Изощрённые убийства

Ларс Хвиллинг Хансен был наемным убийцей — причем, по его собственному мнению, одним из весьма скрытных и даже элегантных представителей этой профессии.

Как это чаще всего и бывает на извилистых жизненных путях, дорогу к этому ремеслу ему открыла всего одна фраза.

— Ты стал скучным, Ларс, ты мне больше не интересен, — заявила его заурядно-унылая жена и бросила его, оставив наедине с пренеприятным осознанием: в их браке произошли перемены, которые он начисто проглядел.

Отныне ярлык «скучный» стал тем клеймом, с которым ему приходилось учиться жить, попутно прикидывая, как скромная досрочная пенсия и десятилетний «Опель Рекорд» помогут ему благополучно двигаться дальше по жизни. Его женушка уже вовсю прибирала к рукам их сбережения и общий таунхаус — а заодно, без сомнения, и целую череду куда более интригующих мужчин с аккуратно подстриженными бакенбардами.

«Скучный» — это слово жгло его изнутри.

В порыве отчаяния он обдумывал планы мести. Нанести визиты потенциальным любовникам жены, прихватив с собой обрез охотничьего ружья. Создать страницу в Фейсбуке и выложить туда ее личные фотографии тех времен, когда она была дряблой и далеко не такой тщеславной, как сейчас. Они снимали это ради смеха, прекрасно понимая, что никто, кроме них двоих, эти кадры никогда не увидит. Крупные планы бедра, напоминавшего лунную поверхность, и снимки обвисшей под действием силы тяжести кожи на внутренней стороне плеча — кажется, в народе это называют «крыльями летучей мыши». Еще он фантазировал о том, как поливает соляной кислотой ее новенькие клумбы с геранью перед таунхаусом, который еще совсем недавно был записан на его имя.

Скучный!

Но если честно: разве эти детские, агрессивные выходки хоть как-то изменят это слово? Неужели он действительно станет тратить на это время? Ладно, жена считала его скучным, но глупым-то он все-таки не был. «Так, Ларс, возьми себя в руки!» Он не собирался пускаться во все тяжкие ради нелепой мести и рисковать свободой. Разве тюремная решетка добавит ему шарма? Новая жизнь среди бандитов и мошенников, возможно, и казалась экзотичнее его нынешнего существования, но в глазах жены он все равно остался бы непроходимо скучным. Но что конкретно она имела в виду? На чем строилось это оскорбление? Дело в его взглядах на жизнь? В поведении? Или все-таки во внешности? Он понятия не имел, ведь никто и никогда не намекал ему ни на что подобное.

И тогда Ларс принялся читать журнал «Евромен» в библиотеке, просматривать советы психологов в колонках вопросов и ответов, разглядывать подтянутые торсы в шоу «Райский отель» и других реалити-передачах, где мускулистые юнцы щеголяли в обтягивающих плавках. Когда ему наконец показалось, что он накопил достаточно информации, он набрался смелости и встал перед зеркалом. Он расправил грудь, втянул живот — и понял: даже втянутый живот не спасает положение. Как ни крути, а слово «скучный» относилось прежде всего к его внешности. И Ларс принял судьбоносное решение.

Вот почему в один прекрасный день он нерешительно застыл перед симпатичным салоном красоты и парикмахерской, с витрины которого черно-белые фотографии харизматичных мужчин со сверкающими отбеленными зубами сулили наступление лучших времен. Разумеется, за умеренную плату. Цены красовались прямо на стекле, но, по вполне понятным причинам, были напечатаны таким мелким шрифтом, что люди его возраста едва ли могли их разглядеть. Впрочем, это не имело значения. На кону стояло нечто куда более важное, чем деньги.

— Делайте со мной всё, что хотите, только сделайте меня интересным, — выдавил он из себя, обращаясь к весьма женственному владельцу заведения, как только дверь салона закрылась за ним с тихим мелодичным звоном. Хозяин в легком замешательстве прижал руку к груди, обтянутой сиреневой рубашкой, и попытался оценить масштабы предстоящей работы. Он принялся пристально изучать Ларса.

— Боюсь, нам понадобится несколько сеансов, прежде чем вы останетесь полностью довольны результатом, — изрек этот благоухающий клон тех парней, которых Ларс видел танцующими на платформах гей-парадов в крошечных серебристых шортах. Слово «жеманный» здесь мало что отражало, но Ларс был человеком терпимым. Если это существо сумеет стереть каинову печать «скуки» с его лба, он был готов хоть оплатить ему татуировку с Дэвидом Бекхэмом, лишь бы тот остался доволен.

— Приступайте, — выдохнул Ларс с бьющимся сердцем и покорно побрел за хозяином, направившимся к раковинам для мытья головы. Ларс устроился в кресле, откинулся назад, и работа закипела.

Целых три дня пролетели за разговорами обо всем на свете, включая китчевую коллекцию старинных парикмахерских кресел и сушуаров Франсуа, а главное — за омолаживающими процедурами для лица, часами под сушилкой, отодвиганием кутикулы, триммингом волос в носу и легким мелированием, добавившим эффекта выгоревших на летнем солнце прядей в его короткую каскадную стрижку. Когда последняя прядь легла на свое место, кудесник Франсуа слегка откинулся назад и с гордостью окинул взглядом результат своего труда.

— Вы просто объедение, — заявил он, удовлетворенно улыбнувшись парочке богатых дам, которых ассистенты как раз усаживали под сушуары на другом конце сверкающего салона.

Одобрительные взгляды не заставили себя ждать. После визита к Франсуа Ларс преобразился до неузнаваемости. Вообще-то Франсуа звали Йенс Сёренсен, в чем он сам признался Ларсу во время одного из сеансов глубокого массажа лица, но обилие красивых гласных в имени Франсуа казалось ему куда более изысканным, поэтому он и взял этот творческий псевдоним. И художником он действительно был незаурядным. Ларс стал новым, гораздо более привлекательным человеком.

«Вот вам и "скучный", — подумал Ларс. — Теперь я "просто объедение"». Счастливая улыбка озарила его ухоженное лицо.

Улыбка сошла с его лица, стоило ему увидеть счет. Ларс побледнел. Он понял, что очень быстро снова превратится в скучного зануду, если его финансы не претерпят столь же стремительного преображения. Быть «объедением», судя по всему, стоило недешево.

— Да уж, хорошо быть владельцем салона, как ты, Франсуа, — вздохнул он, выкладывая на стеклянный прилавок четыре тысячные купюры. Затем он пожал Франсуа руку, подмигнул ему и представился Мишелем. — Имя у меня, положим, французское, но во Франции я бывал не чаще твоего, — добавил он с ослепительной улыбкой.

Франсуа надул губы и покосился на двух дам, укутанных теплым гулом сушилок и увлеченных латиноамериканскими ритмами в наушниках.

— Владельцем салона? Боже упаси, Мишель, такого и врагу не пожелаешь! Ты даже не представляешь, как тяжело мне приходилось на первых порах, едва на плаву держался. Одно дело — быть мастером своего дела, и совсем другое, черт побери, — завлечь столько клиентов, чтобы заведение окупалось. А ведь у меня еще и сотрудники, так что крутиться приходится дай боже.

Ларс огляделся по сторонам. Сплошь позолоченные краны, сиреневые бархатные шторы и пушистые полотенца коньячного цвета.

— Но сейчас-то дела идут неплохо?

— Ну... — протянул Франсуа, воровато оглянувшись, а затем заговорщически наклонился к Ларсу: — Но, видит бог, исключительно благодаря тому, что я читаю некрологи.

Ларс изумленно вскинул свежевыщипанные брови и выжидающе уставился на парикмахера.

— Да-да, представь себе. Стоило мне додуматься до этой блестящей идеи, как дела сразу пошли в гору. Но я держу руку на пульсе, уверяю тебя.

Франсуа снова глянул в сторону клиенток, придвинулся к самому уху Ларса и прошептал: — Как только какая-нибудь дама, живущая в так называемом «виски-поясе» — богатых северных пригородах Копенгагена, — становится вдовой, я прошу Стуре отвезти меня к ее дому и... — Франсуа изобразил пальцами кавычки в воздухе, — ...совершенно «случайно» опускаю вот это ей в почтовый ящик.

Он достал из ящика изящный глянцевый буклет и положил его на стеклянный прилавок перед Ларсом. Одна только обложка говорила сама за себя. Крупная надпись «Новая жизнь» недвусмысленно намекала, что это отличный шанс начать всё с чистого листа. Реклама гарантировала высочайший профессионализм, стопроцентную конфиденциальность и обещала подарить клиенту совершенно иное будущее.

В самом деле, чего еще могла желать богатая вдова, чьи лучшие годы остались позади, но которая вовсе не собиралась из-за этого коротать ночи в одиночестве? Конечно же, «Новой жизни»!

И то правда.

Франсуа действительно знал свое дело. Он был не просто великолепным парикмахером и визажистом, но и обладал редким талантом тонко чувствовать психологию своих клиентов и угадывать их тайные желания. Вот как надо завлекать клиентуру!

Некоторое время Ларс вовсю ощущал на себе плоды своего преображения. На улице на него заглядывались прохожие — к этим оценивающим взглядам он еще не привык и толком не знал, как реагировать. В магазинах продавцы вдруг стали проявлять к нему повышенное внимание, а незнакомые мужчины теперь провожали его хмурыми, раздраженными взглядами.

Так вот каково это — быть привлекательным и желанным. К этому Ларс без труда мог бы привыкнуть. Жизнь определенно налаживалась.

Примерно через месяц чудодейственный эффект процедур начал угасать, и из-под лоска стал проступать прежний унылый, серый человечек. Мириться с этим Ларс категорически не желал. Он пошел в банк и снял со счета еще четыре тысячи крон — предпоследние деньги, которые он мог себе позволить потратить. Еще два визита к Франсуа, и его сбережения иссякнут, а статус «объедения» останется в прошлом.

Черт бы всё побрал.

В тот же день после обеда он снова сидел в кресле у Франсуа. Оглядев оживленный зал, он кивнул в зеркале двум благоухающим дамам в изящных туфлях на шпильках и тихонько поинтересовался у Франсуа, не по той же ли схеме с некрологами были завербованы эти две прелестницы.

— Боже упаси, только не они! Эти бедняжки всё еще томятся в брачных узах, — тихо рассмеялся тот. — В конце концов, далеко не все мои клиентки приходят через некрологи. Дамы из Рунгстеда и окрестностей, слава богу, общаются между собой — для чего же еще, спрашивается, существуют клубы любителей бриджа?

Он кокетливо пожал плечами, перебирая волосы Ларса ухоженными пальцами с полированными ногтями. — Но уж скучными этих двух дам точно не назовешь. Сейчас мы снимем сушильные колпаки — и ты сам всё услышишь. Уж они-то стесняться в выражениях не станут!

Это обещало быть интересным. Ларс предвкушающе улыбнулся. Хорошенькие ассистентки Франсуа подняли колпаки сушилок, а сам мэтр закружился по залу, раздавая глянцевые журналы и предлагая всем бокалы с прохладным креманом.

— Прошу вас, девочки, — заворковал он, картинно раскинув руки. — Остынем маленечко, хорошо? — Он нежно сжал их плечи, кокетливо вильнул бедрами и, повернувшись к Ларсу, весело подмигнул.

Буквально через десять секунд дамская трещотка заработала на полную мощность.

— Слушай, Шарлотта рассказывала, что Элизабет вчера опять видели в порту с ее любовником. Ты тоже там была? — спросила одна.

Вторая кивнула: — Ага, я совершенно «случайно» заглянула в то кафе, куда она вечно таскает его по четвергам. И я тебе скажу: он просто лапочка! Я бы выложила сто тысяч — да что там, вообще всё что угодно — тому, кто пустит Герту пулю в лоб, лишь бы сменить его на этого красавчика. Ты вообще замечала, какой он аппетитный? — Женщина посмотрела на подругу взглядом знатока.

Ларс задумался. Похоже, ему еще крупно повезло, что жена всего лишь обозвала его скучным и выставила за дверь. Он на мгновение усомнился: шутит ли эта дамочка в парикмахерском кресле или на полном серьезе готова убрать мужа с дороги ради молодого любовника? С ним-то, слава богу, обошлись не так круто.

Франсуа прикрыл рот ладонью и тихонько прыснул. «Ну вот, сам слышишь», — словно говорили его глаза в зеркале, пока он взбивал волосы Ларса.

Ларс нахмурился. Что именно только что сказала эта женщина? Эту мысль следовало хорошенько прокрутить в голове, чтобы до конца осознать услышанное. Сто тысяч крон, да вообще всё что угодно — неужели она действительно это произнесла? Неужели она всерьез готова заплатить кому угодно и сколько угодно, лишь бы убрать мужа с дороги? Чрезвычайно любопытное соображение.

— Сто тысяч? — расхохоталась вторая. — Ну ты и скряга! И это притом, что ты останешься с девяноста миллионами и сможешь шептать нежности на ушко новой игрушке Шарлотты? Неплохо устроилась, а? Но если серьезно: такое дело стоит явно больше ста тысяч. Не думаешь, что цену стоило бы набить, если уж берешься за дело, милая Молиза?

— Ой, ладно, уговорила. Давай сойдемся на ста пятидесяти тысячах. Но тогда мне обязательно понадобится чек. Для налоговой.

Они допили по третьему бокалу кремана и так расхохотались, что бигуди едва не раскрутились сами собой.

Чертовы кошки, ну и коготки у них. Совершенно безжалостные твари. Ларс незаметно покачал головой. Что-то подсказывало ему, что грань между шуткой и серьезными намерениями у этих дамочек весьма размыта. Странная сцена. Одна фраза так и продолжала звенеть у него в ушах: «заплатить кому угодно сколько угодно». Пока эти две хохотали рядом, он не мог сосредоточиться, но решил обдумать это позже. Мысль намертво засела в голове. Избавиться от нее было не так-то просто.

Улыбаясь, он придержал перед ними дверь, когда они уходили одновременно с ним, и к своему удивлению обнаружил, что их машина припаркована на той же боковой улочке, всего метрах в пятидесяти от его собственной. Подойдя к автомобилю, он немного задержался, наблюдая, как они идут по улице, оживленно перешептываясь, склонив друг к другу головы, прыская от смеха и шутливо толкаясь на ходу по булыжной мостовой.

Он прекрасно догадывался, о чем они шепчутся, и это невероятно будоражило воображение.

Усевшись на переднее сиденье своего старенького «Опеля», он наблюдал, как Молиза с подругой откидывают верх своей «Ауди». И в этот момент он принял решение поехать за ними.

Солнце щедро припекало, и дамочка столь же щедро давила на газ, когда десять минут спустя они уже неслись по шоссе Страндвейен.

Ларс огляделся по сторонам. Возможно, штраф за превышение скорости для этих двух фиф и был сущим пустяком, но уж точно не для него. Во всяком случае, если он хочет скопить на очередной визит к Франсуа.

Он с удовольствием скользнул взглядом по своему преобразившемуся лицу в зеркале заднего вида. Определенно, ему во что бы то ни стало нужно раздобыть эти деньги.

Через несколько изнурительных километров «Ауди» обогнула живую изгородь, скрывавшую вид на пролив Эресунн, и юркнула за кованые ворота особняка, который уж точно не мог быть куплен на честно заработанные деньги.

«Саксенхольд» — гласила надпись на массивной солидной латунной табличке.

Он припарковал свою старую колымагу, наехав двумя колесами на бордюр, заглушил мотор, опустил стекло и услышал, как одна из женщин весело крикнула на прощание, а вторая, газуя на «Ауди», отшутилась: «Удачного убийства!».

