В московском дворике две девчонки самозабвенно играли в классики. Прыгали по клеткам, нарисованным мелом на асфальте, толкая перед собой пустую баночку из-под ваксы. Звонко щелкали по асфальту сандалии.

Начало лета выдалось довольно прохладным и дождливым. В любой ясный день, когда сквозь тучи проглядывало солнце, дети, не уехавшие на дачу или в пионерский лагерь, жадно ловили лучи каникулярного солнца.

Через дорогу начинался Воронцовский парк. Оттуда с ветерком наносило запахи свежей листвы и дыма от тлеющих костров, сложенных из прошлогодних листьев.

Красный с белой полосой рафик «Латвия» с плотно зашторенными окнами стоял под деревом в стороне от подъездов семнадцатиэтажки. Кремовую шторку на одном из окон рафика слегка отодвинули. Мужчина с серыми глазами и высоким лбом оглядел двор.

— А спаниель этот злой? — уточнил кто-то из глубины машины.

— Наружка докладывала, что у него маленькая милая собачка, — насмешливо сказал сероглазый.

— Ага, — скептически откликнулся тот же голос, — как вцепится… А еще хуже — под кровать забьется, начнет оттуда тявкать и подвывать, тогда все соседи сбегутся.

Через несколько минут мужчины — оперативники Второго главного управления КГБ СССР, вышли из рафика, поднялись на десятый этаж и быстро проникли в квартиру. Там их встретил недоумевающий маленький светло-бежевый бархатистый спаниель. Он стоял, как ожившая плюшевая игрушка, и то рычал, то пытался вилять хвостиком, а затем забился за галошницу и сидел, тихо поскуливая и с опаской глядя на непрошеных гостей. На его морде была написана обида.

— Извини, дружище, — сероглазый с сочувствием взглянул на собаку. — Мы скоро уйдем.

— Все чисто, — сказал один из оперативников. — Но будьте внимательны.

Такого рода мероприятие требовало большой аккуратности от оперативников.

Пока специалисты устанавливали оборудование, сероглазый быстро обошел квартиру, огляделся, ничего не трогая, не нарушая порядка.

Обстановка в комнате типовая, советская. Полированный польский гарнитур «Ганка» на ножках, обеденный стол в центре, диванчик, телевизор «Рекорд» у окна, стопка газет «Правда» на подоконнике. На стенах не обои, а салатовая краска.

Время было строго ограничено, однако то и дело оперативники, отвлекаясь, поглядывали на майора Тихонова, который здесь, в принципе, не должен находиться. И тем не менее он бродил по двухкомнатной квартире и с любопытством рассматривал корешки книг и картины на стенах.

Внешне Сергей Тихонов напоминал инженера или вузовского преподавателя. Высокий сероглазый шатен с волнистыми густыми волосами, спокойный, даже чуть флегматичный. В костюме, при галстуке. Мало кому пришло бы в голову, что этот тридцатичетырехлетний мужчина — контрразведчик, майор КГБ, старший оперуполномоченный Второго главного управления.

Сергей невольно усмехнулся, представив, как жена хозяина квартиры, японка Юми, обладательница американского гражданства, большую часть жизни прожившая во Франции, покупала эту мебель. Толкалась в очереди, отмечалась в списке дня два, чтобы попасть в число счастливых обладателей польской «Ганки». Но тут же спохватился. Наверняка этой мебелью была обставлена прежняя квартира, предоставленная мужу Юми государством.

На полках за стеклом стояло несколько английских и японских книг. Много научных — по химии, физике, экономике, они выдавали принадлежность хозяина к научной сфере деятельности. Рядом с посудой лежал на боку сделанный из тыквы кувшин, расписанный мексиканскими традиционными узорами, и резная фигурка, изображающая скелетик в цилиндре (мексиканцы украшают такими скелетами дом и город на День мертвых), — эти вещи выглядели здесь чужеродными.

Насколько знал Тихонов, из Америки семью хозяина квартиры Анатолия Павловича Кондратюка тайно вывезли в Союз окольными путями, кажется, через страны Латинской Америки — сувениры из Мексики были тому подтверждением.

Теперь Кондратюка подозревали в нелегальной разведдеятельности в пользу США. Однако не только он являлся целью новой разработки контрразведчиков.

Несколько месяцев назад Тихонов участвовал в разоблачении предателя в рядах КГБ — Воробьёва. Над тем делом Сергей работал в паре со своим коллегой Николаем Трофимовым. Славу от удачной реализации они разделили пополам. Получили знак «Почетный сотрудник КГБ» — высшую ведомственную награду. Вместе они успешно потрудились не только по Воробьёву, поэтому именно их привлекли для работы по новому делу. К этому времени Тихонов уже был награжден орденами Красной Звезды и Трудового Красного Знамени.

В совсекретной служебной записке, полученной в конверте с визой начальника Главного управления контрразведки, адресованной Трофимову и Тихонову, шла речь о генерал-майоре КГБ Олеге Крылове. Перечислялись причины, по которым генерала подозревают в продолжительной работе на американскую разведку. Требовалось, как в задачке из учебника математики, доказать или опровергнуть его вину. А для этого придется тихо, на цыпочках (как лично наставлял молодых оперативников зампред КГБ СССР, начальник контрразведывательного управления) обложить генерала флажками, как матерого, и под микроскопом исследовать все его прежние успехи в вербовке агентуры за границей. Особенный интерес представляла тесная работа Крылова с Анатолием Кондратюком, завербованным им в Америке в 1959 году.

Работа по своим, будь то предатели из разведки или контрразведки, — дело деликатное, тонкое и наиболее трудоемкое.

Как следить за генералом КГБ, который долгое время возглавлял управление «К» — внешнюю контрразведку, а до того много лет работал за границей в нашей легальной резидентуре? Крылов без труда расшифрует оперативников наружного наблюдения. Насторожится, затаится, ни слова лишнего в телефонных разговорах не скажет. Он знает специфику работы контрразведки, а если и в самом деле является предателем, то находится в постоянной боевой готовности. Правда, такой ежедневный стресс рано или поздно ослабляет внимание. Надо найти момент, чтобы этим воспользоваться. Но эта аксиома вряд ли подойдет для профессионала. Стресс стрессом, но опыт у генерала слишком большой.

А что уж говорить об установке аппаратуры для контроля за квартирой Крылова, которая находится в комитетском доме! Соседи сплошь полковники, майоры, да и жены у них народ бдительный. Даже бабулек у подъезда, и тех на кривой козе не объедешь. Однако и с этой задачей сотрудники справились. Хотя и они, и Тихонов понимали, что ни дома, ни в кабинете, ни в своей ленинградской квартире Крылов не станет говорить лишнее.

Ко всем сложностям добавилось еще и то, что Тихонову и Трофимову не дали доступ к личному делу Крылова, не позволили расспрашивать коллег о нем. Кроме двух страниц служебной записки с изложенными там подозрениями, ничего больше на руках оперативников не имелось.

Задание есть, широкий доступ к техническим ресурсам тоже, но что толку? Это как шмель без жала. Гудит, выглядит опасно, а на деле пушистый толстяк, не представляющий угрозы. Вскоре другие насекомые догадаются, что он не опасен и поднимут шмеля на смех.

Сергей не собирался быть в роли незадачливого шмеля. А для этого необходимо отыскать адекватную замену «жалу». И Тихонов сосредоточился на личности Кондратюка, получившего еще в 1959 году оперативный псевдоним Кракен.

Не поленившись, Тихонов нашел в словаре, что означает это слово. Оказалось — мифическое чудище наподобие гигантского осьминога.

«Какой чудак придумал этот псевдоним? Чем он руководствовался?» — подумал Сергей, несколько раз с недоумением перечитав статью про кракена и разглядев иллюстрацию к статье. На ней огромный осьминог, высунувшись над поверхностью океанских вод, обхватил щупальцами парусный корабль и утаскивал его в пучину.

…Кондратюк с Крыловым последний раз встречались в 1979 году в Лефортовском следственном изоляторе, куда Кракена поместили по восемьдесят восьмой статье. Валютчики называли ее бабочкой. Две восьмерки, как изображение бабочки — детский рисунок. Но такая бабочка могла превратиться в бабочку «Мертвая голова» с высшей мерой наказания.

Анатолий Павлович попался на продаже долларов и слезно запросил встречу со своим бывшим куратором Крыловым. До последнего надеялся, что дело замнут с учетом его прошлых заслуг.

Естественно, эту встречу в Лефортово снимали и слушали сотрудники Московского управления КГБ. Они же осуществляли контрразведывательное сопровождение вернувшегося в Союз агента Кракена.

На видеозаписи плохого качества были заметны странные переглядывания Кондратюка и генерала. Эти «взгляды», которые сами по себе, конечно, ничего не означили и не могли стать доказательством вины Крылова, добавились к прежним подозрениям, копившимся уже какое-то время у руководства КГБ.

Ширился круг недоброжелателей генерала, получившего это звание в сорок лет. Он стал первым и единственным настолько молодым генералом в органах госбезопасности. Разумеется, данное обстоятельство вызывало и зависть, и подозрения. Так стремительно продвигаться по карьерной лестнице в КГБ, даже если предположить невероятный блат и выдающиеся способности, — все равно нереально. А вот если ему помогали извне, например, подставляли для успешной вербовки ценных информаторов, благодаря работе с которыми Крылов получал внеочередные звания, должности, государственные награды…

Тихонов не склонен был везде видеть происки врага, чтобы не впадать в манию преследования и паранойю — это помешало бы работе. Но как никто другой понимал, что предатели есть и они порой гораздо ближе, чем может показаться на первый взгляд. Сергей хорошо знал историю спецслужб и уже сам успел внести свою лепту в разоблачение предателей подобных Воробьёву.

Вполне возможно, что агенты ЦРУ функционируют во власти и в самом Комитете, и Тихонов не сомневался в их тихом незаметном существовании. Они также могли способствовать продвижению Крылова. Им было достаточно дать высокую оценку его работе, назвать ту или иную вербовку выдающимся успехом — и вот новая награда и звездочки на погоны не замедлят себя ждать.

Такие агенты не супершпионы, они получают ценные подарки от посредников и оказывают влияние на различные процессы внутри страны, внутри ведомства, вовремя сказанным словом, рекомендацией, дружеским советом. Этого бывает достаточно, чтобы перевернуть вроде бы простую ситуацию с ног на голову.

«Переглядываний, пусть даже самых странных и подозрительных, недостаточно, чтобы начинать разработку генерала. — Тихонов прошел на маленькую кухню, попутно с сожалением взглянув на уныло распластавшегося на полу спаниеля. — Недостаточно… А вот если учесть, что научные разработки по твердому ракетному топливу и даже образец, которые через Крылова передавал Кондратюк, заставили наши НИИ пять лет бодро идти в ложном направлении, задействовав силы и огромные средства, — это уже не шутки. Возможно, Кракен добросовестно заблуждался. Наука — дело неблагодарное. Сколько надо перелопатить цифр, формул, порой впустую, чтобы докопаться хоть до зернышка истины!»

Тихонов поднял глаза на шкаф, заметил старинный самовар. Покачал головой.

Он буквально напросился с группой на сегодняшнее спецмероприятие. Хотел прочувствовать атмосферу дома, характер людей, живущих здесь, ведь ему предстояло начать общение с Кондратюком, и он надеялся, что оно станет близким и доверительным. Придется включить все свое обаяние.

Трофимов — оперативник другого склада. Ему, что называется, в ближнем бою не так комфортно. Он иногда производит впечатление не то чтобы сноба, но франтоватость его может сбить с панталыку. А в случае с Кракеном надо действовать наверняка. Необходима мягкость, тот еще политес, чтобы войти в доверие к предполагаемому нелегалу.

В 1980 году Тихонов ездил в Бонн под видом атташе в консульский отдел нашего посольства накануне Олимпиады. Прежде чем лететь в ФРГ, ему пришлось пройти стажировку в МИДе. Он брал даже уроки этикета. Любые знания пригождались в работе…

Сергей с досадой поморщился. Он вдруг понял, что его визит в квартиру Кондратюка практически ничего не дает ему для создания психологического портрета Анатолия Павловича. Как человек, который шесть лет работал на российскую разведку, так скучно живет? Привычка таиться еще с тех пор, когда боялся ФБР? А еще этот эмигрантско-ностальгический самоварчик на кухне…

Квартира выглядела так, словно хозяева ждали гостей и все лишние вещи, что мозолили глаза, засунули в шкафы и на антресоли. Прибрались… Хотя наружка, работавшая уже несколько дней, утверждала, что объект живет уединенно, выходит редко — в магазин и на прогулку с собакой в парк. Никаких гостей.

Так тщательно убраться могут только те, кто действительно ждут гостей, но не тех, с тортом и цветами, которые пришли чайку попить, а тех, которые сделали слепок с личины замка на двери квартиры хозяина и придут в его отсутствие в бахилах и перчатках, чтобы не оставлять следов своего тайного пребывания.

«Ну а может, они просто чистюли, аккуратные люди? — мысленно урезонил себя Сергей. — Сложно будет с Анатолием Павловичем, как пить дать».

У Тихонова стояла перед глазами запись общения Крылова и его бывшего агента в Лефортово. О чем они говорили? Разговор получился довольно эмоциональным в исполнении Кондратюка. Крылов вел себя сдержанно, как профессионал, понимающий, что каждое его слово, сказанное под запись в комнате для допросов, станут анализировать самым тщательным образом.

«Олег, это недоразумение, — уговаривал с заметным английским акцентом Анатолий Павлович. — Вы же понимаете. В Америке все было по-другому. Что там поменять несколько долларов, ерунда какая-то… У меня ведь есть заслуги перед государством. — Затем он сорвался: — Ты же меня во все это втянул! Ты сломал мне жизнь…» А Крылов отвечал что должен: «Меня вызвали к вам слишком поспешно, Анатолий Павлович. Я не успел вникнуть в детали вашего дела. Надо разузнать. Но, если в самом деле виноваты, вы же понимаете, в таком случае я ничем не смогу помочь». «Да-да, конечно, но вы постарайтесь, пожалуйста», — сбавил обороты Кондратюк.

Несколько пауз в разговоре и несколько взглядов, может, чуть более долгих, чем бывает между собеседниками при встрече в такой обстановке.

Эти взгляды, и не только они, стоили Крылову должности начальника управления «К». Его отправили в Ленинград заместителем начальника УКГБ, тем самым изолировав от получения свежей информации по линии внешней контрразведки.

В тот момент расследование в отношении Крылова не начали. Как подозревал Тихонов, из-за хорошего отношения к генералу тогдашнего председателя Комитета. Да и не хотели скандала, связанного с таким высокопоставленным чином КГБ. А подобный скандал не удастся утаить, он непременно выползет наружу и подорвет престиж службы.

Изоляцию посчитали оптимальным вариантом. Однако в прошлом году генерал вернулся в Москву.

По слухам, чтобы перебраться в столицу, Крылов задействовал старые связи — влиятельного человека, с которым в молодости выезжал в свою первую командировку в США.

Но Тихонов не считал, что связи послужили решающим фактором. Просто в тот период от разведки, от их надежных агентов в США поступила информация, содержащая список агентов ЦРУ в КГБ и ГРУ. В списке Крылов не фигурировал.

Возвращение генерала не стало триумфальным. Он не вернулся ни в разведку, ни в управление «К», а попал в действующий резерв КГБ. Его назначили заместителем начальника управления безопасности и режима Академии наук СССР — генерал курировал контрразведывательное обеспечение академии.

Кондратюку он в 1979 году так и не помог. Хотя вроде бы пытался, но ровно настолько, чтобы его не заподозрили в излишней симпатии к завербованному им когда-то агенту. И Анатолий Павлович сел.

«И все же почему Кракен? — Тихонов вернулся мыслями к оперативному псевдониму Кондратюка. — Просто так их не дают. — Он вспомнил псевдоним предателя Воробьёва, которого разрабатывал совсем недавно, Янус — довольно говорящее имя. — Кого пожирал этот Кракен? Американский корабль с твердым ракетным топливом в трюмах? Тогда вполне метафорично и не без иронии. А если он планировал слопать информацию у нас в стране и передать ее на Запад? Тогда смеяться будут над нами. Двусмысленный псевдонимчик. Уж не Крылов ли наградил Анатолия Павловича таким именем? Или тот сам выбрал?»

Новое дело напоминало акварельный рисунок. Такие недавно видел Тихонов в музее, куда ходил с женой. Что изображено на картине, начинаешь понимать, только если отойдешь подальше — из полос и клякс вдруг возникает море и маленький парусник. Придется отступать и подступаться, чтобы определить нужное расстояние, с которого получится в деталях разглядеть лайнер под названием «Крылов». А главное, хорошо бы понять, что за художник так мастерски, из вроде бы разрозненных мазков, чернильных и акварельных размывов, создал целостную и очень четкую картину.

Аккуратно закрыв квартиру Кондратюка, оперативники также, со всеми предосторожностями, вернулись к служебному рафику.

Девчонки разбежались по домам, меловые линии нарисованных ими классиков расплывались от начавшегося дождя. По лобовому стеклу кривыми дорожками стекали дождевые струи, и водитель, облокотившись о руль, грустно наблюдал за ними, не включая «дворники». Наверное, мечтал об отпуске.

Взглянув на затянутое облаками небо, Тихонов с сожалением подумал, что из-за этого дела отпуска ему не видать как своих ушей. «Хорошо было в Сочи», — вздохнул он, вспомнив прошлогодний отдых с женой на море. Санаторный корпус, напоминающий дворец с колоннами, розы, море, краснодарское кислое вино…

С ветки дерева, под которым стоял рафик, ветром стряхнуло дождевые капли прямо за шиворот Сергею, охладив пыл и смыв воспоминания о море, как смыло меловые линии с асфальта…

В их общий с Трофимовым кабинет в новом здании на Лубянке Тихонов вернулся озадаченным, все больше проникаясь мыслью, что дело затянется и перспективы туманные.

Николай куда-то звонил, но повесил трубку, увидев вошедшего Сергея и его выражение лица. Трофимов молча подошел к широкому подоконнику и сунул кипятильник в чашку, чтобы заварить чай. Опершись о подоконник, поглядел на улицу.

— Опять дождь, — заметил он и, обернувшись, спросил: — Ну что? Как собачка встретила?

— Не напоминай! Пес и лаять не пытался, и нас стороной обходил. С ним уже гулять надо, хозяева должны были вот-вот вернуться.

— А про хозяина чего-нибудь понял? — насмешливо спросил Трофимов. Он считал затею с сегодняшней поездкой вместе с технической группой пустой тратой времени.

Сергей покачал головой:

— У меня сложилось впечатление, что ему есть что скрывать.

— Глубокий вывод, — усмехнулся Николай, поставив чашку с чаем на письменный стол перед другом. — Как будто мы и без того не подозреваем его в нелегальной разведдеятельности.

— Подозрения к делу не пришьешь.

— Ну и я о том же, — хмыкнул Николай. — Вот если бы ты у него шифроблокнот, к примеру, нашел…

— Мечтать не вредно! — Сергей отпил чая и обжегся. Сердито взглянул на Трофимова: — Что с Краснодаром?

— Звонил, отправил телеграмму с запросом. Ты, я смотрю, решил всерьез насесть на Кракена, — он призадумался. — Да, вариантов у нас немного. Прослушка Крылова, скорее всего, ничего не даст. Будь я на его месте, сидел бы тихо-тихо. Да и Кондратюк уже побывал в жерновах контрразведки по приезду из США. Тертый калач. Никаких доказательств тогда не нашли. Либо настолько осторожен, либо не при делах.

— А мы будем исходить из того, что он все-таки виновен. — Сергей вдруг разозлился. — Сам посуди, с одной стороны, у нас нелегал под носом, а с другой — предатель, да еще и в звании генерала! Не слишком ли? Если уж Воробьёва вывели на чистую воду… Что у нас тогда было? Крохи. Разведка-то не давала дополнительных признаков. Их тоже понять можно. Раскроют они нам чуть больше, погорит их человек, добывающий для нас информацию в ЦРУ… Не было у нас объекта — человека, которого можно раскусить с помощью слежки, прослушивания, допросов… Человеческий фактор — великая вещь. А мы все равно его вычислили. И ведь служил он не в Главке, как представился американцам, а в Московском управлении.

— Ну и что толку, что у нас теперь даже два объекта для разработки? Велика тюрьма, кто ей рад! К одному на пушечный выстрел не подойдешь. Ведь так и не дали разрешение поставить прослушку на «кремлевку»…

У генерала Крылова стоял в кабинете телефон правительственной связи. Чтобы иметь возможность его прослушивать, получить санкцию можно только в ЦК КПСС. Санкцию не дали. И у Крылова осталась лазейка, канал связи, по которому он мог разговаривать свободно, не опасаясь контрразведчиков. К примеру, с Яковенко из ЦК партии, своим покровителем и приятелем еще с конца пятидесятых годов.

— Другой более доступен, но и о запросе его личного дела может стать известно Крылову, — согласился с ходом мысли напарника Сергей.

Придется собирать биографию Кракена по крупицам. Тихонов задался целью восстановить путь Кондратюка в США через Германию, рассчитывая понять, где могла произойти вероятная вербовка Кракена в нелегалы.

Судить о его доамериканском периоде можно только по анкетам, которые Анатолий Павлович передавал через Крылова еще из Америки, а затем переписывал их заново уже в Москве. Данные, разумеется, проверяли контрразведчики еще тогда. Но Сергей планировал все перепроверить.

Родился Кондратюк вроде бы в Краснодарском крае. В тамошнее управление КГБ Трофимов сегодня и направил запрос, чтобы местные оперативники подняли метрики Анатолия Павловича, навестили его родственников, если кто-то еще жив. Необходимо выяснить, каким образом Кондратюк оказался на Украине.

— Когда будет ответ? Ты их поторопил? — Тихонов полистал перекидной календарь, лежащий у него на столе.

— Сам понимаешь, если из главка запрос, да еще за подписью зампреда, поторопятся. Рассчитываю завтра получить первичную информацию. Ты хочешь подсобрать сведения, прежде чем…

В дверь кабинета постучались, и всунулся Рудаков — оперативник из другого отдела. Николай умолк.

— Заняты? — риторически спросил Рудаков. — Степаныч, угости сигареткой. — Он протянул руку, но, увидев пачку «Явы», поморщился: — Совсем забыл, что ты «Яву» смолишь. Чего притихли? Уже поговаривают, что наши ТТ опять затворничают, а значит, что-то расследуют.

— ТТ? — переспросил Николай и, догадавшись, хмыкнул: — Тихонов и Трофимов почти Тульский Токарева. А что, убойная сила у нас с Серегой, может, и посильнее будет.

— Не говори гоп, — урезонил Тихонов, многозначительно взглянув на него.

— Ладно, — заметив их переглядывания, вздохнул Рудаков. — Вы теперь звезды контрразведки после разоблачений Воробьёва и Карташова. Где уж нам, рядовым операм, до вас!

Карташов был сотрудником института США и Канады, предавшим Родину и получившим по заслугам.

— Зависть — плохое чувство, — пожурил Трофимов. — Иди работай, глядишь, усердный труд поможет в звезды выбиться.

— Даже из обезьяны труд сделал человека, — услужливо подсказал Сергей.

— Я вам припомню, — хохотнул Рудаков и ушел.

Трофимов нахмурился, вспоминая, на чем их прервали.

— Так ты, я гляжу, не торопишься назначать встречу с Кракеном. Что тебе даст информация из Краснодара? Первая встреча с Кондратюком будет все равно пристрелочная. Не тяни. От нас результатов ждут.

— Да я понимаю, — Тихонов закурил. — Что наружка по Крылову?

— Он в Ленинград собирается. Я связался с Окуневым. Они Крылова там примут в лучшем виде.

По разработке генерала создали совместную группу из оперативников Главка и УКГБ Ленинграда и Ленинградской области. В северной столице так же, как и в Москве, соблюдая строжайшую конспирацию, работал тезка Тихонова — майор Сергей Окунев. Отрабатывал ленинградские связи Крылова. И «принимал» его вместе с местной наружкой, когда генерал приезжал на «Красной стреле» или прилетал в Пулково.

— Зачем он опять туда? Так рвался в Москву, а теперь в Ленинград зачастил. — Тихонов просматривал рапорт оперативников седьмого управления.

— Какие-то вещи забрать должен из квартиры. Во всяком случае, так по телефону жене сказал. Со службы ей звонил.

— Вещи? — улыбнулся Тихонов и подошел к двери, справа от которой стоял сейф. Спрятал рапорт внутрь и с лязгом запер железного Ивана Ивановича — так они с Николаем прозвали старый громоздкий шкаф, наверное, еще тридцатых годов. — Это нынче так называется? Он теперь долго будет «вещи перевозить», чтобы встречаться там с любовницей.

— Он всегда был сластолюбцем. — Трофимов причесывался у зеркала.

— А кто-то страдает нарциссизмом, — прозрачно намекнул Тихонов.

— Но-но! Попрошу без грязных намеков! Ты домой идешь? — голубоглазый, со светлыми волосами Николай считал себя неотразимым и, хотя был хорошим семьянином, растил с женой Мариной восьмилетнюю дочку, за собой следил, как настоящий франт и ловелас. Неизменно производил впечатление на женщин, поэтому его чаще направляли для общения со слабым полом с целью установить контакт и получить информацию.

Тихонов считался более универсальным оперативником в этом отношении, он внушал доверие как женщинам, так и мужчинам — скромный, спокойный, обаятельный. Негласное разделение обязанностей по половой принадлежности устраивало обоих. Трофимов любил покрасоваться и совмещал приятное с полезным, встречаясь с агентессами. Тихонов предпочитал интеллектуальное общение, игру позиционную, что с агентами, что с противниками. Жаль, не всегда удавалось вступить в прямое противоборство. Когда дело доходило до встречи лицом к лицу с предателем, на первый план выходили следователи КГБ.

— Да вот, решаю дилемму: успею сегодня смотаться на дачу к своим или нет. — Тихонов затушил сигарету в тяжелой металлической пепельнице.

Он чувствовал себя вымотанным, а все еще только начиналось. Сергей поехал все-таки в московскую квартиру, с унынием представляя, как там пусто и душно. Целый день окна заперты из-за того, что на стеклах датчики охранной сигнализации — полоски фольги, которые трехлетний Лешка повадился сковыривать с окон. Юный Алексей Сергеевич получил от мамы на орехи и отбыл на дачу.

Розовый огонек сигнализации около двери не горел. Тихонов насторожился, но почти сразу учуял запахи Надиных духов и жареной рыбы, которыми тянуло из-под двери. Жена героически готовила ему рыбу, хотя от токсикоза из-за беременности не выносила запах сырой рыбы.

— Надюша! — обрадованный Сергей заглянул на кухню, потирая руки в предвкушении полноценного ужина, а не холостяцкой тушенки или бычков в томате.

— Рано радуешься. Быстренько перекуси и заказывай такси, а то опоздаем.

— Куда? — приуныл он, уже успев представить лежание на диване с книжкой после ужина.

— В гости к Тане. Она достала книги для нас. Я вся в предвкушении. Обещала Ахматову и еще кого-то.

Татьяна, бывшая однокурсница Нади, обладала двумя неоспоримыми достоинствами. Во-первых, у нее был муж повар, который отменно готовил, а во-вторых, она работала в издательстве и доставала книги, которые невозможно купить в книжном.

Тихоновы провели приятный вечер в компании пухленькой суетливой Татьяны — переводчицы с французского и итальянского, на вид женщины легкомысленной, но на деле — начитанной и сведущей в самых неожиданных областях науки и культуры. Она разбиралась даже в устройстве современных кораблей, так как однажды переводила книгу для инженеров-корабелов.

— Родился он действительно в Краснодарском крае, а не на Украине, как мы предполагали. Но это не суть важно. — Трофимов заглянул в блокнот, лежащий перед ним на столе. — Оперативники сходили к нему домой. Старые дома лет десять назад снесли. Выяснили, куда отселили Кондратюков. Короче, нашли его младшую сестру. Больше родственников нет. С ней Анатолий Павлович не общается. Давно утратили связи. Даже когда Кракен вернулся на Родину, родственников искать не пытался.

— Скорее всего, боялся им навредить. — Тихонов прищурился от табачного дыма. Он сидел на краю своего письменного стола и внимательно слушал Николая. — А еще вероятнее, страшно было увидеть, что родственники ему вовсе не обрадуются. Они его считают погибшим. А тут живой труп явится собственной персоной, да еще и с черным шлейфом бегства с немцами и жизни на Западе. Он же не будет родне хвастаться, что работал на советскую разведку. Нет, тут все оправданно и логично.

— Так вот, на Украину Кондратюк попал незадолго до начала войны. Ему исполнилось четырнадцать в сорок первом. Он уехал на каникулы к тетке во Львов.

— Нам было это известно раньше? — наморщил лоб Сергей. — Что-то не припомню про Львов. Он, кажется, упоминал какой-то другой город, из которого сбежал в Германию. Как там?.. — Он подступился к железному Ивану Иванычу, достал из его сейфовых недр листок с автобиографией Кондратюка, шедшей в приложении к служебной записке по поводу Крылова. — Ага. Вот. Перемышль.

— Ну да, Пшемысль. Сейчас он на территории Польши. — Трофимов откинулся на стуле, понимая, к чему клонит напарник. — Думаю, что он и в самом деле уходил через Перемышль. В сорок четвертом немцы бежали из Львова именно по такому маршруту. Кондратюк не врал, просто слегка ретушировал, не всю правду говорил. Лукавил. — Николай снова склонился над присланной из Краснодара справкой. — Сестра его не помнит. Она родилась уже в сорок втором году. Их мать писала письма во Львов одно за другим, но ответа не получала с оккупированной территории. Большинство писем вернулось. Отец Кондратюка погиб. Но это так, к сведению. Главное, есть адрес — город Львов, Галицкая улица, семнадцать, имя тетки — Иванна Петровна Мочер. Теперь надо сделать запрос во Львов. Может, эта тетка еще жива… Чего ты кривишься? — недовольно спросил он. — Что тебя опять не устраивает?

— Смущает, — уточнил Тихонов. — Уже проверяли его биографию несколько лет назад. Почему тогда не выяснили? Где вышел прокол? Расспросить бы оперативников, которые занимались Кракеном в то время.

— Ты же знаешь, нам велели держать рот на замке, не вовлекать никого в расследование, — вздохнул Николай. — Так что, отправляем запрос?

— Давай повременим. Я позвоню Кондратюку, назначу встречу, а после беседы с ним мы сможем сформулировать поручение львовским товарищам более детально.

— Хотелось бы надеяться, — Трофимов излучал тотальный скепсис. — Ну так звони! Надо уже переходить к действиям, в конце-то концов!

— Перейдем, — в успокаивающем жесте поднял ладонь Тихонов, обошел стол и взглянул на календарь. — Так-так, — он набрал номер по телефону спецсвязи, защищенному от прослушиваний. — Дима, здорово! Где наш подопечный сейчас? Дома?.. Угу. Спасибо.

Сергей взялся теперь за городской телефон, набрал номер. Дождался, когда на том конце провода ответили, и бойко заговорил в трубку:

— Анатолий Павлович? Добрый день. Меня зовут Сергей Степанович. Я из Комитета государственной безопасности… Нет, мы с вами не знакомы, но очень хотелось бы… Я о вас много наслышан, и неплохо было бы получить у вас консультацию по некоторым насущным вопросам… Да, вспомнили. И не забывали… Что? Майор… Где? А если я вас приглашу в ресторан?.. В «Арагви», к примеру… Да хоть сегодня вечером, часиков так в семь, устроит? Верно, на улице Горького. У входа в ресторан… Я сам к вам подойду. До встречи.

Повесил трубку и опять потянулся к сигаретам. Закурил. Трофимов ждал. Но Тихонов вместо пересказа слов Кондратюка и его реакции на звонок вдруг сказал сердито:

— Что у тебя за одеколон такой дрянной?

— Ну ты дикий человек, Тихонов! Французский вообще-то.

— Ты меня увидишь диким, если еще раз так надушишься. Такое ощущение, что я напился этого твоего, французского. Прилипло к нёбу.

— Ну не томи! — не выдержал Николай. — Как он отреагировал?

Тихонов подвинул к себе пишущую машинку — гэдээровскую «Эрику», заправил в нее лист бумаги. Поднял глаза на замершего в ожидании Трофимова:

— Вроде обрадовался. Напрягся, но все-таки обрадовался. Словно только и ждал, что про него вспомнят, позвонят. Это хорошо, — задумчиво произнес Тихонов, думая о том, как выстраивать линию поведения с Кондратюком.

Он начал выстукивать на машинке рапорт на выделение денежных средств по девятой статье на оперативные расходы.

— Как думаешь, он сойдет за иностранца?

— Ха! — откликнулся Николай. — Номер не пройдет! Он уже давно наш, советский гражданин.

Тихонов с недовольством начал стучать по клавишам машинки, понимая, что напарник прав, а значит, придется тратить денег вдвое меньше, чем ассигновали бы на организацию встречи с иностранцем. Завтра он приложит к рапорту оплаченный счет.

До выхода на встречу Сергею надо было еще взять в техническом отделе спецсредства, проще говоря, мини-диктофон, чтобы не полагаться на свою, в общем, неплохую память.

Он решил пройтись пешком до ресторана, пытаясь собраться с мыслями. Сергей понимал, что первая встреча пристрелочная. По большому счету, никакой особой информации сразу Кондратюк ему не выложит. Скорее всего, и при второй, и третьей, если до них дойдет дело, откровенничать не станет. Сегодняшняя программа-минимум для Тихонова как раз заключается в том, чтобы дальнейшие встречи состоялись и их было как можно больше, тогда возрастут шансы добыть хоть какие-то козыри против Крылова, да и самого Анатолия Павловича.

Памятуя о работе по Воробьёву, Тихонов понимал, что и маленькая деталь может стать ключом к раскрытию… Мимо по улице Горького проносились автомобили. Народ спешил по домам и на дачи. Проезжали поливальные машины с оранжевыми цистернами. Верная примета — поливалки к дождю. Сергей пожалел, что не захватил зонтик.

Уже издалека он заметил фигуру высокого, статного, слегка полноватого мужчины в темно-сером костюме. Кондратюк был в приподнятом настроении, взволнованно прохаживался вдоль очереди, толпившейся у входа и жаждущей провести вечер в ресторане. Всматривался в подходивших мужчин и снова начинал бродить по тротуару. От ресторана доносились запахи шашлыка и жареного лука.

— Анатолий Павлович! — позвал Сергей, подойдя ближе. — Добрый вечер. Давно ждете?

— Сергей Степаныч? Ну что вы! Я просто раньше пришел. Приятно познакомиться. — Он пожал руку майору с большой пылкостью, заглядывая в глаза, благо они с Тихоновым были почти одного роста. — Думаете, пройдем? — Кондратюк указал на очередь. — Тут вам не Штаты, хотя, знаете ли, и там в популярных ресторанах загодя столик заказывают. Когда это было?! — Он поднял глаза к небу. — Кажется, в прошлой жизни.

— Думаю, у нас есть некоторые преимущества, — Сергей взял Кондратюка под локоток, испытывая неловкость оттого, что Кракен почти вдове старше. Одно дело, видеть дату его рождения на бумаге и совсем другое — осознать это при встрече.

Когда они, миновав очередь, без затруднений попали внутрь ресторана и заняли столик в мраморном зале, Кондратюк заозирался с любопытством:

— Здесь ведь кавказская кухня? Я слыхал, что этот ресторан любил Сталин.

Сергей кивнул и протянул меню Анатолию Павловичу. Оркестранты только начинали свой рабочий вечер. Играли на народных грузинских инструментах — зурне, дудке, на барабане доли. Играли кинтаури, под который так и хотелось танцевать.

— Рекомендую хинкали. Шашлык здесь тоже вкусный, — посоветовал Тихонов. — И соус сацебели к нему можно взять или ткемали со сливами и чесноком.

Кондратюк засмеялся. Положил меню на край стола:

— Я думаю, из этого меню лучше всего мне подойдет только «Боржоми». Впрочем, вы меня ошеломили этими названиями, и я полагаюсь на ваш вкус.

— А что будем пить? — улыбнулся Сергей. — Водка? Коньяк?

— Может, вино? Я по части крепких напитков не очень…

— «Хванчкара», — согласился Тихонов.

Он подумал, что спокойное, довольно раскованное поведение Кондратюка обусловлено его опытом общения с Крыловым в ходе вербовки в Америке и в последующие годы, когда Кракен передавал информацию через того же Крылова, ставшего куратором Анатолия Павловича. Кондратюка нисколько не пугал разговор с офицером госбезопасности. Напротив, если судить по тому, как горели его темно-карие глаза, ситуация его раззадоривала. «Он явно человек авантюрного склада, — определил для себя Сергей. — Нелегалы чаще всего не склонны к авантюризму. Это может быть для них фатально. И в то же время без доли здорового авантюризма нелегалу трудно раздобыть хоть грамм информации для своего Центра».

Тихонов кивнул знакомому официанту и сделал заказ, зная, что последнее время в «Арагви» балуют с пересортицей и могут подавать несвежее, чем страдали все рестораны столицы, но не сомневаясь, что им подадут все самое лучшее. С людьми из его ведомства не рисковали озоровать. Довольно быстро принесли «Боржоми» и вино, лаваш и огромное блюдо с зеленью и овощами.

— Здесь и в самом деле бывал Сталин, — Сергей начал нащупывать нити разговора. — Кстати, ресторан работал и в годы войны. Его тогдашним директором был Лонгиноз Стажадзе, если я не ошибаюсь. Кого тут только не было! Артисты, художники, писатели, космонавты. Видите картины на стенах?

Майор налил вина Анатолию Павловичу и себе, дожидаясь, когда Кондратюк окинет взглядом зал.

— Это произведения Ираклия Тоидзе. Помните плакат времен Великой Отечественной «Родина-мать зовет»? Тоидзе — автор. — Сергей намеренно сводил разговор к событиям сороковых годов, надеясь настроить собеседника на воспоминания. Но тот поморщился и промолчал. — Он писал картины и по произведению Шота Руставели «Витязь в тигровой шкуре». Видите, вон там, — Тихонов указал рукой. — Тариэл сражается с тигром.

— Вы хорошо знаете литературу и историю, — Кондратюк отпил вина, и оно ему явно понравилось.

— Я историк-архивист по первому образованию.

— А тот плакат, о которым вы упоминали, я увидел уже будучи в Штатах.

«Ну конечно, — подумал Сергей, не пытаясь поймать его на слове — сейчас не время, — он всю войну провел на оккупированной территории. Немцы изолировали горожан от советской пропаганды, первым делом собрали радиотарелки и уничтожили их. Не время на него давить, — повторил Тихонов про себя, — пока только обаять и заинтересовать».

— А я ведь к вам не просто так обратился, — улыбнулся Сергей. — С корыстными целями.

— Почаще бы такая корысть. — Кондратюк провел рукой над столом, где кроме блюда с зеленью стояли уже блюда с шашлыком и хачапури с бараниной. — Жаль такую красоту есть.

— Ну любуются пусть вегетарианцы, а мы — народ простой. — Тихонов подвинул шашлыки поближе к собеседнику.

— Так в чем же состоит ваша корысть?

— Вы ведь работали в ИМЭМО[1]?

— Довелось там поработать, пока меня не прихватили по восемьдесят восьмой. Ну вы, наверное, в курсе дела. — Анатолий Павлович быстро взглянул на Сергея и взялся за шашлык. Очевидно, своими словами он хотел расставить все точки над «i». Продемонстрировать предельную открытость.

Тихонову это показалось немного нарочитым.

— Я думаю, для вас не секрет, что институт находится в зоне нашего повышенного внимания. Кстати, как и та сфера деятельности, которой вы занимались прежде.

— И это правильно, — согласился Кондратюк. — Американцы свои секреты охраняют, по-моему, более тщательно. Нет-нет, — он замахал рукой, — вы не подумайте, что я недооцениваю вашу службу, но, вы же понимаете, я вынужден был работать там, и я находился под наблюдением, если учесть специфику направления, в котором работал. И мне пришлось непросто.

У Сергея на языке вертелась масса ядовитых вопросов, к примеру, хотелось спросить, как хваленые американцы охраняли свои секреты, если у них уводили их из-под носа, и довольно регулярно? Информация, предоставленная Кондратюком, вообще оказалась липой. Может, ему и удалось ее раздобыть не потому, что он такой уж умелый конспиратор, а потому, что спецслужбы оказывали ему содействие? Однако Тихонов сдержал свой порыв.

«Цену набивает», — подумал Сергей, наблюдая, как в стакане с боржоми по стенкам наперегонки бегут пузырьки. Зеленью и мясом пахло очень аппетитно, и на какое-то время собеседники увлеклись едой под песню «Сулико», которую выводили музыканты оркестра. Играли они ее довольно энергично, несмотря на заложенный автором печальный смысл: «Я могилу милой искал, сердце мне томила тоска…»

«Мне тоже томит сердце тоска», — подумал Тихонов, впрочем, испытывая скорее азарт охотника, которому с ветерком принесло запах мирно пасущейся на лужке дичи.

— Сейчас многое изменилось в институте. Вы ведь работали при Иноземцеве? Теперь институт возглавляет Пронин.

— Да! — оживился Кондратюк, сел поудобнее, расстегнул пиджак. — Вы знаете, я был не в Москве, когда Николай Николаевич умер… Хороший специалист, как мне кажется. А вы собираетесь, выражаясь религиозной терминологией, окормлять институт профессионально?

— Наверное, придется… — Тихонов продемонстрировал отсутствие энтузиазма по поводу предстоящей работы в контрразведывательном сопровождении такой разношерстной организации как ИМЭМО. Самая уязвимая для вербовки публика там работает — частые поездки за границу, чеки, шмотки, соблазны, апломб. При этом довольно обширные знания, секретность…

— И чем я могу быть полезен?

— Вы человек наблюдательный. Меня интересуют подводные течения в институте. Атмосфера. Может, вы охарактеризовали бы некоторых сотрудников, с которыми работали и которые до сих пор трудятся в институте?

— Да я с удовольствием. Но уже не так много помню. Я проработал там года четыре-пять. Потом, извините, сел, — он развел руками, и в его голосе прозвучал укор. — Меня выпустили по УДО, а так бы… ведь семь лет присудили.

Говорил Кондратюк практически без акцента, хотя, если судить по отчетам контрразведчиков, работавших с ним сразу по приезду из Америки, тогда он говорил плоховато. Русский не забыл, но английский акцент неистребимо пристал к нему. Зато после отсидки Анатолий Павлович не только почти избавился от акцента, но и обогатил свою лексику русским народным. По делу и без пересыпал речь солеными словечками.

Тихонов промолчал и подлил ему вина.

— В ИМЭМО, в мою бытность там, очень активно начали работать с англичанами. Готовили договора по атомному машиностроению и в химической отрасли. Это, так сказать, были зоны моей ответственности. СССР и Великобритания работали над… — Кондратюк призадумался, — порядка сорока различных тем разрабатывали, и не только с нашим институтом. Довольно часто их делегации к нам приезжали. Меня подключали к переговорам и в качестве специалиста, и в качестве переводчика.

— Это очень любопытно. Вы могли бы нам здорово помочь. Но нам с вами придется встретиться еще не раз.

— Я с радостью. У меня много свободного времени. Я — пенсионер. Хотя звучит смешно. Я еще полон сил и энергии. Мог бы быть вам более полезен.

— Посмотрим, возможно, что и правда мы сделаем наше сотрудничество максимально плодотворным. И для вас, и для нас. — Он подкинул Кракену «приманку»-надежду на оперативное сотрудничество.

Анатолий Павлович явно рвался в бой и хотел тряхнуть стариной, если за этим не стояло нечто большее. Например, желание втереться в доверие к молодому, наверняка неопытному сотруднику госбезопасности, так удачно и неожиданно свалившемуся ему на голову. Можно тянуть из чекиста информацию по крупицам, по оговоркам и, чем черт не шутит, завербовать его — Тихонова.

«Хорошо бы попытался, — размечтался Сергей. — Тогда он себя и выдаст. Но это было бы слишком просто. Опытный нелегал, отсидевший в тюрьме, вряд ли так легко себя выдаст. Станет присматриваться ко мне долго и настойчиво. Будет прощупывать. Я его, он — меня. Если он и проколется, только в силу возраста. Впрочем, он чертовски бодрый, совсем еще не старик. Фору многим даст».

Тихонов недавно вычитал в толстом журнале, что аргентинское танго в начале девятнадцатого века танцевали мужчины в паре. Ему невольно пришло на ум, что с Кондратюком тоже придется танцевать, совершенствуясь в процессе…

Анатолий Павлович подался вперед и сказал тихо:

— Я владею навыками конспирации.

— Не сомневаюсь, — серьезно откликнулся Сергей. — Но нам скорее понадобится ваш безупречный английский язык и манеры иностранца, чем навыки разведчика. — Тихонов намеренно не назвал его шпионом. — Мы не станем вами рисковать.

— Ну пощекотать нервы порой бывает приятно. Бодрит, знаете ли! — Он рассмеялся. Щеки у него раскраснелись от вина и от интригующего разговора.

— Вы ведь давно уже в Союзе? — Сергей решил отойти от темы сотрудничества, чтобы Кракен понадежнее заглотил приманку. — Уже привыкли к нашей жизни?

— Да уж, в полной мере. — Кондратюк скомкал салфетку, и было понятно, что несколько лет заключения для него не прошли даром. Обиду все-таки затаил. — Уже здесь, на Родине, — с нажимом уточнил он, — двадцать лет, даже чуть больше.

— Это я к тому, что акцент у вас все же сохраняется. А вы только английским так хорошо владеете или я могу рассчитывать на большее?

— Разве вы не видели мою анкету? — чуть приподнял брови Анатолий Павлович.

— Вы, наверное, догадываетесь, как у нас коллеги «любят» делиться информацией, — развел руками Сергей.

— Я неплохо знаю немецкий.

— Sie kennen die deutsche Sprache? Stellen sie sich vor, auch ich spreche deutsch![2]

— Haben Sie eine gute Aussprache. Ich unterrichtete die Sprache in der Schule. Designt Sprache bereits in Deutschland.[3]

— Wie kamen sie nach Deutschland[4]? — не удержавшись, спросил Тихонов, хотя это противоречило той линии поведения, которую он выбрал для себя, когда собирался на встречу с Кракеном. Его изумила легкость, с какой говорил по-немецки собеседник. — Nach seinem Willen[5]?

— Ну как вам сказать? Не совсем по своей, — эта тема ему явно не понравилась, и он перешел на русский. — Я просто хотел учиться. Разве это предосудительно? А во время войны я был и вовсе подростком. Прошло почти полвека. Я уже мало что помню. Скитался, голодал…

— К счастью, я родился после войны, — сочувственно кивнул Сергей. — Вы говорите как настоящий немец. Вот только не пойму, какой у вас диалект. Так и не научился их распознавать.

— Да я тоже, — отмахнулся Анатолий Павлович. — Учился в Германии недолго в университете.

— В самом деле? В каком же?

— Да совсем недолго, — отмахнулся Кондратюк, избежав прямого ответа. — Я считаю, что полноценное образование получил только в Штатах. В университете Нэшвилла на химфаке. Образование там, я вам скажу, в большей степени практическое, чем академическое. Огромные лаборатории, оборудование по последнему слову техники, свобода доступа к реактивам.

По-видимому, Анатолий Павлович сел на любимого конька. И до конца ужина, не останавливаясь, расписывал преимущества образования за границей, рассказывал, как едва не подорвал лабораторию в университете своими экспериментами, которые легли в основу его дальнейших разработок в области твердого ракетного топлива. Его чуть не выгнали из университета и тем не менее после химфака пригласили работать в один из научных центров США, занимавшийся ракетно-ядерными исследованиями, имеющий непосредственное отношение к министерству обороны.

Тихонов заказал чай и гозинаки на сладкое, размышляя, каким образом юный беженец из Советского Союза смог поступить в университет в Германии, о котором Анатолий Павлович мельком обмолвился? Как затем перебрался в Штаты, выучился там на химика и с учетом нешуточных проверок, проводимых в подобных заведениях, попал в научный центр оборонного ведомства? Видимо, перед Сергеем сейчас сидел гений. Но тогда почему его исследования привели советских ученых в глухой тупик?..

Собеседником Кондратюк оказался интересным, и Тихонову при всей его начитанности порой не так просто было поддерживать разговор с ним на уровне. Он все же относил себя более к гуманитариям, к лирикам, чем к физикам. Приходилось поднапрячь извилины. Однако оба они остались довольны совместно проведенным вечером. Каждый по своим причинам. Установление первого контакта прошло даже активнее и продуктивнее, чем рассчитывал Сергей.

Они распрощались у метро, договорившись встретиться в скором времени.

Уже полупустые вагоны метро неслись по черным тоннелям с большой скоростью, словно и они спешили по домам — в пропахшие машинным маслом теплые депо. По полу катался пустой бумажный стаканчик из-под фруктово-ягодного мороженого за девять копеек, вгоняя Сергея в задумчивое, почти медитативное состояние.

Тихонов отключил диктофон еще в «Арагви», но разговор и так, фраза за фразой, слово за словом, прокручивался в его голове. Встреча оставила двоякое впечатление. Сергей прислушивался к себе и пытался понять, что перевешивает — симпатия к Кондратюку — человеку умному, дерзкому, не воспринявшему «урок» отсидки и разговаривавшему слишком смело с сотрудником госбезопасности? Или все же неприязнь, возникшая после слов Анатолия Павловича о его добровольном уходе на Запад с немцами?

Дождь прошел, пока Тихонов сидел в ресторане с Кондратюком. Воздух стал пронзительно свежим, и Сергей решил пройтись до дома пешком, выйдя из метро.

Свет фонарей, отраженный в лужах, словно растопленное масло, расплылся по асфальту и дрожал вместе с поверхностью луж от легкого ветерка. Под козырьком подъезда пели под гитару мальчишки ломающимися гнусавыми подростковыми голосами. Ежась, подняв воротник пиджака, Тихонов уже в лифте никак не мог согреться. Прислонился затылком к пластиковой панели лифтовой кабины, пока лифт сонно взбирался на восьмой этаж, и думал, что было бы теперь с Россией, если бы во время войны все молодые парни вот так, как Кондратюк, стремились «учиться»? Наверное, пацаны во дворе пели бы сейчас по-немецки.

— По-немецки, — повторил вслух Сергей и подумал: «Какой же все-таки у Кондратюка диалект? Что-то в этом есть».

Утром, первым делом отчитавшись по вчерашнему мероприятию, Тихонов попросил в техническом управлении, чтобы вчерашний коротенький диалог на немецком перезаписали на отдельную кассету. Он поехал в МГИМО на проспект Вернадского, куда два года назад переехал институт. К ректору Ричарду Овинникову не попал, на месте застал проректора по науке. Тот, вникнув в суть проблемы, вызвал к себе в кабинет одного из старейших преподавателей немецкого.

В сером в полоску костюме-тройке профессор Станислав Михайлович выглядел импозантно. Он слегка приподнял седую косматую бровь, узнав, из какого ведомства гость.

— И чем же могу помочь, молодой человек? — он жестом предложил сесть.

Проректор деликатно удалился, оставив их в своем кабинете.

— Вот послушайте. — Тихонов положил на полированную поверхность стола диктофон и нажал клавишу.

Станислав Михайлович склонил набок лысоватую голову, увенчанную пучками седых волос на затылке и над ушами. Запись быстро закончилась.

— Я так понимаю, вам не перевод нужен этого незатейливого диалога? А что тогда? Один из них, — он ткнул пальцем в сторону диктофона, — русский, второй, похоже, немец из Саксонии.

Тихонов чувствовал себя восторженным зрителем в цирке, перед которым бескровно распиливают живую женщину.

