение в тайны и возможно принять сан священника, но потом понял, что это только всё испортит, и отказался от этой идеи. А теперь слушай меня внимательно и, запоминая, забывай всё, что я тебе расскажу здесь и сейчас.

Я кивнул и сел, чувствуя, как напряжение снова охватывает тело. Падре развязал ленту, развернул бумаги и начал говорить, не отрывая взгляда от них, словно видел перед собой не буквы, а живые картины прошлого.

— Тот чиновник, которого ты убрал в Мехико, был не просто масоном. Он являлся тайным агентом Диаса внутри церковной иерархии. Он внедрился в нашу среду под видом кающегося грешника, получил доступ к нашим архивам, знал имена наших людей, их слабые места и тайны. Через него Диас мог в любой момент нанести удар по церкви, арестовать наших священников, конфисковать наши земли, раскрыть наши планы. Он представлялся хирургическим скальпелем, который Диас держал у нашего горла, и этот скальпель пришлось сломать.

Он пододвинул ко мне несколько бумаг, и я увидел аккуратные ряды цифр, подписи, печати, похожие на списки имён.

— Вот, — сказал он, — смотри. Это список людей, которых он завербовал среди наших священников. Некоторые из них уже покаялись, другие до сих пор работают на Диаса. Твоё убийство спасло десятки жизней и сохранило нашу сеть в целости.

Я провёл пальцем по бумагам, чувствуя их шероховатую поверхность. Среди имён я заметил тех, о ком мельком слышал: мирные священники, которые, как оказалось, вели двойную жизнь.

— И это ещё не всё, — продолжил падре, откладывая бумаги в сторону. — Ты же знаешь, что президент Диас масон, но он не просто член ложи. Он долгие годы был влиятельным братом Шотландского устава. Поговаривали, что масонское братство помогло ему вернуться из изгнания в 1876 году. Но Диас — прагматик. Он никогда не доверял никому до конца, даже своим братьям по ложе. Поэтому в декабре 1889 года он объявил о создании Великого Символического Собора — структуры, которая должна объединить все ложи Мексики под его единоличным контролем, и стал его Великим Мастером.

Я слушал, не перебивая. Падре прошёлся по келье, его голос стал тише, но жёстче.

— Диас давно понял: масонство в Мексике — это не просто клуб. Это оружие, которое могут использовать, в том числе, и против него. Одни ложи поддерживали его, другие, особенно приверженцы Национального Мексиканского Ритуала, оставались в оппозиции. Собор должен был положить конец этому раздору. И генерал де ла Вега являлся одним из ключевых исполнителей этой воли. Он собирал информацию, стравливал одних братьев с другими, выявлял недовольных. Он был не просто солдатом, а стал архитектором этого масонского порядка, который Диас хотел навязать стране.

Падре остановился напротив меня.

— Церковь в этой борьбе занимала особое место. Диас никогда не отменял антиклерикальные Законы о Реформе. Он не восстановил дипломатических отношений с Ватиканом. Но при этом он демонстративно посещал церковные церемонии, закрывал глаза на рост религиозных общин, потакал крестным ходам и даже венчался в архиепископской капелле. Он делал вид, что идёт на уступки, чтобы держать церковь в узде, успокаивать её, не давать ей объединиться против него.

Падре немного помолчал, давая мне осознать услышанное.

— Де ла Вега был осведомлен обо всех нитях этого обмана. Он знал, какие обещания Диас давал епископам втайне, и какие из них оказались ложью. Он вёл двойную игру: и для президента, и для церкви. Мы не могли позволить ему продолжать, он стал слишком опасен.

— Я убил его, — сказал я, — но зачем убивать и того масона, что я взорвал в особняке?

Падре усмехнулся, и в его усмешке скользнула горечь.

— Твой взрыв стал не просто актом мести, он явился сигналом. Диас создавал Собор, чтобы объединить масонов под своим началом. Мы показали ему, что даже в самом сердце его «единого» масонства есть трещины. Что его братья по ложе не в безопасности. Что его контроль — это всего лишь иллюзия. А перед этим ты, мой мальчик, убрал де ла Вегу — человека, который этот контроль должен обеспечивать.

Он подошёл к столу и взял в руки распятие, но смотрел на меня.

— Теперь ты понимаешь, Эрнесто? Ты не просто убил генерала. Ты нанёс удар по самой системе, которую Диас выстраивал годами. Ты выбил одну из главных опор его власти и тем самым дал церкви время и пространство для дыхания. Мы не можем открыто выступить против президента, пока он держит в руках армию и масонов. Но мы можем убирать тех, кто делает его режим несокрушимым. По одному, тихо, без лишнего шума.

Он опустил распятие и посмотрел мне прямо в глаза.

— Я хочу, чтобы ты понял: мы воюем не с Диасом. Мы воюем с системой, которую он создал. Системой, в которой церковь должна оказаться либо под контролем, либо уничтожена. Мы не можем открыто противостоять президенту — он слишком силён, слишком умён, у него слишком много союзников. Но мы можем делать тихие, точечные удары, по одному вынимая его людей из игры.

Он взял меня за руку и сжал её с удивительной для его возраста силой.

— Ты, Эрнесто, стал нашим самым острым инструментом. И я не жалею, что втянул тебя в это. Но я должен спросить тебя прямо: готов ли ты продолжать? Или ты хочешь оставить всё и уйти в сельву, к своей семье? Ведь у тебя есть там уже семья? Я вижу по твоим глазам, что ты больше не одинок, у тебя взгляд мужчины, что познал радость не только плотских утех, но и любви, и семейного счастья, взяв в руки своего первенца.

Я смотрел на него, на его глаза — мудрые, уставшие, но по-прежнему горящие той же холодной решимостью, которую я видел в них гораздо раньше. Мне показалось, что падре очень сильно постарел за эти годы. Морщины глубже легли вокруг глаз, плечи немного ссутулились, и только взгляд остался прежним, цепким, проницательным, не терпящим лжи. Я понял, что ответ уже давно живёт внутри меня, но я не хотел его произносить. Помолчав, сделав вид, что не понял последних слов падре или, вернее, не согласился с ними, и я сказал.

— Я устал, падре. Устал быть беглецом. Я потерял асьенду, я скитаюсь по странам и континентам, я ушёл в сельву, а по сути — сбежал туда. А что взамен? Да, я знаю, что если не я, то кто-то другой станет делать это за меня, и тогда я окажусь просто беглецом, а не тем, кто сам выбирает свою судьбу.

Падре Антонио долго смотрел на меня, затем медленно кивнул. В его движении чувствовалась усталость, но не смирение.

— Ты правильно понимаешь всё, сын мой, — сказал он тихо, и голос его звучал мягче, чем обычно. — Тебе сейчас тяжело, я знаю. Но церковь в моём лице не бросила тебя. Ты совершил почти невозможное, устранив этих людей. А то, что Эванс больше не окажет влияния на судьбу Юкатана, просто ещё никто не оценил. Но не сомневайся — оценят. С твоей помощью я сделал множество ходов и смог доказать многим, что владею тем, чем не владеют они, и решаю то, что не в состоянии решить они. Тебя ищут до сих пор за двойное убийство генерала и чиновника, но не могут найти. Ты хорошо скрыл все следы, и у президента есть только догадки. Догадки глупые и не имеющие никакого отношения к реальности. Сейчас он мечется, как зверь в клетке, не зная, на кого и подумать. А это дорогого стоит, — падре сделал паузу, задумчиво посмотрев на образ святого, написанный на обложке одной из книг.

Я молчал, глядя на него, и чувствовал, как его слова падают в душу тяжёлым осадком. Он говорил правду, я понимал это. Но правда эта горчила, как полынь, и я не знал, как её проглотить.

— Ты не потерял асьенду, Эрнесто, — продолжил падре, и его голос стал твёрже. — Она временно перешла под опеку церкви, но это не навсегда. Когда всё уляжется, когда Диас перестанет искать тебя, я верну тебе её. С землёй, с домом, с правами на хенекеновые плантации. Я обещаю тебе это. Ты не просто пешка в моей игре, Эрнесто. Ты — мой меч. А меч должен оставаться острым и чистым, только тогда он сможет защитить своего хозяина. Если же меня вдруг не станет, то на одном счете, который перейдёт к тебе, будет лежать очень большая сумма, которая покроет всю стоимость твоих земель с лихвой. Знай об этом, Эрнесто. Это так, я никогда не бросаю слов на ветер, иначе бы не смог стать настоятелем и дожить до преклонных лет. Да, я шёл по дороге жизни разными путями, и не все из них вели через прекрасные кущи, но грязь, которая, бывало, ложилась на мои руки, отпадала сразу же, когда я добивался большего. Поверь мне, сын мой, жизненный путь любого человека никогда не блещет ни чистотой помыслов, ни человеколюбием, но, несмотря на это, каждый имеет шанс сделать свой нравственный выбор осознанно. Когда-то я сделал свой, теперь и ты его сделал. Не надо об этом жалеть, помолись, облегчи свою душу, очисти её от страха и переживаний, замоли грехи и тебе станет спокойнее.

Я поднял на него взгляд. Внутри меня что-то дрогнуло, то ли надежда, то ли недоверие.

— Ты обещаешь мне это, падре?

— Клянусь перед Богом, — ответил он и перекрестился. — Ты нужен церкви, сын мой, и будешь нужен ещё не один раз. Но надеюсь, что не в таком качестве, когда нужно устранить кого-то, а наоборот, когда возникнет необходимость повести за собой. Знай, ты всегда останешься желанным гостем в этой обители, даже если меня в ней больше не будет. Все указания о тебе я дам своему преемнику, и не только указания. Для тебя есть ещё одно дело, но вижу, что ты сейчас не настроен на него, что же, я подожду тебя, и скажи: как к тебе отнеслись индейцы ишканхи, когда ты вновь к ним пришёл?

Я помедлил, чувствуя, как его слова оседают в душе тяжёлым, но не чуждым осадком. Падре спрашивал не из простого любопытства, он всегда просчитывал каждый свой шаг, каждое слово. И я знал: то, что я скажу сейчас, будет использовано им в большой игре.

— Я стал их военным вождём, — ответил я, глядя ему прямо в глаза.

Падре приподнял бровь, и в его взгляде мелькнул живой, почти хищный интерес.

— Вот как? Очень интересно, и сколько у тебя воинов?

— Триста, — сказал я, помедлив. — Может, чуть больше.

Он откинулся на спинку стула, сложил руки на груди и посмотрел на меня долгим, изучающим взглядом. Я знал этот взгляд, он появлялся у падре, когда он прикидывал, как можно использовать полученную информацию с наибольшей выгодой для себя.

— Мало, — сказал он наконец, и в его голосе прозвучала та самая холодная расчётливость, которую я так хорошо знал. — Тебе нужно собрать под своим началом не меньше пяти тысяч. И тогда… — он сделал паузу, давая мне осознать услышанное, — тогда ты сможешь претендовать на многое.

Я молчал, обдумывая его слова, где-то за стенами монастыря слышался звон колоколов — это начиналась вечерняя служба. Тишина между нами становилась тягучей, как мёд, и я чувствовал, что в этой тишине рождается новое решение, которое изменит мою жизнь. Внутри меня боролись два голоса: один говорил, что я уже сделал достаточно, что я имею право уйти в сельву и забыть о большой политике. Другой, и он звучал громче, шептал, что падре прав, что я не могу просто исчезнуть, оставив всё, как есть. Что и церковь, и ишканхи, и моя семья — все они нуждаются в том, чтобы я продолжал идти вперёд.

— Хорошо, — сказал я наконец, чувствуя, как слова даются мне с трудом. — Я вернусь через полгода, или год, и помогу вам, падре.

Падре Антонио облегчённо выдохнул, я заметил, как слегка расслабились его плечи, как на лице появилась тень улыбки, которую он тут же спрятал.

— Спасибо, сын мой, — он поднялся и подошёл к окну, посмотрел в вечернее небо. — Я полагаю, ты хочешь отдохнуть с дороги.

— Да, — кивнул я, — но сначала хотел бы переговорить с дядей.

Падре обернулся и посмотрел на меня с лёгким сожалением.

— Отдохни пока у меня. Дона Альберто нет в Мериде, он приедет завтра. Тогда ты с ним и встретишься. Я пошлю к нему гонца, чтобы он поторопился и выделил время на то, чтобы увидеться с тобой.

— Спасибо, падре, — сказал я, чувствуя, как усталость наваливается на меня с новой силой.

— Пока не за что, мой мальчик, — он жестом указал на дверь. — Пойдём, пообедаем вместе.

Мы прошли в небольшую трапезную, где на столе уже оказались расставлены простые, но сытные блюда: тарелка густого бобового супа, свежие лепёшки, сыр, оливки и кувшин воды. Еда пахла по-домашнему, и я с удивлением понял, что голоден, да так, будто ничего не ел целую неделю.

Мы ели молча, и тишина между нами казалась не тягостной, а какой-то естественной, словно мы оба понимали, что слова сейчас не нужны. Я смотрел на падре и видел, как сильно он изменился за последние годы. Его руки слегка дрожали, когда он брал хлеб, а под глазами залегли тени, которых раньше я не видел. Он постарел, и я вдруг понял, что время не щадит никого: ни меня, ни его, ни тех, кто пытается изменить мир.

После ужина падре проводил меня до кельи, которую приготовил для меня.

— Отдыхай, — сказал он у дверей. — Завтра, когда увидишь дядю, мы поговорим о твоём будущем. И, возможно, о том, что ты сможешь сделать для церкви и для себя.

Он перекрестил меня, и я остался один в небольшой комнатке с узким окном, выходившим во внутренний двор. За стенами монастыря слышался шум вечерней Мериды: где-то лаяли собаки, перекликались голоса, звенели колокола. А я стоял у окна, смотрел на тёмное небо и думал о том, что вернулся туда, откуда начался мой путь, и что этот путь ещё очень далёк до завершения.

Фрэнк Лесли с нетерпением вглядывался в биржевые сводки, нервно покусывая потёртый мундштук пустой трубки. Он ждал роста на купленные акции, и каждая минута тянулась для него как час. О том, что идальго убил Эванса ночью, он узнал только из вечерних газет, и новость эта застала его врасплох. Он удивлялся: идальго должен был встретиться с ним непосредственно перед убийством, обсудить последние детали, но в назначенное время не пришёл. Просто исчез. И вот перед ним газетный заголовок, кричащий о смерти банкира.

Фрэнк перечитал статью дважды, потом третий раз, пытаясь найти хоть какую-то зацепку, которая могла объяснить, почему идальго обошёлся без него. Но в статье не оказалось ничего, кроме официальных формулировок: «убийство при попытке ограбления», «неизвестный преступник скрылся», «полиция ведёт розыск». Он отложил газету и усмехнулся. Идальго перехитрил всех: и полицию, и охрану, и даже его, Фрэнка. Он совершил покушение внезапно, без предупреждения, не оставив никому ни малейшего шанса. Даже шанса сдать его, как пустую бутылку из-под виски, не дал.

Но, как ни странно, Фрэнк не испытывал ни злости, ни обиды. Наоборот, где-то в глубине его души шевельнулось что-то, похожее на уважение. Идальго оказался профессионалом до мозга костей, и это подкупало. Тем более, что он отказался от своей доли прибыли, оставив Фрэнку все деньги, вырученные за ружьё и маски.

