Габриэль Зевин Книжный остров мистера Фикри

Часть 1

Агнец на заклание. 1953 / Роальд Даль

Жена убивает мужа замороженной бараньей ногой, после чего скармливает орудие преступления копам. Вполне удобоваримое сочинение Даля, хотя у Ламбиазе возник вопрос, какой получится баранина, если домохозяйка будет готовить ее по методу главной героини, то есть без размораживания, приправ и маринадов. Не достанет ли она в итоге из духовки жесткое, неравномерно пропеченное мясо? Я не кулинар (и не преступник), но если этот момент не выдерживает критики, весь рассказ рушится. Тем не менее «Агнец» проходит отбор, потому что одной моей знакомой когда-то нравился «Джеймс и гигантский персик»[1].

Э. Дж. Ф.

На пароме, следующем из порта Хайаннис[2] на остров Элис, Амелия Ломан красит ногти в желтый цвет и, пока лак высыхает, просматривает записи своего предшественника. «Книжный магазин “Остров”: ежегодные продажи составляют около 350 тысяч долларов, причем большая часть приходится на летние месяцы, когда на Элис приезжают отдыхающие, — сообщает Харви Родес. — Пятьдесят пять квадратных метров торговой площади. Единственный штатный сотрудник — владелец. Крохотный отдел детской литературы. Минимальное присутствие в интернете. Работа с читателями почти не ведется. Каталог, в котором явно преобладает интеллектуальная литература, что не может нас не радовать. Однако Фикри слишком разборчив, и, если рядом нет Ник, его трудно уговорить на что-то новое. К счастью для Фикри, конкурентов у “Острова” нет». Амелия зевает (у нее легкое похмелье), раздумывая, стоит ли один привередливый магазинчик такой долгой дороги. К тому времени, как на ногтях схватывается желтая краска, неисправимый оптимист в Амелии берет верх: «Разумеется, стоит!» Ведь привередливые магазинчики и та особая порода людей, которые ими заведуют, — ее конек. И вообще, она специалист широкого профиля, умеющий подбирать вино к ужину (не бросая потом друзей, выпивших лишнего), и знающий толк в домашних растениях, бездомных животных и других обреченных.

Когда Амелия сходит с парома, у нее звонит мобильный. Она не узнаёт номер — никто из ее друзей уже не пользуется телефоном для звонков. Впрочем, она даже рада неизвестности. Она ведь не из тех, кто думает, что хорошие новости сообщают исключительно абоненты, которых ты знаешь, и только тогда, когда ты ждешь их звонка. В трубке раздается голос Бойда Флэнегана, неудачного знакомства по интернету номер три. Полгода назад Бойд водил ее в цирк.

— Я отправлял тебе сообщение пару недель назад, — говорит он. — Ты его получила?

Амелия объясняет, что недавно поменяла работу и все ее учетные записи полетели.

— Да и сама идея знакомиться по интернету перестала меня привлекать. Возможно, это не мое.

Последнюю фразу Бойд как будто пропускает мимо ушей.

— Не хочешь еще раз увидеться? — спрашивает он.

Для справки: на первом свидании новизна цирковых огней некоторое время отвлекала Амелию от факта, что между ней и Бойдом нет ничего общего. Но под конец ужина правда об их несовместимости была очевидна. Вероятно, пелена должна была спасть с глаз, когда они не сумели договориться об аперитиве, или когда в разгар вечера Бойд признался, что не любит «старье» — антиквариат, старые дома, старых собак и людей. Однако Амелия не спешила с выводами и поставила на Бойде крест только за десертом, когда на вопрос о книге, больше всего повлиявшей на его жизнь, он ответил: «Основы бухгалтерского учета. Часть вторая».

Амелия вежливо отказывается. Она больше не хочет встречаться.

Она слышит в трубке дыхание Бойда, частое и прерывистое. Она боится, как бы он не расплакался.

— Тебе плохо? — спрашивает она.

— Не надо меня опекать.