— Который из них русский? — все же уточнил Сергей.

— Кто первым заговорил, тот русский, — после паузы ответил профессор.

— Почему вы считаете, что второй — немец? По каким признакам вы так решили?

Улыбнувшись снисходительно, Станислав Михайлович положил руки на стол, переплел пальцы, собираясь с мыслями.

— Вы знаете, что такое кокни?

— Ну это в Англии, жители Лондона, не слишком богатые и не слишком интеллектуальные. Они разговаривают на своем диалекте — кокни.

— Да, — оживился профессор, понимая, что перед ним не полный профан. — Это не совсем правомерное сравнение. Но все же… Саксонский в Германии высмеивают так же, как кокни в Великобритании, где его иногда называют мокни, пародируя в юмористических передачах. Верхнесаксонский принадлежит к средневерхненемецкому. Ошибиться невозможно. Они смягчают твердые согласные, говорят слегка нараспев — тянут гласные. Мягким «э» стараются заменить все гласные. Звонко произносят «к», «т» и «п». Включите еще раз, пожалуйста.

Станислав Михайлович смешно оттопырил край уха двумя пальцами, вслушиваясь.

— У меня ощущение, что этот человек первоначально говорил на Hochdeutsch — классическом немецком, литературном. Возможно, родился в одном городе, а в подростковом возрасте переехал в Саксонию.

— А как вы определили, что он раньше говорил иначе?

— У саксонцев манера недоговаривать половину предложения, дополняя остальное мимикой. А этот человек строит предложения правильно, академически. Впрочем, может быть все по-другому. Он родился в Саксонии, но получил образование в других районах Германии и стал говорить более классически, однако скрыть языковое происхождение ему сложно.

— А конкретнее вы могли бы сказать? Саксония — это ведь не один город. Если человек утверждает, что он учился в университете, какой вы могли бы назвать с учетом его лингвистических особенностей?

— Ну это сложнее. Если принять во внимание, что он учился в Саксонии и упоминал именно университет, то, скорее всего, Лейпцигский.

Тихонов покачал головой. Вряд ли речь шла о Лейпциге, ведь в 1949 году этот город оказался в ГДР. А оттуда попасть в США у Кондратюка уже не получилось бы. Правда, он мог уехать из Германии до разделения, что соответствует его анкете. Анатолий Павлович писал, что перебрался в Штаты в 1947 году.

— Кстати, — вывел его из задумчивости профессор, — Вальтер Ульбрихт[6] так и не избавился от саксонского диалекта.

— Станислав Михайлович, вы мне здорово помогли. Но я ведь формалист по долгу службы. Вы не могли бы перенести на бумагу этот диалог, добавив ваши комментарии и компетентное заключение? Но только по второму говорящему. Первого не надо комментировать. Боюсь, что в данном случае ваши комментарии будут нелестными для меня.

— Ах, это вы! То-то голос показался мне знакомым, — пряча улыбку, опустил голову профессор.

— Что, мой немецкий так плох?

— Вовсе нет, — довольно искренне ответил преподаватель. — Вас, насколько я знаю, хорошо учат. Позвольте, — он указал на стопку чистых листов, лежащих рядом с Тихоновым на углу стола, — я напишу вам справочку. А для наглядности дам некоторые слова, произнесенные вашим собеседником, в транскрипции.

— И подпишитесь, пожалуйста, с вашими учеными степенями, регалиями, — смущенно попросил Тихонов.

— Можно печать у секретаря шлепнуть, — подсказал профессор сочувственно, не иронизируя, а догадываясь, что каждая бумажка для чекистов должна иметь серьезный фундамент, чтобы делать на ее основе выводы, которые порой приводят некоторых индивидуумов к расстрельной статье.

С подписанной профессором бумагой в папке Тихонов чувствовал себя увереннее. Уже что-то! Можно обосновать руководству свое стремление поехать в командировку во Львов. Сергей предвидел отказ и собирался отстаивать свою позицию.

По дороге на Лубянку он купил пломбир за сорок восемь копеек и два больших бублика. Сегодня солнце припекало после вчерашнего дождя, и хотелось перекусить чем-нибудь полегче.

Трофимов достал из шкафа две тарелки, по-братски разделил брусок мороженого и с удовольствием принялся есть свою половину и румяный бублик с темно-коричневой коркой, присыпанный маком.

— Чай поставь, — с набитым ртом попросил он. — Что ты выходил? Смотрю, принес что-то в клювике.

— Читай, — Сергей положил перед ним справку от профессора и предостерег: — Не заляпай!

Николай скосил глаза на бумагу и прочел. Закинул руки за голову, дожевывая бублик:

— А что встреча в целом?

Тихонов дал ему почитать свой отчет, напечатанный еще утром на шумной «Эрике». Ему было интересно услышать комментарии напарника. Николай порой отличался резкостью суждений и нетривиальным взглядом на вещи.

— Мне кажется, он у тебя вызвал симпатию, как и ты у него, — Трофимов пожал плечами. — И несмотря на это, ты уперся рогом, что он нелегал, раз побежал с утра пораньше в МГИМО. Что доказывает его знание немецкого? Он и по-английски шпарит так, как нам и не снилось. Сам посуди, он прожил в Германии как минимум года два, а то и три. В школе учил немецкий. Способный парень. Тем более если поучился в университете…

— Вот! — воскликнул Тихонов и засмеялся, потому что от его неожиданного возгласа Николай испуганно вздрогнул. — Ты себе можешь представить советского мальчишку в то время в нацистской Германии? Если он ушел добровольно, то от этого не стал бы героем для фашистов — не той расы и без документов, — Сергей покачал головой. — Потом он с поразительной легкостью перебрался в США. Там поступил в университет, уже владея английским языком, судя по всему.

— Думаешь, его завербовали еще тогда, в Германии? — задумавшись, спросил Николай. — Неужели еще BND?

— Нет, брат, тогда это могла быть только Организация Гелена. BND создали позже, в начале пятидесятых. В то время Кондратюк уже был в Штатах. ГеленОрг[7] финансировали американцы — это так. Вот тут и может быть связь. Но по времени все-таки нестыковка… — Сергей потер шею и поморщился. — Тут собака и зарыта. А у тебя какие новости?

— А, — отмахнулся Николай, — все то же! Уехал наш объект в Питер. Все там на ногах, как сообщает Окунев. А что толку? Крылов все чует, как волк, нигде ни слова лишнего. Матерится только безбожно. Наши всё стенографируют. Мат-перемат. С любовницей забавляется. Была охота за его игрищами наблюдать…

— А что жена Кондратюка? Японка эта… Кстати, ты обратил внимание, что детей у них нет?

— Намекаешь, что нелегалам детей заводить не положено? Ну это не подтверждение… А с его женой забавная история. У нее тьма-тьмущая родственников во Франции, и она в огромных количествах шлет им письма. Ты же понимаешь, — Николай подмигнул. — Наши с ума сходят, ищут микроточку. Да и письма — тарабарщина сплошная, смесь французского с японскими иероглифами. По моим сведениям, она рассылала письма и в то время, когда они прилетели в Москву. Коллеги Московского управления были завалены работой только из-за одних ее писем. Лампами просвечивали, пытались выявить тайнопись, а уж про эзопов язык и лингвистический анализ я молчу.

— Что если эзопов язык присутствует, просто мы его не расшифровали? Хороший вид связи, через Францию — это для отвода глаз. А в Париже или сидит человек, который переправляет письма в США, или передает их в американское посольство.

— И что, по-твоему, Кракен может им сейчас передавать? Что он может знать? Размер пенсии советских граждан? Как записаться в поликлинику? — ерничал Трофимов.

— Брось! Да, утратил он прежние позиции. В ИМЭМО был в гораздо более выгодном положении. И все же ты прекрасно понимаешь, разведчик из любой ситуации выжмет информацию. Хотя бы по наводке своего Центра познакомится с соседом по дому, а тот, к примеру, ветеран-ядерщик. Улавливаешь?

— Угу, я улавливаю, что дело Кракена, отправленное в архив и покрытое паутиной, доставит нам массу хлопот. Оно разрастается, как на дрожжах. Теперь придется отрабатывать все случайные связи Кондратюка. Может, и этот его переезд на новую квартиру обусловлен не желанием улучшить жилплощадь, а интересными соседями в новом доме? И кстати, желанием избавиться от прослушки, которой та квартира была нашпигована.

Тихонов прошелся по кабинету и, закурив, смотрел, как закипает вода для чая на подоконнике. Он обернулся к Николаю, наморщив высокий лоб:

— Одного я не пойму, неужели всеми этими вопросами в свое время не задавались контрразведчики, принявшие Кондратюка, прибывшего из-за бугра? Невнимательно отработали?

— Кто знает, — пожал плечами Трофимов. — Может, их по рукам били, зная, кто его вербовал. Крылов тогда уже звездочки внеочередные хватал на лету. За Кракена ему дали орден «Знак Почета». Вообще, как я понял из тех отчетов коллег, к каким нам дали допуск, они рассматривали Кракена под другим углом зрения, если можно так выразиться. Персону Крылова не ставили под сомнение, а исходили из того, что Кондратюк взаимодействовал с церэушниками и якобы фальшивку с разработками твердого ракетного топлива он нашим втюхал именно с подачи ЦРУ.

— Да, версия, мягко говоря, усеченная. В контексте того расследования Крылов — жертва. А мы будем исходить из другого. Крылов — полноценный участник действа. Он попался к церэушникам на крючок, будучи в первой командировке под видом стажера Колумбийского университета.

— Это по программе Фулбрайта[8]? — уточнил Трофимов, усевшись поудобнее, приготовившись к мозговому штурму, который вознамерился устроить Тихонов. — Допустим. Ну и к чему эти гадания на кофейной гуще? Фактиков-то нет!

— «Фактики» будут. Но их надо искать, исходя из какой-то версии. Как развивались события с пятьдесят девятого года? А еще лучше с сороковых годов.

— Эк тебя кинуло! — присвистнул Николай. — Ты, как я погляжу, мечтатель. Каким образом ты собираешься узнавать? Даже если бы мы имели доступ к личному делу Крылова, там нет его чистосердечного признания, когда и при каких обстоятельствах его завербовали.

— Мы вынуждены строить догадки, чтобы определить, на каком этапе, исходя из нашей версии, мы сможем вычленить слабое звено, проколы Кондратюка или Крылова, благодаря которым удастся найти материальные доказательства их вины. Кондратюка как нелегала, а Крылова как предателя.

— Слишком мудрено. А если приблизить все это к нашим реалиям, переложить твои теоретические выкладки на банальный язык рапортов, справок, отчетов? Ведь с нас потребуют. От нас ждут результата. Не хотелось бы опростоволоситься. — Николай пригладил светлые волосы на макушке, словно ему надавали подзатыльников за плохую работу.

— Тщеславный ты тип, Николай! — укорил Сергей. Он испытывал волнение, как тогда, когда они с Трофимовым очень близко подобрались к кульминации разоблачения Воробьёва. Хотя в нынешнем деле до кульминации далеко.

— Так все-таки, что насчет конкретики? Давай направим хотя бы запрос во Львов.

— Я планирую поехать туда лично. Не хочется получить формальную отписку.

— Схлопочешь выговор за проволочки, и мне прилетит за компанию, — пожал плечами Николай. — Думаешь, руководство даст тебе добро на командировку?

У трапа самолета стояла черная «Волга», блестевшая на солнце. Тихонов заметил ее еще из иллюминатора. С усмешкой подумал, что телеграмма за подписью председателя КГБ СССР наделала переполох в местном УКГБ. Старшему оперуполномоченному майору КГБ Сергею Степановичу Тихонову львовские коллеги теперь должны оказывать всестороннюю помощь.

Какая-то женщина на выходе из салона самолета рассыпала авоську с яблоками, и в проходе вышел затор. Пока яблоки собирали, Тихонов облокотился о спинку одного из кресел и бросил взгляд в иллюминатор. Увидел, как ожидавший его оперативник торопливо надевает пиджак, лежавший на заднем сиденье, поправляет галстук и приглаживает волосы, склонившись к боковому зеркалу машины.

Встречающий русоволосый, невысокий, крепкий молодой контрразведчик с распахнутыми синими глазами оказался в одном звании с Тихоновым. Но для УКГБ майор из главка — это почти что полковник.

В разных городах Союза, ожидая чекистов из Москвы, местные коллеги до конца не могли быть уверены, не проверяют ли их приезжие столичные гости. Одно дело, как они обозначили цель командировки, и совсем другое — истинные задачи. Эта настороженность порой здорово мешала работе.

— Сергей Степанович!

Когда Тихонов с небольшим, но пузатым портфелем приблизился к «Волге», крепыш с радостной улыбкой протянул руку.

— Товарищ майор, с приездом. Разрешите представиться? Майор Плигин. Меня прикрепили к вам на время вашей командировки.

— Как вас по имени-отчеству? — смущенно пожал ему руку Сергей. Он испытывал легкую неловкость, понимая вынужденность поведения коллеги.

Несмотря на свое могучее телосложение, смущался Плигин, как барышня, даже покраснел.

— Меня зовут Егор Дмитрич. Садитесь! — Плигин распахнул перед ним заднюю дверцу. Салатовая шторка на стекле дверцы затрепетала от ветерка. Прилетевшие вместе с Тихоновым пассажиры с любопытством оглядывались на черную «Волгу». — Сначала в гостиницу? Заселитесь, пообедаем… Или на квартиру, обсудить наши дела?

— В гостиницу позже. Я довольно ограничен во времени и чем быстрее порешаю дела, тем лучше.

Они проехали мимо здания аэровокзала с утонченной башенкой и колоннами фасада, построенными на античный манер. Сергей чуть опустил оконное стекло, и горячий упругий ветер пульсирующими волнами врывался в салон.

Львов напомнил Тихонову и Прагу, и Прибалтику. Рыжие черепичные и металлические крыши, архитектура с европейским влиянием Австро-Венгрии и Польши. Трамвайные рельсы на мощенных камнем улицах, казалось, держали город, как ванты держат мост.

— Прагу напоминает, — пробормотал Тихонов.

— Вы там бывали? — с любопытством повернул голову Плигин, сидевший рядом с шофером.

— Жарковато. — Сергей ослабил узел галстука. — Остановите-ка, — попросил он, указав на ряд серых автоматов с газировкой на углу улицы.

Вышел из машины и, бросив трехкопеечную монетку в щель автомата, с наслаждением напился из граненого стакана.

Почему-то пришли на ум слова гитлеровского генерала Рейнхарда Гелена из его книги воспоминаний, которую Тихонов читал в оригинале: «Наших солдат повсюду — в северных и южных районах, на Украине и в Белоруссии, да и в других местах — население встречало как освободителей».

Вскоре немцы начали зверствовать, не считаясь с лояльностью белорусов и украинцев, что вызвало активное партизанское движение. Гелен считал, что необходимо использовать лояльность населения, таящего обиды на советскую власть, активнее взращивать власовцев, но Гитлер имел другое мнение по поводу русских коллаборационистов. К счастью, для Советского Союза. Да и надежды Гелена относительно русских казались Тихонову слишком умозрительными, даже эфемерными.

Он с трудом стряхнул с себя наваждение, словно войной дохнуло в лицо, той страшной битвой с серым фашистским воплощением смерти, нахлынувшим на страну и оказавшимся не слабее библейского всемирного потопа.

Плигин вылез из машины вслед за московским гостем. Тоже бросил монетку в автомат и опрокинул в себя стакан газировки. Покосился на Тихонова.

Затем они уже без остановок доехали до конспиративной квартиры в старом львовском районе. По дороге Плигин только один раз заговорил, когда они проезжали мимо мрачного забора, увитого поверху огромными витками колючей проволоки, напоминающими причудливые вороньи гнезда.

— Здесь был Яновский концлагерь. Сейчас тут исправительная колония.

Сергей кивнул. Он знал, какие зверства в концлагере устраивали фашисты. Скольких они уничтожили неподалеку от лагеря под песчаной горкой… Вид этих серых зданий, источавших даже на расстоянии страх и боль, не исчезнувших за годы, прошедшие после войны, настроения не улучшил.

Тихонов вдруг засомневался, правильно ли он сорвался сюда из Москвы. Что он узнает такого? С чем идти на доклад к зампреду? Послали бы запрос, как предлагал Трофимов. Какой-нибудь местный опер, вот хотя бы Плигин, добросовестно все разузнал бы.

В конспиративной квартире в пятиэтажке с железной красной крышей в окна заглядывали ветви деревьев. Район зеленый, тихий. Старушки в панамках сидели у подъездов неизменными часовыми.

Двухкомнатая небольшая квартирка с цветочками в ящике на маленьком балконе. Плигин снял с охраны, позвонив на пульт. Прошли в гостиную.

— Сергей Степанович, есть хотите? На кухне все приготовлено, — предложил Плигин.

— Давайте чуть позже. А сейчас к делу.

— Меня попросили установить к вашему приезду, кто проживает по адресу Галицкая, семнадцать. Вот список жильцов. — Егор достал из внутреннего кармана пиджака сложенный вчетверо листок и протянул Тихонову.

Фамилии Мочер Сергей в списке не нашел. «А чего я ожидал? — Он отер лоб носовым платком. — Что тетка до сих пор жива и ждет меня с распростертыми объятиями, чтобы поведать, как ее любимый племянник ушел с немцами в поисках знаний?» Тихонов вздохнул.

— Егор Дмитрич, надо, чтобы как можно меньше людей знало, кого я здесь ищу. Это ясно?

— Так точно, — с готовностью ответил Плигин, но, наткнувшись на снисходительный взгляд Тихонова, попытался расслабиться, как по команде «Вольно». — Сергей Степаныч, я вижу, вас список не устраивает. Там нет нужного человека?

Если предположить, что Крылов тот, за кого его принимают — предатель, то он мог, обладая связями, периодически обзванивать своих знакомых в УКГБ Краснодара или Львова, чтобы узнать, не интересуется ли кто его бывшим агентом Кракеном. Или давать такое поручение своим верным подчиненным, чтобы не светиться самому.

Не встречаясь с Кондратюком и вроде бы никак не контактируя, он тем не менее по просьбе ЦРУ мог до сих пор оберегать Анатолия Павловича от подозрений со стороны контрразведки, чтобы коллеги не нашли подтверждений работы Кракена в качестве нелегального разведчика.

Тихонов не исключал, что Крылов знает подлинную биографию Кондратюка, знает о тетке во Львове, из дома которой Кракен ушел с немцами. Чтобы гасить «пожар» в самом зачатке, Крылов мог контролировать ключевые адреса. Наверняка не сам, а через мелких посредников, работающих втемную и сообщающих о повышенном интересе. Генералу необходимо прикрывать Кондратюка, чтобы не погореть самому.

Сергей подумал, реально или нет выявить этих людей и связь их с Крыловом, но понял, что это практически невозможно. Слишком трудно, затратно, без уверенности в успехе, если Крылов чист. Все время приходится держать в уме вероятность его невиновности.

— На Галицкой, семнадцать во время войны жила Иванна Петровна Мочер. Мне надо ее найти. Если жива. Или ее родственников — детей, мужа, братьев, сестер, проживающих в городе. В этом доме, если Мочер не переезжала, могут быть ее близкие, под другими фамилиями. Интересуют меня и те люди, кто оставался на Галицкой во время фашистской оккупации. — Тихонов снова промокнул лоб платком. — Сколько сейчас градусов?

— Двадцать четыре — двадцать пять. У нас тут влажность высокая, поэтому душно, — Плигин сделал для себя пометки в блокноте. — Сергей Степаныч, как мне действовать, если я выявлю этих людей? Вызвать их в Управление?

— Ни в коем случае! Никакой суеты и шума. Сначала вы мне просто доложите по результатам. Если поиски будут успешными, то… Ну тогда и решим.

Кирпичное светлое здание гостиницы «Интурист» с высокой мансардой и с видом на площадь с памятником Мицкевичу производило впечатление дорогого заведения. Старинная архитектура девятнадцатого века. В холле все сверкало от чистоты и мраморной облицовки. Колонны и чугунное литье на перилах создавали ощущение монументальности.

Тихонова заселили на третий этаж под мансардой, в просторный номер с ковром на полу, с высоченным потолком, с письменным столом у окна, из которого открывался вид на старый Львiв. Сергей опять подумал об отпуске и о том, что неплохо бы оказаться в этом номере с Надей и Лешкой. Походили бы по старым улицам древнего города…

Отмахнувшись от мечтаний, Сергей вспомнил о здании концлагеря, мимо которого сегодня проезжали. А ведь в этой гостинице наверняка обитало высшее командование немцев во время оккупации. Ходили по коридорам, выкрикивали «Хайль!», приветствуя друг друга…

К вечеру Егор позвонил в номер и сообщил, что всю информацию уже собрал.

— Завтра утром часиков в девять встретимся в вестибюле гостиницы, — назначил Тихонов.

— А я думал, вы приедете туда, где мы сегодня были, — намекнул на конспиративную квартиру Плигин. — Вы же запомнили адрес?

— Адрес я помню, — Тихонов потер лоб и решил: — Не стоит. Приезжайте сюда. Надо посмотреть, что вы там добыли. Оперативно сработали.

— Хотите сказать, тяп-ляп? — обиделся Егор. — Зря так думаете!

— До завтра, — улыбнулся Тихонов.

Плигин ждал его утром внизу — бодрый, в отглаженном костюме (видно, супруга расстаралась), но немного напряженный, готовый доказывать свою расторопность. Они сели на диванчик у окна. Особого оживления в холле не наблюдалось. Группа туристов из Франции только что уехала на автобусе на экскурсию. Французов, конечно, сопровождал сотрудник УКГБ, а Егор, предупрежденный о повышенной конспирации, ерзал, опасаясь быть замеченным и узнанным коллегами. Потом придется отвечать на вопросы.

— Значит так, Иванна Мочер умерла в восемьдесят пятом. Замужем не была, детей нет. Но я подошел к вопросу творчески.

— То есть? — заволновался Тихонов.

— Узнал, где она работала во время войны. Я так понял, что вас именно этот период интересует. Мочер была официанткой в одном из ресторанов города. Я проявил небольшую инициативу и подъехал в ресторан, в отдел кадров. Представился журналистом газеты, сказал, что собираю материалы о старейших работниках общепита. В общем, навел туману. И представьте себе, удача. Заговорил я про Мочер, дескать, она начала с официантки, а на пенсию вышла завпроизводством — одна из почетных работниц ресторана, и я хочу про нее узнать поподробнее. Кто бы мог рассказать, кто ее помнит? И вдруг выяснилось, что бывший шеф-повар ресторана, девяностолетний старик, ее сожитель. Они не регистрировались, чтобы не попасть под статью двадцатую КЗоТа. Она жила у него последние годы. Вот адрес Николая Васильевича Федоренко. Мне сказали, что он не страдает склерозом, адекватный старик и с удовольствием пообщается. — Плигин смущенно улыбнулся. — Только предупредили, что разговорчивее он будет, если ему бутылку водки купить.

— Купим, — без тени улыбки ответил Сергей. — Вы договорились о встрече?

— Со стариком? Нет еще. Есть его домашний телефон. Можно отсюда позвонить.

— А что насчет соседей?

Егор понял, о чем спрашивает Тихонов.

— Только одна женщина осталась на данный момент в доме на Галицкой из тех, кто пережил войну под немцами. Мария Ильинична Глазова.

Сергей подумал, что Плигин расторопный и толковый парень. Такому бы в Москве работать…

Мины уже падали в центре Львова. С сочными шлепками в пропитанную дождями землю, гулко в старинную мостовую, срывали железо с крыш домов. Горожане прятались по подвалам развалин, бывших когда-то четырехэтажками. Расщепленные осколками липы робко отцветали. Лето 1944 года перевалило через половину. На улицах Львова пахло мокрыми от дождя липами, землей, гарью и переменами…

Город, сильно укрепленный за три года немцами, замер в ожидании. Но мощные ливни, как на беду, настолько развезли подъезды к городу, что это существенно затруднило подход советских танков. Тем не менее до полного освобождения Львова оставалась неделя. И все ждали…

Жители, не успевшие уйти в начале войны из города, ждали возвращения советской власти, а те, кто остался намеренно и неплохо жили при немцах, получая карточки на питание, учрежденные захватчиками, ждали, что наступление русских вот-вот захлебнется.

А в Яновском концентрационном лагере уже никто и ничего не ждал. Там, поставив в круг сорок музыкантов-заключенных, фашисты заставили их играть и… умирать под музыку. По одному их загоняли в центр круга и, велев раздеться, расстреливали на глазах товарищей. К небу возносились надрывные, трепещущие голоса скрипок, сплетаясь с вскриками музыкантов, падавших на землю от пистолетных выстрелов.

Музыка сопровождала пытки и казни на протяжении всех трех лет существования лагеря. Здесь не было крематория и камер смерти — лагерь считался трудовым, но трудились там только фашисты над изобретением новых, все более изощренных пыток и казней. Неподалеку от лагеря проводились массовые расстрелы. Почва пропиталась кровью больше чем на метр.

Горожане знали об этом страшном месте и опасались даже ходить мимо. Толя Кондратюк тоже слышал и о расстрелах, и о зверствах фашистов на Украине. Но он считал, что война войной, а образованные люди нужны при любых режимах. Анатолий усиленно штудировал учебники, зубрил немецкий все три года оккупации. Он был довольно смышленым парнем.

Жил у тетки, своей дальней родственницы. Гостил у нее, когда началась война. Пришлось остаться на Украине. Его отрезало от дома и родителей. Он не получал от них никаких вестей и подозревал, что никого в живых не осталось. Тетка Иванка не позволяла писать писем. И он смирился, оставшись один. Рассчитывать мог лишь на себя и на тетку.

Иванна работала официанткой в ресторане, куда пускали только немцев и их гостей. В ресторанах Львова в то время, когда загибались от голода люди в блокадном Ленинграде, звякали посуда из хорошего фарфора и хрустальные бокалы, звучали смех и пьяные немецкие песни нацистов, играла музыка, отдаваясь, как эхом, в Яновском лагере смерти, где под те же мелодии отчаявшиеся, измученные до предела люди сами лезли в петлю — комендант распорядился поставить виселицу для такого рода добровольцев…

Однажды, еще в прошлом, 1943 году, Толя уговорил тетку взять его в ресторан. Хоть одним глазком взглянуть, как веселятся немецкие офицеры. Она провела его через служебный вход на кухню под недовольным взглядом повара Миколы Васильевича. Высокий, слишком тощий для своей профессии, он нависал над плитой вопросительным знаком. Анатолий много раз видел его выходящим утром из комнаты тетки и потому грозный взгляд Миколы проигнорировал.

Анатолий спрятался за тяжелой красной бархатной портьерой, отгораживающей обеденный зал от служебного коридора, по которому сновали официанты. Аромат еды возмутительно щекотал нос. Все-таки досыта Толик не ел, а растущий молодой организм требовал свое. В животе бурчало.

Играла музыка. На маленькой полукруглой сцене, чуть приподнятой над основным залом, стоял рояль, и сутулый очкарик, низко склонившись над клавишами, играл немецкие популярные песенки так сосредоточенно и напряженно, что у него стекал пот по вискам. Он хорошо знал о судьбе своих собратьев-музыкантов — они слышали не аплодисменты, а стоны и вопли, сопровождающие пытки. Поэтому очкарик старался врасти пальцами и всей своей сутулой фигурой в рояль, быть незаметным, насколько это возможно.

По ночам в городе отключали свет, а тут сияли люстры, белели скатерти… За столиками сидели офицеры и некоторые местные из городской управы. Немцы во Львове опирались на меньшинство — украинцев, считая их дружеским для себя народом. В пику полякам, которых в городе жило подавляющее большинство. С евреями они разобрались сразу же, организовав лагерь.

В ресторане было много гестаповцев. Они сменили эсэсовскую айнзатцгруппу «С», которая провела чистки в городе, выявляя коммунистов и сотрудников НКВД. Они работали старательно и около шести тысяч уничтожили. В ресторане сидел и Питулей — начальник вспомогательной полиции. Тут присутствовали и союзники немцев — итальянцы и венгры.

Толик разглядывал чужое пиршество с любопытством, когда вдруг на плечо ему легла чья-то крепкая рука. Он аж присел от испуга. Перед ним стоял молодой, гладко выбритый офицер с погонами майора. Ему шла серо-зеленая форма — под цвет глаз.

— Ты чей, мальчик? — на корявом русском спросил офицер, скривив тонкие губы в подобие улыбки. — Ты партизан? — Он засмеялся.

— Я племянник официантки, — по-немецки бойко ответил Анатолий.

Офицер удивленно приподнял бровь, наморщив загорелый лоб:

— Ты говоришь по-немецки? А может, у тебя еще какие-то таланты есть?

— Много, — самоуверенно сказал Толя. — Я занимаюсь химией. И если бы у меня была своя лаборатория, я бы стал большим ученым.

— Ты, однако, наглый тип! — восхитился офицер. — Сколько тебе лет?

— Семнадцать скоро будет.

— Выглядишь старше и по-немецки говоришь хорошо. — Он взглянул на мальчишку оценивающе. — И где бы ты хотел учиться?

— В Германии лучше всего, — ответил так, как от него ждали, и так, как в самом деле чувствовал Анатолий. — Там всегда преподавание естественных наук было на высоте.

— Ты все-таки наглый! А если бы тебе представилась возможность поехать в Германию и там учиться?

— Я бы обрадовался. У меня нет никого, меня здесь ничего не держит, — дернул плечом Толя. — Тетка — дальняя родственница. А родители погибли, — соврал он, не зная это наверняка, но заметив заинтересованность офицера.

— Анкэль Ланге, — представился немец, подавая руку.

— Анатолий Кондратюк.

— Знаешь что, Анатолий Кондратюк, приходи-ка завтра ко мне. Если хочешь, я мог бы с тобой позаниматься химией. Я окончил Лейпцигский университет. Мне самому было бы любопытно освежить свои знания. Война рано или поздно кончится.

Толя почувствовал, что Ланге не испытывает оптимизма по поводу исхода войны. Но у него хватило ума, несмотря на юный возраст, не задавать лишних вопросов.

— А наука останется, — добавил майор. — Наука станет когда-нибудь самым передовым оружием. — Он достал из кармана кителя маленький блокнотик с золочением по обрезу, вырвал листок и записал на нем адрес.

С того дня Анатолий заходил к нему довольно часто. Весь дом, каменный, с балкончиками, заселили немецкие офицеры. Расположились капитально. И даже посеяли цветы на круглой клумбе у дома.

Майор Ланге отнесся очень тепло к мальчишке, особенно когда понял, что похвальба Анатолия о его страсти к науке и успехах в изучении химии — не простое хвастовство. Парень уже, очевидно, перерос школьную программу и по химии, и по физике. У него сформировались задатки научного мышления.

В просторной комнате с высокими окнами стояла вечно расхристанная кровать, шкаф с полуоткрытыми дверцами, на одну из которых Ланге вешал свой китель на плечиках. Рассеянность Ланге и даже неряшливость не вязались со стереотипом аккуратности и педантичности немцев.

Он заказал учебники из Германии и через месяц их ему доставили. Вдвоем они азартно решали задачи университетского уровня. Анатолий стал еще лучше говорить по-немецки.

Примерно через месяц после судьбоносной для Анатолия встречи в львовском ресторане тетка Иванка решилась его расспросить. Уже судачили соседи о дружбе мальчишки с немцем.

Тетка подступилась, когда Анатолий при свече читал опубликованные в 1939 году результаты опытов Отто Гана и Фрица Штрассмана о расщеплении урана. С помощью химии эти два ученых открыли и доказали физический процесс. Толя многое еще не понимал и в терминологии, и в научном немецком, но чувствовал, что в этой статье кроется будущее науки и всего мира. Он размышлял над словами Ланге о Гане. В пылу научного спора Анкэль сказал, что этот ученый не слишком хорошо относится к действующему режиму. Ланге уже несколько раз оговаривался, правда, намеками, что не питает верноподданнических чувств к Гитлеру. Анатолий не переспрашивал и не допытывался.

— Анатолий! — выдернула его из раздумий тетка. — Что тебя связывает с этим офицером? Ты хочешь, чтобы у нас были неприятности? Зачем ты ходишь к нему домой?

— Он занимается со мной химией.

— Ты что, блаженный, что ли? Ни к чему ему возиться с мальчишкой просто так. А он и продукты тебе давал… За какие заслуги? На меня косо смотрят соседи. Ты понимаешь, что нам грозит, если немцев погонят?.. Я слышала, что все к этому идет… — Она осеклась и испуганно взглянула на племянника.

Едва немцы пришли во Львов, они велели местным сдать все радиоприемники, чтобы информационно оторвать их от остальной части Союза. И все же сведения с фронтов просачивались самым немыслимым образом. За распространение новостей грозил расстрел.

Анатолий промолчал. Тетка напрасно переживала. Он не испытывал к ней большой родственной привязанности, но ему бы и в голову не пришло передавать ее слова Ланге. Что-то подсказывало Толе, что немецкий офицер останется верен присяге, и украинский мальчишка, а уж тем более его тетка не станут ему дороже своей карьеры. Поэтому не стоит переходить грань, за которой Ланге придется делать выбор.

Слова тетки повергли его в уныние и вызвали страх, что вскоре он может лишиться увлекательных научных разговоров и споров с умным Ланге. Это превратилось для него в смысл жизни, ведь лишь в обществе офицера Толя почувствовал свою значимость, которую всегда остро осознавал, но не имел возможности ее реализовать.

Кроме того, возникла тревога остаться во Львове, когда немцев выбьют. Если удастся выжить во время боев, не погибнуть под бомбежками, то советские власти, вернувшись в город, не поглядят на его юный возраст — в лучшем случае отправят в лагерь. Пришьют пособничество немецким захватчикам. А то и пустят в расход, если сгоряча. Забрезжившая перспектива научной карьеры рассыпалась в прах.

Видя заинтересованность Ланге, Анатолий питал надежду, что немец отправит его в Германию учиться, однако офицер не торопился отпускать одаренного мальчишку от себя. Что-то его удерживало.

Однажды он вдруг прислал за Анатолием солдата. А когда Кондратюк, сопровождаемый этим солдатом, тощим и беспрестанно чихавшим, наверное от аллергии, прибыл к дому Ланге, Анкэль встретил Анатолия у подъезда. Они тут же сели в машину и куда-то поехали.

Толя не задавал вопросов, но поджилки у него начали трястись, когда понял, что они едут к Цитадели, где находится лагерь для советских военнопленных. Об этом жутком месте знали все горожане. В 1941 году около шестидесяти пленных освободили. Немцы демонстрировали свою лояльность к галичанам. Затем выпустили еще полторы тысячи. Анатолий помнил страшных калек, ходячие скелеты. Они просили по домам еду и, наевшись, умирали тут же, на улице.

Четыре ряда колючей проволоки. Огромный трехэтажный корпус с полукруглой башней посредине. Вытоптанная пожухлая трава между булыжниками, которыми был вымощен двор. Когда машина Ланге заехала внутрь, Толя увидел сотни, тысячи людей, сидевших, ходивших как тени по двору. Истощенные до предела, в изорванной, полуистлевшей одежде.

Оказавшись ближе к ним, Анатолий с ужасом догадался, что трава во дворе не вытоптана, а выщипана и съедена военнопленными. То же было с листьями на нескольких акациях, росших тут. Их съели подчистую…

— Зачем мы здесь? — спросил Толя, осмелев и разлепив пересохшие губы.

— Я хотел, чтобы ты видел, — непонятно сказал Ланге. Едва они вышли из машины и шофер не мог их слышать, он добавил: — Чтобы ты знал, я этого совершенно не хотел. Я просто разведчик и привык воевать честно. Подожди меня во дворе. Мне надо поговорить с парой местных доходяг, пока они не отправились в мир иной. А они отправятся, если Господь их пожалеет и приберет.

Немного успокоившись, Анатолий прошелся по двору. Уже не опасаясь, что Анкэль решил его здесь оставить. А такое безумное подозрение мелькнуло, пока они ехали в Цитадель. Вдруг Ланге заподозрил Толю в связях с партизанами? Но правда оказалась еще безумнее — Ланге зачем-то хотел оправдаться, откреститься от зверств, которые учиняли фашисты, от Гитлера. Даже обмолвился, что он разведчик. Анкэль понимал, что война близится к концу и начал подводить для себя невеселые итоги.

Анатолий подошел к сараю во дворе и почувствовал невыносимую вонь, волнами накатывающую изнутри, из открытых амбарных дверей. Кондратюк догадывался, что увидит там нечто неприятное. Однако то, что он увидел, превзошло все ожидания. В квадрате солнечного света — руки, ноги, черепа, обтянутые сине-белой кожей. Трупы. Человек сто или двести. Если это вообще можно было назвать людьми. Увиденное повергло его сначала в шок. Он смотрел на это, как на картину в музее, разглядывая детали, но не в силах осознать правду целиком. Мозг в качестве защитной реакции пытался затормозить восприятие. Но когда Анатолий все же осознал, он сдавленно вскрикнул, отбежал на несколько шагов и упал. Стоя на четвереньках, он содрогался от рвотных спазмов. Затем побежал к машине, сел в нее и до прихода Ланге сидел как замороженный, уставившись невидящим взглядом перед собой.

…Бомбежки вызывали у Анатолия животный страх. Когда наступила пауза в артподготовке и ватная тишина наполнила уши, Толя собрал книги на немецком, которые давал ему Ланге. Он решил спрятать их в одном из подвалов.

Толя ждал уже несколько дней, что Ланге придет за ним, но у немца, по-видимому, были другие заботы. А возможно, офицер и вовсе уехал из города, спасая свою шкуру.

Анатолий пробирался по темной лестнице на первый этаж, прикидывая, как бежать из города. Благодаря знанию немецкого ему удалось бы примкнуть к уходящим из города войскам, но его могли принять и за юного партизана. Немцы за несколько лет войны убедились, что в Советском Союзе воевать умеют даже школьники. А уж семнадцатилетний парень вызвал бы еще большие подозрения….

Но все его отчаянные мысли, метавшиеся в голове, не помогали найти правильное решение. Ему грозила смерть при любом раскладе. Останется — соседи донесут, что он якшался с немцем, уйдет — немцы могут принять за разведчика. Но сейчас наиболее реальную угрозу представляли бомбежки и обстрелы.

Тетка отсиживалась в подвале соседского дома. Умоляла Анатолия остаться с ней, хватала его за руки, но он устремился домой забрать книги и теперь, нащупывая ступени ногами, обутыми в легкие парусиновые туфли, крался по лестнице вниз. С теткой, как выяснилось чуть позже, он виделся той ночью в последний раз.

Вдруг в темноте он наткнулся на кого-то и вскрикнул от неожиданности. Незнакомец выругался по-немецки, и Толя узнал голос Ланге.

— Герр Ланге! — жалобно воскликнул мальчишка. — Это я!

Вспыхнул свет фонарика и ослепил Анатолия.

— Майн гот, ты напугал меня! Что ты здесь бродишь в темноте? Я ищу тебя. Уже дважды заходил.

— Я прятался в подвале. Думал, вы обо мне забыли…

— Тебе надо с кем-нибудь попрощаться? Ты готов ехать со мной? — Он опустил прямоугольный, умещавшийся у него в ладони фонарик «Pertrix» так, что свет сосредоточился на уровне его пояса и освещал в равной степени и его лицо, и лицо мальчишки, но не слепил глаза.

Лицо Ланге показалось Анатолию осунувшимся, бледным. И все же майор не выглядел потерянным. Толя уже успел понять, что Ланге невозможно застать врасплох, не растеряется ни при каких обстоятельствах. Он не железобетонный сверхчеловек, о существовании которого твердили гитлеровцы. И не фанатичный оптимист. Просто обладает определенной гибкостью мышления, вероятно, за счет своего научного прошлого.

— Мне только вещи собрать, — обрадованно спохватился Анатолий, прижимая к груди сверток с книгами.

— Времени нет. — Ланге посветил фонариком на свои наручные часы. — Надо ехать, иначе можем не успеть. Русские уже поджимают. Со дня на день возьмут город. Или ты желаешь остаться? — в его голосе прозвучала усмешка…

К удивлению Тихонова, Надя обрадовалась керосиновой лампе, когда он поздно вечером приехал на дачу прямо из аэропорта. Лешка уже спал, и теща похрапывала в мансарде. А Надя в ночной рубашке, накинув на плечи платок, принесла из сарая здоровенную бутыль с керосином. Сергей и не подозревал, что у них есть такие стратегические запасы.

Они зажгли лампу и ужинали при ее свете. Пахло керосином, сыростью — дом не прогревался из-за разросшегося на участке леса. Прилетели мошки и стучались в стекло плафона лампы. Было пронзительно тихо. Где-то далеко, как гудок последней электрички, остались Кракен, Крылов, фашисты…

Рано утром, после тряски в электричке, Тихонов прибыл на службу — в объятья Трофимова, ошалевшего от рутины слежки за Крыловым и Кондратюком. К нему стекалась вся информация от сотрудников седьмого управления.

Да и от некоторых текущих дел в составе отдела Николая и Сергея никто не освобождал, хотя и сделали им послабление с учетом серьезности проводимого негласно расследования.

— Проветрился? — глянул на Сергея волком Трофимов. — А я тут пашу, между прочим.

— Я тоже не прохлаждался, — спокойно откликнулся Тихонов, заправляя в «Эрику» два листа, прослоенные копиркой. Подвинул каретку на красную строку. — Как тебе такая новость, что Кондратюк путался не с какими-то абстрактными фашистами, а с офицером пехоты, вероятнее всего, из абвера?

— Ну! — Николай подпер подбородок и подобострастно уставился на друга. — И что? Доказательства есть?

— А будут. Вот съезжу в ГДР и найду.

— Ха! — сказал Трофимов. — Турист! А если без шуток?

— Какие шутки? — Кабинет наполнился стуком клавиш печатной машинки. Тихонов на мгновение остановился и взглянул на погрустневшего напарника. — Достоверно можно узнать только у коллег в Штази[9]. Ехать надо обязательно. Представляешь, если удастся доказать связь Кондратюка с нацистами и, возможно, с БНД еще тогда, в конце сороковых? Эта информация ударит по Крылову. Вербовать человека и не понимать, что он много лет связан со спецслужбами — это не просто прокол и неопытность, в этом есть преднамеренность действий. И нам в случае успеха в ГДР можно будет просить больших полномочий. Получим свободу действий в разработке Кондратюка.

— Допустим, — кивнул Трофимов. — А если предположить, что Крылова ЦРУ все-таки обвело вокруг пальца? Ну ошибся, со всяким может случиться! Молодой был.

— Он с Кракеном работал не один год… Должен был раскусить. Тогда возникает вопрос о его профпригодности. А ему ордена и звания давали. Это как? Нет, тут что-то большее, чем простая халатность. — Тихонов снова стал стучать на машинке, но через минуту поднял глаза на Николая. — А у тебя что? Гляжу, вид у тебя загадочный.

Трофимов вылез из-за стола, сделал несколько взмахов руками, разминаясь и собираясь произвести эффект, начав с театральной паузы.

— Ну-ну, — разгадал его маневр Тихонов и снова принялся печатать, делая вид, что не слишком-то заинтригован.

— Хватит терзать свою любимую немку, — урезонил его Николай. — Послушай лучше. Нашел я тут один контакт. И получил любопытнейшую информацию. Есть возможность пообщаться с женщиной… Чего ты ржешь? А ну да, погулял, поразвлекся во Львове, теперь хорошее настроение.

— Не слишком хорошее, — помрачнел Тихонов. — Но, надеюсь, ты мне его поднимешь.

— Эта женщина — медик, работала в ПГУ. Сейчас она трудится в госпитале КГБ — врач-реаниматолог. Маслова Нина Васильевна.

— И что? — теряя терпение, спросил Сергей.

— А то! Она была в составе оперативной группы, действовавшей на территории Чехословакии. А группу возглавлял Крылов. В их задачу входило вывезти одного товарища из Вены через Чехословакию в Союз. И представь себе, привезли они его уже мертвым.

— Откуда информация? Кто был этот человек?

— Информация достоверная. Но ты же знаешь, нам не дают ничего официальным путем. Что касается человека, буду узнавать подробности со всеми предосторожностями.

— Они что, его сами ликвидировали? — пожал плечами Тихонов. — С какой целью? Выясни детали, тогда рассмотрим это всерьез.

— Да у нас все на живую сшито! В любой момент наши построения расползутся по швам, — проворчал Николай. — Я знаю из достоверных источников только одно, что Маслова по каким-то причинам недолюбливает Крылова и наверняка не поспешит сообщать ему о нашем интересе к его персоне. А как твой ложный оперативный контакт?

— Планирую с ним встретиться в ближайшее время. Надо развивать отношения, чтобы он мне доверял. Ты подготовил справку по ИМЭМО? О чем хоть с Кондратюком беседовать?

— Загляни в Ивана Ивановича. На верхней полке. Там как раз все, что укладывается во временные рамки на период работы в институте Кондратюка. Ну и общие сведения. Кое-какие фамилии сотрудников, которые у наших оперативников были на особом счету. Чтобы разговор был предметным. В ИМЭМО диссидентов пруд пруди. Наш главный создал пятое управление с учетом таких деятелей. Антисоветская пропаганда, а значит, антигосударственная, разжигание националистических тенденций и т. д., и т. п.

Сергей просмотрел справку. Он и так знал, что на базе ИМЭМО, кроме других, был создан Научно-исследовательский институт США и Канады. Именно там работал Владимир Карташов — шпион, предавший Родину, разоблаченный контрразведкой и в большой степени Тихоновым и Трофимовым. Это было то самое второе крупное и успешно реализованное дело, после которого два майора приобрели не только опыт, но и популярность среди коллег.

Карташов действовал с размахом. Еще бы, доктор наук, старший сотрудник отдела военно-политических проблем института США и Канады. У него в руках находилась действительно ценная для церэушников информация. Да к тому же он сам прыгнул им в руки, и не к кому попало, а предложил свою кандидатуру в качестве шпиона министру обороны США Гарольду Брауну. За пять лет до этого инициативного предложения Карташова министр Браун (тогда он был главнокомандующим ВВС) приезжал в СССР, и Карташов познакомился с ним, когда руководство института назначило его переводчиком к высокопоставленному военному чиновнику.

Отправившись в долгосрочную командировку в Штаты на переговоры об ограничении стратегических вооружений, Карташов встретился с министром Брауном и попросил познакомить его с сотрудником ЦРУ. Он кичился тем, что тесно связан с кагэбэшниками, которые курируют институт, и более того, он у них на связи. Сообщил американцам даже свой оперативный псевдоним.

Через полгода после возвращения в Союз Карташов дал о себе знать церэушным кураторам из американского посольства в Москве. И начал зашибать деньги, благо он еще в США потребовал у церэушников открыть ему там счет в банке. За деньги сдавал информацию стратегическую, военную и политическую. Комментировал и анализировал для ЦРУ переговоры Андропова с американцами по ядерным вооружениям. Сообщил цели и задачи работы Института США и Канады, а также о создании в Министерстве обороны СССР командования военно-космическими силами.

Прокололся он на любви к деньгам. Ему хотелось все больше и больше. Вереница любовниц, машина, рестораны — все это требовало новых финансовых вливаний. Он выкрал справочник правительственной связи. Справочник не являлся секретным, ЦРУ за него много ему не заплатило, хотя Карташов очень рассчитывал. Зато оперативники получили наконец ту зацепку, которая помогла им разоблачить шпиона.

После задержания испуганный Карташов начал плести, что в Америке его схватили, избивали, пытали, опаивали психотропными препаратами, заставили силой работать на ЦРУ. Он так откровенно и занимательно сочинял — заслушаешься. Только никто ему не поверил.

Ни тогда, ни сейчас Тихонов не мог понять, чем руководствовались такие, как Карташов. Хорошая работа, зарплата, интересные командировки за границу, почет. В любом случае, он жил не в пример лучше большинства советских граждан. Получал ученые степени, развивался…

Сергей набрал домашний номер Кондратюка. Трубку подняла женщина и заговорила с ужасным акцентом. Сложно понять, какой оттенок превалировал в акценте — французский, английский или японский.

Юми подрабатывала переводчицей при французском посольстве, пока Анатолий Павлович сидел в колонии. Но больше уже не работала. У Тихонова мелькала порой мысль о том, что этой дамой тоже неплохо было бы заняться плотнее. Ее бесчисленные письма родственникам сводили с ума техническое управление, но не давали никаких зацепок. Создавалось впечатление, что у нее половина Парижа родня. И это могло показаться странным. Хотя, услышав ее акцент, Сергей подумал, что ей наверняка просто очень одиноко здесь. Впрочем, это не исключало ее причастности к разведдеятельности мужа.

Наконец к телефону подошел Анатолий Павлович и обрадовался так искренне, что Тихонову в глубине души стало неловко. Как это всегда тяжело, когда человеческий фактор входит в конфликт с профессиональными требованиями. Но если этот самый человеческий фактор загонишь поглубже, будешь приберегать его для дома, для семьи, то и работу выполнять станет сложнее. Жесткость и несгибаемость хороши, наверное, только на фронте, когда командир укажет направление атаки и точно известно, кто враг.

— Анатолий Палыч, а как вы отнесетесь к тому, чтобы нам встретиться сегодня вечером в «Арагви»? Посидим, потолкуем, винца выпьем. Не против?.. Ну и чудненько… Тогда в семь на том же месте. До встречи.

— Ну ты и жук, Тихонов! — покрутил головой Николай. — Как так выходит? Ты по «Арагви» да по заграницам… А я тут кукую, зарывшись в бумажки.

— Смирись, друг мой, жизнь вообще штука несправедливая!

— Иди-ка ты… к руководству. Глядишь, и правда в ГДР поедешь, — отмахнулся Трофимов. — А я поеду в госпиталь.

— К этой тетке? — кивнул Тихонов. — А тебе санкционировали визит? Не наломаешь дров?

— Да наша конспирация смехотворна! Крылов в открытую по телефону сказал, что его, похоже, слушают. Он над нами потешается.

— Верит в свою безнаказанность или уверен в своей невиновности?

— Подозреваю, что первое. Он самонадеян. Слишком долго ему верили, с рук спускали один прокол за другим. Лимит доверия исчерпан. Другого и за меньшие оплошности понижали в должности. Нет, брат, даже по манере говорить по телефону ясно, что он в глухой обороне. Поставил противотанковые ежи на подходах к своей персоне. Запасся верительными грамотами. Через Яковенко, с которым вместе стажировался в Колумбийском университете, вышел на Горбачева.

— А что думаешь насчет этого «архитектора» перестройки? — имея в виду Александра Яковенко, осторожно спросил Тихонов, взглянув на дверь кабинета.

— Пусть руководство думает. Крылов, кстати, и с ним по «кремлевке», недоступной нам, разговаривает. Через него передал письмецо Горбачеву и в открытую говорил об этом по телефону.

— Что в письме-то?

— О том, что надо реформировать КГБ. Что это косная структура и тому подобная демагогия с душком предательства. Совершенно секретную службу предать гласности — это свежая мысль! Но нам сейчас не до его пособников-«архитекторов». Перед нами стоит конкретная задача — Крылов. — Трофимов собрал со стола документы и отнес их Ивану Иванычу, в его железное нутро.

В «Шереметьево-2» было малолюдно. Это не западные аэропорты, где народ кишмя кишит. Сюда допускались только дипломаты и специалисты в разных областях, выезжающие за рубеж.

Тихонов со своим дежурным командировочным портфелем, бережно собранным Надей (она специально приехала с дачи, чтобы проводить Сергея в ГДР), бродил по залу вылета, где над головой угнетающе нависал темно-коричневый потолок с плафонами, напоминающими вздувшиеся пузыри воздуха на поверхности чужой планеты. Не все лампы горели, и было полутемно. Светло только около таможенных постов с рентгеновскими ящиками, через которые прокатывали багаж малочисленных пассажиров рейса Москва «Шереметьево-2» — Берлин «Шёнефельд».