Этот жест покорил Лесли, особенно если учесть, что без убийства Эванса его биржевая игра провалилась бы, и все его надежды на богатство превратились также в прах. Теперь же акции, которые он купил на деньги идальго, стремительно росли, и Фрэнк чувствовал, как внутри разливается приятное тепло, смешанное с холодным расчётом.

Он снова посмотрел на газету, где под заголовком стояла фотография Эванса, и покачал головой. «Спи спокойно, мистер Эванс, — подумал он. — Ты был хорошим банкиром, но плохим человеком. Зато я теперь стану хорошим богачом».

Фрэнк поспешно собрался, сунул газету во внутренний карман и вышел на улицу, где яркое солнце Нью-Йорка слепило глаза, отражаясь от стеклянных витрин и мостовой, мокрой после утреннего дождя. Он почти бегом направился к бирже, туда, где его ждал маклер Сайлас Хеншоу. Внутри всё ликовало, но он сдерживал себя, стараясь не улыбаться раньше времени.

Он вошёл в офис Хеншоу, и тот сразу поднял голову, улыбаясь так широко, как Фрэнк никогда ещё не видел.

— Лесли, — сказал маклер, вставая из-за стола, — у тебя чудесный нюх. Акции «Central South American Railroad» подскочили на двадцать процентов за утро, и это только начало. Новость о смерти Эванса вызвала панику, но инвесторы уже начали скупать всё подряд, они ожидают, что его наследники начнут распродавать активы. Мы в выигрыше.

— Сколько мы заработали? — спросил Фрэнк, чувствуя, как сердце колотится в груди.

— С твоими деньгами и моей комиссией — около трёх тысяч долларов чистыми. К вечеру станет больше. Поздравляю, Лесли, ты снова в игре.

Фрэнк не удержался и широко улыбнулся. Впервые за долгие годы он чувствовал себя победителем. Всё, что он пережил: падение, унижение, страх — теперь казалось лишь этапами на пути к этому моменту.

— Я хочу снять тысячу наличными, — сказал он, стараясь говорить деловым тоном, — остальное пусть работает.

Хеншоу кивнул, открыл сейф, отсчитал купюры и протянул их Фрэнку.

— Ты уверен, что не хочешь подождать пару дней? Курс может подняться ещё.

— Уверен, — ответил Фрэнк, пряча деньги во внутренний карман сюртука. — Мне нужно кое-что сделать. И, Сайлас, если меня кто-то будет спрашивать, я уехал из города.

Он вышел из офиса и остановился на пороге, глядя на оживлённую улицу, по которой сновали прохожие, экипажи, носильщики. Нью-Йорк шумел и жил своей жизнью, не подозревая, что один из его обитателей только что получил шанс на новую жизнь.

Фрэнк зашёл в ближайший бар, заказал виски, сделал долгий глоток и почувствовал, как тёплая волна разливается по телу. Он больше не нищий журналист, готовый продать всё за глоток текилы. Теперь он человек с деньгами, с планами и с чувством, что жизнь только начинается.

Он поднял стакан и, глядя на своё отражение в зеркале за стойкой, прошептал.

— За тебя, идальго, где бы ты ни был. Спасибо за этот шанс.

Он допил виски, оставил на стойке щедрые чаевые и вышел на улицу, готовый к новым приключениям. Впереди у него путь, полный возможностей, и Фрэнк Лесли собирался использовать их по максимуму.

Фиско Раймондс, лучший сыщик Нью-Йорка, сидел в кабинете начальника полиции, чувствуя, как тяжелый запах табачного дыма и старого дерева заполняет лёгкие. Полумрак комнаты, освещённой лишь настольной лампой с зелёным абажуром, создавал давящую атмосферу, которая, казалось, сгущалась с каждой минутой его молчания.

Он внимал начальнику со всей полагающейся в данном случае осторожностью, потому что две недели безрезультатного поиска не давали ему возможности отвечать аргументированно и независимо. Каждое слово, произнесённое им, могло использоваться против него же, и он это знал.

— Фиско! Ты хоть понимаешь, кого убили? — голос начальника прозвучал резко, как удар хлыста.

— Понимаю, босс, — ответил Фиско, стараясь произнести это ровно. — Банкира. Известного человека.

— Ладно бы банкира, нет, ты не понимаешь, — начальник махнул рукой, словно отгоняя назойливую муху, — но объяснять уже не стану, достаточно и того, что ты узнал.

Фиско согласно кивнул, чувствуя, как холодный пот выступает на лбу. Он узнал уже более чем достаточно, и прекрасно понимал босса. Здесь оказались завязаны такие силы, что лучше бы он ничего не знал. Кто-то разворошил поистине осиное гнездо стволом своего револьвера и сумел сбежать, оставив за собой лишь труп и вопросы, на которые не находится ответов.

— Докладывай с самого начала, — сказал начальник, откидываясь на спинку кресла, — всё, что узнал, и последние итоги твоего расследования.

Фиско на краткий миг задумался, перебирая в уме все найденные им в процессе расследования факты. Он провёл пальцем по подлокотнику кресла, собираясь с мыслями, и, собрав картину воедино, начал.

— Босс, убийство мистера Эванса совершил одиночка, но одиночка опытный. Мы нашли потерянный им пистолет, это револьвер американского производства, проданный в Мексику. Видимо, его он потерял в спешке и хранил, как запасной. Кроме этого, мы провели баллистическую экспертизу пуль из другого револьвера, с которого он и стрелял. Пули, извлечённые из тела Эванса, принадлежат револьверу старой модели, предположительно английского производства. Скорее всего, одна из моделей Бьюмонт-Адамса.

— Понятно, — резко перебил его начальник, — значит, следы ведут в Мексику?

— Да, босс. После опроса многочисленных свидетелей мною выявлено, что это предположительно мексиканец или испанец, имеющий отношение к Мексике. Внешность его описывают по-разному: кто-то говорит, что он был высоким, кто-то — что не выше среднего роста. Но все сходятся в одном: мужчина средних лет или старше, искушённый в обращении с оружием, хладнокровный, умный, умеющий запутывать следы. Он действовал быстро и безжалостно, и после убийства исчез, словно его и не было.

— Это я уже знаю, — отмахнулся начальник, и в его голосе прозвучали нотки раздражения. — В Нью-Йорке таких сотни, если не тысячи. Что ещё узнал?

— Убрался он, скорее всего, через порт, — продолжил Фиско, чувствуя, как слова даются ему с трудом. — Но мы пока не нашли, на каком именно пароходе или судне. Мало времени прошло, чтобы опросить все команды, которые в те дни отплыли из порта. Мы проверили несколько судов, уходящих в южном направлении, но никто не видел мужчину, подходящего под описание. Возможно, он изменил внешность, или у него были сообщники, которые помогли затеряться в толпе.

— Кто ему помогал, известно? — начальник подался вперёд, его глаза сверкнули.

— Нет, — признался Фиско, — одни лишь догадки. Слишком много людей оказалось завязано на мистера Эванса, и врагов у покойного оказалось тоже достаточно. Кроме того, у него есть конкуренты по бизнесу, и не исключено, что это их происки, или происки их партнёров, что обитают в Мексике. Я на днях раскопал, что в Мехико полгода назад похожим способом убили двух деловых партнёров мистера Эванса и одного из его доверенных лиц. А через полгода добрались и до него самого.

— Так, так, так, — протянул начальник, барабаня пальцами по столу. — Значит, это однозначно мексиканцы?

— Скорее всего, босс, — ответил Фиско, чувствуя, как внутри закипает горечь от собственного бессилия. — Все ниточки ведут туда. Но он одиночка, либо те, кто ему оказывал помощь здесь, слишком законспирированы. Я пытаюсь найти ниточку, но пока не нащупал ни одной зацепки. Несколько раз убийцу видели возле дома Эванса, но он всегда оказывался в шляпе с низкими полями, и его толком никто не смог рассмотреть. Среднего роста, среднего телосложения, лицо загорелое, заросшее густой щетиной, глаза чёрные. Всё, что мы имеем. Ни имени, ни адреса, ни примет, по которым его возможно опознать.

— Продолжай искать, — приказал начальник, и в его голосе послышалась сталь. — Мы должны выйти на заказчиков. Убийца всего лишь исполнитель, нам нужен заказчик. Всё-таки это очень непросто: поймать Эванса и застрелить. Ему явно кто-то помогал.

— Да, босс, — отчеканил Фиско, хотя внутри у него уже поселилась уверенность, что это расследование заведёт их в тупик. — Сделаю, босс. Найдём, босс.

Он поднялся и, получив разрешение, вышел из кабинета, оставляя за собой запах бессилия и безнадёжности. Фиско вышел в коридор и остановился, прислонившись спиной к холодной стене. Его руки слегка дрожали, не от страха, а от усталости и осознания того, что дело, за которое он взялся, уже провалено. Он понимал это, когда ещё сидел в кабинете, слушая голос начальника, который требовал от него невозможного. Но не мог сказать этого вслух. Он мог только продолжать искать, делать вид, что есть хоть какой-то шанс.

Он прошёл по длинному коридору, в котором тусклые лампы отбрасывали жёлтые пятна на потёртый линолеум, и вышел на улицу, где холодный ветер тут же ударил ему в лицо, принося запах дождя и угля. Фиско раскурил трубку, глубоко затянулся и задумался.

«Мексиканец, — пронеслось у него в голове. — Одиночка, который умеет стрелять и исчезать. Он может оказаться где угодно. В джунглях, в горах, в любом городе. Найти его — это всё равно, что искать иголку в стоге сена».

Он выдохнул дым, глядя на серое, свинцовое небо над Нью-Йорком. Город, обычно шумный и суетливый, казался сейчас притихшим, словно прислушивался к чему-то. Тяжёлые облака нависали над крышами, предвещая скорый дождь, и ветер, сырой и пронизывающий, забирался под пальто, заставляя его поёжиться.

Фиско Раймондс стоял на ступенях полицейского управления и чувствовал, как внутри него закипает холодное, ледяное спокойствие. Он не сдастся, он никогда не сдавался, но он знал: это дело не для него. Слишком много сил, слишком много теней и тайн, которые лучше не трогать. Какое-то шестое чувство подсказывало ему, что если он продолжит копать, то может наткнуться на то, что похоронит его самого. И это чувство, редко его подводившее, становилось всё сильнее и отчетливее с каждым днём.

Да, убийце кто-то явно помогал, судя по тем крупицам, что он нашёл. Мексиканец плохо говорил по-английски, и в то же время хорошо ориентировался в городе: знал, где найти тенистые переулки, где затеряться в толпе, где переждать, пока стихнет погоня. Это нетипично для подобных субъектов, которые обычно либо теряются в незнакомом городе, либо действуют с опаской, постоянно оглядываясь через плечо.

Однако… однако на его явных помощников Фиско так и не вышел. Здесь либо их имелось всего пара человек, работавших на коротком поводке, либо его вела хорошо организованная группа, то бишь, организация, умеющая прятать концы в воду. Но тогда кто эти люди? Как они смогли провести его, лучшего сыщика Нью-Йорка, и не оставить после себя ни одной зацепки?

Фиско перебирал в уме все возможные варианты, но каждый из них упирался в стену. Люди Эванса? Они оказались бы слишком заметны и слишком некомпетентны, чтобы замести следы. Конкуренты? Слишком заняты борьбой за его империю, чтобы тратить силы на организацию такого убийства. Церковь? Эта мысль приходила ему в голову несколько раз, но он отгонял её, как абсурдную. Зачем церкви убивать банкира, который даже не был католиком?

На этот вопрос у Фиско не находилось ответа, да и начальник не поделился с ним информацией. А ведь в этом направлении работал не только он, а много других сыщиков и штатных полицейских. Они могли бы перехватить его в порту, но не успели. И никого, даже отдалённо напоминающего подозреваемого, на борту пароходов не нашлось. В другие города-порты были тут же разосланы телеграммы, и все пароходы, что вышли из Нью-Йорка, проверены на предмет наличия убийцы. Но, увы, с десяток задержанных латинос оказались не при делах. Все они имели алиби, документы, родственников, которые могли подтвердить их слова. Надо искать дальше и проверять остальные пароходы, но все не проверишь — слишком долго и дорого. Так что, дело это проигрышное, да и времени прошло слишком много. Убийца успел уже затеряться, как капля в океане.

Фиско докурил сигару, с силой бросил окурок на мостовую, раздавил его каблуком и, повернувшись, зашагал в сторону своего офиса, чувствуя, как тяжесть этого дела ложится на плечи, словно каменная плита. Он знал, что ещё не раз вернётся к этому делу, будет перебирать улики, пытаться найти новые зацепки, но в глубине души понимал: убийца уже исчез навсегда, растворившись в бескрайних просторах Мексики, и найти его практически невозможно, даже если он перевернёт весь мир.

Фиско поднялся на второй этаж старого здания, где располагалась его контора, и, плотно закрыв за собой дверь, тяжело опустился в кресло. Тесный кабинет был заставлен шкафами с папками, на стенах висели карты Нью-Йорка и портреты его предшественников, людей, которые тоже когда-то считали себя лучшими сыщиками. Он снял шляпу, положил её на край стола и провёл рукой по лицу, чувствуя, как усталость наваливается на него, заставляя веки тяжелеть.

Он взял со стола стопку бумаг: показания свидетелей, рапорты полицейских, письма из Мехико, которые ему удалось раздобыть через своих знакомых в консульстве. Он перечитывал их уже в сотый раз, надеясь найти хоть что-то новое, что он упустил в прошлый раз. Но строки оставались прежними, и каждое слово лишь подтверждало его догадку: убийца был профессионалом, и он исчез не просто так.

Фиско откинулся на спинку кресла и закрыл глаза. В голове проносились обрывки мыслей, как листья на ветру. Он знал, что должен продолжать искать, но знал и то, что результат может стать нулевым. Вся его карьера, все его достижения теперь казались ему ничтожными по сравнению с этим делом, которое ускользало из его рук, как вода сквозь пальцы.

Он решил отложить бумаги, выйти на улицу и прогуляться по вечернему городу, чтобы привести мысли в порядок. Фиско поднялся, надел шляпу, взял трость и вышел из офиса, оставляя за спиной папки, улики и вечно пустой, не дающий покоя вопрос: «Кто же ты, убийца мистера Эванса, и куда ты исчез?»

Падре Антонио, проводив Эрнесто в отведённую для него келью, на пару мгновений задержался у двери, прислушиваясь к удаляющимся шагам. Затем, убедившись, что действительно остался один, он бесшумно двинулся обратно по коридору, в свою келью. Внутри его кипела привычная, уже ставшая почти незаметной для самого, работа мысли, он постоянно держал под контролем множество нитей, и каждая требовала внимания.

Он закрыл за собой дверь, подошёл к столу, на котором лежала раскрытая книга с закладкой, и замер на мгновение, собираясь с мыслями. Затем нажал на потайную кнопку, расположенную под столешницей. В стене тут же бесшумно открылась небольшая ниша, где висел старый медный колокольчик. Он позвонил один раз, коротко, и через несколько минут в дверь тихо постучали.

— Войдите, — сказал он, и на пороге появился молодой монах в чёрной сутане, с опущенными глазами и сложенными в молитвенном жесте руками.

— Слушаю, падре, — произнёс он тихо.