Амелия понимает, что пора вешать трубку, но не делает этого. Ее разбирает любопытство. Какой толк в неудачных свиданиях, если о них нечего рассказать друзьям?

— Прошу прощения?

— Ты же видишь, я не сразу тебе позвонил, Амелия, — говорит он. — Я молчал, потому что встретил кое-кого получше. Но у нас не сложилось, и я решил дать второй шанс тебе. Так что не задирай нос. Улыбка у тебя приятная, это да, но зубы слишком большие, задница толстовата, и, хотя пьешь ты как двадцатипятилетняя, сей чудесный возраст для тебя уже миновал. Зря ты харчами перебираешь. — На другом конце всхлипывают. — Прости. Правда, извини.

— Все нормально, Бойд.

— Что со мной не так? В цирке ведь было весело, верно? И я не так уж плох.

— Ты отличный парень. И в цирке было очень интересно.

— Но ты по какой-то причине меня невзлюбила. Давай начистоту.

К этому моменту причин не любить Бойда накапливается предостаточно. Амелия выбирает одну:

— Помнишь, я сказала, что занимаюсь книгами, а ты ответил, что не любишь читать?

— Ты сноб, — заключает он.

— Кое в чем, пожалуй, да. Слушай, Бойд, я на работе. Мне пора.

Амелия вешает трубку. Она не мнит себя красавицей, и ее совершенно не интересует мнение Бойда Флэнегана, с которым они все равно толком не разговаривали. Просто она его последнее разочарование. С ней тоже такое бывало.

Ей тридцать один, и ее пугает, что она до сих пор никого не встретила.

И все же…

Оптимист в Амелии верит, что лучше быть одной, чем с кем-то, кто не разделяет твоих интересов и чувств. Правда же?

Мама Амелии любит повторять, что романы отбили ей вкус к настоящим мужчинам. Это замечание обижает Амелию, ибо оно подразумевает, что она читает исключительно книги с классическими героями-любовниками. Время от времени она не против полистать такой роман, но в целом у нее гораздо более изощренные вкусы. Обожая Гумберта Гумберта как персонажа, она прекрасно осознаёт, что в реальной жизни ей не нужен такой партнер, парень или даже просто знакомый. То же самое касается Холдена Колфилда, мистера Рочестера и мистера Дарси.

Вывеска над крыльцом лилового викторианского домика выцвела, и Амелия едва не проходит мимо.

ОСТРОВ

Эксклюзивный поставщик произведений изящной словесности на о. Элис с 1999 года

Человек не остров;

книга — целый мир

На кассе сидит школьница, листающая новый сборник рассказов Элис Манро.

— Нравится? — спрашивает Амелия. Она обожает Манро, но читать книги, которых нет в списке, успевает разве что в отпуске.

— По литературе задали, — отвечает девочка, как будто этим все сказано.

Амелия представляется торговым агентом «Найтли пресс», и школьница, не отрывая глаз от страницы, показывает куда-то за спину.

— Эй Джей у себя.

По обе стороны коридора опасно нависают стопки сигнальных экземпляров и гранок, и на Амелию накатывает знакомая волна уныния. Из туго набитой сумки, от которой ноет плечо, в бумажные горы Эй Джея перекочует несколько распечаток и список изданий, которые ей положено расхваливать. Она никогда не лжет о книгах из своего каталога. Она никогда не говорит, что в восторге от книги, если та ей не нравится. Как правило, она умеет сказать что-нибудь хорошее о любой книге, а нет, так о ее обложке, авторе или сайте автора. «Потому-то я и гребу деньги лопатой», — шутит Амелия. Она получает тридцать семь тысяч долларов в год и теоретически может заработать премию. Впрочем, у них в издательстве премий уже давно никому не перепадало.

Дверь в кабинет Эй Джея Фикри закрыта. Амелии остается до нее несколько шагов, но тут рукав ее свитера цепляется за одну из стопок, и сотня книг, если не больше, с ужасающим грохотом обрушивается на пол. Дверь открывается, и Эй Джей Фикри, осмотрев место крушения, переводит взгляд на великаншу, которая лихорадочно пытается вернуть книги на место.