Сергей чувствовал себя каким-то встрепанным из-за спешки, с которой руководство решительно отправило его в командировку. Доводы майора сочли убедительными, цепляясь за любую возможность избавиться от предателя в своих рядах.

Вчера Тихонов встречался с Кондратюком, а сегодня поздно вечером приехал в «Шереметьево» и ожидал посадки на самолет, прохаживаясь по залу. Вчерашний разговор с возлияниями вина и «Боржоми» и с возъеданиями шашлыков и сациви с курицей не принес ничего нового, кроме изжоги. Хотя любой разговор — это маленький, но шаг вперед. Пусть встреча не слишком информативная (а что он, собственно, ожидал?), однако Кондратюк все более заинтересован во встречах, очевидно, ему симпатичен сотрудник госбезопасности, и он рассчитывает вспомнить молодость, поучаствовать в оперативном мероприятии.

Намек Тихонова на возможность участия в оперативной работе в качестве, например, подсадной утки для инициативников Анатолий Павлович и вовсе воспринял с горящими глазами.

— Да-да! — засуетился он. — Я смогу. Мой английский их наверняка убедит в моей подлинности. Да и внешний вид. Тешу себя мыслью, что выгляжу как европеец.

— Пожалуй, так и есть. — Сергей окинул его оценивающим взглядом.

Он даже подумывал устроить такую операцию с подставным инициативником, роль которого сыграет оперативник, да вот хоть Трофимов, чтобы не привлекать лишних людей. Забавно, два подставных. Такого еще не делали.

Но будет ли вести себя свободно Кондратюк, зная о наблюдении? И все-таки поведение Анатолия Павловича многое может дать для его психологического портрета. Все потом тщательно проанализируется. Одно дело, быть в качестве агента-непрофессионала, а другое — иметь серьезную подготовку, ведь нелегалов во всех странах готовят очень тщательно. Тихонов даже не исключал, что Кракен не просто нелегал, а офицер нелегальной разведки. Это должно проскользнуть в его манере общения с фальшивым инициативником при проведении ложного контакта. Главное, убедить руководство в целесообразности проведения такого затратного мероприятия.

В буфете «Шереметьево», томимый жаждой после вчерашней тяжелой и острой еды, Сергей купил за десять копеек стакан томатного сока из стеклянного конуса.

«Нет, все-таки кое-что было… Его антисоветская настроенность проскальзывала. Он перегибает палку, когда поругивает свое. Конечно, слишком долго жил на Западе, это наложило свой отчетливый отпечаток. И все же, если учесть те слезные письма, что он подбрасывал в посольство Советского Союза, не похож он на тоскующего патриота. И эти его меняющиеся версии относительно причин ухода с немцами. Путает, заметает следы. Ничего, распутаем, отыщем… Он утверждал одно время, что его угнали немцы. Наверное, потому, что, вернувшись в Союз или еще только собираясь на Родину, будучи в Штатах, он опасался давать правдивую версию. Боялся, что арестуют по возвращении, не поверят… И все-таки Кракен ушел сам, о чем вчера снова говорил, причем довольно спокойно. Такой хитрый ход? Чтобы не пошла вторая волна проверок? Дескать, я перед вами как на ладони, ничего не скрываю. Да, был дурачком малолетнем, убежал с Родины. Не особо и жалею, жизнь состояла из приключений, посмотрел мир. А Родина простит, она, как добрая мать прощает кающихся сыновей».

Примерно такую теорию Кондратюк вчера и развивал, покручивая в руке веточку кинзы.

Тихонов пошел к самолету, поднялся по трапу в салон и занял свое место у иллюминатора.

«А с другой стороны, — он взглянул на освещенное ночными огнями взлетное поле, где бетон начал темнеть от сеявшего дождя, — если Кондратюк не виновен, такое поведение с натяжкой, но укладывается в норму — он уже отсидел, ему море по колено, он считает, что оказал большую услугу СССР, передавая материалы исследований по твердому ракетному топливу. Почему бы не сказать правду о побеге с немцами? И все же поостерегся бы, зная нашу жёсткость по отношению к таким беглецам. Нет, он не легкомысленный, хотя и авантюрного склада. А вот если он выставляет свой добровольный уход на Запад напоказ и уже второй раз упоминает в разговоре и не с кем-нибудь, а с чекистом… Неспроста».

Кондратюк высказался по некоторым сотрудникам института и, в целом, по атмосфере, царившей в стенах ИМЭМО. Тихонову показались занимательными многие его пассажи, однако они, в большей степени, пригодятся оперативнику, работающему в институте под прикрытием должности секретаря по международным и научным связям.

Анатолий Павлович рассказывал про Николая Николаевича Иноземцева, возглавлявшего институт по 1982 год. Директор отличался либеральными взглядами и приветствовал сотрудников с такими же взглядами. Прикрывал его либерализм авторитет самого Брежнева, у которого Иноземцев был в советниках лет пятнадцать.

— У меня сложилось впечатление, что институт — это остров, и те, кто на нем, мало того, что мнят себя элитой, но и всех окружающих презирают и считают своим долгом обойти систему и сделать козью морду вашим коллегам.

— Так уж все? — улыбнулся Тихонов. — Вы, похоже, недолюбливаете тамошних ученых мужей.

— Верхогляды! Они и не знают, что такое настоящая наука. Заглядывают в рот иностранцам. Для них Запад — истина в последней инстанции. Причем директор, во всяком случае так было, когда я работал в ИМЭМО, прикрывал все «шалости» своих подчиненных и уговаривал получать санкцию у секретаря по загрансвязям каждый раз, когда планировалось общение с иностранцами, особенно личное, чтобы не создавать проблемы. Ведь институт — режимное учреждение.

— А что же, часто нарушали сотрудники инструкции? — не без лукавства поинтересовался Тихонов.

— А вы как думаете, Сергей Степаныч? Конечно. Кто-то пренебрегает, кто-то недооценивает… Опомниться не успеют, как попадут в лапы спецслужб.

— Это что-то личное? — счел возможным подначить собеседника Сергей, слегка провоцируя.

Однако Кондратюк воспринял подколку с юмором:

— Я, как вы знаете, шел на взаимодействие осознанно. С открытыми глазами. Это как с женитьбой. Японцы говорят: «Выбираешь жену — держи глаза широко открытыми, а уж когда женился, закрой глаза и держи их закрытыми до конца жизни». Вот так и я — нырнул в омут с головой. Бросил первое покаянное письмецо в посольство и завертелось…

— Наверное, с ума сходили, пока ждали ответ? — ступил на зыбкую почву Тихонов, понимая, что делать этого вовсе не стоит. Но соблазн велик.

— Не то чтобы… Я больше всего опасался, что меня прихватит служба безопасности химобъединения, где я работал. Они практиковали слежку за сотрудниками. Темы-то мы разрабатывали для министерства обороны. Не шутки! ФБР надзирало. Но это дела давно минувших дней… Давайте выпьем за наше будущее. — Он поднял бокал и вынудил сделать то же собеседника. А Тихонов как раз собирался плавно подвести разговор к Крылову, выступавшему в качестве куратора Кракена…

Не вышло, и, наверное, к лучшему, как теперь по здравому размышлению решил Сергей. Кондратюк явно избегал разговора о своем давнем и многолетнем кураторе. Обида? Ведь генералу не удалось освободить Кракена от уголовной ответственности. Анатолий Павлович мог обижаться только в том случае, если он обычный человек и от начала до конца действовал в Америке и в Союзе честно, без задней мысли и без ЦРУ за спиной. В противном случае, это не обида, а намеренная работа по укрывательству своего партнера. Понять бы, кто в этом тандеме важнее для американцев? Или эти фигуры равнозначны? Ставку делали на обоих? И все же Тихонов полагал, если пользоваться шахматной терминологией, что Крылов — ферзь, а Кондратюк — конь, способный выскакивать как черт из табакерки, быть внезапным и незаметным. Совершить набег, хапнуть информацию и отступить. Генерал же контролирует все поле, обзор у него сверху лучше, да и возможности шире. Впрочем, после ареста Кондратюка «поле зрения» ему здорово урезали, отправив в почетную ссылку в Ленинград.

Самолет набрал высоту, но свет в салоне оставили ночной, приглушенный. Лететь часа три, и надо бы поспать. Однако сон не шел.

Тревожили мысли о несостоявшейся встрече Трофимова с Масловой. Она дала ему от ворот поворот. Еще бы! Нина Васильевна подписывала бумагу о неразглашении проводимого на территории Чехословакии мероприятия. Но надо знать Николая. Он хоть и называл Тихонова методичным, сам отличался не меньшей въедливостью и настойчивостью.

…Нынешняя командировка в ГДР напомнила Сергею о его первой поездке за рубеж. Он тогда летел под той же фамилией, что и теперь, — Титов. Но тогда был счастливым обладателем дипломатического паспорта.

Та командировка состоялась всего семь лет назад, а казалось, что минула целая вечность — столько событий произошло и так быстро нарабатывался опыт в их конторе.

А тогда, в марте 1980 года, за несколько месяцев до Олимпиады, Тихонова (Титова) отправили в Бонн под дипломатическим прикрытием, на должность атташе советского посольства.

По идее, он мог и за все годы службы ни разу не попасть за границу в силу специфики своей работы. И все же именно его направили в Бонн, чтобы на дальних подступах отработать разведчиков разных государств, рвущихся на Олимпиаду под видом туристов. О спорт, ты — мир!.. А также хорошая возможность в толпе болельщиков пропихнуть за «железный занавес» в Советский Союз профессиональных разведчиков.

Стажировка в МИДе, в консульском отделе, придала Сергею уверенности, что он справится с возложенными на него задачами. Однако волнение оставалось. Впервые за границей, и ладно, если бы направили в ГДР…

Прилетел в ФРГ с чемоданом, набитым блоками «Явы» и консервами (чтобы, по совету старших товарищей, экономить чеки), — все же четыре месяца командировки приличный срок. Аэропорт оказался настолько большим, что Тихонов растерялся. Его должен был встретить сотрудник посольства. Но как ни оглядывался Сергей, никого подходящего не увидел.

Взяв тележку, он бродил по залу, потом наконец решился подойти к стойке информации. Зная немецкий довольно хорошо, Тихонов никак не мог совладать с волнением и бормотал что-то невразумительное, злясь на себя самого за нелепость. Особенно стало неловко, когда хорошенькая девушка, с дежурной улыбкой выслушав его лепет, попросила паспорт, а затем, увидев зеленые дипломатические корочки, подняла трубку телефона и набрала номер советского посольства.

Сергей прекрасно понял, что она говорит: «Тут ваш советский дипломат приехал. Герр Титов. Он немного странный. По-моему, его не встретили. Как вы сказали?.. Да-да, я поняла».

С той же милой улыбкой она, энергично жестикулируя, как видно не рассчитывая на адекватное понимание, объяснила, что сотрудник советского посольства дожидается герра Титова на втором этаже аэропорта в зоне Аэрофлота.

Никто в посольстве не догадывался, что новый двадцатисемилетний атташе — контрразведчик. А незадолго до его приезда в Бонн прибыл еще один сотрудник комитета госбезопасности под той же легендой — Константин. Тихонова подселили к нему в квартиру, которую посольство снимало у немца польского происхождения, очень вредного старика. Поляк не преминул нажаловаться посольскому начальству на молодых оперативников из-за того, что они всю ночь громко слушают музыку. Они и в самом деле, купив магнитолу, каких в Союзе и в помине не было, самозабвенно переписывали для себя кассеты, одолженные у посольских, с записями модных динамичных зарубежных мелодий.

Несколько недель атташе Титов прилежно сидел в консульском управлении, принимал желающих получить визу для поездки на Олимпиаду в Москву, или обращавшихся по миграционным вопросам, или собирающихся в СССР по приглашению.

Их с Константином в посольстве всерьез не воспринимали. Внимания на них вообще никто не обращал. Если сильно повезет, кто-нибудь из дипломатов подвозил на машине до дома, а то приходилось пешком тащиться через весь город в маленькую квартирку с злокозненным хозяином-поляком.

Но в этом уничижительном положении Тихонов находился сравнительно недолго, до тех пор пока в дело не вмешалась самая обыкновенная уборщица. Как уборщица может повысить статус кого бы то ни было? И тем не менее…

Тихонов наконец спустя несколько недель получил результат от своего сидения на приеме посетителей. Выявил подозрительного человека, собиравшегося на Олимпиаду в Советский Союз. До позднего вечера Сергей выжидал, когда опустеет посольство, останутся только шифровальщик и резидентура. Он буквально прокрался в шифрокомнату, заинструктированный еще в Москве, что делать это надо со всеми предосторожностями. Подготовил свою первую телеграмму с сообщением в Центр и, довольный проделанной работой, вышел в коридор, где нос к носу столкнулся с посольской уборщицей.

На следующий день в столовой его окликнул посол и пригласил к себе за столик, вспомнив даже имя-отчество нового атташе, которого раньше и в упор не замечал. В течение дня уже все посольские знали, что Титов — кагэбэшник. Узнай они, что он к тому же контрразведчик, уважение возросло бы стократно.

Спустя всего семь лет приключения восьмидесятого года казались Сергею чем-то юношеским и забавным. Сейчас он летел с открытым забралом, хоть и снова под фамилией Титов, и волновался не по поводу того, как его встретят, а о том, как бы управиться поскорее и улететь домой с положительным результатом поисков.

Как и во Львов, в ГДР, в Штази, от имени председателя КГБ СССР была направлена телеграмма с просьбой оказать всестороннее содействие.

Степень уважения к майору Титову выражалась в черном лимузине, дожидавшемся его у трапа самолета, и троих немцах в костюмах и при галстуках.

Один из троих был аж подполковник, кудрявый и радостный, он беспрестанно улыбался. Его Сергей знал, поскольку герр Матиас Кёне приезжал в СССР по программе обмена опытом. Правильнее сказать, не обмена, а получения опыта. Он немного говорил по-русски. И, протянув руку для пожатия, похлопал Тихонова по локтю и сказал:

— Добро пожаловать, дорогой друг! Товарищ майор!

У Тихонова мелькнула крамольная мысль, что бы говорил дорогой друг Матиас ему, скажем, в сорок третьем году? Русские им на все вопросы дали ответ на долгие годы вперед…

Гостеприимство предполагало устроить торжественный обед, но по настоянию Тихонова трапезу в двенадцать ночи проводить не стали. Отвезли гостя в отель и оставили в покое до утра.

Однако рано утром в номер постучал счастливый, сияющий, как начищенный гривенник, Матиас. Заспавшийся и взлохмаченный Тихонов еще толком не проснулся после ночных самолетных бдений.

— Доброе утро, Сергей. Могу я вас так называть?

— Конечно, — буркнул Тихонов, добриваясь электробритвой.

— А меня зовите Матиас. Нам предстоит работа, и церемонии ни к чему, не так ли?

— Согласен. — Сергей удалился в ванную и, вытряхнув бритву, пригладил водой непослушные волосы, после сна вставшие дыбом. — Черт-те что! — глянул он на свое осунувшееся отражение.

— Сейчас идем завтракать. — Матиас похлопал его по плечу, когда Тихонов, уже облачившись в костюм, был готов выйти из номера. — Обсудим наши предстоящие мероприятия. Можно съездить в наш офис, пообщаться с руководством, затем торжественный обед.

— Матиас, я, во-первых, ограничен во времени и во-вторых — тоже. Цейтнот. Боюсь, что нам будет не до обедов. Торжественных тем паче. Нам придется проехать в Лейпциг. Сколько туда добираться?

— На машине часа два, — быстро ответил немец, смекнув, что гость не шутит. Матиас изменился, подобрался, правда, дежурная улыбка оставалась, но слегка потускнела, напоминала свет ночника, но все же светила. — А что вы хотели в Лейпциге? Может, мы и здесь сможем порешать ваши задачи?

Они уже шли по коридору гостиницы, устланному мягким синим ковром.

— У вас ведь должны быть сведения о сотрудниках абвера?

— Военная разведка? Есть кое-что. А кто конкретно вас интересует? — Матиас на ходу пытался заглядывать в лицо высокому Тихонову, сам не отличаясь большим ростом. — Ваше дело связано с нацистскими преступниками?

— Нет, все гораздо прозаичнее, — уклончиво ответил Сергей. — Нас интересует некий Анкэль Ланге. Офицер пехоты, думаю, среднего звена. Во время войны, к концу ее, он был примерно тридцати — сорока лет. Капитан или майор. Это займет много времени?

— Все зависит от того, насколько он важная птица. И насколько правильно вы называете его имя-фамилию.

— Да, тут я не могу быть уверен. Что-то созвучное, возможно. Да, вот еще, в сорок третьем — сорок четвертом годах он находился во Львове.

Матиас, извинившись, убежал звонить по телефону, а Тихонов с удовольствием стал пить свежесваренный кофе, наслаждаясь отсутствием улыбчивого немца. Тот явился минут через двадцать, несколько потухший.

— Чего приуныли, дорогой товарищ Матиас? — не удержался от иронии Тихонов. — Задал я вам задачку? Присаживайтесь. Вы же хотели позавтракать.

— Да? Ну только если в быстром темпе. Нам все-таки придется проехать на Рушештрассе. — Он имел в виду офис Штази. — Как у вас говорят, не знаю, к добру или к худу. Но есть у нас человек, он, можно сказать, уникум. Навскидку вспомнил вашего Ланге и сейчас готовит справку для вас.

— Тогда почему же к худу? Этот ваш друг, он оперативник?

— Хельмут? Он архивист. Стоял у истоков создания Штази.

Сергей подумал, что Хельмут мог иметь отношение к фашистам, впрочем, сотрудников министерства госбезопасности на этот предмет проверяли с особенной тщательностью.

В общем, улыбчивый Матиас не только не дал выспаться Сергею, но и позавтракать вдумчиво тоже. У гостиницы на стоянке их ждал красный «Трабант». Матиас сел за руль, а Тихонов с трудом всунулся в эту машинку, напоминающую «Запорожец».

Здание Штази походило на больничный корпус. Розоватого цвета, со множеством окон наподобие амбразур. Матиас провел его по бесчисленным коридорам, и они очутились в светлом холле, куда выходила обитая красным дерматином «пухлая» дверь.

За ней их встретил Хельмут, необычайно маленького роста человечек, напоминающий карлика. Тихонов невольно вспомнил пластинку с детской сказкой «Карлик Нос», которую он включал Лешке, чтобы хоть ненадолго угомонить сына, отличающегося взрывоопасной живостью. Дома, лежа на диване с книжкой, Сергей прислушивался к завораживающему голосу артиста, читающего сказку. Особенно запомнился тот момент, когда в доме ведьмы готовился суп из кореньев и с необыкновенными приправами. Отведал главный герой вот такого супчика и превратился в карлика…

Тихонов покрутил головой, подумав, что глупости лезут в голову всегда в самый неподходящий момент. Он пожал крупную ладонь Хельмута и сел за стол для переговоров с белоснежной столешницей и с черными папками, лежащими на ней, наполненными чистыми листками для записей.

Хельмут кроме нестандартного роста обладал выдающимися во всех отношениях надбровными дугами, увенчанными седыми кустистыми бровями, он ими шевелил, когда говорил, и не склонный к смешливости Тихонов то и дело пытался сдержать улыбку.

— Весьма занимательная фигура этот ваш Ланге…

— Извините, но это ваш Ланге, — все же улыбнулся Тихонов. — И чем он так любопытен?

— Ланге — один из псевдонимов, как я думаю. Докопаться до прошлого этого человека не так-то просто. Полагаю, он до сих пор жив. Ему под восемьдесят. — Хельмут заглянул в папку, лежащую перед ним. — Он был учеником мясника. Затем с начала войны оказался в абвере. Стал начальником группы. Майором. Ланге действительно находился во Львове в сорок четвертом, насколько нам известно. Тогда еще писал отчеты для Рейнхарда Гелена. Те, что попадали к Гелену, практически все утрачены. Кстати, Гелен часто получал информацию и по линии РСХА… Что-то было сожжено при штурме наших городов советскими войсками. Но большую часть архивов, во всяком случае, что касалось восточного направления — агентура в Советском Союзе, наработанная за годы войны, — все предусмотрительный Гелен припрятал и торговал этим с американцами. Рейнхарду повезло: его сняли с должности начальника отдела по восточному направлению в апреле сорок пятого. Тем самым он как бы оказался в оппозиции. Подал доклад генералу Кребсу о реальной ситуации на фронте, тот в свою очередь показал доклад Гитлеру, и Гелен вылетел с поста. Зато у Гелена были развязаны руки в торговле с американцами. Открестился от Гитлера он вовремя. Создал организацию имени самого себя — Рейнхарда Гелена. Она была поначалу отделом ЦРУ, действовавшим против СССР. Да по сути и сейчас BND придаток ЦРУ.

— Хельмут, а если ближе к делу, — поторопил Матиас. — Чем славен этот Ланге?

— Достоверно известно, что он проходил под именем Вильгельма Тобиаса, когда в сорок пятом году прибыл под начало Гелена в горы Шпессарт. Он из тех трех сотен, которых привлек для работы Гелен. Американцы выдвигали требование не брать людей из СС, гестапо, но все же генерал нарушил обещание. Его протеже изменяли свои имена, фамилии, биографии. Их вытаскивали из тюрем, чтобы задействовать в разведке против СССР. ЦРУ смотрело на бурную деятельность Гелена сквозь пальцы. Победа СССР в войне здорово напрягла американцев, и они стали готовиться к холодной войне, используя все средства, в том числе и нацистских преступников, в своих целях. Ланге дослужился до начальника гамбургского отдела BND.

— А что делал Ланге во Львове? Я так понимаю, какие-то рапорты его сохранились?

— Кое-что. Он последовательно возглавлял абверкоманды 1Ви\150, затем 1Ви\154. Эти команды абвера занимались экономической разведкой. Допрашивали военнопленных, связанных с экономической, сельскохозяйственной деятельностью, сводили полученную информацию воедино — схемы, места дислокации военно-промышленных предприятий. Военнопленные находились в лагерях на территориях Украины, Польши, Прибалтики — в городах Каунас, Винница, Пшемысль, Торн — ныне Торунь. Ну и в большей степени окучивали львовский шталаг номер триста двадцать восемь. Абвергруппа Ланге находилась во Львове с июня сорок четвертого. Впрочем, недолго… Он также занимался и вербовкой активных антисоветчиков.

— Как вы сказали? В июне сорок четвертого? Странно. А у меня информация, что он был там и в сорок третьем, — нахмурился Тихонов.

— Вполне мог быть, — кивнул Хельмут. — Он ездил из города в город. Был довольно мобильным. До лета сорок третьего абвергруппа дислоцировалась в Прибалтике, а потом перебралась в Полтаву. Так что вполне возможно… Работу, надо сказать, они проделали нешуточную по оккупированным территориям. По нашим данным, Гелен именно этим бахвалился перед американцами. ИАВ — Иностранные армии Востока — двенадцатый отдел генштаба, который возглавлял Гелен, ратовал за то, чтобы задействовать власовцев, обиженных на советскую власть, на Сталина, но вмешался Гиммлер, называвший Власова «русской свиньей» и «предателем». Хотя это и соответствовало истине. — Хельмут улыбнулся, и схожесть с карликом пропала. — Гиммлер изменил свою точку зрения к середине сорок четвертого года. Но и Гелен ближе к концу войны понимал, что Власов не станет знаменем повстанческого движения.

— Он так ненавидел русских или такой невероятный патриот? — не смог скрыть раздражения Тихонов.

— Я думаю, — после паузы ответил Хельмут, — и то и другое. Гелен все-таки порождение того безумного времени, когда почти вся Германия сходила с ума и из шкуры вон лезла, чтобы доказать свою уникальность и превосходство. Безумие стихло, но отголоски до сих пор до нас доносятся.

— Я бы не стал недооценивать эти отголоски, да и безумие имеет обычай после ремиссии вспыхивать вновь, если уж переходить на медицинскую терминологию, — сухо заметил Сергей. — Так что же Ланге? Нельзя ли поближе к нашему шустрому приятелю? В его донесениях упоминался русский юноша семнадцати лет отроду?

— Это надо перепроверять, но, насколько я помню, в его донесениях упоминалось много людей, в том числе и молодых. Назовите мне конкретную фамилию. Я уже упоминал, что мы не имеем полной картины его деятельности, нам доступна только малая толика. Те рапорты, что ложились на стол Гелену и его подручным и казались им мало-мальски ценными, перспективными, они припрятывали. Гелен всегда недолюбливал Гитлера.

— Вероятно, сам хотел занять место Адольфа. Я читал книгу Гелена. Понятно, то, о чем он там написал, далеко не все, что он хотел и мог рассказать, но одно ясно — Гелен нацист до мозга костей. Когда вы дадите мне копии материалов по Ланге?

— Сегодня к вечеру я надеюсь собрать все документы и передам их вам.

— Ладно, — покивал Тихонов, что-то прикидывая про себя, взглянул на часы. — А Ланге откуда родом?

— Известно только, как я и говорил, что он был учеником мясника. Но вы знаете, есть косвенные свидетельства о том, что на самом деле никакого отношения к профессии мясника он не имел. Это прикрытие получил уже в абвере… Поговаривали, что он то ли химик, то ли биолог.

— А какое отношение Ланге мог иметь к Саксонии?

— Ну по моим предположениям, он учился в Лейпцигском университете. Мне попадались стенограммы некоторых допросов его коллег. И пару раз о Ланге упоминали как о «чертовом саксонце», «тупоголовом, но пронырливом, как все саксонцы».

— Какие-нибудь фотографии Ланге сохранились в вашем замечательном архиве?

— Да, есть кое-что. Сейчас вам сделают фотокопии.

Распрощавшись с Хельмутом, пообещавшим к вечеру подготовить документы, Сергей вышел на улицу вместе с Матиасом и закурил, перед тем как сесть в «Трабант». Он понимал, что сейчас от архивиста не узнал чего-то неожиданного. Хотя не без приятного сюрприза в виде связи Ланге с Геленом. Общение Ланге с юным Кондратюком приобретает отчетливый агентурный оттенок. Такие, как Ланге, не стали бы тратить свое время на пустую болтовню. Да, Анкэль вывез Анатолия из города, но не факт, что их дорожки в дальнейшем не разошлись. И если, как обмолвился Кондратюк, он учился в Германии в университете и если это альма-матер самого Ланге, то это Лейпцигский университет, где есть химический факультет.

Матиас сделал несколько телефонных звонков из здания Штази. Удовлетворенный договоренностями с лейпцигскими коллегами из местного управления, покопавшись в бардачке, нашел карту дорог ГДР и разложил ее на капоте. Он склонился над картой.

— Давненько там не был. — Матиас наконец свернул карту и уселся за руль. — Поедем, не будем терять время.

…В машине Сергей проспал всю дорогу и, проснувшись, обнаружил, что они уже въезжают в город. Отчего-то Лейпциг напомнил Тихонову Львов. Похожая архитектура, красные крыши. Башенки со шпилями на домах. Проехали мимо странного двухэтажного домика. Он выглядел так, словно половину его отсекло чем-то вроде гильотины. За невысокой оградой стояла только половина усекновенного дома.

— Это дом-музей Шиллера. — Матиас заметил его заинтересованный взгляд. — Пообедаем где-нибудь. Нет смысла ехать в университет прямо сейчас. Там тоже обед. К тому же мне надо позвонить и узнать, к кому стоит обратиться.

Они заехали в небольшой ресторан «Zill’s Tunnel», расположенный в старинном здании, стоящем на углу улицы, с эркерами на протяжении всех четырех этажей, если не считать первого, где и располагался ресторан с арочным входом и с арочными же огромными окнами.

Немец порекомендовал заказать «Лейпцигскую всячину», в одном блюде всё сразу — горох, цветная капуста, морковь, раки и сморчки. Запивать предложил местным пивом Gose с солью и кориандром. Когда Тихонов воспротивился насчет пива, Матиас уговорил, приведя железный довод: «Вы же гость».

— Можно, конечно, подождать до вечера. Это что касается пива, — сказал он. — Однако пшеничное пиво Gose вы сможете попробовать только здесь, а к вечеру мы уже вернемся в Берлин.

Через полтора часа, после плотного обеда, уже никуда не хотелось двигаться, а хотелось сидеть, глядя в окно на гуляющих горожан и туристов, рассматривающих старинные здания, и жмуриться на солнце, рассеянным светом заполнившее улицу.

Но веселый Матиас настойчиво подходил несколько раз к барной стойке, где бармен выставлял ему на полированную поверхность черной столешницы телефонный аппарат. Наконец он дозвонился до своих коллег, и Тихонову пришлось снова влезать в маленький «Трабант».

По дороге к университету немец пояснил, что есть договоренность о встрече с профессором химического факультета.

— Как мне сказали, если профессор Лукас Кречмер не поможет, то никто не поможет. Он работал и во время войны. Вообще, говорят, что он Hausgeist[10] университета.

— А кем этот домовой был при Гитлере? — Тихонов снизил градус восторженности Матиаса.

— Не думаю, что… Он — ученый. А они в политику не лезли, их задача состояла только в том, чтобы не попасть в гестапо по доносу. Тише воды, ниже травы, — вот их лозунг. К тому же Кречмер в то время был еще слишком молод. Скорее всего, он, как и большинство молодых ученых и студентов, ненавидел Гитлера. Мог ведь перебраться в Западную Германию, но остался здесь. Мне сказали, что он крупный специалист в своей области. Его бы с радостью взял любой университет ФРГ.

Старинное здание университета поражало своим величием. Внутри оно было темноватым и строгим. Шагая по натертому до блеска паркету, Тихонов проходил мимо высоких окон, попадая то в прямоугольник света, то в тень простенков. Эти переходы от света к тени вводили в состояние транса.

Очень быстро для Сергея менялись события последних дней. Львов, дача, Надя при свете керосиновой лампы, спящий сын, самолет, гостиница, Штази, рваный сон в «Трабанте», а теперь университет 1409 года создания. Еще бы в прошлое попасть, в средневековье. Но сейчас предстоял экскурс в середину сороковых годов.

Тихонов похлопал ладонью по карману пиджака, куда положил фотографию Ланге, отпечатанную на Рушештрассе. В другом кармане лежала фотокарточка юного Анатолия, взятая у Николая Васильевича во Львове. Ее пересняли и увеличили так, что Иванны теперь на ней не было.

В большую аудиторию с деревянными, отполированными за долгие годы скамьями, уходящими террасами под высокий потолок, Тихонов и Кёне вошли через второй вход, расположенный на самом верху аудитории. Так что длинный стол преподавателя и огромная школьная доска оказались далеко внизу. Там же за столом сидел мужчина с копной седых волос, зачесанных назад со лба так, будто ему ветер дул в лицо. Он казался крошечным отсюда, сверху, словно придавленный нагромождением скамей, как нагромождением лет, давивших на согбенные плечи. Оправа его очков, тонкая, золотистая, поблескивала в свете солнечных лучей, попадавших в аудиторию из высоких окон.

Тихонов подумал, что у такого профессора в этой величественной аудитории он бы и сам не прочь чему-нибудь поучиться. Обстановка располагала к созиданию.

— Профессор Кречмер, добрый день, вам звонили по поводу нас! — спускаясь, на середине лестницы громко заявил о себе Матиас.

Приблизившись, Сергей рассмотрел профессора. Кречмер напоминал высушенную, приколотую к картонке бабочку. Или скорее моль. С него разве что пыльца не сыпалась. Истонченный, болтающийся в костюме, как в коконе. «Бабочка», оказывается, еще шевелилась — профессор проворно вскочил и раскланялся по-старомодному. Тихонов опасался, что старик сейчас упадет, — настолько энергичным был поклон.

Когда Кречмер заговорил, Тихонов с трудом понимал его речь. Он вспомнил слова другого, московского профессора о саксонском диалекте. Этот диалект — штука действительно неистребимая. А раньше как раз саксонский считался классическим немецким.

— Профессор, мы не будем ходить вокруг да около. — Тихонов вмешался в разговор Матиаса и Кречмера о погоде и старых костях, которые болят, даже когда солнечно. «Это все старое здание и неистребимая сырость в древних стенах», — объяснял профессор, найдя сочувствующего слушателя в лице подполковника Матиаса Кёне. — Вы, как мы знаем, в университете давно. Вот фотография. Может, вы помните этого мужчину?

— А должен? — надевая другие очки, которые достал из нагрудного кармана пиджака, спросил Кречмер. Увидев офицера на фотографии, он испуганно поднял глаза на Кёне: — Почему вы показываете фотографию именно мне?

Кёне неодобрительно покосился на Тихонова. Он явно считал, что к профессору сначала надо найти подход, расслабить его, а не огорошивать сразу вопросами о нацистах. Здесь до сих пор велик страх быть уличенными в связях с ними.

— Профессор, вы не волнуйтесь, нам просто необходимо установить… — Кёне беспомощно оглянулся на Тихонова.

— Установить, бывал ли этот человек когда-нибудь в университете. Я понимаю, вы не можете знать всех, тем более что прошло много лет, но вдруг…

— Но позвольте, как я могу его не знать? Мы учились вместе на химфаке. Это Симон Буркхард. Но я не имею никакого отношения к его дальнейшей судьбе в качестве офицера.

— Да я и не сомневаюсь. А имя Анкэль Ланге вам о чем-то говорит?

Задумавшись, профессор пожал плечами и снова стал смотреть на фотографию. Уже немного успокоившись, он сказал:

— Симон был одним из лучших студентов. Если бы он пошел в науку, его ждало большое будущее. Он получил звание «доктор философии» незадолго до войны.

— Философии? Он же химик, — удивился Тихонов, но Матиас ему пояснил, что это звание в немецкой иерархии научных степеней не имеет отношения к философии, а обозначает, что такой человек в своей сфере деятельности может рассуждать и оперировать фактами самостоятельно и оригинально, не подавляемый авторитетами в науке.

— Он мог получить и доктора химии, — с сожалением заметил Кречмер. — Это все, что вы хотели от меня узнать? Да, я его помню.

— А во время войны он не заезжал сюда? — Сергей достал фотографию Кондратюка и вертел ее в руках. Он чувствовал, что профессор не будет до конца искренен.

— Не помню.

— А этого человека вы не видели?

Профессор долго вглядывался в фото и наконец, вздохнув, признался:

— Я вас обманул. Вы, видимо, знаете больше, чем я помню… Только сейчас вспомнил. Буркхард действительно приезжал незадолго до конца войны. Я тогда очень испугался, и, наверное, сработал защитный механизм психики — я и в самом деле забыл о том его визите. Люди уже понимали, что война закончится плохо для немцев и общение с военными не сулило ничего хорошего. Да…

Он надолго замолчал, погрузившись в глубокие раздумья. Кёне не вмешивался. Он прошелся по аудитории, встал у окна и замер там, созерцая окрестности. Из окна виднелась лужайка.

— Это был вечер. Я уже собирался домой. Честно сказать, умирал от голода. Это чувство преследовало меня почти все годы войны. Я жил тут неподалеку. И внизу в дверях столкнулся с Симоном. Не сразу его узнал. Испугался. Он в форме был и с мальчишкой. Вот с этим, — профессор постучал ногтем по фотографии, лежащей у него на колене. — Пришлось возвращаться в аудиторию. Здесь мы и сидели, — Кречмер провел рукой по столу. — У Симона с собой оказались колбаса, хлеб и консервы. И коньяк во фляжке. Мы выпили.

— Он попросил пристроить мальчишку в университет? — догадался Тихонов.

— Верно. Начинался учебный год. Он попросил устроить парня лаборантом и студентом. Сказал, что тот одаренный химик. Так и вышло. Гантрам Кляйнер, да, точно, так звали парня.

— Вы убеждены, что это именно он на фотографии?

— Ну да! Гантрам Кляйнер.

— После этого вы Симона не видели? — Сергей слушал профессора, облокотившись о высокий стол, стоящий на возвышении, — что-то типа подиума или сцены.

— Нет-нет. Хотя… Вот вы сейчас стали расспрашивать… Детали всплыли. А к тому же вы напомнили мне про Кляйнера. И вот теперь я думаю, что, может, и видел Симона…

— Это как? — вмешался Матиас, подошедший от окна.

— Сейчас точно не вспомню, в сорок шестом или уже накануне раздела Германии… Приехал за Гантрамом какой-то человек. Я даже не знал, что Кляйнер уезжает, бросает университет. Позже сказали его однокурсники.

— Как выглядел тот человек?

— Я видел его издалека… Послушайте, прошло почти сорок лет. Вы шутите? Скажите спасибо, что я хоть что-то помню. Я в окно смотрел, вот в это, куда господин Кёне только что глядел. Тот мужчина был плотный, в сером плаще и коричневой шляпе, с зонтом, о да, у него был зонт-трость… — Профессор смутился, понимая, что это меньше всего волнует товарищей из госбезопасности. — Мне подумалось тогда, что это родственник юноши… Хотя теперь, по прошествии времени, я склоняюсь к мысли, что мужчина был из спецслужб.

— Так что насчет Симона? — напомнил Тихонов, игнорируя последнее замечание Кречмера, не желая на нем акцентироваться.

— А, ну да. Вечером того же дня мне пришлось ехать на вокзал, встречать с вечерним поездом племянницу. И там, в вокзальном кафе, мне показалось, что я видел Симона, одетого тоже в гражданскую одежду.

— Ну и как же вы его опознали, по каким признакам? Вы его хорошо разглядели? Он сидел один?

— В том-то и дело. Видел мельком и издалека. Он сидел вполоборота. Спиной ко мне сидел, кажется, Кляйнер. Отчетливо я узнал только третьего, и то по зонтику. Вы не подумайте, что я зациклился насчет зонтика… Просто в то время я хотел купить такой же. Старый у меня совсем продрался. Торчали спицы во все стороны. А поскольку я пригласил к себе племянницу с четырьмя детьми-сиротами, затраты возросли. Муж у нее погиб на фронте. В общем, я обращал внимание на зонты из зависти, если честно. Очень надоело промокать под дождем. Мокрая одежда — лишние дрова, а следовательно, дополнительные расходы.

— Почему вы вообще запомнили тех троих? Кого вы узнали наверняка?

— Пожалуй, толстяка в сером плаще. Спина, мне показалось, принадлежала Кляйнеру. Ведь я утром видел их вместе, ну и подумал… А Симон… Я спешил и не разглядывал, а когда шел обратно уже с племянницей, эти трое ушли.

— Необходимо записать все, что вы мне рассказали. Матиас, важно зафиксировать опознание по фотографиям Кляйнера и Буркхарда. Да, и вот еще что, господин профессор, а вы не заметили ничего необычного в Кляйнере? Как он разговаривал? Не было ли какого-то специфического акцента?

— Пожалуй. Но Симон пояснил, что мальчик из деревни, какое-то время жил в Австрии. Я не вдавался в подробности. Мне не пришлось вступать в конфронтацию со своей совестью. Парень одаренный, и я принял его без колебаний.

— Матиас, лучше на печатной машинке все напечатать. — Тихонов заметил, что коллега достает из папки чистый листок и ручку. — У них тут наверняка есть в канцелярии.

— В моем кабинете есть машинка. — Кречмер показал на дверь за своей спиной.

Матиас сам сноровисто совладал с машинкой и напечатал что-то вроде протокола. Профессор поставил витиеватую подпись на своих показаниях.

К вечеру Кёне с Тихоновым добрались до Берлина. По дороге остановились только однажды, когда Сергей заметил магазин детской одежды. Хотелось купить что-нибудь Лешке и еще не родившемуся ребенку.

Оказавшись один в номере, Сергей стал собирать сумку, планируя улететь завтра же. Ему осталось только взять копии документов из архива по Ланге и, поприсутствовав днем на торжественном обеде с офицерами Штази, вылететь в Москву.

Он уже лег в постель, когда позвонил Матиас:

— Товарищ майор, я зашел на службу, и мне дежурный сказал, что звонил профессор. Я перезвонил ему. Так он вспомнил про этого парня с фотографии. Когда Кляйнер приехал в университет с Симоном, то одет был в форму. То, как он мне ее описал… Похоже, Кляйнер был в звании СС-Манн. Солдат.

— Спасибо, Матиас! Это очень любопытно, но мне теперь надо снова ехать в Лейпциг, чтобы получить дополнения к показаниям. И еще вот что, я совершенно забыл. Ко всему тому, что мы успели выяснить, нам неплохо было бы получить выписки из архива университета. Там должен упоминаться Кляйнер.

— Мы поступим проще. Я пошлю туда нашего сотрудника из местного управления. Он завтра к обеду привезет показания. Уедете не с пустыми руками.

— А что будет там? Куда мы поедем? — Анатолий испытывал замирание, как когда-то на качелях, подвешенных отцом под огромным тополем — доска на веревках, на которой он раскачивался до одури. И на него сыпались осенние листья…

— Сейчас мы отправимся в Пшемысль, — Ланге назвал город на польский манер, хотя уже почти пять лет он относился к Советскому Союзу и вернул свое древнее название — Перемышль. — Оттуда на Запад. Сначала в Восточную Пруссию. Здесь мне делать больше нечего. Тебя устрою в университет. Наверное, в Лейпцигский, где я сам учился. Там поглядим. Пока что наша задача выбраться живыми. Внизу ждет «Хорьх». Тебе повезло, что я тебя застал. Иначе уехал бы один. Что у тебя? — Он заметил, как Анатолий прижимает к груди сверток.

— Книги.

Ланге повесил фонарик на карман кителя, не выключая, и стал спускаться, не дожидаясь Анатолия. Тот заспешил следом.

— А как же одежда? — на бегу спросил он. — Мне даже переодеться не во что.

Немец промолчал, а уже когда они подошли к серо-зеленому «Horch 901» с брезентовой крышей, он достал сумку из машины.

— Переоденешься на заднем сиденье. И говори теперь только по-немецки. Забудь русский, если не хочешь попасть в большие неприятности. При шофере не болтай лишнего.

В сумке Анатолий обнаружил форму с черными погончиками СС-Манн. Как объяснял ему раньше Ланге, два младших чина в войсках СД были эсэсовские. Сейчас в мгновение ока Ланге произвел его в солдаты РСХА (Главного управления имперской безопасности).

Когда Анатолий нащупал в кармане кителя картонную книжечку, достал ее и подсветил фонариком, который отыскал в сумке с формой, то прочитал, что это удостоверение СД-Манна Гантрама Кляйнера.

Кондратюк почувствовал, что ступил на зыбкую почву. Испуганно взглянул на Ланге, но тот уже дремал, откинув голову на спинку жесткого сиденья.

Вилберт, водитель, молчал и без конца курил. По дороге из города они остановились лишь однажды, и к ним в машину сел толстый офицер с большим портфелем, раздутым, как и его хозяин. Когда проблеском кабину осветил свет от дома, загоревшегося от прямого попадания бомбы, Толя увидел, что новый пассажир офицер генштаба (Ланге недавно снабдил мальчишку брошюрой, содержащей знаки различия родов войск и званий). Толстяк был, очевидно, выше Ланге по рангу и званию, но, заискивающе улыбаясь, протянул руку младшему офицеру. На мальчишку бросил лишь мимолетный взгляд.

Они ехали всю ночь. То и дело останавливались из-за перемещения пехотных войск и техники. Анатолий таращил глаза в темноту, пока двигались с выключенными фарами. Затем Вилберт все же включил фары и осветил пыльную дорогу с блестящими вкраплениями продолговатых луж. Видимость ухудшилась. Теперь виднелось только полотно дороги с глубокими колеями от тяжелой техники.

Анатолий подскакивал на колдобинах и чувствовал себя словно во сне, понимая, что вот-вот «Хорьх» пересечет довоенные границы Союза и обратного хода не будет. Изолированный в оккупированном немцами Львове, Толя плохо представлял, как продвигаются немцы вглубь Союза, насколько сильное сопротивление оказывают советские войска.

Но то, что они оказались на подступах ко Львову, пусть и спустя три года глухой оккупации, это многое значило. Анатолий испытывал двойственность. С одной стороны — знай наших! А с другой — как бы ноги унести! Тревожило затаенное чувство вины, но он оправдывал себя тем, что просто хочет учиться. А война встала черным заслоном на его пути к образованию. Нельзя же отложить свою жизнь на потом.

Ехать от Львова до Перемышля около ста километров. Но время пути растянулось почти вдвое. Добрались через три часа. В темноте. Все это время Ланге подремывал, лишь изредка приоткрывая глаза и перебрасываясь ничего не значащими фразами с толстяком из штаба. Анатолий уловил из их разговора лишь одно полезное для себя — Ланге назвал мальчишку своим адъютантом, дальним родственником из деревни. Толя не обиделся. Он догадывался, как рискует Ланге, взяв его с собой.

Они высадили штабного у какого-то темного здания (непонятно, как вообще Вилберт ориентировался в городе ночью). Ланге собирался переночевать в Перемышле и отправиться дальше уже утром. Но утром стало известно, что советские войска захватили Львов.

Отъезд отложился на несколько дней. Ночевали они в частном доме. У Вилберта в машине оказались две раскладные кровати. Ланге лег на хозяйскую, а шофер и Анатолий на раскладные. Общение Толи с майором сводилось к односложным предложениям. Мальчишка и не лез к нему с разговорами, особенно при Вилберте.

Анатолий сидел в чужом доме все эти дни, невольно слушая разговоры хозяйки и ее сестры. Они говорили то по-русски, то по-польски, не подозревая, что Анатолий понимает. Он расположился у окна с книжкой на коленях и апатично смотрел то на яблоню за окном, то на капли застывшей смолы на грубой доске подоконника.

Женщины обсуждали восстание Армии Крайовой в Варшаве. Война бурлила кругом, и так хотелось выбраться на твердую почву. Сидеть в тихом чистом кабинете, чтобы чай с сахаром в стакане с подстаканником, листать интересные научные журналы, чтобы пахло чернилами, чаем и старыми книгами, а не порохом и пожарищами…

Через три дня они снова сели в «Хорьх» и отправились к озеру Мауэрзи[11]. Как позже узнал Анатолий, именно туда из Цоссена еще в 1939 году перебралось 12-е управление генштаба германских вооруженных сил, так называемые Иностранные армии Востока — армейская разведка, действовавшая на русском фронте. Именно в это управление приехал Ланге решать какие-то свои дела. Толя понял, что он здесь свой. Знали не только его, но даже его «Хорьх», запыленный, забрызганный грязью. Когда он проезжал мимо шедших по улице офицеров, они отдавали честь. Это был маленький поселок на берегу озера.

Ставка Гитлера «Волчье логово» находилась километрах в тридцати отсюда. И Ланге поехал туда сразу же, оставив мальчишку в своей комнате, стоявшей все эти месяцы запертой на амбарный замок.

— Приберись здесь, — велел он. — Ведро и тряпку возьми у коменданта. — Заметив разочарование, которое Анатолий не смог скрыть, Ланге рассмеялся: — Per aspera ad astra. Путь к учению не будет легким. Я был учеником мясника, прежде чем стать тем, кем стал… Воду возьми в озере. Как следует убери наше логово, — он усмехнулся, явно подразумевая, что у него логово не хуже, чем у Гитлера. — Я переговорю с начальством, и что-то мне подсказывает, что мы здесь не задержимся.

Ланге даже кителя не измял в поездке, оставался свежим, словно и не было ночного бегства из-под бомбежки. Толя проводил его взглядом сквозь пыльное оконное стекло и запоздало испытал душный страх. Он даже распахнул скрипучие створки окна, чтобы глотнуть свежего воздуха. С озера пахло илом, как обычно пахнет любое озеро. Свистела в камышах на болотистом берегу птица. Другая отвечала пением, напоминающим дробь.

Паника, охватившая Анатолия, отступила. «В конце концов, я жив. Ланге человек рассудительный. Хотя до конца непонятно, какая ему выгода возиться со мной». Толя относил заботу немца к тому, что Ланге видел в нем младшего брата или даже сына.

Ведро Толя обнаружил за дверью в комнате и пошел на берег озера. Тут была оборудована пристань и организован небольшой пляж. Анатолий зачерпнул воды и, поставив ведро у ног, засмотрелся на сверкающую от взошедшего солнца поверхность огромного озера. Он еле различал противоположный берег.

Подошел молодецкого вида офицер в расстегнутом кителе, потягиваясь и, кажется, собираясь искупаться. Он покосился на мальчишку.

— Ты приехал с Ланге? Я его сосед по дому. Давненько Анкэля не видел. Он что, поскакал докладываться к Гелену?

— Я не знаю, герр…

— Нойман, — подсказал немец, стягивая китель и оставшись в белоснежной нижней рубашке. — Здесь вода как в пруду около моего дома в Баварии. Теплая, словно маслянистая. Я только опасаюсь задницей наткнуться на церковный крест. — Он захохотал своей шутке, которую Анатолий не понял.

— Как это? — спросил юноша.

— Местные рассказывали, что церковь и кладбище оказались под водой еще в семнадцатом веке, когда вдруг вода в озере прибыла на несколько метров. Где-то тут они, под водой. — Он стал снимать ботинки, усевшись на песок. — У тебя странный акцент.

— Я из деревни, — торопливо ответил Толя, вспомнив, что о нем говорил Ланге тому толстяку в машине.

— А как тебя зовут?

Анатолий отвернулся, растерявшись. Он напрочь забыл имя, записанное в его документах. Стоя спиной к Нойману, Толя быстро достал документы, прочел имя и радостно прервал паузу:

— Гантрам Кляйнер.

Нойман кивнул, уже утратив интерес к мальчишке. Он похлопал себя по бледной впалой груди и устремился к воде. У самой кромки скинул подштанники и, резво припрыгивая, поскакал в воду, повизгивая, как женщина.

Ругая себя за беспечность, Анатолий побрел к дому, согнувшись под тяжестью ведра, повторяя про себя: «Гантрам, Гантрам Кляйнер…»

Он прибрался в комнате и уснул, разложив одну из раскладных кроватей, которые перегрузил в комнату Вилберт, когда они приехали в домик на озере. Сквозь сон Толя слышал плеск воды, кто-то купался и катался на лодке, звучали смех и немецкая, все же чужеродная речь. Но он все равно то и дело вздрагивал и просыпался, словно слышал взрывы. Война своей тенью накрывала его и здесь, у мирного озера. Шелест камышей напоминал шорох летящей мины.

К вечеру вернулся Ланге. В штабе из него словно все соки выжали. Он осунулся, но не выглядел расстроенным. Удовлетворенно оглядел чистую комнату и пошел купаться, пока верный Вилберт накрывал на стол. Они привезли хороший паек: консервы и бутылку красного вина.

За столом Ланге сообщил:

— Едем в Лейпциг, я тебя пристрою, а там поживем — увидим, как будут развиваться события на фронте. Однако мой шеф настроен пессимистично. Конечно, «Свобода — цель! Победа — стяг!» — как поется в одной песенке. Но для нас это кончится трагедией. Завернут нас в этот стяг и на кладбище снесут.

Анатолий не был настолько наивен, чтобы не понимать — за доброту и протекцию со стороны Ланге придется расплачиваться. Что Анкэль мог взять с нищего мальчишки, чужака? Уже тогда Толе в голову закралось подозрение, что немца как раз интересует то, что он из СССР и его знание русского языка. Смущало, что Ланге сразу же не привлек его для разведдеятельности, не отправил в спецшколу, а настаивает на обучении на химфаке университета.

Весь следующий день они провели в машине и добрались все-таки до старинного города Лейпцига. Их несколько раз останавливали комендантские посты, но Ланге вел себя спокойно, высокомерно, и подобные проверки не затягивались.