Падре Антонио приблизился к нему, положил руку на плечо и, глядя прямо в глаза, сказал.

— Ступай к дону Альберто Вальдеромаро. Передай ему, что сегодня вечером, как только стемнеет, я жду его в моей келье. Скажи, что приехал Эрнесто, и что ему нужна встреча. Не говори ничего лишнего, просто передай мои слова. И поторопись.

Монах молча поклонился и бесшумно вышел, закрыв за собой дверь. Падре остался стоять у окна. Он глядел на темнеющее небо и чувствовал, как внутри него закипает привычная, холодная решимость. На самом деле он сказал не всю правду Эрнесто. Его дядя собирался приехать не завтра, а сегодня вечером, и гонец к нему уехал в тот самый момент, как только падре с Эрнесто спустились в тайную комнату.

За десятилетия службы настоятелем в монастыре вся братия понимала его с полуслова, и достаточно было одного его взгляда или жеста, чтобы послушники или монахи уже начинали делать то, что нужно. Так что, дон Альберто, заранее оповещённый, должен уже оказаться в пути, если, конечно, не проигнорировал послание падре. Но падре Антонио знал, что дон Альберто никогда не игнорировал его посланий. Слишком многое связывало их — общие тайны, общие дела, общая борьба.

Падре вернулся к столу и сел перебирать бумаги, но мысли его вновь оказались очень далеко. Он размышлял о том, что Эрнесто ещё не знает всей правды о том, какую роль его дядя играл во всей этой истории. Дон Альберто тоже ведь не просто родственник, он ещё являлся тайным агентом церкви, человеком, который вёл двойную игру, поддерживая связи и с правительством, и с местной элитой. Теперь, когда Эрнесто вернулся, падре нужно решить: сказать ли ему правду или оставить всё, как есть, позволив ему уйти в сельву с чистой совестью, ничего не зная о тёмной стороне семейных дел.

Он отложил перо, закрыл глаза и надолго замер в тишине, слыша только, как стучат капли дождя за окном и как где-то вдалеке звенят колокола, созывая на вечернюю службу.

Вечер опустился на Мериду быстро и незаметно, как всегда бывает в этих широтах. Золотистые лучи заката сменились сиреневыми сумерками, а затем и плотной густой синевой, в которой постепенно зажигались первые звёзды. Падре Антонио стоял у окна своей кельи и ждал, когда за стенами монастыря затихнет суета и наступит та особенная тишина, в которой можно услышать шаги идущего человека.

Он долго всматривался в темноту внутреннего двора, и наконец его терпение было вознаграждено. В глубине двора, у самых ворот, показался высокий силуэт в длинном плаще, человек шёл прямо, уверенно, как тот, кто знаком с этой дорогой с детства. Падре узнал его по походке, по характерному наклону головы, и почувствовал облегчение, которое тут же сменилось привычной настороженностью.

Дверь кельи отворилась без стука, и на пороге появился дон Альберто Вальдеромаро. Закрыв за собой дверь, он шагнул вглубь комнаты и, не здороваясь, спросил.

— Ну, и где он?

— В старой келье, — ответил падре, не повышая голоса. — Отдыхает. Хочешь увидеться с ним сейчас или уже завтра?

— Завтра, — дон Альберто усмехнулся, но его усмешка вышла невеселая. — Ты всегда любил откладывать, Антонио. Но я приехал не для того, чтобы ждать до завтра. Я хочу увидеть его сейчас. Я не видел племянника больше двух лет, я имею право на это.

Падре подошёл ближе и положил руку на плечо старого друга.

— Имеешь, Альберто, но он устал и ему нужно переварить в голове всё то, что я ему сегодня рассказал. Он прошёл долгий путь и заслужил хотя бы одну ночь покоя. Я понимаю твоё нетерпение, но не торопи события. Завтра с утра и с ясной головой ты с ним встретишься и сможешь всё обсудить. А сейчас давай вместе подумаем, что мы ему скажем. Правду или только то, что он должен знать.

Дон Альберто долго смотрел на падре, потом медленно кивнул, чувствуя, как внутри него закипает смесь гнева и понимания. Он молча снял плащ и сел в кресло у камина, переведя взгляд на огонь и на пробегающие по его поверхности золотые искры. Он знал, что падре прав, хотя и не хотел этого признавать. Племянник вырос, стал другим, и теперь им нужно искать новый подход к нему, строить новые планы на будущее. Может, завтрашний день принесёт им больше ясность, которой не хватало сегодня.

— Хорошо, Антонио, — сказал наконец дон Альберто, — ты победил. Я подожду до завтра, но ты должен пообещать мне, что мы скажем ему всю правду. Не только о том, что он должен знать, а всю правду: о том, что мы делали и почему. Он заслужил это, как последний из нашего рода.

Падре вздохнул и посмотрел на огонь, который отражался в его глазах.

— Хорошо, Альберто. Завтра мы скажем ему всё. Но сегодня он должен отдохнуть и набраться сил, чтобы услышать эту правду.

Они сидели в тишине, глядя на огонь, и чувствовали, как между ними проходит невидимая нить доверия, которая связывала их уже много лет. Дон Альберто облегчённо вздохнул, откинулся на спинку кресла и устремил взгляд в темноту за окном, размышляя о том, что наступает время, когда прошлое окажется раскрыто, а будущее — предопределено.

Падре поднял голову и посмотрел на старого друга долгим, тяжёлым взглядом, в котором смешались усталость и решимость.

— Я часто думаю, Альберто, о том, что мы могли поступить иначе, — сказал он тихо, почти шёпотом, — как мы, церковь, потеряли майя. Не тогда, когда они подняли восстание, а гораздо раньше. Когда мы закрывали глаза на то, как белые землевладельцы обращались с ними на плантациях хенекена. Когда мы крестили их детей и учили молитвам, но не защищали их от тех, кто считал их скотом, а не людьми. Все, кто входит в Божественную касту, думали, что создали рай на земле. Плантации, огромные состояния, дома из белого камня. Но за этим раем скрывалась кровь и страдания тысяч майя. Они работали до смерти, умирали от голода и болезней, и никто не спрашивал их, хотят ли они этого.

Дон Альберто медленно кивнул, и его голос, когда он заговорил, был полон горечи.

— Ты прав, Антонио. Мы перестарались, я указывал на то, что нельзя перегибать палку, но кто меня слушал? Пара-тройка человек, и всё на том, а теперь они создали свою церковь — культ Говорящего Креста. Взяли наши символы и сделали их своими. Нашли себе Папу, своих священников, свою веру. И мы ничего не можем с этим поделать, потому что их поддерживают англичане, в своих интересах, конечно. Они продают им оружие и еду, чтобы война продолжалась.

— Это так, Альберто, но дело не только в этом. Каждый из нас погряз в роскоши и самодовольстве, вот и пришла расплата. Но это дело прошлого, а сейчас нам нужно думать о будущем, теперь у нас есть Эрнесто. Белый человек, который стал своим для майя. Военный вождь, что говорит на их языке и в прямом, и в переносном смысле, он может стать тем мостом, который мы потеряли пятьдесят лет назад. У нас появилась возможность вернуться к майя через него, уже не в качестве хозяев, а в качестве союзников против Диаса. Против тех, кто разрушает нашу церковь и уничтожает наших людей. Ты слышал, что о нём в его поместье уже слагают легенды? Люди не верят, что такие люди бывают, и удивляются его поступкам. На это есть определённые причины: кажется, что всё складывается против него, а он, несмотря на обстоятельства, выживает и даже не беднеет. Камара — дурак, что не поверил в него и отдал свою дочь за напыщенного индюка, но зато из столицы, — падре замолчал, лихорадочно постукивая тонкие пальцами по подлокотнику кресла.

— Да, падре, чем больше я узнаю Эрнесто, тем сильнее удивляюсь его воле, стремлению, бескорыстию и уму. Камара совершил ошибку насчёт своей дочери, которую спас Эрнесто, но мы ничего с этим поделать не можем. Он принял решение, и теперь Эрнесто вновь стоит перед нелёгким выбором.

Дон Альберто поднялся, подошёл к окну и долго смотрел в темноту, где за стенами монастыря угадывались очертания спящего города.

— Ты думаешь, он согласится? — спросил он, не оборачиваясь. — И захочет снова стать пешкой в чужой игре?

— Я хочу, чтобы он стал тем, кто поведёт их за собой, — ответил падре, и его голос прозвучал с неожиданной силой. — Если он сможет объединить майя, он станет силой, с которой придётся считаться даже президенту. И тогда мы сможем говорить с ним не как слуги, а как равные. Но… — он помедлил, — завтра мы скажем ему правду. И если он решит уйти, мы не станем его удерживать. Но если останется… он окажется нашим самым сильным оружием в этой войне.

Они снова замолчали, глядя на догорающий огонь. За стенами кельи слышался шум ночной Мериды, где-то лаяли собаки, перекликались голоса, и вдалеке звонил колокол, возвещая о начале новой службы. А в келье, в полумраке, два старых человека сидели рядом и думали о том, что завтрашний день, возможно, изменит всё: и их судьбы, и судьбы церкви, и даже судьбу всего Юкатана.

Утро в монастыре Сан-Франциско встретило меня серым, влажным светом, просачивающимся сквозь узкое окно кельи. Я почти не спал, ворочаясь на жёсткой постели и постоянно прислушиваясь к ночным звукам: к колокольному звону, к шуму дождя за стенами. Мысли роились в голове, как потревоженные пчёлы: слова падре, его намёки на новое дело, его взгляд, в котором читалось что-то большее, чем просто забота о церкви.

Когда в дверь постучали, я уже оделся и сидел на краю кровати, глядя в стену.

— Войдите, — сказал я.

Дверь отворилась, и на пороге появился монах, который жестом пригласил меня следовать за ним.

— Дон Альберто ждёт вас в малой трапезной, сеньор.

Я кивнул и поднялся. Сердце забилось чаще, я не видел дядю больше двух лет. Малая трапезная оказалась небольшой комнатой с низким сводчатым потолком и окном, выходящим во внутренний двор. За столом, покрытым белой скатертью, сидел дон Альберто Вальдеромаро. Ему уже было за шестьдесят лет, и возраст давал о себе знать: лицо его пересекали глубокие морщины, а волосы, чёрные, с густой проседью, стали совсем тонкими. Но глаза остались теми же, как и его внешний облик.

— Эрнесто, — сказал он, и голос его дрогнул. — Я так рад видеть тебя живым и невредимым.

Я шагнул вперёд и обнял его, чувствуя, как сухие, жилистые руки сжимают мои плечи с неожиданной силой.

— Дядя, — сказал я, — я тоже рад тебя видеть.

Мы сели друг напротив друга. На столе уже стояли кувшин с подслащенной фруктовой водой, свежие лепёшки и тарелка с фруктами. Монах бесшумно вышел, оставив нас одних.

— Ты вырос, Эрнесто. Ты стал мужчиной. Я вижу это по твоим глазам, они уже не те, что я помню. В них появилась та же твёрдость, что присутствовала у твоего отца.

Я кивнул.

— Мой отец умер, когда мне было восемнадцать, вместе с матерью. Они заболели холерой в один день, и через неделю их не стало. Я остался один, с асьендой, с долгами и с чувством, что мир рухнул.

Дон Альберто сочувственно помолчал, затем наклонился вперёд и понизил голос.

— Эрнесто, ты и правда, убил мистера Эванса?

Я с удивлением посмотрел на дядю, не торопясь с ответом. В моих глазах он прочёл больше, чем я мог бы сказать словами. Он кивнул, словно подтверждая свои собственные догадки.

— Гм, не ожидал, что ты это, всё же, сделаешь.

— Я сам от себя не ожидал, дядя, — ответил я, и голос мой прозвучал глухо. — Но и выхода мне другого не оставили. Ни вы, ни дон Кристобаль Камара-и-Мендоса.

При упоминании этого имени дон Альберто слегка поморщился, словно от зубной боли.

— Ты всё ещё надеешься жениться на его дочери Исабель?

Я почувствовал, как внутри что-то сжалось. Исабель снилась мне по ночам даже в джунглях, когда я лежал на влажной земле и смотрел на звёзды, пробивающиеся сквозь кроны деревьев. Её лицо было тем светлым пятном, которое я носил в себе раньше, но после Ишчель её яркий образ стал забываться, и не из-за того, что она мне перестала нравиться, просто сердцем я понимал, что с нею всё закончено.

— Нет, — сказал я. — Уже нет.

— Правильно, — ответил дон Альберто, и в его голосе послышалась горечь. — Она вышла замуж полгода назад.

Я застыл. Эта новость неприятно поразила меня, хотя я и не должен ей удивляться. Исабель была дочерью дона Кристобаля Камара-и-Мендосы, одного из самых влиятельных людей на Юкатане, и после того, как я ушёл в сельву, её судьба оказалась предрешена. Отец нашёл ей хорошую партию, которая укрепляла его положение. А я, тот, кто вытащил её на своей спине из сельвы, когда она чуть не умерла в индейском плену, стал для неё лишь призраком из прошлого.

Моя реакция не укрылась от глаз дяди.

— Полно, Эрнесто, — сказал он мягче. — Тебе ведь только двадцать три года, ещё не поздно встретить с десяток таких девушек.

В ответ я только хмыкнул. В памяти всплыло, что мой отец в двадцать три уже имел двоих детей. Я невесело усмехнулся и откинулся на спинку стула, чувствуя, как внутри всё заледенело. Хотя, что это я, у меня ведь есть моя Ишчель и дочь Мария, так что, всё у меня хорошо. Я невольно вспомнил жаркую и страстную индианку и мысленно одёрнул сам себя. Что я киваю на других, когда всё имею? Да, не всё получается, как хотелось бы, но и грешить против совести тоже не стоит.

— Где она сейчас? — спросил я, чувствуя, что голос прозвучал ровнее, чем я ожидал. — В Мериде? В Кампече? Или муж отвёз её в Мехико?

— В Мехико, — ответил дон Альберто. — Её муж — капитан гвардии, служит в президентском дворце. У неё, наверное, всё хорошо.

Я кивнул, пусть она живёт своей жизнью. Я являлся частью её прошлого, и не имел права появляться в её настоящем. Это правильно, и я принял такой расклад, хотя внутри всё ещё ныло.

— Я рад за неё, — сказал я, и в моих словах не таилось ни капли лжи. — Она заслуживает счастья.

Дон Альберто посмотрел на меня с лёгкой усмешкой, в которой смешались уважение и ирония.

— Ты вырос, Эрнесто, и научился проигрывать. Это редкость среди мужчин твоего возраста.

Я усмехнулся в ответ и покачал головой.

— Я научился проигрывать, дядя, — сказал я, чувствуя, как каждое слово даётся с трудом, но я должен был сказать это, — но я не научился сдаваться. Это разные вещи. И как дела идут в моей асьенде? Она ещё моя или всё-таки нет?

Дон Альберто замер, и я заметил, как его пальцы на мгновение застыли на краю стола. Он не ожидал этого вопроса, или, по крайней мере, не так сразу. Он перевёл взгляд на окно, где утреннее солнце начинало пробиваться сквозь листву апельсиновых деревьев, и помедлил с ответом.

— Асьенда, Эрнесто, в надёжных руках церкви, — сказал он, наконец, и голос его звучал осторожно, как у человека, идущего по тонкому льду. — Разве падре Антонио не говорил тебе об этом?