— Что за черт? Вы кто?

— Амелия Ломан.

Она добавляет в стопку десяток томов, но половина из них снова падает.

— Оставьте, — командует Эй Джей. — Их надо складывать по порядку. Так что помощи от вас никакой. Уходите.

Амелия поднимается. Она выше Эй Джея сантиметров на десять, не меньше.

— Но у нас же встреча.

— Нет у нас никакой встречи, — возражает Эй Джей.

— Нет, есть, — настаивает Амелия. — Я писала вам на прошлой неделе по поводу зимнего каталога. Вы ответили, что я могу приехать в четверг или пятницу после обеда. Я сказала, что буду в четверг.

Обмен электронными письмами был коротким, но уж никак не выдуманным.

— Вы агент?

Амелия с облегчением кивает.

— Напомните, какого издательства?

— «Найтли».

— В «Найтли пресс» работает Харви Родес, — говорит Эй Джей. — Когда вы писали мне на прошлой неделе, я думал, что вы помощница Харви или что-то вроде того.

— Я его замена.

Эй Джей тяжело вздыхает.

— В какую компанию перешел Харви?

Харви умер, и у Амелии мелькает идея цинично пошутить, назвав загробную жизнь компанией, а Харви ее новым сотрудником.

— Он умер, — просто говорит она. — Я думала, вы знаете.

Большинство партнеров уже знали. Харви был легендой, насколько торговый агент может быть легендой.

— В бюллетене Ассоциации книготорговцев Америки был некролог и еще, кажется, в «Паблишерз уикли»[3], — извиняющимся тоном добавляет она.

— Я мало слежу за книжными новостями, — говорит Эй Джей. Он снимает очки в толстой черной оправе и долго их протирает.

— Мне очень жаль, если для вас это удар.

Амелия кладет руку на плечо Эй Джею, но тот отмахивается.

— Какое мне дело? Мы были едва знакомы. Виделись три раза в год. На дружбу не тянет. И при каждой встрече он пытался продать мне что-нибудь. Разве это дружба?

Амелия видит, что сейчас не самый удачный момент рекламировать Эй Джею зимний каталог. Нужно предложить ему встретиться в другой раз. Но ей вспоминаются два часа на машине до Хайанниса, восемьдесят минут по морю до Элиса и расписание паромов, которые с наступлением ноября ходят все реже.

— Раз уж я здесь, — говорит Амелия, — давайте посмотрим зимний каталог «Найтли».

У Эй Джея не кабинет, а чулан. Ни окон, ни картин на стенах, ни семейных фотографий на столе, ни безделушек — никакой отдушины. Пространство занято книгами на дорогих металлических стеллажах, из-за которых комната напоминает гараж, картотечным шкафом и древним, выпущенным чуть ли не в двадцатом веке компьютером. Эй Джей не предлагает гостье напитков, и хотя у Амелии пересохло в горле, сама она не просит. Она убирает со стула книги и садится.

Амелия открывает зимний каталог, самый короткий и самый непритязательный в году. Кроме пары-тройки громких (или хотя бы перспективных) дебютов, он обычно заполнен книгами, на коммерческий успех которых издатель возлагает меньше всего надежд. Тем не менее любимчиками Амелии часто становятся именно «зимние». Они не избалованы судьбой, успех если и приходит к ним, то не сразу, но в конце долгого, тернистого пути. (Не будет большим преувеличением сказать, что такой же «зимней» Амелия видит себя.) Напоследок Амелия приберегает самое интересное — мемуары восьмидесятилетнего старика, всю жизнь проходившего холостяком и встретившего свою половинку только в семьдесят девять. Через два года после свадьбы его жена умерла от рака. Ей было восемьдесят три. Если верить биографической справке, автор работал научным журналистом в различных газетах Среднего Запада; стиль у него ясный, остроумный и совсем не заунывный. По дороге из Нью-Йорка в Провиденс Амелия рыдала прямо в поезде. Амелия знает, что «Увядший цвет» — маленькая книга, и аннотация у нее, прямо скажем, шаблонная, но она уверена, что читатели полюбят ее, если только дадут ей шанс. Вообще, Амелия уже не раз подмечала, что многие проблемы решаются, когда не боишься дать шанс чему-то новому.