Мрачноватое здание университета привело Анатолия в тихий восторг. Все тут было именно так, как он себе представлял. Академично. Торжественно. Как в годы, когда здесь учился Ломоносов.

И главное, Толя не стал в университете чужаком, никто не догадывался, что он не местный. Год дружбы с Ланге не прошел даром, позволял ему общаться по-немецки свободно. Анатолий понял, что тут все говорят так: растягивая согласные, переделывая общеизвестные слова на свой саксонский манер. И все-таки он многое не понимал. Однажды, когда ехал в трамвае, сосед пробормотал ему что-то вроде: «геензеефлееш». Он долго не мог взять в толк, при чем тут гусиное мясо. А оказалось, что ему сказали: «Не могли бы вы…» — не договорив фразу: «подвинуться». Жестами досказали то, что имели в виду.

Когда перевалил через половину первый год учебы, Анатолий уже начал забывать и темный, обесточенный по ночам Львов, и тетку с ее поваром-ухажером, бомбежки и самого Ланге, который помог ему, но стал отходить на второй план памяти. Жизнь в Лейпциге не протекала безоблачно, Анатолий жил впроголодь, мерз в едва отапливаемой квартире, которую делил с еще двумя студентами.

А в феврале начались бомбежки Дрездена американцами и англичанами. Затем взялись и за Лейпциг. Под городом в Торгау в конце апреля встретились союзники.

Дрезден они превратили в руины, возможно, не без умысла, зная по решению Ялтинской конференции, которая состоялась к тому времени, какие территории отойдут в зону ответственности СССР. Американцы использовали и фосфорные бомбы.

Опять сидение в бомбоубежищах, животный страх и сизый туман, плотно окутывавший будущее. Толя бежал от войны, но она со страшным воем и свистом, с железным топотом неслась следом. Дышала в затылок дымом и пламенем. Однако теперь уже бежать было некуда. С липовыми документами Кондратюк боялся высунуться из города, хотя то и дело возникали вспышками мысли уехать, лишь бы подальше от войны. (Кроме удостоверения солдата СС Ланге сделал ему немецкий паспорт.) И в глубине души Анатолий хотел скрыться не только от войны, но и затеряться в Германии так, чтобы и Ланге его не нашел.

Однако бомбежки пошли на убыль, как и война. А в мае 1946 года в университет вдруг пришел Вилберт. Анатолий не сразу узнал водителя Ланге без формы, в длинном сером плаще. А узнав, испугался. Мелькнула мысль, что Ланге погиб, а пронырливый шофер решил шантажировать выкормыша своего бывшего шефа.

Вилберт развеял сомнения сразу же:

— За тобой Ланге послал. Он не рискнул сюда сам, его тут хорошо знают. Теперь это опасно. Заедем к тебе домой, соберешь вещи и сразу на вокзал.

— А если я не хочу никуда ехать?

Вилберт крепко взял его за локоть и шепнул на ухо:

— Хочешь остаться — попадешь в лапы своих соотечественников.

Анатолия покоробило известие, что Вилберт знает о его происхождении. Он надеялся, что Ланге скрыл это от шофера, ведь в машине они разговаривали только по-немецки.

— У тебя нет выбора. Ланге сказал, что ты обрадуешься…

Они оказались вскоре на вокзале Лейпцига. Там их поджидал Ланге. Избавившись от формы офицера пехоты, он изменился, отпустил усы, надел очки и слегка сутулился. Но в остальном остался прежним — бодрым, оптимистичным, деятельным.

— Ты знаешь, я чертовски рад тебя видеть! — он похлопал Анатолия по плечу. — Нас ждут большие дела. Теперь главное ноги унести. Я хотел было делегировать одного старину Вилберта за тобой, но подумал, что его пламенные речи тебя не убедят. Я бы приехал раньше, но уезжал из Германии, за океан, — он заговорщицки подмигнул и взглянул на Кондратюка оценивающе. — Ты здорово возмужал… Надеюсь, понимаешь, что тебя ждет хорошая карьера, но… при определенных условиях.

— Я догадывался, что придется платить за все.

— Ну я бы так грубо не формулировал. Никто тебя насильно ни на что не подписывает. А мне еще во Львове виделись в тебе авантюрные черты характера. Ты с легкостью бросил все и поехал со мной в никуда. Мне кажется, ты тот человек, который не усидит на одном месте, не сможет удовлетвориться рутиной: работа — дом — работа.

— Лучше уж рутина… Герр Ланге, вы меня сорвали с учебы.

— Называй меня теперь Вильгельм Тобиас. Имя Ланге забудь навсегда. А учиться ты будешь. Думаю, в очень хорошем университете. Либо это будет Западная Германия, либо… Ну зачем забегать вперед?

Они без приключений уехали из Лейпцига. Пересели на машину в каком-то поселке, куда добрались на попутке. А затем оказались в особой зоне, подъезды к которой строго охранялись. Тут к Анатолию вернулись подзабытые ощущения жизни во Львове. Вооруженные люди в форме. Правда, здесь находились американцы. Документы проверяли у новоявленного Вильгельма Тобиаса с тщательностью и недоверием. На Анатолия у немца тоже были какие-то «корочки», и они вполне устроили проверяющих.

— Мы теперь американские друзья, — с долей сарказма заметил Вилберт, когда проехали очередной кордон.

— Ты бы лучше подумал, где нам найти Вальзера?

— При чем здесь я? — сидящий за рулем Вилберт покрутил головой, как будто его могучую шею натирал воротник дурацкого плаща.

— Ты же с ним шнапс пил. Отправили Гартунга за Бонке. — Вильгельм засмеялся. — Он до сих пор у англичан. Их служба безопасности бдит денно и нощно. Это еще чудо, что мы добрались из Лейпцига.

— Где мы? — подал голос совсем оробевший Анатолий.

— Это Мюнхен, — не поворачиваясь, ответил Вилберт. — Гартунг — болван. Он попался бы, даже если бы ему обеспечивала прикрытие сотня-другая бойцов. Теперь кого-то найти сложно. Те, кто отсиживается в других зонах, ушли в глухую оборону, нанялись кто куда — грузчиками, санитарами… — он хмыкнул. — Дрекслера нашли в морге. Он там санитаром подвизался.

Анатолия пугали их довольно откровенные разговоры. Он понимал, что обратной дороги нет, такое доверие подразумевает ответную верность, даже если ты не давал подписку о неразглашении.

Кондратюк догадался, что речь идет о разведчиках, которых Вильгельм, а вернее, некто вышестоящий собирал в таинственную команду, к которой каким-то боком оказался причастен и он, Анатолий Кондратюк.

— Телефоны работают плохо, — сетовал Вильгельм, — все и всеми прослушивается. Гартунга вытащит американский штаб связи. Но чем больше таких арестов, тем больше провалов, и нам все запишут в минусы.

То, как откровенно он разговаривал с шофером, дало понимание Анатолию, что Вилберт и не шофер никакой. Помощник, по меньшей мере.

— Американцы рты пооткрывали, когда в том военном лагере около Александрии мы им выложили, как работали с русскими.

Тут уж Вильгельм поглядел на него с укором, и Вилберт умолк.

Позже, по оговоркам нескольких офицеров, приближенных к Вильгельму, Анатолий догадался, что небольшая группа во главе с их шефом ездила в Америку. Они упоминали самолет, на котором летели туда, а обратно шли на пароходе. Как понял Кондратюк, группа офицеров-разведчиков доказывала там кому-то свою исключительность и осведомленность в том, как вести разведку в СССР.

Эти «оговорки» офицеров, как понял потом Анатолий, не были случайными. Он замечал, что при посторонних разведчики соблюдали строжайшую конспирацию. Кондратюка посадили за книжки — усиленно учить английский. Дали педагога из американских солдат, который так виртуозно разговаривал с помощью ругательств, что, услышав это, Вильгельм взялся по вечерам и ночам преподавать сам. И надо сказать, английским он владел прекрасно.

В Пуллахе, в недавнем лагере для американских военнопленных, сделали поселок для новых членов ГеленОрг. Тут же расселили их семьи, а горожане из других районов Мюнхена считали, что в Пуллахе живут интернированные гражданские лица. В общем, держали все в глубокой тайне. Выходить из поселка никто не запрещал, но не приветствовались излишнее общение с внешним миром и даже покупки за пределами Пуллаха.

Судьба Кондратюка решалась не так долго. Один из вариантов был оставить его в Западной Германии, устроить в другой университет. Однако Вильгельм настаивал на переезде Анатолия в Штаты, и не потому, что его заботил комфорт парня. В голодной Германии, разрушенной, расчлененной, перспективы для молодого химика представлялись туманными.

Об истинных причинах, которыми руководствовался Вильгельм, Анатолий узнал позже, когда уже прошел первичную подготовку для будущей работы нелегальным разведчиком. Сложно сказать, хотел Анатолий этого в самом деле или оказался в такой ситуации, когда не имел выбора. Наверное, что-то третье, включавшее в себя два первых обстоятельства.

— Если ты хочешь учиться в хорошем высшем заведении Америки, продвигаться по службе, тебе недостаточно будет твоих даже самых незаурядных способностей, — убедительно говорил Вильгельм. — Будешь изгоем. А если уж вспоминать наши разговоры о расщеплении урана и вообще самые современные тенденции в химии и физике, тебя, как эмигранта, даже на пушечный выстрел не подпустят к разработкам. Останешься вечным лаборантом, в лучшем случае, я уж не говорю о получении научных степеней. Улавливаешь, к чему я клоню?

— Вполне, — угрюмо кивнул Анатолий. — Мне все это не слишком нравится.

— Ты ничего не теряешь, только приобретаешь. Протекцию от людей, которые имеют большую, огромную власть и влияние. Центральная группа разведки Америки — служба нешуточная. Но суть в том, что в наших договоренностях с американцами есть шестой пункт. Сейчас мы полностью зависим от Америки, но когда-нибудь Германия восстанет, и тогда наши интересы могут разойтись. Так вот по шестому пункту мы сможем действовать исключительно в интересах нашей страны в случае необходимости.

— Я не совсем понял. Вы хотите действовать самостоятельно, а как же я?

— Ну, — засмеялся Вильгельм, — пока что о самостоятельности и речи идти не может. Мы даже сейчас не имеем ни силы, ни власти, чтобы вытаскивать своих людей из лап службы безопасности. То к французам угодят, то к англичанам. Вещи глобальные нам и вовсе недоступны. Но после Первой мировой войны по Версальскому мирному договору нам нельзя было иметь большое войско, не более ста тысяч и никакого современного оружия. Однако… Сам знаешь, как быстро мы восстановили былую мощь. И теперь наше воскрешение не за горами. А для того чтобы оно происходило как можно быстрее, нам нужны будут технологии, научные разработки. Если американцы и начнут с нами чем-то делиться, то с оглядкой.

— Вы хотите сказать, остальное мы добудем сами? — Анатолий удивился, когда сказал «мы». Но прозвучало это органично.

— Ты добудешь. — Вильгельм ткнул пальцам в Кондратюка. — Не сразу, тихо-мирно. Твоя задача выполнять все, что они от тебя будут требовать. А если к тебе приедут, скажут слова, о которых мы условимся, ты со всеми предосторожностями все, что на тот момент будешь знать, выдашь тому, кто назовет пароль.

— А если я ничего ценного не буду знать? — вяло улыбнулся Кондратюк.

— Мы сами решим, что важно, а что нет. Пусть даже в тот момент ты будешь обладать информацией из утренней газеты, и только. Все ценно.

— Я так понимаю, что о таких визитах нашим американским друзьям знать не стоит?

— Схватываешь на лету, — похвалил Вильгельм. — Жаль будет с тобой расставаться. Я, знаешь ли, успел к тебе привязаться. Ну да выбора нет.

Накануне отъезда Вильгельм привел Анатолия к человеку — невысокому, худощавому, с непропорционально большим лбом, занимающим едва ли не две трети его спокойного, даже какого-то тихого лица. На нем был темно-синий костюм, сидевший идеально, так, словно его все время подглаживали подогретым на плите утюгом.

Они зашли к нему в кабинет в маленьком домике, где, как догадывался Анатолий, находилось руководство всей организации, в которую его засосало, как в водоворот, внезапно и неотвратимо.

Ему и слова не было сказано, и сесть не предложено. Он стоял около двери, пройдя в кабинет шага на два-три, вдруг испытав большую робость и замерев едва ли не по стойке «Смирно», хотя не был военным.

Разговаривали Вильгельм с «шефом» (так он его называл) на отвлеченные темы. С перепугу Анатолий даже толком не понял, о чем они толковали. Только общий смысл. Сетовали на нехватку денег, задержки со стороны американцев, обладавших разросшимся бюрократическим аппаратом. Проблемы были даже с канцелярскими принадлежностями, не говоря уже об автомобилях, спецтехнике и радиотехнике.

Минут пять длилась беседа, затем Вильгельм тронул Анатолия за руку, и они вышли. Кондратюк не стал ни о чем спрашивать и почувствовал, что Вильгельм доволен такой сдержанностью.

Анатолию Кондратюку присвоили псевдоним — Эрик. По аналогии с русским ученым шведского происхождения Эриком Лаксманом, химиком.

В сопровождении американца Анатолий с маленьким фанерным чемоданчиком, заполненным сменой белья и учебниками на немецком, погрузился на пароход и отбыл в США с легендой человека, угнанного в Германию в 1942 году с Украины, побывавшего в концлагере и освобожденного американцами.

В Америке он беспрепятственно оказался в числе студентов университета Теннесси. Успешно учился и, окончив университет, не бегая по собеседованиям, сразу был принят на работу в научный центр министерства обороны, где занимались проблемами ракетно-ядерной направленности. В то время Кондратюк, получивший американское гражданство, выполнял поручения от ФБР, не столь существенные, как ожидал. Занимался описанием коллег, их увлечений и содержания болтовни во время обедов и совместных вечеринок. Входил в доверие к некоторым, чтобы разузнать самое сокровенное.

Иногда приезжали невзрачные, незапоминающиеся люди из Германии. Через третьи страны. Чаще через Латинскую Америку. Один из таких «гостей» был Марселло из Мексики — так он представился. С ним Анатолий внезапно сдружился. Они провели вечер в ресторане в нарушение инструкций от немцев — им было предписано встретиться накоротке, обменяться информацией и разбежаться. Вернее, информацией делился бы только Кондратюк, а собеседник бы внимал. Но Марселло вдруг предложил встретиться еще раз — они нашли много общих тем, особенно что касалось научной деятельности.

Марселло вряд ли был мексиканцем, скорее просто очень загорелым обыспанившимся немцем. Возможно, во время войны он работал в Испании, а переехал на этот континент в связи с оперативной необходимостью. Когда «мексиканец» сообщил, что дружил с Ланге, Анатолий проникся к нему еще большим доверием. Года через два после знакомства даже ездил к Марселло в Мексику — под видом туристической поездки. Жил в отеле, но довольно много времени проводил в обществе приятеля.

Так, без встрясок и эксцессов, Кондратюк прожил двенадцать лет. Женился на японке Юми по рекомендации церэушников. Ему не пришлось преодолевать неприязнь к ней, хотя Юми и не отличалась выдающейся внешностью — маленькая и кривоногая, но обаятельная и страстная, как кошка.

Он воспринял эту свадьбу как недоверие церэушников. Анатолий не сомневался, что Юми сообщает о его связях и встречах. Он нередко находил не на тех местах, где оставил, научные записи, вычисления, которые делал дома, для себя. Но, понимая это, стал осторожнее в вопросах, касавшихся своих редких встреч с немцами.

Юми постепенно прониклась к нему большим доверием, все-таки совместная жизнь вызывает привязанность. И Анатолий стал меньше ощущать на себе ее профессиональное внимание. А вскоре с ним встретился его куратор из ЦРУ с серьезным и долгосрочным заданием.

Трофимов после отъезда Тихонова в ГДР времени даром не терял. Он чувствовал, что где-то на краешке сознания таится воспоминание о событиях двенадцатилетней давности. Но Николай тогда еще учился в Высшей школе КГБ, и в силу определенных обстоятельств это прошло мимо, не отпечатавшись в памяти.

В ПГУ Трофимову никаких архивных материалов не выдали. Просто не смог получить доступ. Тогда он решил действовать иначе и попытаться раздобыть информацию через Центральный архив КГБ. Ему дали допуск к особой папке за 1975 год, в которой содержались материалы, направляемые в ЦК КПСС. На полутора страницах информация была сжата по максимуму, причем по всем направлениям работы КГБ.

Не составило труда вычленить из текста то, что Трофимов искал. Он несколько раз перечитал запись:

«В результате вывода агента-предателя из-за границы на территорию СССР Артюшин скончался от сердечного приступа».

Исполнители в таких справках обычно не упоминались, и нельзя было знать наверняка — та ли эта операция, в которой участвовали Крылов и Маслова.

Трофимова не удовлетворила эта обрывочная информацию. И прежде чем пытаться запрашивать дело предателя Артюшина, он решил просмотреть газеты за тот период — советские и американские. Знание английского позволяло ему сделать это без привлечения кого бы то ни было. Он и сам толком не смог бы объяснить, почему возникло такое желание. Что могло быть такого в газетах, в открытом доступе о гибели «агента-двурушника» (так и в официальных документах Комитета называли предателей)?

Николай отправился в научную библиотеку Дипломатической академии МИД СССР, в отдел зарубежной периодики. Милая женщина в бордовом костюмчике с шелковым бантом на шее выложила перед оторопевшим Трофимовым кипы пришитых к дощечке бечевкой подшивок.

— Здесь «Нью-Йорк таймс» и «Вашингтон пост» за тысяча девятьсот семьдесят пятый год.

Начав, естественно, с январских выпусков, Трофимов до одури просматривал статьи, выискивая хоть какие-то упоминания, намеки на работу ЦРУ или ключевые слова — Австрия, Чехословакия. У Николая разболелась голова, время шло к вечеру, вот-вот его турнут из библиотеки…

Про себя он ругал упрямую Маслову. «Вздорная баба, что ей стоило сказать два слова, я же не прошу ее раскрывать невероятные секреты. Просто намекнула бы, в каком направлении копать. Тогда и без нее обошлись бы».

Чем тоньше оставалась подшивка, тем меньше надежд было на успех. Вот уже декабрьские номера…

«Семьдесят пятый… — повторял про себя Трофимов. — Семьдесят пятый. А если событие, которое я ищу, случилось накануне Нового года, то сообщения в прессе могли появиться и в январе, и даже в феврале».

— Простите, — подступился он к библиотекарше, — как вас зовут?

Она уже достала сумочку, торопливо подкрашивала губы, перед тем как ехать домой. В зале настольная лампа горела только на столе, за которым сидел Трофимов, верхние люстры уже погасили.

— Тамара Даниловна, — зыркнув на него поверх зеркальца, процедила она.

— Тамара Даниловна, — Николай, преодолевая головную боль, включил обаяние, — вы можете спасти мне жизнь? Это не займет у вас много времени. Две подшивки! Мне только за январь семьдесят шестого глянуть.

— А завтра? — чуть смягчилась она.

— Завтра может быть поздно, — он умоляюще сложил руки, в глубине души понимая, что гоняется за радужными мыльными пузырями, какие дочка недавно пускала с балкона, выдувая их посредством пластмассовой трубки от шариковой ручки и воды, размешанной с шампунем. Пузыри пахли розами, потому что Лена взяла болгарский шампунь. Воображаемые пузыри, за которыми охотился Николай, пахли отнюдь не розами, а предстоящими головомойками от руководства за проволочки и бездействие.

Он кинулся к газетам, как к источнику живительной влаги в пустыне. И нашел. «Исчезновение двойного агента ЦРУ-КГБ в Австрии Николаса Щедрова». В статье говорилось, что Щедров с женой был в Вене, отдыхали. Щедрова выкрали, и судьба его неизвестна. Американцы видели во всем этом руку КГБ. И снова, как обычно в подобных ситуациях, обвиняли СССР в нарушении прав человека.

В советской прессе на эти выпады никак не реагировали. Хотя американцы писали, что посол Советского Союза в США Добрынин в курсе дела и даже министр иностранных дел Андрей Громыко.

Николай побарабанил пальцами по столу, прикидывая, что можно выдавить из этой туманной информации.

«Кто же этот Щедров? Тот же человек, что упоминался в особой папке? Там Артюшин, тут Щедров. А описывается та же ситуация. Почему американцы открыто называют его двойным агентом? Значит, они его разоблачили? Или перевербовали, зная, что он наш агент? И тогда Щедров — предатель».

Трофимов выписал в блокнот важные места из статьи. Раскланялся с Тамарой Даниловной и помчался домой, в метро прикидывая, кого из ветеранов разведки можно растормошить на воспоминания. Придется коньяк купить. Главное, угадать того, кто может хоть что-то знать, а то получится не в коня корм.

Николай как в воду глядел, собираясь искать знающего ветерана, ведь получить допуск к делу разработки Артюшина ему так и не удалось…

— Щедров? — переспросил Игорь Николаевич. Он с удовольствием откликнулся на просьбу Трофимова и пригласил его к себе домой.

Они сидели в гостиной в низких креслах, вокруг носился веселый фокстерьер, который уже щелкнул зубами по брюкам Николая в коридоре и теперь примеривался, как бы попробовать гостя на вкус. Лукавая морда чемоданчиком курчавого фокса не могла никого обмануть: миленький терьер вцеплялся молча и намертво что в лису, что в подозрительного посетителя.

— Он у меня натаскан на контрразведку, — пошутил Игорь Николаевич, — чтобы не подкрадывались, черти. Теддик, фу! Его в честь Рузвельта назвали — Теодором.

— Так что насчет Щедрова, Игорь Николаевич? Выручайте. Хотя бы общие сведения.

— А частностей я и не знаю, — Пашутин нарезал лимончик на тарелке. — Скажи спасибо, что ты меня застал — завтра уезжаю в санаторий с супругой. — Он разлил коньяк по рюмкам и, видя нетерпеливый взгляд Николая, сказал: — Насчет Щедрова слышал кое-что. Скандал был еще в пятьдесят девятом. Если я не ошибаюсь, Щедровым он стал уже в Америке. А тогда был Николаем Артюшиным — каптри[12], командиром эсминца «Сокрушительный».

— Так он моряк? Перебежчик, что ли? — Николай скривился, откусив лимонную корочку.

— Вот-вот. Влюбился в полячку и решил дать деру. Впрочем, может, бабу ему и подсунули. Но я слышал, любовь вспыхнула необыкновенная. Короче, «и страсть Морозова схватила своей мозолистой рукой»[13]. — Статный, с черными почти без седины волосами, с красным лицом апоплексического типа, Пашутин даже в домашних тапочках и слегка мятых брюках производил впечатление матерого полковника, коим и являлся, пусть и был уже на пенсии. Голова ясная, мысли стремительны, едва поспевай улавливать связь одного с другим. — Драпанул он в Швецию со своей пылкой полячкой, Евой, кажется. Благо корабль его стоял около Польши. Не одного Адама эти Евы довели до цугундера, — вздохнул Пашутин. — Ну а там, сам понимаешь, вцепилась в него стокгольмская церэушная резидентура. Перевезли в Мюнхен, затем уже в Штаты.

— Убежища попросил? И, конечно, по политическим мотивам?

— А как же! И выдал им все за милую душу. Сам понимаешь, все-таки командир эсминца, знал он, разумеется, немало. Молодой еще, года тридцать три ему было, что ли… Пристроили его янки в РУМО[14]. Ну а нашим, само собой, не давала покоя фигура успешно действующего в Штатах перебежчика. Живой и на свободе. У нас военная коллегия Верховного суда приговорила его к расстрелу.

— Вряд ли хотел вернуться, — предположил Трофимов.

— У него здесь жена, сын… Но и в самом деле, не дурак, не рвался сюда. А наши решили, что можно к нему подойти. Уж не знаю, какие к тому были предпосылки… — Пашутин состроил скептическую гримасу.

Николай за годы службы успел понять, что у разведчиков есть особенность: все, что делали не они сами — вербовка, выход на контакт, работа с агентом, это топорно, безосновательно и неподготовленно. Ну наверное, не только разведчикам это свойственно.

— Послали к нему одного с письмом от родных… Майора. — Пашутин крякнул. — А тот возьми и к церэушникам на поклон. Дескать, в Москве я недооцененный, возьмите меня к себе, Христа ради, а я вам скажу тайну, что меня послали перевербовывать вашего Артюшина-Щедрова. Как тебе такой расклад?

Трофимов поморщился. Он силился понять, каким боком тут Крылов. Но не хотел расспрашивать, чтобы не навести Пашутина на мысль о генерале.

— Ну «завербовал» он Артюшина. Взял у него покаянное письмо на Родину. Смеялись, наверное, церэушники… Майор вернулся домой, потому что его отозвали. В общем, стали с Артюшиным работать. Он сливал потихоньку информацию и по РУМО, и по ЦРУ. Вроде правдивые сведения, но такие, знаешь, не судьбоносные для американцев. Ничего экстремального. Осторожненькие.

— А как он обосновывал согласие на нас работать? Игры с ЦРУ слишком большой риск.

— Ну, во-первых, он не боялся — контакт-то был ложный с его стороны. А во-вторых, для наших он обосновывал согласие сотрудничать желанием вернуться на Родину, искупить вину. Давай еще по одной. — Пашутин налил коньяку гостю и себе. — Ему пообещали, что не расстреляют. В крайнем случае, отсидит. Валандались с ним года два, пока тот, кто был с ним на связи, не начал понимать, что Артюшин водит нас за нос. Предатель, он и есть предатель. Решили его выкрасть, но это еще спустя несколько лет.

— Каким макаром его выманили в Вену?

— Подробностей не знаю. Вроде посулили ценную для церэушников встречу Артюшина с нашим нелегалом, причем работающим в Штатах. Приехал Артюшин туда с женой и в сопровождении двоих сотрудников ЦРУ. Вот тут и начались странности. Местная резидентура ЦРУ его не вела. Только эти двое. С их стороны все было как-то без энтузиазма, что ли.

— Готовили свои встречные меры? Заподозрили неладное?

— Думаю, да. Поняли, что дольше водить наших за нос не получится. А Щедров — ценный кадр. Если он уж к нам попадет, то расскажет гораздо больше, чем содержалось в этих липовых материалах, переданных с помощью тайниковой связи. Зачем он американцам в такой ситуации живой? — Пашутин задумчиво пожевал лимон, не набив оскомину. Предложил дольку вставшему на задние лапы Теодору.

Пес долго задумчиво нюхал лимон, фыркал после каждого вдоха. Потом с укором взглянул на хозяина, отошел от него и устроился в ногах Трофимова, уложив голову на его ступню. То ли хотел продемонстрировать протест против лимонного угощения, то ли показывал, что, несмотря на неуважение, он все же присмотрит за сомнительным визитером. Трофимов опасался двигаться. Пес утробно рычал, если Николай чуть шевелил ногой.

— Вы хотите сказать, что они привезли его как барашка на заклание? Но каким образом они могли пронюхать о планах КГБ? И когда именно состоится захват и похищение? Необходимо же было подгадать, с учетом срока действия яда, и дать его Артюшину не раньше, не позже, чтобы он скончался на руках у наших сотрудников. Что-то тут не состыковывается.

— Не знаю. У них, по-видимому, все срослось. Предполагаю, что тот майор, переметнувшийся к ним, сообщил о планах ПГУ. Да и они не болваны же, чтобы не понимать, для чего такая «выездная сессия». Не могли не понимать. Сколько веревочка ни вейся… Рано или поздно русские поймут, что их водят за нос и решат выкрасть шпиона. Самое лучшее — похищение. Убрать его на месте — потерять ценный источник информации. То, что он заговорит на Родине и будет делать это взахлеб, понимали и в ЦРУ, и в КГБ. В тот момент мы не знали о предательстве майора.

— А как узнали? — заинтересовался Трофимов.

— Из американских газет. Что ты удивляешься? Они избавились от Артюшина, отыграв его карту по полной. И решили нас щелкнуть по носу, продемонстрировав еще одного предателя в наших рядах. Вот, мол, какие мы всесильные, а вы теперь мечитесь и думайте, кто у вас очередной крот. Да и увязанный с Артюшиным тот майор, наверное, больше не вызывал у них особого доверия… Правда, до выхода газет в Москве их генконсул делал запрос в МИД о пропаже без вести гражданина США в Вене после встречи с двумя советскими официальными лицами. Ну ему и ответили, что в Вене Щедров-Артюшин обратился в советское посольство с просьбой вернуться на Родину. И вернулся. Они, разумеется, не уточняли, что вернулся он в виде трупа.

— А чем кончилось с тем майором?

— Кончилось, — кивнул Пашутин. — Он умер не так давно. По нему начали разработку сразу же после выхода статьи в Америке. Но, кроме газеты, не было никаких доказательств.

«Да, это мне знакомо, — едва не вырвалось у Трофимова. — Но в нашем случае Крылов живет и здравствует».

— И кто вывозил Артюшина?

— Тут я пас, — развел руками Игорь Николаевич. — Чего не знаю, того не знаю. Работала группа, как всегда в таких случаях. О составе не в курсе, а и знал бы, не сказал. Сам понимаешь. А что вдруг такой интерес?

— Да так, — Трофимов пригладил шевелюру, — решаю одну задачку. Со всеми известными, а ответа найти не могу. Пока… — он поднял указательный палец, что сопроводилось рыком из-под журнального столика, куда перебрался тезка американского президента.

— Артюшин на том свете, там же майор, значит, кто-то из группы, — задумчиво пробормотал Пашутин. — Так по ком звонит колокол? Уж не за Крылова ли вы взялись?

Николай промолчал, с неподдельным интересом рассматривая прожилки на лимонной дольке.

— Давно пора, — расценил молчание как согласие Игорь Николаевич. — Я бы им тоже занялся.

— А говорили, что не знаете состав группы, — улыбнулся Трофимов.

— Не знаю. Почему ты вообще ко мне обратился с этим? Я осведомлен на уровне сплетен, газетных публикаций. Ну и с учетом моего опыта, умения анализировать… В чем проблема?

— Есть человек, непосредственный участник событий. Но не желает говорить. А хотелось бы узнать подробности той поездки.

— Этот человек случайно не Маслова?

Они оба несколько минут сверлили друг друга взглядами. Трофимов предположил, что Пашутин не входил в ту самую группу, но, вероятно, так или иначе был причастен к спецмероприятию. Однако не зря ему порекомендовали обратиться насчет Щедрова именно к Игорю Пашутину.

— Нина мне позвонила, сказала, что отшила одного товарища, который настойчиво интересовался делом двенадцатилетней давности. А на следующий день позвонил ты. Я сложил один и один. Я же говорю, выводы делать умею.

— Мне нужно, чтобы она описала, что там было, — наклонил голову и смотрел исподлобья Трофимов. — Я же не прошу ее сделать это под запись. Сказанное ею никуда дальше меня не пойдет.

— Почему не поднимете их рапорты?

— Не все писалось в рапорте, — схитрил Трофимов, не желая рассказывать, что их глубокая конспирация не позволяет им запрашивать дела Крылова. — Атмосферу в казенных бумагах не передашь. Только на словах. Я готов встретиться там, где Нина Васильевна укажет и где она будет чувствовать себя комфортно. Я сделаю все, как она велит.

— Значит, на меня ты возлагаешь посредническую миссию? Что же, если речь идет о том, чтобы свалить Крылова, я — за. Многие у нас считали и считают его предателем. Он не диссидентствующий чекист, это нонсенс! Он предатель под личиной диссидента. В нашей службе не бывает диссидентов. Если уж идут в госбезопасность, то принимают и систему в целом, закрывая глаза на перегибы (а в какой профессии не бывает негативных сторон?), и понимают госбезопасность как патриотизм в высшей степени его проявления, пусть и назовет это кто-то фанатизмом. Нельзя нырнуть в озеро и при этом оказаться на поверхности. Окунешься весь, целиком. Ты не сможешь и не должен отстраняться, смотреть на все со стороны. Улучшать систему можно только извне, а узнать досконально — только изнутри. Очередной парадокс! Мы винтики, а винтик в системе должен работать. И точка. И нечего тут разводить сантименты… — Он перевел дух после возмущенной тирады. — Я поговорю с Ниной. Но легкой жизни не обещаю. Она женщина ушлая. Ее на мякине не проведешь.

— Да я не собираюсь ее обманывать. Но вы уж попросите, чтобы она мне все как на духу…

— Это как пойдет. Однако она дамочка крутая.

— А как, вы сказали, фамилия того майора-предателя?

— Я не говорил, — усмехнулся уловке Пашутин, — но могу сказать, поскольку он все равно помер. Кочетков.

На шкафу стояло странноватое чучело совы — пыльное и вообще неуместное в кабинете врача-реаниматолога. Худощавая хозяйка кабинета в накрахмаленном белом медицинском халате и в докторской белой шапочке была уже немолодой, но красивой, по-прибалтийскому, холодному типу — бледная, скуластая с яркими голубыми глазами. Из-под медицинской шапочки выглядывал хвостик тусклых, светлых, с проседью волос.

Николай увидел ее впервые. До этого она отшила его по телефону, едва он произнес фамилию Щедров. Теперь, после одобрительной отмашки Пашутина, на очередной телефонный звонок от Трофимова Нина Васильевна откликнулась более доброжелательно и согласилась встретиться. На своих условиях. И хоть Трофимов с надеждой предложил ей сходить в ресторан, она настаивала на том, чтобы он пришел к ней на работу в госпиталь вечером, так как она дежурила сутки. Причем вечером — это в девять часов…

Когда он, постучавшись, зашел, то первое, что увидел, — пыльное чучело птицы на шкафу и на окне сухоцветы в хрустальной вазе. Николай опешил от обстановки, напоминающей склеп.

— Ваше удостоверение, — попросила она таким тоном, что Трофимов понял, не подчинись он ей, тут же ему укажут на дверь. Не слишком-то хотелось оставаться в этом склепе в компании с мегерой, но выхода не было.

Однако требование документов оказалось только прелюдией к основному действу. Маслова с профессиональным вниманием изучила удостоверение.

— Все-таки контрразведка, — сказала она. — Ну-ну, — голос у нее звучал с легкой хрипотцой.

Маслова встала, подошла к окну, посмотрела вниз на улицу, где уже зажглись фонари, опустила металлические жалюзи. Затем прошла мимо Трофимова, стоящего неподалеку от двери, и повернула ключ в замке. Ему стало не по себе от ее странных, молчаливых действий.

«Вот Пашутин, старый черт! — подумал Николай, отирая пот со лба. — Вот подсюропил!»

— А теперь раздевайтесь, — велела она так буднично, словно он пришел к ней на медицинский осмотр.

— В каком смысле? — дрогнувшим голосом уточнил Трофимов. — Вы отдаете себе отчет?..

— Вполне! Я хочу проверить, нет ли на вас прослушивающих устройств.

— Я безо всего. Мы же условились… — Он отступил на шаг от настойчивой женщины.

— Или разоблачайтесь, или разговора не получится. — Маслова протянула ему удостоверение, видя его сомнения. — Уходите!

— Черт с вами! — разозлился Трофимов и начал расстегивать пиджак. Мысленно порадовался, что в госпитале уже нет никого, кроме дежурных врачей, да и дверь заперта. Но больше всего радовало, что не взял с собой диктофон, как собирался.

Он остался в одних семейных трусах, пока Маслова сосредоточенно прощупывала швы на его одежде.

— Одевайтесь! — также в приказном порядке велела она и пошла к маленькому столику у окна с электрочайником, чашками и вазочкой с печеньем на гжельском подносе. — Чаю хотите? — довольно мирно предложила она.

— После всего этого вы обязаны будете выйти за меня замуж, — пробубнил Трофимов, отвернувшись и застегивая пуговицы на рубашке задрожавшими руками. — Давайте свой чай, если вы туда ничего не насыпали.

— Не верите, заваривайте сами, — она повела рукой в сторону столика.

— Нет уж, давайте вы, сделайте одолжение, — махнул рукой Николай. Без приглашения сел на пфыкнувший пухлый кожаный диван. Какие уж тут церемонии, когда он только что перед ней почти что голышом стоял?!

— Вас интересовал Щедров? Или…

— Или… — согласился Трофимов. — Я не стану брать с вас обещаний о неразглашении сути нашей беседы, но если судить по предпринятым вами мерам безопасности, вы и сами не заинтересованы, чтобы кто-нибудь узнал даже о факте нашей с вами встречи, а я уж не говорю о содержании разговора.

— Все-таки детализируйте ваш интерес, — нетерпеливо попросила она, достала сигареты из кармана халата и закурила.

В кабинете горели только два бра над диваном да настольная зеленая лампа на столе. Дым при таком рассеянном желто-зеленом интимном освещении стал слоиться и создавать атмосферу еще большего сюрреализма вкупе с пыльной совой на шкафу.

— Как прошло похищение и почему Артюшин умер?

Она усмехнулась, выпуская дым через нос.

— Вы считаете, я вправе раскрывать детали спецоперации? Или у вас есть полномочия? Это же неофициальный допрос? — Заметив, как покачал головой Трофимов, как бы отвечая на все вопросы разом, она помолчала и добавила: — Или вы считаете, что кто-то понял толком, что произошло там на самом деле? — теперь и она покачала головой. — Вряд ли.

Маслова сняла шапочку и халат. Повесила его на плечики на дверцу платяного шкафа. Осталась в клетчатой коричневой юбке и зеленой блузке. Без врачебной униформы она выглядела свежее и моложе, чем показалась Николаю с первого взгляда.

— Кто-то, я думаю, все очень хорошо понял, — для затравки сказал Николай.

— Кого вы имеете в виду? Церэушников, или Кочеткова, или…

— Расскажите, что там произошло. — Трофимов принял у нее из рук чашку с чаем.

Маслова села на стул перед майором, боком к спинке, положив на нее локоть с дымящейся сигаретой в руке.

— Что рассказывать? Мы провалили операцию. Я до сих пор корю себя, что не настояла на проведении реанимационных мероприятий сразу же, как только почувствовала неладное.

— Ваша помощь могла ему реально помочь?

— Вы намекаете на то, что он был уже отравлен ЦРУ? — Она усмехнулась и, вспомнив о сигарете, затянулась несколько раз. — Вскрытие проводили уже в Москве. Я присутствовала. Ничего не нашли, кроме сердечной недостаточности вследствие передозировки наркотика. Хлороформ, знаете ли, очень токсичный препарат. Он вызывает обратимый паралич всех жизненных функций. Никто не мог сказать, какое воздействие он окажет на Артюшина, ведь мы не проводили его обследование перед применением. Но предполагали, что он перенесет препарат нормально, поскольку моряк, человек проходивший множество медкомиссий. Вряд ли у него были сердечно-сосудистые патологии, являющиеся противопоказанием к применению хлороформа. Врачебные военные комиссии его же не выбраковали… Да и не старый он был, около пятидесяти. Совершили две предварительные встречи с ним в Вене. Наш человек выяснил его вес под благовидным предлогом. Дозы я рассчитала. — Маслова пожала плечами. — Он мог тихо и мирно почти до самой Праги пребывать в состоянии опьянения и расслабленности, быть без сознания.

Она встала, прошлась по кабинету, раздавила сигарету в пепельнице, стоящей на полке шкафа.

— Бывает, в некоторых случаях начинаются судороги. Но он не просто дергался, он приходил в себя. Я думаю, тут два варианта — либо он и в самом деле уже был отравлен неизвестным нам ядом, который, вступив во взаимодействие с хлороформом, ослабил его воздействие, либо это какая-то индивидуальная невосприимчивость к препарату. Но и на этот случай было оговорено с Центром применение дополнительной дозы. Особенно если кто-то предполагал, что мы используем именно хлороформ, Артюшину можно было дать и не яд даже, а какой-нибудь сердечный препарат, бета-блокатор, вызвать нарушение ритма сердечных сокращений, а хлороформ провоцирует именно проблемы с ритмом и последовательностью сокращений. Наложившись одно на другое, это могло вызвать острую сердечную недостаточность.

— Действие хлороформа ведь довольно скоротечно? Вы объясните, я в этом вопросе полный профан.

— Нам необходима была хирургическая стадия наркоза. Я не присутствовала на первом этапе спецоперации. Ребятам приказали доставить Артюшина до границы из Вены. Поэтому они дали ему приличную дозу, миновав стадии аналгезии и возбуждения. Я настаивала на моем присутствии при его захвате, ведь за здоровье объекта, в конечном счете, отвечала именно я. Но мне не позволили. А самое опасное при вхождении в хлороформный наркоз то, что на стадии возбуждения у человека порой возникает кашель и даже рвота. Находясь в бессознательном состоянии, он может захлебнуться рвотными массами. Нужно контролировать его показатели. С ним в тот момент были его связной Кочетков и еще двое наших офицеров.

— Кочетков? — переспросил Трофимов.

— Да. Вы предполагаете, что Кочетков мог на этом этапе незаметно ввести яд? — Маслова закурила снова. — Я думала об этом. Я много чего передумала и тогда, и за эти годы. И пришла к выводу, что такое маловероятно. Если бы инъекция… При вскрытии мы осматривали кожные покровы самым тщательным образом, вскрытие проводил очень опытный человек. Нет, след бы остался. А ничего другого Кочетков сделать не смог бы, находясь в одной машине с Артюшиным и еще двумя своими коллегами. Распылить что-то… Но он бы и сам вдохнул пары. Я опасалась, что они и с хлороформом-то напортачат.

— А что вы вообще думаете о Кочеткове? — Николай пока избегал прямых вопросов о Крылове, надеясь, что Маслова сама подступит к этой теме.

— Я его почти не знаю. Мы только проделали вместе путь до Праги в обнимку с трупом, оттуда я вылетела с цинком в Москву. А вот если кто и был виноват, так это Крылов.

— В чем же?

— Он не подпускал меня к объекту, чтобы осмотреть. И кроме того, сначала Кочетков добавил дозу хлороформа, поскольку еще на выезде из Вены Артюшин начал приходить в себя. А затем и сам Крылов, уже когда они подсадили нас в машину. Оперативники, видимо, не дали ему надышаться первой дозой через специальную салфетку, и получилось, что Артюшин оказался всего лишь в анелгизирующей стадии — это им обеспечило около пяти минут полубессознательного, расслабленного состояния. Добавленная доза тоже не оказалась достаточной, и Артюшин снова отключился ненадолго. А третья порция могла стать фатальной. Мы знали, что они уже дважды использовали хлороформ. Кочетков сказал об этом. Крылов удерживал салфетку на лице Артюшина довольно долго. В принципе, не нарушая инструкций по использованию препарата, однако с учетом первых двух доз… Необходимо было контролировать его пульс, давление, но Артюшина уложили в тайник в машине, чтобы пересечь границу. Торопились. Но все же могли остановиться и проверить его состояние. Крылов не позволил, так как он возглавлял группу и за все отвечал. Никто не стал и спорить. Он обматерил меня, когда я пыталась возражать. Сказал, что ничего с Артюшиным не случится.

— У вас сложилось впечатление, что он делал это намеренно или от излишней самоуверенности?

— Самоуверенности ему не занимать. Он считал себя всемогущим и знающим больше, чем все мы вместе взятые. Уже одно это обрекало операцию на провал. И все же тут было нечто большее, чем просто самоуверенность. Доказательств у меня нет, лишь подозрения. Кстати, он за эту проваленную операцию получил орден Красного Знамени. Вы же понимаете, где он и где я. Что я бы стала кому-то говорить, доказывать? Меня и так понизили тогда в должности, и за мной шел шлейф слухов, что я провалила какое-то дело государственной важности.

— Но вы же его все-таки привезли.

Она рассмеялась и пояснила:

— Слабое утешение. Радиоприемник, у которого сломан звук, выбрасывают. Мы привезли такой сломанный радиоприемник.

— Вы не могли бы постараться вспомнить детально, кто что делал, что говорил и до начала операции, и после.

— Вас ведь Крылов интересует? Не пугайтесь. Это понятно и так. Кочетков умер, Артюшин тоже. Остаемся из непосредственных участников мы четверо. Где те двое офицеров, я не знаю. Крылова вдруг с должности начальника управления «К» услали в Ленинград. А он-то метил в зампреды КГБ СССР как минимум, — не без злорадства добавила она. — Значит, по его душу работаете.

Церковь Вотивкирхе в Вене, напоминавшая храм Святого семейства в Барселоне, находилась неподалеку от «Бристоля» — отеля шикарного, довольно старого, еще конца девятнадцатого века, расположенного во внутреннем городе Вены.

Артюшин, испытывая легкое волнение, шел по улице Марии Терезии к Вотивкирхе. Все дни пребывания в Австрии он все же ощущал радость. Кто когда-то мог подумать, что он, обычный кавторанг, пусть и командир эсминца, окажется между двух спецслужб, самых могущественных в мире, — ЦРУ и КГБ?

Позади училище, казармы, болтание в море месяцами, страшные дни и недели, когда его как ваньку-встаньку валяли от психологов к следователям ЦРУ и обратно, по дороге пропуская через полиграф. Сожаление оставалось только об оставленной в Союзе семье, и в большей степени о сыне. Когда вышедший на контакт майор Кочетков показал ему письмо от сына и жены, в душе шевельнулась раздражающая тоска, которую Артюшину почти удалось подавить за шестнадцать лет, прошедших с той ночи, когда он решился на побег. И вот все всколыхнулось вновь, вызвав щемящую боль в сердце.

На самом деле он не собирался возвращаться в СССР, не хотел сидеть в тюрьме, да к тому же не верил в то, что его и вовсе не расстреляют. Чем дальше от Родины он удалялся, чем больше усиливалось влияние пропаганды по поводу злой и неумолимой русской машины КГБ и власти, перемалывающей всех и вся, тем страшнее ему становилось. Он уверился в том, что из него выжмут, как из лимона, всю информацию о РУМО и ЦРУ, где он являлся консультантом. А затем выбросят, в лучшем случае сохранив жизнь.

Уже две встречи прошли в Вене со связным. Тем самым, который «перевербовал» его в Штатах. Удивляло, что американцы довольно сдержанны. Когда проходили первые контакты в США, они буквально кружили вокруг, как пчелы над арбузом. Обеспечивали и слуховой, и видеоконтроль. А теперь с ним приехали в Австрию только двое. Они скрытно провожали его на первые два контакта, а сегодня отпустили одного.

Планировавшаяся встреча с нелегалом требовала особых условий конспирации, чтобы не вспугнуть. В отеле в их номере ждет его она — молодая красивая женщина. Она умеет устраиваться уютно. И сейчас, наверное, включила торшер, уселась в кресло в круге света и читает. Плед накинула на плечи. А в номере поставили маленькую елочку к Рождеству. Тут постояльцев ценят, чтобы приезжали снова и снова. Артюшин с усмешкой вспомнил тараканьи бега в общаге, когда молодым офицером он только пришел на флот, бессемейный, бесквартирный. И эти вечные слипшиеся макароны в алюминиевой кастрюльке, унылые, как и все его существование тогда.

Чуть подмораживало, и Артюшин кутался в шарф. За час до выхода на контакт он посидел в баре со своим куратором из ЦРУ по линии безопасности. Тот дал ему последние инструкции и угостил кофе с коньяком. Говорил, что, как только окончат дела здесь, в Вене, вернутся в Штаты.

Ложка коньяка, добавленная в кофе, уже растворилась в крови и нисколько не грела. Артюшина слегка познабливало. Он отнес это к волнению.

Увидев издалека фигуру Ника — связного из КГБ, Артюшин чуть прибавил шаг. Связной стоял на фоне готовящейся к рождественской службе церкви, подсвеченной теплым желтоватым светом по контуру. На дороге перед Вотивкирхе на подмороженном асфальте сияла отраженная церковь.

— Добрый вечер, — сказал благодушно настроенный Артюшин. — Вечерок сегодня прохладный. Где вы запланировали встречу? Надеюсь, в помещении?

— Да-да, разумеется, — кивнул Ник и по-приятельски взял его под локоть. — Пройдемте до машины, она за углом. За вами нет хвоста?

— Нет, спокойно все. Я проверялся, — соврал Артюшин, прикидывая, как долго может продлиться встреча со связным и с нелегальным советским разведчиком из Америки. Ему хотелось побыстрее вернуться в «Бристоль», в их с Евой номер…

За углом стояла черная довольно вместительная машина. В полутьме салона Артюшин различил шофера и еще один силуэт на заднем сиденье. Это несколько отличалось от его ожиданий, хотя, как и предполагали в ЦРУ, встреча, скорее всего, состоится не в обозначенном месте, а наверняка на конспиративной квартире.

— Садитесь сзади, — попросил Ник. — По дороге мы подхватим одного человека, он сядет впереди. Нам придется потесниться.

Таким образом Артюшин оказался зажатым между связным и незнакомцем. Через куртку соседа слева чувствовалось его крепкое телосложение.

— Далеко ехать? — спросил Артюшин, поздоровавшись по-английски с водителем и пассажиром.

— Нет, минут через пятнадцать будем на месте, — весело, как показалось Артюшину, ответил шофер.

Пассажир чуть повернулся к окну, словно вглядывался в темную улицу. Он незаметно вынул из кармана темно-оранжевую ампулу, завернул ее в салфетку и, раздавив, тут же прижал салфетку к лицу Артюшина.

Попытки сопротивления они пресекали вдвоем. Водитель поглядывал в зеркало заднего вида и ехал довольно быстро.

— Тише, тише, — по-русски сказал Ник то ли агенту, то ли водителю.

Несколько секунд Артюшин продолжал сопротивляться. Перед глазами маячила голова водителя с плоским коротко стриженным затылком, затем возникло пятно света, круглое, как от торшера, и фигура женщины, застывшей в кресле…

В перелеске было довольно холодно. Местами лежал снег. Несколько раз на неделе принималась оттепель и разводила слякоть. На проталинах ботинки проскальзывали, как на мягком сливочном масле.

Мысли о еде сводили судорогами желудок. Свежий воздух нагонял аппетит, но много с собой не брали — по бутерброду на каждого и немного воды. Последний раз группа — двое мужчин и женщина — ели рано утром, когда выехали из Бржецлава. Их подвезли на машине максимально близко к точке рандеву с группой захвата. Границу они перешли пешком. Теперь им оставалось только одно — ждать.

Здесь неподалеку проходит заброшенная дорога, соединявшая когда-то два селения по разные стороны границы. Ею давно никто не пользовался. О ней помнили, наверное, лишь старики и шпионы. И пограничного поста тут не было. Впрочем, на дороге иногда встречались пограничники. Но группа, маскирующаяся под туристов, не приближалась к дороге, перемещалась по лесу. На случай задержания существовала легенда — гуляли, не заметили, как перешли границу, ведь нет никаких опознавательных знаков в лесу.

Нина, единственная женщина в группе, оделась довольно тепло — спортивные брюки, ботинки, свитер с высоким воротом и куртка, но все равно уже сильно продрогла. Костер развести они бы не осмелились.

У старшего группы были компас и рюкзак, в котором лежали туристические вещи на случай задержания патрулем — котелок, спички, тренога для подвешивания котелка над костром. Из общей картины турпохода выделялся разве что небольшой кожаный саквояж с реанимационными средствами у Нины. С ним она не расставалась. Это зона ее ответственности — здоровье объекта. В саквояже препараты стимулирующие сердечную деятельность — ведь после воздействия хлороформа в основном осложнения бывают на сердце и на дыхательную систему.

Между собой почти не переговаривались. Односложными предложениями, если только о маршруте и времени предстоящего ожидания. Стало темнеть, и группа пробралась к дороге, к старому покосившемуся столбу с указателем на Бржецлав.

Ждали недолго. Из темноты показался свет автомобильных фар. Он то слепил прятавшихся на обочине, то скользил по дорожному полотну — машина подскакивала на неровностях старой дороги.