Они расхохотались так громко, что задрожали витражные стекла в домике привратника. Ларс вздрогнул, словно мысль об убийстве имела к нему какое-то отношение. Хотя пока что он испытывал лишь искреннюю жалость к этому бедолаге Герту.

Прошло еще немного времени, прежде чем Ларс завел мотор и поехал в сторону дома, а его голова тем временем вовсю была занята крамольными мыслями о новых возможностях для заработка и о доходах, значительно превышающих его обычный бюджет.

Уже на следующее утро он отправился прямиком в свой банк, клиентом которого был целых 25 лет. Меньше чем через полчаса он опустошил счет, перешел на противоположную сторону улицы в банк-конкурент и положил туда точно такую же сумму.

— Я бы хотел открыть счет под хороший процент. Ожидаю крупное наследство, но, судя по всему, оно будет поступать частями — время покажет, — доверительным шепотом произнес он, пожимая руку так и сияющему от радости клерку.

Затем он отогнал свой «Опель» к торговцу подержанными машинами в Видовре, выручил за колымагу 19 000 крон, прикупил на распродаже два костюма от «Хуго Босс» и часы — не то чтобы безумно дорогие, но выглядевшие куда презентабельнее тех, что жена подарила ему двадцать лет назад.

После этого он переоделся, вернулся в свой новый банк и положил оставшиеся 8500 крон на счет.

Первый этап плана был успешно выполнен.

В последующие дни он составил список модных парикмахерских и салонов красоты, где принимали и мужчин, и женщин. В одном только Большом Копенгагене их насчитывалось почти тридцать, так что выбор был более чем достаточным.

Затем он открыл свою старую, невзрачную шкатулку и достал коллекцию марок, которую оставил ему отец в надежде, что сын продолжит его дело в свободное время — такое же невыносимо тоскливое, каким одарил отца его собственный кошмарный брак. «С какой стати Ларсу должно быть легче?» — наверняка думал тогда его родитель.

И если бы у бывшей жены Ларса не обнаружилось столь неожиданного таланта взрывать их семейную жизнь, всё наверняка так бы и сложилось.

Вместо этого пару часов спустя Ларс вышел из солидного магазина для филателистов с 32 000 крон в кармане, испытывая одновременно замешательство и благодарность. Значит, отцовские труды и заботы всё-таки не пропали даром. Теперь у Ларса был стартовый капитал для собственного дела, которое не потребует от него физического изнурения и при этом позволит внушать необходимое уважение потенциальным клиентам — и особенно тем, с кем эти клиенты захотят его столкнуть.

Да, клиентуру следовало искать в высших кругах, ведь гонорар за его услуги — с учетом немалого риска — должен быть соответствующим. Он не какой-то там дешевый прихвостень. С этого момента он позиционировал себя как наемного убийцу экстра-класса.

После этого он в третий раз за неделю наведался в свой новый банк, положил на счет еще 30 000 крон и попросил у управляющего справку о финансовой состоятельности, которая требовалась ему для оформления лизинга на автомобиль представительского класса.

Довольная улыбка долго не сходила с лица Ларса, когда два часа спустя он вальяжно выкатился из автосалона БМВ в Люнгбю, чувствуя под капотом мощь в 250 лошадиных сил и твердо вознамерившись сохранить этот статус-кво.

В последующие дни он занялся инспекцией парикмахерских и салонов красоты из своего списка. Быстрый визит, осмотр. Он запоминал расположение кресел и оценивал общую атмосферу. На самых напыщенных и пафосных заведениях, где мастера были одеты изящнее клиентов, а тугие маски на лицах не позволяли широко улыбаться и уж тем более хохотать во весь голос, он сразу ставил жирный красный крест. Так что список заметно поредел.

В итоге его одобрение заслужили всего четырнадцать салонов. В основном те, где владельцы сами стояли у руля, и это были далеко не самые дешевые места — это уж как пить дать.

Если бы ему удавалось находить по клиенту в этих заведениях раз в два месяца, он был бы вполне доволен. А поскольку посетительницы таких салонов, как правило, возвращались на процедуры примерно раз в месяц, то, по его расчетам, ему потребовалось бы около трех месяцев, чтобы найти подходящих кандидаток и втереться к ним в доверие. И тогда дело пойдет.

План был прост: он станет утешать разочарованных богатых дам. Слушать их с глубоким сочувствием. Дарить им свое безраздельное внимание. Рано или поздно они доверят ему все тайны своего безнадежного брака, расскажут о неисправимых мужьях и их бесчисленных интрижках с молодыми пышногрудыми секретаршами. Он будет подбадривать их, давая возможность излить душу и выплакать всю горечь неудавшейся личной жизни. Нет, он ни в коем случае не станет подбивать их на что-то предосудительное, но в своей элегантной манере сможет намекнуть на деликатное решение проблемы. Как часто мужчины средних лет внезапно уходят из жизни, переоценив свои силы? На шоссе или на охоте, на борту собственной яхты или во время свидания с юной любовницей. Да даже спорт порой бывает смертельно опасен.

Он заверит дам, что им не о чем беспокоиться. Всё в любом случае будет выглядеть как чистой воды несчастный случай.

Да, Ларс просчитал всё до мелочей, за исключением двух очевидных загвоздок. Первой, разумеется, был риск того, что женщины сдадут его полиции еще до того, как он приступит к делу. Вторая же, более приземленная, заключалась в том, что ему будет трудновато убедить мастеров в салоне красоты, будто он нуждается в каком-либо уходе, если у него и так всегда будут идеально уложены волосы, вычищена кожа и ухожены ногти.

Поэтому он три недели щеголял своим великолепным видом, а на четвертую намеренно запускал ногти и ходил в расстегнутой рубашке, чтобы кожа обветрилась и подсохла.

И вот тогда он снова был готов к очередному сеансу во имя красоты.

В один день он шел на чистку лица, в другой — на стрижку и укладку. Маникюр, электроэпиляция, пилинг. Ему были знакомы абсолютно все процедуры, так что встреть он на улице кого-то из бывших коллег, те прошли бы мимо, даже не признав его.

Прежний Ларс остался в световых годах позади.

Новый Ларс был готов к очередным свершениям на благо красоты. И ради своего собственного будущего.

Своего первого клиента он заполучил в салоне Франсуа — совершенно случайно и с первой же попытки.

Женщина вошла, когда он лежал с маской на лице, и с громкими рыданиями опустилась в соседнее кресло.

— Прости, — всхлипывая от ярости, обратилась она к Николетт, еще одной из тех мастериц, что явно побывали у нумеролога, прежде чем выбрать имя. — Но знаешь что, дорогая, сегодня задача предельно проста. Мой паршивый кобель-муж мне изменяет, и знаешь с кем?! Да ладно, неважно, всё так банально и предсказуемо, но я этого так не оставлю, я отомщу! Сделай из меня Мэрилин Монро, мне нужно срочно найти любовника, иначе я прибью этого придурка!

Тут Ларс осторожно приподнял салфетку и скосил глаза вбок.

Их взгляды встретились. Кожа Ларса отливала персиковым оттенком, а глаза слезились от ментоловых испарений маски.

— Простите великодушно, — мягко проговорил он. — Но разве можно превращать столь прекрасное лицо в заурядную копию Мэрилин Монро? Не требуйте этого от бедняжки Николетт, это ведь совершенно невыполнимая задача.

Она на миг раздраженно глянула на Ларса заплаканными глазами, но тут же решила благосклонно принять комплимент и кокетливо улыбнулась.

Закуску в ресторане «Оранжерея» оплатил он, а десерт на свежезаправленной постели с атласными простынями обеспечила она. После долгих лет унылой супружеской рутины и секса в полумраке они отдались друг другу в полуденном зное с такой неистовой страстью, обливаясь потом, что кровать продолжала ходить ходуном даже после того, как утихли их оргазмы.

Безусловно, это был приятный бонус, от которого глупо отказываться, однако в долгосрочной перспективе такие вольности делу вредят — к такому выводу он пришел прямо на матрасе, пока его новоиспеченная пассия вставляла ему в рот сигарету.

«Это последний раз, когда я сплю с ней, — подумал он. — Да и вообще с клиентами связываться больше нельзя». Это усложняло задачу и создавало лишние риски. Нужно было немедленно расставить все точки над «i».

— Милая Гита, ты сделаешь какого-нибудь мужчину невероятно счастливым, — нежно произнес он. — Меня ты просто сразила наповал. Знаешь, мне неловко признаваться, но это вообще первый раз в моей жизни, когда я оказался в постели с женщиной.

Она посмотрела на него так, словно он только что преподнес ей самый дорогой и искренний подарок, какой она когда-либо получала от мужчин.

— Но... — протянула она. — Ты же был просто великолепен! Не может быть, Мишель. Такой мужчина, как ты, не мог быть девственником. Ты что, по другой части?..

Он кивнул. Имя «Мишель» звучало чертовски приятно из уст обнаженной женщины.

— Ты вскружила мне голову. Впервые женщина сделала со мной такое, — сказал он, осторожно погладив ее по шее и щеке. — Ты сильно разочарована?

Она рассмеялась. Она получила то, что хотела. Ларс тоже. Дело сдвинулось с мертвой точки.

— Что и говорить, ты точно сделаешь кого-то счастливым, если тебе удалось растопить сердце гея.

— Я очень, очень польщена, Мишель, — ответила она, и тут же вспомнила о причине, по которой они вообще здесь оказались. На ее лице промелькнула тень, и внезапно она показалась такой потерянной, почти жалкой.

— Уйди от мужа, Гита. Я же вижу, что ты только об этом и мечтаешь, — прямо сказал он. — Заставь его раскошелиться. Изменяет-то он. Найди себе другого мужчину.

Она покачала головой: — Не могу, Мишель, так не пойдет. Понимаешь, у нас брачный контракт с раздельным имуществом. В случае развода мне светит от силы полмиллиона алиментов в год. И как мне на это жить?

Полмиллиона! Господи всемогущий. «Слава богу, моя благоверная выросла не в этих краях», — подумал он, сочувственно кивая.

— А если твой муж вдруг... умрет? — дипломатично поинтересовался он.

Она вскинула брови и горько усмехнулась: — Франк не умрет. У него богатырское здоровье, и он держит себя в отличной форме. В том числе за счет девиц — теперь-то я знаю, что за счет очень молодых девиц.

— Хм. Но ведь иногда, увы, происходят несчастные случаи. Всякое бывает. Как бы ты устроилась, если бы он отошел в мир иной? Была бы ты обеспечена?

— Гораздо лучше. О да, несоизмеримо лучше. — Она долго смотрела на него, и он ответил ей тем же молчаливым, пристальным взглядом.

— Странно, что ты заговорил об этом, — продолжила она. — В прошлом году у Франка на фабрике произошел несчастный случай, его сильно ударило током. Чуть богу душу не отдал. Мне позвонили с его предприятия, все были в панике, не знали, выживет ли он вообще. Но знаешь что? Я ровным счетом ничего не почувствовала, хотя мне твердили, что положение критическое и он едва дышит. — Ее губы задрожали. — Прежде мы с ним жили иначе... — Взгляд ее затуманился, но в нем читалась напряженная работа мысли. — Но да, несчастный случай со смертельным исходом решил бы многие мои проблемы.

— Возможно, это поправимо, — произнес он после театральной паузы. — Я знаю людей, у которых есть выходы на тех, кто решает подобные вопросы за деньги.

Он ожидал от нее испуга или недоверия. Думал, что она пойдет на попятную или хотя бы начнет расспрашивать о рисках — о том, что будет, если что-то пойдет не так. Но она никак не отреагировала. Просто сидела молча и отрешенно смотрела на поднимающийся дымок, словно в его медленном танце скрывался оракул, способный дать ей совет.

Она явно была неглупой женщиной, поэтому он прекрасно понимал ее нерешительность. Конечно, ей нужно было взвесить все «за» и «против», оценить вероятность того, что ниточки в худшем случае потянутся к ней, и выяснить, кто эти таинственные «люди».

Но она лишь тихо произнесла: — Есть предел сумме, которую я могу снять со счета незаметно для остальных.

— Само собой, — так же тихо ответил он и замолчал. В комнате повисла странная, гнетущая тишина, нарушаемая лишь ее мерным дыханием. Наконец он неохотно повернулся к ней, словно пересиливая себя.

— И сколько, по-твоему, ты смогла бы наскрести?

Она пожала плечами: — Ну, пару сотен тысяч, думаю. Может, три.

Ларс почувствовал, как его вспотевшая спина прилипает к шелковым простыням.

— Полагаю, этого вполне достаточно, — негромко произнес он. — Во всяком случае, я могу навести справки.

Следующие три дня он вел плотное наблюдение за ее мужем, Франком. Он прекрасно понимал, что повсюду в городе натыканы камеры видеонаблюдения, включая территорию вокруг фабрики, кормившей эту семью. А еще он помнил, что один случайный взгляд Франка через плечо в неподходящий момент может все испортить, поэтому держался на почтительном расстоянии.

Ларс раскладывал свой смертоносный пасьянс издалека и с удовлетворением отмечал, что вариантов финала предостаточно — оставалось только выбрать наиболее подходящий.

Была лишь одна загвоздка: Ларс терпеть не мог крови. Она была слишком красной, липкой и непредсказуемой. Брызги здесь, пятна там — сплошная грязь. Да и сама мысль о том, насколько эта жидкость важна для жизни, казалась ему настолько отвратительной, что от нее можно было запросто грохнуться в обморок. С ним такое, по правде говоря, уже случалось пару раз. Конечно, он понимал, что несчастные случаи редко обходятся без кровопролития, но находиться рядом со всем этим у него не было ни малейшего желания. Именно поэтому он первым делом исключил любые варианты непосредственного контакта с жертвой в момент убийства. По его расчетам, падение бедолаги с высоты или падение чего-то тяжелого ему на голову непосредственным контактом не являлись — равно как и заражение ботулизмом, подпиленные тормозные шланги или пробитый бензобак.

Беда в том, что если уж подстраивать несчастный случай, он гарантированно должен закончиться смертью. А можно ли быть в этом уверенным, используя выбранные методы? Ларс сомневался. Что, если дежурный врач окажется специалистом по ботулизму и успеет спасти мерзавца? Или если бензобак не взорвется, а лишь медленно задымится?

Нет, все эти способы были слишком ненадежными. Чтобы получить стопроцентный результат, без тесного контакта с жертвой не обойтись — это он понимал со всей очевидностью.

Тогда он набросал список несчастных случаев, которые требовали физического присутствия, но исключали кровопролитие, и раз за разом приходил к выводу: задача существенно облегчится, если предварительно лишить жертву чувств.

Удар по голове, конечно, можно было замаскировать под последствия падения, но для этого нужно быть экспертом не хуже криминалистов. Насмотревшись за последнее время всевозможных детективных передач, Ларс понимал, что провести следствие таким образом вряд ли удастся. Снотворное — штука ненадежная и в большинстве случаев вызывает лишние подозрения. Так что на ум Ларсу приходили лишь два надежных способа, которые были ему под силу. Первый — усыпить жертву алкоголем или транквилизаторами, но это требовало долгой подготовки и слишком близкого общения с объектом, что могло его выдать. Второй способ — навеянный прошлогодним инцидентом на фабрике Франка — парализовать бедолагу разрядом тока. С учетом последних достижений техники этот вариант казался вполне осуществимым.