— Говорил, — ответил я, стараясь произнести это ровно, хотя внутри всё кипело, — и даже дал гарантии. Но это единственное, что у меня осталось. И я устранил саму проблему, которая стояла с ножом у горла у меня за спиной.

Дон Альберто тяжело вздохнул и покачал головой, словно я сказал то, чего он боялся услышать. Он провёл ладонью по седым волосам, и я заметил, как его рука слегка дрожит.

— Эванса ты устранил, это верно, — сказал он, и в голосе его послышалась усталость. — Но вместо него придут другие. Вернее, та компания, которую он возглавлял, никуда не денется. Все активы просто перейдут в другие руки. Не думаю, что они сразу отступятся. Скорее всего, они продолжат начатое, если ты вернёшься. Так что, церковь крепко держит твою землю, пока она сильна. Чем сильнее церковь, тем сильнее станешь ты, мой мальчик. И возможно, что в определённый период времени ты сможешь резко увеличить надел своей асьенды. Вернуть отданное и присовокупить к этому ещё.

Я усмехнулся, но усмешка вышла кривой и горькой.

— Свежо предание, да верится с трудом, — сказал я, чувствуя, как внутри закипает горечь. — Cuenta nueve la oreja, pero toda no la ve. Ухо считает девять, но всё не видит.

Дон Альберто нахмурился, и в его глазах мелькнул гнев.

— Эрнесто, ты забываешься!

Я выдержал его взгляд, чувствуя, как напряжение между нами растёт, словно струна, готовая лопнуть, но я не отвёл глаз.

— Простите, дядя, — сказал я тихо, но твёрдо. — Но после всего, что я пережил в свои неполные двадцать три года, я не верю никому. А если и верю, то с оговоркой. Иначе за мою жизнь никто не дал бы даже медного сентаво.

Дон Альберто посмотрел на меня долгим, тяжёлым взглядом. Я видел, как он сдерживает гнев, как его пальцы сжимаются в кулаки, как он заставляет себя дышать глубже, чтобы успокоиться. И, наконец, немного остыв, он произнес.

— Я понимаю тебя, — сказал он, и голос его звучал примирительно, хотя в нём всё ещё чувствовалась горечь. — Но у нас нет другого выхода, кроме как доверять друг другу. Иначе мы потеряем всё. Я думаю, ты не знаешь, но меня уже предупредили: я занимаю пост заместителя губернатора до конца года, а потом передаю власть присланному человеку из Мехико. Меня фактически убирают от власти. Дальше будет только хуже. Поэтому мне крайне важно, чтобы ты добился большего, чем сейчас. У тебя в руках, Эрнесто, важный ресурс — это индейцы ишканхи и союзные им племена. Ведь, как мне сказал падре, ты стал у них военным вождём?

— Да, — ответил я. — Это так.

— Тебе нужно сосредоточить в своих руках всю власть и победить крусоб, — продолжил дядя, и в его голосе послышалась излишняя решительность, которую я так хорошо знал. — А дальше…

— Для этого мне нужно оружие, дядя, — перебил я, чувствуя, как внутри закипает нетерпение. — Много оружия. А где его взять? У меня осталось на счету всего пять тысяч песо, да мелочь по карманам. А на что дальше жить, если у меня больше нет асьенды?

Дон Альберто помрачнел и опустил взгляд.

— С оружием я тебе вряд ли смогу помочь, — признался он. — А что, кстати, с митральезой?

— Пришлось оставить при отступлении, — ответил я. — Она тогда здорово нас выручила, иначе пришлось бы совсем плохо. Но патроны на неё кончились, вот и бросили.

Я усмехнулся, вспоминая тот день: грохот выстрелов, крики, пыль, смешанную с кровью. Митральеза оказалась единственным, что спасло нас тогда от полного разгрома.

— Жалко, — сказал дон Альберто, и в его голосе послышалось искреннее сожаление. — Она могла стать хорошим подспорьем.

— Насчёт оружия мы подумаем, — продолжил он после паузы. — Его найти не проблема. Но вот кто оплатит его стоимость, этого я пока не знаю. Церковь не может открыто участвовать в финансировании восстания. Слишком рискованно.

— Я так и думал, — сказал я, чувствуя, как усталость наваливается на меня. — Это пустой разговор, дядя.

Я поднялся, чувствуя, что больше не могу сидеть на месте. Внутри меня копилось раздражение, смешанное с отчаянием.

— Я вернусь в сельву через два дня, — сказал я. — Мне нужно подготовиться. Если у тебя окажется для меня что-то важное, ты знаешь, где меня искать.

Дон Альберто тоже поднялся, и я увидел, как он с трудом выпрямляется.

— Я пришлю гонца с посланием сюда, — сказал он. — Храни тебя Господь, Эрнесто.

Я кивнул и направился к двери, чувствуя, как его взгляд следует за мной. Я остановился на пороге и, не оборачиваясь, добавил.

— Я вернусь, и тогда я хочу увидеть, что моя асьенда всё ещё моя.

— Она будет твоей, — услышал я его голос за спиной. — Я обещаю тебе это, Эрнесто.

Я вышел во внутренний двор монастыря, где утреннее солнце заливало золотом старые камни. Где-то пели птицы, и звон колоколов разносился над Меридой, словно напоминая о том, что жизнь продолжается, несмотря на все потери и разочарования. Я остановился у фонтана, провёл рукой по холодной воде, поднёс её к лицу и на мгновение закрыл глаза.

В голове всё ещё звучал голос дяди. Его слова, его обещания, его взгляд, в котором читалась усталость и безнадёжность. Дон Альберто хороший человек, но он уже слишком стар, чтобы что-то менять. Он говорил о борьбе, о будущем, о том, что нужно объединить индейцев, но сам он не делал ничего, кроме как обещал и ждал. Ждал, когда его снимут с поста, ждал, когда церковь решит его судьбу, ждал, когда я сделаю всю работу за него.

Я усмехнулся своим мыслям. В разговоре с дядей я немного слукавил. Денег у меня осталось не пять тысяч, а в два раза больше, около десять тысяч песо, разложенных по разным счетам в Мериде и Кампече. Но от этого только одни проблемы. Я не мог таскать их в кармане, и на разных счетах хранить их постоянно тоже невозможно. Здесь нужна организация, а не я один. Мне нужен человек, который мог бы управлять этими деньгами, вкладывать их в оружие, продовольствие, в подкуп нужных людей. А у меня такой человек отсутствовал.

То, что сказал мне дядя — полумеры. Падре гораздо больше делал, чем дядя. Дон Альберто только дифирамбы мне пел и поддерживал чисто на словах, а слова к делу не пришьёшь, падре же… он совсем другой. Падре давал задания, деньги, убежище. Он являлся тем, кто действительно управлял игрой, даже если сам оставался в тени.

Я вытер лицо и посмотрел на небо, где облака медленно плыли над монастырскими стенами. В моей голове уже созрело решение. Надо вновь поговорить с настоятелем. Поговорю и уеду. Скажу ему правду, не всю, но достаточно для того, чтобы он понял, что я готов действовать дальше, что у меня есть ресурсы, и что я хочу использовать их с умом. И если он даст мне нужных людей или хотя бы укажет путь, я смогу сделать то, что приведёт меня к власти.

Я поднялся и направился к келье падре. Шаги мои звучали твёрдо, и я чувствовал, как в груди разгорается настоящий огонь, который появлялся только перед решающим шагом. Монастырский коридор встретил меня полумраком, и я постучал в знакомую дверь, не дожидаясь приглашения.

— Войдите, — раздался голос из-за двери.

Я открыл дверь и шагнул внутрь. Падре Антонио сидел за своим столом, перебирая бумаги. Увидев меня, он отложил перо и поднял голову.

— Эрнесто, — сказал он, и в его голосе не я не уловил удивления. — Я знал, что ты придёшь после разговора с доном Альберто. Садись.

Я сел напротив него, и несколько мгновений мы молча смотрели друг на друга. Затем я заговорил, чувствуя, как каждое слово ложится на стол тяжёлым грузом.

— Падре, у меня осталось совсем немного денег. Несколько тысяч песо, разбросанных по разным счетам. Но я не могу ими управлять сам. Мне нужен человек, который сможет ими распоряжаться: покупать оружие, провизию, подкупать тех, кого нужно, пока я нахожусь в сельве. Дядя даёт мне только слова. А мне нужно дело.

Падре долго молчал, глядя на меня своими мудрыми, усталыми глазами. Затем он медленно кивнул.

— Я знал, что у тебя есть деньги, Эрнесто, — сказал он тихо. — Я всегда знал, что ты умеешь сохранять то, что заработал. И я ждал, когда ты сам придёшь ко мне с этим.

Он поднялся, подошёл к шкафу, достал небольшой ключ и открыл ящик стола.

— У меня есть человек, — сказал он, не оборачиваясь. — Он живёт в Мериде, работает торговцем. Он знает, как покупать оружие, не привлекая внимания. Знает пути, по которым можно провезти его через границу. И он станет делать всё, что ты скажешь, и не задаст лишних вопросов. Я дам тебе адрес.

Он написал что-то на клочке бумаги и протянул мне. Я взял её, чувствуя, как внутри поднимается волна облегчения.

— Спасибо, падре, — сказал я.

— Не благодари меня, Эрнесто, — ответил он. Я делаю то, что могу. И твои деньги — только твои. Платить ему за работу не надо, просто договорись и наладь с ним связи, оплачивать его услуги станет церковь. Ты уезжаешь завтра?

— Послезавтра, — сказал я. — У меня есть ещё одно дело в городе, вернее, теперь уже два, — глянул я на адрес на бумаге.

Падре кивнул.

— Тогда ступай, и не забывай, что церковь всегда с тобой, даже если ты её не видишь. Не теряйся, мой мальчик, мы с тобой ещё должны встретиться, я старею, и моё время уже не за горами, но пару лет я ещё останусь в деле, пока ты не встанешь на ноги, а дальше ты сам. И не надейся на дядю, в этом ты прав. Возвращайся через год, если не сможешь раньше, я буду ждать тебя. Великие дела не вершатся сразу, они вершатся постепенно.

— Да, падре, я согласен с вами. Спасибо! И я всегда останусь верен церкви, ведь если не верить ей, то кому тогда ещё верить⁈ — я поднялся и направился к двери, чувствуя, как за спиной остаётся ещё одна часть моей жизни и есть человек, который может помочь мне осуществить задуманное.

— Эрнесто! — окликнул меня падре, когда я почти подошёл к двери.

— Эрнесто, если мы вдруг не увидимся, то ты должен знать, где найти моё прощальное письмо, из которого ты узнаешь многое для себя, а также пункт завещания, что будет посвящен тебе. Ты помнишь адвоката в Мехико Мигеля Ангиано?

— Да, падре, — остановился я, в полном удивлении внимая настоятелю.

— У него будет храниться моё завещание, а теперь ступай, долгие проводы, долгие печали, — падре вновь уткнулся взглядом в бумаги, подав тем самым знак, что я могу идти.

Я кивнул и вышел, осторожно прикрыв дверь в келью, находясь в полном эмоциональном замешательстве.

После ухода Эрнесто падре Антонио откинулся в кресле и долго сидел неподвижно, глядя на закрытую дверь, за которой только что исчез его сын. Сын, который не знал, что падре его отец. Сын, который считал себя сиротой, выжившим в эпидемию холеры, усыновлённый семьёй де ла Барра. Сын, которого он отдал на воспитание своим дальним родственникам, потому что не мог оставить его при себе, так как священник не мог иметь детей, особенно в Мексике, где церковь и государство следили за каждым шагом служителей алтаря.

Падре отбросил в сторону гусиное перо, которым по давней привычке правил бумаги, и провёл рукой по лицу, чувствуя, как от напряжения дрожат пальцы. Этот разговор выбил его из колеи. Он снова не смог сказать правду, ту самую, которую скрывал двадцать три года. Он струсил, как трусил каждый раз, когда смотрел в глаза собственному сыну. Что же, тогда пусть за него всё скажет бумага. Бумага не дрожит, не сомневается, не боится. Она скроет его переживания и нетвердый голос, и выдаст только факты.

У падре имелось завещание, в котором упоминался Эрнесто, но этого явно недостаточно. Он должен сказать сыну правду о том, что его настоящая фамилия не де ла Барра, а де Ланда. Что его мать была итальянкой, которую падре встретил в Риме, когда учился в Григорианском университете. Он был молод, она прекрасна, и между ними вспыхнула любовь, которую он не мог и не хотел сдерживать.

Она родила ему сына, но священник не имел возможности растить его при себе. Он забрал мальчика, когда тому исполнилось всего два года, пообещав матери, что он вырастет в достатке и безопасности, и отдал его своим дальним родственникам — семье де ла Барра, которые как раз искали наследника после гибели старших сыновей. Они усыновили мальчика, дали ему свою фамилию и никогда не сообщали ему правды.

Всё это падре указал в завещании, которое только что переписал, добавив туда пункт о происхождении Эрнесто. Но падре понимал: этого мало. Он должен написать письмо в Ватикан, кардиналу Риберто Ростиньяни, своему старому другу, который знал всю эту историю. Он попросит его проследить, чтобы в случае его смерти правда о рождении оказалась передана Эрнесто, чтобы тот знал, кто он на самом деле.

Падре тяжело поднялся и подошёл к окну. Закатное солнце золотило стены внутреннего двора, и в этом золоте он вдруг увидел Элизабет. Такой, какой она предстала перед ним двадцать пять лет назад, в Риме, на виа дель Корсо, когда она шла, легко ступая по мокрой после дождя мостовой, и улыбалась ему, ещё не зная, что он священник, ещё не понимая, что эта любовь станет их проклятием. Он провёл рукой по стеклу, словно пытаясь коснуться её лица, но стекло осталось стеклом, а в руке осталась только пустота.

Он отошёл от окна и вернулся к столу, на котором лежала стопка бумаг. Гусиное перо так и валялось на полу, брошенное в приступе отчаяния. Он поднял его, подержал в руке, чувствуя шероховатость стержня, и аккуратно положил на место. Затем опустился в кресло и несколько минут неподвижно сидел, глядя на свою правую руку, которая всё ещё слегка дрожала. Двадцать три года он носил в себе этот груз. Двадцать три года он смотрел в глаза Эрнесто и молчал. Двадцать три года он находил оправдания своему молчанию.

Но теперь больше не осталось оправданий, он должен сказать правду, если не словами, то хотя бы буквами на бумаге. Он поднялся, подошёл к бюро из красного дерева и выдвинул ящик. Там, среди пожелтевших документов и старых писем, лежала пачка гербовой бумаги и несколько перьев. Он взял самое дорогое перо с перламутровой ручкой, которое когда-то подарил ему кардинал Риберто Ростиньяни. Это казалось символично: писать письмо к кардиналу тем же пером, которое он получил от него.

Падре Антонио вынул гербовую бумагу с водяными знаками монастыря и аккуратно разложил её на столе, чувствуя, как тяжесть предстоящего действия давит на плечи. Он должен это сделать сегодня, пока у него ещё хватает сил, пока он не потерял решимость. Сев за стол, он принялся выводить слова: сначала письмо к кардиналу, где объяснял, что, если он умрёт, всё его состояние и все его бумаги должны перейти к Эрнесто, вместе с завещанием, раскрывающим правду.