— Пригнитесь, — велел Крылов. — Это могут быть пограничники.

Предполагалось, что группа захвата сама остановится напротив столба с указателем. Однако машина проехала мимо. Обескураженный Крылов проводил ее взглядом. Разглядеть, что за машина, а уж тем более, кто внутри, не представлялось возможным.

— Что за… — выругался Крылов.

— Они? — предположил оперативник, от холода спрятав нос в поднятый ворот куртки. — Не заметили столб? Или не они?

— Будем ждать. Никаких вариантов. — Крылов прошелся по обочине и, подсветив фонариком, взглянул на часы. — Ждем час и уходим.

Не могли они превышать лимит времени. Есть опасность погони, если церэушники встрепенутся, да и долго держать под хлороформным наркозом объект нельзя. И пограничникам может приспичить посетить этот приграничный квадрат.

Прождали они примерно полчаса. Нину уже охватило отчаяние, усугубленное пронизывающим холодом, опустившимся вместе с ночью на австрийский лес, и голодом. «Сейчас бы горячего чаю», — подумала она мечтательно, ежась, и вдруг услышала шум мотора. Но звук отчего-то шел с противоположной стороны. Наконец показался свет фар, теперь, в сгустившейся темноте, еще более яркий. Но машина действительно ехала со стороны Чехословакии.

— Погранцы? — спросил оперативник. Он пристально вглядывался в подъезжавшую машину. — Слушайте, а ведь это похоже наши. Та самая машина, она возвращается.

Машина остановилась около столба так, что он находился в полосе света ее фар. Открылась дверца водителя. Если бы здесь оказались посторонние, они могли подумать, что шофер вышел по нужде. Но водитель огляделся и свистнул. Затаившиеся в кустах на обочине быстро выбрались. Крылов накинулся на водителя:

— Где вас носило? Почему проехали мимо?! — Начальник управления внешней контрразведки генерал-майор Крылов, участвовавший в операции, считал, наверное, личным оскорблением работать с такими разгильдяями. — Все в машину! Маслова — рядом с водилой!

— Олег Данилыч, мне надо осмотреть его… — начала было Нина.

— Никаких осмотров! Чего ему сделается? Мы уже выбиваемся из графика. Он дышит? — спросил Крылов у Кочеткова. А когда тот кивнул, рявкнул: — Живо все в машину!

— А этого куда? — Кочетков поднял безвольные руки Артюшина, скованные наручниками. Отпустил, и они упали ему на колени. Хлороформ вызывал галлюцинации, бред, и вряд ли Артюшин что-то осознавал.

— На пол пока, под ноги. Приглядим за ним до границы.

Трое мужчин сели сзади. Тело положили на полик перед собой, благо позволяли габариты машины. Минут через двадцать Артюшин начал делать непроизвольные судорожные движения.

Водитель стал притормаживать, почувствовав это, поскольку Артюшин бился довольно сильно в спинки передних кресел.

— Не останавливаться! — прикрикнул Крылов. Достал из кармана еще одну ампулу с хлороформом.

— Мне надо его осмотреть, — снова повторила Нина, злясь на себя, что заладила одно и то же и говорит испуганно, а не настойчиво.

— Отставить! — Крылов приложил смоченную в хлороформе салфетку к лицу Артюшина. — Перед границей переложим его в тайник. Тогда и посмотришь.

Нина подумала, что судороги Артюшина больше похожи на эклампсию[15], развивающуюся как побочный эффект от хлороформа. И если это так, то дальше объект впадет в кому. И не факт, что его удастся вывести из нее или что мозг сохранит свои функции.

Когда машина остановилась, не доезжая границы, тело перегрузили в багажник, под коврик и фанерный щит, где был ящик, довольно вместительный. Только тогда Крылов подозвал Нину и сообщил безапелляционно:

— У тебя две минуты.

Она тут же достала из саквояжа фонарик и шприц-тюбик с адреналином. Приподняв веко Артюшина, Нина увидела закатившееся вверх глазное яблоко. На губах уже подсохла пена. Кожные покровы были синюшными, мужчина заметно стал отечным, лицо бледным. Это, очевидно, говорило о тонической фазе эклампсического приступа. В клонической следующей фазе он станет дышать, и цианоз уменьшится, но затем последует кома.

Нина вдруг отчетливо поняла, что они не довезут Артюшина живым даже до ближайшего чешского населенного пункта. Она попросила Кочеткова подсветить ей фонариком, поискала вену у Артюшина, но в том состоянии, в каком он находился, попасть в вену было практически невозможно. К тому же у него развилась гиповолемия[16]. Миллиграмм адреналина Маслова воткнула куда-то, понимая бессмысленность своих действий. «Возможно, у него ко всему прочему и внутреннее кровотечение, — поняла она. — Но это скорее характерно для проглатывания хлороформа, а не от вдыхания паров».

Если бы Крылов позволил ей осмотреть мужчину еще там, на дороге, около столба с указателем, ситуация могла бы сейчас быть не столь критичной. Вообще ее поразило то, с какой скоростью развивались осложнения именно сейчас, уже спустя часа два, а то и больше после того, как Артюшин вдохнул первую дозу хлороформа. Понятно, что дозу увеличивали, но все же реакция на препарат должна была начаться раньше.

— Ему нужна экстренная помощь, — попыталась действовать Нина. — Его надо вытащить и положить на землю.

— Он жив? — спросил раздраженно Крылов, поглядывая на часы, опять воспользовавшись фонариком.

— Пока да, — неохотно признала Нина.

— Значит, начнете реанимационные действия, когда пересечем границу.

Маслова чувствовала, что Крылов непреклонен, да и толком не понимала, как тут, в кромешной темноте, на дороге можно что-то сделать. Она сдалась.

Пустой в этот час таможенный пункт миновали без задержек и проволочек, и через полчаса их машина остановилась на обочине. Открыли багажник и тайник. Артюшин был мертв. Маслова констатировала смерть, и все же оперативники по ее настоянию вытащили Артюшина на дорогу, она вколола ему адреналин прямо в сердце и пыталась делать непрямой массаж сердца… Но чем больше она старалась, тем яснее понимала, что перед ней лежит труп и мертв он уже как минимум минут пятнадцать.

Дальше все происходило для нее как в тумане от усталости и стресса. Кочетков и водитель погрузили мертвого Артюшина обратно. И машина помчалась по темным дорогам в сторону Праги. Там ждал самолет, но с живым Артюшиным… Вместо этого в спешном порядке раздобыли цинковый гроб, и самолет уже взлетел с грузом двести на борту.

У Нины сложилось четкое ощущение, что Крылов во время спецоперации действовал по какому-то одному ему известному плану. Оперативники и врач ему просто-напросто мешали, а с другой стороны, были необходимы, чтобы стать свидетелями. Маслова силилась понять, свидетелем чего именно ей уготовал быть Крылов.

Артюшин, игравший одновременно с ЦРУ и КГБ в запутанные игры, при столкновении этих двух спецслужб попал словно в чудовищные жернова. Его перемололо в мгновение ока, а труп его, выпотрошенный на тщательном вскрытии в Москве, как особо секретное тело, захоронили под чужой фамилией.

…— Еще чаю? — спросила Маслова, поднимаясь со стула.

— Нет, спасибо. — Трофимов с трудом преодолел гипнотическую монотонность голоса Масловой, каким она рассказывала о той давней ночи на австро-чехословацкой границе. — А что вскрытие?

— Сердечная недостаточность — основная причина, — сухо ответила она. — Однако и внутреннее кровотечение, и отек мозга, как я и подозревала, существовали. Но это ведь как интерпретировать… — Маслова пожала плечами. — Все эти симптомы подходят под отравление хлороформом, под ту самую пресловутую индивидуальную непереносимость, которая встречается крайне редко, но встречается. Хотя хлороформ вообще средство неоднозначное. Многим от него плохо. Последствия наркоза — рвота, как правило.

— А почему в заключении не указывались остальные признаки отравления?

— Указывались, но есть понятие — основная причина. Он умер именно из-за отказавшего сердца, а не из-за кровотечения и отека мозга. Все это могло развиваться параллельно, и уже сложно определить первоисточник, первый камешек, покатившийся с горы, после которого сошла лавина.

— Вы считаете, это мог быть яд?

— Яд? — с улыбкой переспросила она и кивнула: — Хлороформ и есть яд. Все симптомы укладываются в картину отравления хлороформом. Но, вы знаете, их слишком много. Симптомов. Такое ощущение, что их специально утрированно продемонстрировали на одном человеке как пример негативного воздействия хлороформа. Вроде и придраться не к чему… И все же.

— Наверное, вы неправильно поняли, — вкрадчиво пояснил Трофимов. — Я имел в виду еще один яд. Если предположить, что Артюшин был отравлен за несколько часов до получения дозы хлороформа.

— Есть официальное заключение, — в тоне Масловой снова проявилась сдержанность. — Врач, проводивший аутопсию, — авторитетный специалист, и у меня нет оснований оспаривать его выводы. — Она чуть смягчилась, заметив обиженное выражение лица Николая. — Конечно, существуют яды, не оставляющие следов, быстроразлагающиеся. Растительного происхождения. Но в таком случае надо точно знать, какой препарат был применен, чтобы понимать, по изменению каких параметров его выявлять. В тот момент, когда проводились исследования, все делалось довольно тщательно, но, когда известно о применении хлороформа и картина на вскрытии подпадает под воздействие хлороформа, кто станет выискивать дополнительные причины и проблемы для всех? При том, что известно, кто возглавлял группу. Вы понимаете, о чем я?

— Он пытался оказывать влияние на показания участников спецоперации?

— Нет, — твердо ответила Маслова. — Он выглядел раздраженным, когда мы привезли труп в Прагу. Сильно покраснел, я даже настояла на том, чтобы померить ему артериальное давление. У меня были опасения, что я привезу в Москву два трупа. Я дала ему таблетку. После вскрытия я как-то по-другому переосмыслила происходившее. Улеглись волнения, связанные непосредственно с проведением спецоперации, остался осадок. Такие нервы, которые продемонстрировал тогда Крылов, могли быть связаны с другим. — Она заметила, что Трофимов открыл было рот, чтобы задать очередной вопрос. — Всё, Николай, давайте на этом закончим. Ощущения и догадки, как говорится, к делу не пришьешь. А мне надо сделать обход. Я все-таки на дежурстве.

Озадаченный и разочарованный Трофимов вышел из госпиталя. Вдохнул ночной свежий воздух, поежился и заспешил к метро, недоумевая, зачем Маслова вообще согласилась на разговор, если не пошла до конца в изложении своих подозрений? И хочется, и колется — так можно было охарактеризовать ее поведение. Крылов не снят с должности, напротив, вернулся в Москву. И в то же время заявляется к ней оперативник с вопросами о давней спецоперации, возглавлявшейся Крыловым. Что это? Проверка для назначения его на новую должность? Или…

Мальчишка лет девяти, увидев воздушный красный шарик, застрявший в ветвях почти у самой вершины дерева, с удивительным оптимизмом несколько раз толкнул толстый ствол вяза, наверное, рассчитывая, что он легко раскачается, как тонкая березка или рябина. Дерево, конечно, не шелохнулось. Мальчишка толкнул его еще пару раз. Вздохнув и поглядев на недосягаемый шарик, пошел к своему подъезду.

Тихонов увидел эту сценку, приближаясь к подъезду своего дома, и подумал, что, если бы и удалось стрясти шарик, он, воздушный, улетел бы к серым московским тучам. По ассоциации разработка Крылова напоминала такое же безуспешное расталкивание баобаба. И даже если они сдвинут дело с мертвой точки, процентов восемьдесят за то, что Крылов усвистит от них, как воздушный шарик.

Тихонов с удивлением увидел открытое окно в своей квартире. Розовый с белым тюль выметало сквозняком то наружу, то втягивало обратно, словно дом дышал через открытый оконный проем.

В квартире встретил Лешка, как ловкая обезьянка влезший сначала на руки, а потом оказавшийся верхом на шее отца. В дорожном портфеле для сына оказались гостинцы из ГДР — домашние туфельки, красные с синим, с вышивкой, ботинки из мягкой кожи и пистолет, как инопланетный бластер, — в прозрачном корпусе пистолета при нажатии курка вращались с десяток разноцветных шестеренок. Даже словно бы искры вылетали, или так казалось. Тихонов перед отъездом успел поменять максимально разрешенные для соцстран сто шестьдесят рублей на гэдээровские марки. Даже у Трофимова пришлось немного занять до зарплаты.

Жене Сергей купил розовую кофту с поясом и для будущего ребенка два комбинезона.

— Почему желтый и красный? — удивилась Надя, разложив на колене комбинезончики и любуясь ими. — А вдруг мальчик будет?

— Я-то девочку жду, — отозвался рассеянно Сергей.

Мысли его все еще не вернулись к дому и семье. Он прикидывал, как пройдет очередной контакт с Кондратюком. Когда они встречались последний раз в «Арагви», Анатолий Павлович предложил прийти к нему домой. Это уже продвижение. Кондратюк назвал свой адрес, и Сергей тщательно записал, хотя не только прекрасно знал его, но и успел побывать там. Завтра вечером Тихонову предстояло посетить Кракена и познакомиться с его супругой.

В кабинете на Лубянке сидел в кресле Тихонова розовый кот. Сергей даже потряс головой, когда увидел это явление. Тем более он точно помнил, что накануне не пил, разве что немного шампанского в буфете театра. Надя купила билеты на гастролирующий в Москве ивано-франковский театр. Пришлось идти, хоть он и мечтал поваляться на диване после сидения в кресле самолета. Но Надежда — человек настойчивый. Ее мама приехала с дачи, чтобы посидеть с Лешкой, заснувшим в новых тапочках и с пистолетом в обнимку.

А теперь — розовый кот. С поблескивающей шерстью, круглыми зелеными пластмассовыми глазами, ростом сантиметров девяносто, сидящий в кресле, как человек, да еще и обладающий внушительным хвостом-трубой.

Трофимов печатал на машинке и не обратил внимания на галлюциногенные подозрения напарника. Но, заметив друга, расхохотался:

— Ну у тебя и физиономия! Видел бы ты себя со стороны. Это кот для Ленки, — он имел в виду свою восьмилетнюю дочь. — Она давно просит. Между прочим, пятнадцать рублей стоит.

— Дешевле живого купить, — прокомментировал Тихонов, начавший обретать дар речи. — А я думал, это какой-то издевательский намек.

— Был еще серый, полохматее, — задумчиво сказал Николай про кота. — Но розовый как-то необычнее.

— Да уж! Меня чуть Кондратий не посетил. Брысь, розовый. — Сергей пересадил плюшевое животное на диван, стоящий около Ивана Ивановича. — А ты знаешь, о чем попросил меня Анатолий Палыч? Белой финской краски достать. Чего ты смеешься? Можно было бы веселиться, если бы не это. Почитай. — Тихонов протянул ему папку с добытыми в ГДР материалами. — Изучи! Это любопытно. У тебя, как я вижу по довольному выражению лица, тоже есть новости?

— Ну не все коту масленица, — они переглянулись, одновременно посмотрели на розового кота, поблескивающего из глубины комнаты зелеными пластмассовыми глазами, и рассмеялись. — Вот! — Трофимов тоже протянул папку. — Одна элегантная комбинация, пара встреч — и вуаля. — Он решил умолчать о деликатных деталях этой комбинации, когда вздорная Маслова заставила его раздеться.

Почитав о приключениях Кракена в Германии, Трофимов разочарованно почесал затылок:

— И с этим мы пойдем к руководству? Нам сегодня надо отчитаться по первым результатам. Все шатко. Кондратюк вроде связан с немецкой разведкой. А может, и нет. То, что он путался с этим самым Ланге, а тот в свою очередь работал на Гелена, не связывает напрямую Кондратюка ни с ГеленОргом, ни уж тем более с BND. Скажешь, нет?

— Как посмотреть, — был не столь пессимистичен Тихонов. — Кракен умотал из Лейпцига тогда, когда возникла опасность остаться в той части Германии, которая будет подконтрольна Советскому Союзу. Думаешь, так просто было продраться через зоны ответственности Франции и Англии?.. Американцы Анатолия Палыча приняли, не опасаясь его прошлого, да еще и отправили в Америку. А там, о чудо, он без труда поступил в университет, а затем и в научно-исследовательскую контору, которая подведомственна минобороны. Карьера головокружительная для пацана, угнанного немцами, как он расписывал в анкетах, передаваемых через Крылова.

— Не пойму, зачем он так настойчиво тебе говорил, что ушел с немцами сам, добровольно? — Трофимов расслабил узел галстука и уставился в привезенные Тихоновым документы. — После этих его слов мы и стали копать в направлении Львова, Лейпцига и этого таинственного немца, с которым путался мальчишка еще на Украине. Своими откровениями он вскрыл связь с немецкой разведкой. Она, конечно, очевидна, хоть мы имеем только косвенные свидетельства. А главное, зная о его связи с Организацией Гелена, мы понимаем, что и ЦРУ все время маячило за его спиной.

— В то время еще не было ЦРУ, его создали чуть позже. Но да, связь есть. А сказал он мне, либо уже утратив бдительность, хватку, либо настолько хочет вернуться в агентурную работу, что набивает себе цену. Дескать, я не так прост, как вы думаете, и способен на многое. Но это все догадки… — вздохнул Тихонов. — Крылов — вот что нас должно занимать. Эта история с Артюшиным… Знаешь, какая крамольная мысль пришла мне в голову? А если предположить, что Кочетков не был предателем?

Тихонов взял карандаш и начал рисовать какие-то одному ему понятные схемы на листке бумаги.

— О попытке перевербовки Артюшина им мог сообщить, допустим, Крылов. — Сергей написал в одном из кружочков схемы «Крылов», в другом — «ЦРУ» и соединил их стрелкой.

— Чтобы прикрыть своего агента Крылова, церэушники подставили Кочеткова. Ведь о его «предательстве» стало известно сразу после провала операции по вывозу на Родину Артюшина. Не слишком ли расточительно было со стороны американцев сдать действующего в ПГУ крота? Расточительно, — сам себе ответил Тихонов, — если только они не прикрывали более солидную фигуру в том же ПГУ.

— Ну-ну, — оживился Трофимов. — Если так, то Крылову было необходимо, чтобы в операции участвовал Кочетков — фигура прикрытия. Мы ведь так и подумали, что именно Кочетков сдал ЦРУ время и место проведения спецмероприятия. А что, если Артюшин к тому же знал о существовании высокопоставленного агента в КГБ? Убрали его, чтобы не вякнул лишнего? Вот только как они его отравили? Разве существует яд такого пролонгированного действия? Такой, чтобы, выпив его, протянуть ноги спустя несколько часов в багажнике.

— Достаточно было подсыпать ему препарат, который в сочетании с хлороформом приведет к коллапсу. ЦРУ не могли просто сорвать операцию, вывести из-под удара Артюшина или укокошить его до передачи чекистам — это подпортило бы Крылову карьерный рост. А так он орден очередной на китель повесил, ведь, так или иначе, привез предателя, пусть и мертвого. Как говорится, собаке — собачья смерть. Кто пожалеет предателя? Почему переборщили с хлороформом? Объясняется это просто — был риск провала всей группы на границе. Кто важнее для государства? Предатель — отработанный материал, шлак? Или генерал КГБ?

— А что тогда думаешь по поводу смерти Кочеткова?

— Сложно сказать. Знал, что под колпаком, не выдержал прессинга. Или Крылов избавился от него по рекомендации ЦРУ. Тот же яд, что дали Артюшину, — и вот тебе острая сердечная недостаточность.

Они посмотрели друг на друга, словно продолжали разговор мысленно.

— Чересчур, по-моему. Хотя… Если предположить, что Кочетков стал подозревать Крылова, то да, такой расклад возможен. Но скорее всего, он про Крылова не знал и не догадывался. Ему хватало своих проблем, чтобы еще и анализировать прошедшую спецоперацию. Ведь Крылова не обвиняли ни в чем. Фактов не было.

— Как и сейчас, — Трофимов поджал губы и после паузы добавил: — Крылов уже приехал из Ленинграда. Большую часть времени провел там с любовницей. Выезжали за город в Лисий Нос, купались в Финском заливе.

Тихонов усмехнулся, представив себе, как парни из наружки прятались за валунами на берегу, пока генерал загорал и купался.

От руководства Николай и Сергей вернулись подавленными. Конечно, их изыскания не вызвали восторга, как они и опасались. Добытая ими информация только раззадорила аппетит у начальства — очевидно, что Крылова надо припереть к стенке, но каким образом? Крылов, как никто другой, знал, как строится их работа. Чем грозит ему любой прокол, он тоже догадывался и избегал опасностей, как умелый лоцман, знающий расположение рифов в своей бухте.

Мастер политической разведки Крылов общался с высокопоставленными чиновниками, многие к нему прислушивались. Он мог дать совет, направить принятие тех или иных решений в нужное ЦРУ русло… Ему не надо выдавать агентов КГБ за границей — этот путь приведет крота к разоблачению. Ему достаточно информировать Центр о политической обстановке, внутрипартийных связях, сплетнях, компромате на того или иного чиновника, замешанного в дурных связях, возможности подхода к нему американских разведчиков с целью вербовки. А дальше пусть работают другие, и Крылов чист перед коллегами. Мавр сделал свое дело без ущерба для карьеры. Наоборот, те, чьей вербовке он способствовал, могут его продвигать по службе, даже если он будет привозить мертвых агентов ЦРУ, хотя мог бы доставить живыми.

Зампред, перед которым Тихонов и Трофимов отчитывались, долго молча слушал, прежде чем выдать оперативникам из главного калибра:

— Мало! Это крохи! Вяло работаете. Хотя вам предоставлены все возможности и полномочия.

— Иван Алексеевич, — робко возразил Тихонов, — к архивным делам по Крылову нет доступа.

— И не будет! — отрезал зампред. — Думать забудьте! Пока не добудете железных доказательств его вины. Вы и так взбаламутили вокруг себя слишком много. Эта Маслова… Наверное, излишне. Она тогда в своем рапорте ни словом не обмолвилась о подозрениях. Да и фактов у нее как и тогда не было, так и сейчас не прибавилось. Что ответит нам Крылов на эти подозрения? Посмеется. И будет прав. Надо крутить Кондратюка. — Иван Алексеевич провел ладонью по своему кругловатому лицу. — Вплоть до крайних мер. Ваши изыскания в Германии и Львове подтверждают нашу версию. Кракен — человек ЦРУ, а возможно, если копнуть глубже, он оставался верен немецкой разведке, которой, судя по всему, и был завербован. Вы получите санкции на спецмероприятия по Кондратюку. Сейчас главное втереться к нему в доверие, быть как можно ближе. Сегодня идете с ним на контакт?

— Он пригласил к себе домой. Группа технического обеспечения через час выйдет на место.

— А краску финскую достали? — с улыбкой спросил генерал. — Ты с Кондратюком поаккуратнее, помягче, как ты умеешь.

Тихонова слегка удивили эти слова зампреда. Генерал наслышан об его оперативных качествах? Ну что недоумевать, ведь перед тем как выбрать оперативников для нынешней разработки, конечно, перебрали не одну кандидатуру, изучая плюсы и минусы.

— Не провоцируй. Твоя задача не разузнать что-то, а стать доверенным лицом, — наставлял генерал. — И вообще, мобилизуйтесь! Если в ближайшие несколько месяцев не появится существенный результат, дело сдадут в архив. Все наши усилия будут напрасны. А ведь по всему выходит, что он… — Иван Алексеевич махнул рукой от досады.

В черном пластиковом дипломате побулькивала бутылка вина, коробка конфет «Олень» источала аромат шоколада даже за пределы дипломата. Сергей выглядел как человек, собравшийся на романтическое свидание, — с букетом красных гвоздик в шуршащем целлофане. Картину предстоящего свидания немного портила объемная банка краски в хозяйственной сумке. Тихонов взял такси до дома Кондратюка. Подъезжать на рафике группы технического обеспечения он не стал, хотя старший группы ему и предложил это в нарушение конспирации.

Во дворе все так же прыгали девчонки, теперь уже, правда, не по расчерченным на асфальте квадратам, а через резиночку.

Озадаченный предстоящим разговором, Тихонов совсем забыл о своем старом знакомом — золотистом спаниеле. Зато спаниель его хорошо помнил. Когда Анатолий Павлович отпер дверь и впустил гостя, пес зарычал и, поджав хвост, прижался задом к стене.

— Здравствуйте, Сергей Степаныч. Рад, чрезвычайно рад. У меня, конечно, не «Арагви»… Но от души. Фу, Джими! — цыкнул он на собаку. — Вы не обращайте внимания, он вообще-то ласковый. Не знаю, что на него нашло. Никогда так себя не вел.

— Это, наверное, из-за кота. — «Розового», — мысленно добавил Тихонов, вспомнив розового кота в их с Трофимовым кабинете. — У меня дома кот. Вот ваш Джими и учуял. Я к вам не с пустыми руками. — Он протянул хозяйственную сумку с банкой краски.

Кондратюк заглянул в сумку и радостно всплеснул руками, засуетился, позвал жену, чтобы она приняла конфеты и цветы и познакомилась с гостем.

Юми, маленькая японочка, едва доходившая мужу макушкой до груди, совсем не подходила ему. Как часто бывает в долгом браке, муж и жена становятся похожими, словно брат и сестра, перенимая мимику друг друга, привычки и жесты. У Анатолия и Юми этого не произошло. Наверное, потому, что последние несколько лет Кондратюк провел в местах не столь отдаленных.

Она улыбалась, чуть кланялась и повторяла с акцентом:

— Здравствуйте. Здравствуйте, добро пожаловать…

— Проходите в гостиную, Сергей Степаныч. — Кондратюк показал на распашную дверь со стеклянными матовыми вставками. — Присаживайтесь. — Анатолий Павлович и сам плюхнулся в кресло, обитое зеленой тканью. — Курите, — он протянул руку к шкафу и достал оттуда пепельницу и две рюмки. — Вижу, что маетесь без сигарет. Как же вы меня выручили с краской! Видите? — Он обвел рукой стены. — Привыкли мы по-американски красить. А тут ведь ничего не достанешь. Краска на вес золота, тем более белая. А мы добавим в нее немного красной или зеленой, и будет очень нежный тон, пастельный.

— Да, пожалуй, это лучше, чем обои, — кивнул Тихонов, снимая пиджак. — У вас здесь уютно.

— А вы знаете, я все думал, вот бы такой человек, как вы, стал нашим наследником… — Он засмеялся. — Я бы вас усыновил. Ведь по возрасту я вам гожусь в отцы. А детей у меня нет. — Кондратюк посерьезнел. — У нас с женой квартира — это все наше достояние. Хорошо бы такой серьезный молодой человек, как вы, помогал нам, старикам, а мы уж в долгу не остались бы. Не сочтите за наглость с моей стороны…

— Ну что вы. — Тихонов представил себе, как навострили уши оперативники в рафике около дома. Кондратюк в завуалированной форме взятку предлагает? «Что ответить? — подумал Сергей. — Еще, чего доброго, дело пришьют». — Я с удовольствием и так вам помогу. Давайте не будем материальной стороной вопроса обременять наше общение. Это неуместно.

— Простите бога ради! — встрепенулся Кондратюк, спохватившись из-за двусмысленности предложения. — Сколько лет здесь живу и все равно каждый раз забываю, что уже не в Штатах. — Он снова всплеснул руками. — Давайте разольем по рюмкам ваше замечательное вино и выпьем. И за здоровье, и за то, чтобы вы приходили ко мне еще много раз.

Они выпили.

— Я считаю, что вам необходимо задействовать мои способности. Вот в ИМЭМО меня, очевидно, недопоняли. В тот период Иноземцев, директор института, напринимал опальных полковников. Правда, от Кулиша затем довольно быстро избавились. Такие там не задерживались. Как и я…

— Это не тот полковник, который засветился по делу Некрича, написавшего антисталинскую книгу? — уточнил Тихонов, поддерживая разговор, а сам думал, как бы подвести беседу ближе к делу, ближе к Крылову.

— Да-да. Некрич потом эмигрировал. А вот Кулиш сцепился с Прониным. В тот момент как раз начали налаживаться отношения СССР с ФРГ, а Кулиш недовоевал в армии и был настроен на разговор с Западом с позиции силы. Пронин, напротив, хотел мирных дипломатических переговоров в диалоге с американцами. В итоге Кулиш уволился.

— Вы это к чему? — улыбнулся Тихонов дружелюбно.

— Я во многом приверженец тех же идей. Нельзя с ними мирно! Они тайно руководят всем миром, а во многом и открыто. Американцы, — пояснил он, заметив недоумевающий взгляд собеседника. — Можно организовать какое-нибудь мероприятие, чтобы утереть нос местной резидентуре. Их можно провести вокруг пальца вот так, — Кондратюк щелкнул пальцами, как испанский танцор.

— А какую спецслужбу вы считаете действительно сильной? — проявил заинтересованность Сергей, встав на скользкий путь провокации, от которого его предостерегал зампред.

— Честно? — нисколько не напрягся Анатолий Павлович. — MI6. Англичане всегда хорошо работали.

— ЦРУ?

— Профаны! — отмахнулся Кондратюк довольно искренне.

«Что за этим стоит?» — подумал Тихонов и тут же вдогонку спросил:

— А BND?

Кондратюк замешкался. Это можно было принять за простое недопонимание, но Сергей увидел на лице Анатолия Павловича не просто замешательство, а испуг. Кратковременный, еле заметный.

— Чья это служба? — уточнил он.

— ФРГ, — охотно пояснил Сергей, сделав вид, что не заметил заминки.

— Не знаю. Этих не знаю. Когда я был в Германии, у них, по-моему, уже ничего не работало. Советские войска разнесли их в пух и прах.

— Ну я бы не говорил так категорично, — решил слегка спровоцировать его Тихонов. — У немцев довольно-таки сильная разведка была. А затем с помощью американцев они восстановились. Только влияние на них ЦРУ так и осталось.

— Я не сталкивался, по счастью, ни с теми, ни с другими. ФБР — да. Они курировали нашу научно-исследовательскую контору из-за секретности научных разработок. ФБР начали меня подозревать и охотиться за мной. Они преследовали так настойчиво, что я опасался, что меня прирежут где-нибудь в подворотне. И спишут на происки русских, на КГБ, убирающий своих бывших сограждан, или на негра-наркомана… В общем, у них существуют свои приемчики разбираться с неугодными им людьми. А меня стали подозревать. Уж не знаю, откуда пошла утечка про меня. Может, даже из СССР. Тут у вас, наверное, кто-то стучал.

— Мне про ту вашу историю мало что известно, — пожал плечами Тихонов. — Наверное, и в самом деле произошла утечка. Это, к сожалению, бывает.

А сам подумал, что Кондратюк, видимо, пытается скрыть причину своего отъезда из Штатов, вернее, побега. По той скудной справке, которую получили Трофимов с Тихоновым, Кракен передавал в Центр панические сообщения, что за ним охотится ФБР. Это могло произойти оттого, что американцы пронюхали о более чем тесном взаимодействии Кондратюка со своими прежними хозяевами из BND. И дело тут не только во взаимодействии — об этом они не могли не знать изначально, заполучив Кондратюка в свои руки от немцев, а в том, что он зарвался и, по-видимому, начал действовать в ущерб безопасности США.

— Как же вы при таком плотном контроле со стороны ФБР вышли на наших? Что, так рвались на Родину? — с иронией спросил Тихонов, явно подразумевая, что Кондратюку пришлось здесь несладко, с учетом отсидки в колонии за то, что в Америке считалось рядовым делом, — обмен валюты.

— И рвался, и хотел. Забросал покаянными письмами посольство в США. Таясь, конечно. Но в результате — я здесь.

— Выпьем за это, — начал соскакивать с темы Тихонов. Разлив вино по рюмкам, он подумал, что есть еще один человек, которого он хотел бы расспросить в связи с расследованием по Крылову, — резидент ПГУ КГБ СССР в Америке. — Мы еще с вами что-нибудь предпримем. — Сергей понимал, что Кракена, авантюриста по складу натуры, надо подпитывать надеждами на сотрудничество, иначе он угаснет и нарушится контакт, который надо укреплять по настоянию зампреда.

Юми накормила их луковым супом с гренками и венгерской дефицитной уткой, за которой наверняка отстояла приличную очередь. Японка больше молчала или говорила односложно.

Разговаривали за столом на общие темы — про обычаи народов, о разных национальных блюдах. В общем, поддерживали светскую беседу. Прощаясь, Анатолий Павлович пообещал пригласить дорогого Сергея Степановича после того, как они обновят краску на стенах, однако Тихонов предположил, что они встретятся раньше, если подвернется дело для бывшего американца.

Когда Сергей вышел из подъезда и закурил, остановившись на мгновение, то увидел, как рафик «Латвия» с зашторенными окнами медленно выезжает со двора. Провожая его взглядом, Тихонов вдруг подумал: «А ведь если моя теория верна и американцы не поделили Кондратюка с BND, заподозрили его в работе на немцев, наносящей ущерб вопреки договоренностям между спецслужбами, то понятно, почему Крылов не стал падать на амбразуры за Кракена, попавшего в тюрьму. Но на встречу в Лефортово пришел. Их переглядывания там, в камере для допросов, могли означать негласную договоренность: «Ты молчишь обо мне, я — о тебе». Тогда возникает вопрос: является ли Кондратюк нелегалом и чьим именно — американским или западногерманским? Или он, поссорившись с американцами, бежал из Штатов и утратил связь с немцами? Наши помогли ему с побегом или он выбирался из США самостоятельно? Или опять же немцы спасали своего агента? Больше вопросов, чем ответов».

Договоренность о встрече с бывшим резидентом в Америке привела Тихонова в его квартирку рядом с Филевским парком. Встречу устроил лично зампред, через надежного человека уточнив, что Макаров никогда не питал к Крылову теплых чувств.

Хоть и назначили Сергею прийти сюда к определенному часу, хозяина не оказалось дома, что вызвало раздражение. Дверь открыла его жена Мария Викторовна и предложила подождать Владимира Ивановича в его кабинете. У Сергея квартира была поменьше и пожиже в смысле обстановки.

«Эти пегэушники вечно пытаются продемонстрировать свое мифическое превосходство, — подумал Тихонов. — А надо было всего-навсего быть дома, если пригласил».

Несклонный завидовать, Сергей все же испытал это чувство, глядя на книжные полки в кабинете, забитые книгами. Полки буквально раздулись. Книги не только стояли в ряд, но и лежали поверх рядов. И альбомы по искусству, и словари на нижних полках, и очень много на английском. Запах тут сосредоточился как в библиотеке — чуть пылью и старым клеем переплетов. Тихонов, книгочей со стажем, не мог спокойно видеть книги в таком количестве и такие редкие. Он бы не отказался от подобного кабинета с библиотекой. Теперь, с рождением второго ребенка, свободное пространство в его квартире значительно поуменьшится. Правда, Сергея это радовало.

Не удержавшись, он встал с кресла, куда его усадила хозяйка, и стал прохаживаться вдоль полок, разглядывая корешки книг, но не осмеливаясь брать в руки.

— Любите книги? — раздался неожиданно молодой голос за спиной Тихонова.

Сергей уже настроился на встречу с пожилым ветераном, смирившись с тем, что вся нынешняя разработка — это общение с людьми в возрасте. Однако перед ним стоял подтянутый мужчина в спортивном синем костюме. Его года ему дать было невозможно.

— Простите великодушно, — он приложил руку к груди. — Не рассчитал время. Погода располагает к пробежкам по парку. Подождете еще пару минут, я переоденусь.

Тихонов кивнул, испытывая к бывшему резиденту непреодолимую симпатию. Он подумал, что Макаров нарочно задержался, чтобы дать оперативнику время освоиться и осмотреться в квартире. Стройный, со светлыми волнистыми волосами и открытым взглядом серых глаз, с загаром и румянцем на скулах, проглядывающим даже через загар. Красавчик. Рубаха-парень. Такой и расположит к себе, и произведет впечатление в зависимости от ситуации — недотепы или очень начитанного человека, и профессиональную принадлежность не прочтешь по его внешности. И даже возраст Макарова сложно определить. Хотя, как предполагал Тихонов, Владимиру Ивановичу около семидесяти.

— Вот и я.

Он возник в дверном проеме в джинсах и футболке. Выглядел так, словно и душ успел принять. Свежий, с влажными причесанными волосами, с улыбкой скорее авансовой, чем искренней. Взглянув на него, Сергей испытал новый приступ легкой зависти, которую подавил, подумав: «Кто не курит и не пьет, тот здоровеньким помрет».

— Чайку? — по-свойски предложил Макаров. Когда он улыбался, у него появлялись продольные морщины на щеках, что немного старило его, но добавляло еще больше обаяния. — «А Маша чаю, чаю наливает», — продекламировал он слова известной песни. — Машунь! Налей-ка нам чаю с Сергеем Степанычем! — крикнул он в темноту коридора. — Присаживайтесь, — он показал Тихонову на кресло, тот все еще стоял у книжного стеллажа. — Честно сказать, я толком не понял, что, собственно, требуется, но меня попросили ответить на все ваши вопросы. Я к вашим услугам. Хотите курить?

Тихонов удивленно приподнял бровь.

— Вы все время трогаете нагрудный карман рубашки и приподнимаете пачку «Явы», — улыбнулся Владимир Иванович. Он потянулся к письменному столу и взял оттуда бронзовую пепельницу в форме раковины-жемчужницы. — Если не можете терпеть, курите.

Сергей сердито запихнул сигаретную пачку поглубже в карман и промолчал, подумав, что Макаров его зачем-то провоцирует. Наверное, хочет узнать больше, чем может и должен сказать Тихонов. «Э, нет, — подумал Сергей, — мы эти штучки тоже знаем». Он улыбнулся самой обаятельной улыбкой из возможных и заговорил елейным голосом:

— Владимир Иваныч, меня интересует довольно давнее время. Пятьдесят девятый год.

— Так-так. — Макаров перестал улыбаться, нахмурился, что-то прикидывая, и как-то сразу стал заметен его возраст. Он наверняка догадался, о чем идет речь, ведь Сергей назвал тот год, когда под руководством Макарова завербовали Кондратюка. На тот момент это посчитали большим успехом. Еще бы! Химик из объединения минобороны Соединенных Штатов, готовый выложить секреты твердого ракетного топлива. Но Владимир Иванович профессионально не подал виду, дожидаясь конкретики от собеседника. — Почти тридцать лет прошло. А что именно вас интересует?

Зашла жена в кабинет с жостовским подносом в руках, заставленным чашками во главе с чайником. Миловидная женщина с высоко зачесанными подкрашенными в пшеничный цвет волосами. Она не молодилась и выглядела на свой возраст. Макаров встал, перехватил у нее поднос и поставил его на круглый шахматный столик, расположенный между креслами.

— Спасибо, — сказал Владимир Иванович жене, и его подчеркнуто вежливые отношения с супругой показались Сергею весьма натянутыми.

Ранние браки у чекистов приводили нередко к отчуждению. Тихонов побаивался, что такое могло случиться и с ним, но чем дольше жил с Надей, тем больше убеждался, что счастливо избежал участи большинства.

Макаров разлил чай по чашкам и терпеливо ожидал пояснений Тихонова. Сергей отпил чая, мучаясь от желания закурить, и подумал: «У этого черта слова лишнего не вытянешь».

— Кондратюк, — наконец произнес он. — Вы ведь помните такого?

— Еще бы не помнить, — с недовольством выдохнул Макаров так, словно до последнего надеялся, что речь все же пойдет не об этом. — Я тогда работал завхозом в посольстве…

— Кем? — Тихонов решил, что ослышался.

— Завхозом, — улыбнулся Владимир Иванович. — Тогда резидент не имел легальной должности. Работали очень законспирировано. Говорю же, почти тридцать лет прошло… Сейчас все по-другому.

— Так что Кондратюк? — настаивал Сергей.

— А что Кондратюк?

Тихонова уже подмывало встать и уйти, когда, помолчав, Макаров все же начал говорить:

— Сначала он подбрасывал письма. Не помню, сколько, но, кажется, два их точно было. Содержание… — Макаров нахмурился, вспоминая. — Ну имя-отчество, год рождения, место работы — химическая лаборатория… Писал, что был угнан немцами во время войны, сидел в концлагере. Когда пришли американцы, его освободили. Многим они предлагали уехать на Запад, запугивали репрессиями, ожидающими их в СССР. Кондратюк тоже поддался. Молодой, слабохарактерный, струсивший. Он жаловался, каялся, в общем, не письмо, а сопли и слезы. Однако и деловая сторона в письме была — предложение искупить вину перед Родиной. Обещал информировать нас о работе лаборатории, где он трудился на солидной должности.

Тихонов слушал, не веря собственным ушам. Создавалось ощущение, что Макаров говорит о ком-то другом, похожем, но не о том Кондратюке, которого знал Сергей лично и по тем сведениям, что успел собрать о Кракене к сегодняшнему дню.

— Да, он еще подписывался оба раза помпезно «Родине от сына».

— Вам тогда не показалось, что это написано очень грамотно, не пылко, на эмоциях, а рассудочно, с четким пониманием того, как письмо должно воздействовать на сотрудников резидентуры?

Макаров поднял глаза от чашки, в которой размешивал сахар. Поглядев на Тихонова, он словно о чем-то вспомнил и воспоминание это ему не понравилось.

— Ну да, я слышал, что лет через семь после его вербовки разобрались с материалами, которые он передавал, и они оказались пустышкой. Вы считаете, что Кондратюка нам подставили американцы?

«Занервничал, — с некоторой долей удовлетворения подумал Сергей. — Вот теперь начнем разговор».

— Не важно, что считаю я. Мне необходимы детали той вербовки. Последовательность действий после получения писем от Кондратюка.

— Хотелось бы знать, кто объект вашей разработки? — осторожно уточнил Макаров. — Сами понимаете, я тут буду перед вами откровенничать, а потом мне же…

— Вы ни при чем, — покачал головой Тихонов. — Если вы, конечно, не действовали в нарушение инструкций. Как вы понимаете, если вас в чем-то подозревают, я бы сейчас с вами тут не разговаривал.

У Макарова на лице отчетливо читалось сомнение, стоит ли говорить или потребовать, чтобы для подобного рода «беседы» его вызвали официально и под протокол… Но он решил не лезть в бутылку, только неожиданно попросил чуть охрипшим голосом:

— Дайте-ка сигаретку…

Саманта Круз обладала запоминающейся внешностью типичной латинос. Смуглая, с густыми черными волосами, уложенными волнами, она напоминала кареглазую колумбийку или мексиканку с тонкими запястьями и щиколотками. Губы она красила ярко-красной помадой и походила на красоток с полотен художников Латинской Америки тридцатых годов Хесуса Хельгуеры или Диего Риверы, приютившего на какое-то время Троцкого в своем доме в Мексике. Многочисленные браслеты на руках позвякивали, когда она ходила, поправляла волосы. По этому бренчанию Олег слышал, когда она приближается, и затем его овевала волна ее цветочных духов. Она любила подкрадываться и обнимать его со спины. Она называла его Эл. Полное имя тезки древнерусского князя в ее устах звучало так, словно она полный рот камней набрала.

Они встречались в Центральном парке Нью-Йорка у пруда с каменным мостиком. Парк, стиснутый двумя улицами и подступившими к нему серыми домами 5-й и 8-й авеню, казалось, расположился не в одном из самых оживленных городов мира. Здесь почти удавалось уединиться. Разве что время от времени пробегали мимо их скамейки помешанные на своем здоровье американцы, совершающие резвый моцион по утрам и вечерам.

Аромат духов Саманты, ее мягкий испанский акцент, делающий девушку беззащитной, и объемная шуршащая многослойная модная юбка, затянутая красным лаковым поясом на талии, сводили его с ума.

Он женился незадолго до отъезда из Союза. Поскольку брак был отчасти вынужденной мерой, условием для карьеры разведчика и поездки за границу, Олег не испытывал большой радости от создания ячейки общества, хотя еще со школы знал свою будущую жену. Супруга осталась дома, а он вырвался в Америку, на оперативный простор… Перед ним сияли перспективы блестящей карьеры, которую он рвался сделать непременно.

Только пока что Олег считал центы, гуляя по яркому Нью-Йорку, испытывая тотальную нехватку валюты и женщин… Правда, со вторым пунктом вопрос, кажется, стал налаживаться и без риска для карьеры. Встреча с Самантой получилась настолько случайной, что не могла быть кем-то подстроенной.

В Америке довольно распространены были общественные прачечные — ландроматы, оборудованные сравнительно молодым изобретением — автоматическими стиральными машинами. В Советском Союзе в это время и телевизоры-то были не у всех рядовых граждан, не то что стиральные машины, о которых и слыхом не слыхивали.

Обследуя квартал поблизости от своего нового жилья, Олег решил освоить стирку в ландромате. Он не знал, что такая же есть в общежитии кампуса. Но благодаря этому незнанию он и увидел Саманту в одном из городских ландроматов. Она читала журнал, позвякивая браслетами, и то и дело поглядывала на круглое окошко, за которым вращались и стирались ее вещи.

В тот момент в прачечной они оказались вдвоем и ему, кроме нее, некого было спросить, как пользоваться стиральной машинкой. Саманта неохотно оторвалась от журнала, но, разглядев вежливого молодого человека, оживилась, зашуршала объемной юбкой и принялась объяснять.

Она ждала, когда постирается ее белье, а сидеть молча было неловко. Они разговорились, а потом он увидел, как Саманта достает из машинки свое нижнее белье — нечто полупрозрачное, кружевное, розовое, красное, черное… И у него дух захватило. Это нисколько не походило на то объемное, в рубчик, почти до колен, что носили женщины у него на Родине…

За эти недели пребывания в Штатах у Олега закружилась голова от дамских юбок вызывающих расцветок и от фривольных декольте — в Союзе носящих подобные наряды причислили бы к стилягам и как минимум устроили бы головомойку по комсомольской линии.

А тут Саманта… Танцовщица, как она сама рассказала, и о чем красноречиво говорила ее фигура.

На улице тревожили запахи кофе, жареной кукурузы, гамбургеров и бензина от множества красивых машин. А он возвращался с выстиранными вещами в бумажном пакете, и в голове звучал перестук ее браслетов и дурацкая ковбойская мелодия, которая все время играла в ландромате. Там для развлечения посетителей установили игровые автоматы.

Первые дни знакомства он осторожничал, но, убедившись, что с ее стороны нет попыток излишнего сближения, успокоился и расстроился, так как подсознательно все-таки жаждал этого самого сближения.

Саманта пригласила его в хореографический зал, где она репетировала. Усадила в углу на низкую скамью, и он смотрел, как Саманта с еще одной девушкой буквально летали по залу в облегающих трико, в вязаных гетрах на ногах, согревающих мышцы. Пуанты стучали по деревянному полу, пахло мокрым деревом — пол поливали из лейки перед началом репетиции.

Позже подружка-танцовщица ушла, а Саманта сходила в забегаловку через дорогу, принесла горячие гамбургеры и колу. Они сидели на низкой скамейке, ели, болтали, смеялись, переглядывались. Нет, не влюбленность — увлечение. Он остро понимал это, потому что карьеру ставил всегда на первое место.

Дома у Саманты они оказались спонтанно. Во всяком случае, он был уверен в этом. Гуляли, приобнявшись, никого вокруг не замечали. И хлынул дождь. Они только успели забежать под небольшой козырек подъезда, уже промокнув до нитки. «Я живу через улицу, — шепнула она. — Добежим? Хоть согреемся». И они побежали…

Он совсем потерял голову и не боялся, что их случайно увидит кто-то из советских. Да те особо и не высовывались из посольства, опасались провокаций, опасались всего…

Только недавно окончилась война, и фильмы про шпионов заполонили экраны советских кинотеатров. Когда в сорок седьмом вышел «Подвиг разведчика» с Кадочниковым в главной роли, так все дети во дворах разбирали фильм по ролям, знали его от и до и шептали загадочно слова пароля: «Это вы продаете славянский шкаф?» — или, наставив выструганный из деревяшки пистолет на одноклассника, обреченного исполнять роль фашиста, кричали: «Спокойно, Штюбинг!»

И он, человек коммунистической системы, старался быть правильным, инициативным, исполнительным, чтобы в дружных рядах со всей великой страной идти в светлое будущее. И оно в самом деле виделось светлым, сытым (особенно в сравнении с военными и послевоенными годами). «Враг будет разбит, победа будет за нами», — эти слова рефреном звучали в его сознании все годы учебы, когда он учился сперва в Институте иностранных языков МГБ, а затем в Высшей разведывательной школе КГБ, вступил в партию.

Имея такое образование, он, разумеется, считал, что конспирация резидентуры обоснована. Верил в то, чему его учили, усвоил то, чему его учили. Но одно дело теория, а другое — когда рядом Саманта в тесном коридоре в мокром платье, по ее смуглым щекам текут дождевые капли, пряди волос прилипли ко лбу и щекам, а глаза блестят лихорадочно в полумраке.

Люди вокруг — живые, обычные, без рогов и копыт, без гранаты за пазухой — вот к чему он совершенно не был готов. Это и разочаровывало, и расслабляло. Держать дистанцию можно, но какой в ней смысл, если на тебя никто и не собирается нападать? Линия фронта размыта. Она должна проходить в сознании. И мотивация… Как ее не утратить?

Посольским сотрудникам в этом смысле гораздо проще: они в своем тесном кругу и обороняют удаленный от Родины бастион — клочок советской земли в центре Вашингтона. А он выброшен, как в океан, в чужеродную и враждебную среду.

Но на поверку она, эта среда, оказалась доброжелательной, с пестрой толпой стажеров в Колумбийском университете из разных стран мира, разноязыкой — а Олег знал не только английский, но и немецкий, и арабский. С американцами с их фамильярной манерой общаться, с вечеринками, с обильным алкоголем.

Олег избегал крайностей, но полностью отказаться от общения, выделяться из группы молодежи означало вызвать подозрения. Приходилось балансировать. И в такой ситуации было невозможно не проникнуться всеобщим молодым энтузиазмом, не окунуться в эту среду с головой.

Конечно, идея присылать «стажеров»-разведчиков по программе Фулбрайта пришла в голову не только КГБ, и американцы это не могли не понимать. Вероятнее всего, программа и рассчитывалась на активизацию не только международных связей, но и разведдеятельности и проникновения в спецслужбы противника. А то, что Советский Союз — основной противник, не вызывало сомнений после победы в Великой Отечественной и недавней войны в Корее, где схлестнулись интересы США и СССР. Корею разделили надвое. И хотя Советский Союз официально не участвовал в войне, американцы уже тогда столкнулись с советскими военными специалистами, которые под прикрытием, как журналисты ТАСС, помогали Северной Корее.

Но если и окружали Олега залегендированные, как и он, профессионалы, то выявить их представлялось делом непростым. Он приехал в качестве выпускника филологического факультета ЛГУ[17] с дипломом, «нарисованным» технической службой КГБ.

В посольство он ездил отмечаться и отчитываться довольно регулярно. Как минимум раз в неделю. Объяснял эти частые визиты другим стажерам тем, что получает письма из дома, посылает свои, иногда удается поговорить с родными по телефону. Да и вообще, скучает по Родине, а в посольстве и библиотека, и советские фильмы в небольшом кинозале показывают, устраиваются культурные вечера, посвященные советским праздникам.

В посольстве он отчитывался о каждом своем шаге, о всех контактах, умалчивая лишь о Саманте.

Резидентура шифровалась так, что резидент работал под прикрытием завхоза посольства. Весь день занимался непосредственными обязанностями — инвентаризацией имущества, составлением отчетности, обеспечением канцелярскими принадлежностями дипломатов. А поздно вечером шел в шифрокомнату, отправлял сообщения в Центр, принимал своих сотрудников, также работающих на должностях-прикрытиях. Из обязанностей завхоза наиболее удобным для резидента представлялся контроль за состоянием помещений. Он мог быть вездесущим и таковым, по сути, и являлся.