Он полез в интернет и принялся изучать сайты, торгующие электрошокерами — компактными приборами, способными за секунду обездвижить человека. Ларс нашел массу любопытных моделей в разном ценовом диапазоне, но рисковать и оставлять цифровой след, оформляя заказ с доставкой на дом, не стал. Вместо этого он выписал адрес специализированного магазина в Гамбурге, сел в БМВ и покатил к границе. Перекусив сосиской на заправке, он припарковал машину в переулке неподалеку от Репербана. Найдя полуподпольную лавку, он ознакомился с внушительным ассортиментом грозного оружия. В итоге Ларс тщательно выбрал две штуки: одну контактного действия, вторую — позволяющую держать дистанцию. Первая выдавала 300 киловольт при непосредственном соприкосновении с телом, а вторая выстреливала электродами на расстояние нескольких метров.

Дело было сделано. Конечно, в миролюбивой Дании владение такими вещами преследовалось по закону, но кто, черт возьми, сейчас проверяет хоть что-то на границе? Да и вообще, мало ли что у нас противозаконно — убийство, например. Так стоит ли переживать из-за какого-то там ношения оружия?

Два дня он издали следил за Франком. Наконец ему представился отличный шанс: неверный супруг в обеденное время ускользнул с работы и подобрал длинноногую красотку в гавани Ведбека. Приобнимая девицу, он весело мчал на север в кабриолете с опущенным верхом и припарковался только у своего загородного дома в Рогелейе. Ларс затаился в кустах, еще не имея четкого плана действий. Ему пришлось прождать ровно столько времени, сколько потребовалось Франку, чтобы затащить спутницу в постель и пару раз закинуть её длинные ноги к потолку.

Процесс затянулся. «До темноты они точно не покажутся», — подумал Ларс и тут же понял, что поспешил с выводами: из дома в одних плавках выбежал Франк. Старательно втянув живот, он устремился к пляжу и с разбегу нырнул в волны. Свою длинноногую пассию он, судя по всему, оставил в доме — бедняжка, должно быть, совсем выбилась из сил.

«Ну что ж, устроим водные процедуры», — подумал Ларс, быстро сбросил брюки и достал электрошокер.

Он огляделся по сторонам. Метрах в ста по направлению к Гиллелейе виднелись люди, в противоположной стороне — чуть ближе.

— Эй, привет! — крикнул он Франку и бросился в воду, подгоняемый попутным ветром с берега. Тот изумленно уставился на него, но его удивление не шло ни в какое сравнение с тем, что он испытал секунду спустя, когда Ларс прижал шокер к его животу и нажал на кнопку. Впрочем, сильнее всех удивился сам Ларс, когда в его памяти внезапно всплыли школьные уроки физики, наглядно демонстрировавшие отличную электропроводность воды.

Раздался треск, и обоих так тряхнуло, что вода вокруг забурлила. Ларсу показалось, будто оголенный провод пустили прямо по его позвоночнику. Он мгновенно выронил оружие.

Жадно хватая ртом воздух, он повалился навзничь под воду и оттуда уставился прямо на пах покачивающегося на волнах Франка, чей таз ритмично подергивался вверх-вниз — то ли он мысленно продолжал кувыркаться в постели с девицей, то ли пытался изобразить дельфина.

Ларс оттолкнулся от песчаного дна, обхватил Франка за талию и увлек за собой под воду. Удерживать обмякшее тело на глубине оказалось совсем несложно.

В набегавших потоках воды седые волосы на груди Франка забавно колыхались, а его глаза оставались широко раскрытыми, но Ларсу было не до этого. Его куда больше беспокоила пара расшалившихся подростков, которые в погоне за мячом опасно приблизились к песчаной отмели.

Удивительно быстро тело под ним выпустило к поверхности последнюю порцию воздушных пузырей, и всё было кончено. Ларс отпустил покойника и отплыл в сторону, позволяя трупу подняться наверх. Секунду он смотрел на полный соленой воды рот Франка без малейшего сожаления, а затем слегка подтолкнул тело в сторону открытого моря, словно крошечный игрушечный кораблик в фонтане.

«Черт, как же руку-то сводит», — только и успел подумать он, прежде чем запущенный парнями мяч с плеском приземлился всего в десяти метрах от него.

— Я заберу, я! — крикнул один из мальчишек, но Ларс крикнул то же самое, рванул вперед, загребая воду, и изо всех сил швырнул мяч обратно онемевшей от удара тока рукой.

И тут он вспомнил про электрошокер.

Он огляделся по сторонам и в очередной раз убедился в истине, известной миллионам людей до него: если ты уронил что-то в воду, даже не надейся найти это снова — волны ведь не станут послушно стоять на месте и ждать, пока ты за ними вернешься.

— В целях безопасности нам, пожалуй, больше не стоит видеться, — сказал он вдове, когда та передавала ему пухлый конверт с деньгами.

Она кивнула. На ее лице Ларс заметил смесь благодарности, облегчения и чувства вины и с любопытством наблюдал, как эти сильные чувства сменяют друг друга.

— Не думайте об этом, — успокоил он ее, наслаждаясь приятной тяжестью конверта. — В определенном возрасте всё же не стоит лезть в воду сразу после столь бурных физических нагрузок с такой молодой особой. Но всё произошло быстро, и он ничего не почувствовал — по крайней мере, мне так сказали.

Спустя несколько дней он снова устроился в кресле салона красоты Франсуа, готовый высматривать очередного клиента. На душе у него было легко и покойно. Предвкушение того, как триста тысяч крон лягут на его банковский счет, творило чудеса: он уже забыл, как в панике обшаривал песчаное дно в поисках электрошокера, и то безумное облегчение, когда прибор все-таки нашелся. Забылись и пять бессонных ночей, пока велись поиски пропавшего мужа, тело которого в конце концов выловили рыбацкими сетями и признали его гибель трагическим несчастным случаем на воде. Какое же это было облегчение, когда вскрытие не показало ничего конкретного, кроме того, что причиной утопления, вероятнее всего, стало внезапное недомогание из-за жары.

— Сколько лет, сколько зим! — слегка обиженно протянул Франсуа, встречая Ларса в салоне, но тут же не удержался от желания посплетничать: — А у нас тут столько всего стряслось, мне прямо не терпится тебе рассказать!

И, принявшись за маникюр на изрядно запущенных ногтях Ларса, он заговорщически наклонился к нему: — Помнишь тех двух дам, которые в прошлый раз сидели здесь и судачили о муже одной из них, за ликвидацию которого она готова была выложить сто пятьдесят тысяч крон? Ее фамилия Саксенхольд.

Ларс нахмурился и вопросительно посмотрел на Франсуа.

— Ну конечно же помнишь, перестань притворяться дурачком, Мишель! — Франсуа шутливо пихнул его локтем. — Так вот, поверишь ли: Герт Саксенхольд, то есть сам супруг, заявляется сюда пару недель назад, чтобы немного разгладить морщины, и высказывает ровно то же самое пожелание, только с точностью до наоборот! И сидел он прямо на том месте, где сейчас сидишь ты. — Франсуа весело захихикал.

— Вот как. А почему они просто не разведутся? Не понимаю.

— Боже мой, Мишель, всё из-за денег! Нам, простым смертным, этого не понять, но у них-то на кону стоят миллионы! — Словно пытаясь показать размеры этого невообразимого богатства, он широко раскинул руки к потолку. — И кто знает, какие условия прописаны в их брачном договоре?

Взгляд Ларса стал задумчивым. Муж спит и видит, как бы избавиться от жены, а жена — как спровадить мужа. Какая жалость, что нельзя сорвать куш сразу с обоих Саксенхольдов, раз уж у них нашлось столь сильное обоюдное стремление.

Франсуа указал пальцем на дверь. — А через пять минут должна прийти моя следующая клиентка, Дорота Шмидт, просто восхитительное создание, — заметив многозначительный взгляд Ларса, он осекся: — Ну, господь с тобой, не в моем вкусе, конечно, ты же знаешь. Но я к чему клоню: в прошлый раз она притащила с собой мужа, и, боже мой, что за мезальянс! Даже я со всем своим мастерством ничего не смог бы сделать с лицом этого господина, оно было просто невероятно... — Он попытался подобрать нужное слово, но так и не сумел.

— Там килограммов двадцать морщин и как минимум лет тридцать разницы в возрасте. Старикан-то от такого союза явно не страдал, а вот ей, бедняжке, приходилось несладко. Стоило ему прикоснуться к ней, как она вздрагивала, словно от удара током, и уж поверь мне, вовсе не от избытка чувств.

— Классика: старый богач и юная модель, — понимающе кивнул Ларс и покосился на дверь. Пожалуй, эта особа могла стать его следующей целью, так что лучше уйти до ее появления. Из окон кафе напротив он сможет спокойно рассмотреть ее — и когда она будет входить, и когда станет уходить. Интересно, догадывается ли Франсуа, какое сокровище он преподносит ему на блюдечке с голубой каемкой?

Ларс внимательно изучил Дороту Шмидт, пока она шла к салону, а затем уходила оттуда. Через несколько дней он позвонил ей. Представившись врачом, он сообщил, что располагает важными сведениями о здоровье ее супруга. Извинившись за беспокойство, он подчеркнул, что вообще-то связан врачебной тайной, но у него просто нет другого выхода. По его словам, муж Дороты прошел множество обследований, и лишь сейчас он с коллегами по клинике осознал, что семья так и не была проинформирована о реальном положении дел. С учетом столь неутешительных прогнозов он счел своим долгом предупредить ее лично, чтобы она могла принять меры и оказать мужу необходимую поддержку в его последние дни.

Ее голос не звучал ни опечаленным, ни равнодушным, когда он предложил встретиться. И когда он подошел к ней в холле условленного кафе напротив Страндпарка в Шарлоттенлунне, ее настрой ничуть не изменился. Напротив, она выглядела просто великолепно в своем модном пальто и со стильной сумочкой в тон обуви.

— Вы говорите, мой муж болен? — спросила она с явным восточноевропейским акцентом.

— Давайте присядем, Дорота, и я вам всё расскажу.

Она грациозно опустилась на стул с изяществом высококлассной эскортницы с многолетним стажем.

— Что с ним? Он умрет? — последовал вопрос еще до того, как перед ними положили меню.

— Ну... это зависит от многих факторов. Я ведь не знаю, насколько откровенно могу с вами говорить, — произнес Ларс с сочувствующим видом.

— Говорите прямо, я справлюсь. — В его жалости она явно не нуждалась.

— Может, для начала выпьем чего-нибудь покрепче? Коньяка или чего-то полегче. Чтобы было проще держать себя в руках.

Она усмехнулась: — От коньяка не откажусь, но за мои чувства можете не переживать. Их нет. По крайней мере, к нему.

Он осторожно улыбнулся ей в ответ: — Вы хотите сказать, что новость, которую я принес, вас радует?

— Смотря что вы имеете в виду под словом «болен» — смертельный исход или нет.

Он подался вперед и заглянул ей прямо в глаза: — Это зависит только от вас.

Ларс заметил, что она мгновенно всё поняла. В этот миг в ней проснулись самые первобытные инстинкты.

Эта Дорота Шмидт оказалась далеко не глупой женщиной.

Сделка была заключена быстро. Устранить господина Шмидта требовалось в кратчайшие сроки, цена вопроса составила 600 000 крон. Прямо сейчас она могла выплатить лишь половину, а остаток — после вступления в наследство. Это превышало обычные расценки Ларса, но он понимал, на что идет. Риск того, что после завершения дела она помашет ему ручкой и скроется в неизвестном направлении, был весьма велик.

Впрочем, триста тысяч аванса — тоже отличные деньги, тем более что задание не выглядело невыполнимым. Объект вел себя беспечно: любил долгие прогулки в лесу и парке, охотно заговаривал с незнакомцами, производил впечатление доверчивого и мирного человека, несмотря на суровый вид и репутацию жесткого дельца.

Нет, задача не казалась сложной.

В качестве орудия убийства Ларс наметил дерево, присмотренное им во время разведки в местах прогулок жертвы. Это была береза, которая со времен последнего урагана, случившегося несколько лет назад, утомленно и угрожающе накренилась, слегка поскрипывая и опираясь на ствол соседнего дерева. То, что ее до сих пор не спилили, объяснялось просто: с тропинки березу было почти не видно, и это обстоятельство устраивало Ларса как нельзя лучше.

Он дотошно изучил лесную подстилку вокруг дерева и нашел место весьма подходящим и достаточно открытым. Если уложить пару небольших бревен туда, куда с его помощью рухнет береза, а затем поместить туда бесчувственного Шмидта затылком на одно из них, то у нашедших тело не возникнет вопросов, как именно он сломал себе шею. Вопрос о том, как привести объект в состояние, в котором его можно без труда дотащить до леса и уложить на место, даже не стоял — для этого у него был электрошокер. Стоит Шмидту отключиться, останется лишь незаметно перетащить его в нужную точку. Всё должно пройти гладко.

Чтобы не оставить подозрительных следов от инструментов на ветках и самом стволе надломленной березы, Ларсу пришлось действовать крайне осторожно. У него ушло полдня на то, чтобы освободить березу от зацепления с соседним деревом настолько, что лишь натянутая им веревка удерживала ее от падения. И пусть он не был лесничим и мало смыслил в поваленных бурей деревьях, теперь береза могла рухнуть только в одну конкретную сторону.

Пару дней он проводил утро в лесу, выслеживая жертву на почтительном расстоянии в неприметном мышино-сером спортивном костюме, который отлично сливался с окружающим пейзажем.

Какое же это было упоительное чувство! Казалось, будто мышь охотится на кошку. Постоянно начеку, на цыпочках пробираясь сквозь чащу и кустарник, он бесшумно выслеживал свою цель. Оставалось лишь дождаться, когда Шмидт подойдет достаточно близко к намеченному месту, чтобы нанести удар.

Несмотря на преклонный возраст, старик оказался удивительно бодрым — гибким, легким на ногу и, похоже, полным решимости бросить вызов возрасту и сохранить последние остатки жизненных сил, чтобы щедро тратить их на приобретенную им польскую красавицу. В этом смысле Ларс даже немного ему завидовал. Финансово независим, новенький «Порше» на парковке, голубоглазая красавица в постели, которая послушно исполняет любые капризы мужа. Но вопреки всем этим очевидным благам суровый факт оставался фактом: как только этот человек приблизится к тропинке у березы, его песенка будет спета.

Время от времени Ларс проверял, на месте ли электрошокер. Тот был полностью заряжен и готов к действию, так что оставалось лишь набраться терпения.

На четвертый день муж Дороты вопреки обыкновению припарковал свой «Порше» у самого края стоянки, выходившего на оживленное шоссе. Он нервно оглядывался по сторонам, словно кого-то ждал, постоянно посматривал на часы и пинал гравий под ногами.

Минут через двадцать на парковку въехало такси. Водитель притормозил перед господином Шмидтом, и из машины вышел пожилой мужчина.

Лучше всего последовавшую между двумя стариками сцену можно было описать как настоящую ссору. До Ларса доносились громкие неразборчивые крики; мужчины толкались, и издали это выглядело довольно жестоко. Второй мужчина даже замахнулся на Шмидта. Не будь у Ларса на объект своих планов, он бы обязательно вмешался и отчитал обоих драчунов.

Спустя десять минут приезжий отвесил Шмидту звонкую пощечину, выхватил телефон и запрыгнул обратно в ожидавшее его такси.

Картина была довольно сюрреалистическая, и Ларс, к своему неудовольствию, проникся сочувствием к будущей жертве. Насколько же тяжело лишать жизни человека, который только что выглядел столь раздавленным и несправедливо обиженным. Черт побери, почему под падающим деревом должен закончить свои дни именно Шмидт, а не этот наглый скандалист?