Затем он взял чистый лист и начал писать письмо Эрнесто, то, которое отдаст ему адвокат, когда почувствует, что пришло время, или оно окажется передано ему после смерти падре. Он писал медленно, пропуская через себя каждое слово, чувствуя, как чернила ложатся на бумагу, как перо скользит по поверхности, оставляя за собой след. Он писал о Риме, о любви, о том, как он хотел оставить мальчика при себе, но не имел возможности. Он писал о том, что всегда любил его, даже когда не мог сказать об этом вслух. Он писал о том, как наблюдал за ним издалека, как гордился каждым его достижением, как боялся, что когда-нибудь правда выйдет наружу и разрушит всё.

Когда письма были закончены, он аккуратно сложил их, запечатал сургучом и поставил свою печать. На одном он написал: «Кардиналу Риберто Ростиньяни — лично». На втором: «Эрнесто де ла Барра — вскрыть после моей смерти». Он убрал письмо к кардиналу в ящик стола, а письмо к Эрнесто оставил на видном месте, чтобы не забыть передать адвокату.

Затем он устало откинулся на спинку кресла и долго смотрел в окно, где за стенами монастыря разгорался закат. Небо полыхало розовым, золотым, багровым, будто оплакивало его непрожитую жизнь, его невысказанные слова и любовь, которую он так и не смог подарить сыну. Падре почувствовал, как на глаза навернулись слёзы, впервые за долгие годы. Он не смахивал их, позволив каплям скатиться по щекам и упасть на бумаги.

В горле стоял ком, и он прошептал в тишину своей кельи.

— Я сделал всё, что мог, сын, теперь твой черед. Прости меня за то, что я не сказал тебе этого при жизни. Я надеюсь, ты сможешь простить меня, когда прочитаешь это письмо. А если не сможешь… я пойму. Ты имеешь на это право, но знай, что я всегда любил тебя. Всегда.

Он перекрестился и, наконец, опустил голову на руки, чувствуя, как дрожит его тело от долго сдерживаемой боли. За окном стихал звон колоколов, и монастырь погружался в тишину вечерней молитвы, в которой не находилось места для его тайн. Но в его сердце они оставались, и, возможно, только Бог знал, как тяжело ему приходилось носить их.

Прошёл месяц с того момента, как Фрэнк Лесли заработал почти три тысячи долларов на перепродаже акций фирмы Эванса, когда к нему неожиданно зашли в гости. Он сидел в своей новой комнате, уже не той вонючей каморке на Бликер-стрит, а приличной, с окном во внутренний двор, на улице Мерсер, где пахло чистыми простынями и дорогим табаком, и пересчитывал деньги, разложенные на столе аккуратными стопками.

В руках он держал свежий номер газеты, где на второй странице мелькнула короткая заметка о том, что расследование убийства мистера Эванса зашло в тупик, и полиция Нью-Йорка вынуждена признать, что преступник скрылся. Фрэнк усмехнулся, отложил газету и уже потянулся за стаканом виски, как вдруг раздался стук в дверь — короткий, вежливый, ровно три удара, как у человека, который знает, что его ждут.

Фрэнк замер. К нему редко кто-то приходил, разве только торговцы да маклеры, случайные знакомые же обычно писали записки или встречались с ним в кафе. Стук в дверь означал что-то необычное. Он накинул сюртук, подошёл к двери, стараясь ступать бесшумно, и приоткрыл её, ровно настолько, чтобы рассмотреть того, кто оказался на пороге.

На пороге стоял высокий мужчина в дорогом, но неброском сюртуке тёмно-синего цвета, с аккуратными усами и с холодными бледно-голубыми глазами, которые, казалось, могли видеть сквозь стены. В руках он держал трость с серебряным набалдашником в виде львиной головы, и весь его вид излучал ту спокойную уверенность, которая бывает только у людей, привыкших, чтобы их слушались.

— Мистер Лесли? — спросил он с лёгким британским акцентом. — Позвольте представиться: Джордж Каннингем, я представитель одной лондонской компании, заинтересованной в приобретении активов покойного мистера Эванса. Я слышал, что вы имели некоторое отношение к его делам и могли бы помочь мне разобраться в некоторых тонкостях. Позволите войти?

Фрэнк почувствовал, как неприятный холодок пробежал по спине. Он сразу понял: этот человек не просто торговец. От него веяло опасностью, той особенной опасностью, которую он уже научился распознавать за время общения с идальго. И то, что пришедший говорил по-английски, но с британским акцентом, настораживало ещё больше. В Нью-Йорке британские агенты появлялись не просто так.

— Мне казалось, что все активы Эванса уже перешли к его наследникам, — медленно сказал Фрэнк, не открывая дверь шире. — Чем я могу вам помочь?

Каннингем улыбнулся, тонко, едва заметно, и в этой улыбке промелькнуло что-то хищное.

— Наследники — это лишь верхушка айсберга, мистер Лесли. Меня интересуют другие дела, те, что скрыты от глаз общественности. Я слышал, что вы были одним из последних, кто общался с мистером Эвансом. И что вы довольно удачно сыграли на его смерти, — он помедлил, давая словам осесть. — Не волнуйтесь, я не из полиции. Я всего лишь хочу предложить вам сделку, которая окажется выгодна нам обоим.

Фрэнк почувствовал, как сердце забилось быстрее. Он знал, что рано или поздно связь с Эвансом и его смертью может всплыть, но он не ожидал, что это произойдёт так скоро и так изысканно. Фрэнк распахнул дверь шире, впуская незваного гостя. Внутри всё напряглось, но он старался сохранять внешнее спокойствие.

— Проходите, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал ровно, — и рассказывайте, что вам нужно.

— Благодарю вас! Право, я совсем ненадолго. Где у вас можно расположиться?

— Вот сюда, пожалуйста! — указал Лесли в сторону гостиной.

— Ещё раз благодарю.

Незваный гость поставил трость возле стула, присел на него и, положив на стол снятый с головы цилиндр, прямо посмотрел на Лесли, заставив того засуетиться и усесться напротив. Фрэнк чувствовал, как колени дрожат под столом, и пытался унять эту дрожь, с силой сжимая пальцы в кулаки.

— Не стану начинать издалека, мистер Лесли, а зайду сразу с главного вопроса, если вы не против?

— Я не против, если это вопрос по существу, — с предельной вежливостью сказал Фрэнк, мысленно готовясь к худшему, но надеясь на лучшее.

— Ну что же, тогда, с вашего разрешения, я начну. Рассказывайте всё, что знаете о мексиканце, Лесли! — перейдя с вежливого тона, буквально прорычал в лицо журналиста англичанин.

— О каком мексиканце? — опешил Фрэнк и внутри у него всё замерло. Он мгновенно вспомнил холодный взгляд идальго и понял, что сейчас его проверяют на прочность.

— О том, что убил мистера Эванса.

— С чего вы взяли, что я об этом что-то знаю, мистер Каннингем? И потом, я не общался с мистером Эвансом уже больше года.

— Да, возможно, что не общались, но вы удивительно точно предсказали, что его акции сначала рухнут, а потом пойдут вверх. — Каннингем улыбнулся, но в его улыбке не было тепла. — Не находите это странным, мистер Лесли?

Фрэнк почувствовал, как внутри поднимается гнев, тот самый, который всегда помогал ему выживать в сложных ситуациях. Он резко встал, вытянув руку в сторону двери.

— Послушайте, если это допрос, то прошу вас выйти из моей квартиры. Я не обязан вам ни в чём отчитываться. Я играю на бирже, и я выиграл. Всё законно. Попрошу вас!

Он указал на дверь, стараясь, чтобы жест выглядел уверенно, хотя внутри всё дрожало.

— Не горячитесь, мистер Лесли, — Каннингем поднял руку, призывая к спокойствию. — Я вас ни в чём не обвиняю, наоборот, хочу дать вам возможность подзаработать денег.

— Вы всё врёте! — выпалил Фрэнк, но в голосе его уже не чувствовалось уверенности.

— Вовсе нет. Откуда вы взяли деньги на игру на бирже, вы ведь доходили почти до нищеты?

— Я вас попросил на выход, а вы никак не уйдёте! — голос Фрэнка сорвался на хрип.

— Хорошо, я уйду, — Каннингем медленно поднялся, взял трость и цилиндр, — но перед этим хочу предложить вам пятьсот долларов за информацию, и ещё столько же за… Впрочем, зачем торопиться? Давайте пока решим с первыми деньгами.

— Деньги на стол, если вы не врёте! — выкрикнул Фрэнк, понимая, что проиграл.

— Пожалуйста, — Каннингем усмехнулся уголками губ и, потянувшись за край сюртука, выудил из кармана пачку пятидесятидолларовых купюр.

Фрэнк уставился на пачку денег, и внутри у него развернулась целая буря. Пятьсот долларов. Аккуратная стопка, перетянутая банковской лентой, пахла типографской краской и возможностью. Сумма, за которую он ещё месяц назад продал бы всё, включая собственную совесть. Он перевёл взгляд на лицо Каннингема — тот сидел с невозмутимым видом, но в его стальных глазах Фрэнк читал терпеливое ожидание.

Охотник, который знает, что добыча сама придёт в капкан. Фрэнк сглотнул, чувствуя, как горло резко пересохло. Пальцы дрогнули, но он не взял деньги, а отодвинул их на край стола, словно пытаясь дистанцироваться от искушения.

— Что вы хотите за эти деньги? — спросил он, и голос его прозвучал глухо.

— Расскажите всё, что знаете об убийце мистера Эванса, — ответил Каннингем, и голос его стал твёрже, — с самого начала. Как вы с ним встретились, что он говорил, кто он, по-вашему, и куда мог уехать. И кто его нанял, потому что убийство Эванса — это только верхушка айсберга, а мне нужно добраться до основания.

Фрэнк почувствовал, как холодный пот стекает по спине, заставляя рубашку прилипнуть к коже. Он вдруг осознал, что этот человек не просто богатый коллекционер или частный детектив. Он агент, и возможно, даже из самой имперской разведки его Величества. И если он вышел на него, значит, идёт по следу уже давно, знает больше, чем говорит, и не остановится, пока не получит ответы.

Фрэнк тяжело вздохнул, провёл рукой по лицу, стирая испарину, и наконец, не выдержав, схватил деньги, пересчитал их дрожащими пальцами и быстро сунул во внутренний карман. Жест был механическим, почти бессознательным, деньги давно стали его единственной защитой, его языком, которым он говорил с миром.

— С чего вы взяли, что я знаю убийцу? — спросил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно, хотя внутри всё дрожало. — Откуда я вообще могу его знать? Да, я получил некоторые сведения, которые дали мне возможность рискнуть на бирже, и я рискнул. Более я не знаю ничего.

Каннингем усмехнулся, холодно, без тени тепла, и от этой усмешки по спине Фрэнка пробежал мороз. Он наклонился вперёд, положив руки на стол, и его серые глаза впились во Фрэнка, словно буравчики.

— Гм, мистер Лесли, если вы думаете, что я пришёл к вам в гости ради того, чтобы послушать ваши журналистские байки, то вы ошибаетесь. Я не поклонник жёлтой прессы, статьи в которую вы любили писать. Увы, моя участь — читать газеты вроде Financial Times или просто Times. Так что, извольте не усугублять моё отношение к вам. Если бы я не знал о вас ничего, возможно, я и поверил. Но я знаю о вас слишком много, чтобы сделать неверные выводы. Вы явно знали убийцу или его окружение, и деньги на акции вам просто невозможно было взять ни у кого другого. Вы банкрот, Лесли, и я об этом прекрасно осведомлён. Но вдруг, неизвестно откуда, у вас появляются деньги, которые вы за день до убийства Эванса вкладываете в его акции. После чего они взлетают в десятки раз, и вы получаете огромную прибыль. Я отслеживаю подобные операции, для своих нужд и по велению сердца, так что могу сказать вам с полной уверенностью: это так. Что скажете, Фрэнк?

Фрэнк молчал. Слова застряли в горле, и он чувствовал, как его собственная ложь, которую он так долго выстраивал, рушится под напором фактов. Он хотел возразить, сказать, что это совпадение, что он просто рискнул, но понял: это бесполезно. Каннингем уже знал ответ, он просто хотел услышать его из уст самого Фрэнка.

Лесли открыл рот, чтобы сказать что-то, но слова не шли. Вместо этого он опустил глаза и уставился на свои руки, которые всё ещё дрожали. Затем он сделал глубокий вдох и произнёс, чувствуя, как каждое слово даётся с трудом.

— Хорошо. Я скажу правду, но вы должны обещать, что меня не тронут. Я расскажу всё, что знаю, если вы гарантируете мою безопасность.

Каннингем откинулся на спинку стула, и в его глазах мелькнула искра удовлетворения.

— Гарантии, — сказал он медленно, — зависят от того, насколько честно вы будете говорить. Если вы расскажете всё, что знаете, то получите деньги, документы и возможность уехать куда угодно, и не пытайтесь сбежать, за вами начнут следить мои люди. Мы не полиция, и я не стану утруждать себя вашим арестом, вы же это понимаете?

— Понимаю, — ответил Фрэнк хрипло, — я расскажу всё, что знаю, но я не знаю, кто его нанял. Я встречал его всего два раза: в Кампече и здесь, в Нью-Йорке. Он не из болтливых, и если вы хотите найти его, то ищите на Юкатане. В джунглях, там, где война с майя не заканчивается никогда. Но я не знаю его имени, его настоящего лица. Я знаю только, что он убийца, и он ушёл, а деньги он мне не давал, я просто продал его золотые побрякушки и на эту комиссию купил акции, так как понял, что этот человек приехал ради Эванса и его делишек в Мексике. Да, он сам меня нашёл, не знаю как, и буквально ворвался в мою комнату, напоил текилой, и вот это всё случилось, когда я отошёл от шока его лицезрения.

— Гм, звучит не очень реалистично, Фрэнк. Вам бы фантастические романы писать, попробуйте, кстати. Но это уже кое-что, и я вам почему-то почти верю. А теперь слушайте меня очень внимательно, Лесли. Вы получите свои деньги и, возможно, ещё столько же, если поможете мне его найти. Вы подумайте, соберитесь с мыслями, я вас не тороплю, в таких делах не стоит торопиться. А пока… — он достал из кармана визитку и положил её на стол, — вот мой адрес. Если он снова объявится, или у вас появятся какие-то сведения о нем, дайте мне знать. И, мистер Лесли, не пытайтесь сбежать. Я всегда найду вас, где бы вы ни оказались, запомните это…

Он поднялся, взял трость и цилиндр, и направился к двери. На пороге он обернулся и добавил.

— И помните, Фрэнк: деньги — хорошие слуги, но плохие господа. Пользуйтесь ими с умом.

Он вышел, и дверь за ним закрылась с тихим щелчком, оставляя Фрэнка одного в немой тишине комнаты. Он сидел, глядя на стул, и чувствовал, как внутри все занимает холодная, липкая пустота. Он оказался между двух огней: между идальго, который мог вернуться и уничтожить его, и этим человеком, который казался ещё более опасным. Деньги лежали в кармане, но это ощущение не приносило радости. Они стали лишь напоминанием о том, как глубоко он увяз в этой игре.