Увлеченно рассказывая об «Увядшем цвете», Амелия вдруг замечает, что Эй Джей уронил голову на стол.

— Что-то не так? — спрашивает Амелия.

— Это не для меня, — говорит Эй Джей.

— Да вы только откройте первую главу! — Она пытается сунуть гранки в руки Эй Джею. — Тема может показаться донельзя избитой, но автор так ее…

— Это не для меня, — обрывает ее Эй Джей.

— Ладно. Расскажу вам о чем-нибудь другом.

Эй Джей делает глубокий вдох.

— Я против вас ничего не имею, но ваш предшественник… Понимаете, Харви знал мои вкусы. Они у нас были одинаковыми.

Амелия кладет гранки на стол.

— Я бы тоже могла изучить ваши вкусы, — говорит она, чувствуя себя героиней порнофильма.

Эй Джей бормочет что-то себе под нос. Амелии слышится нечто вроде: «А толку?» — но она не уверена.

Амелия закрывает каталог.

— Просто скажите, что вам нравится, мистер Фикри.

— Нравится, — недовольно повторяет он. — Давайте-ка я лучше скажу, что мне не нравится. Мне не нравится постмодернизм, постапокалипсис, магический реализм и когда повествование ведется от лица умершего. Меня вряд ли впечатлят фокусы оформителей, многошрифтовая печать и растыканные где ни попадя картинки — не люблю все эти рекламные штучки. Художественную литературу о Холокосте и других мировых трагедиях я считаю безвкусицей — на эту тему ничего, кроме документальных книг, просьба не предлагать. Мне претят жанровые попурри а-ля интеллектуальная детективная мелодрама или интеллектуальное фэнтези. У каждого жанра свои законы, и скрещивания между ними почти никогда не бывают удачными. Я не люблю детские книги, особенно про сирот, и предпочитаю не засорять полки подростковым чтивом. Мне не нравится все, что больше четырехсот и меньше ста пятидесяти страниц. Терпеть не могу романы, которые пишут от имени звезд реалити-шоу; напичканные фотографиями книги о знаменитостях; спортивные мемуары; издания, приуроченные к экранизациям; книжки-игрушки и, само собой, вампирские истории. На моих полках редко встречаются дебюты, чиклит[4], стихи и переводы. Никогда бы не имел дела с сериями, но, увы, они пользуются спросом. Так что не рекламируйте мне «большие новые серии», пока они надежно не утвердятся в списке бестселлеров «Нью-Йорк таймс». И главное, госпожа Ломан, я нахожу тоненькие мемуарчики стариков, чьи престарелые жены умирают от рака, абсолютно неприемлемыми. Как бы ни расхваливали их слог торговые агенты. И каких бы продаж вы мне ни обещали ко Дню матери.

Амелия густо краснеет, хотя она скорее рассержена, чем смущена. Кое в чем она согласна с Эй Джеем, но тот ведет себя неоправданно грубо. Половину из перечисленного «Найтли пресс» вообще не издает. Амелия обводит Эй Джея внимательным взглядом. Он старше нее, но не на много, максимум лет на десять. В этом возрасте еще не может нравиться так мало.

— А что вам по душе? — спрашивает она.

— Все остальное, — отвечает он. — Порой мне бывает трудно устоять перед сборником коротких рассказов. Но покупатели их все равно не берут.

В списке Амелии всего один сборник, дебютный. Она не прочла его целиком, и, судя по плотности графика, вряд ли прочтет, но первый рассказ пришелся ей по душе. Два шестых класса, один из Америки, другой из Индии, участвуют в международной программе «Друзья по переписке». Рассказчик — индийский школьник, который учится в Америке и регулярно подбрасывает американцам смешную дезинформацию об индийской культуре. Амелия, которой так и не предложили воды, прочищает пересохшее горло.