Когда Олег приходил днем, Макаров принимал его часто у себя на складе, заставленном металлическими стеллажами с коробками с посольским имуществом. Так было и в один из дней ранней весны.

Владимиру Ивановичу показался молодой разведчик слегка подавленным. Макаров отнес это к усталости. Около полугода Крылов жил оторвано от своих, все время в напряжении, в непривычной обстановке, окунувшись в новые обычаи, языковую среду. Множество знакомств требовало анализа, постоянного самоконтроля. Тяжеловато для молодого человека, даже с учетом спецподготовки.

— Что ты смурной? — все же спросил Макаров.

— Голова болит. Ничего, я уже принял аспирин. Пройдет, — попытался изобразить улыбку Олег.

Ему было не до политеса. То, что произошло с ним сегодня утром, выбило почву у него из-под ног. Он даже не в состоянии был сейчас осознать всю глубину произошедшего. Знал только одно: не приди он сегодня, как оговорено, в посольство, это вызовет подозрение у резидента. А именно теперь проблемы ему ни к чему. Теперь придется быть ангелоподобным, нельзя оступиться ни на полшага, ни на миллиметр. Иначе исход будет один — высшая мера.

От одной мысли о таком исходе морозом продирало по коже. Но отступать уже некуда.

Еще утром все казалось радужным. И предстоящая вечером встреча с Самантой, и ужин при свечах — она умела обставлять их встречи с изысканным вкусом, обволакивала теплом и вниманием, своими духами и умением говорить пустяки с невероятной значительностью, хотелось ее слушать часами, завороженно, а еще лучше молчать, сидя на ее кровати, низкой и обширной, завернувшись в простыню, и смотреть на нью-йоркский дождь за окном, холодный и чужой…

В предвкушении приятного вечера после возвращения из посольства Крылов, появившись на занятиях в Колумбийском университете, вдруг был вызван в административное здание, расположенное в бывшей Мемориальной библиотеке Лоу, увенчанной огромным гранитным куполом и со скульптурой «Alma mater» Даниэля Честера Френча перед фасадом — Минерва, сидящая, раскинув руки, на троне с открытой книгой на коленях.

Олег зашел в кабинет, напоминающий конторку бухгалтера. Везде лежали журналы, кипы бумаг. За столом у окна сидел человек в костюме со скучным узким лицом, слегка лопоухий, с пухлыми губами, в очках и с настолько набриолиненными волосами, что казалось, будто волосы втерты в голову вместе с бриолином.

— Вам лучше присесть, — велел он. Это прозвучало именно как приказ.

Олег невольно подчинился. Поискал глазами стул и увидел в углу за дверью еще одного мужчину, очень похожего на первого чем-то неуловимым. Он понял, что происходит нечто готовое выйти из-под контроля.

— Меня зовут Джордж. Я полагаю, вас заинтересует это. — Он протянул желтый конверт с металлической скобой, на которую и закрывался клапан конверта.

Крылов хотел было встать и выйти. Это чувство возникло спонтанно, и он большим усилием заставил себя оставаться спокойным, понимая, что из той ситуации, в которую он влип, не выйти, просто банально захлопнув дверь.

А он ведь все тут же осознал, не успев даже разложить по полочкам. Сразу пришло понимание, где он прокололся. Все время ходил даже не по краю, когда можно спрыгнуть на твердую поверхность, уклонившись от падения в пропасть, а по проволоке, отказываясь смотреть в бездну, разверстую справа и слева под ногами.

У него в дрожащих руках были красноречивые фотографии, обличающие его безрассудство и падение. Потрясение едва не вызвало у него сердечный приступ, хотя на здоровье он не жаловался. Олег молчал, уставившись на черно-белые карточки очень хорошего качества. Узнать на них Крылова и Саманту в ее квартире сложности не составляло. Это был не просто провал, а катастрофа.

И вдруг в мрачное подземелье его собственного сознания проник луч света, робкий, словно застывший, будто сидящий напротив набриолиненный Джордж включил фонарик. И тот, сперва слабо светивший, стал накаляться и светить все ярче. Оказывается, Джордж все это время говорил, пока впавший в ступор Крылов сидел, понурив голову над своими позорными фотографиями. Олег начал различать слова, которые пробивались к нему, как сквозь вату, через барьер, состоящий из слова «расстрел».

Сначала воззвания Джорджа только раздвинули этот страшный барьер так, что слово «расстрел» оставалось в уголках сознания, но уже не мешало воспринимать слова Джорджа.

— Вы же понимаете, дорогой Олег, что вам после огласки вашей, назовем ее романтической, истории не видать карьеры, жены, ведь вы женаты? И, зная законы вашей страны, скажу — жизни вы тоже можете лишиться. Вы не докажете, что не сотрудничали с нами уже какое-то время. Поэтому вам стоит отложить лирические терзания и псевдопатриотические тоже. Вы — молодой член партии, разведчик… Ведь вы не простой филолог. Нет смысла скрывать.

Крылов пытался понять: это всего лишь их подозрения насчет его службы в КГБ или американцы обладают какой-то более достоверной информацией от крота в Москве?

— У вас нет выбора, если вы не самоубийца, конечно, — позволил себе улыбку Джордж. — Но мы не будем брать крайности… А вот то, что наши обоюдные усилия принесут вам многое, и речь не только о финансовом благополучии, это реальность. Продвижение по службе, к примеру.

— Каким же образом? — скептически спросил Крылов, чувствуя, что, пока он на дрожащих ногах пытался сделать очередной шаг по канату над бездной, внезапно осознав свое безнадежное и плачевное положение, откуда-то сверху вдруг начал опускаться трос с карабином и появилась возможность привязаться этим страховочным тросом накрепко, надежно, навсегда.

— Детали мы обсудим позже, получив ваше предварительное согласие. Но как вы считаете, если вам, молодому разведчику, удастся завербовать уже теперь, находясь на стажировке, перспективного человека, очень перспективного, — это ведь понравится вашему руководству?

— Может быть. Но скорее всего, вызовет подозрения.

— Не волнуйтесь. Мы подберем момент, когда вам самому предложат пойти на контакт с потенциальным агентом.

Джордж умолчал о том, почему он так уверен, что резидент и Центр предложат участие в вербовке именно Крылову. Опытные разведчики, как Джордж, понимали, что на сомнительные и даже опасные мероприятия, такие, как выход на контакт с инициативником, лучше посылать того, кого «не жалко». Как правило, для подобных целей используют молодых разведчиков или тех, кто накануне отъезда на Родину. Позже к работе с агентом, если он оказывается благонадежным, после тщательного анализа первой встречи, а то и после нескольких, подключали более опытных чекистов.

— Вашу лояльность вы можете продемонстрировать нам уже сейчас, если скажете, кто из вашей группы стажеров служит в КГБ.

— Я этого не знаю.

Крылов и в самом деле не знал и пока еще не принял для себя окончательного решения. Джордж не стал давить на него излишне. Этому стажеру-недотепе, польстившемуся на чары их Саманты, отрабатывающей американское гражданство, и так придется многое переосмыслить в ближайшие сутки. На более длительное время без присмотра его оставлять ЦРУ не собиралось. В случае с вербовкой профессиональных разведчиков главное действовать мягко, но напористо, не позволяя разведчику опомниться, что называется, вынырнуть и вдохнуть воздуха. Им требовалось быстро развивать успех и работать с Крыловым плотно.

— Хорошо, — покладисто согласился Джордж. — Вы производите на нас впечатление человека рассудочного и прагматичного. Я надеюсь, вы не сделаете необдуманных шагов. Вас ждет большое будущее при осмотрительности и нашем содействии. Я уж не говорю о финансовом благополучии. Мы откроем счет на ваше имя.

— И каким образом я смогу пользоваться этими деньгами в Союзе? — покосился на него Крылов с ужасом во взгляде, находясь словно во сне и желая сейчас же проснуться.

— В СССР, думаю, это будет слишком опасно для вас. Но не всегда же вы будете там. Со временем сможете перебраться на Запад, когда поймете, что в России станет опасно. И здесь или в любой европейской стране вы сможете жить безбедно. Но мы торопимся и слишком далеко заглядываем в будущее… Давайте заглянем в наше ближайшее будущее и договоримся о встрече, скажем, на завтрашний вечер. В семь часов, здесь же. Буду я или Шон. Кстати, познакомьтесь.

Сидящий в углу мужчина приподнялся и молча кивнул Олегу. Тот невольно поклонился в ответ, чувствуя себя китайским болванчиком.

Крылов вышел из этой пыльной комнатки, словно одеревенев, на негнущихся ногах и в обморочном состоянии. Куда делся его апломб?! Он чувствовал себя опустошенным и не знал, что думать, как быть. Впрочем, ему оставалось только плыть по тщательно выкопанному ЦРУ и Джорджем руслу.

Олег вышел на воздух и почувствовал себя лучше. Он сел на одну из многочисленных ступеней административного здания, где любили отдыхать и сидеть на солнышке студенты и даже преподаватели.

Крылов смотрел на библиотеку Батлера, стоящую напротив через сквер, поросший газоном, как зеленым ворсистым ковром. Смотрел и не видел, не чувствовал, как задувает сырым, еще почти зимним ветерком с недалекого отсюда Гудзона.

Он пытался вычислить, как его подвели к Саманте, и не мог. Спустя полчаса лихорадочных мысленных метаний он все же вспомнил, что пойти в ландромат его надоумил один из одногруппников — симпатяга Стив из Оклахомы. Более того, посмеявшись, Стив сказал, что в прачечных можно «fall in love»[18]. Он как-то впроброс упомянул и о том, что тут есть такой ландромат поблизости… Эти слова запали Олегу в голову, и он, как запрограммированный, пошел именно туда. Остальное — дело техники.

Теперь он отчетливо понимал — его вели давно, с самого приезда. Олега иногда преследовало ощущение пристального внимания, слежки, но он относил это к той «накрутке», которую каждый раз устраивал ему резидент, предупреждая о казавшихся мифическими опасностях.

Неожиданно Крылова посетила мысль, промелькнувшая и засевшая в глубине сознания, беспокоя, как заноза. Он ведь не только чувствовал слежку, но и подспудно понимал все эти дни, недели, что Саманта питает к нему не только любовный (от мысли, что он неотразим, Олег отказываться не собирался), но и профессиональный интерес. Взволновало его и осознание того, что он, сам от себя скрывая, намеренно поддался, шагнул в ловушку — из любопытства, азарта. Посмотреть, а что же будет дальше. Не признаваясь себе, но желая перейти черту в силу авантюрности своего характера. Он мнил себя уже состоявшимся профессионалом, который справится и с этим. Что ему какие-то церэушники!

Вот в таком взбудораженном состоянии Крылов и предстал в тот день перед Макаровым. Желание все выложить как на духу возникло в какой-то момент их разговора, непреодолимое, но здравый смысл подсказал, что выгадать удастся только в случае сотрудничества с ЦРУ, и только так, никак иначе.

Американцам, как и любой другой спецслужбе, нужен агент на будущее, с перспективой. Есть этапные, краткосрочные агенты, необходимые для получения разового эффекта, связанного с какой-либо конкретной спецоперацией или с несколькими. Но «долгоиграющий» агент, аккуратный, не подставляющийся, не приносящий головокружительной информации, но стабильно подсвечивающий ту или иную ситуацию внутри страны, внутри ведомства, где служит, — это несомненный залог успеха в проведении многих разведывательных мероприятий на территории противника.

Специально готовить его к работе, обучать навыкам тайниковой связи, конспирации американцам не требовалось. Около месяца длились регулярные встречи Крылова то с Джорджем, то с более деловитым и мрачноватым Шоном. И не только в самом университете.

На двое, а то и трое суток стажеры Крылов и его приятель Яковенко исчезали из университета и из города. Оказалось, что не только с Крыловым работали церэушники, но и с Александром Яковенко тоже. Где и при каких обстоятельствах янки прихватили и его, Олег не знал и приятеля не расспрашивал. Хотя у Крылова было подозрение, что именно Александр и сдал его церэушникам, первым попавшись к ним на крючок.

Американские преподаватели Колумбийского университета всем, кто спрашивал, где по нескольку дней пропадают стажеры, неизменно отвечали, что у мистера Крылова и мистера Яковенко индивидуальная программа обучения.

Их «индивидуальная» программа включала в себя выезд за город на комфортабельную виллу, где с ними вели длинные беседы, пытаясь завербовать не только с помощью шантажа и угроз, а стремясь обработать идеологически. Ведь они — будущие агенты влияния. А подобные агенты не воруют оборонных и научных секретов, они, как это ни парадоксально, — патриоты. А задача иностранных спецслужб обработать их психологически. И агенты влияния, зачастую свято веря, что действуют во благо страны, в конечном счете выполняют цели и задачи совершенно противоположные.

И Крылов, и Яковенко довольно крепко были подкованы идеологически, в русле советской доктрины. Один в школе КГБ, другой на фронте, как участник Великой Отечественной войны, окончив Высшую партийную школу при ЦК ВКП(б). И казалось бы, их позиции незыблемы…

И все же атмосфера свободы в Штатах, изобилие продуктов и одежды, вольные нравы, обходительность американских «друзей» — все это в конечном счете капля за каплей не то чтобы меняло мировоззрение стажеров в корне, но заронило серьезные сомнения.

…А вскоре Олег впервые услышал от заместителя резидента о подброшенных в посольство письмах.

Эмигранты, провокаторы, спецслужбы… Письма подбрасывают регулярно во все посольства мира. К ним относятся с большой настороженностью и все-таки должны отрабатывать информацию, проверять по возможности содержание писем, а иногда и выходить на связь с авторами посланий. Из таких крупиц разведывательной работы порой складываются серьезные, продуктивные оперативные игры, спецоперации. Резидентуры заполучают агентов не только благодаря своим усилиям, но и таким вот инициативникам.

Никто, конечно, в советской резидентуре не давал Олегу читать письма Кондратюка, но он знал и о письме, и о его содержании от Джорджа. Когда через забор посольства подбросили второе письмо и «завхоз» самолично обнаружил его на мокром от дождя газончике, тут уже вопрос о выходе на контакт с активным Анатолием Павловичем был решен положительно. Но его настойчивость вызывала определенные опасения и у Макарова, и у Москвы.

В этот момент, благоприятный для ЦРУ, в резидентуре была пересменка. Один из разведчиков уже уехал, а сменщик задерживался, о чем не преминул сообщить своему куратору Крылов.

Более того, на встрече с резидентом, услышав разговор Макарова с его замом о втором уже письме от перебежчика и теперь американского гражданина Кондратюка, Олег счел нужным проявить свою робкую заинтересованность:

— Может, он и в самом деле не фальшивка?.. — Затем после паузы перескочил на другое, как ему посоветовал Джордж: — Владимир Иваныч, мне ведь скоро уезжать. Стажировка заканчивается. А я ни в каких серьезных мероприятиях не участвовал. Опыта — ноль. За границей, называется, поработал. Только учился прилежно в университете и все. Обидно.

— Подумаем, — переглянулся со своим замом Макаров и, когда Крылов ушел, Владимир Иванович сказал: — Ничего вроде парень, толковый. Все время работал исправно, отчеты писал грамотные. Может, организуем ему напоследок гастроль с острыми ощущениями? И не рискуем чересчур. А этот Кондратюк и в самом деле работает в химобъединении министерства обороны, мы проверили. Обещает ценную информацию и даже конкретизирует, о чем речь — насчет твердого ракетного топлива. Он довольно молод, еще надеется начать жизнь заново, вернуться домой, к близким, а здесь, видно, для него жизнь не сахар, не прижился у янки с их зависимой от долларов философией. Есть доллары, есть и философия, нет — сиди в картонном ящике под мостом.

Встреча с Кондратюком произошла в консульском отделе посольства СССР. Это был еще один довод «за», чтобы выйти с ним на контакт. На своей территории советские разведчики могли не опасаться провокаций. Он явился, как и обговаривал в своих посланиях, якобы с целью уточнить адрес родственников на бывшей Родине, так как письма, которые он посылал в Краснодарский край, возвращались с пометкой «адресат выбыл». Благовидный предлог, даже если за ним приглядывает ФБР, — так рассудил резидент, не догадывавшийся о связях Крылова с американцами.

Дабы не дезавуировать личность резидента, да и самого Крылова — непосредственного контактера, пришлось действовать через посла. Именно по просьбе Меньшикова сотрудник консульского отдела позвонил, когда пришел на прием Кондратюк, отвел Анатолия Павловича в соседнюю с приемной комнату и оставил его в одиночестве. Правда, долго тот не скучал. Через другую дверь вошел Крылов.

Для первой встречи требовалось обнадежить инициативника, договориться о следующем контакте, но уже на условиях советской резидентуры. Долго задерживать Кондратюка на территории посольства было опасно для инициативника. Он не должен пробыть тут дольше, чем отведено рядовому визитеру.

— Добрый день, Анатолий Павлович. Меня зовут Олег Данилович. Мы получили ваши письма. Вы — мужественный человек. И мы признательны вам за готовность послужить нашей Родине. Если вы хотите сотрудничать, мы организуем с вами встречу в ближайшее время и там уже подробно поговорим и обсудим все. Вот, — Крылов протянул ему листок бумаги. — Запомните адрес, дату и время будущей встречи.

Молодой мужчина, видный. Сорок с небольшим лет. Кондратюк выглядел испуганным, руки его дрожали. Крылов и сам был взволнован. Он пытался понять, глядя на этого франтоватого мужчину, подставляют его втемную или Анатолий Павлович знает, что будет иметь дело со своим человеком, завербованным ЦРУ. Могли и не предупредить, чтобы вел себя естественно.

— Я очень рад, — сказал он с акцентом. — Стал уже забывать русский. Очень рад. Я бы хотел вернуться на Родину. Нет-нет, я понимаю, не сейчас… — Он заметил недовольный взгляд Крылова. — Обязательно отдам долг Родине. Я виноват, конечно. Но был слишком молод, испугался возвращаться. Немцы угнали…

Своим лепетом он производил впечатление человека экзальтированного. Это могло отпугнуть резидента и сорвать дальнейший контакт. Крылов решил подправить ситуацию:

— Анатолий Павлович, вы не волнуйтесь. Родина не разбрасывается людьми, и, если человек искренне, как вы, раскаивается, всегда есть шанс искупить. Да, вы могли вернуться в СССР после освобождения, но, может, к лучшему то, что вы здесь и готовы сотрудничать. Очень важно, если бы вы уже в первую нашу встречу предоставили нам хоть какие-то документы, чтобы мы оценили серьезность ваших намерений.

— Есть кое-что. — Кондратюк полез куда-то под плащ, затрещала подкладка, в которую он зашил несколько листков бумаги. — Тут расчеты. Если вы покажете специалистам, то убедитесь, что это в самом деле ценно.

— Очень хорошо. Тогда до скорой встречи. Вашу лабораторию наверняка курирует ФБР. И я призываю вас к бдительности. Будьте осторожны. — Крылов показал на дверь. — Надолго вам здесь не стоит задерживаться, чтобы не вызвать подозрения. А вот в следующий раз мы поговорим обстоятельно.

Отосланные в Москву документы показали ученым в Курчатовском институте, и подлинность расчетов не вызвала сомнений, только большую заинтересованность.

В последующие встречи с Кондратюком до отъезда Крылова все было разыграно как по нотам. Анатолий Павлович говорил исключительно так, как нужно, не отклоняясь от роли перебежчика и ученого-химика. Ни словом не намекнул Крылову, что они могут считать себя «молочными братьями», окормляемыми из одной кормушки.

Олег укрепился в мысли, что о нем Кондратюк ничего не знает и считает его рядовым офицером КГБ, честно выполняющим свой долг. Это предположение подтвердил Джордж, пояснив, что так в первую очередь лучше для Крылова.

— Ваша безопасность для нас превыше всего. История с Кракеном… — Джордж хмыкнул: — Забавный оперативный псевдоним вы ему придумали. Ваш резидент постарался? Так вот история с Кракеном — это для вашего продвижения. Так сказать, первый кирпичик. Будем со временем подводить вам под вербовку еще людей. Слишком частить с этим, сами понимаете, не стоит. Нам нужно очень длительное и плодотворное сотрудничество.

О самом Кондратюке информацию Крылов получил от американцев — не больше той, что выдавал Анатолий Павлович советской разведке. Джордж и его руководители планировали длительную работу не только с Крыловым, но и с опытным Кондратюком. Пришло время его задействовать всерьез, подготовленного еще немецкой разведкой и практически «подаренного» американским друзьям.

ЦРУ прекрасно понимало, что этот подарочек наверняка троянский конь, однако доказать это не смогли. А чтобы избежать утечек своих секретов к дружественно-подчиненной им BND, решили переключить внимание Кондратюка на СССР. Таким образом они реализовывали свои цели — устраивали оперативные игры с кагэбэшниками, водили за нос научно-исследовательские институты Советского Союза, способствовали продвижению своего нового суперагента Крылова, которому дали псевдоним Фрог.

Макаров, дорвавшись до сигарет, задымил всю свою замечательную библиотеку. Выпили они вдвоем с Тихоновым два чайника чаю, и Сергей еще раз услышал коронное исполнение бывшим резидентом: «А Маша чаю, чаю наливает…»

А вот существенных деталей Тихонов от Владимира Ивановича так и не дождался. Да, помнит он Крылова еще молодым. С его слов, Олег вел себя сдержанно, коммуникабельный, никаких резких перепадов настроения, чтобы что-то из ряда вон. История с подброшенными письмами, по сути, довольно заурядная. Отработали по инструкции.

Сергей понимал, что Макаров замкнулся. Все-таки контрразведка просто так не интересуется. Что-нибудь брякнешь, раздуют целую историю. Но несмотря на то, что Макаров взвешивал каждое произнесенное слово, у Тихонова создалось четкое ощущение — Владимир Иваныч не подозревал ни Крылова, ни Кондратюка в двойной игре.

Глядя на Макарова, Сергей подумал, прояви резидент большую бдительность тогда, хотя бы не было бессмысленных почти семи лет исследований в ложном направлении для нашей науки.

— Вы считаете, Кондратюка нам подложили? Я слышал, он сидел.

— По восемьдесят восьмой, — кивнул Тихонов, не отвечая на вопрос. — А после отъезда Крылова кто с Кондратюком в Штатах контактировал?

— Кажется, Говоров. Да. Но вскоре Крылов вернулся обратно, без «отсидки». Все вписывалось в легенду, и журналистская стажировка переросла в назначение корреспондентом Московского радио. Ни к чему было пережидать.

— Он встречался с Кондратюком в тот период?

— Не помню. Может быть. Все-таки почти тридцать лет назад… Рисковать прикрытием Олега вряд ли бы стали… Если только однажды. Нет, не помню. Я бы вряд ли инициировал такой контакт. У нас тогда хватало людей. Помню только, что Крылов вроде бы на тот момент, не имея «волосатой лапы» и каких-то выдающихся способностей, из командировок не вылезал. Даже история с Носенко, из-за которой Олег погорел и вернулся досрочно в Союз, не повредила ему.

— А каким он боком к Носенко?

— Носенко был вашим коллегой, имел доступ к сведениям Кондратюка, переданным в СССР, так как занимался противодействием спецоперациям США. Там вроде упоминался Крылов. Не впрямую, иносказательно. Но были опасения, что Носенко догадается и заложит Олега. Разобрались детально, прошло служебное расследование, и уже меньше чем через год Крылов уехал снова в США, в Вашингтон, в длительную командировку. Уже первым замом резидента, между прочим, — поднял палец вверх Макаров. — Исполнял иногда обязанности резидента. За шесть лет такой карьерный скачок…

После побега Носенко, оставшегося в Женеве, отозвали несколько сотен разведчиков на Родину, опасаясь их разоблачения и ареста. Самого Носенко американцы года четыре мурыжили проверками, подозревая в нем двойного агента, потом сделали ему документы на другое имя и назначили консультантом ЦРУ.

За год до Носенко перебежчиком стал Анатолий Голицин, который уверял американцев, что после него все перебежчики будут подосланы КГБ и только ему, Голицину, можно доверять. Он выдал ЦРУ информацию о кротах в их ведомстве. Мнительный Джеймс Энглтон, шеф контрразведки ЦРУ, сходил с ума от мысли, что Носенко им подставили, настолько крепко засели ему в голову слова Голицина. Поэтому Носенко замордовали проверками и допросами. А он, по сути, был непутевым пьяницей, который и перебежчиком-то становиться, скорее всего, не собирался. В тот день в Женеве он просто сильно перебрал, а очнувшись, понял, что обратной дороги для него нет. Попал в оборот к американским спецслужбам. Его пьянством умело воспользовались.

Перед Тихоновым все отчетливее вставала перспектива проведения с Кондратюком спецмероприятия с использованием спецсредств, к участию в котором Сергей не стремился. Однако ставки велики, а к Кондратюку сходятся все нити разработки по Крылову.

Сергею вдруг пришла в голову мысль, что именно в 1965 году, когда Крылов приехал в долгосрочную командировку уже под дипломатическим прикрытием на должность первого зама, Кондратюк сообщил о преследованиях со стороны ФБР и сбежал в СССР. Что это? Совпадение? На той должности Крылов все равно не выходил бы лично на связь с Кондратюком… Почему Крылов надавил на своих хозяев, чтобы Кондратюк решился бежать в Союз? Чем он ему мешал? Или это спланировано ЦРУ?

В совпадения Тихонов не верил и считал, что так или иначе приезд Крылова как-то связан со скоропостижным бегством Кондратюка из Штатов. Но как именно? И чем эта информация поможет в доказательстве вины генерала?

В 1965 году Гелен еще возглавлял службу. И Ланге, если судить по документам, полученным в ГДР, еще служил. Все-таки сбрасывать со счетов BND и ее участие в судьбе Кондратюка Тихонов не спешил. Хотя сам Крылов связан, несомненно, именно с ЦРУ.

Последняя встреча Кондратюка с немцем стоила ему лишних седых волос. ФБР увеличило давление на него. Он приложил огромные усилия, чтобы уйти от слежки, и даже до конца не был уверен, удалось ли.

Анатолий не понимал, чем это обусловлено, ведь исправно, дотошно исполнял работу, находясь на агентурной связи с советской резидентурой. С Олегом Даниловичем и с другим офицером внешней разведки встречался регулярно и переправлял советским ученым искусно продуманные американскими специалистами цифры, формулы, выкладки, умело заводившие в тупик исследования СССР по твердому ракетному топливу. Они требовали тщательной проверки и имитировали достоверные исследования.

Почему именно теперь ФБР взялось за него со своими проверками всерьез? Кондратюк догадывался, в чем тут дело. В недрах BND все время бродили протестные течения, инициированные теми самыми ветеранами СД и другими службами гитлеровского рейха, которых привлек к работе Гелен. Одним из таких офицеров был и Ланге-Вильгельм, рекомендовавший американцам Кондратюка.

В одном из последних сообщений из ФРГ Ланге лично передавал, что его прижимают, не дают полноценно работать, и предлагал Кондратюку повысить бдительность, так как косвенно проверки в BND могут рикошетом долететь и до Анатолия.

Теперь, когда BND уже существовала несколько лет, американцы, чтобы повысить статус организации, потихоньку перепроверяли «старичков»-нацистов, заменяя их людьми в большей степени лояльными к США. У разведчиков прежней формации слишком сильны были имперские амбиции. Слухи о том, что ГеленОрг, а позднее и BND — это гнездо гитлеровцев, ходили не только в Западной Германии, но и в Европе.

Кондратюк отнес пристальное внимание к нему ФБР как отголосок тех чисток, проходивших в обновленном ГеленОрге в Германии.

Анатолий невольно перенял пренебрежительное отношение к американцам от обучавших его немецких разведчиков. Да и как относиться всерьез к разведке, которая, по сути, и создана-то была в ее полноценном нынешнем виде только после войны? Еще как-то функционировала разведка США в годы Первой мировой, а затем существовали лишь разрозненные ее части в отдельных подразделениях — армейская разведка, морская разведка и при Госдепе Штатов.

И в голову ему не приходило, что спровоцировать его, чтобы выдавить из Штатов в СССР, настоятельно требовал у своего куратора Джорджа сам Крылов. Зная, что вот-вот выяснится бессмысленность исследований в направлении, указанном Кондратюком, Крылов опасался, что начнут проверять его профпригодность. А если у контрразведчиков под рукой окажется Кондратюк, они плотно займутся им, их прицел сместится с фигуры вербовщика. Да и добровольный приезд Кракена в Москву продемонстрирует его лояльность к советской власти. Мало ли, человек добросовестно заблуждался в своих расчетах и невольно ввел в заблуждение советских ученых. Но если бы сделал это намеренно, то побоялся бы возвращаться на Родину. Преследование ФБР — опять же довод в пользу его невиновности.

Крылов не догадывался, что Кондратюк — фигура не столь однозначная, как ему представлялось. Обладая завышенной самооценкой, он считал, что Кракен всего лишь разменная монета, высокого достоинства, даже золотая, но все же монета, «шестерка», нацеленная на повышение престижа Крылова. Не знал он и того, что ЦРУ помимо всего прочего не исключает возможность использовать Анатолия в качестве нелегала на территории СССР. С тех пор как Кондратюк выступил в роли инициативника по заданию американцев, его засылку в Советский Союз тайно планировали и в спецслужбе ФРГ.

В итоге всех перипетий и ожиданий со стороны ФБР, BND и Крылова Анатолий оказался в положении зайца, попавшего под копыта лошадей охотников. Земля горела у него под ногами.

Выглядывая по утрам из окна квартиры, Анатолий видел то белый «Плимут», то темно-зеленый «Додж мэйфэйр». Они менялись, не слишком-то скрываясь, сопровождали Кондратюка до лаборатории. В обед ездили за ним в столовую, расположенную поблизости от лаборатории. Он, выходя с обеда, замечал, как водитель и сидевший рядом с ним мужчина, надвинув шляпы на глаза, торопливо прячут в бумажный пакет сэндвичи.

Юми не могла не обнаружить слежку, хотя ее саму и не преследовали. В один из дней она все-таки спросила у него:

— Анатоль, — она называла его так на французский лад, потому что большую часть жизни провела во Франции, — ты знаешь, я никогда не вмешиваюсь в твои дела, но… — японка помолчала. — Если что-то зависит от меня…

— Если ты со мной в любой ситуации…

— Так и есть. — Она снизу заглянула ему в лицо. — Я совершала ошибки раньше. — У Юми из глаз потекли слезы, хотя ни ее тон, ни выражение лица не изменились. Анатолий пытался ее остановить и утешить. Он никогда не видел такой всплеск эмоций у очень сдержанной японки. Но она отвела его руку от своего лица и продолжила: — Нет, больше ошибок не будет… Можешь действовать на свое усмотрение, а я последую за тобой.

Ее слова подстегнули его на прямой разговор со своим куратором в ЦРУ.

С Джорджем он встретился в кафе неподалеку от лаборатории. Это был тот же самый человек, который взял в оборот Крылова. Джордж подвел Кондратюка к советскому разведчику именно потому, что знал Анатолия несколько лет. Знал его способность обволакивать собеседника, с одной стороны, своей деликатностью, а с другой — зажигательным энтузиазмом в тех случаях, когда Кондратюк садился на любимую тему, а поскольку он отличался эрудицией, то таких тем у него в запасе имелось много. И ценил.

Получив указания от руководства, Джордж посчитал излишними меры такого давления на Кондратюка с использованием сил ФБР. Он догадывался об активной работе Анатолия на своих хозяев-нацистов, но считал, что если контролировать поступающую к Кондратюку информацию, то эта его работа на два фронта может стать даже полезной для ЦРУ. Джордж не являлся сторонником кардинальных мер, ведь чем больше давишь на человека, тем сильнее он противодействует. Или ломается. Кондратюк не сломается. Джордж неплохо изучил характер своего подопечного. Джордж скорее не доверял завербованному им Крылову. Тот парень с гнильцой. Под вечным страхом разоблачения и смерти он будет действовать, причем изощренно и даже вдохновенно.

Бросив шляпу на свободный стул, Джордж поправил очки на переносице и поглядел на усевшегося напротив бледного Анатолия с растрепавшимися на ветру волосами. Он догадывался, о чем хочет расспросить его Кондратюк. И не ошибся.

— К чему слежка? — без предисловий начал русский. — Я столько лет здесь, никогда не проявлял недисциплинированности, все четко исполнял, уж я не говорю про ту ощутимую пользу для Штатов, которую я приношу своими научными изысканиями. Так в чем же дело? Откуда взялось это недоверие?

— Ну считаться мы не будем. Кто кому должен и чем обязан. Это лирика, — примирительным тоном сказал Джордж, отпив кофе. — Слежка не мной инициирована. Я бы не стал поступать так с вами. Это не значит, что я вам верю, но вы надежный попутчик.

Кондратюк кивнул. Они друг друга поняли.

— Я вот только боюсь, что по не зависящим от меня и от вас обстоятельствам мы вас потеряем в любом случае. И если вас вдруг внезапно арестуют, и если вы вдруг сбежите из страны, ну, скажем, на Родину.

Анатолий молча всматривался в лицо Джорджа. В его очках отражалось напряженное лицо Кондратюка.

— Вы ведь сообщали через связного в Советский Союз, что вас преследуют и есть опасность разоблачения и ареста?

Джордж мог узнать о содержании шифровок в Москву либо из отчетов самого Анатолия (а о своих жалобах на слежку за ним Кондратюк в отчетах не упоминал), либо от крота в советской резидентуре или даже в самом Центре, в Москве. В тот момент подозрений относительно Крылова у Кондратюка не возникло. А ведь это именно Олег просветил американцев о заигрывании Кракена с русскими.

— И вам ответили, что в случае критической опасности можете уходить, — продолжал Джордж гипнотизирующим, убаюкивающим тоном.

— Какой вам резон, Джордж, меня предупреждать — что-то не замечал я жалости за вашим братом? — спокойно спросил Анатолий. — Или вы хотите спровоцировать меня на побег? Чтобы был верный повод к задержанию? А если мне все же удастся ускользнуть? Тогда ведь вы утратите меня как агента. Не так ли?

— Если бы не наше длительное общение… — замялся Джордж, не глядя собеседнику в глаза. — На самом деле у вас два варианта — сбежать или сесть. ФБР устроит оба. Вас — первый. Но при том и другом раскладе вас не планируют больше использовать. Слишком опасаются вашего немецкого прошлого.

— А что же американцы вдруг поверженных немцев испугались? — не без язвительного подтекста спросил Анатолий, понимая, что Джордж сейчас совершает должностное преступление.

— Не шутите так, — улыбнулся американец. — Давайте прощаться. — Он бросил на столик несколько монет, расплатившись за кофе. Надел шляпу с коричневой шелковой лентой на тулье и придержал ее рукой, то ли опасаясь ветра, то ли делая прощальный жест. — Немцы еще возьмут свое, помяните мое слово. — Джордж поглядел на ясное небо. — А погода скоро изменится. Уже через неделю все будет по-другому… Всего вам доброго, Анатолий.

За неделю — срок, который намеком обозначил Джордж, Кондратюку необходимо было успеть увидеться с немецким связным и разработать план своего побега. При этом советского связного Анатолий намеренно избегал. Джордж неспроста сказал ему об утечках, о том, что переговоры Кракена с куратором из Союза держат под жестким контролем и доносят в ЦРУ каждое его слово.

Теперь оставалось надеяться лишь на себя и на немцев. И на Юми, что она не предупредит кого-нибудь в ЦРУ. И она не предпринимала ничего. Все дни перебирала вещи в доме, сжигала старые письма.

Они не должны брать с собой практически ничего. Лишь две небольшие сумки. Им не удалось бы продать вещи так, чтобы не привлечь излишнее внимание наблюдателей. Это ускорило бы арест Анатолия.

Кондратюк вывез две сумки на машине, когда выезжал в один из дней на работу. Оторвавшись от преследования, он встретился с Робертом, парнем, которого прислали к нему для связи из BND. Они быстро перекинули сумки в багажник его «Шевроле».

— Горные и пустынные районы на границе с Мексикой практически не охраняются, — надвинув бейсболку на глаза, сказал Роберт, беспрестанно оглядываясь по сторонам. — Завтра на рассвете приедешь вот по этому адресу. Выбирайтесь через задний двор. На соседней улице будет стоять вот этот «Шевроле», — он похлопал свою машину по крыше. — Здесь, — он встряхнул бумажку с адресом, — частный аэропорт. Оттуда вылетим к границе. Вот паспорта — для тебя и жены. Ее выдадим за китаянку. Ты приведи внешность в соответствие с фото в паспорте. И жена пусть перекрасится.

— В Мексике они смогут нас достать, — Кондратюк спрятал документы во внутренний карман ветровки.

— Мы там не задержимся. Оттуда переберемся в Аргентину. У них есть дипломатические отношения с СССР. Там сможешь обратиться в посольство и улететь в Советский Союз… Да, деньги не снимайте, это опасно.

— Из Мексики мы с тобой поедем дальше?

— Нет, — мрачный Роберт позволил себе улыбку. — Там ждут уже. Мое дело только через границу переправить. Про грим не забудь. Вот тут все необходимое, — он передал Анатолию небольшой синий кофр.

Ночью они с Юми совсем не спали. В этом доме прожили много лет, небольшой садик на заднем дворе оборудовали в японском стиле и ухаживали за ним вдвоем и с энтузиазмом. Сегодня все это придется оставить…

Тикали часы в гостиной, отмеряя последние минуты и часы в их доме. Юми, не зная, чем себя занять, включив узкую лампу над мойкой, мыла посуду после позднего ужина. Вытирала тарелки, укладывала их в шкаф так, словно завтра снова собиралась ими воспользоваться.

Кондратюк избегал встречаться с Юми взглядом весь вечер, испытывая вину перед ней. Он знал, что японка жила в чудовищной нищете. После войны переехала во Францию к дальним родственникам. Послевоенный голодный Париж, безработица… Она много натерпелась. И в Штатах, куда переехала с семьей дяди, тоже жила в бедности, в трейлерах, из которых мало кто выбирался в нормальные дома — не только из-за нищеты, но из-за невозможности социальной адаптации. Юми все-таки удалось. Она окончила юридический колледж.

Как подозревал Анатолий, именно в колледже жена оказалась в зоне внимания спецслужб США. Хотя не исключал, что это произошло раньше и в колледж она поступила с их подачи. Им нужны были образованные агенты и агентессы — так их можно использовать гораздо продуктивнее. А Юми «подсунули» Кондратюку в жены. Она обрела не только мужа, но и собственный дом, настоящий, а не на колесах, как пресловутый трейлер — символ американской нищеты, неустроенности и безысходности.

Из-за Анатолия они все потеряют. После многих лет нужды супруги с такой любовью подбирали предметы интерьера, книги, статуэтки, вазы, книги. Особенно жалко было оставлять Анатолию книги. Для него этот дом с маленьким садиком стал первой собственностью в Штатах. Сюда он переехал из крошечной квартирки, которую снимал несколько лет неподалеку от работы.

Что их ждало впереди? Убежать бы сперва из США, не угодить в тюрьму. Наличных денег катастрофически мало — Кондратюк хранил всегда небольшую сумму дома в сейфе, ее бы хватило на внезапное бегство и на первое время на новом месте, но никак не на большее.

Белый «Плимут» с выключенными фарами стоял на улице напротив фасада дома Кондратюка. На темной улице его хорошо было видно. Белый, он почти фосфоресцировал в предрассветных сумерках. Запах выхлопного газа и сигаретного дыма натягивало в приоткрытое окно дома, обозначая присутствие чужаков на тихой пригородной улице.

Кондратюк не исключал, что кто-то из наблюдателей следит за черным ходом. Они наверняка менялись, грелись по очереди в машине. Анатолий дождался момента, когда парень из выносного поста на дороге позади дома зашевелился и обнаружил себя. Теперь оставалось ждать. Не будут же они устраивать синхронную смену караула. Наверняка тот, который в теплой машине, не станет торопиться. Его поторопит покинувший свой пост в холодных кустах тот, второй.

И он в самом деле вышел, не таясь, прошел по газону Кондратюка. Время «собачей вахты» с двенадцати ночи до четырех утра — самое сонное время. Наружка уверилась, что химик со своей японкой видят десятый сон.

А они, как два не очень молодых и не слишком тренированных ниндзя, быстро вышли через заднюю дверь. Пробежали по мокрой от росы траве, вышли через низкую калитку на соседнюю улицу. Бегом, в тени оград — своей и соседской, добрались до угла улицы. Едва они повернули, за спиной знакомо скрипнула их калитка вновь, когда на пост заступил свежий наблюдатель, выспавшийся в машине.

— Все, — тихо сказал Анатолий. — Обратного пути нет.

Он вспомнил львовскую страшную ночь, чувствуя, что снова наступил переломный этап в его жизни.

Все так же они жались к оградам, добираясь до машины. Когда сели в салон, показалось, что очутились в безопасности. Но Анатолий понимал, что еще далеко до этого. Он с внутренним содроганием повернул ключ в замке зажигания. В тишине ночи звук заработавшего мотора показался оглушительным, и так и подмывало рвануть с места резко. Но Анатолий тронул машину плавно и потихоньку выехал из знакомого комфортного пригородного района Нью-Йорка. Как он ни смотрел в зеркало заднего вида, преследователей не увидел. Наружка благополучно дремала — один в кустах, другой в теплом салоне машины.

До восьми утра, когда он должен появиться на пороге собственного дома с портфельчиком и поехать на службу, оставалось три часа. Если он не появится, не сразу поднимут тревогу, но постараются под любым благовидным предлогом проверить, дома ли объект и его жена. Начнут звонить по телефону, подошлют переодетого почтальоном или слесарем оперативника. Это займет еще час-полтора. И потом организуют розыск.

Перевернут дом вверх дном. Будут искать любой намек на то, куда они уехали. Проверят имена пассажиров на все рейсы в аэропортах. Но, зная о подготовке Кондратюка, все эти телодвижения они сделают механически, как положено действовать по инструкции в такой ситуации, обреченно понимая, что птичка упорхнула.

Кондратюк добрался до частного аэродрома к обеду, ему приходилось сдерживаться и следить за скоростным режимом, чтобы никоим образом не привлечь внимание полиции. Хотя в нем клокотал адреналин.

— Почему так долго? — в ангаре их встретил взволнованный Роберт. Без кепки он выглядел старше из-за плешины на макушки. — Если бы на час раньше, мы бы сейчас уже взлетели. Пилот другого самолета опередил, перехватил заправщика. Пассажиров-то моих не было. Теперь еще час.

— Не думаю, что это слишком меняет дело.

Эмоции Кондратюка пошли на спад. После ночных треволнений клонило в сон. Этот час он проспал, прикорнув на тюках, сложенных в штабель в ангаре. Юми прохаживалась, поглядывая в светлый проем широко открытых ворот ангара.

Вдруг прибежал Роберт, еще больше растревоженный. Он бесцеремонно растолкал Анатолия.

— Вылетаем минут через двадцать. Я сейчас был на КДП[19], — он указал за спину, где снаружи виднелась башня со стеклянным верхом. — Туда звонили при мне. Спрашивали про готовящиеся к вылету самолеты. Численный состав пассажиров. Уточняли, нет ли женщины-японки среди пассажиров?

Юми испуганно вздрогнула.

— Я дал денег диспетчеру. Но не уверен, что, когда я вышел с КДП, он не принялся звонить в полицию. Или даже туда, откуда ему звонили.

Все трое почти бегом по взлетному полю добрались до небольшого, метров восемь в длину, самолета «Бичкрафт Бонанза». По короткому и шаткому приставному трапу поднялись в тесный салон. Роберт втянул трап и задраил дверь.

— Боюсь, что из-за тебя мне не удастся вернуться в Штаты, — пробормотал он, проходя по небольшому салону, рассчитанному человек на шесть пассажиров.

Юми села в кресло и, закрыв глаза, словно бы молилась. Кондратюк прильнул к квадратному большому иллюминатору. Пока Роберт, сев за штурвал, проверял все системы, готовясь к взлету, из-за башни КДП вырулил знакомый темно-зеленый «Додж».

Роберт тоже заметил машину. Он выругался в адрес продажного диспетчера, услышав в наушниках его голос:

— Семнадцать-полста, семнадцать-полста, взлет запрещен. Взлет запрещен!

— Держи карман шире, — по-немецки сказал Роберт и снял наушники. — Взлетаем, пристегнитесь! — крикнул он, повернув голову.

— Сколько дальность у этого планера?

— Тысяча двести.

Кондратюк прикинул что-то в уме и побледнел:

— Надо две дозаправки. Они известят все аэропорты по маршруту. Несложно вычислить, где сядем. Как же они на нас вышли?

— Не волнуйся. Они нас будут ждать на аэродромах, а мы полетим в другое место, — хитро улыбнулся Роберт, разогнав самолет и подняв его в воздух.

Они полетели не на максимально возможное для этой модели самолета расстояние. Около трех часов, а затем приземлились на заброшенном отрезке дороги у океана. Там их ждала машина — коричневый с белой крышей «Бьюик», запрятанный в полуразвалившемся сарайчике. В багажнике лежали канистры с бензином.

— Пусть теперь по аэродромам мечутся, — злорадно сказал Роберт, садясь за руль. — Пока поймут, что мы нигде не сели, начнут искать по дорогам. Про эту вряд ли вспомнят. Во всяком случае, не в первую очередь. Нам ехать около суток.

— Я так понимаю, это запасной вариант? — догадался Анатолий, опуская стекло на дверце около себя. — Ты не ожидал, что нас все-таки обнаружат?

— Если бы не ожидал, не было бы запасного варианта. Они догадываются о направлении на Мексику. И это плохо. Перекроют все, что можно перекрыть. Мы будем передвигаться на машине, пока они будут нас искать в воздухе и на аэродромах. Как только они переключатся на автомобильные маршруты, мы сядем в самолет.

Они долго ехали по пыльным дорогам. Если и останавливались, то затем, чтобы купить воды, при этом ни Анатолий, ни Юми не показывались на людях.

Японка надела на голову легкий платок и солнцезащитные очки. Кондратюк повесил на крючок на ручке над дверцей пиджак, отгородившись от случайных глаз.

Ближе к вечеру, когда уже темнело, они вдруг въехали на маленький аэродром, внезапно ослепнув от света прожекторов с КДП. Виднелись наверху, за стеклянными высокими обзорными окнами, казавшиеся отсюда маленькими фигурки людей.

— Слишком много возни с тобой, — то ли с восхищением, то ли с упреком пробормотал Роберт, подруливая к самолету. — Тут надежные люди. Деньги для них неважны, они более чем состоятельны, они владельцы этого аэродрома и большинства самолетов. Сдают их в аренду.

— Немцы? — догадался Кондратюк, но поостерегся сказать вслух при Юми — «нацисты». — А как через границу?

— Не волнуйся. Там не так уж внимательно смотрят. Считается, что тщательнее проверяют из Мексики в США. А туда чем больше уедут, тем лучше. Мы минуем официальные инстанции. Маршрутная карта у меня фальшивая.

— А неприятности хозяев аэродрома не пугают?

— Как я понимаю, у американцев так — кто платит, тот и музыку заказывает. Они поступятся и принципами, и законами, если есть финансовая заинтересованность, внутриклановая и внутрикорпоративная связь. — Роберт ловко забрался в люк самолета без трапа и спустил трап для своих пассажиров. — Добро пожаловать, господа и дамы! Садитесь. Пристегивайтесь. Взлетаем прямо сейчас.

Его не пугал ночной перелет. Но Роберт был многословен от нервного перевозбуждения, сопровождавшего их всех уже на протяжении почти суток.

От волнения не хотелось ни есть, ни спать. До тех пор пока самолет не приземлился в Мексике.

В маленькой гостинице Рейносы, городка на правом берегу Рио-Гранде, они провели только несколько часов. Кондратюк запомнил стены номера, окрашенные в ярко-синий и белый цвета, огромную кровать с резными ножками и стойками по углам, под пыльной москитной сеткой, желтой от старости и трещавшей от ветхости, Юми, прикорнувшую в одежде на краешке кровати. На соседней улице с раннего утра начал кричать осел, перебудив всех постояльцев гостиницы.

Рано утром Анатолий с Юми проснулись и поглядели друг на друга с молчаливым пониманием, что дальше для них все будет другим. Они уже никогда не станут прежними, обычной американской семьей с барбекю на лужайке по воскресеньям. Да по сути, они никогда и не были обычными. Когда жили настоящей жизнью — тогда или сейчас? Или она им только предстоит?

Анатолий, пожалуй, был самим собой только в Лейпциге. Полуголодный, плохо одетый, в штопанном квартирной хозяйкой пальто, но счастливый. Он любил бродить по коридорам и аудиториям университета, когда уже заканчивались занятия. Будь его воля, он бы и ночевал тут, даже во сне продолжая впитывать атмосферу храма знаний. Для него университет и в самом деле стал храмом. И город, уютный, красивый, Анатолий полюбил. Он исходил его вдоль и поперек. Уже в Штатах Лейпциг ему часто снился…

Перед выездом из гостиницы в аэропорт Анатолий сидел в вестибюле, поджидая, когда Роберт расплатится за номер и вызовет такси. Он поглядывал на экран телевизора, стоявший около стойки портье. Анатолий довольно сносно понимал по-испански. Рассказывали о забастовке горняков в Кананеа и стачках в филиалах «Дженерал электрик» и «Дженерал моторс». Ничего не передавали о беглецах, которых ФБР могло выдать за убийц или вооруженных грабителей банков.

На пограничном контроле документы Юми и Анатолия не вызвали никаких нареканий. Пока шли по раскаленному на солнце взлетному полю к самолету вместе с другими пассажирами, Кондратюк все еще опасался погони. Даже тут, в Мексике. Только когда взлетели, успокоился окончательно. Самолет направлялся в Буэнос-Айрес.

Роберт с ними уже не последовал, тепло попрощавшись с Кондратюком и дав ему инструкции насчет дальнейших действий в Аргентине.

Пока летели над Латинской Америкой, Анатолий вдруг вспомнил слухи о Мартине Бормане. В прессе настойчиво муссировалась одна из версий исчезновения рейхсляйтера из бункера Гитлера — якобы Борман прячется где-то в джунглях на границе между Парагваем и Аргентиной.

По просьбе из Центра, от BND, под видом туристической поездки Эрик — Кондратюк выезжал в Аргентину еще до женитьбы на Юми. Ему запомнилась та поездка как-то особенно. Свободный, как ему казалось, с немалыми деньгами в карманах… Доллары, поменянные на песо, обеспечивали ему очень комфортные условия жизни в Буэнос-Айресе и возможность ездить везде по стране — Мар-дель-Плата, Ушуайя, Кордова, Лухан-де-Куйо, Вилья-ла-Ангостура, Сан-Сальвадор-де-Жужуй и многие другие города он посетил.

Тогда-то он неплохо освоил испанский разговорный за два месяца затянувшегося отпуска. Путешествуя, проверял адреса, где, по информации, мог бывать Борман. Все безуспешно. Никаких следов, никаких намеков на пребывание в Аргентине самого рейхсляйтера Мартина Бормана или его подручных.

Анатолий в белых широких брюках, легкой канареечного цвета рубашке и туфлях на босу ногу, в широкополой бежевой шляпе ходил по узким улицам старых городков, напоенных ароматами жареного мяса, местного пива, мате и испанским колоритом — с цветами в больших глиняных горшках, с женщинами в традиционной одежде, с цветными шалями и длинными юбками, со стариками с лицами, запеченными солнцем и временем, сидящими у домов с яркими фасадами.