Фрэнк ещё долго сидел неподвижно, неотрывно глядя на пустой стул, где сидел этот странный человек. Затем он поднялся, подошёл к окну и отодвинул занавеску. Внизу, под фонарём, стоял экипаж, тот самый, в котором приехал Каннингем. Но в окне экипажа он заметил, как занавеска колыхнулась, и чья-то тень мелькнула в полумраке: ясно, Каннингем там не один. Теперь он должен сделать то, что от него требовали, то есть стать приманкой, и надеяться, что у него хватит сил и ума, чтобы выжить.

Фрэнк отошёл от окна, схватил саквояж и начал лихорадочно складывать вещи. Деньги, визитка, револьвер. Он решил уехать на пару недель в Бостон, залечь на дно, переждать, пока стихнет шум. Но в глубине души он знал, что от таких людей никуда не скроешься. Каннингем сказал, что найдёт его везде. И он не шутил. Фрэнк уже взялся за ручку двери, как вдруг снова раздался стук, короткий, настойчивый, как у человека, который не уйдёт, пока ему не откроют. Он замер, чувствуя, как сердце заколотилось где-то в горле.

— Кто там? — спросил Фрэнк, стараясь, чтобы голос не дрожал.

Джордж Каннингем, выйдя от Фрэнка Лесли, уселся в экипаж и, бросив трость на сиденье, повернулся к своей спутнице.

— Как прошла встреча, Джордж? — спросила та мелодичным женским голосом.

— Ожидаемо, — ответил Каннингем, и в его тоне послышалась усталая усмешка. — Он трус. Испуганный, жалкий, жадный, готовый продать кого угодно за глоток виски, но при этом в нём мне показалось что-то странное. Какая-то искра верности или страха, которая удерживает его от полного предательства.

— Он рассказал тебе что-нибудь? — она подалась вперёд, и в темноте кареты её глаза блеснули, как уголья.

— Да, но мало, слишком мало.

— Можно отправлять Тома?

— Нет, пока рано. Разыграем вариант Б.

— Полицейский?

— Нет, второй подпункт, Лесли хоть и откровенный трус, но за деньги готов на всё. Убивать такого контрпродуктивно, он слишком много знает о нашем объекте.

— А если он врёт?

— Врёт? Нет, он говорит полуправду, как и все, кто хотят you can’t eat your cake and have it too (дословно: «Один пирог два раза не съешь»). И его можно понять. Ушлый и скользкий тип, меня даже удивило, что он так и не сдал того, кто устранил Эванса, он рассказал о нём лишь в общих чертах, но и этого достаточно. Удивительный факт, учитывая, что убил Эванса откровенный дилетант.

— Почему ты так думаешь, Джордж?

— Потому что, миледи, профессионалы не теряют револьверы, по которым их легко вычислить, такое возможно только с дилетантами. Но этот, как правильно выяснила полиция, мексиканец, имеет отличные навыки в убийстве себе подобных: определённое хладнокровие и немного ума, иначеего бы давно поймали. Он каким-то образом смог привязать к себе это журналиста, да так, что тот не рискнул его сдать Эвансу и получить гораздо большую сумму за свою информацию.

— Журналист не мог его сдать сразу, Джорж.

— Почему это?

— Потому что Эванса он боялся больше, и позднее предупреждение могло иметь ровно противоположный эффект.

— Возможно, — усмехнулся Джордж, — воистину женский ум более изощрён, чем мужской, но, тем не менее, он знает убийцу или тех, кто за ним стоит. По словам близких к нему людей, за последнее время Лесли практически спился и не имел ни цента в кармане, и вдруг, как по мановению волшебной палочки, разбогател. Маклер, что вёл его дела, сильно удивился такому повороту, но рассказал мне о том только когда деньги Лесли, вложенные в акции, вдруг принесли 500% прибыли. Дальше дело техники, и вот мы здесь.

Каннингем замолчал, задумавшись, невольно вслушиваясь в звуки города за плотно опущенными шторами кареты. Ночной Нью-Йорк гудел редкими голосами прохожих, цокотом копыт по булыжной мостовой, далёким гудком парохода в порту. Но в карете стояла тишина, нарушаемая лишь мягким поскрипыванием рессор да дыханием двух людей, привыкших к полумраку и чужим тайнам. Женщина, сидевшая напротив, ждала, пока Каннингем соберётся с мыслями. Она знала его достаточно долго, чтобы понимать: если он молчит, значит, думает, но ему есть, что сказать. После продолжительной паузы Каннингем продолжил.

— Лесли подтвердил, что это был мексиканец, и что он продал ему информацию об Эвансе. Но он не знает его имени, не знает, кто его нанял, и не знает, куда тот направился после убийства, так, по крайней мере, он утверждает. Хотя я сильно в этом сомневаюсь и вытащу из него эти сведения всё равно, но не сегодня. А пока всё, что у нас есть — это Юкатан, джунгли и смутные подозрения, что убийца Эванса связан с теми, кто срывает наши планы на полуострове.

Женщина нахмурилась, но ничего не сказала. Каннингем посмотрел на неё, ожидая вопроса, и она задала его, как и всегда.

— И как мы тогда станем его искать?

— Как обычно, — пожал он плечами, — и у нас есть ещё один ход, что поможет нам в поисках, но сейчас меня волнует другое. Этот мексиканец не просто наёмник, он часть чего-то большего. На Юкатане происходит то, что угрожает и нашим интересам. Мы теряем контроль над ситуацией, и, если мы своевременно не вмешаемся, Британия может потерять всё, что строила десятилетиями.

Она подняла на него глаза.

— Ты думаешь, он связан с теми, кто срывает наши планы по созданию буферной зоны?

— Уверен, и Лесли — это ещё одна ниточка к ним. Мы должны использовать его, чтобы выйти на мексиканца. Пока он верит, что у него есть выбор, мы можем направлять его, но как только он поймёт, что выбора нет, его придётся устранить.

Женщина молча кивнула и отвернулась, принявшись смотреть в окно кареты на проплывающие мимо дома. Экипаж мягко покачивался, следуя по булыжной мостовой, и Каннингем, закончив разговор со спутницей, постучал в крышу кареты дважды, условным стуком. Экипаж остановился. Из полумрака, откуда-то с козел, спрыгнул человек, высокий, худощавый, в длинном сером пальто и шляпе, надвинутой на глаза. Он открыл дверцу кареты и замер, ожидая приказаний.

— Томас, — произнес Каннингем, не повышая голоса, — у меня для тебя поручение. Немедленно отправляйся к мистеру Лесли. Адрес ты знаешь. Дверь та, что с чёрного хода. Передай ему вот это.

Он протянул сложенный вдвое лист бумаги, записку, которую заранее подготовил на всякий случай. Томас принял её, не глядя, и сунул во внутренний карман пальто.

— А если он поинтересуется, кто я? — спросил он, и голос его звучал ровно, как струна.

— Скажешь, что от меня, это срочное приглашение, если он начнёт упираться или собираться в дорогу, скажи ему, что я знаю о его планах, и что у него нет выбора. Если попытается сбежать… — Каннингем сделал небольшую паузу, — не останавливай его. Просто посмотри, куда он пойдёт. Мы найдём его в любом случае.

Томас кивнул, развернулся и бесшумно двинулся по мостовой, исчезая в темноте ночного Нью-Йорка. Каннингем проводил его взглядом, затем опустил шторку и повернулся к спутнице.

— Теперь остаётся только ждать.

— Ты думаешь, он попытается сбежать? — спросила она.

— Возможно, хоть я предупредил его не делать это, — ответил Каннингем, и в его глазах мелькнула холодная усмешка. — Но он слишком труслив, чтобы рискнуть, и слишком жаден, чтобы упустить шанс.

Экипаж снова тронулся, унося их в темноту, а на улице, ведущей к дому Лесли, уже мелькала фигура Томаса, который через несколько минут уже постучит в дверь журналиста.

Каннингем сидел в темноте кареты, глядя на мерцающие огни Нью-Йорка, и чувствовал, что он всё сделал верно. Лесли попал на крючок, и теперь оставалось только дождаться, когда он окончательно его заглотит.

Фрэнк замер, чувствуя, как сердце бешено колотится где-то в горле. Стук повторился, настойчивый, ровный, как у человека, который привык, чтобы ему открывали. Он перевёл взгляд на саквояж, который уже почти собрал, потом на дверь, потом снова на саквояж.

Внутри него боролись два желания: открыть и проверить, кто там, или просто перелезть через подоконник и сбежать через чёрный ход. Но ноги словно приросли к полу, и он услышал собственный голос, который звучал хрипло и испуганно.

— Кто там?

Ответа не последовало, Фрэнка окружала только тишина, нарушаемая дыханием, которое стало слишком громким. Он выругался про себя, подошёл к двери, приоткрыл её, не снимая цепочки, и выглянул. На пороге стоял высокий мужчина в длинном сером пальто и шляпе, надвинутой на глаза. Он не двигался, не пытался войти без спроса, просто стоял и ждал, словно у него имелось в наличии всё время мира. От него веяло холодным спокойствием, которое Фрэнк уже научился распознавать — это наёмник, и он не уйдёт, пока не получит то, за чем пришёл.

— Мистер Лесли? — спросил он, и голос его звучал ровно, без эмоций. — Меня прислал мистер Каннингем, он просил передать вам это.

Человек протянул сложенный вдвое лист бумаги. Фрэнк сглотнул, взял его дрожащими пальцами и тут же развернул. На листке бумаги оказались всего три строчки, написанные аккуратным почерком: «Мистер Лесли, вы забыли одну важную деталь. Встретимся завтра в полдень в „Дельмонико“. Не опаздывайте. Ваш друг». Без подписи, без обращения.

Фрэнк ещё раз перечитал, чувствуя, как неприятный холодок пробегает по спине. Что-то в этой фразе «вы забыли одну важную деталь» заставило его внутренности сжаться. Что он забыл? Неужели он что-то упустил, что могло выдать идальго?

— Я… — начал он, но человек уже развернулся и быстро зашагал к лестнице, не дожидаясь ответа. Его шаги эхом разносились по лестничной клетке, и через несколько мгновений он исчез из виду.

Фрэнк закрыл дверь, прислонился к ней спиной и перечитал записку ещё раз. Строчки расплывались перед глазами. Он вспомнил голос идальго, его спокойный, холодный тон, теперь этот голос смешивался с голосом Каннингема, и Фрэнк чувствовал, как его затягивает в трясину, из которой уже не выбраться. Он посмотрел на саквояж, потом на записку, потом на дверь, где только что стоял этот человек, и понял, что побег — не выход из создавшейся ситуации.

Он должен встретиться с этим «другом» завтра в полдень. И, возможно, тогда он узнает, что действительно важно, а что лишь игра, в которой он становится пешкой. Фрэнк ещё несколько минут неподвижно стоял у двери, сжимая в руке записку, которая жгла пальцы. Он перечитал её снова и снова, пытаясь найти скрытый смысл, но в ней содержалось только холодное, деловое приглашение.

И осознание того, что Каннингем не просто так выбрал именно эти слова. «Вы забыли одну важную деталь» — это не угроза, а обещание. Обещание, что у Фрэнка есть выбор, но он уже понимал, что никакого выбора нет. Он попал на крючок, который оказался не просто стальным, но ещё и отравленным. Если он попытается сбежать, его уничтожат. Если он останется, его используют, и единственный способ выжить — это стать настолько полезным, чтобы его не захотели убивать.

Он подошёл к столу, налил в стакан виски и залпом выпил. Горячая жидкость обожгла горло, но внутри всё равно осталось сосущее душу, липкое чувство обречённости. Он посмотрел на саквояж, который уже почти собрал, и усмехнулся. Ирония судьбы: он хотел сбежать, но теперь понимал, что бегство может стать его самой глупой ошибкой.

Каннингем не просто знал о нём всё. В разговоре с Каннингемом Фрэнк уже понял, что британца интересует не просто убийца Эванса. Ему нужно знать, кто стоит за ним. Кто мутит воду на Юкатане, кто гнобит индейцев крусоб и срывает планы Британской империи по подчинению полуострова и присоединению его к Британскому Гондурасу или созданию серой территории.

Фрэнк вспомнил обрывки разговоров, которые он слышал в Кампече, когда идальго ещё не стал ему товарищем по несчастью. Речь шла о том, что британцы давно точат зуб на Юкатан, используя Кастовую войну как прикрытие. Они признали государство Чан-Санта-Крус ещё в 1855 году, торговали с майя, поставляли оружие.

Но теперь, когда война затихала, и мексиканское правительство пыталось вернуть контроль, Британия рисковала потерять своё влияние. Идальго, сам того не зная, стал частью этой борьбы, и теперь Каннингем хотел использовать Фрэнка, чтобы добраться до него и выяснить, кто на самом деле стоит за всеми этими убийствами. Размышляя об этом, Лесли понял, что его жизнь теперь принадлежит не ему. Он стал пешкой в чужой игре. Ну что же, не в первый раз, ничего страшного, главное, что за это платят, и теперь ему всегда найдётся, на что купить стаканчик отменного виски!

Кардинал Риберто Ростиньяни, получив письмо от своего давнего друга, настоятеля монастыря Сан-Франциско Антонио де Ланда, сильно удивился. Антонио крайне редко писал письма, и, если он это сделал, значит, в конверте не обычные поздравления или вопросы, а что-то более существенное и животрепещущее.

Поэтому, взяв в руки письмо, кардинал дождался момента, когда освободился от всех насущных дел, после чего, уединившись в своей келье, аккуратно вскрыл конверт специальным ножичком с костяной ручкой, подарком одного из подчинённых ему монахов.

Развернув лист гербовой бумаги, он вчитался в текст. Почерк Антонио был ровным, аккуратным, но с едва заметной дрожью, которую кардинал сразу узнал: старый друг писал взволнованно, хотя и старался скрыть это за сухими, деловыми формулировками. Кардинал относился к ордену иезуитов, и его ум, привыкший к анализу и стратегии, быстро уловил суть письма, как и просьбу Антонио. Он перечитал письмо несколько раз, после чего аккуратно положил его на стол и крепко задумался.

Он знал о сыне Антонио. Знал, но давно отложил это знание на самую дальнюю полку своей памяти, туда, где хранятся тайны, которые не должны всплывать на поверхность. Антонио был его другом, и кардинал всегда уважал его выбор отдать сына на воспитание и пожертвовать собой ради мальчика. Но сейчас, читая письмо, он понял: это не просто исповедь старого друга. Это нечто большее.

Интересным в письме для него оказалось совсем не то, что Антонио просил защиты для своего сына, а то, что Эрнесто де ла Барра, как теперь звали отпрыска семейства де Ланда, достиг весьма впечатляющих успехов. Он стал военным вождём индейцев майя, объединил несколько племён, нанёс поражение крусоб и получил контроль над обширными территориями в джунглях Юкатана.

Церковь, десятилетиями пытавшаяся завоевать влияние среди индейцев, потеряла его, а этот молодой человек, не будучи священником, сделал невозможное. Всё это кардинал понял из намёков старого отца, да и сводки из Мексики он читал, пусть они и не являлись для него первоочередными.

Кардинал откинулся на спинку кресла и долгим взглядом посмотрел в окно, где за стенами Ватикана разгорался римский закат. Небо играло золотым, багровым, и в этом свете он видел не просто письмо друга, а возможность. Ту, которую нельзя упустить. Священный Альянс (Santa Alleanza) — разведывательная служба Ватикана, которая официально не существовала, но действовала с XVI века, сейчас должна обязательно вмешаться.