— «Год, когда Бомбей стал Мумбаем». Думаю, сборник будет особенно инте…

— Нет, — говорит Эй Джей.

— Я ведь еще даже не сказала, о чем книга.

— Нет, и все.

— Но почему?

— Признайтесь, вы ведь заговорили об этом сборнике только потому, что у меня индийские корни и вам кажется, что мне он будет особенно интересен. Верно?

Амелия борется с искушением водрузить Эй Джею на голову его древний компьютер.

— Я заговорила о нем, потому что вы сказали, что любите короткие рассказы! А это единственный сборник в моем списке. И раз уж на то пошло, — ради красного словца добавляет она, — это великолепный сборник. Хоть и дебютный. Да что там! Я люблю дебюты. Обожаю открывать для себя что-то новое. Это одна из причин, почему я выбрала эту работу.

Амелия встает. У нее раскалывается голова. Может, она в самом деле многовато пьет? В унисон с пульсирующей головной болью колотится сердце.

— Хотите знать мое мнение?

— Не особенно, — отзывается Эй Джей. — Сколько вам, двадцать пять?

— Мистер Фикри, у вас чудесный магазин, но если вы не пересмотрите своего… своего… своего… — В детстве Амелия заикалась, и временами, когда она расстраивается, проблема возвращается. Она прочищает горло. — Своего косного отношения, никакого «Острова» скоро не будет.

Амелия кладет на стол «Увядший цвет» и зимний каталог. В коридоре она спотыкается о разбросанные книги.

До ближайшего парома больше часа, поэтому она решает прогуляться по городу. У входа в отделение «Банка Америки» бронзовая табличка напоминает о лете, когда в здании находилась гостиница «Элис» и в ней останавливался Герман Мелвилл[5]. Амелия включает на телефоне камеру и фотографируется на фоне таблички. Элис — приятное место, но Амелия сомневается, что в ближайшее время у нее появится повод сюда вернуться.

Она отправляет сообщение шефу в Нью-Йорк:

Похоже, заказов от «Острова» не будет.

Шеф отвечает:

Не переживай. Заказчик не крупный и основные закупки обычно делает в преддверии летнего притока туристов. Хозяин — странный человек, и у Харви с ним всегда лучше шел весенне-летний каталог. У тебя весной тоже лучше пойдет.

В шесть часов Эй Джей отпускает Молли Клок домой.

— Как тебе Манро? — спрашивает он.

Она закатывает глаза.

— Почему меня сегодня все о ней спрашивают?

Речь идет об одной Амелии, но Молли нравится преувеличивать.

— Наверное, потому, что ты читаешь ее сборник.

Молли опять закатывает глаза.

— Ладно. Люди у нее какие-то, не знаю, слишком человечные, что ли.

— По-моему, в этом ее изюминка, — говорит Эй Джей.

— Не знаю. Старые рассказы нравились мне больше. До понедельника.

С Молли надо что-то делать, думает Эй Джей, вешая на дверь табличку «ЗАКРЫТО». Девочка любит читать, но книги продает из рук вон плохо. Впрочем, она работает неполный день, а кого-то нового еще поди научи. Молли хотя бы не крадет. И потом, если Ник взяла неприветливую мисс Клок на работу, значит, она в ней что-то нашла. Возможно, к следующему лету он соберется с духом и все-таки уволит Молли.