Ларс был уже готов поддаться раскаянию, но вовремя взял себя в руки. Он был человеком слова: если уж взялся за дело, доведи его до конца. К тому же аванс в триста тысяч крон обязывал — прямо сейчас эти деньги лежали на банковском счете в Варшаве и должны были разблокироваться в ту самую секунду, когда обнаружат тело.

При всей жалости к покойнику, его сострадание не простиралось столь далеко.

Он стал медленно приближаться к Шмидту, который в растерянности сделал пару кругов по площадке и замер, уставившись в одну точку.

Странное, гротескное зрелище: пожилой человек неподвижно стоял, слегка ссутулившись, а за редкими кустами у него за спиной по шоссе с грохотом проносился плотный поток машин.

Ларс огляделся вокруг. Поблизости никого не было — момент казался слишком идеальным, чтобы его упускать. «Зачем усложнять себе жизнь без крайней необходимости?» — подумал он. Один легкий толчок сквозь кусты... В конце концов, это запросто могло случиться во время потасовки с тем вторым стариком. Не раздумывая больше ни секунды, Ларс рванулся вперед и со всей силы вытолкнул мужчину из кустов прямо под колеса ревущего потока машин, под визг тормозов и беспощадный натиск сотен лошадиных сил, способных сокрушить всё на своем пути.

Ларс присел за кустами и зажмурился в тот момент, когда последовал удар. Когда до него донесся характерный скрежет сминаемого металла и отчаянные крики водителей, вовлеченных в массовое столкновение, он тихонько проскользнул к своей машине — став богаче еще на триста тысяч крон.

Вопреки ожиданиям, вдова Шмидт не выказала радости, когда он связался с ней тем же вечером и сообщил, что в новостях, как и планировалось, трагическую гибель ее мужа назвали возможным самоубийством. Вместо этого она холодно заявила, что обстоятельства изменились: брат покойного прибрал фирму к рукам, из-за чего ее финансовое положение после смерти мужа лишь ухудшилось. Оказалось, деверь месяцами ждал подобного повода, устав от бесконечных дрязг с братом.

Ларс сопоставил факты, и сцена на парковке обрела для него новый смысл. «Значит, тот тип из такси и был братом Шмидта», — подумал он. Однако волновать его чужие семейные неурядицы не должны были. У него самого был бизнес, который требовал доходов. Поэтому он прямо заявил Дороте Шмидт: если она немедленно не разблокирует триста тысяч крон, кое-кто очень сильно рассердится. ДАЖЕ ОЧЕНЬ сильно. И тогда она на собственном опыте поймет, что разницу между жизнью и смертью можно легко продемонстрировать одним легким надрезом сонной артерии.

Она поняла намек и театрально разрыдалась, но ее фальшивые рыдания встревожили Ларса.

Ему больше всего хотелось спросить ее напрямую: «Что нужно сделать, чтобы ты выполнила свою часть уговора?». Но он и сам знал ответ. Поэтому вместо этого произнес:

— Теперь ты, должно быть, хочешь избавиться от деверя? И что тебе это даст? Ты вообще имеешь право на наследство?

Судя по голосу, она обиделась. Конечно же имела, но пока деверь был жив, он оставался душеприказчиком и фактическим руководителем компании.

Знакомая история.

— Это обойдется тебе в кругленькую сумму, понимаешь? И никаких банковских гарантий. В твоем распоряжении наверняка есть имущество, которое можно быстро продать?

— Да, если моего деверя не станет.

— Тогда начинай распродажу прямо сейчас. Начни с «Порше» и личных вещей. А мы пока позаботимся о том, чтобы убрать этого придурка с твоего пути. Два миллиона за два трагических несчастных случая до пятницы. Договорились?

Ларс разузнал адрес деверя за городом и сразу отправился туда. Представившись адвокатом его невестки, он уже в прихожей выслушал порцию отборной брани в адрес покойного брата и его польской шлюхи-жены, ныне вдовы. Пока хозяин изливал душу, Ларс огляделся по сторонам и пришел к выводу, что тот живет один, а в роскошном холле нет никаких камер наблюдения.

Пока деверь увлеченно поливал брата грязью, Ларс вытащил электрошокер, не обращая внимания на протестующий взгляд мужчины, вкатил ему пару лишних разрядов и отступил на шаг, когда тот с тяжелым шлепком рухнул на выложенный шахматной плиткой пол холла.

Затем он тщательно протер шокер от отпечатков пальцев и попытался поднять тело.

Деверь оказался неподъемным, а глубокая борозда на гравии, оставшаяся после того, как Ларс волоком потащил его к своей машине, была слишком приметной.

Для верности он приложил его шокером еще раз, снова тщательно протер прибор и кое-как втиснул бездыханное тело в багажник.

По дороге к лесу он не раз мысленно чертыхался. Во-первых, злясь на то, что ввязался в эту дикую, абсурдную авантюру, а во-вторых, коря себя за неосторожность на открытой местности. Кто знает, насколько любопытны деревенские жители? Вдруг кто-то заметил, как он тащил безбилетного пассажира из дома? Мало ли, вдруг какой-нибудь любитель птиц засел за живой изгородью с биноклем? Вдруг объектив чьей-то камеры был направлен прямо на него, пока он заталкивал брата Шмидта в багажник и с шумом захлопывал крышку?

Он сокрушенно покачал головой. Ликвидация самого Шмидта была безукоризненной, не то что эта нелепая топорная работа. И всё же интуиция подсказывала ему, что всё обойдется. Должно обойтись. Главное, чтобы в теле оставались хоть какие-то признаки жизни — иначе судмедэксперты сразу почуют неладное, когда найдут его раздавленным под деревом. Несчастный случай не будет выглядеть убедительно, если бедолага испустил дух еще до падения ствола.

Судя по затянутому небу и раскачивающимся кронам деревьев, намечался не просто легкий ветерок. Вот-вот должен был хлынуть ливень, так что следовало поторопиться: размокшая земля отлично сохраняет глубокие следы, по которым криминалисты смогут прочитать всю историю как по раскрытой книге.

Криминалисты! Эти ищейки точно были порождением дьявола — уж это он твердо усвоил из многочисленных детективных сериалов.

Он припарковал машину на лесной просеке неподалеку от тропинки, где его дожидалась та самая береза, откинул крышку багажника и с первого взгляда понял: мужчина мертв. Даже когда он приник ухом к самым его губам, он не уловил ни малейшего дыхания. Под ладонью, прижатой к груди под рубашкой, сердце тоже не билось. Всё-таки он переборщил с разрядами шокера.

Он выругался про себя — почему он не был осмотрительнее? Ларс досадливо пожал плечами, но дело было сделано: в конце концов, в инструкции к шокеру не пишут, сколько именно разрядов требуется, чтобы отправить человека на тот свет. Или все-таки пишут?

Черт побери, и что теперь делать?

Вытаскивая тело, он проклял все свиные отбивные и стейки, которые при жизни так усердно наедал этот господин. По ощущениям в нем было никак не меньше девяноста пяти килограммов. Видела бы его сейчас бывшая женушка — как он ковыляет по лесу с трупом на плечах!

Сквозь тяжелое кряхтение он даже хмыкнул от этой мысли. Да уж, такое зрелище точно никто не назвал бы «скучным».

«И всё же, как быть дальше?» — размышлял он. Просто раздавить бездыханное тело березой нельзя. Эксперты моментально определят, что смерть наступила до падения дерева. Закопать его прямо здесь тоже не выйдет — инструментов у него нет, а если копать руками, он гарантированно оставит кучу улик.

Похоже, оставался лишь один выход: найти какую-нибудь яму или овраг и присыпать тело сухой листвой.

Ларс обливался потом, пока в его голове роились эти невеселые думы. Но вдруг его осенило, и решение показалось на редкость очевидным и изящным.

Зачем вообще городить весь этот огород? Почему просто не отвезти его обратно и не оставить там же, где погиб его брат? Если тело найдут в кустах у дороги, все решат, что несчастного хватил удар — умер от разрыва сердца и горя на том самом роковом месте, где расстался с жизнью его брат. Это же гениально! Да, если не считать того факта, что теперь придется тащить эту тушу обратно к машине, снова запихивать в багажник, везти на парковку и аккуратно укладывать на землю, надеясь остаться незамеченным.

Но сказано — сделано. Удача снова улыбнулась ему: на город опускались сумерки, и стоянка была абсолютно пуста.

Он отыскал лаз в зарослях, где на ветках всё еще сиротливо покачивалась полицейская лента, и аккуратно уложил тело лицом вниз — так, чтобы оно было обращено к темному пятну на асфальте, где оборвалась жизнь его брата и где снова нескончаемым потоком мчались машины.

Оглядевшись, Ларс отметил, что его следы на взрыхленной земле едва заметны, да к тому же с неба уже закапал мелкий дождик. За пару часов ливень надежно смоет все отпечатки — в этом он не сомневался.

Он развернулся, отряхнул ладони и сделал пару шагов к своему автомобилю. Он был чрезвычайно доволен своей находчивостью и тем, как ловко выкрутился из сложной ситуации.

И тут случилось непредвиденное.

Прямо у него за спиной, в кустах, «труп» закашлялся. Он сделал глубокий, судорожный вдох — так вдыхает человек, который долго пробыл под водой и наконец вынырнул на поверхность.

Боже всемогущий, как же он перепугался!

Полчаса спустя он уже в третий раз тащился по лесной тропе с девяностопятитилограммовой ношей на плечах. На сей раз он ограничился всего одним разрядом и первым делом убедился, что объект дышит. Лежи этот упрямец тихо в кустах у парковки, Ларс мог бы прикончить его на месте вторым разрядом шокера и там же оставить. Но поскольку тот начал брыкаться, хрипеть и размахивать руками, следы борьбы были бы слишком очевидны, а это рушило весь план. Главное правило его бизнеса гласило: смерть должна быть похожа на несчастный случай, иначе рано или поздно его вычислят.

А значит, у них не оставалось иного пути, кроме как вернуться к той самой березе в лесу — если он, конечно, умудрится отыскать ее в этой темноте.

Газетные статьи о трагической гибели братьев Шмидт вышли на редкость сенсационными, и Ларсу стоило немалых усилий сдержать себя, чтобы не вырезать их на память. Если верить прессе, старший брат сначала покончил с собой, бросившись под колеса автомобилей. После этого младший бесследно исчез, и лишь почти два месяца спустя его нашли раздавленным под березой.

Следователи были в полном замешательстве: определить точное время смерти младшего брата оказалось непросто, да и слишком многие обстоятельства противоречили друг другу. Одна взбалмошная соседка уверяла, будто видела погибшего живым спустя несколько часов после того, как в новостях объявили о самоубийстве его старшего брата, но полной уверенности у нее не было. К тому же с тех пор прошло целых восемь недель.

Версий строилось великое множество.

Самая правдоподобная сводилась к тому, что старший брат убил младшего из-за серьезных разногласий в бизнесе, а затем, сгорая от стыда или отчаяния, наложил на себя руки. По мнению следствия, он заранее подпилил старый ствол, чтобы тот упал в нужный момент, и как-то заманил брата на траекторию падения. Версию об умышленном убийстве подкрепляла и поза трупа. Ляг ствол дерева сам по себе, тело никак не могло бы оказаться в таком противоестественном положении.

Ларса тешило то, что лишь он один знал, как всё произошло на самом деле. Дерево упало безупречно, но бедолага очнулся от сильнейшего удара и вовсе не собирался умирать от полученных травм. Ларсу пришлось усесться на ствол и качаться на нем взад-вперед, пока не стемнело и из упрямца не вылетели последние остатки жизни. Воспоминания были не из приятных, но какая теперь разница — дело сделано, и скоро всё это сотрется из памяти. Тем более что времени с тех пор утекло немало.

По сравнению со Шмидтами, заказ, полученный им в другом салоне, оказался куда проще. Ему предстояло столкнуть мужчину под пригородную электричку, но тот умер сам от инфаркта ровно за двадцать секунд до того, как Ларс успел бы его толкнуть.

Еще проще вышло с четой Саксенхольд: он выманил у супругов по полмиллиона аванса за ликвидацию друг друга, а затем организовал их одновременную гибель в аварии на обледенелой дороге.

Да-да, с последними всё вообще прошло как по маслу. Хватило двадцати минут в их гараже в Рунгстеде, чтобы заменить зимнюю резину на летнюю.

Был ли это суицид? — гадала пресса. Как бы то ни было, на сложенных в углу гаража зимних шинах не осталось никаких отпечатков пальцев, способных помочь следствию. На том дело и закрыли.

Теперь Ларс мог позволить себе немного сбавить обороты. Заказные убийства принесли ему несколько миллионов. На его счету в банке уже лежало семьсот пятьдесят тысяч крон, а остальные сбережения, за вычетом двадцати пяти тысяч, которые он всегда носил в портмоне, были надежно рассредоточены по зарубежным счетам.

Он исправно платил налоги со своих вкладов, декларируя доходы как оплату за консультационные услуги. Ларс стряпал фальшивые счета для несуществующих иностранных фирм, прекрасно понимая: в стране, где министерство налогообложения в последние годы только и делало, что вставляло палки в колеса собственным сотрудникам, никто не станет дотошно проверять доходы рядового консультанта средней руки. Главное — не шиковать, и тогда можно жить спокойно и в достатке. Сколько раз он слышал о преступниках, которые погорели на безумных тратах! Сам он так глупо рисковать не собирался — это было не в его стиле.

Нет, он потихоньку копил на безбедную и яркую старость в каких-нибудь теплых краях.

Таков был его план.

Еще четыре-пять заказов в год в течение ближайших восьми-десяти лет, и на склоне лет он будет кататься как сыр в масле. Найдет себе молодую жену, купит яхту. В общем, получит всё то, что заставляет сердце биться немного дольше, чем у среднестатистического датчанина.

Прошли больше девяти месяцев с тех пор, как он в последний раз грелся в уютной атмосфере салона Франсуа, и их встреча получилась бурной. Объятия сменялись укоризненными минами по поводу его долгого отсутствия, а затем — новыми объятиями. О да, Франсуа действительно скучал по нему.

— Ох, это так романтично, что ты постоянно в разъездах, Мишель! — щебетал он, отодвигая кутикулу на пальцах Ларса. — Но и у нас тут, признаться, жизнь била ключом. Пока ты странствовал по миру, я пережил один шок за другим. Такое чувство, будто я притягиваю несчастья!

Он положил руку на грудь — ему явно понадобилась секунда, чтобы взять себя в руки.

— Сначала у Гиты муж, Франк, утонул возле их летнего дома в Рогелейе — после этого я ее полгода не видел. Потом этот ужасный случай с мужем Дороты Шмидт и его братом. Ты, наверное, уже не помнишь, но я рассказывал тебе про нее — это та, у которой был жуткий старый муж.

Он поежился и вжал голову в плечи.

— Муж Дороты бросился под машины, а его брата нашли мертвым под деревом. Писали, что это убийство и самоубийство. Это так жутко, мне даже кажется, будто я сам невольно запустил всю эту цепочку событий. Эти несчастные вдовы ведь обе мои клиентки!

Ларс откинул голову на раковину, чтобы Франсуа смыл шампунь, и прикрыл глаза. Он не видел причин вступать в разговор без крайней необходимости.

— А потом, Мишель... зимой случилось то, от чего меня до сих пор бросает в дрожь. Представляешь, Молиза и Герт Саксенхольд погибли в автокатастрофе из-за гололеда! — От волнения его пальцы стали слишком сильно массировать кожу головы Ларса. — Ужас, мне даже думать об этом страшно. Разве это не кошмар?