Однако не так все гладко прошло, как рассчитывал Анатолий. Его слишком расслабили в солнечной и сытой Аргентине и атмосфера, и доброжелательные люди, и море. Он носил с собой небольшой кольт «Кобра», который ему передал Марселло. Перекладывая его по вечерам из кармана под подушку, Анатолий смотрел на кольт с недоумением. Зачем Марселло вообще снабдил его оружием? Какая опасность может грозить ему в Аргентине? Но видимо «мексиканец» знал нечто большее о местной обстановке.

По одному из адресов Кондратюк направился утром раскаленного декабрьского дня 1950 года, обмахиваясь шляпой, изнывая от жары, стремившейся к сорокаградусной отметке. Здесь нечасто бывала такая жара, но Анатолию довелось попасть в это летнее пекло. Оно иногда оборачивалось похолоданием до пятнадцати градусов, как рассказывали местные. Но пока о похолодании оставалось только мечтать. Не спасал и ветерок с залива, он тоже нагрелся и напоминал жар из открытой печи.

По инструкции из Центра, переданной ему через Марселло, Анатолий должен был зайти по адресу в маленький книжный магазин, где, по агентурным сведениям, видели человека, похожего по описанию на Рихарда Кейте — нацистского финансиста, дружившего с братом Эвы Перон — жены президента Аргентины Хуана Перона. Рихард работал там или даже являлся владельцем магазина, что было и прикрытием для Кейте, и своего рода хобби для человека, ворочавшего нешуточной кассой Третьего рейха.

Вовремя выведенные из Германии деньги нацистов прошли через руки людей, приближенных к президенту, с его ведома осели в банках Аргентины и Швейцарии. Кто и как их затребует и на какие дела они пойдут, оставалось лишь догадываться. Очевидно, что не на благотворительность.

Центр — ГеленОрг, разыскивая бывших офицеров СД, эсэсовцев, гестаповцев, рассчитывал через них напасть на след Бормана, но и не исключал возможность возобновления оперативных контактов с найденными офицерами. Пришло время «собирать камни».

Именно поэтому Анатолий был проинструктирован в случае встречи с любым человеком из списка вести себя максимально миролюбиво, но поскольку взаимного миролюбия может не последовать, то Кондратюка и снабдили кольтом.

Улица, где находился книжный магазин, спускалась к бухте залива Ла-Плата. Залив сверкал на солнце, настраивая на курортный лад. То, что Анатолий излишне расслабился, мечтая о куске мяса на углях из жаровни, он в полной мере осознал, когда добрался до магазина.

Дверь была распахнута и застопорена ярко-желтой табуреткой. Внутри находились несколько покупателей. Но Кондратюк почти сразу догадался, что эти люди пришли сюда не за книжками.

Четверо мужчин в костюмах и шляпах одеты были так солидно и тепло, словно для них персонально отменили жару. Они стояли у разных полок, рассматривали книги и ничем не демонстрировали, что знакомы. Но Анатолий почувствовал их незримую связь друг с другом. Напряженные спины, косые взгляды из-под полей шляп.

За стойкой продавца никого не было. У Кондратюка мелькнула мысль, что это грабители, а труп Рихарда уже лежит в подсобке. Но следом посетила более безумная идея, навеянная наставлениями о конспирации, полученными в разведшколе еще в Германии.

Желтая табуретка у входа могла быть знаком, что явка провалена, в том случае, если книжный магазин был для кого-то этой самой явкой. Уж больно яркий знак, подходящий для сигнала тревоги. Но кто и кому подавал знак? Рихард своим коллегам? А кто провалил явку? Эти четверо? Они не похожи на аргентинцев. У Кондратюка екнуло сердце, когда ему показалось, что это русские, а скорее, агенты русских. Их национальную принадлежность так, навскидку, он определить не смог.

Русские тоже охотились за нацистами, и довольно успешно. Анатолий совершенно не хотел попасть под раздачу. Он понимал, что все, кто теперь входит в книжный, попадают под подозрение.

Другое дело, что им трудно действовать открыто и слишком решительно не в своей стране, если они русские или советские агенты любой другой национальности. В такой ситуации они предпримут нечто гангстерское. Похищение и пытки вполне укладываются в поведение таких агентов, орудующих на чужой территории и не имеющих возможности использовать легальные, юридически подкрепленные рычаги — арест, допрос, который тем не менее не исключал возможность использовать пытки.

Анатолий поглядел на книги, обмахиваясь шляпой, изображая скучающего туриста, заглянувшего в книжный не столько из любопытства, сколько прячась от жары, желая чуть остыть, прежде чем снова выйти на жгучее солнце. Он взял одну из книг, пролистнул и поставил на место, собираясь выйти. Сделал несколько шагов к высвеченному солнцем дверному проему. И вдруг увидел пятого мужчину, который заблокировал выход.

— Постойте, сеньор, — по-испански сказал он. — Нам необходимо с вами поговорить.

— В чем дело?! — возмутился Кондратюк. — Дайте пройти! Я вас не знаю и не собираюсь с вами разговаривать. Надоели попрошайки! — Он артистично изображал богатого туриста, а сам лихорадочно прикидывал, как оттолкнуть этого типа от двери и броситься бежать вниз по улице, до ближайшего полицейского.

Но опоздал. Сзади ему в спину жестко ткнулся ствол пистолета. Тогда Анатолий включил другую пластинку:

— Я гражданин Соединенных Штатов Америки! Кто вы такие? Что вы от меня хотите?

— Если вы не будете кричать, мы с вами тихо поговорим и разойдемся мирно. У вас не будет проблем.

— Покажите ваши документы, если вы из полиции! — потребовал Анатолий, понимая, что они это не сделают.

— Мы не из полиции, — охладил его пыл незнакомец. — Пройдемте, — он подтолкнул Кондратюка в спину по направлению к подсобному помещению.

Анатолий не собирался пока дергаться, опасаясь пули в спину и не сомневаясь, что эти люди выстрелят, не заботясь о последствиях. Да к тому же они его не обыскали, то ли из-за беспечности, то ли из-за его уверенного поведения, поэтому Кондратюк надеялся, что они и в самом деле его отпустят без проволочек после пары вопросов. Нельзя же исключать визит в книжный магазин случайных посетителей.

В подсобном помещении стоял письменный стол, несколько стульев у стены и металлические стеллажи с пачками книг и картонными коробками с канцелярскими принадлежностями для продажи. Из этой комнаты вела еще одна дверь, как видно, в туалетную комнату. Оттуда слышались шорохи. Эта тихая возня показалась Анатолию устрашающей, словно за дверью кого-то душили. Затем раздались из-за двери взволнованные голоса.

— В каком отеле вы остановились? — спросил тот, который целился в Кондратюка из револьвера.

Этот мужчина переместился вперед, и Анатолию стало видно его лицо — круглое, красное, в бисеринках пота на переносице, в белых пятнышках-шрамах на щеках, оспинах или следах от шрапнели. Но тогда бы пятнышки приобрели сине-черный оттенок.

В подсобную комнату они зашли втроем: Анатолий и двое из пяти — краснорожий с оспинами и второй, так и не снявший шляпу, с бледным узким лицом и гладко выбритым острым подбородком, глаза его оставались в тени полей шляпы. Комнату освещала неяркая лампа в железном плафоне-колоколе. И все выглядело тут довольно зловещим, если еще учесть страшную духоту, которая сгустила атмосферу до предела.

— «Риколета», — соврал Кондратюк, остро осознавая, что если сейчас вырвется отсюда живым, то сегодня же уедет из города, а его вещи из отеля заберет Марселло. Лишь бы вырваться. — Что происходит? Вы ответите за то, что удерживаете меня здесь!

— Тихо-тихо! Не надо шуметь. Это не в ваших интересах!

— Я сам решу, что в моих интересах! — продолжал он гнуть линию возмущенного туриста, не понимающего, в чем дело.

— И все-таки, — уже немного нервничая, настаивал незнакомец. Он бросил шляпу на стол и прислушивался к тому, что происходило за дверью.

У них, очевидно, все шло не так, как они запланировали, врываясь в книжный магазин и захватив Рихарда. Анатолий догадался, что за дверью с Кейте «беседуют» и для Рихарда допрос ничем хорошим не закончится.

Спасать его Кондратюк не хотел и не смог бы. Игра не стоит свеч. Теперь самому бы ноги унести.

— А тебе не кажется, что у этого типа немецкий акцент? — негромко по-русски спросил узколицый, покосившись на Анатолия. — Какой-то он мутный. Слишком возмущается! Обычный турист был бы больше напуган.

— Американец! Они все наглые. Этот, по-моему, не при делах…

«Ого!» — мысленно воскликнул Анатолий. Он очень давно не слышал русскую речь и очень испугался. Неужели так сложится судьба, что он, избежав возвращения в Союз, попадется МГБ в лапы в Аргентине, причем не являясь целью их разработки?!

Кондратюк постарался сделать лицо испуганным, взволнованным и не подавать виду, что он понял русскую речь.

— Орлов не прикончит там этого фашиста? — снова спросил узколицый.

— Пойди погляди. Нам он нужен живым. Подождем здесь еще часа два. Оставим Николаса на всякий случай. — Он обернулся к Анатолию и продолжил расспросы на испанском:

— Почему вы зашли в этот книжный магазин? Вам кто-то говорил о нем? Или, может, здесь работает ваш знакомый?

— Что за ерунда! Я шел по улице, увидел открытый магазин и решил зайти, побыть в прохладе несколько минут. На улице такое пекло! — Кондратюк достал платок из кармана и отер лоб, одновременно другую руку прижал к карману пиджака, где лежал кольт.

Внимание краснорожего слегка рассеялось, он даже встал в пол-оборота к «американцу», глядя вслед напарнику, заглядывающему в дверь. Анатолий тоже невольно вытянул шею. Заметил в приоткрывшемся проеме ножки опрокинутого стула в каморке с еще более тусклым освещением, чем в первой комнате. Он успел увидеть чьи-то кофейные лакированные штиблеты с носами, отделанными более темной кожей.

— Что тут?.. — начал было спрашивать узколицый, но его оборвала дверь на полуслове, вылетев ему навстречу в лоб так, что его шляпа улетела метра на два назад. Сразу стало видно, что парень совсем молоденький. Он раскрыл рот от испуга, боли и неожиданности. Кровь брызнула у него словно бы сразу изо рта, из носа и рассеченного лба.

Согнувшись в три погибели, из второй комнаты вылетел человек с белокурыми волосами, слипшимися от крови, с разбитым лицом, отчаянным, оскаленным в зверином ожесточенном выражении. Это он вынес дверь, навалившись на нее всем телом. Отлетевший узколицый сбил с ног напарника, допрашивающего Анатолия. Оба полетели на пол. Кондратюк едва успел увернуться, чтобы не упасть вместе с ними. Краснорожий, скорее по инерции, чем прицельно, выстрелил из револьвера.

Выстрел, оглушительный в помещении, ударил всем по барабанным перепонкам. А для Анатолия он прозвучал как звук стартового пистолета для скаковой лошади. И Кондратюк понесся галопом следом за белокурым наружу. Навстречу им из магазина пытались ворваться остававшиеся в торговом зале. Но белокурый снес их в каком-то бешеном запале, разом всех троих.

Кондратюку осталось только перепрыгнуть через барахтавшихся на полу поверженных врагов. Сзади уже топотали очухавшиеся. И они были наверняка настроены решительно. Это Анатолий понял, когда мимо уха просвистела уже не случайная пуля.

Орлов в кофейных штиблетах тоже бежал следом. Кондратюк слышал, как он отборно матерился, на бегу оправдываясь перед товарищами, что «фашистская морда» нанесла ему коварный удар ниже пояса. Если бы Анатолию не было так страшно, он бы рассмеялся.

Однако сейчас, растеряв вальяжность американского туриста, потеряв белую шляпу, Анатолий большими скачками, благо длинные ноги позволяли, пересек небольшой зал книжного магазина и выпрыгнул на солнечную улицу. Оглядываться было некогда. Сзади снова выстрелили.

Анатолий выхватил кольт, понимая, что если сейчас им не воспользуется, то потом будет поздно. Не прицеливаясь, не оборачиваясь, на бегу через левое плечо он выстрелил, временно оглохнув на левое ухо. Топот сзади затих. А Кондратюк продолжал бежать не в состоянии остановиться от страха и адреналина, который придал ему поистине спринтерские качества. Оказавшись на людной улице, он сбавил темп и пошел медленно, пытаясь отдышаться, ощущая, что вспотел так, словно его из ведра облили. На него оглядывались, и только тогда он понял, что все еще держит в руке кольт. Тут же спрятал его в карман, недоумевая, как его до сих пор не задержали. И ведь выстрелы наверняка слышали и на этой улице…

Он зашел в ближайшее кафе и прошел в туалет. Умылся, поглядел на свое отражение, прикидывая, как теперь быть. Анатолий успел заметить, что Рихард побежал в противоположную сторону, вверх по улице. Наверное, у Кейте были заготовлены пути отхода.

Бежать по дороге, круто забирающей вверх, тем более будучи избитым, Анатолий не стал бы, даже если бы наверху его ждало стопроцентное спасение. Шансов добежать слишком мало… Предположения Кондратюка о неудаче, ожидавшей Рихарда, подтвердились уже утром следующего дня…

Ночь Анатолий провел в доме, куда его привез Марселло. Опасаясь вернуться в гостиницу, Кондратюк позвонил ему прямо из того кафе, куда зашел. Там же и дождался «мексиканца». Оказавшись в безопасности, он залпом выпил пару стаканов горького, настоянного на травах фернета — местного ликера. Анатолий не отверг бы и водку, но в доме оказалось только это сорокапятиградусное пойло.

Когда он, успокоившись, рассказал во всех подробностях о произошедшем, Марселло выразил сомнения, что Кондратюка кто-то будет искать.

— Думаю, нет смысла уезжать из столицы. Отсидишься несколько дней здесь и вернешься в гостиницу. Ты же не показывал им документы, не сказал настоящее название гостиницы. Да и в чужой стране у них не так много возможностей по поиску кого бы то ни было. Вряд ли они тебя в чем-то заподозрили. Хотя… То, что ты стрелял, — Марселло задумался на минуту, но решительно опроверг свои сомнения: — С другой стороны, ты — американец, у них принято таскать с собой пушку и пускать ее в ход когда надо и не надо. Ты — не исключение. А может, лучше, пока все уляжется, съездить в другие города, проверить те адреса, что не в столице?

На следующий день Марселло принес из ближайшего кафе завтрак для Анатолия и свежий номер газеты «La nacion».

— Почитай на последней странице, — подсказал он озабоченно. — В разделе «Криминальные новости». — Не дожидаясь, когда Кондратюк прочтет, он сообщил: — На одной из улиц Буэнос-Айреса найден труп Рикардо Кейте. Они его тут называют Рикардо. Кто убил, за что — никаких предположений не высказывается. Работает следствие. А ведь Рикардо был другом брата Эвиты. А заметка крошечная. Боятся признать, что при нацистском правительстве Перона убивают немецких нацистов. Они имеют слишком большое влияние здесь.

Немцев после окончания войны в Аргентине и в самом деле собралось много. Еще в 1939 году тут остались моряки с броненосца «Адмирал граф Шпее». Корабль затопили, чтобы не передавать англичанам. А команда сошла на берег.

К немцам и нацистам тут относились хорошо. Город Вилла Генерал Белгарно местные даже называли «аргентинский Тироль». Туда и направился Анатолий на время, пока в Буэнос-Айресе уляжется история с убийством Кейте. Расследование ни к чему не привело. Никаких следов убийц полиция не обнаружила, о чем сообщалось в газетах. Приписали убийство случайным грабителям, ворвавшимся в книжный. Кейте спасался от них бегством, но они его нагнали и застрелили.

Берлинские пончики и сладкие рулеты Анатолий попробовал именно в Вилле Генерал Белгарно. И хоть никто не расхаживал в Аргентине в нацистской форме, тем не менее атмосфера фашистской Германии чувствовалась в местах, где немцы собирались или жили кучно. Эта атмосфера была знакома Кондратюку не понаслышке.

После истории с перестрелкой в книжном Анатолий вернулся в Штаты, не испытывая прежней уверенности в избранном им пути предательства Родины. То, как лихо действовали русские в поисках нацистских преступников на чужой территории, вызывало уважение, удивление и панический страх. Он, конечно, не нацист, не фашист, но что, если рано или поздно и до него дойдет очередь? Достанут его хоть в Америке, хоть на Северном полюсе. Упорства, да и умения им не занимать. Довольно долго ему снились окровавленное лицо Рихарда Кейте и его светлые волосы, слипшиеся от крови.

Позже сам Гелен утверждал, что Бормана вывезли в СССР, спрятали под чужой фамилией и тщательно охраняли. Так что поиски ни к чему не привели.

…Спустя пятнадцать лет после той, с приключениями, поездки Анатолия Буэнос-Айрес показался ему все тем же, не изменившимся, жарким и довольно шумным городом. Изменился, наверное, сам Кондратюк. Он не чувствовал себя свободным, как тогда. Его сковывало слишком много обязательств, а впереди маячила пугающая перспектива возвращения в Советский Союз. Все эти годы Анатолий не принадлежал самому себе, но пятнадцать лет назад существовала хотя бы иллюзия свободы. Теперь окончательно рассеялась и она. По сути, этот процесс разочарования начался тогда же, когда вдруг в аргентинском книжном магазине вооруженные люди заговорили по-русски. Это было как пощечина для спящего человека. Как ковш ледяной колодезной воды, которой ему плеснули в лицо. Не осталось сомнений в могуществе советских спецслужб.

Такси привезло их с Юми из аэропорта по названному адресу в «Palacio Duhau» — отель, расположенный, в самом деле, в настоящем дворце, в шикарном районе Риколета. Измученные долгой дорогой, они смотрели на здание отеля с имитацией колонн светлого камня по фасаду, как на мираж в пустыне, недосягаемый для усталых путников.

Но тут все оказалось по-настоящему. Парк под огромными окнами с пальмами, клумбами, мощенными цветной плиткой дорожками, цветущие лианы на шпалерах на стенах и около скамеек вдоль дорожек, апартаменты с выходом на террасу, где стояли удобные кресла и столик. По инструкции Роберта теперь оставалось ждать, не обращаясь пока в посольство СССР.

И Кондратюк ждал до тех пор, пока, выйдя утром из номера и спустившись в огромный красивый вестибюль, не увидел мужчину, показавшегося ему смутно знакомым. Немолодого, в светло-сером костюме в тонкую полоску и в белой шляпе. Анатолий чуть было не вскрикнул, когда Ланге, а это был он, поднял на него свои серые глаза, все такие же озорные и полные жизненной энергии, чуть посветлевшие и выцветшие. Лицо не постарело, а вроде как подсушилось, однако оставалось все таким же моложавым.

Он прошел мимо и сунул в карман пиджака Анатолия записку. Через полчаса они встретились в маленьком кафе через две улицы от гостиницы.

Ланге обнялся с Кондратюком порывисто и тепло. Анатолий прикинул, что Анкэлю уже хорошо за шестьдесят.

— Никакой особой тайны в нашей встрече… — пояснил он. — Не хотел, чтобы твоя жена меня видела.

Они сели за столик у решетчатой ограды. Кафе находилось на террасе, под ней по улице проезжали машины. Над столиком ветерок колыхал большой белый зонт от солнца. Душно пахли цветы в больших кадках, расставленных вдоль перил. Анатолий по старой привычке заказал мате.

— Ты сильно изменился. Уже не тот юноша, каким мне запомнился еще по Львову. — Ланге покачал головой. — Все мы не молодеем… — Он вздохнул и рассмеялся, похлопав собеседника по плечу. — Ну не будем предаваться унынию. Нам предстоит большая работа, а времени на все про все — неделя. По счастливому стечению обстоятельств, я оказался здесь по просьбе нашего шефа, — он многозначительно приподнял бровь. — Совсем по другим делам. Налаживаем контакты. Ну, впрочем, неважно…

Кондратюк подумал, что возрождение Германии начнется с этого — когда гонцы от ныне урезанной Германии, поверженной Германии, разъедутся по разным странам мира, собирая осколки нацистской империи воедино, подавая сигналы к возвращению, воссоединению. Какое кривое зеркало будет собрано из тех осколков? Кто и что в нем отразится? Четвертый рейх или нечто совершенно новое?

— У нас будет неделя, — повторил Ланге. — Дольше не стоит тебе пропадать из поля зрения советских товарищей. Явишься в посольство, сообщишь о бегстве из США. Потом тебя отправят в СССР. Чтобы ты мог взаимодействовать с нами безопасно, нельзя допускать никаких прямых контактов с американцами, только через нашу агентуру, о создании которой мы позаботились еще в годы войны. Всё через них. Они в свою очередь, если и станут передавать сообщения через американцев, то твои послания будут анонимны и зашифрованы. Мы оставили за собой возможность иметь агентуру, не связанную с американской. Это имеет смысл и в плане безопасности, чтобы, так сказать, не складывать яйца в одну корзину, потому американцы не возражали. За неделю тебе придется многое запомнить.

Он заметил, как помрачнел Анатолий, и подбодрил:

— Сейчас для тебя начинается не только новый этап, но и, по сути, основное, самое главное задание. То, к чему мы стремились. Попасть в Советский Союз, легализоваться. Не через концлагерь, — уточнил Ланге. — С возможностью занимать хорошие должности в серьезных научных или политических заведениях. Поначалу, и не один год, как я считаю, тебя будут проверять и не доверять. Надо выждать, набраться терпения и не пытаться форсировать. Зная твой нетерпеливый характер… — Ланге поднял в предупреждающем жесте руку. — Ну есть такое, уж я знаю. Опасаюсь, что годы не охладили твой пыл. Будь поспокойнее. Не форсируй, не надо сумасбродства.

Ланге испытывал симпатию к Анатолию, считая его человеком одаренным, но не мог избавиться от чувства некоторого разочарования. Такой уж ему «материал» достался.

Разведчик должен быть инициативен, но довольно спокоен и нейтрален во многих отношениях, чтобы подстраиваться под собеседника, под переменчивые обстоятельства. Анатолий обладал инициативностью, но его часто захлестывали эмоции, мало того что сильные, но и порой неуместные. Этот «захлест» проскальзывал даже в тех донесениях, которые Эрик передавал из Штатов. Иногда его информация граничила с пустым бахвальством. В ГеленОрге, а затем и в BND мирились с его выходками, понимая, что имеют дело не с кадровым офицером, а воспитать нового агента, готового на высоком уровне работать в научной сфере, им удастся еще нескоро.

По набережной Шевченко шел мужчина в замшевой бежевой импортной куртке, с шейным шелковым платком, выглядывающим из-под воротника темно-коричневой рубашки. Глаза его закрывали солнцезащитные очки. Одним словом, иностранец.

Действовал Кондратюк в строгом соответствии с указаниями, полученными от Тихонова. И это тоже фиксировалось психологами КГБ.

Но для руководства мотивация доработки психологического портрета Кондратюка не была решающей, чтобы все-таки дать добро на проведение ложного контакта с фальшивым инициативником — Трофимовым.

— Нам достаточно ваших предыдущих отчетов, — было сказано Сергею. — Вы говорите, проанализировать его немецкий? Вот ваш рапорт о саксонском происхождении его диалекта с убедительными доводами профессора из МГИМО. Значит, анализ его языковых особенностей не убавит, как говорится, и не прибавит. Что еще?

— Речь идет об оперативном мероприятии, — робко напомнил Тихонов. — Если учесть, что Кондратюк, с его слов, участвовал в процедуре вербовки только однажды и то в роли вербуемого, хочется посмотреть, как он поведет себя. Не проявит ли навыков, характерных для разведчика. Что-то вроде следственного эксперимента.

— К чему? Это не станет веским доказательством для суда, что Кондратюк — нелегальный разведчик.

— Вы настаиваете на проведении другого спецмероприятия, — напомнил Сергей. — Я тоже склоняюсь, что это единственная возможность выявить связь Крылова с его хозяевами из ЦРУ. Слуховой и визуальный контроль ничего нам не дали. То есть абсолютно. Крылов довольно спокоен, по контролируемым нами телефонам уже неоднократно говорил своим собеседникам, что его слушают. В таком случае, стоит ли ожидать от него проколов и таких шагов, которые привели бы к разоблачению?.. Так вот, возвращаясь к нашим баранам. Чтобы провести это спецмероприятие, мне необходим близкий дружеский контакт с Кракеном. Я ведь должен буду пригласить его за город, ну вы понимаете… А он давно намекает при наших встречах на свое желание помогать нам не только словом, но и делом. Встреча с фальшивым инициативником как бы сплотит нас и станет поводом пригласить его в дом отдыха на Истру.

Довод подействовал. Санкции майору выдали, и Кондратюк вышел на ложный контакт. Правда, Тихонову незадолго до этого пришлось придумывать убедительную причину своего участия в операции и привлечения к ней именно Кондратюка, для того чтобы обосновать это Анатолию Павловичу. Сергей ведь в самом начале их знакомства говорил Кракену, что планирует работать по контрразведывательному обеспечению ИМЭМО. А теперь что? Смена профиля?

В итоге Трофимова «сделали» сотрудником ИМЭМО, чтобы снять все вопросы. Тогда все встало на свои места. Кондратюк хорошо знает институт, а кроме того, владеет немецким настолько хорошо, что может ввести в заблуждение любого советского гражданина, возжелавшего за деньги и шмотки продать Родину.

Трофимова с удочкой поставили на набережной. Машину со спецтехникой припарковали через дорогу. Наблюдали, снимали, записывали…

Прогуливаясь, Кондратюк приблизился к «рыбаку», горя нетерпением и сам половить рыбку в мутной воде. Не догадываясь о том, что ему в руки попадет не солидный карп и уж тем более не золотая рыбка, а всего-навсего подсадная утка.

— Добрый день, — по-русски, но с более сильным, чем обычно, акцентом, как уславливались, сказал Анатолий Павлович, облокотившись рядом о парапет. — Как рыбка? Клюет? Или башмак на крючке?

— Тут крокодилы скоро клевать начнут. Грязная река, — ответил Трофимов деревянным голосом, очень умело разыгрывая животный страх, сопровождающий обычно реальных инициативников, идущих на первую встречу с будущими хозяевами.

— Очень рад встрече, Алексей, — этим именем представился Трофимов в письме, адресованном в посольство США и якобы перехваченном чекистами. — В своем послании вы написали, что владеете немецким. Мне было бы гораздо удобнее общаться на моем родном языке или английском. Нас здесь никто не услышит.

Трофимов неуверенно перешел на немецкий, хотя по легенде работал на американском направлении в ИМЭМО. Но использовать немецкий Анатолия Павловича попросил Тихонов. «Алексей» стал жаловаться, что уже давно его не продвигают по службе, хотя объем работы очень большой.

— Они все кичатся своим свободомыслием, но никто из них толком не знает, что такое по-настоящему мыслить свободно…

— Несомненно, — кивнул Кондратюк. — Я и по вашему письму понял, что вы человек неординарный и в самом деле недооцененный. Полагаю, и финансово, и в смысле должностного продвижения вы заслужили гораздо больше.

— Да-да! — пылко воскликнул Николай, так что сидящие в машине и слушавшие разговор оперативники буквально покатились со смеху. «Это он о наболевшем», — прокомментировал один из них, покосившись на Тихонова.

— Но ведь вы, наверное, смогли бы восстановить справедливость хотя бы в финансовом плане? — продолжал «Алексей». — А я готов делиться всем, что знаю.

— Ну вы же понимаете, Алексей, нам нужна серьезная информация. Чем вы готовы делиться? Я считаю, что с вашим несомненным опытом не будет затруднений ни в получении интересных сведений, ни в грамотном изложении аналитических справок.

Тихонов слушал слова Кондратюка с вниманием. Он обозначил ему только общее направление в предварительных инструкциях, как говорить, что говорить… Анатолий Павлович импровизировал. И делал это очень грамотно.

Когда Трофимов начал действовать, как они договаривались еще вчера в своем кабинете на Лубянке, Кондратюк и вовсе замер, обратившись в слух. А Николай затронул тему весьма актуальную в то время, — проблемы двустороннего разоружения СССР и США:

— Два месяца я был в составе делегации. Мы ездили по научным и университетским центрам. Так вот я видел некоторые отчеты, в том числе и руководителя нашей делегации. Они все как один написали, что политика американцев направлена на усиление жесткости и даже агрессии по отношению к СССР. Как они пишут, это обусловлено тем, что Советский Союз не сбавляет обороты по наращиванию вливаний в оборону, а наоборот, вкладывает, увеличивает бюджет настолько, что превосходит американский в разы. Возросло влияние СССР в Африке, Юго-Восточной Азии и Центральной Америке, и Советский Союз может вмешаться в тамошние конфликты, не испытывая дефицита ни в военной силе, ни в вооружении. Вы же понимаете, что, получив такие отчеты, руководство страны пойдет на ужесточение и с нашей стороны. Наверняка детали контрмер я мог бы разузнать. Мы же в институте будем анализировать все политические шаги и давать рекомендации, соотносясь с реалиями. Больше всего опасений у Штатов по поводу реальной возможности перекрытия Советским Союзом поставок нефти из Персидского залива.

— Очень любопытно. Однако, как вы понимаете, в Штатах и так знают, что думают они сами. А вот как будут реагировать здесь — это и в самом деле любопытно. Но есть некоторые формальности, которые нам с вами необходимо соблюсти. Что-то вроде анкеты, короткого опросника. Чтобы знать о вас побольше, чтобы и нам комфортно с вами работалось и, главное, вам с нами — безопасно и удобно. Да, и вот то, о чем вы настоятельно просили, — приблизившись вплотную к Николаю, Кондратюк опустил в его карман конверт с деньгами.

Тихонов уже успел узнать Кондратюка довольно неплохо. Анатолий Павлович не всегда контролировал свой природный авантюризм. Необычность ситуации, оказанное доверие после отсидки в колонии — все вкупе могло вызвать эйфорию и потерю бдительности. И Сергей дождался такого всплеска, вроде бы незначительного, но о многом сказавшего майору.

— А вот если вы начнете в свои отчеты внедрять некие идеи? Ну например, что в такой атмосфере тревожности со стороны Штатов лучше Союзу пойти навстречу, быть лояльнее на просьбы о дополнительных сокращениях вооружений. Выжидать в ответ на наращивание вооружений Штатами. Ссылаясь на то, что США и сами отступятся, поскольку дорого и нецелесообразно стратегически.

Трофимов не растерялся. Не выходя из образа, придерживая карман с деньгами, словно деньги могли исчезнуть так же внезапно, как и появились, он с готовностью закивал:

— Это можно, я и сам предполагал именно такой вариант развития двусторонних отношений по этому вопросу.

Они условились о дальнейшем способе связи и о времени и месте встречи. Оба понимали, что встреча не состоится. Кондратюк понял со слов Тихонова, что инициативника Алексея арестуют в ближайшее время. А Трофимов знал другую правду. И подумал, что Тихонову теперь предстоит неприятная и трудная миссия, которую придется выполнить как логическое продолжение сегодняшнего контакта.

— Он действовал по четкой схеме вербовщика всех времен и народов, — выдал свое первое впечатление Трофимов, через несколько минут добравшись до рафика технической службы, где его ждал Тихонов. — Создать чувство безопасности, посочувствовать, твердить о недооцененности, дать выговориться, слушать с сочувствием и пониманием, ну и лесть — царица всех вербовок. Я проникся к нему почти ласковым чувством привязанности, — пошутил он. — Хотелось его обнять, прижаться к его груди и расплакаться…

— Потом поплачешь, когда перед руководством предстанешь. А пока отдай бабки. Они вообще-то подотчетные.

— Я только вошел в образ предателя, — вздохнул Трофимов, вытаскивая из кармана конверт с деньгами.

Когда они вернулись на службу, настроение у обоих находилось на спаде.

— Что скажешь? — Николай высыпал карандаши из стакана на стол и сосредоточенно их катал. Они издавали звук, как трещотка.

— По-моему, ты сам все сказал еще в машине. Подспудное невольно вылезло у Кракена наружу.

— Что за нелегал, если не может контролировать себя? Тем более знает о том, что каждое его слово записывается и не исключено, что анализируется контрразведкой.

— Не скажи… Он немолод, годы прошли, а навыки, полученные в молодости, остались. Он может ими пользоваться даже неосознанно. Подождем заключения экспертов. Но это мы понимаем, а сторонний наблюдатель скажет — просто вежливый человек. А то, что из совокупности наших наблюдений вырисовывается вполне конкретная картина, суд не оценит. Ты не заметил, не почувствовал, что Кондратюк напрягся во время вашей встречи? Ты не перегнул палку? — Тихонов прошелся по кабинету, взял графин с водой, стоящий на крышке сейфа Ивана Иваныча, налил немного в стакан. — Все-таки я наблюдал вас на расстоянии, а ты непосредственный участник.

— Кажется, нет, — покачал головой Николай. — Теперь выждем немного, чтобы он успокоился, эмоционально стабилизировался после сегодняшней встряски, и тогда сможешь пригласить его в дом отдыха.

— Санкция будет нужна от самого председателя. А ее еще получить надо. Да и подготовиться.

Поплавок на поверхности воды застывал, но от легкого ветра то и дело шла зыбь по воде, и тогда красно-синий поплавок начинал, словно кривляясь, приплясывать. Сентябрьское солнце растворилось в воздухе, и лучи струились, перемежаясь с паутинками, висевшими в пространстве, поднимавшимися с травы, срывавшимися с деревьев, — паукам они уже без надобности. Те расползались по укромным уголкам до весны, когда придет время снова плести свои сети.

Тихонов сидел на раскладном стульчике метрах в двух от Анатолия Павловича. Тот в смешной старой шляпе выглядел заправским рыбаком. Поплевывал на червяка, бормотал что-то. Поглядывая на него искоса, Сергей удивлялся, как сохранились эти залихватские повадки русского мальчишки у человека, проведшего большую часть жизни на Западе? И все-таки…

Сергей бы с большим удовольствием проводил время на своей даче. В тепло натопленном доме, с Надей и уже двумя детьми — у них родилась дочка Люся. Но Надя с младенцем не рискнула бы отправиться сейчас за город. Там нет городских удобств…

И сентябрьская дача оставалась лишь в мечтах. С грибами в корзинке на крыльце, с гроздьями рябины, сохнущими на подоконнике, с опавшими яблоками в седой траве от холодной уже росы. С еще дедовым самоваром, который растапливали во дворе лучинами.

Тихонов любил священнодействовать над этим древним начищенным сооружением с витыми ручками и кривым, чуть набекрень, носиком. Сергею нравился запах самоварного дымка, вид самовара, и задумчивый гул, и бульканье внутри его блестящего объемного чрева.

«А Маша чаю, чаю наливает», — вспомнил он напевающего резидента. Мысли у Тихонова плавно перетекали от одной к другой, неторопливо, вязко, как холодная вода Истры, расслабленно настолько, насколько позволяла обстановка. Это было расслабление перед началом активных действий.

Три дня у Сергея есть на все про все. Уже подъехали сотрудники технического управления, обосновавшись в соседнем номере.

Сегодня утром Тихонов увидел и психолога, с которым встречался накануне спецмероприятия, — серьезного, лысоватого и полноватого мужчину. Не в деловом, а спортивном костюме, он выглядел командировочным, какие встречаются в поездах дальнего следования. Они унылые, как правило, язвенники, неготовые разделить дорожную алкогольную компанию, пьющие кефир, купленный на полустанках, и поедающие вареные яйца, заготовленные женой в каких-то неимоверных количествах в дорогу.

За завтраком доктор Станислав Михеевич сидел за соседним столиком и в самом деле пил кефир. Покосившись на него поверх плеча Кондратюка, сидевшего напротив, Тихонов суеверно захотел постучать по столешнице, чтобы не понадобилась помощь этого Михеевича.

Теперь на рыбалке Тихонов думал о вечере — как все пройдет?

Кондратюк с большой охотой согласился поехать в дом отдыха. Да и повод для поездки, который легендировал Тихонов, был более чем благовидным. Якобы он получил государственную награду и хочет ее обмыть вместе с симпатичным ему Анатолием Павловичем.

В доме отдыха проводила выходные довольно рафинированная публика — иностранцы из дипломатических миссий, наши мидовские, научные работники высокого ранга. Кондратюк чувствовал себя польщенным.

Накануне отъезда в дом отдыха Трофимов огорошил Сергея сообщением, касавшимся их дела косвенно, но насторожившим их обоих.

Николай по наитию поинтересовался, каким образом сложилась обстановка в ИМЭМО по поводу той ситуации, которую он подсветил Кондратюку во время их ложного контакта.

— Я прочитал аналитические справки их сотрудников, написанные по итогам той командировки в Штаты. О ней я говорил Кракену, помнишь?

— Ну! — поторопил Тихонов.

— Представь, они написаны так, словно их надиктовывал им Кондратюк. И про необходимую лояльность на просьбы Штатов о дополнительных сокращениях вооружений. И о выжидательной позиции. И финансовые выкладки, доказывающие, что Штаты сами откажутся от наращивания из-за нехватки денег и надо просто подождать. Знакомо? А?

— Да, что-то… — Тихонов задумчиво потер лоб. — А что если спросить у Кракена? Так, впроброс, в качестве шутки? Мол, представьте, Алексея мы арестовали с вашей помощью, а ваши советы все равно воплощаются в жизнь.

Трофимов прикинул варианты и покачал головой.

— По-моему, слишком велик риск. Ну допустим ты по его реакции, по его физиономии догадаешься, что он передал ЦРУ историю с контактом с инициативником, устроенную по просьбе чекиста, и о содержании того разговора. Допустим. А все же доверие между вами из-за таких вопросов-намеков может пошатнуться. Игра не стоит свеч. А волнует меня больше другое. Кондратюк под плотным нашим контролем. Как, черт возьми, он выходит на связь с Центром?!

— А тебе не пришла в голову другая мысль? — Тихонов ослабил узел галстука. — Мы ведь использовали реальные сведения про ИМЭМО, иначе работавший там Кондратюк мог нас разоблачить. Так вот, есть еще кто-то в институте, кто нечист на руку. Надо сориентировать тамошних коллег. Пусть работают внимательнее. А Кондратюк мыслит в русле американской политики и их указивок, которые он получал от ЦРУ, когда жил еще там и был с Крыловым на связи. Все-таки совпадение.

— Или он выходит на связь со своим Центром каким-то немыслимым и неизвестным нам способом, — с сомнением сказал Трофимов. — Многое покажет предстоящее спецмероприятие.

— Я бы не возлагал на это такие большие надежды. Инструкции психолога не вызывают у меня доверия. Он не высказывался однозначно насчет характера Кондратюка и как к нему подобраться.

Чтобы получить эти инструкции психолога, Сергею тоже понадобилась санкция руководства, ведь Станислава Михеевича пришлось посвятить в материалы разработки Кондратюка. Психолог знакомился с ними пару дней. Наконец позвонил Тихонову и назначил встречу.

Психолог, когда к нему пришел Тихонов, показался Сергею озадаченным.

— Ну чем вы меня порадуете? — не слишком рассчитывая на помощь, спросил Тихонов.

— Я тут прикидывал, анализировал записи ваших бесед с объектом разработки, — сказал психолог. — Вас интересует, есть ли у него уязвимые места, чтобы вывести его на откровенность, чтобы он непроизвольно рассказал о том, что скрывает? Но я вам так скажу, он сильный, волевой, крепкий орешек. С ним вам будет непросто.

«А то я не заметил! — подумал возмущенно Тихонов. — Тоже мне ученый муж!»

— Всю ночь не спал, просчитывал варианты, — Михеевич потер красные глаза. — Он отказывается от крепкой выпивки. Значит, это у него наверняка слабое место. Боится расслабиться. Учитывая, что ваш объект по природе человек амбициозный, он наверняка болтлив в состоянии алкогольного опьянения и начнет активно бахвалиться. Его слова надо будет фильтровать, отсеивая то, каким он себя видит в своих фантазиях. Но это уже моя забота. Ваша задача напоить объект и начать легонько провоцировать. Подначивать. Дескать, он не так уж хорош, как расписывает. Слабоват для суперагента. И все в таком духе. Я тут для вас набросал несколько вариантов подобного давления на его психику, ослабленную алкоголем.

…И вот теперь, сидя у речки с удочкой, Тихонов понимал, что время «ч» приближается неумолимо. Он прокручивал в голове тот список, каким снабдил его психолог, где перечислялись слабые места объекта. Уже ранним вечером, за очередными посиделками с Кракеном, все случится.

— Сергей Степаныч, — негромко, чтобы не вспугнуть рыбу, окликнул Анатолий Павлович. — Вы что-то задумчивый сегодня. А погодка-то… Золотая осень! Где я только в Штатах не был, а там много разных климатических зон, а такого особенного покоя и тишины не ощущал. Наверное, потому, что к звукам нашей природы, наших насекомых и птиц мы привыкли с детства, и ухо воспринимает их как память сердца, с удовольствием.

Их восприятие окружающего во многом совпадало, и это вызывало у Тихонова раздражение и почти детское желание возразить назло. Он промолчал и кивнул, делая вид, что увлеченно наблюдает за поплавком.

— По-моему, рыба отправилась на зимние квартиры, — через несколько минут бессмысленного сидения у воды заметил Кондратюк. — Я вам признаюсь, как это ни прискорбно, я стал с возрастом мерзлявым. Может, вернемся в теплое помещение? Предоставим рыб на волю судьбы и в распоряжение их рыбного бога.

— Согласен, — поежился Тихонов. — Нам в местном ресторане и так нажарят лещей. В доме отдыха есть более умелые и удачливые рыбаки. Ну и наконец, обмоем мою награду.

Хотя Анатолий Павлович предпочитал водке вино, придуманный Тихоновым и одобренный руководством повод не подразумевал отказа.

— С удовольствием, — потер ладони Кондратюк, поднимаясь и складывая стульчик. Он потянулся, раскинул руки. — А хорошо, что вы меня пригласили! Я думал, в вашей конторе так — попользуетесь и забудете. Ан нет! Мы с вами во многом родственные души. Я ведь вам предлагал уже быть нашим с Юми названным сыном. Мое предложение в силе.

— Да бросьте, Анатолий Палыч, мы уже говорили об этом. — Тихонов затылком чувствовал, как где-то поблизости их слушают оперативники. — Будем дружить, но без коммерческих оснований. Бросьте вы ваши американские замашки!

— Ладно-ладно, не обижайтесь! Я ведь от души предлагаю.

Поскольку рыбалка была дневной, а не утренней, они решили устроить поздний обед, плавно переходящий в ужин. Разошлись по своим номерам переодеться, привести себя в порядок. Анатолий Павлович захотел принять горячую ванну. Тихонов сказал, что займется тем же, но вместо этого зашел в соседний со своим номер, условно постучавшись.

В довольно просторной комнате места свободного не было — аппаратура, люди. Но без суеты и толчеи — каждый знал свое место. Друг другу не мешали. В углу около плотно зашторенного окна в кресле дремал доктор Михеевич.

На двух экранах мониторов, стоящих перед одним из оперативников, комнаты номеров Кондратюка и Тихонова.

— Ну что тут? — слегка волнуясь, спросил Сергей. — Готовы?

— Вы бы здесь не светились. Мало ли что, — заметил оперативник, замерший у мониторов. — У нас-то все в порядке, а вы нервничаете.

— А ты бы не нервничал? — пробормотал Тихонов.

Сергей предложил Анатолию Павловичу поужинать в своем номере.

— А нам принесут в номер? — слегка удивился Кондратюк.

— А почему бы и нет? Если вежливо попросим, — улыбнулся Тихонов, давая понять, что чекистам тут не то что согласятся принести, но и бегом прибегут. — Будем себя чувствовать вольготно, говорить, не опасаясь, что нас услышат. А то группа из посольства Франции так и сверлила нас вчера глазами. Излишне любопытствуют.

— Их разве не сопровождают ваши люди? — с ответной улыбкой спросил Кондратюк.

Тихонов только руками развел, не отвечая ни да, ни нет.

Они переставили невысокий столик, стоявший у стены, и расположились около него в креслах. На столе на большом блюде лежали несколько жирных, румяно запеченных лещей в обрамлении зелени. Помидоры и огурцы, фигурно нарезанные в салатничках, белое вино в ведерке со льдом, водка, боржоми. Официант, присланный в номер, даже ухитрился изобразить подобие сервировки на небольшом столике. Все выглядело аппетитно, особенно после бессмысленного сидения на стылой реке с удочкой. Тут была еще и икра, оливки, соленые огурчики, бочковые, полупрозрачные и хрустящие. А в графине с легкой кремовой пенкой поверху запотевал квас. В центре дымился печеный картофель, разрезанный вдоль на половинки и присыпанный укропом. Поверх картофельных долек растекались таящие стружки сливочного масла.

— Такое великолепие — глаз радует, — потер ладони Кондратюк, принимая рюмку с водкой из рук Тихонова. — За вашу награду. Чтобы не последняя!

Для натуралистичности Тихонову выдали орден Трудового Красного Знамени, который он опустил в свою рюмку водки. Поскольку стопка была маленькая, колодка, обтянутая голубой с синей полосой лентой, свисала снаружи, а над уровнем водки в рюмке на красном флаге виднелась надпись «СССР». Руководство, санкционируя это мероприятие, намекнуло, что в случае удачи этот орден станет реальностью для Тихонова.

— За наше общение, за нашу дружбу, за дальнейшее сотрудничество! — провозгласил вдогонку Кондратюк.

Они какое-то время ели молча, стараясь не подавиться костями леща. Затем завязался привычный разговор, перемежаясь новыми тостами. Разговор съехал на те же авантюрные рельсы, проложенные Кондратюком с самого начала их знакомства. Его демагогия уже успела поднадоесть. Подогретый алкоголем, он говорил еще более пылко.

— Американцев надо наказывать за их самоуверенность. Сколько с ними общался, раздражало больше всего именно это — нарциссизм. Нам с вами надо провернуть что-нибудь с американскими дипломатами, вызвать их на встречу. У них там все шпионы! Спровоцировать. Подкинуть письма, как я подкидывал их вам в посольство в США, и задержать тех, кто придет на встречу. Можно такую бурю поднять…

— Ну, Анатолий Павлович, не мне вам объяснять, что в нашем деле даже мелкий дождичек уже может нарушить равновесие и вызвать неконтролируемый ураган. Нет, нам буря ни к чему. Шаткое равновесие лучше. А то и наших начнут дергать во всех посольствах мира, терроризировать. Американцы и так этим грешат. А поскольку имеют влияние почти на все европейские государства, те начнут трепать наших дипломатов.

— Вот из-за этой осторожности все наши беды! Вы не подумайте ничего такого, я ведь любя критикую. Мы могли бы стать не просто ядерной державой, которую все боятся, но и по-настоящему мировым лидером.

— А нам это нужно?

— Вы знаете, Сергей Степаныч, я поначалу работал в НИИ химической промышленности, — вкрадчиво сказал Кондратюк. — Так вот то, как у нас не ценят специалистов, я отнюдь не о себе говорю, это поразительно. Разбрасываются кадрами, душат инициативу. Замордовали партсобраниями и всякой ерундой, которая отрывает от основной работы научно-исследовательского института. Разве вы не согласны?

— Насчет необходимости партсобраний? Не уверен. Нужно поддерживать боевой дух, если можно так выразиться, — это да. Не пустой болтовней, конечно, в которую зачастую превращаются собрания, а чем-то существенным, вдохновляющим. В последнее время из-за того, что многое стало профанацией серьезной и конструктивной деятельности, и развелись сомневающиеся.

— Диссиденты?

— Ну и эти тоже. Как грибы после дождя…

— Вот потому я и перешел в ИМЭМО. Мне кажется, в нашей стране с этого надо начинать — пересмотреть многие постулаты, подходы к различным вещам, брать у Запада лучшее, не стесняться этого, но не забывать о своих интересах. И быть более решительными во многих отношениях. Есть у нас эта черта — принижаем себя, боимся быть жесткими и даже жестокими. Американцы ни на кого не оглядываются, действуют так, как им взбредет в голову. Правильно или неправильно — все равно.

— И вы считаете, это путь для Советского Союза? — покачал головой Тихонов.

Количество выпитого давало о себе знать. Сергей чувствовал, что пора бы принять капли, которыми его снабдили, чтобы уменьшить степень опьянения и мыслить здраво. Помог Кондратюк.

— Извините, я на минутку. — Анатолий Павлович встал и вышел в туалет, дверь в который выходила в коридорчик рядом с входной дверью.

Сергей торопливо накапал в стакан с водой несколько капель и залпом выпил. В голове заметно прояснилось.

Вернувшись, Кондратюк какое-то время рассуждал о том, что ИМЭМО разочаровало его еще больше. Все провокационные речи Анатолия Павловича были направлены в конечном счете либо на то, чтобы вызвать чекиста на откровенность, либо Кракен прощупывал почву для вероятной вербовки контрразведчика. Эти речи были уже на грани фола.

В дело пошла вторая бутылка водки. Наконец солидный возраст Кондратюка и количество выпитого начали приносить результат. Язык у Кракена уже заметно заплетался. Свою речь он все больше пересыпал матерными ядреными словечками, все меньше контролируя сказанное. Как и говорил психолог, это будет первым звоночком, что пора начинать провокации. Выводить объект на разговор о Крылове, а затем напоить Анатолия Павловича до беспамятства. Чтобы он забыл, о чем его расспрашивали.

Но Сергей решил не торопить события, чтобы собеседник дошел до нужной кондиции. Подливал ему снова и снова. Теперь уже Тихонов опять начал пьянеть. И на этот раз сам вышел в туалет, чтобы выпить еще чудодейственных отрезвляющих капель.

Когда он вернулся в комнату, Анатолий Павлович был даже слишком оживленным, похоже, утратив критическое восприятие действительности.

— Сергей Степаныч, пойдемте гулять, — порывался он встать. — Или нет, лучше в ресторан! Что мы здесь сидим как два бирюка?! Пусть все видят, как мы проводим время, нам ведь нечего скрывать! Как там у Маяковского? «Читайте, завидуйте, я гражданин Советского Союза».

Тихонов его усадил обратно в кресло и спокойно негромко уговаривал:

— Нет, не стоит, Анатолий Палыч, останемся тут. На улице холодно, а в ресторане шумно. Чего мы там не видели?

— И все-таки пойдемте на улицу! Прекрасная московская осень. Деревья в золоте! — на Кондратюка явно напал стих.

Он снова попытался вскочить, но, хоть и с трудом, Сергей удержал его.

— Мне здесь нравится гораздо больше. Не стоит нам выходить, — уговаривал Тихонов разбушевавшегося подопечного.

— Ну что сидеть? Нас ждет столько всего интересного там, на улице. Давайте все-таки в ресторан! Ну пойдемте…

После четверти часа таких эмоциональных всплесков Анатолий Павлович вдруг выдохся. И кажется, начал даже задремывать.

Тихонов его растормошил, налил ему боржоми.

Операция вступала во вторую фазу. Решающую, из-за которой все и затевалось.

Кондратюк впал в состояние вялости. Сильно пьяный, он стал безвольным, похожим на амебу. Глаза у него словно остекленели, и смотрел он будто бы сквозь Сергея. Провоцировать его уже не имело смысла. Он совсем осоловел.

Теперь Сергею предстояло задавать вопросы. Психолог наставлял его не задавать главные вопросы в лоб, заходить издалека, на случай если Кондратюк был обработан психологами ЦРУ. Тогда подобные вопросы да плюс алкоголь могли вызвать у Кракена эмоционально-психологический срыв. Блоки могли возникнуть в мозгу Кондратюка и из-за привычки скрывать свою сущность многие годы.

— Анатолий Павлович, — привлек его внимание Тихонов. — А вы Крылова помните?

Кондратюк отвечал монотонным голосом, как сквозь сон:

— Да.