Эй Джей выпроваживает последних посетителей (ему порядком надоели студенты-химики, которые с четырех часов торчали в журнальном отделе, но так ничего и не купили — и похоже, что один из них в придачу засорил в туалете слив), после чего берется подсчитывать выручку. Полагаете, это занятие нагоняет на него тоску? Вы совершенно правы. Наконец Эй Джей поднимается к себе домой, на чердак. Он засовывает в микроволновку пачку замороженного виндалу[6]. Дожидаясь, пока пройдут указанные на упаковке девять минут, Эй Джей думает о девушке из «Найтли». Она выглядела как путешественница во времени, явившаяся из Сиэтла 1990-х: резиновые сапоги с принтом из якорей, бабушкино платье в цветочек, бесформенный бежевый свитер и волосы по плечи, которые ей, наверное, парень на кухне подстригает. Или подруга? Нет, все-таки парень, решает Эй Джей. Ему вспоминаются фотографии Кортни Лав, когда та была женой Курта Кобейна. Большой красный рот говорит: «Меня никто не может обидеть», но светло-голубые глаза перечат: «Ты можешь и наверняка обидишь». И он, Эй Джей, довел этот божий одуванчик до слез. Молодец, нечего сказать!

На кухне все явственнее пахнет виндалу, но на таймере остается еще семь с половиной минут.

Нужно чем-то себя занять. Дать умеренную физическую нагрузку.

Он спускается в подвал разделывать канцелярским ножом картонные коробки из-под книг. Прорезал, расправил, сложил. Прорезал, расправил, сложил.

Эй Джею стыдно за то, как он обошелся с торговым агентом. Барышня не виновата, что никто не сказал ему о смерти Харви Родеса.

Прорезал, расправил, сложил.

Впрочем, кто-то наверняка говорил. Электронную почту Эй Джей читает по диагонали, а к телефону вообще не подходит. Может, его и на похороны звали? Неважно, он все равно бы не пошел. Они с Харви Родесом были едва знакомы. И точка.

Прорезал, расправил, сложил.

Все же… За последние шесть лет они много часов провели вместе. Ни о чем, кроме книг, они не говорили, но разве не книги самое сокровенное в жизни?

Прорезал, расправил, сложил.

И часто ли случается встретить человека, вкусы которого совпадают с твоими? Единственный серьезный спор разгорелся у них по поводу Дэвида Фостера Уоллеса. Случилось это вскоре после самоубийства писателя. Эй Джея выводил из себя благоговейный тон посмертных панегириков. Кроме одного приличного (при всей своей непритязательности и растянутости) романа и нескольких не особенно глубоких эссе, Уоллес ничего не написал.

— «Бесконечная шутка» — шедевр, — говорил Харви.

— «Бесконечная шутка» — испытание на выносливость. Если ты дочитал ее до конца, у тебя не остается другого выбора, кроме как сказать, что она тебе понравилась. Иначе ты встанешь перед фактом, что впустую потратил несколько недель жизни, — возражал Эй Джей. — Это красиво написанная пустышка, мой друг.

Харви при этих словах побагровел и перегнулся над столом.

— Вы говорите так обо всех писателях, которые родились в одно десятилетие с вами!

Прорезал, расправил, сложил.

К тому времени, как Эй Джей возвращается на чердак, виндалу остывает. Если заново разогреть его в этом пластике, можно заработать рак.

Эй Джей ставит пластиковую тарелку на стол. Сверху горячо. Внутри лед. Виндалу мишки-папы и мишки-малыша. Эй Джей швыряет тарелку об стену. Как мало он значил для Харви и как много Харви значил для него.

Почему плохо жить одному? Потому что беспорядок, который ты устраиваешь, кроме тебя убирать некому.

Нет. На самом деле проблема одиночки в том, что никому не интересно, почему ты расстроен. Никому нет дела, почему тридцатидевятилетний мужчина бросается упаковкой виндалу, точно несмышленый карапуз. Эй Джей наливает себе стакан мерло. Стелет на стол скатерть. Идет в гостиную. Щелкает замок витрины с климат-контролем, и Эй Джей вынимает из нее «Тамерлана». Вернувшись на кухню, он усаживает «Тамерлана» напротив себя, прислонив его к спинке стула, на котором сидела Ник.

— Твое здоровье, поганец, — говорит он тонкой книжице.