— Кошмар, согласен. Напомни-ка, а это кто такие?

Франсуа убрал руки. — Не притворяйся, будто не помнишь Молизу и Герта Саксенхольд! Это же те самые супруги, каждый из которых по секрету признавался мне, что мечтает отправить вторую половинку на тот свет. Мы с тобой еще шутили на эту тему. — Он помахал ладонью перед лицом, нагоняя воздух. — Боже, что я несу. Сказал «шутили»... какое ужасное слово в таком контексте!

Ларс задумался. Возможно, он действительно слишком усердно «проредил» клиентуру Франсуа, но ведь именно здесь ему подворачивались самые легкие заказы. Они буквально сами шли к нему в руки. В других местах ему приходилось неделями выслеживать жертв, чтобы понять, за какую ниточку дернуть, а тут всё подавалось на блюдечке. Но отныне следовало поберечься. Франсуа придется обойтись без него — в этот салон за новыми клиентами Ларс больше ни ногой.

— Как думаешь, Мишель, это судьба? Ты веришь в судьбу? — продолжал доноситься голос сверху. — Или я действительно приношу несчастья? Пожалуйста, не говори мне этого, если думаешь так же.

Ларс отмахнулся. Он пожал плечами и снисходительно рассмеялся: — Глупости, Франсуа. В жизни постоянно случаются подобные вещи. Странные совпадения, череда похожих событий, которые кажутся взаимосвязанными, но на деле это почти никогда не так. Чистая случайность, что эти трагедии произошли именно с твоими клиентами. Уверен, больше такого не повторится, могу тебя заверить.

«Ой», — мысленно осекся он. Слово «заверить» было, пожалуй, не самым удачным.

— Ну как ты можешь меня заверять, Мишель, — отозвался Франсуа и вдруг прекратил массаж. Его пальцы замерли в волосах Ларса, словно он погрузился в глубокое раздумье. Ларс почувствовал, как по спине пробежал холодок.

— Знаешь, странно, что мне это раньше не приходило в голову, — тихо произнес парикмахер. — Но ведь с тем же успехом несчастья можешь приносить ты.

Ларс секунду помедлил с закрытыми глазами, собираясь с мыслями. Затем открыл их и с наигранным изумлением уставился на Франсуа:

— Я? Что ты имеешь в виду? С какой стати?

— Да потому что ты оказывался здесь всякий раз, когда заходила речь о мужьях и женах, мечтавших избавиться друг от друга.

«Осторожнее со словами», — предупредил себя Ларс, прислушиваясь к ощущениям от пальцев Франсуа на своей макушке. Парикмахерские руки были опасными свидетелями. Сейчас нужно было заставить их вернуться к работе и не дать Франсуа углубиться в свои подозрения.

— Ну, я же не знаю, что тут у тебя происходит, когда меня нет, — усмехнулся он. — И вообще, Франсуа, это всего лишь забавные совпадения, не бери в голову. Ни ты, ни я к этим смертям отношения не имеем, и слава богу! Перестань накручивать себя. Ты явно перечитал детективов.

Франсуа отступил на шаг.

— И всё же скажи мне одну вещь, Мишель. Ты утверждаешь, что пропадал всю осень, зиму и вплоть до Пасхи. Но где конкретно ты был? Судя по цвету лица, явно не на югах. Тогда где же?

Ларс приподнял голову от раковины, чувствуя, как намок воротник под полотенцем. Тон Франсуа разительно изменился, и этот новый тон Ларсу очень не нравился.

— О, я сменил несколько мест. Зимой успел пожить и в Финляндии — тоска смертная, скажу тебе. Шесть недель в Тампере, это их второй по величине город. Уж там-то точно не загоришь.

Он широко улыбнулся своему отражению в зеркале, рассчитывая, что эта финская глухомань, где он когда-то случайно провел пару невыносимо скучных часов во времена своей юности, была последним местом на земле, о котором такой человек, как Франсуа, мог иметь хоть какое-то представление.

Но он просчитал со своей стороны.

— Боже, какое совпадение! — воскликнул Франсуа. Эти слова прозвучали как удар в спину и вызвали настоящую панику в душе Ларса.

— Вот уж действительно совпадение так совпадение, просто с ума сойти! Моя бабушка жила в Тампере. В детстве я бывал там чаще, чем в любой другой стране. Раз двадцать, наверное, туда ездил.

Ларс лихорадочно искал, на какую тему перевести разговор. Сказать что-нибудь мастерам в зале. Спросить о ремонте или о том, сколько может стоить антикварная коллекция старых парикмахерских принадлежностей Франсуа и вон то бюро из красного дерева со старинной пишущей машинкой «Гермес». Обсудить наряды клиенток, машины за окном, запах косметических средств — но мысли путались. Язык словно прилип к нёбу, а мозг лихорадочно работал вхолостую.

— Да уж, надо же... — выдавил он наконец севшим голосом. Откашлялся и повторил: — Невероятное совпадение. Твоя бабушка действительно жила в Тампере?

Франсуа кивнул своему отражению.

— Да, но она умерла, так что последние десять лет я там не бывал.

Ларс кивнул в ответ. «Слава богу», — пронеслось в голове.

— Ну, я этой зимой почти не выходил в город, — добавил Ларс. — Если честно, видел только экран компьютера, за который меня усадил заказчик.

Позади него воцарилось молчание. Очень тяжелое молчание.

Ларс посмотрел в зеркало, стараясь сохранить безмятежную улыбку. Когда его взгляд встретился со взглядом Франсуа, он заметил в глазах парикмахера нечто такое, что не предвещало ничего хорошего.

— Но фонтан перед ратушей ты ведь наверняка видел, правда?

Ларс постарался пожать плечами как можно непринужденнее: — Разве там есть фонтан? Ну, может, и есть.

«Осторожнее», — вновь приказал он себе.

— Ну ладно, а гирлянды с золотыми звездами, которые всю зиму висят над главной улицей? Разве они не великолепны?

Неужели это ловушка? Неужели этот жеманный парикмахер решил вывести его на чистую воду? Неужели в его маленькой, подкрашенной тушью голове скрывается нечто большее, чем просто любовь к сплетням и пустому кокетству?

— Видел ли я их? — протянул он, заметив, как Франсуа едва заметно пожал плечами — обычно это означало, что разговор близок к завершению. — Ну да, кажется, видел. — Он кивнул. — Да, очень красиво, насколько я помню.

Он откинул голову назад, давая понять, что процедуру пора заканчивать. В конце концов, он платит деньги и не намерен тратить время на пустую болтовню.

Но Франсуа медлил. Взгляд его потемнел, а улыбка стала натянутой.

Прошло не меньше десяти секунд, прежде чем его пальцы снова коснулись волос Ларса. По мнению Ларса, пауза затянулась.

Слишком, слишком сильно затянулась.

Что ж, тем хуже для Франсуа.

— Я уверен, Стуре, он как-то замешан в этих смертях. Абсолютно, на сто процентов уверен. Ох, как бы мне хотелось, чтобы ты не уезжал на эти Пасхальные праздники! Неужели тебе обязательно ехать именно в этом году?

Франсуа убрал руки Стуре и поднялся с мягкого дивана. Вечно тот лез обниматься в самый неподходящий момент, когда нужно было обсудить что-то действительно важное. Это просто бесило.

— Ты же знаешь, для моих родителей это святое — чтобы вся семья Йёнссон собиралась за пасхальным столом в Истаде. Они поддерживали меня во всем, даже когда мы съехались, так что теперь моя очередь проявить уважение. Может, ты всё-таки поедешь со мной за компанию, дорогой? Чего тебе киснуть в этой квартире все праздники?

— В квартире? — Франсуа фыркнул и демонстративно обвел взглядом гостиную. — У меня вообще-то есть салон! Когда мне еще устраивать генеральную весеннюю уборку, если не в отсутствие персонала? Когда разбираться с предложениями поставщиков за последние месяцы? Когда, в конце концов, читать журналы с новыми трендами причесок?

Франсуа вздохнул. Ему совсем не хотелось оставаться одному, но раз уж ничего нельзя было поделать...

— Стуре, всё в порядке, — продолжил он. — Конечно, поезжай к своим, так и надо. Это я просто глупости говорю. Но сегодня Мишель был ужасно странным. Ни на один вопрос толком не ответил. Он вел себя совсем не так, как обычно.

Франсуа покачал головой и прикусил верхнюю губу.

— А еще мне очень не понравилось, как он посмотрел на меня, когда расплачивался. Словно насквозь меня взглядом сверлил. Прямо жуть берет.

— По-моему, у тебя просто разыгралось воображение, — мягко сказал Стуре, увлекая его обратно на диван. — Я всегда говорил: фантазия у тебя богатая.

Франсуа заглянул любимому в глаза. В них царило абсолютное, безмятежное спокойствие. Голубые и умиротворяющие, они действовали безотказно. Противиться этому было невозможно.

— Ты правда так думаешь?

— Конечно. Ступай на работу, дорогой, всё хорошо, уверяю тебя. Ты просто переволновался из-за этих несчастных случаев с твоими клиентами. На твоем месте любой бы занервничал.

Оба дружно рассмеялись.

Действительно, глупо было жаловаться на обилие смертей человеку, который работал садовником на кладбище.

Франсуа заметил темный автомобиль, резко вывернувший из-за угла, но поначалу не понял, что тот несется прямо на него, стоявшего на тротуаре. Наверняка тут бы Франсуа и пришел конец, если бы не счастливое провидение в лице пожилой дамы: она закричала во всё горло, заставив Франсуа обернуться и в последний момент отскочить в спасительную арку ворот.

Затаив дыхание, он смотрел вслед машине, которая с визгом шин вернулась на проезжую часть и скрылась за углом. Он поверить не мог в случившееся. Автомобиль даже не притормозил. Он просто спешил скрыться, и спешил потому, что водитель намеренно пытался его убить. Это была новенькая, сверкающая лаком БМВ — из тех, на каких разъезжает вся столичная элита в деловых костюмах, за исключением одной мелкой детали: номерные знаки были заклеены черным скотчем.

«Меня хотели убить», — эта мысль набатом стучала у него в голове. Она продолжала крутиться там и десять минут спустя, когда он вошел в салон и рассеянно кивнул сотрудникам. Да и потом, когда он с натянутой улыбкой принимал первых клиентов, пытаясь казаться спокойным, этот кошмар не отпускал его. К счастью, посетители не заметили, как дрожали его руки, порхая с ножницами у их ушей.

Вообще, в тот день ему даже не приходилось прилагать усилий при стрижке: пальцы сами по себе мелко дрожали в такт движениям ножниц.

В тот день Франсуа думал о смерти. Обычно он этого не делал — ведь он был в самом расцвете сил. Он привык думать о красоте! О любви! И вдруг случается такое. Он думал о боли, которая предшествует кончине, и о пустоте, которая наступает после. Страх проник в каждую клеточку его мозга. Только теперь, в тридцать четыре года, он осознал, что смерть может настигнуть человека в один миг, вопреки всем предостережениям, правилам безопасного секса и полному отказу от наркотиков и прочей дряни.

«Надо позвонить Стуре, — решил он, — пусть даже он в Истаде. Мне необходимо поговорить с кем-то разумным о поведении Мишеля, о том странном выражении его лица, когда он расплачивался».

Чем больше он размышлял о странностях Мишеля, тем сильнее убеждался, что они напрямую связаны с тем жутким покушением, когда БМВ едва не раздавила его на тротуаре. Навязчивая мысль не давала ему покоя: была ли связь между безумным водителем БМВ и его постоянным клиентом Мишелем?

Но что он мог предпринять? Нельзя же просто делать вид, будто ничего не произошло. Идти в полицию с одними лишь подозрениями? Станут ли они слушать, или это только усугубит его положение? Вдруг полицейские предъявят Мишелю его обвинения, и если ничего не подтвердится, а убийцей и правда окажется Мишель, решивший теперь добраться до него самого, то не подставит ли он себя под еще больший удар?

Франсуа сдержанно и точно изложил всё своему возлюбленному. Он звонил из крошечной кухни в подсобке салона.

— И в довершение всего, извини за выражение, это была какая-то паршивая БМВ! Представляешь ли ты себе более банальный и жалкий способ расстаться с жизнью? — так завершил он свой драматический рассказ.

— Ты разглядел водителя? Уверен, что это был именно тот Мишель? — спросил Стуре.

— Послушай, Стуре. Будь я уверен в этом на все сто процентов, я бы уже давно набрал полицию. У меня ведь нет твердых доказательств.

— Тогда позвони своему физиотерапевту.

— Мике? Зачем это?

— Потому что он встречается с Мортеном Холландом.

— Мортеном? Этим толстяком? А он-то тут при чем?

— Мортен снимает комнату у одного полицейского из управления, и Мика хорошо с ним знаком. Может, попросим Мику расспросить этого копа, чтобы тот пробил по Центральному реестру автотранспорта, какая машина числится за Мишелем? У тебя есть адрес Мишеля, чтобы было от чего отталкиваться?

Франсуа нахмурился, почувствовав, как взмокли подмышки. — Удивительно, что ты спрашиваешь об этом, Стуре. Я сегодня утром проверил его карточку клиента, но она оказалась пустой. Готов поклясться, что в его первый визит я всё записал, но сейчас в базе нет никаких данных. Вообще ничего.

Он почувствовал, как завис на том конце провода Стуре. Да уж, нормальным это никак нельзя было назвать. По крайней мере, для салона Франсуа.

Спустя пару часов после закрытия, убрав пылесос и подшив последние счета в папку, он сполоснул лицо и голову прохладной водой и устало опустился в свое старое парикмахерское кресло с коваными деталями и хромированными педалями, регулирующими высоту и наклон спинки. Это кресло досталось ему в наследство от тети.

Он обожал полулежать в нем с откинутой спинкой, разглядывая старинное бюро с пишущей машинкой и видавший виды металлический сушуар. Сама мысль о том, сколько людей когда-то смывали здесь повседневные заботы и наводили марафет перед праздниками под этим самым сушуаром, вызывала у него улыбку. К слову, прибор до сих пор отлично работал. Настраивать его было хлопотно, грел он чересчур сильно, но от него веяло приятным умиротворением и ностальгией. Это было лучшее место, чтобы предаться воспоминаниям о детстве, когда он давным-давно играл с париками в салоне своей тетушки.

Журнал с модными стрижками в руках, сушуар на умеренном прогреве, спинка кресла наполовину откинута — и все мрачные мысли и дневные тревоги мгновенно улетучились.

Спустя всего несколько минут после того, как Франсуа запер салон, он услышал приглушенный бой часов на ратуше, пробивших одиннадцать. Звон смешался с тихим приветствием и приглушенным урчанием работающего на холостых оборотах автомобильного мотора. Голос, мягко произнесший «Привет, Франсуа», заставил его содрогнуться. Он мгновенно узнал этот голос, и его сердце бешено заколотилось.

Он едва не лишился чувств.

Франсуа быстро огляделся по сторонам: улица казалась вымершей, если не считать велосипедиста, только что промчавшегося мимо. Метрах в двухстах впереди маячили редкие фигурки пешеходов, похожие на крошечные точки, а больше никого вокруг не было. Тьма сгущалась. Перцовый баллончик, который он купил десять лет назад в Нью-Йорке и по привычке таскал с собой, наверняка давно пришел в негодность. Иными словами, он был беззащитен. Совершенно беззащитен. Кто услышит его крик? Единственным оружием были его ухоженные ногти, но сейчас они казались весьма ненадежной защитой.