Дело ведь не только в помощи падре Антонио, это он сделал бы легко, потому что просьба на самом деле пустяшная. Его друг просил лишь о том, чтобы в случае его смерти правда о происхождении Эрнесто оказалась передана ему, чтобы тот узнал, кто он есть на самом деле. Но то, что отпрыск семьи де Ланда смог сделать невозможное, это заслуживало самого пристального внимания.

Кардинал перечитал письмо в третий раз, выделяя для себя ключевые моменты. Он предполагал, что падре не знает всех подробностей, он сообщал лишь о том, что Эрнесто скрывается в джунглях, что он стал вождём и что майя принимают его как своего. Но этого оказалось достаточно, чтобы понять: этот человек может стать тем мостом между церковью и индейцами, который десятилетиями не могли построить лучшие миссионеры. И теперь его нужно использовать не как орудие, а как союзника, который, возможно, даже не подозревает о своей ценности.

Кардинал встал, подошёл к небольшому бюро, выдвинул ящик и достал пачку гербовой бумаги, той, что использовалась только для самых важных депеш, которые не должны попасть в чужие руки. Он сел за стол, взял перо, окунул его в чернильницу и начал писать ответ Антонио. Он делал это медленно, тщательно выверяя каждое слово, потому что это письмо должно стать не просто ответом, а началом новой операции, которая могла изменить судьбу целого полуострова.

Он писал, что одобряет его просьбу, что позаботится о том, чтобы Эрнесто узнал правду в нужное время. Но также он писал о том, что Эрнесто должен знать: он не просто исполнитель воли своего приёмного отца. Он часть более сложной игры, которая ведётся уже много лет, и, если он согласится сотрудничать с Ватиканом, он получит не только защиту, но и поддержку, о которой не мог даже мечтать.

Закончив письмо, кардинал запечатал его сургучом, поставил печать Священного Альянса, членом которого являлся, и отложил в сторону. Затем подошёл к окну и долго смотрел на ночной Рим, глубоко задумавшись. Возможно, это начало большой игры за Мексику, а может, всё превратится в обычную операцию, которая закончится ничем. Заранее предугадать ход событий не представлялось возможным, но у них нет выбора, а значит, надо играть теми картами, которые уже есть.

Эрнесто де ла Барра, или де Ланда, станет ключевой фигурой в этой игре, независимо от того, хочет он этого или нет. Но кардинал понимал: сначала нужно получить ответ от Антонио, чтобы узнать больше. А пока он мог лишь планировать и ждать, когда настанет час действовать.

Вернувшись к столу, кардинал перечитал письмо Антонио в третий раз. История молодого де ла Барры, его внезапное возвышение среди майя, его способность объединять племена — всё это казалось поразительным. Но то, что действительно заставило кардинала отложить письмо и задуматься, имело совсем иной контекст.

Наступил 1892 год, год, который многое менял для Святого Престола. Кардинал знал, что в Риме, в Ватикане, за закрытыми дверями, где пахнет старым деревом и воском, уже зреют новые планы. Он сам являлся частью тех, кто их строил и обдумывал. Папа, Лев XIII, старый, мудрый, осторожный, все чаще говорил об Англии. Не как о враге, а как о потерянной овце, которую еще можно вернуть в стадо.

Кардинал вспомнил недавнее назначение. В марте этого года новым архиепископом Вестминстера стал Герберт Вон. Человек, который должен возглавить католическую общину в Англии. Кардинал знал, что Вон не просто священник, он символ. Символ того, что Ватикан по-прежнему видит Англию своей миссией, несмотря на Реформацию, несмотря на века вражды.

«Если Вон станет кардиналом, — подумал Ростиньяни, — его влияние в Англии возрастет. А значит, возрастет и влияние Рима».

Он знал также, что папа вынашивает более смелые планы. Говорили о письме, которое Лев XIII готовил для английского народа. Оно должно напомнить им об их христианском наследии, о том, что Англия когда-то была «Приданым Марии». Оно должно призвать к единству с Апостольским престолом.

Кардинал понимал: это письмо окажется не просто жестом доброй воли. Это станет больше похоже на политический акт. Оно должно подготовить почву для более тесного сотрудничества, для создания каналов влияния.

«Ватикан должен появиться в Англии, — прошептал он, глядя на огонь свечи. — Не как завоеватель, а как советчик». И сейчас, в этом контексте, история Эрнесто де ла Барры приобретала новое значение. Молодой человек, который способен объединить майя, мог оказаться мостом не только между церковью и индейцами. Он мог стать пешкой в более сложной игре.

Кардинал знал, что Британия давно смотрит на Юкатан, и её интересы там очевидны и естественны. Контрабанда оружия повстанцам майя через Британский Гондурас, торговля лесом и сизалем, влияние на местные элиты. Если бы Ватикан мог получить контроль над ситуацией на Юкатане через Эрнесто, это могло дать ему рычаг влияния на британскую политику в регионе и голос в переговорах, которые скоро начнутся'.

Кардинал знал, что переговоры о границе между Мексикой и Британским Гондурасом — лишь вопрос времени. И если Ватикан сможет предложить британцам что-то взамен, если он сможет гарантировать стабильность на границе через своего человека среди майя… это изменит всё.

Священный Альянс, тайная служба Ватикана, уже давно собирала интересующую информацию о событиях в Мексике. Но кардинал чувствовал, что пришло время для более активных действий, чтобы не просто наблюдать, а действовать. Эрнесто де ла Барра мог стать ключом к этой новой стратегии. Козырем, о котором никто не догадывался, и даже секретным оружием Ватикана, самым непредсказуемым.

«Церковь всегда умела ждать, — подумал кардинал, убирая письмо в ящик стола, — но иногда нужно действовать, чтобы ждать с пользой».

Он поднялся, подошёл к окну и посмотрел на ночной Рим. Где-то там, за океаном, в джунглях Юкатана, молодой человек, не подозревая о своей судьбе, уже становился частью большой игры. И кардинал Ростиньяни знал: он должен сделать всё, чтобы этот человек остался в поле зрения Ватикана. Ради церкви. Ради Ватикана! Ради будущего!

Выйдя из монастыря, я отправился на закупки, но не в тот оружейный магазин, где обычно закупался, а совсем в другой, помельче. Приходилось рисковать, но вряд ли кто-то мог сейчас узнать Эрнесто де ла Барру, тем более, когда он не хотел, чтобы его узнали.

Вместо того чтобы идти по главным улицам, где меня могли увидеть лишние глаза, я свернул в узкие переулки, застроенные старыми домами с облупившейся краской и покосившимися крышами. Здесь пахло жареным луком, пережжённым жиром и мокрыми собаками — запахи бедности, к которым я уже привык за время странствий.

В магазин я шёл с одной целью — вооружиться до зубов и запастись патронами. Нужно купить дробовик, револьвер, вместо утерянного, и к ним хотелось бы приобрести многозарядную винтовку, но с этим придётся повременить, если в продаже такой не окажется, ну и патронов.

Добравшись до оружейной лавки, я вошёл внутрь и тут же попал в уютный смертоносный мирок оружия и патронов. Два продавца, пожилые мексиканцы, недовольно зыркнули на меня из-под густых бровей, думая, что я нищеброд, пришедший выпросить за гроши револьвер начала века, но оказались неправы: деньги у меня имелись.

Ассортимент в магазине был представлен действительно скудный, но револьверов разных моделей хватало, дробовиков же оказалось всего два типа, и не самых лучших. Я выбрал тот, что покороче, но калибром больше, чтобы на ближней дистанции мог сносить всё на своём пути.

А вот с винчестером мне, можно сказать, повезло. Годы шли, и модель 1887 года уже потеряла новизну, да и цена на них здорово упала, так что я смог приобрести его относительно недорого. Купив винчестер, револьвер, дробовик и патроны к ним, я забрал свои приобретения, вооружившись, что называется, до зубов. Винчестер пришлось даже убирать в мешок, вместе с дробовиком, так получалось меньше шансов привлечь внимание патрулей руралес, которые в любое время дня могли остановить меня и задать весьманеприятные вопросы.

Теперь оставалось найти нужного мне человека, который жил в предместьях Мериды. Его адрес мне дал падре, для налаживания связей по закупкам оружия, если у меня появится для того возможность. Мне следовало узнать все нюансы и его условия, чтобы понять, стоит в это ввязываться или нет. Я надеялся, что стоит, хотя и не сильно доверял падре в этом вопросе. Купив лошадь, я вечером отправился по нужному адресу.

Лошадь оказалась неказистой, но крепкой, с широкой грудью и короткой шеей, из тех, что привыкли к долгой дороге и тяжёлой поклаже. Я не торопил её, давая привыкнуть к моему весу и моим рукам, когда в сумерках мы выехали из центра Мериды в сторону предместий, где дома становились всё ниже и беднее, а улицы уже освещались не газовыми фонарями, а лишь редкими свечами за мутными окнами. Вечер опускался на город, и вместе с ним приходили другие звуки: лай собак, пьяные голоса, шум ветра в кронах деревьев, которые возвышались над крышами как чёрные стражи.

Я направил лошадь дальше, к дому нужного мне человека, чувствуя, как ночь плотно сгущается вокруг меня, а впереди ждёт новая, непредсказуемая жизнь. Искомый дом оказался большим особняком, расположенным в начале предместья Мериды. За высоким забором, увитым плетущимися по стенам лианами с ярко-красными цветами, слышались звуки обычной жизни многочисленного семейства.

Кричали дети, перекликалась прислуга, гавкали собаки, и резкий порыв ветра донёс до меня запах навоза от конюшни, расположенной за домом, вперемешку с ароматами готовящегося ужина. Всё это казалось таким мирным, таким обыденным, что я на мгновение почувствовал себя чужим в этой картине, человеком, который принёс с собой нечто тёмное, что не должно касаться этого дома.

Спешившись, я схватился за деревянный молоток и несколько раз громко стукнул им в высокую калитку. Удары прозвучали глухо и настойчиво, как выстрелы в тишине ночи. Через некоторое время она отворилась, и в образовавшийся проём высунулся молодой метис. Окинув меня подозрительным взглядом, он недовольно спросил.

— Вам кого?

— Я к сеньору Пересу.

— Вы кто?

— Рамон.

— Мне это имя ни о чём не говорит.

— Оно и не должно о чём-то говорить слуге. Проведи меня к сеньору Пересу и всё.

— Сеньор Перес не принимает крестьян.

— Передай ему одну фразу: «Я тот, кто любит сельву», — и он примет меня.

Слуга хотел что-то сказать, заколебавшись, но, взглянув в мои глаза, резко передумал и, буркнув «жди», захлопнул калитку с громким стуком. Я остался стоять в темноте, прислушиваясь к шуму за забором: где-то залаяла собака, кто-то крикнул, хлопнула дверь. Ждать пришлось долго, минут двадцать, но я не торопился.

Ночь, как и всегда, дышала теплом, ветер шевелил листья лиан, и я стоял, чувствуя, как внутри растёт то самое привычное напряжение, которое всегда появлялось перед встречей с неизвестностью. Наконец калитка распахнулась, и в проеме показался слуга, но совсем не тот, что так неприветливо меня встретил, а гораздо старше и большей комплекции.

Его грубое лицо, покрытое многочисленными шрамами от старых ран, мне понравилось больше, чем лицо предыдущего слуги. Он смотрел на меня с той особенной настороженностью, которая бывает только у людей, привыкших встречать опасных гостей. Окинув меня внимательным взглядом, он сказал.

— Повтори фразу.

— Я тот, кто любит сельву, — ответил я, глядя ему прямо в глаза.

Он помедлил, затем, словно принимая решение, кивнул и посторонился, пропуская меня внутрь.

— Проходи, — сказал он, — сеньор Перес ждёт тебя.

Я перешагнул порог, и калитка за мной закрылась с тем же глухим стуком. Мы прошли через двор, где в полумраке угадывались очертания конюшни, колодца и ещё каких-то хозяйственных построек. Слуга шёл впереди, не оборачиваясь, и я следовал за ним, чувствуя, как мои руки привычно касаются кобуры с револьвером. Внутри особняка оказалось тепло и светло, горели свечи в массивных подсвечниках, пахло деревом, воском и жареным мясом.

Слуга остановился перед дверью в конце длинного коридора, постучал и, услышав голос, открыл её.

— Входи, — сказал он, жестом приглашая меня войти.

Я шагнул в комнату, вернее в кабинет, обставленный с претензией на роскошь, но достаточно безвкусно: тяжёлая мебель, ковры, которые уже начинали выцветать, несколько картин на стенах, изображающих сцены из жизни плантаторов. За массивным столом сидел сеньор Перес. Невысокий, коренастый, с седой щетиной и маленькими, хитрыми глазами, которые, казалось, видели всё сразу. Он рассматривал меня без спешки, словно изучал товар на рынке, затем, откинувшись на спинку кресла, произнёс.

— «Тот, кто любит сельву» — я слышал эту фразу всего один раз в жизни. И она означала, что ко мне пришёл человек, которому можно доверять. Но скажи мне, Рамон, как ты узнал эту фразу?

— Мне сказал её тот, кто знает вас, — ответил я, садясь без приглашения, — и кто знает, что я могу быть вам полезен.

Перес усмехнулся, и в его усмешке скользнула холодная насмешка.

— Многие хотят стать мне полезными, — сказал он, — особенно те, кто приходит ночью с оружием и просит продать ещё больше. Но мне сказали, что ты связан с майя?

— Да, и я пришёл не для пустых разговоров. Мне нужно оружие, и я готов платить.

Перес долго смотрел на меня, затем медленно кивнул.

— Оружие у меня есть, — сказал он, и голос его звучал ровно, как у человека, привыкшего торговаться за жизни других. — Но цена высокая, не потому, что я хочу тебя обмануть, а потому что ты, — он сделал паузу, и его маленькие глаза впились в меня, словно буравчики, — ты человек, которого ищут. Если я продам тебе оружие, меня тоже станут искать. Так что, прежде, чем мы начнём разговор, я хочу знать: что ты готов отдать взамен?

Я выдержал его взгляд, стараясь, чтобы у меня не дрогнул ни один мускул, выдавая мои мысли. Я знал таких людей: они живут страхом, и их единственная валюта — это выгода.

— Немного, совсем немного, — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал спокойно, хотя внутри всё кипело. — Деньги, но не двойную цену, информацию, возможно, защиту в будущем. И если вы поможете мне, я сделаю так, что имя Переса станет известно среди тех, кто в дальнейшем будет править этой землёй.

Перес усмехнулся, и в его глазах мелькнула искра интереса, но весьма слабого, как у человека, который уже видел сотни таких, как я, и ни одному не поверил.

— Возможно, что мы сможем договориться, — сказал он, поигрывая ручкой пера, — хотя я думаю, что твои обещания слишком пусты. Но сначала расскажи мне, кто ты на самом деле и что здесь делаешь.

— Пока мы не договорились, я этого не скажу.

— Ха, — он откинулся на спинку кресла и сложил руки на груди, — это несерьёзный разговор. Зачем мне тогда тебе помогать?