Эй Джей выпивает стакан и наливает еще один. Допив и этот, он дает себе обещание почитать книгу. Может, кого-нибудь из давних любимцев. «Старую школу» Тобиаса Вулфа, к примеру. Хотя лучше, конечно, попробовать что-то новое. О чем там распиналась чудачка из «Найтли»? «Увядший цвет»? Брр. Эй Джей не откажется от своих слов. Нет ничего хуже розовых соплей о вдовцах. Особенно если ты уже двадцать один месяц как овдовел. Ломан не виновата. Она новенькая и не могла знать о его скучной трагедии. Господи, как же ему не хватает Ник. Ее голоса, шеи и даже подмышек. Они были шершавыми, точно кошачий язык, и в конце дня пахли молоком, которое вот-вот прокиснет.

Три стакана спустя Эй Джей отключается прямо за столом. При весе шестьдесят три с половиной килограмма и росте метр семьдесят он не подкрепился даже замороженным виндалу. Этим вечером он уже ничего не почитает.

— Эй Джей, — шепчет Ник, — ложись в постель.

Наконец-то сон. Люди затем и пьют, чтобы уходить в него.

Сотканное из винных паров привидение жены помогает Эй Джею подняться.

— Это свинство, умник ты мой. Понимаешь?

Он кивает.

— Виндалу-полуфабрикат и пятидолларовое красное вино.

— Я отдаю должное освященным веками обычаям предков.

Они с привидением плетутся в спальню.

— Поздравляю, мистер Фикри, вы превращаетесь в самого настоящего алкоголика.

— Прости, — говорит он. Она опускает его на постель.

У нее каштановые, по-мальчишески короткие волосы.

— Ты подстриглась, — говорит Эй Джей. — Непривычно.

— Ты ужасно вел себя с той девушкой.

— Это из-за Харви.

— Разумеется, — говорит она.

— Не люблю, когда люди, которых я знаю, умирают.

— Поэтому ты и Молли Клок не увольняешь?

Он кивает.

— Так нельзя.

— Можно, — возражает Эй Джей. — Я так жил и буду жить.

Она целует его в лоб.

— Я просто говорю, что не хотела бы для тебя такой жизни.

Она уходит.

Ее больше нет.

В аварии не было виноватых. Ник отвозила домой писателя, который приезжал к ним на авторский вечер. Наверное, она торопилась на последний автомобильный паром до Элиса. Возможно, на дорогу выскочил олень, и она попыталась его объехать. Может быть, ее подвели зимние массачусетские дороги. Этого уже никто никогда не узнает. Коп в больнице спрашивал, не была ли она склонна к суициду.

— Нет, — ответил Эй Джей, — ничего такого.

Она была на третьем месяце беременности. Они пока никому не говорили. Им уже приходилось обжигаться. Стоя у морга в ожидании выдачи, Эй Джей жалел, что они не сказали людям. По крайней мере, у них был бы короткий период счастья перед этим долгим периодом… Чего? Он еще не подобрал этому названия.

— Нет, она не была склонна к суициду. — Эй Джей помолчал. — Она была ужасным водителем, считавшим себя профи.

— Да, — сказал коп. — Тут никто не виноват.

— Люди любят так говорить, — отозвался Эй Джей. — Но виноватые есть. Это Ник. Разве можно было так нелепо погибнуть? К чему эта глупая мелодрама? Зачем эти штучки а-ля Даниэла Стил[7], Ник? Будь это роман, я бы тотчас перестал его читать. Я бы швырнул его в стену.

Коп, не читавший почти ничего, кроме дешевых изданий Джеффри Дивера[8], да и те только в отпуске, попытался вернуть его к реальности.

— Да. У вас ведь книжный магазин.