— А когда вы с ним познакомились?

— Я же вам рассказывал, — заплетающимся языком он еле складывал буквы в слова. — Когда письмо передал.

— Вам нравится Олег Данилович?

— В общем, нормальный мужик. Трепло только…

— Почему трепло?

— Из тюрьмы меня не вытащил, — промямлил Кондратюк.

— А может, он агент ЦРУ?

После небольшой паузы:

— Нет. Он же ваш… Вроде…

А дальше вопросы пошли по кругу, и каждый круг, сужаясь, подходил к фигуре Крылова все плотнее и плотнее.

В какой-то момент Кондратюк жалобно сказал:

— Сергей Степаныч, мне в туалет надо.

Самостоятельно передвигаться Анатолий Павлович уже не мог. Позвать на помощь незримо присутствующих оперативников было нельзя по инструкции.

Пришлось Тихонову тащить его на себе. Высокий, полный, да к тому же обмякший от выпитого, Кондратюк показался невероятно тяжелым. И хоть молодой и физически крепкий Сергей был почти одного с ним роста, он едва не надорвался.

Затем вернулся к расспросам. Тихонов не слишком утруждал себя подходами издалека, как просил психолог. Старался говорить коротко, чтобы до пьяного быстрее доходило.

— Вы передали одно письмо?

— Нет. Два. — Кондратюк с трудом поднял руку и показал два пальца.

— Почему вы решили это сделать именно в пятьдесят девятом году?

Пауза. На лице его ничего не отражалось. Он словно спал с открытыми глазами.

— Я не знаю. Я хотел и написал. Думал, что смогу помочь.

— Где вы встретились с Крыловым?

— В посольстве в Вашингтоне.

— А до того вы его видели?

Снова Кондратюк помолчал и все-таки ответил:

— Нет.

Этот сомнамбулический диалог длился около часа. Тихонов в процессе еще несколько раз давал Кракену выпить водки.

После очередной рюмки Анатолий Павлович откинулся на спинку кресла и крепко уснул.

Тут же в комнате появился психолог. Он не опасался, что Кондратюк проснется. Тот храпел как боров. Станислав Михеевич осмотрел спящего и посчитал пульс.

— Лучше будет отнести его в соседний номер. Проснется у себя, меньше будет волнений для него и вопросов.

— Перекройте коридор, — попросил Тихонов, обращаясь к оперативникам, сидевшим за мониторами, зная, что его слышат.

Ему снова пришлось нести Кондратюка, правда, на этот раз хотя бы помог доктор. Вернувшись в свой номер и дождавшись, когда официант уберет со стола, Тихонов повалился на кровать и уснул. Все же выпил он прилично. Свою работу Сергей сделал.

Теперь ответы Кондратюка будет анализировать психолог.

На следующий день Кондратюк проспал до одиннадцати, а когда появился в номере у Сергея, выглядел смущенным и сонным.

— Кажется, я вчера перебрал, — сказал он. — Я не безобразничал?

— Да все нормально было, — искренне удивился Тихонов. — Посидели, поели, обмыли орден, а потом вы ушли спать. Может, давление подскочило? Хотите я позову врача, он смеряет?

Анатолий Павлович отмахнулся и засмеялся:

— Вот же, ввели старика в искушение! Не пил так, наверное, со студенческих лет, когда еще в Америке учился.

— Вывод неоднозначный. — Трофимов снова пробежал глазами заключение экспертов. — Выходит, что Кондратюк неискренен. Что-то скрывает.

— Но как?! — хлопнул по столу Тихонов, сидевший на своем месте в кабинете на Лубянке. — Он лыка не вязал. Я его в туалет таскал, как младенца. А младенец-то за сто килограммов. Центнер живого веса… Как? Неужели ему так в США промыли мозги?

— Я знаю только одно: руководство планирует повторить мероприятие. Попроще лицо сделай! Я ведь не смогу тебя заменить, если бы и хотел. И вообще, может статься, что Кракен и в самом деле не знал о подноготной Крылова, если предположить, что они оставались в неведении друг о друге. Хотя Крылов знал наверняка, что Кракен — фигура подставная.

— А их переглядывания в камере для допросов? Убедились, что не сдадут друг друга? Что-то вроде ты — мне, я — тебе? Если Кондратюк и не знал наверняка, то догадывался. Вот отсюда и неуверенность в ответах, кажущаяся неискренность. Но что нам даст повторная процедура?

— Предстанешь перед ясными очами Ивана Алексеевича, у него и выспрашивай! Он уж тебе ответит, — хмыкнул Николай. — Вымотала меня эта история. До печенок-селезенок…

— Да уж, — вздохнул Тихонов, — ходим, как ежики в тумане. Я с сыном смотрел мультик… Вот и мы также. Вдруг кажется, что выступает что-то дельное из тумана, приглядишься, а это зад лошади.

— Я тут кое-что разузнал. Оказывается, Крылов просил за Кракена многих влиятельных, уважаемых людей. Значит, все-таки хотел освободить.

— А я догадываюсь, почему бегал и просил. Не из жалости к персоне Анатолия Павловича. Просто понял, что пятки горят. А оправдают Кондратюка, у Крылова камень свалится и с души, и с биографии. С Кракена для него камнепад и начался. Вопрос, когда засыплет окончательно? Пока ему удается отмахиваться. То отпрыгнет, то увернется.

Через месяц спецмероприятие повторили. В том же доме отдыха, в том же составе оперативной группы. «Не хватало цыган и медведя», — грустно пошутил Тихонов, вернувшись из Подмосковья.

Сергей уже предчувствовал не то чтобы неудачу, а то, что не дадут возможности довести дело до логического завершения. Снова раскроется зонтик над головой Крылова. У него этих зонтиков целый арсенал в виде высокопоставленных чиновников, включая покровительство Горбачева. С началом перестройки и раздрая, царившего в стране, многое усугубилось. Все рвались — кто в лес, кто по дрова. Вроде все ясно, сомнений нет, а результат на нуле.

После спецмероприятия Тихонов и Трофимов получили заключение психологов, подтвердившее первичные выводы: Кондратюк не договаривает, есть психологические блоки, не позволяющие ему даже под воздействием алкоголя, а это сильный расслабляющий фактор, быть искренним. Он, очевидно, избегает давать ответы, способные навредить ему.

Ниточка, ведущая к Крылову через Кондратюка, обрывалась в руках.

Генеральская «Волга», за которой велось наблюдение, проезжала каждое утро по одному маршруту. Наружное наблюдение докладывало, что этот маршрут довольно странный, ведь Крылов делал большой крюк, чтобы доехать на работу.

По указанию Тихонова этот маршрут изъездили вдоль и поперек. Искали причины, по которым Крылов ездит именно здесь, анализировали места, где он притормаживает. Сергей считал, что где-то на этом маршруте генерал считывает парольный знак от своих хозяев-американцев, либо от агентов, возможно, от Кондратюка. Сопоставляли с маршрутами Кракена, не пересекаются ли они с путями-дорожками Крылова. Пересечений, как нарочно, было довольно много. Крылов, зная методики контрразведки, понимал, что его связь с Кондратюком станет очевидной, если таких точек пересечения будет слишком мало. Поэтому Анатолий Павлович, да и сам Крылов много ездили по городу.

…В один из осенних дней Крылов добирался на службу и, остановившись у светофора, краем глаза заметил то, что не видел долгие годы, пока Кракен сидел: метку на верхней черной плитке кафеля, которой был облицован парапет вокруг подземного перехода — нарисованное белым мелком солнышко.

Для Крылова этот парольный знак был запасным — от агента Кракена. Основной, от ЦРУ, он проверял в другом районе Москвы. Мимо мест, предназначенных для нанесения парольных знаков, генерал проезжал в определенные дни, регулярно. Хотя американцам успел дать понять, когда началась по нему плотная разработка, что пока он затихнет на какое-то время. И церэушники его не беспокоили, оценивая степень риска потерять ценного агента как чрезвычайно высокую.

Кракен вызывал Крылова на срочную встречу утром следующего дня.

Утром накрапывал дождичек. Потом выглянуло солнце, осеннее, ностальгически прощальное, уже не такое яркое, освещая двор дома у Воронцовского парка и желто-оранжевые листья, налипшие на асфальт и на лобовое стекло старенькой «Волги» Кондратюка. Наружное наблюдение позевывало и потягивалось в своей машине, когда вдруг заговорила рация наружного поста наблюдения. «Объект вышел. Двое».

— Это куда это они намылились? — оживился оперативник на заднем сиденье. — С собакой он всегда один гуляет. Гляди-ка, вдвоем, с корзинкой, как для пикника. Вот что значит американцы — все у них культурненько!

— Отставить разговорчики, — скорее задумчиво, чем сердито осадил его старший группы. — Что прослушка, ничего не говорили об их планах на сегодня?

— Вроде никуда не собирались, — пожал плечами оперативник чуть обиженно.

…В это же время, как обычно, Крылов выехал на службу. Ехал по тому же маршруту. За рулем был его водитель. На мгновение, как всегда, «Волга» выпала из поля зрения наружки, проехав через арку дома — тут шофер генерала обычно срезал угол, чтобы не стоять долго на светофоре. Этим двором ездили многие — ничего подозрительного. Наконец наружное наблюдение снова увидело машину Крылова. Шторки на заднем стекле и на двух задних боковых не позволяли рассмотреть сидящего внутри генерала.

«Волга» доехала до места службы Крылова. Но из нее никто не появился. Тогда оперативники заподозрили неладное. Когда шофер вышел и запер дверцу, стало еще подозрительнее.

Посланный к машине оперативник увидел, что никого в салоне нет. Крылова упустили…

Кондратюки, весело переговариваясь, сели в свою машину и поехали в сторону Московской кольцевой дороги. И корзинка для пикника, и выбранное ими направление говорили о том, что они едут за город. Логично было, что перед долгой дорогой Юми заехала на бензоколонку пополнить бак.

На выезде с бензоколонки густо росли кусты и стоял бетонный куб — резервуар с песком. На мгновение «Волга» пропала из поля зрения наружки. Когда визуальный контакт с машиной Кондратюка восстановился, оперативники увидели, что все пассажиры на месте и неторопливо поехали за город.

Как только «Волга» с Юми и машина сопровождения уехали, Анатолий Павлович поднялся с земли и вышел из-за резервуара с песком, отряхиваясь и мысленно посмеиваясь над собой: «Да, старость не радость». Выпрыгивая из машины, он слегка ушибся и почувствовал боль в пояснице.

Однако ему стоило поторопиться. Время контакта нельзя нарушать, и оно к тому же строго ограничено. Необходимо будет успеть на электричку до Загорска с Ярославского вокзала, чтобы Юми подхватила его там в означенном месте, так же незаметно для наружки, как и высаживала.

Крылов сидел на скамеечке в Кунцевском парке и читал газету, когда к нему, прихрамывая, подошел Анатолий Павлович.

Усевшись рядом, Кондратюк искоса взглянул на генерала.

— Что за срочность? — спросил Олег Данилович, сворачивая газету. Взгляд его не выражал ничего, кроме желания побыстрее избавиться от Кракена. — Сейчас не самое хорошее время для встреч. Ты ушел чисто?

— Все в порядке. Вообще-то я хотел предупредить… Ко мне приставили оперативника. Меня пасут очень активно.

— Я знаю. Вот и сидел бы тихо. Твое предупреждение может стать для нас последним, если обнаружат, что ты тоже ушел от наружки.

— И не только предупредить, — зловеще начал Анатолий Павлович. — Почему ты не вытащил меня из тюрьмы?.. Я думал, что ты…

— Почему это я должен был тебя спасать? — перебил Крылов, не повышая голос, но с явной злостью. — Ты вляпался в уголовное дело. Мне и без того вышла боком та наша с тобой беседа в Лефортово.

— Ты в ответе за меня! — не унимался Кондратюк.

— Я ни перед кем не в ответе! И никому ничего не должен. Даже твоим хозяевам, на которых ты работаешь. Они считают, что они мной управляют. На самом деле мне удобно так существовать на сегодняшний день. Они для меня запасной аэродром, не более того. Возникнет возможность заработать больше и устроить жизнь поинтереснее, я их продам за милую душу. Не для того я учился много лет, чтобы ишачить на кого-нибудь. С тобой я имею дело лишь потому, что уважаю немцев. Мне симпатичны арийцы.

Кондратюк взглянул на Крылова с любопытством. Даже запал, с которым он стремился на встречу с генералом, желая ему высказать накипевшее за годы нахождения в колонии, у Анатолия Павловича пропал, когда ему показалось, что Крылов намекает на то, что не против был бы работать и на немцев или даже только на них. Несмотря на влияние ЦРУ в BND, немцы вели свои дела по-своему.

«Ну и жук, — подумал Кракен, — он бы и MI6 продался, помани они его фунтом стерлингов».

Тихонов, получив доклад от наружного наблюдения, и недоумевал, и досадовал одновременно. Упустили Крылова!

Сергей захлопнул папку и тут же торопливо ее открыл, отыскивая рапорт оперативников по наблюдению за Кондратюком в тот же отрезок времени, когда генерал ушел из-под присмотра. Облегчения поиски не принесли. Как было бы все просто, если бы совпало по времени их исчезновение!

Но Анатолий Павлович с женой ездили на машине в Загорск. Их обоих видели в салоне их «Волги» — Юми управляла машиной. Даже спаниеля, который высовывал морду в открытое окно машины, тоже упомянули в рапорте.

«И все-таки зачем Крылов скрывался? Час, его не было целый час, — думал Тихонов. Он захлопнул папку и пристукнул по ней кулаком. — Таились, накручивали круги вокруг генерала, а он у нас под носом вышел на контакт с американцами. Наверняка с ними».

Через две недели Сергею и Николаю было предписано прекратить разработку генерала и выписать постановление о сдаче дела в архив.

В тот день, возвращаясь домой, Тихонов думал подавленно: «Неужели точка? И останется все как есть?»

Обыски проходили в пяти центральных газетах одновременно. Следственная группа (в ее состав входил и следователь КГБ) допрашивала сотрудников этих газет, пытаясь выяснить обстоятельства, при которых сразу в несколько московских газет попала стенограмма выступления Олега Крылова с конференции «Демократическая платформа в КПСС». Главных редакторов этих изданий допрашивали в Главной военной прокуратуре.

Именно в эти годы начинала входить в разведывательный обиход практика работы с агентами в Советском Союзе по схеме: добыча секретного документа предателями, шпонами и внезапная «утечка» в прессе. А новые демократические веяния позволяли руководству газет не выдавать свои источники. И завершающим этапом — возможность широко использовать секретные сведения, так как они уже были преданы огласке.

Следователей, возбудивших дело по статье 75 УК РСФСР о разглашении государственной тайны в связи с публикацией о деятельности КГБ, в первую очередь волновало изъятие оригинала выступления. Они хотели сличить содержание стенограммы с конечным вариантом, уже опубликованным. В разных газетах варианты отличались один от другого. Необходимо было выяснить, кто вносил правку, визировал ли материал в номер сам Крылов. Может, он кого-то присылал?

Одно дело, если стенограмма попала в прессу через третьи лица и кто-то просто воспользовался именем Крылова, и совсем другое, если отставной генерал КГБ сам, с умыслом, передал текст своего выступления для публикации. Напечатать тиражом в несколько сот тысяч или просто выступить перед ограниченной аудиторией — это разная степень тяжести преступления.

Создали комиссию по анализу текста, чтобы понять, есть ли среди изложенных фактов те, что подпадают под перечень, составляющий гостайну.

В чекистском сообществе двух мнений не могло возникнуть — Крылов предатель. И не потому, что обливал грязью Комитет, где прослужил всю жизнь, который обеспечил ему льготы, удобства, дачу, квартиру и многое другое, включая персональную пенсию, — это все-таки моральное предательство, а не то, за что могут посадить.

Но в своем выступлении Крылов говорил, что борьба с иностранными спецслужбами, с радио «Свобода» и со многими другими организациями и политическими, общественными течениями за рубежом — это имитация деятельности, организованная коммунистической партией, как капризы и причуды партийных руководителей, проявлявшиеся на протяжении семидесяти лет советской власти.

Крылов не мог не знать об Олеге Туманове, вернувшемся из-за границы в 1986 году. Засланный в Германию под легендой беглого матроса с советского корабля, Туманов двадцать лет проработал на радио «Свобода», стоял у истоков создания этой организации и регулярно передавал сообщения в Советский Союз, где говорилось о том, что радио «Свобода» напрямую связано с ЦРУ. И вся деятельность радио направлена на подрыв не только строя в СССР, но и на уничтожение России как государства.

Вначале к работе на радио церэушники привлекали эмигрантов, интеллигенцию, мечтавших вернуться в Россию, но не в советскую, а царскую, в страну, существующую уже, по сути, только в их памяти. Но эти люди довольно быстро поняли, что их руками пытаются загребать жар, который в конечном счете не освободит Россию от красной чумы, а спалит ее как таковую. Тогда американцы стали приглашать кого попало. Как сообщал Туманов, это был уже разный сброд — перебежчики, власовцы, предатели мелкого пошиба, полицаи.

И Крылов, разумеется, это зная, вторично в своей речи упомянул радио «Свобода», уточняя, что эту организацию приглашают в СССР и чего, дескать, их бояться? Гласность и демократия! Зачем заниматься контрразведкой, ведь бывший директор ЦРУ Колби приехал в Союз и обеспечивает взаимодействие спецслужб?

Речь Крылова призывала не столько к демократизации, сколько к анархии. Он бунтовал своими словесными выпадами не только народ против КГБ, бывшего на тот момент единственным оплотом власти и порядка, но и армию против Комитета и собственного командования такими эскападами: «Почему на первом плане у нас органы МВД и армия (а не КГБ), несчастная армия, которая вынуждена бороться с собственным народом?»

ЦРУ понимало, сочиняя речь для Крылова, что остается последний островок сопротивления анархии и беспределу. Этот барьер, ослабленный работой предателей, внутренними склоками и распрями, единственный на пути иностранных агентов и шпионов, готовых хлынуть на территорию СССР.

«Дискредитировать!» Вот лозунг ЦРУ, которым оно руководствовалось в начале девяностых и во все последующие годы, и лозунг, который они вручали как знамя «демократии» в руки своим агентам влияния, подобным Крылову.

Они активно формировали общественное мнение путем умелой подтасовки, передергиваний, называя частное общим и наоборот — в тех случаях, когда это было выгодно агентам влияния, а вернее, все тому же ЦРУ, руководившему не только радио «Свобода», но и множеством печатных органов в Европе. Не удалось победить Россию оружием, значит, надо оказывать неимоверное информационное давление, что делали и успешно делают американцы и иже с ними.

…Допрашивали выпускающего редактора отдела одного из изданий, опубликовавших речь Крылова, но уже бацилла псевдосвободомыслия заразила многих. Свобода вскружила голову и казалась такой заманчивой и близкой, когда можно следователю военной прокуратуры или сотруднику грозного КГБ отвечать дерзко, огрызаться и ссылаться на свое право не выдавать источники. Но как бы то ни было, допрос длился почти четыре часа.

В кабинет Тихонова, постучавшись, заглянул Трофимов:

— Сергей Степаныч, есть минутка? Как тебе это? — Николай хлопнул газету на стол перед другом. И тут же увидел такую же газету на крышке Ивана Ивановича.

Сейф вместе с пишущей машинкой «Эрика» перекочевал следом за Тихоновым в его новый кабинет, полученный им в связи с повышением.

— Уже читал, — мрачно подтвердил Сергей. — И даже знаю, что возобновили уголовное дело в отношении Крылова. Я читал, — повторил он задумчиво, — и знаешь, генерал, конечно, человек неглупый, опытный, но то, как составлено выступление, наверняка работа не одного специалиста ЦРУ. Ты обратил внимание, с чего он начал? С Кондратюка!

— Еще бы! — Трофимов схватил газету и зачитал: — «…Я заступился за одного арестованного гражданина, ученого, который по сфабрикованному обвинению был осужден на семь лет и томился в наших лагерях и за которого я нес моральную ответственность, ибо его нахождение в Советском Союзе было связано с моей предыдущей деятельностью…» — Николай что-то поискал в тексте. — А! Вот! «Для справки: этот гражданин был осужден по сфабрикованному обвинению в спекуляции антиквариатом. На самом деле он долгие годы разрабатывался как шпион ЦРУ, но, поскольку подтверждения это не нашло, решили взять не мытьем, так катаньем, что в общем-то достаточно характерно для бывшей моей организации». Да, и вот еще: «В этой связи в 1980 году товарищ Андропов, тогда еще председатель КГБ, направил меня в Ленинград, считая, что я наделал много шума и, пока все осядет, мне надо пересидеть в Ленинграде. Но чтобы я не обижался, меня сделали первым заместителем начальника УКГБ, дали номенклатурное депутатство в Ленинградском областном Совете, кандидата в члены обкома КПСС Ленинграда». Каков мерзавец!

Трофимов швырнул газету на стол так, словно держал в руках жабу.

— Обрати внимание, — Тихонов выглядел спокойнее, хотя и сам сдерживался с трудом, — дважды буквально в одном абзаце слова «сфабрикованное обвинение». Это намеренное капанье на мозг читателя. Какое еще может быть дело, относящееся к КГБ? Только сфабрикованное! И для чего он соврал про спекуляцию антиквариатом? Ведь Кондратюк сел по восемьдесят восьмой. И просидел всего четыре года, вышел по УДО.

— «Наделал много шуму»! — повторил Трофимов. — Как скромно Крылов вел себя в камере для допросов, где встречался с Кондратюком. Помнишь его слова? «Если вы виноваты, я ничего не смогу сделать». И раз ничего не сделал, выходит, Анатолий Павлович и в самом деле виноват. А как тебе его пассаж по поводу «пересидеть в Ленинграде»? Ни намека на то, что его самого разрабатывали как шпиона ЦРУ. Он прекрасно знал, что за ним следят и его слушают и дома, и на службе…

— Он упоминает и письмо, адресованное Горбачеву. Это когда он жаждал уехать из Ленинграда и через Яковенко передал это письмо, в котором писал, что строить новое государство нельзя рука об руку с КГБ. Еще бы, надо же будет внедрять во все государственные структуры американских агентов, а КГБ будет мотаться под ногами. И про пограничников не преминул высказаться — дескать, слишком много их у нас. Читай: надо открыть границы. И еще пассаж насчет плеяды предателей, которых мы вычисляли в восьмидесятые в большом количестве. Он все перевернул с ног на голову. Обвинил КГБ в том, что развелось много предателей. Не сказал, что наши стали работать лучше и потому выявляли за последние десять — пятнадцать лет больше, чем когда-либо. Он это объясняет тем, что обиженных много, потому и массово, шеренгами идут в инициативники, записываются в перебежчики и так далее. И виновата в этом система. А то, что предатели существовали во все времена, он умолчал.

Трофимов прошелся около письменного стола, продолжая коситься на газету:

— Думаешь, удастся в этот раз?

Они переглянулись. Тихонов понял, что имеет в виду Николай, и покачал головой.

— Нас не привлекают к этому делу. Наши материалы не запрашивали. Но и оставить без внимания выход такой статейки не смогли. Да к тому же, не забывай, что с весны Крючков — член Президентского Совета СССР.

— Но председателем КГБ он уже два года. Чего ждал? А о нелюбви его к Крылову не знает только глухой и слепой. И тот догадывается, — пошутил Трофимов.

— Теперь больше возможностей. Дождался, когда Крылов голову высунет, чтобы был формальный повод для возбуждения дела. Поживем — увидим. Как нам известно из нашего с тобой совместного опыта, возбуждение дела — это еще ничего не значит. Закрыть всегда успеют так же быстро, как и открыли.

Николай взял газету и взвесил ее в руках:

— А наболтал он наверняка больше того, что напечатали. Поостерегся выдавать все прессе. Будь моя воля, я бы начал с подробного допроса всех присутствующих на этой конференции демплатформы. Детали бы еще всплыли. Он дал добро на публикацию только части материалов, для затравки.

— Ну нас никто не привлекает… Расслабься. У нас и без Крылова работы хватает.

В течение ближайшей недели над Крыловым начал раскрываться зонтик информационного прикрытия. Он выступил в программе «Взгляд» (несмотря на расследование, проводимое по его первому выступлению). Отставной генерал давал интервью иностранным и советскими журналистам, и чем больше он мелькал на телевидении и в прессе, тем сильнее связывал следствие по рукам и ногам. Завоевывал симпатии и популярность у народа своей псевдоискренностью.

Большинство понимали, что он подлец, но ведь как правду-матку режет, любо-дорого поглядеть и послушать. Особенно истории навроде той, которую Крылов рассказал журналисту радио «Свобода» про убийство болгарского писателя и журналиста, эмигранта Георгия Маркова в Англии в 1978 году. Болгарин, сбежав на Запад в 1969 году, работал на Би-би-си. Крылов утверждал, что убийство — дело рук КГБ, а не только болгарского Комитета за държавна сигурност.

Марков, возвращаясь домой, запнулся о чей-то зонтик и почувствовал укол. На следующий день с приступом тошноты, высокой температурой он оказался в больнице и перед смертью успел рассказать про эпизод со странным уколом зонтиком. Во время вскрытия в ноге обнаружили капсулу с рицином[20].

К удивлению Тихонова, вдруг указом Президента СССР Крылова лишили всех государственных наград по представлению КГБ «за действия, порочащие честь и достоинство сотрудника органов госбезопасности». А постановление Совета Министров лишило его и воинского звания «генерал-майор», и персональной пенсии после всех его выступлений, но, главным образом, из-за того, первого, на конференции. Это то малое, что смогли сделать в тот момент.

Сергей даже стал надеяться, что Крылов все-таки получит заслуженное — его разработка продолжится и принесет реальный результат и срок для предателя.

Тогда отставной генерал решил воспользоваться депутатским железобетонным зонтиком — поспешил стать народным депутатом от Краснодарского края. Он готовил этот запасной вариант, конечно, заранее, но, когда запахло жареным слишком сильно, он принялся форсировать события.

Крючков выступил на сессии Верховного Совета СССР, где говорил об «агентах влияния», подразумевая и Крылова. Владея информацией в большей степени, чем кто-либо в стране, он мог оценить общую картину происходящего — все шло к развалу страны, и такие, как Крылов, по камешку выдергивали основание из-под здания государственности. СССР в тот момент уже несколько лет напоминал Пизанскую башню, и угол наклона становился все более критическим.

На этой же сессии Владимир Крючков потребовал предоставления Кабинету Министров СССР чрезвычайных полномочий. Но бюрократическая пробуксовка не позволяла принимать быстрые адекватные решения. Нежелание брать ответственность на себя и те самые «агенты влияния» тащили Советский Союз к пропасти. Да и газетно-журнальный и телевизионный шквал дезинформации, словесного мусора, который накрыл страну. Словно плотину прорвало, и мутная вода с ошметками правды, окруженная домыслами и намеренной ложью, хлынула в сознание привыкших верить печатному слову людей.

Уголовное дело по Крылову прекратили в связи с его депутатской неприкосновенностью.

Августовские дни 1991 года принесли создание ГКЧП[21] (в который входил и Владимир Крючков). Заговорщики пытались предотвратить распад СССР — подписание договора о создании Конфедерации вместо Советского Союза. На заключении договора настаивал Борис Ельцин.

Заговорщики ГКЧП потерпели поражение, и махина перестройки, набравшая обороты еще в середине восьмидесятых, по своей безумной инерции продолжала сметать фундамент Советского Союза и людей, пытавшихся удержать рушащиеся бастионы государственности…

Тихонов старался лишний раз не подходить к окну. Толпа продолжала собираться. Крушили памятник Дзержинскому. Уже несколько дней в коридорах КГБ пахло горелой бумагой. Сожгли огромное количество информации, добытой неимоверными усилиями, потом и кровью разведчиков и контрразведчиков. Но и в чужие руки она не должна была попасть. Это могло стоить жизни многим агентам в СССР и за границей.

Опасались штурма здания госбезопасности. Толпа гудела, орали так, что Сергей не сразу услышал телефонный звонок.

Уже будучи начальником отдела, чтобы не потерять связь с агентурой, он сохранил свой прежний номер телефона, переехав в новый кабинет в старое здание на Лубянке.

— Слушаю, — он поднял трубку и услышал знакомый голос Кондратюка.

— Сергей Степаныч, это я. Узнали? Я тут неподалеку в переулке с машиной. Выходите! Я вас спасу. Вывезу.

У Тихонова промелькнул рой мыслей по поводу неожиданного спасителя. И каждая мысль с оттенком досады, что не удалось Кондратюка прищучить еще в восемьдесят седьмом. Слишком мало времени им дали тогда на разработку.

Да, обаяние Сергея сделало свое дело, Анатолий Павлович подружился с контрразведчиком довольно искренне. И все же, как говорится, не сват и не брат, чтобы предлагать такую трепетную помощь.

Тихонов усмехнулся в трубку:

— Анатолий Палыч, спасибо, конечно, но не стоит паниковать. Я спущусь к вам. Лишний повод увидеться. Давно не встречались.

Сергей обнаружил Кондратюка на Малой Лубянке с машиной, затаившегося в подворотне.

По улице бегали люди с палками и безумными глазами. С ними Тихонов старался не встречаться взглядом. Такие, подогретые революционной стихией, способны кинуться без повода, требуя идти с ними сейчас же и громить все, камня на камне не оставить — и не важно, что именно станет точкой приложения их безумной сокрушительной энергии. Включается, по-видимому, первобытный инстинкт толпы и единения в толпе. А организаторам главное вовремя крикнуть, направить этот человеческий и одновременно уже обесчеловеченный и обезличенный организм в нужное им русло.

Пожав руку Кондратюку, Сергей сказал:

— Вот как все закрутилось, Анатолий Павлович! Вы бы лучше дома сидели. В такой ситуации надо переждать. А то здесь, в центре, и машина ваша под горячую руку попадет.

— Я хотел вас спасти. Как узнал, что Железного Феликса громят, так и рванул к вам на выручку.

— Спасибо, конечно. Но я думаю, что все обойдется.

Кондратюк в эти августовские дни поспешил на помощь к Тихонову, какими бы ни были скрытые мотивы такой «помощи», а Крылов бросился на выручку будущему президенту Ельцину. Как он мог упустить замечательный момент — свалить Крючкова вместе с путчистами и завоевать доверие новой власти, которая окажется на самом гребне волны?

В итоге после смены власти указом президента (уже Ельцина) Крылову вернули награды, звания и льготы.

Пошатнувшееся положение Крылова стало выправляться. На четыре месяца по решению новой власти он стал советником нового председателя КГБ Вадима Бакатина на время реформирования Комитета в МСБ — Межреспубликанскую службу безопасности. После фиаско Крючкова в Комитете на тот момент и вовсе начался раздрай. Остававшихся верными долгу и государству вынудили уйти. По коридорам Лубянки шныряли комиссии, которые и близко нельзя было подпускать к секретным документам. Некоторые сотрудники, вооружившись табельным оружием, так и делали — не пускали проверяющих к особо важным документам. От некоторых документов зависели жизни агентуры, продолжающей работать на Западе.

Именно в тот период «тесного общения» с Крыловым, в 1991 году, Бакатину пришла в голову идея (самому ли, с подачи ли ловкого помощника) кинуть с барского плеча американцам схему прослушки, устроенной КГБ в новом здании американского посольства. Сдал и ничего не получил взамен. Спохватившись через время, после вала упреков, Бакатин оправдывал свой широкий жест тем, что схема прослушки якобы устарела. Но с этой «устаревшей» системой американцы если и справились бы, то лишь спустя десятки лет.

В аэропорту «Хитроу» приземлился самолет из Москвы. Субботний лондонский вечер Крылов планировал провести где-нибудь в пабе, побросав вещи в номере, снятом для него Би-Би-Си в «Rosewood London» неподалеку от Британского музея. Отель с классической английской обстановкой — и снаружи, и внутри. С номерами, оформленными в виде комнат дворца английского лорда, с коричневой кожаной мебелью и темным деревом на панельных стенах и на книжных полках. Но увидеть этот номер ему удалось только через сутки…

К нему подошли несколько мужчин в зале прилета, сразу после прохождения им пограничного контроля. Его обступили.

— Мистер Крылов? Вам необходимо пройти с нами!

— Куда? Кто вы? — всполошился отставной генерал.

— Скотленд-Ярд, — офицер в штатском показал свое удостоверение.

— Позвольте узнать повод моего задержания? И предъявите санкцию.

— Вы задерживаетесь по подозрению в соучастии в организации покушения на Георгия Маркова, — спокойно ответил полицейский, внимательно наблюдая за реакцией Крылова, и протянул ему бумагу, заверенную в суде, насколько успел заметить дрогнувший Крылов.

Первое, что должны были сделать полицейские, задержавшие иностранца, сообщить об этом в посольство той страны, гражданином которой задержанный является.

Но ни «полицейские» не торопились звонить в посольство, ни Крылов не требовал защиты от своих. Не потому что осознавал, сколько дров наломал на Родине и из опасения, что ему не помогут (по закону обязаны — без энтузиазма, но помочь), а потому что хотел понять, стоит ли привлекать к допросу свидетелей-соотечественников.

Расслабленность Олега как рукой сняло. Мелькнула мысль, не связано ли это с ЦРУ? Но его никто не предупреждал о готовящейся встрече тут, в Лондоне. Тем более в скором времени у него и так была запланирована поездка в Штаты.

Крылов заподозрил, что обвинение в организации убийства Маркова не станет поводом для разговора. Говоривший с ним мужчина никакой не полицейский, а коллега из разведки или, скорее, контрразведки.

Отставного генерала привезли в полицейский участок. Но так делали и в КГБ во время проведения некоторых спецмероприятий. Не всех тащили на Лубянку с учетом особого режима секретности и допуска в контору.

«Укол зонтиком» и неуемная болтовня Крылова о методах работы советской госбезопасности действительно стали только благовидным предлогом, чтобы бывшего кагэбэшника можно было задержать. А тогда уж проверить на причастность к ЦРУ — прибегут американцы с просьбой его освободить или нет. Смерть болгарина-диссидента мало волновала спецслужбы Великобритании.

Английские контрразведчики использовали Би-Би-Си, чтобы заманить тщеславного генерала в Великобританию. Дали визу без проволочек. И вот очутился Крылов в комнате для допросов с зеркалом во всю стену, очевидно, прозрачным. За ним наблюдали с противоположной стороны. Он попытался взять себя в руки. Уверенный много лет, что за спиной у него стоит ЦРУ, когда он выезжает за границу, а в СССР — всемогущее КГБ, теперь он не мог быть так спокоен. КГБ ему на помощь не придет.

В комнату зашел другой сотрудник с лошадиными чертами лица типичного англичанина. Как бы сказали в России, «с постной рожей». Сел напротив.

Крылов не торопился ничего говорить. Он знал, как себя стоит вести в таких ситуациях.

— Вы можете здесь пробыть очень долго. Советские, теперь уже российские, спецслужбы не будут вас искать — вы им насолили. У вас есть единственный шанс отсюда выбраться — сообщить своим. Вы же понимаете, каким «своим»? Они позвонят и попросят. Нам даже не нужен официальный запрос. Никаких бумаг, только звонок.

— Меня будут искать, — неуверенно сказал Крылов. — Сначала Би-Би-Си, ведь я по их приглашению… — Он посмотрел в глаза собеседнику и понял, что Би-Би-Си искать не будет. — Жена и дочери. Они-то знают, куда я поехал. Посольство России в Великобритании.

— Сами-то вы верите в то, что говорите? — скривил лицо англичанин. — А чем дольше вы будете затягивать время… Ну пропал и пропал. Мало ли что бывает с туристами в чужой стране. У нас в Лондоне криминогенная обстановка напряженная. Много индусов. Большой процент нераскрытых преступлений. Убийств…

Крылов понял, что через несколько дней его запирательств где-нибудь в пригороде Лондона найдут труп неопознанного немолодого мужчины, заколотого ножом или застреленного. Может, его и опознают после настойчивых запросов российского посольства и, может, даже переправят домой в цинке…

Он прикинул, что англичанам даст информация о том, что он, Крылов, агент ЦРУ? Скорее всего, для него лично ситуация не изменится в худшую сторону. Разборки-торговля между спецслужбами если и будут, то на самом верху. Англичане, вероятно, захотят выменять для себя что-то существенное — информацию, агента в обмен на молчание о Крылове.

Выхода у отставного генерала и в самом деле не было. Он опасался, что ЦРУ откажется от него, не придет на помощь. Но тогда англичане, может, и сжалятся, отпустят, видя, что тянут пустышку.

Крылов на случай тревоги имел номер телефона для связи. Пришлось им воспользоваться сейчас. Ему дали телефонный аппарат. Он не боялся, что зафиксируют номер и вычислят адрес. Такие телефоны носили практически одноразовый характер. Через несколько минут после звонка и понимания, что номер и адрес засвечены, телефонист исчезнет бесследно, передав информацию своему руководству.

Оставалось только ждать. Крылов испытывал болезненное любопытство — так ли он нужен своим хозяевам? Что произойдет?

Через четыре часа в полицейском участке появились представители посольства России. Заместитель посла и офицер безопасности, как догадался Крылов.

— Почему вы сообщили нам только через четыре часа после задержания нашего гражданина? — возмутился заместитель, напустившись на офицера с лошадиным лицом. — Мы направим в МИД Великобритании протест. Сегодня же. Какие обвинения предъявляются нашему гражданину?

— Мы хотим допросить мистера Крылова по поводу его многочисленных выступлений перед российской и зарубежной прессой о причастности КГБ к убийству английского гражданина Георгия Маркова. И косвенного его участия в организации данного преступления.

— Что ж, — поджал губы заместитель посла, — мы пришлем своего адвоката…

— Нет необходимости. Мистер Крылов отказался от адвоката, — англичанин оглянулся на Крылова, и тот кивнул.

— Когда вы отпустите мистера Крылова?

— Как только удовлетворим наше любопытство.

Русские — дипломат и сотрудник легальной резидентуры — уехали, мягко говоря, недоумевая. Позвонили в МИД Великобритании, поговорили с дежурным дипломатом, но толку не добились. Тот отговаривался тем, что не уполномочен, надо потерпеть до утра — попросту тянули время.

После обеда, когда в США проснулись те, кто что-то мог решить по Крылову-Фрогу, Крылова, ночевавшего в камере, отпустили без лишних слов и объяснений. Вернули его чемодан, который их специалисты исследовали наверняка досконально.

У выхода из полицейского участка его встретил Милтон — сотрудник Би-Би-Си. Он рассыпался в извинениях, твердил, что канал принял все меры для освобождения московского гостя.

— Это недоразумение, извинение за которое будет заключаться в увеличении обещанного гонорара за выступление, — твердил Милтон.

Наконец Крылов добрался до отеля «Rosewood London». В прессе уже к вечеру появилась информация о его задержании, где было написано, что Крылова отпустили под поручительство приглашающей стороны — Би-Би-Си. Также сообщалось, что, испугавшись задержания, отставной генерал заявил о своей непричастности к делу Маркова и о том, что история с убийством — его вымысел на потребу западной прессе, желавшей подобных жареных историй о злодеяниях КГБ.

Правду об истинной причине его освобождения ему рассказали уже в Америке, куда он прилетел в 1994 году читать лекции в одном из вашингтонских университетов.

Выразив недовольство, но все же понимая безвыходность ситуации, в какую он угодил в Лондоне, его кураторы дали понять, что он им все еще нужен. И следующим этапом их многолетнего взаимодействия станет написание им книги, в тексте которой будет содержаться много завуалированной информации. Она позволит американцам реализовать планы по задержанию русских агентов, в том числе и солдата, служившего в АНБ, Роберта Липки. Его Крылов сдал американцам раньше, но чтобы не выдать генерала, арест Липки не производили, а только приглядывали за ним и кормили дезинформацией.

В случае с созданием книги Крылова ЦРУ действовало по тому же плану, внедренному в советско-российскую прессу, — вбрасывать секретную информацию или намеки на нее в общественный доступ, затем использовать опубликованное для проведения своих оперативных мероприятий. При этом удавалось скрыть источник — шпиона, укравшего эту самую информацию. В случае с Крыловым источник завуалировать не удалось бы, поэтому в его книге использовались намеки, чуть ли не эзопов язык, чтобы Крылова не обвинили в раскрытии секретов. Используя его намеки, «проведя» аналитическую кропотливую работу и «вычислив» самостоятельно русского шпиона или даже нескольких, американцы смогут арестовать предателей.

Про Липку в книге Крылов написал, что солдат имел отношение к уничтожению секретных документов. «Из всего, что мне известно, — писал Крылов, — он все еще может быть агентом КГБ, работая в Агентстве национальной безопасности или ЦРУ». Также он упомянул, что американец любил играть в шахматы, отсюда и позывной — Ладья…

Этого было достаточно, чтобы в 1996 году американцы арестовали Роберта и приговорили к восемнадцати годам тюрьмы.

Книгу Крылова перевели на русский язык. В варианте для русскоязычной публики многие эпизоды отсутствовали или были подретушированы, словно не рассчитывали американцы, что кто-то в России умеет читать по-английски. В тексте раскрывались методы работы сотрудников Комитета госбезопасности, а по некоторым эпизодам, как по реперным точкам, при незначительном анализе, соотносясь со временем, опираясь на некоторые другие источники, можно было выйти на тех людей — агентов КГБ, о которых ничтоже сумняшеся написал Крылов. В России эту книгу сочли очередным ударом от предателя в спину коллегам, ударом по безопасности Родины.

Но американцы готовили еще кое-что…

В 1994 году ФБР арестовало Олдрича Эймса — высокопоставленного сотрудника ЦРУ вместе с женой. Он работал около десяти лет на советскую разведку. В том числе историю с Коулом-Воробьёвым именно он подсветил для КГБ тогда, в 1985 году, когда им занимались Трофимов и Тихонов. Сообщил его псевдоним, имя — Стас, то, что он выезжал в Ирландию с группой…

В Москве некоторые разведчики стали анализировать происходящее. Арест такого агента, как Эймс, вызвал много обсуждений и предположений. Одно из подобных предположений снова подводило к мысли об отставном генерале.

Крылов мог так или иначе навести американцев на Эймса. Приятельские отношения с разведчиком, который работал с Эймсом, могли послужить пусковым механизмом для начала расследования ФБР. Не столько их дружба, сколько то, что приятеля Крылова наградили орденом Ленина.

Указ о награждении, конечно, был секретным, однако близкие друзья да еще коллеги обычно входили в круг посвященных… И пусть этот разведчик не сказал Крылову, за что конкретно награжден, но такие высокие награды давали только за вербовку очень ценных агентов или работу с ними. Крылов без труда догадался бы. Это и могло стать началом расследования ФБР, получившего наводку от ЦРУ — место, время, фамилию советского разведчика, работавшего с кем-то очень ценным для КГБ.

В России начали сгущаться тучи над головой Крылова, находившегося на тот момент в США. Главная военная прокуратура опять взялась расследовать дело Крылова. Депутатской неприкосновенности у него уже не было.

И отставной генерал остался в Америке, получив вид на жительство. Он обосновывал свое бегство в Штаты страхом мести от своих бывших коллег. А его и в самом деле не простили.

— Пап, там дядя Коля пришел! — крикнула Люся, высунувшись из окна комнаты второго этажа дачи. Она сидела у окна и грустила. В четырнадцать лет дачу мало кто любит, и Люся не любила и скучала по подружкам. Они тоже разъехались по дачам и лагерям, которые еще по инерции называли пионерскими.

От калитки шагал светловолосый мужчина, уже не столь стройный, как еще лет десять — пятнадцать назад, и слегка заматеревший. Но все также впечатляющий слабый пол голубыми глазами, блондинистостью, хоть и с легкой проседью.

Тихонов в отпуске наслаждался своим любимым занятием — чтением книг. Книжные магазины, заваленные изданиями на любой вкус, приводили Сергея в состояние культурного шока после многих лет дефицита. А Надя грозила отбирать у него зарплату прямо у дверей ФСБ: «Я тоже люблю книги, но мы скоро будем спать на книгах, есть с книг, укрываться книгами…»

— Здорово! — с угрюмым выражением лица Трофимов, подошедший к столику, стоящему в тени под сиренью, пожал руку Сергею. — А Лешка где? — Он оглянулся на дом. — Девицу твою в окошке лицезрел. А сын?

— Последний экзамен сдает. — Тихонов подвинул стул к Николаю. — Чего ты такой встрепанный?

Прежде чем сесть, Трофимов сочно шлепнул на деревянный стол газету. Тихонов покосился на название — «Известия». Он силился вспомнить, когда была похожая ситуация — Николай уже кидал ему под нос газету. Тогда речь шла о Крылове.

— Мне знаком этот твой жест, — напомнил Тихонов. — Только не говори, что это про Крылова, не к ночи будет помянут…

— Именно. О нем! Этот… — Трофимов назвал Крылова нецензурно и снова оглянулся на дом, опасаясь, что услышит дочка Тихонова. — Он выступил на процессе против Джорджа Трофимоффа. Почти моего тезки, — невесело добавил он.

— В общем, я чего-то такого ожидал, когда в прошлом году Трофимоффа арестовало ФБР. Не удивлюсь, что Крылов его и сдал. В отель в Тампе, во Флориде, к Трофимоффу подвели агента ФБР под личиной связного, разведчика из России. Взяли с поличным. Полковник армии США — крупная птица. Двадцать пять лет работал на нас. Если Крылов вылез на судебные слушанья, ему есть что сказать, почему бы ему было и не заложить старика? А ведь семьдесят четыре года мужику.

— Он из русских эмигрантов?

— Да, родился в Германии. С пятьдесят первого — гражданин США. Работал в военной разведке. Через нюрнбергский центр, где он служил, проходили все наши перебежчики — кладезь информации. Трофимоффа первый раз в девяносто четвертом задерживали, заметь, как раз когда вышла книжонка Крылова и тот сбежал в Америку. Потом отпустили. Гулял до прошлого года. Надо было Трофимоффу бежать, да уж старый. И чего Крылов наболтал?

— Сказал, что встречался с Трофимоффым в Австрии, вел многочасовые беседы, что Лубянка «считала этого американца ценным агентом и получала от него важную информацию». Заседание закрытое, но утечки есть. — Трофимов взял газету в руки и стал отмахиваться от комаров, норовивших усесться ему на шею. — Ты давно видел Кондратюка? Он вообще жив?

— Жив и еще весьма бодр. Звоню ему иногда, даже встречались пару раз. По-моему, он уже наверняка отошел от дел. Во всяком случае, у меня такое ощущение. Приглядываю за ним.

— Помнишь, мы надеялись, что, после проведенных тобой спецмероприятий с Кондратюком, нам дадут санкции прошерстить личное дело Крылова и все дела, по которым он работал?

— Мечтать не вредно. Я и тогда понимал, что мы его не свалим. Слишком он пророс везде и связями, и авторитетным влиянием. Его самого надо было прозвать Кракеном. Щупальца у него длинные и крепкие.

Надя выглянула с крыльца, заметила Трофимова:

— Так у нас гости! Коля, здравствуй! Почему один? Где Марина? Лена?

— Здравствуй! Я со службы заскочил ненадолго.

— Ну без ужина не отпущу. Через полчаса будет готово.

Тихонов встал и потянулся.

— Я тут разленился совершенно, — сообщил он. — И что наши говорят по поводу всего этого?

— А ты как думаешь? Всё то же: предатель! — Трофимов снял пиджак и повесил на спинку стула. — Я недавно видел очередное выступление Крылова. Наслушался так, что уши вянут. Он нападает и на церковь, выступает против нынешней власти…

— Ну это понятно. Церковь — то, что объединяет, один из столпов России. Устойчивая, надежная власть тоже не по душе ему и его хозяевам, потому что смута им необходима для дестабилизации многонационального, разноконфессионального государства.

— Он единичные протесты, спонсируемые Западом, преподносит как стабильное противостояние власти, которое приведет в конечном счете к ее свержению и к европеизации России. После того как подобные Крылову и иже с ним раскачали лодку, в которой сидели, нам теперь еще долго разгребать. А они сами были обладателями спасательного круга и не преминули им воспользоваться. Отряхнули прах со своих ног и погребли на Запад.

— Как ни двигайся на Запад, все равно уткнешься в Восток — земля-то круглая, — пошутил Тихонов и закурил. — Европейцы, американцы могут смотреть на нас свысока. Сколько угодно. Мы простим их пренебрежение и во взглядах, и даже в пустых словесных злобных выпадах против России.

— Русский человек долготерпимый, великодушный — в этом отчасти и секрет нашего национального характера, — кивнул Трофимов.

«Однако только мы, когда нас вынуждали воевать, шли и шли вперед, освобождая соседей от врагов, оберегали свои пусть и небогатые дома, своих близких, — подумал Сергей, не решившись произнести это вслух. — Наши герои поднимались в полный рост. А поначалу казались невзрачными мужичками: лапотники, землепашцы, рабочие, учителя — все они становились богатырями. Былинными богатырями, шагающими из века в век, оберегающими родные земли предков. Сыны своей Рассеи, матери, кормилицы, они не могли бы назвать себя «людьми мира». Человек мира означает только одно — существо без дома, без привязанностей, без Родины. Такой способен предать любого, выбирая себе близких и соотечественников по принципу сиюминутной выгоды».

Сергей посмотрел на скворечник на березе, покосившийся, но весной обитаемый. На небо, начавшее рыжеть от заходящего солнца, и убежденно подумал, что ничего в этой жизни не случается напрасно.

Он взял газету из рук Трофимова и бросил ее на угли костра, который жег днем. Даже на седеющих углях газета быстро занялась пламенем и скукожилась в причудливую хрупкую форму, состоящую из пепла. Даже буквы все еще читались. Но до первого ветерка, который развеял новость сегодняшнего дня в прах.

В 2002 году Олега Крылова заочно осудили за государственную измену и приговорили к пятнадцати годам лишения свободы. Его окончательно лишили звания, наград и персональной пенсии, а через год он получил американское долгожданное гражданство. Наверное, таким образом его хозяева подсластили горькую пилюлю.

Но дорожил ли он наградами и званиями страны, которую предал?

ИМЭМО — Институт мировой экономики и международных отношений. — Здесь и далее примеч. автора

Вы знаете немецкий язык? Представьте себе, я тоже говорю по-немецки!

У вас хорошее произношение. Я учил язык в школе. Совершенствовался в языке уже в Германии.

Как вы оказались в Германии?

По своей воле?

Вальтер Ульбрихт был первым секретарем ЦК Социалистической партии Германии в 1950–1971 годах

ГеленОрг — так сокращенно называли Организацию Рейнхарда Гелена, генерал-лейтенанта рейха. После войны он же стал создателем организации-предшественницы Федеральной разведывательной службы Западной Германии (BND)

Джеймс Уильям Фулбрайт — сенатор от штата Арканзас, основавший программу образовательных грантов в 1946 году. Финансировавшаяся Госдепом программа была направлена на укрепление культурно-академических связей между США и другими странами. Она включала в себя и образовательную программу

Штази — министерство государственной безопасности ГДР

Hausgeist (нем.) — домовой

Мауэрзи — ныне озеро Мамры на территории Польши

Каптри (жарг.) — капитан третьего ранга

Из стихотворения Б.Окуджавы «Ванька Морозов»

РУМО — разведывательное управление министерства обороны США

Эклампсия — судороги при отеке мозга, нарушении кровообращения и повышении артериального давления. Похожа на эпилептический приступ

Гиповолемия — уменьшение объема циркулирующей крови

ЛГУ — Ленинградский государственный университет

Fall in love (англ.) — влюбиться

КДП — командно-диспетчерский пункт

Рицин — белковый токсин растительного происхождения. Чрезвычайно ядовитый

ГКЧП — Государственный комитет по чрезвычайному положению