Он медленно обернулся, готовый закричать от ужаса и бессилия, ожидая увидеть зловещую черную БМВ, готовую раздавить его в лепешку.

Но за рулем сидел широко улыбающийся Мишель — и сидел он в очаровательном черно-белом кабриолете «Мини Купер». Точно таком же, на какой они со Стуре вечно заглядывались во время прогулок по Егерсборг-алле.

— Привет, Франсуа! Узнал тебя по сумке, — весело крикнул Мишель. — Мне как раз на север, подвезти тебя?

Так, ладно. У Мишеля «Купер», а не БМВ. Какое же это было облегчение! У Франсуа буквально отлегло от сердца, и ему даже стало немного стыдно за свои дикие подозрения.

Тем не менее, Франсуа решил перестраховаться и покрепче прижал к себе сумочку — он всегда так делал, когда чувствовал себя загнанным в угол. Не то чтобы он действительно боялся, вовсе нет. Просто ситуация неприятно напоминала те времена, когда он относился ко всем с подозрением, за что его постоянно критиковали. В те годы он еще не обрел себя и вечно пытался разглядеть свое истинное «я» в глазах окружающих.

— На север? — переспросил он, лихорадочно пытаясь выиграть время и придумать предлог для отказа.

В этот момент пассажирская дверь «Купера» распахнулась.

— Доедешь за десять минут. Нам ведь по пути. Твоя квартира в Шарлоттенлунне, верно? На Егерсборг-алле, если не путаю?

Франсуа кивнул и наклонился к открытой дверце: — Да, всё правильно. А ты где живешь, Мишель? — спросил он, заглядывая в салон.

— Разве не помнишь? У тебя же есть моя карточка клиента.

Франсуа медленно покачал головой, пока Мишель копался во внутреннем кармане куртки.

— Вот, держи, — произнес он, протягивая визитку.

Франсуа взглянул на нее. Внизу значилось «Рунгстед», чуть выше — Страндвейен, номер дома, телефон, адрес электронной почты, а посередине изящным каллиграфическим шрифтом было выведено: Мишель де ла Мотт.

— Боже, какое изысканное имя! — невольно вырвалось у Франсуа. Он быстро скользнул на переднее сиденье и захлопнул дверцу.

Франсуа с удовольствием откинулся на кожаное сиденье. Изнутри «Мини Купер» оказался ровно таким же роскошным, каким он его себе представлял. Будь эта машина парнем, он бы без колебаний выставил Стуре за дверь прямо сегодня. Всё было безупречно: спидометр, рычаг коробки передач, красная кожаная отделка. Даже кнопка бардачка — шедевр дизайнерской мысли!

Он нажал на нее, любуясь тем, как плавно опускается крышка.

Внутри почти пустого бардачка лежали документы с логотипом прокатной компании. Там отчетливо виднелось название — «Герц».

— Ты взял машину в прокат? — Он едва успел задать этот вопрос, как понял, что совершил роковую ошибку. Но было уже поздно.

Он лишь почувствовал, как Мишель несколько раз резко ткнул его в бок чем-то острым, и невыносимая боль разлилась по грудной клетке. Затем сознание угасло.

Первым делом, когда он очнулся, он почувствовал, что его язык неестественно завалился набок, а кожа лица саднила и казалась стянутой, словно маска.

Секундой позже навалилась резкая боль в спине и шее. Осмотревшись, он понял, что намертво привязан к старинному парикмахерскому креслу в собственном салоне. Рукава его любимого мохерового свитера были туго натянуты под подлокотниками и связаны сзади, а шнурки на его ботинках были накрепко сплетены друг с другом.

«Он нашел ключи у меня в сумке и запер меня здесь», — с ужасом подумал он. Сердце бешено колотилось в груди. Он попытался извернуться, но его собственный кожаный ремень был обернут вокруг спинки кресла и туго затянут на животе. Он почти не мог пошевелиться и не мог закричать: глубоко в горле торчала тряпка, а рот был туго перевязан прекрасным шелковым платком, который Стуре с таким трудом раздобыл для него в Марракеше.

— Прости, что пришлось немного подпортить твою одежду, но нам ведь не нужны лишние следы на твоем теле, которые могли бы заинтересовать полицию?

Франсуа испуганно замотал головой. Он не понимал, к чему клонит Мишель, и от этого ему становилось по-настоящему жутко.

— И всё-таки у меня получилось, — произнес стоящий над ним Мишель. — А ты крепкий орешек, не ожидал. Но бог любит троицу, а на четвертый раз удача улыбнулась мне. Теперь ты в моей власти.

«На четвертый раз?» — Франсуа не понимал, о чем он говорит, да ему было и плевать. Единственное, чего он хотел, — это спастись.

Но как?

— У тебя такой озадаченный вид. Хочешь знать, от чего ты сегодня спасся? Первый раз был утром, когда ты шел в салон. Ты заметил мою БМВ — я это отлично видел в зеркало заднего вида, тебе просто повезло, что тебя криком предупредили. Второй раз — вечером: я уже взял тебя на мушку на дороге, но тут из переулка выскочил велосипедист и вынудил меня затормозить. Третья попытка была час назад, на шоссе, когда ты лежал без чувств. Я наклонился, чтобы открыть пассажирскую дверь и вытолкнуть тебя на ходу. Я выжал под сотню на Люнгбювейен под одним из мостов — ты бы гарантированно разбился насмерть или попал под колеса идущих следом машин, но тут прямо за мной пристроился патруль. Они не отставали, пока я не сбросил скорость и не свернул на Харальдсгаде. Слава богу, не остановили для проверки.

Ну и четвертый раз — только что, когда я оголил провода и засунул тебе под носки. Но и от этого ты не умер, представь себе, а только пришел в себя. Ну и живучий же ты, Франсуа, никогда бы не подумал! И знаешь, чем закончился мой маленький физический эксперимент?

Он посмотрел на Франсуа и рассмеялся — но в этом смехе не было ничего от прежнего дружелюбного клиента. Это был леденящий душу, злобный хохот.

— Пробки вышибло! Представляешь, у тебя стояли предохранители на 10 ампер вместо шестнадцати! И зачем ты используешь десятиамперные пробки, когда в щитке лежит целая коробка шестнадцатиамперных, а, глупенький Франсуа? Впрочем, не отвечай, ты всё равно не можешь.

Он снова рассмеялся.

— Но теперь-то я их заменил.

Франсуа посмотрел ему прямо в глаза. Неужели этот человек окончательно лишился рассудка? Он выглядел безумным и в то же время пугающе решительным. Сомнений в его намерениях не оставалось: он явно собирался сделать с ним то же, что уже проделывал с другими. Почему же Франсуа не доверился собственной интуиции? Ведь у него мелькала эта мысль! Как он позволил себя одурачить?

Франсуа опустил взгляд и к собственному удивлению отметил, как спокойно он держится. «Я просто не хочу умирать, вот и всё», — на удивление хладнокровно подумал он, принимаясь медленно и методично тереть ботинки друг о друга.

Узел на шнурках держался крепко, а вот сами туфли были хлипкими, и он это прекрасно знал. Когда-то они стоили целое состояние — тысяч шесть с половиной крон за новые, но Франсуа они достались за копейки на блошином рынке в Париже. И хотя кожа на них изрядно истончилась, дефекты долгое время удавалось маскировать кремом для обуви и тщательной полировкой. Он носил их уже четыре года, и все в его кругу знали эти туфли, потому что он за ними бережно ухаживал. Но пару недель назад его обувщик вынес вердикт: ремонту не подлежат. Нашлись бы у Франсуа лишние шесть с половиной тысяч на новые туфли? Конечно нет. И сейчас он был этому несказанно рад.

— Сидишь и ерзаешь, как девчонка, которую никто не приглашает на танец, — усмехнулся Ларс, доставая из кармана куртки какой-то прибор и включая его. — Да-да, ты уже близко познакомился с этой штучкой сегодня, и скоро испытаешь ее действие в последний раз. А дальше снотворное, которым я накачал тебя, пока ты спал, сделает всю остальную работу. Мы ведь не монстры какие-то, верно?

«Нет, ты именно монстр», — с горечью подумал Франсуа, чувствуя, как в нем закипает ярость — такая же, какую он испытал в школе, когда его впервые обозвали педиком. Тот одноклассник, к слову, больше никогда в жизни его так не называл.

— Вынужден огорчить тебя, Франсуа, но сегодня ты покончишь с собой. Как только ты начнешь засыпать, я сниму путы, и полиция найдет тебя тихо и мирно почившим в твоем любимом кресле под этим старым жужжащим сушуаром. — Он протянул руку к куполу, подставляя ладонь под струю теплого воздуха. — Идеальная картина.

Он ухмыльнулся: — Ты, наверное, думаешь, что люди удивятся твоему самоубийству? Ошибаешься, Франсуа. Никто не удивится, когда наружу выплывет вся правда о тебе. Ведь ты, оказывается, хладнокровный убийца! Кто бы мог подумать, а? Такой элегантный стилист — и вдруг наемный киллер, устраняющий супругов своих богатых клиенток ради наживы. Какая бизнес-модель! Да, ты изрядно разбогател на этом деле. Но потом тебя замучила совесть. Ты просто не смог с этим жить. По-моему, отличный мотив для самоубийства. И как же это удобно для меня: и концы в воду, и главная угроза устранена за один раз. А твои клиентки уж точно будут держать язык за зубами — кому охота за решетку?

Франсуа на мгновение перестал тереть ботинки, пытаясь порвать истонченные петли для шнурков. Неужели это тот самый человек, с которым они столько раз шутили и смеялись? Человек, которого он превратил из гадкого утенка в прекрасного лебедя. И ради чего? Лебедем тот стал лишь снаружи, оставшись внутри всё тем же уродливым, гадким утенком.

Франсуа снова принялся аккуратно и незаметно тереть ботинки друг о друга, стараясь не привлекать внимания Мишеля. Его мозг лихорадочно пытался понять, как именно Мишель собирается состряпать эту ложь, но думать мешало снотворное, которое уже вовсю давало о себе знать.

«Давай же, рвись, чертова кожа!» — умолял он мысленно, не сводя глаз с шокера.

Мишель склонился к нему: — Ты выглядишь очень уставшим, Франсуа. Вижу, таблеточки действуют. Что ж, засыпая вечным сном, ты можешь поразмышлять о том, как ловко я докажу твою вину. Видишь ли, я уже...

Посреди этой фразы Франсуа почувствовал, что кожа на ботинке наконец лопнула. Резким, отчаянным движением он высвободил ногу и правой ступней нажал на педаль под сиденьем, откидывающую спинку кресла. Падая назад, он изо всей силы пнул Мишеля в подбородок. Раздался хруст зубов, и мужчина с диким воплем полетел навзничь.

Кроме резкого стука, с которым голова Мишеля ударилась об пол, снизу не донеслось ни звука. Франсуа прислушивался и одновременно изо всех сил тянул за рукава. Наконец они вытянулись настолько, что он смог высвободить одну руку.

Затем он просунул руку под ворот и дотянулся до ремня на животе. Стоило расстегнуть пряжку, как он без труда высвободил вторую руку и распутал рукава.

Наконец-то он развязал шелковый шарф Стуре. Выплюнув кляп, он уставился на неподвижно лежащее на полу тело. Из-за действия таблеток у Франсуа двоилось в глазах. Нужно было срочно бежать, пока Мишель не пришел в себя, ведь в таком состоянии он не сможет оказать никакого сопротивления. Главное — забрать шокер.

Франсуа наклонился, подобрал прибор и швырнул его через весь зал. Шокер со свистом улетел под стойку администратора.

Собрав последние силы, он вернул спинку кресла в вертикальное положение и затащил тяжелое бесчувственное тело Мишеля на сиденье. Он привязал его точно так же, как был привязан сам, а напоследок вытащил бумажник из его внутреннего кармана.

«Надо выяснить, кто он такой, чтобы сдать его полиции», — подумал он, чувствуя, как силы окончательно покидают его. Из-за двоящегося зрения он едва понимал, где находится. Стены поплыли. Цвета начали смешиваться в сплошное пятно.

«Мне нужен воздух, надо выйти на улицу, иначе я отключусь», — мелькнуло в голове, и он, пошатываясь, поковылял к выходу. Несмотря на полуобморочное состояние, он обернулся у самой двери, чтобы убедиться: его несостоявшийся убийца по-прежнему надежно привязан к креслу под куполом горячего, монотонно жужжащего сушуара.

«Достать телефон, набрать полицию», — было его последней мыслью, когда он кубарем скатился с тротуара прямо на проезжую часть.

Донесшийся до него визг тормозов он еще услышал, но потерял сознание до того, как последовал удар. Снотворное окончательно погрузило его во тьму.

— Привет, Франсуа, это я, — услышал он голос откуда-то издалека.

Франсуа слышал чей-то голос словно издалека. Он открыл глаза. Резкий свет потолочных ламп ослепил его, и ему пришлось прищуриться. Лишь постепенно он понял, где находится.

Стуре склонился над его кроватью, глядя на него с непривычной тревогой. Рядом стояла неулыбчивая медсестра и монотонно кивала кому-то в дальнем углу палаты. Всё остальное тонуло в ослепительной белизне.

— Я в больнице? — спросил он.

Стуре кивнул: — Да, ты пролежал здесь пять дней.

— Пять дней?

— Мы всё знаем, Франсуа, — серьезно произнес Стуре.

Франсуа облегченно вздохнул. «Слава богу».

— И, как видишь, мы здесь не одни.

По знаку медсестры вперед выступил мужчина и встал рядом со Стуре. На врача он похож не был: ему явно не помешало бы подстричься, а его кожаная куртка была заношена до дыр, но при этом от него исходило неоспоримое обаяние.

— Меня зовут Гордон Тейлор. Я комиссар полиции из убойного отдела Копенгагена. Вы владелец салона «Франсуа» и ваше настоящее имя Йенс Сёренсен?

При звуках своего настоящего имени он поморщился, но всё же кивнул. Может, ему вообще полагается награда?

— Вас доставили сюда с травмами и убойной дозой снотворного в крови. Если бы не переливание крови во время операции, вы бы вряд ли выжили.

Франсуа покачал головой. Повезло же, ничего не скажешь.

— Вы вообще собирались умирать, Йенс Сёренсен, или передумали в самый последний момент? Не потому ли вы бросились на улицу? Рассчитывали, что на свежем воздухе действие таблеток ослабнет?

Франсуа нахмурился. Что за чушь он несет?

— Мы понимаем, что вы были загнаны в угол и напуганы. И это вполне объяснимо, учитывая объем улик, собранных против вас.

Франсуа решительно ничего не понимал. — Стуре, о чем он говорит?

Он ждал улыбки, ласкового похлопывания по щеке и объяснения этой дурацкой шутки, но Стуре лишь отвернулся. — Ты и меня обвел вокруг пальца, — тихо произнес он.

— Что на самом деле произошло в салоне, Йенс Сёренсен? — продолжил допрос полицейский. — Ларс Хвиллинг Хансен пытался вас шантажировать?

Он с трудом сглотнул слюну. — Ларс Хвиллинг Хансен... Кто это?

— Это тот человек, которого вы привязали к своему старому парикмахерскому креслу. Тот, кто пришел шантажировать вас, и, судя по всему, тот, кто оставил вот эту бумагу у вас на столе.

Он продемонстрировал ему лист бумаги в пластиковом файле. Текст был напечатан на его собственной старой пишущей машинке — Франсуа легко узнал характерный шрифт.

«СВОДКА» — было напечатано сверху крупными буквами, а ниже шел список всех убийств, которые, как он знал, совершил Мишель — с указанием дат, мест и способов исполнения. На полях красовалась колонка с маршрутами общественного транспорта, которыми следовало добираться до мест преступлений.