— Затем, что меня рекомендовали серьёзные люди, сеньор Перес, и вы об этом прекрасно знаете. Для вас я Рамон, и я готов заплатить за большую партию винтовок, допустим, в сто штук, и к ним десять тысяч патронов, если вы доставите их к сельве, к месту, на которое я укажу.

Он посмотрел на меня долгим, изучающим взглядом, словно прикидывая, сколько я стою и насколько рискую.

— Сто штук? — переспросил он с лёгкой насмешкой. — Ты можешь купить их и в магазине, если захочешь побегать по ним, но к тебе тут же появятся вопросы у руралес. Впрочем, я могу пойти тебе навстречу и продать партию старых винтовок в двести штук, с патронами к ним в количестве двадцати тысяч штук, за, скажем, пятнадцать тысяч песо.

Я невольно хмыкнул, и этот звук не укрылся от глаз Переса.

— Что, у тебя нет таких денег?

— Пока нет, — признался я, чувствуя, как внутри закипает горечь. — Да и покупать сразу столько оружия я не собирался. Вы не знаете меня, я не знаю вас, хоть мы оба завязаны на людей, которых нельзя подставить. И это слишком дорого для древних винтовок.

— Ты прав, — сказал он, и его голос стал твёрже, — кем бы ты ни был, но меньше двухсот винтовок я продавать не стану. Слишком много риска при небольшой выгоде.

Я пожал плечами, стараясь скрыть разочарование. В глубине души я понимал, что необходимой суммы у меня всё равно нет, и тратить всё, что есть, на борьбу я пока не готов. Мне нужны патроны, но, видимо, не с этим торговцем. Придётся покупать их в магазинах или искать иных поставщиков. Разнобой в калибрах был слишком велик, да и винтовки у моих индейцев сейчас в основном либо английские, либо американские, и не такие уж и старые, какие предлагал этот перец.

— Ясно, мне нужны патроны к винтовкам Снайдера-Энфилда.

— Редкая винтовка, но найду.

— Цена?

— Половина песо за патрон.

Я улыбнулся, на мгновение прикрыв глаза, рука сама дёрнулась к револьверу, но я успел затормозить её импульс. Несколько секунд молчания, глубокий вдох для прочищения лёгких, и я вновь стал готов к разговору.

— Это слишком дорого.

— Война — дело дорогое, сеньор Рамон, поэтому стоит поиздержаться.

— Я куплю десять тысяч патронов по цене десять сентаво за штуку.

— Нет, дешевле сорока сентаво я не отдам.

— Двадцать!

— Тридцать восемь и не сентаво меньше!

— Двадцать пять!

— Тридцать пять и это последняя цена, которую я могу предложить вам, как доверенному лицу очень уважаемого человека. Дальнейший торг невозможен.

— Хорошо, — сказал я, поднимаясь, — когда я смогу достать нужную сумму, я вновь появлюсь здесь.

— Дерзай, — ухмыльнулся Перес и сделал нетерпеливый жест рукой, приглашая меня на выход, при этом ничуть не расстраиваясь, что потерял прибыль.

Я молча встал, чувствуя, как внутри закипает ярость: когда-нибудь Перес дорого заплатит за свой жест и за свою жадность. Но сейчас я лишь кивнул и вышел из его кабинета, оставляя позади запах старого дерева и воска. Стоявший за дверью слуга тут же сопроводил меня обратно и вывел во двор, проводив до самой калитки. Дверца громко стукнула, оставив меня одного за воротами в ночной темноте.

Я взгромоздился в седло, чувствуя, как свежий ветер касается разгоряченного лица. Лошадь, улавливая моё настроение, нетерпеливо перебирала ногами, и я тронул поводья, направляя её прочь от этого негостеприимного дома. Мы выехали на пустынную дорогу, и я дал ей волю, позволив идти шагом, чтобы я мог спокойно подумать.

В голове крутились мысли о неудавшейся сделке, о жадности Переса, о том, что мне нужно найти другой источник покупки оружия. Падре дал мне лишь один адрес, но я знал, что в Мериде есть и другие торговцы, готовые рискнуть ради денег. Вопрос состоял в том, как найти их, не привлекая ненужного внимания руралес.

Погрузившись в невеселые думы, я следовал по пустынной в этот час местности и отъехал уже довольно далеко от предместий, когда скорее услышал, чем увидел, как немного в стороне от дороги заметались конные тени и послышались громкие крики и чьи-то мольбы. Время было позднее, ночь уже полностью вступила в свои права, и я не сомневался, что это кто-то кого-то убивает или мучает.

Но ни сил, ни желания прийти на помощь во мне не нашлось, и я просто взмахнул поводьями, чтобы лошадь пошла быстрее. Внутри меня всё кипело от неудачной встречи с Пересом, и сейчас я совсем не хотел ввязываться в чужие разборки.

Увы, я просчитался в своём стремлении избежать неприятностей, ведь они явно искали Эрнесто де ла Барра. Завидев меня, от общей кучи из пяти всадников резко отделилось двое и, нахлёстывая лошадей, устремились за мной с явным намерением поживиться за мой счёт. Их крики разносились в ночной тишине, и я слышал, как копыта их лошадей выбивают дробь по сухой земле.

— Эй, амиго, а ну-ка, стой!

— Пошли вы на х… — крикнул я им в ответ по-русски и резко пустил лошадь в галоп. Ветер ударил в лицо, и я пригнулся к шее лошади, чувствуя, как земля уходит из-под ног.

— Стой, пендехо, мы руралес! Именем президента Диаса, стой!

Если бы я не находился в формальном розыске и являлся самим собой, я остановился, надеясь, что все проблемы решатся. С вероятностью в девяносто процентов они бы обязательно решились: меня остановили, проверили и, скорее всего, отпустили, и я спокойно поехал дальше, наверное… Но, к сожалению, я сейчас не тот, кем являлся, и значит, надо поступать ровно наоборот, чем поступил бы раньше.

Я сейчас беглец, убийца, человек, которого искали по всей Мексике, поэтому останавливаться нельзя. К тому же, судя по раздававшимся ранее мольбам, эти руралес не совсем те руралес, о которых я слышал. Поняв, что я не собираюсь останавливаться, оба преследовавших начали расчехлять свои винтовки. Я услышал характерный металлический лязг, и у меня внутри всё похолодело. Ну что же, зря они так.

Я придержал лошадь, одновременно доставая из кобуры дробовик и накидывая на плечо патронташ. В этот момент оба расчехлили своё оружие и, недолго думая, стали стрелять. Грохнул сначала один выстрел, затем второй, и пули просвистели где-то рядом, взрыхляя землю позади меня. Но я уже успел спрыгнуть с лошади, отправив её в сторону от дороги, и покатился по сухой траве, про себя подумав, что мне потом долго придётся её ловить.

Пули просвистели мимо, и я понял, что они стреляют скорее наугад, чем прицельно. В темноте ночи, во время скачки, попасть в человека было затруднительно. Я прижался к земле, чувствуя, как колючая трава впивается в лицо, и стал прицеливаться. Слитный выстрел из дробовика буквально снёс первого всадника, грохнуло так, что уши заложило, и я увидел, как чужая лошадь, дико заржав, встала на дыбы. Она тут же понесла, а её всадник, получив заряд картечи, грузно свалился с седла, застряв в стремени одной ногой. Он крикнул, хрипло, надрывно, и затих, волочась по земле за обезумевшим животным.

Второй, поняв, что встрял не на шутку, наскоро прицелился, но я уже припал к земле, и разглядеть меня в темноте стало невозможно. А вот его я видел прекрасно: он метался на лошади, пытаясь понять, где я, и его рука с винтовкой дрожала. Я выхватил револьвер, прицелился и выстрелил дважды: обе пули попали в цель. Он вскрикнул и свалился с седла, покатившись по земле. Кажется, я его ранил, но добивать не стал, оставшись на месте и перезаряжая дробовик.

Лёжа на земле, я прислушивался к ночным звукам. Где-то вдалеке ещё слышался топот убегающей лошади, но уже наступила тишина, та особенная, которая бывает после перестрелки, когда звон в ушах постепенно стихает и мир возвращается к своей обычной жизни. Я осторожно поднялся, стряхивая с себя пыль и сухую траву, и подошёл к поверженному руралес. Он лежал на спине, тяжело дыша, и в его широко раскрытых глазах читалось удивление, боль и страх. Одна пуля попала ему в плечо, вторая, кажется, зацепила бок. Он истекал кровью, но был жив.

Я наклонился над ним и вытащил из его кобуры револьвер, затем забрал патроны вместе с патронташем, подобрал винтовку. Он смотрел на меня, пытаясь что-то сказать, но из его горла вырывался только хрип.

— Кто ты? — прошептал он, наконец, и в его голосе я не уловил злобы, скорее болезненное любопытство.

— Тот, кто мог бы тебя убить, — ответил я, глядя на него холодно, — но я тебя не убил, может, ты ещё выживешь, если то станет угодно деве Марии.

Второй всадник оказался убит наповал. Забрав оружие, я отнёс его тело в сторону и бросил возле дороги, не из жестокости, а из-за необходимости. Мне нужно двигаться дальше, к оставшимся троим всадникам. Они не успокоятся, пока не найдут меня, да и интересно стало: чем они там таким занимаются в ночи, если уже двое из их людей полегли.

Но сначала нужно найти свою лошадь. Сделать это оказалось не так сложно, как я предполагал. Она стояла в нескольких сотнях метров, дрожа и прядая ушами, но, к счастью, оказалась цела. Я подошёл к ней, погладил по шее, успокаивая, и уже собрался вскочить в седло, как услышал, что по дороге скачет ещё один всадник. Видимо, подельник этих двоих, который отстал или поехал на разведку.

Странные они, честно говоря, или неопытные. Подпустив его поближе, я прицелился из трофейной винтовки и одним выстрелом сбросил его наземь. Пуля попала точно в грудь, он даже не вскрикнул, просто рухнул, как мешок с песком. Я подошёл, отобрал оружие, выбив револьвер из безжизненной руки, и пошёл в сторону оставшихся двух всадников.

Идти пришлось долго, но ко мне никто не торопился. Ночь длинная, а мне как раз не помешают трофеи с оружием. На дороге стояла тишина, и я слышал только собственное дыхание и редкие крики ночных птиц, их голоса разносились в темноте, как предостережения, и я чувствовал, как воздух становился тяжелее с каждым шагом. Обоих всадников я увидел не сразу, они тоже спрятались, не зная, чего ожидать, затаившись где-то между деревьями и кустарником, словно тени, которые боялись своего хозяина.

Подойдя ближе, я услышал тихие мольбы, которые как будто доносились из-под земли. Сначала я подумал, что это птицы или ветер, но звук казался слишком человеческим, хриплым, надрывным, с той особенной интонацией, которая бывает только у тех, кто уже потерял всякую надежду. Может, они тут обряд вызова духов майя проводили? Или ещё что-то подобное? Я попытался вспомнить слова, которые слышал от индейцев, когда жил в сельве. Реинкарнация? Нет, это не то. Экзекуция? Тоже нет. Ах да, «бала́м» — так майя называли ритуалы, связанные с жертвоприношениями и духами. Но то, что я слышал, не походило на ритуал. Это напоминало мольбу о спасении.

Я двинулся на звук, стараясь ступать бесшумно, и через несколько десятков шагов увидел их — двух всадников, стоявших неподалёку от того места, откуда доносились голоса. Они не видели меня, но явно ждали моего появления. Я тихо присел за кустом, наблюдая за ними, и вдруг понял: звук шёл из земли. Я всмотрелся в темноту и увидел человеческую голову, торчащую из земли. Голова шевелилась, молилась, и я слышал, как пересохшие губы шептали слова, которые я не мог разобрать.

Я слышал, что руралес использовали этот метод как наказание для тех, кто не подчинялся. Они закапывали жертву по шею и оставляли её умирать медленной смертью от жажды, голода и насекомых — способ устрашения, демонстрация власти, которая не знала границ. А иногда просто затаптывали лошадьми.

Охренеть! Просто охренеть! Вот чем они тут занимаются, не просто преследуют, а устраивают показательные казни. От возмущения кровь бросилась мне в лицо, и дальше всё происходило в бешеном режиме. Я выстрелил в сторону одного из укрывшихся, и в ответ раздались выстрелы. Пули свистели над головой, взрыхляя землю рядом. Я перекатился, уходя с линии огня, и в ответ выстрелил ещё раз, на этот раз точнее, после чего кто-то из двоих вскрикнул и затих.

Я лежал на земле, прислушиваясь к тишине. Стрельба стихла, и только ветер шумел в кустах да где-то вдалеке слышался плач раненой лошади. Я медленно поднялся, стряхивая пыль и землю, и двинулся вперёд, держа револьвер наготове.

Остался только один руралес. Он стоял за деревом, тяжело дыша, и я видел, как его рука с револьвером дрожит. Он был напуган, но не так, как боятся врага, а так, как боятся смерти, которая уже дышит в затылок.

— Брось оружие, — сказал я, подходя ближе. — Я не хочу убивать тебя, но если ты выстрелишь, я сделаю это.

Он колебался мгновение, затем его рука опустилась, и револьвер упал на землю. Он вышел из-за дерева, и я увидел его лицо: молодое, испуганное, с глазами, полными животного страха. Он оказался совсем мальчишкой, возможно, не старше двадцати лет, и форма висела на нём мешком.

— Пожалуйста, — сказал он, и голос его дрожал, — не убивай меня. Я просто выполнял приказ.

— Чей приказ?

— Начальника, я, он, мы…

— Ясно, а что с тем человеком, которого вы закопали? — спросил я, указывая в сторону.

— Он пытался убежать, — сказал мальчишка, и в его голосе послышалась нотка оправдания. — Мы должны были его наказать.

— Вы должны были его убить, — сказал я. — Вы просто наслаждаетесь этим, раскапывай его, бегом.

Сухая земля поддавалась хорошо, через несколько минут голова закопанного освободилась, и я увидел его лицо, измождённое, покрытое грязью и ссадинами, но живое.

— Спасибо, — прошептал он, с трудом разлепляя губы. — Я думал, что умру здесь.

— Не умрёшь, — сказал я, помогая ему выбраться из ямы. — Теперь иди, и забудь, что видел меня.

Он посмотрел на меня с благодарностью, затем, шатаясь, побрёл в сторону дороги, исчезая в темноте. Я повернулся к молодому руралес, который всё ещё стоял на коленях, дрожа от страха, и махнул рукой, отпуская его. Он быстро вскочил на лошадь и ускакал, исчезая за поворотом. Я остался один на пустынной дороге, с трофейным оружием и чувством, что эта ночь станет только началом моих очередных приключений, но я уже привык.

Дойдя до оставленной лошади, я погладил её по морде, схватил под уздцы вторую трофейную лошадь, навьючил её трофейным оружием и патронами и, вскочив в седло, отправился в путь. Я ехал, прокручивая в голове мысли о произошедшем. Лошадь шла ровным шагом, и я чувствовал, как ночь сгущается вокруг меня, унося с собой все мои надежды на спокойную дорогу. Впрочем, когда это я рассчитывал на другое⁈ Подстегнув лошадь, я поехал быстрее, теряясь в кромешной мгле дороги и оставляя за собой трупы и тяжелораненного. Надоела уже это коррида, но чувствую, что всё только начинается.

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, через Amnezia VPN: -15% на Premium, но также есть Free.