«Зачем это Мишелю ездить на общественном транспорте?» — удивился про себя Франсуа. Ведь у того была машина, он был богат и привык к комфорту.

И тут до него дошел весь ужас происходящего. Всё было подстроено так, будто этот список составил он сам. Он — человек без водительских прав, которому приходилось пользоваться автобусами и электричками, если Стуре не мог его подвезти. Что ему на это сказать? Но это же чистой воды ложь! Он не имел ко всему этому никакого отношения.

— Мы сравнили отпечатки на листе с вашими — они совпали. На листе есть и отпечатки Ларса Хвиллинга Хансена, вашей жертвы, — монотонно продолжал полицейский.

«Мишель напечатал это, пока я лежал без сознания после шокера», — догадался он. Мозг лихорадочно искал выход из тупика, а боль от многочисленных переломов становилась всё сильнее.

— Сводная картина вырисовывается следующая, — продолжил комиссар. — За последние девять месяцев была совершена серия изощренных убийств. Все жертвы являлись либо вашими клиентами, либо их близкими родственниками. Дела до сих пор числятся нераскрытыми, следствие продолжается. На первый взгляд эти смерти похожи на несчастные случаи или самоубийства, но — и тут начинается самое интересное — один из ваших клиентов, Ларс Хвиллинг Хансен, почуял неладное и начал копать. По всей видимости, он проник в ваш салон и обнаружил эту бумагу, где вы в самом конце цинично наметили следующую жертву. Очень цинично, Йенс. Тогда он позвонил вам, назначил встречу в салоне и пригрозил сдать полиции, если вы не заплатите ему двадцать пять тысяч крон.

— Я?! — Он попытался возразить, но дикая боль в голени мешала говорить, да и взгляд, которым смерил его комиссар, показался ему на редкость интригующим. — Это неправда, я... — И снова этот взгляд. Теплый, мягкий и…

— Вы принесли деньги, но, отдав их, передумали. Вы нейтрализовали шантажиста разрядом электрошокера — очевидно, после непродолжительной борьбы. Именно поэтому на приборе остались отпечатки пальцев вас обоих. Затем вы увидели оставленный им на столе список, и у вас сдали нервы. Убийц часто мучает совесть, и в вашем случае это вполне понятно. Вы решили принять смертельную дозу снотворного. Возможно, вы испугались, что о вашей тайне знает кто-то еще, и почувствовали, что кольцо сжимается. Наша версия такова: вы приняли таблетки и уселись в свое парикмахерское кресло, включив сушуар. Стуре подтвердил, что в этом кресле вы всегда чувствовали себя в максимальной безопасности. Но дальше происходит самое гнусное, что доказывает всю низость вашей натуры: в последний момент вы снова передумали. Самоубийцы часто так делают. Вы не просто чудовище, Йенс, вы еще и трус.

Франсуа посмотрел на Стуре, но тот лишь сидел, уставившись в пол. Почему он молчит, почему не защищает его? Неужели между Стуре и этим полицейским что-то есть?

— Вы встали, — продолжал этот брутальный красавчик в кожаной куртке. — Вытащили из кармана Ларса Хвиллинга Хансена его бумажник со своими двадцатью пятью тысячами — так вы вернули деньги и забрали документы, по которым в случае обнаружения тела могли бы установить его личность. Затем вы усадили парализованного Хансена в кресло и связали его собственной одеждой. И наконец, преспокойно ушли, прекрасно зная, что у бедолаги с разбитым затылком и тяжелейшими поражениями от электрошокера нет ни единого шанса выжить под раскаленным колпаком сушуара.

«Господи всемогущий, как же хорошо у него подвешен язык», — подумал Франсуа. Это даже заводило.

Комиссар сурово посмотрел на него. — Ваш план состоял в том, чтобы поймать такси до ближайшей больницы, сделать промывание желудка, а затем за время пасхальных праздников незаметно избавиться от трупа. И если бы не машина, сбившая вас, когда вы внезапно вывалились на дорогу, ваш дьявольский план сработал бы безупречно.

«Ух, как распетушился, до чего же хорош! Но в суде он с этой версией с треском провалится», — подумал Франсуа, живо представив себе всю картину. Он сам на скамье подсудимых, а этот великолепный, породистый самец дает показания за трибуной свидетеля. Готовый сценарий для Голливуда.

Взгляд полицейского стал ледяным. — Вы хоть представляете, какой шок испытала ваша ассистентка Николетт, когда сегодня утром после праздников открыла салон и обнаружила труп Ларса Хвиллинга Хансена с обуглившейся головой и раздувшимся до предела телом? Впрочем, на Николетт вам, очевидно, плевать.

В этот момент в палату вошел постовой полицейский. Комиссар кивнул ему и снова повернулся к Франсуа.

— Ну что ж, Йенс Сёренсен. Мне редко доводится испытывать искреннюю радость от того, что я сейчас сделаю. Но в этот раз я с огромным удовольствием подведу итог всей этой истории: Йенс Сёренсен, сейчас двенадцать часов тридцать две минуты, и вы арестованы.

Щель

«Боже мой, веселее, народнее и праздничнее уже некуда», — подумал детектив криминальной полиции Бернд о вчерашнем концерте. Добропорядочные обыватели оторвались по полной. Приличные дамы скакали как мартовские зайцы в синем свете прожекторов, пока их мужья глушили пиво, хмелея от умопомрачительных шпилек и двигающихся в такт икр Кэнди Далфер. Это был джаз, переходящий в фанк, и фанк, переходящий в джаз.

«Зачем нужен Нью-Йорк, если в Люнене всё то же самое?» — всегда говорил он. Дети уже ходили в школу Леошуле, жена работала на пятом этаже ратуши, так что уезжать они никуда не собирались, хоть его работа и находилась в Дортмунде — в пятидесяти минутах езды по автобану, если стоять в пробках.

Он как раз пытался избавиться от похмелья после вчерашнего пшеничного пива, когда зазвонил телефон. Это была дежурная часть в Дортмунде. Он взглянул на будильник: было 06:35, и сообщение в трубке оказалось предельно простым: утреннему дорожному движению придется обойтись без детектива Бернда Шмидта, потому что на этот раз работа ждала его всего в шестистах метрах от дома. В конце Боркер-штрассе. Два пожилых человека с перерезанным горлом.

— Патрульная машина уже на месте, — сообщил дежурный. — Супруги, которые нашли тела, просто сами не свои от ужаса.

Убийство — так они сказали! Если не считать того сомнительного случая с наездом на пешехода, в Люнене уже много лет не совершалось столь жестоких преступлений.

Когда Бернд стоял на месте преступления, его удивляло вовсе не то, как тела оказались на крыше сплющенного фургона позади старого здания городской сберегательной кассы: если запрокинуть голову, было видно открытое окно на самом верхнем этаже. Не удивляло его и то, кем были погибшие — их сразу же опознали как приветливую пожилую пару лет восьмидесяти пяти, которая много лет прожила в этой самой квартире. Нет, его удивляли обстоятельства. Самоубийством здесь точно не пахло: никто не смог бы нанести себе столь смертельную рану в горло, а затем выброситься из узкого окна. Вопрос заключался в другом: как эти двое вообще могли так страшно погибнуть, если в квартире все казалось нетронутым? В том, что убийства произошли именно там, сомнений не возникало — об этом свидетельствовала кровь, но больше ничего. Никаких следов взлома или борьбы. К вечеру он и его коллеги продвинулись не дальше, чем были вначале. В квартире обнаружились неопознанные отпечатки пальцев, а на лестнице — четкие следы обуви, но в остальном криминалистическая экспертиза ничего не дала.

Шокированная дочь погибших осмотрела квартиру и подтвердила, что ничего не украдено, да и в остальном все выглядело как обычно. Таким образом, сыщики остались без какого-либо мотива.

Да, этот день явно нельзя было назвать лучшим в жизни комиссара полиции Бернда Шмидта. Воспоминание о гибком, танцующем силуэте Кэнди Далфер быстро улетучилось из его мыслей.

Это случилось в те дни, когда на Восточном фронте у реки Гнилой Тикич громоздились горы трупов, а вдоль берегов плавали солдаты с выражениями изумления, застывшими на мертвых лицах. Для Уве Пуппеля это был уже третий военный поход, и как минимум на два похода больше, чем он мог вынести. Прошла целая вечность с тех пор, как эсэсовский мундир вызывал у него чувство гордости. Чувство, которое когда-то пробуждали в нем громоподобные речи Гитлера по радио, бесследно исчезло.

Он сидел, сжимая в руке винтовку, и смотрел на искореженные танки и бесконечные клубы дыма, когда рядом разорвался снаряд, унесший жизни всех вокруг. Когда солдаты тылового дозора обнаружили его в состоянии полного оцепенения, они подумывали положить конец его жалкому существованию, но по какой-то причине все же затащили в кузов грузовика и увезли. Иногда имело смысл немного подлечить тех, кто пережил снарядный шок.

И теперь, сидя в санитарном поезде, увозившем его обратно в Германию, он в глубине души понимал, что сделал свой последний выстрел. Боль и страх полностью завладели им, и тот прежний Уве, который когда-то стоял с вытянутой в приветствии рукой под знаменами со свастикой, исчез навсегда.

— Ничего, ребята, мы вас живо на ноги поставим, — воркующе говорила медсестра. — Месячишко дома, и снова в строй. Пусть эти большевики знают, что мы так просто не сдаемся.

Именно эти слова заставили его прыгнуть на ходу из поезда. Именно поэтому он покатился кубарем по насыпи, пока вокруг свистели пули, а затем, голодный и измученный, пробирался по ночам обратно в Люнен, где его ждала любимая Зигрид.

Когда она открыла дверь, по ее лицу пробежала гримаса, не выражавшая ни капли радости.

Он прижал ее к себе и сказал, что больше никогда ее не оставит. Что война для него окончена. Уве был абсолютно уверен, что услышит слова облегчения и нежности, но реакция Зигрид оказалась совсем иной.

— И ты собираешься прятаться здесь?

Он посмотрел на нее, пытаясь отогнать любые другие варианты.

— Сдается мне, война скоро закончится, Зигрид. Я спрячусь на чердаке. Там есть все необходимое, тебе нужно только приносить мне еду.

— Если тебя найдут, нас обоих казнят, ты разве не понимаешь? А если меня и не казнят, то квартиру я потеряю точно. И что мне тогда делать?

Он покачал головой. Никто его не найдет. Он жил в этой квартире с самого детства и прекрасно знал, что люк на чердак во внутреннем коридоре устроен так, что снизу его совершенно не видно. Его отец был искусным мастером и когда-то даже важным человеком в городе. О нем вообще можно было вспомнить много хорошего.

На первом этаже здания располагалась городская сберегательная касса, а под самой крышей директор банка разрешил его отцу обустроить собственное фотоателье. Оно было отлично утеплено обрывками газет и деревянными панелями. Более ста квадратных метров пространства под массивными стропилами. Фотолаборатория, уголок для чтения, мини-кухня с самоваром. Был даже крошечный туалет. Сами они жили на соседней улице, но в этом ателье отец проводил все свое немногочисленное свободное время, отдаваясь страсти всей жизни — фотографированию родного Люнена. Уникальные альбомы, собиравшиеся десятилетиями, которые Уве тоже научился ценить. Память о временах, когда жизнь была куда более милостива к людям.

Затем грянула Великая депрессия и разорила отца Уве. Они с директором сберегательной кассы вели совместные дела, и кризис лишил отца всего, сделав банкира сказочно богатым. Но директор оказался человеком чести и в качестве компенсации предоставил отцу бессрочное право пользования квартирой прямо под ателье. «Ты, а после тебя твой сын, его семья и потомки сможете оставаться здесь», — пообещал он отцу Уве. Чтобы освободить место, архивы и кабинет директора перенесли этажом ниже.

Во время авианалетов в мае 1943 года отец и мать Уве погибли в доме дедушки с бабушкой, и молодой Уве унаследовал квартиру, право на которую семья приобрела по давности владения. Позже к нему переехала Зигрид. В своих опасениях она была абсолютно права. Если его найдут на чердаке, его казнят за дезертирство, и тогда она лишится жилья. Это было очевидно, ведь детей у них не было — их отношения просто не успели зайти так далеко. Настоящей брачной ночи у них так и не случилось. Сразу после того как они наспех обвенчались в церкви Святой Марии, его отправили на фронт. Зигрид была благочестивой католической девушкой, поэтому до свадьбы он не мог позволить себе лишнего. И все же в его памяти жили сладкие воспоминания о поцелуях на танцполе в кинотеатре «Лихтбург» и о том, как они сидели в темном зале, сжимая влажные от волнения ладони друг друга. Не такой уж святой она была.

Да и заглядывались они друг на друга уже очень давно.

— Я хочу кое-что тебе показать, — сказал он однажды, после многих месяцев помолвки, увлекая ее за собой по винтовой лестнице городской церкви Святого Георгия в потайную комнатку позади органа. И там, прижавшись к мехам, он, несмотря на слабое сопротивление, получил дозволение прикоснуться к ее лону. Восхитительные мгновения.

Именно то волнующее чувство, что он испытал тогда на церковной лестнице, вновь пробудилось в нем, когда она следом за ним поднялась по стремянке на чердак.

Он снял военную форму, нашел в шкафу старую рабочую одежду отца, переоделся и сел в комнате, где бесконечными рядами выстроились фотоальбомы. «1940–1941» — значилось на корешке последнего. Война и дефицит фотоматериалов положили конец этому увлечению.

В первую же ночь на чердаке он услышал доносившийся из Дортмунда грохот бомбежек, но молиться Богу не стал. На Восточном фронте он наслушался предостаточно молитв, возносимых к небесам впустую.

Нет, Бога больше не было. По крайней мере, для них. Бомбы продолжали падать, и этот грохот казался нескончаемым.

В последующие месяцы, когда Зигрид поднималась к нему с едой, она смотрела на него холодными глазами, словно они никогда и не любили друг друга. Было очевидно, что в ней все еще жили тяжелые воспоминания о каторжном труде. Работа в поле вплотную к угольным шахтам. Кашель отца, который испустил дух в сорок пять лет. Черные от угольной пыли уголки губ брата, когда тот поднимался из забоя. К такой жизни она возвращаться не собиралась. Теперь она жила в одном из лучших домов Люнена и твердо намеревалась остаться здесь. Ради этого ей пришлось молча нести на своих плечах страшное клеймо жены дезертира.

Он несколько раз пытался сблизиться с ней, обнимал за талию и грудь, но она уклонялась, твердя, что это невозможно. Кто мог бы оказаться отцом ребенка, если она забеременеет? Как это объяснить? Но дело было не только в этом. Любовь умерла. Страсть тоже угасла.

Впервые он увидел ее улыбку лишь примерно через год, когда она поднялась на чердак вместе с его кузеном. К тому времени он уже пару дней не слышал сирен воздушной тревоги, зато до него доносился грохот танков, и он решил, что пришла пора спускаться.

— Это англичане, Герберт? — спросил он двоюродного брата.

И тут Зигрид улыбнулась и покачала головой. Немецкие войска вернулись, сказала она. Вермахт и русские договорились и повернули оружие против союзников. Гитлеровский Третий рейх стал реальностью, а свинья Черчилль был убит в результате покушения. Сталин, Муссолини и Гитлер стали братьями по оружию, а остальной мир сложил оружие.

Для Уве этот шок был подобен землетрясению. Весь его мир рухнул.

— Тебе нельзя спускаться, — сказала она. — Тебя выставят посреди улицы Штурмовиков и расстреляют. Да ты и лучшего не заслуживаешь, — добавила она с отвращением во взгляде.

А кузен рассказал ему, что все уже сняли форму и теперь трудятся на благо отечества, своего гордого национал-социалистического Третьего рейха.

В последующие годы он видел ее нечасто. Она поднималась дважды в день, изредка заглядывал кузен. И никогда они не задерживались дольше пяти минут. Он жаловался, что время между их визитами тянется бесконечно, и тогда они стали время от времени приносить ему стопки книг, которые он перечитывал снова и снова. Вскоре он прочитал уже более пятисот томов, а стопки все росли и росли.

Когда он попросил газет, она холодно посмотрела на него:

— Газеты? Их запретили сразу после окончания войны. Да и зачем они нам? От них были одни дурные вести. Гитлер знает, что делает. Теперь у нас на душе покой.

Никаких газет — неужели все зашло так далеко?

— Тогда дай мне радиоприемник, они-то ведь еще существуют.

— С чего ты взял? — спросила она.

Он подвел ее к фронтону крыши, выходящему на Боркер-штрассе, где утеплитель из старых газет лежал не так плотно и где он обычно приникал глазом к щели, за которой виднелся дневной свет.

— Вот здесь, — показал он пальцем. — Отсюда через щелку видно соседний дом напротив. Разве то на крыше не радиоантенны?

Она с ужасом заглянула в щель, тут же прикрыла ее ладонью и потрясенно посмотрела на Уве.

— Если кто-нибудь увидит свет, пробивающийся отсюда, тебе конец. Ты понятия не имеешь, что сейчас делают с теми, кто прятался во время войны и пытается показаться теперь. Все становится только хуже, Уве. Ты должен немедленно заделать эту щель.

Он снова потребовал радиоприемник, но она отказала, заявив, что все аппараты теперь оснащены устройствами слежения, позволяющими запеленговать каждый прибор. По закону разрешено иметь лишь одно радио на семью, и свое она ему не отдаст.

Тогда он умолял разрешить ему спускаться вниз хотя бы на полчаса, когда передают новости, но она запретила и это. Риск был слишком велик. Любой мог услышать его шаги.

— Но как же Герберт? Наши шаги звучат одинаково. Могли бы подумать, что это он.

— Все соседи знают, когда он приходит. Они видят его мотоцикл на улице. Ты никуда не спустишься, — отрезала она. — Придется ждать лучших времен.

Но Уве не стал заделывать щель. Напротив, он слегка сдвинул черепицу, расширив поле зрения. Когда он смотрел в эту щелку, он на мгновение возвращался в реальный мир. Полоска неба, шпиль церкви Святой Марии, несколько крыш и пара окон. До слез прекрасный вид на красивую дугу горизонта Люнена. Эти крыши, книги и отцовские фотографии стали всей его жизнью, а окно мансарды прямо напротив — единственным светлым огоньком. Вечерний свет в нем, женщина, расчесывающая волосы по утрам и проплывающая мимо так легко, что это дарило пищу для его мечтаний.

Шло время, и уже тысяча книг тяжелым грузом лежала на полу его крошечного чердачного кабинета.

— Я тут подумал, — спросил он однажды, когда Зигрид принесла очередную стопку книг. — Почему вы носите мне только старые романы, изданные еще до войны?

— Почему? — переспросила Зигрид. — Ты что, забыл про костры из книг? В наши дни издается только специальная литература, которую студенты могут брать бесплатно.

Уве потрясенно обхватил голову руками. Надо же, до чего все докатилось.

В первые годы его раздражало, что он почти не слышит звуков из квартиры снизу, но постепенно он привык к тишине и нашел покой в размеренном дневном ритме, нарушаемом лишь тем, что Зигрид приносила ему еду. Он мог безмятежно вглядываться в щель или погружаться в старые фотографии. Воображать ржание и стук копыт лошадей на мостовой перед молочной лавкой на Гартенштрассе, вспоминать кряканье уток в пруду у красивой старой садовой беседки. Милые сердцу воспоминания о лицах людей, чья жизнь уже давно подошла к концу.

Примерно тогда же Зигрид стала выглядеть как-то одутловато, ей было все тяжелее двигаться, и в один прекрасный день кузен переселился в квартиру снизу и взял на себя заботу о еде для Уве. Он объяснил, что дело серьезное: Зигрид уже давно больна и теперь лежит в больнице Святой Марии. «Что-то с кишечником», — сказал он.

Когда она вернулась домой, в ее глазах светилось какое-то странное умиротворение, словно она вручила свою судьбу Господу. Она ничего не объяснила, но через пару дней Уве услышал из комнат внизу слабый детский плач. На его вопросы она ответила, что лежала в палате с молодой одинокой роженицей, которая умерла во время родов, и в знак благодарности за собственное исцеление решила забрать сироту себе. И что отныне она будет жить ради этого ребенка, раз уж Уве в сложившихся несчастных обстоятельствах не может подарить ей дитя. «С этого момента ты должен быть еще осторожнее, — строго предупредила она. — У детей острый слух и безграничное любопытство. Теперь мы будем подниматься только тогда, когда ребенок спит». Она взяла его за руку, подчеркивая важность своих слов: «И ты должен быть благодарен. Если бы не зарплата твоего кузена на металлургическом заводе Кайзера, нам всем было бы нечего есть. Понимаешь?»

Затем она вкратце описала ему, как выглядит мир за пределами их дома. Работы в городе почти нет. Гитлер скончался, а его преемник оказался далеко не того масштаба. От прежнего строя осталась лишь голая идеология, но былая эффективность канула в прошлое. Такова была суровая реальность для Германии и жителей Люнена.

Со временем Уве смирился со своей участью. Здесь, на чердаке, он обрел покой и безопасность, и с тех пор, как Зигрид официально объявила его погибшим на фронте, минуло уже много десятилетий. Десятки лет сменяли друг друга, прекрасную женщину из дома напротив давно унесли на кладбище, а дом чуть дальше по улице сровняли с землей. Он видел, как грузовики вывозили обломки кирпичей и привозили новые материалы. До него доносился неумолчный уличный шум.

— Что происходит в городе? — изредка спрашивал он. И Зигрид рассказывала о строительстве военных казарм и о полицейском участке, который теперь перенесли прямо за их дом, после того как старую ратушу снесли.

С годами он стал подмечать, как снуют туда-сюда полицейские машины и как время от времени меняется вой их сирен. Иногда ему удавалось краем глаза разглядеть их сквозь щель, когда они проносились мимо. Автомобили вдруг стали острее и угловатее, а с годами их резкие очертания снова округлились.

Уве смотрел на крыши и поражался тому, что над этим городом все еще довлеет злой рок. Зло было настолько неискоренимым, что его надежда на свободную жизнь угасла окончательно. Иногда он спрашивал Зигрид, неужели до сих пор нет никакой возможности выбраться отсюда. И всякий раз она отвечала, что на всех выездах из города идут проверки.

— У тебя нет никаких документов. Если тебя остановят, тебе нечего будет сказать. На свободе ты не протянешь и суток.

Он видел, как седеют ее волосы и как увядают остатки женственности. Да и его кузен растерял за эти годы тот юношеский задор, что когда-то светился в его глазах. А снизу все доносились голоса смеющихся взрослых, сменяясь плачем и смехом новых детей.

— Моя маленькая девочка сама стала мамой, — как-то поделилась Зигрид, и он улыбнулся этой мысли.

— Значит, я теперь вроде как дедушка, — сказал он, но она ничего не ответила. Тот ледяной взгляд, которым она встретила его в день возвращения с фронта, так никуда и не исчез.

И вдруг оказалось, что вся жизнь уже позади. Ранним зимним днем он почувствовал резкий, ни с чем не сравнимый укол в сердце. Голова пошла кругом, а левая рука налилась свинцовой тяжестью и тянула вниз. Он судорожно хватал ртом воздух, но легким не хватало кислорода. Перед тем как потерять сознание, он успел бросить взгляд на свой самодельный календарь. Второе ноября 2009 года. «Прожить всю жизнь на чердаке и так закончить», — пронеслось у него в голове.

Придя в себя через некоторое время, он растерянно огляделся. Шатаясь, он побрел к люку, приподнял его и попытался слабым голосом позвать на помощь. Стремянка внизу стояла у стены, так что ему пришлось приложить нечеловеческое усилие: он скользнул в проем, повиснув на локтях, пока его ноги болтались в воздухе. Когда крышка люка захлопнулась над его головой, силы иссякли, и он рухнул с полутораметровой высоты. Мягкое кресло в углу смягчило падение, но давящая тяжесть в груди не проходила. «Помогите», — прошептал он. Но никто не пришел.

С трудом поднявшись, он побрел из темноты прихожей в глубину квартиры, озираясь по сторонам в крайнем изумлении. Ничто не было прежним. Другие цвета, новые обои, незнакомая мебель вдоль стен. Словно тень, он скользнул в гостиную, ожидая увидеть дряхлую Зигрид, сидящую в углу у окна. Вместо этого он застал ее и кузена на диване — они завороженно смотрели на движущиеся картинки внутри огромного черного ящика. Супруги в ужасе уставились на него, пока он обводил комнату мутным взором. Они застыли в оцепенении, когда его взгляд упал на рамку с фотографией: Зигрид в свадебном платье стояла рядом с широко улыбающимся Гербертом. Рядом висели снимки взрослеющей девочки, которая была как две капли воды похожа на его двоюродного брата. Эти невинные семейные портреты обрушились на него, словно сокрушительный удар молота, в один миг раскрыв всю правду.

Зигрид попыталась грубыми окриками прогнать его обратно на чердак, но Уве, покачиваясь, подошел к изящному секретеру и тяжело опустился на хрупкий стул. Пытаясь опереться на столешницу, он случайно смахнул что-то на пол. Он нагнулся: это был нож для писем, в котором он мгновенно узнал старый боевой клинок, привезенный отцом еще с Первой мировой войны. Уве поднял его и вгляделся в лезвие. Пожалуй, это было единственное, что уцелело от его прежней жизни. Все остальное они украли и выбросили за ненадобностью.

Тут новый приступ острой боли пронзил его грудь, и он откинулся на спинку стула.

— Я скоро умру, — тихо произнес он. Кузен успокоил Зигрид и прошептал ей что-то на ухо. Уве показалось, будто тот пообещал избавиться от его тела, когда все будет кончено. Затем Герберт поднялся на ноги и непринужденно объявил, что пойдет заваривать кофе.

Нож лежал тяжелым грузом в руке Уве. Он смотрел на шаркающего мимо старика, тщетно пытаясь осознать весь масштаб их чудовищного предательства и глубину своего несчастья. Внезапно он резко поднялся, превозмогая очередную вспышку боли в груди.

Зигрид не успела даже отшатнуться на диване, как он одним быстрым движением перерезал ей горло. Кузен, вошедший в комнату с кофе, тоже не успел ничего предпринять — смерть настигла его мгновенно. Глядя на растекающуюся по полу кровь, разбитую кофейную чашку и застывшие лица мертвецов с разинутыми ртами, Уве думал о чужой, неведомой жизни, которую эти люди привнесли в его дом. Жизни, которая расцвела на его собственном несчастье.

«Им здесь больше не место», — подумал он, просидев в своей старой гостиной долгие часы, пока ночь не пошла на убыль. Перед самым рассветом он вытащил тела на лестничную площадку и распахнул окно. В первых лучах утреннего солнца он, собрав последние силы, приподнял мертвецов одного за другим и вытолкнул наружу. Затем он расправил плечи, накинул висевшее на крючке пальто, спустился по лестнице и вышел на свежий воздух. Он хотел умереть здесь, под открытым небом. Ни квартира, ни чердак не должны были стать его склепом.

Завернув за угол, он убедился, что тела лежат друг на друге на крыше фургона, и вышел на фасадную сторону здания. Сам дом почти не изменился, но все остальное вокруг было чужим. Дороги, машины, звуки. Оглядевшись, он зацепился взглядом за военный мемориал. На величественной стеле за небольшой оградкой были высечены две даты окончания войн: 1918 и 1945. Чуть выше цифр кто-то нарисовал блеклую, полустертую свастику, причем закрученную не в ту сторону.

И этого общества он так отчаянно боялся все эти годы? Общества, в котором кто-то мог безнаказанно намалевать свастику на памятнике павшим, да еще и перепутав направление лучей? Мира, который ни единой своей чертой не напоминал тот ужас, которым его запугивали десятилетиями. Последние силы покинули его тело. Теперь он был готов к последнему, смертельному удару в сердце.

Он побрел в сторону центра и заметил валявшуюся в нише стены газету. «Рурские новости» — гласил заголовок. Значит, газеты все-таки существовали. Еще одна ложь. Он переступил через нее и пошел дальше по городу, который больше не узнавал. На вывесках мелькали слова «Донер», «Пицца». Какой-то салон под названием «Высшее общество» зазывал прохожих уходом за ногтями. Лишь старинные часы с рекламой стирального порошка «Персил» и гостиница позади них показались ему знакомыми, все остальное было чуждым. Высокие здания с гладкими фасадами. Стеклянная башня, возвышающаяся над центром. Старая ратуша бесследно исчезла. Люди в диковинных одеждах выходили на улицы в утреннем свете и с улыбкой или легким беспокойством поглядывали на него. Кто-то спросил, все ли с ним «окей». Окей? Что это вообще за слово?

Когда впереди показалась церковь Святого Георгия, боль в груди вспыхнула с новой силой. Несколько заспанных мужчин о чем-то тихо переговаривались в притворе. Они не обратили на него внимания, когда он проскользнул в угловую дверь, поднялся по винтовой лестнице и вошел в тайную комнату. Там он уселся позади органных мехов, мысленно возвращаясь в тот упоительный вечер, когда Зигрид позволила ему прикоснуться к ней. И закрыл глаза.

Бернд Шмидт вел расследование несколько недель, но не нашел абсолютно ничего, что могло бы пролить свет на тайну двух трупов, объяснить происхождение крови в квартире или указать, кому принадлежали отпечатки пальцев на ноже.

Какое-то время под подозрением находился зять погибших, но его алиби оказалось железным, и дело пришлось приостановить. Разумеется, в газетах появилось немало язвительных статей. Это расследование определенно не принадлежало к числу тех, которыми Бернд мог бы гордиться.

В кабинете Бернда Шмидта время тянулось невыносимо медленно, а нераскрытое дело постоянно не давало ему покоя. Так продолжалось до тех пор, пока однажды во время службы в церкви Святого Георгия прихожане не почувствовали странный тяжелый, затхлый запах, доносившийся с хоров. Прошло несколько дней, прежде чем церковный служащий наконец решился заглянуть за орган. В потайной комнатке он обнаружил высохшую, практически мумифицированную фигуру мужчины, сидевшего со сложенными руками. Это был глубокий старик. Никто не имел ни малейшего представления о том, кем он был. Однако судмедэксперт догадался взять образец ДНК органического вещества, оставшегося на его руках. Каково же было облегчение следствия, когда выяснилось, что этот профиль полностью совпадает с образцами ДНК, найденными на месте убийства пожилой пары возле старой городской сберегательной кассы. Полиция долго пыталась установить личность покойного. С лица мертвого убийцы сделали снимки, немного отретушировали портрет и опубликовали его в прессе, но никто так и не откликнулся. Никто его не знал. Никто по нему не тосковал. Словно его никогда и не существовало на свете.

Бедный Бернд Шмидт. Две загадки были успешно разгаданы, но на их месте тут же возникла новая.