— У нас с женой, — не подумав, уточнил Эй Джей. — Боже правый, да я как тот примитивный персонаж, который забывает, что его жена умерла, и нечаянно говорит «мы». Как шаблонно! Офицер… — он прочел на жетоне имя копа, — Ламбиазе, мы с вами действующие лица дрянного романа. Понимаете? Как мы до такого докатились? Вы, вероятно, думаете про себя: «Вот бедняга!» А когда вернетесь вечером с работы, крепче обычного обнимете детишек, потому что персонажи вашего типа всегда так делают. Вы ведь понимаете, о каких романах я говорю, да? Щеконадувательское чтиво, где какому-нибудь маловажному вспомогательному персонажу уделяется капля внимания, чтобы все было красиво и по-фолкнеровски. Смотрите, мол, как автор печется о маленьком человеке. Простой человек во всей своей красе! Какой размах мысли! Даже ваше имя. Офицер Ламбиазе — идеальное имя для шаблонного массачусетского копа. Вы расист, Ламбиазе? Законы жанра требуют, чтобы вы были расистом.

— Мистер Фикри, — проговорил офицер Ламбиазе, — давайте я позвоню кому-нибудь из ваших близких.

Эй Джею попался хороший коп, привыкший ко всякого рода безумствам, в которые впадают раздавленные горем люди. Он положил ему руку на плечо.

— Да, офицер Ламбиазе! Самое время сказать эту фразу! Вы превосходно играете роль. Не знаете часом, что теперь полагается делать вдовцу?

— Позвонить кому-нибудь, — ответил офицер.

— Пожалуй, вы правы. Но я уже позвонил родственникам жены. — Эй Джей кивнул. — Будь это короткий рассказ, мы бы с вами уже отстрелялись. Небольшой иронический пируэт и занавес. Вот почему во всей прозе нет ничего элегантнее короткого рассказа, офицер Ламбиазе. У Раймонда Карвера[9] вы бы кое-как утешили меня, все покрылось бы мраком, и на том конец. Но это… это скорее роман. В эмоциональном плане. Его с наскока не одолеешь. Понимаете?

— Не уверен. Я не читал Раймонда Карвера, — сказал офицер Ламбиазе. — Мне нравится Линкольн Райм[10]. Знаете такого?

— Криминалист-паралитик. Неплохо для жанровой прозы. Но читали ли вы когда-нибудь короткие рассказы? — спросил Эй Джей.

— Разве что в школе. Сказки. Или, гм, «Рыжего пони». Кажется, нам задавали «Рыжего пони».

— Это новелла, — покачал головой Эй Джей.

— О, прошу прощения. Я… Постойте, в средней школе был у нас один рассказ про копа. Что-то вроде идеального преступления. Потому, наверное, и запомнился. Этого копа убивает собственная жена. Орудие преступления — замороженный говяжий окорок, который жена потом предлагает другим…

— «Агнец на заклание», — перебил его Эй Джей. — Рассказ называется «Агнец на заклание», и нога там баранья.

— Точно! — обрадованно воскликнул коп. — Вы мастер своего дела.

— Это очень известная вещь, — сказал Эй Джей. — Родственники должны приехать с минуты на минуту. Простите, что назвал вас «маловажным вспомогательным персонажем». Незачем было так грубить, и потом, похоже, что это я «маловажный вспомогательный персонаж» в саге об офицере Ламбиазе. Копы гораздо чаще книготорговцев становятся главными героями. За вами целый жанр, сэр.

— Хм, — отозвался офицер Ламбиазе. — Тут вы, наверное, правы. Возвращаясь к рассказу, меня, как копа, смущает хроника событий. Вот ставит она говядину…

— Баранину.

— Баранину. В общем, она убивает мужа замороженным куском баранины, а потом ставит мясо в духовку, даже не разморозив его. Я не Рэйчел Рэй[11], но…

К тому времени, как машину вытащили из воды, Ник начала коченеть, и в морге у нее были синие губы. Цвет напомнил Эй Джею черную помаду, которой она красилась, когда организовывала книжную вечеринку, посвященную очередному вампирскому роману. Эй Джей не горел желанием устраивать для глупых школьниц шабаш в бальных платьях, но Ник, которой нравилась проклятая вампирская книга и написавшая ее женщина, твердила, что вампирский маскарад — это весело и полезно для бизнеса.

— Ты ведь помнишь, что такое веселье?

— Смутно, — ответил он. — Давным-давно, когда у меня еще не было книжного магазина, когда выходные и вечера можно было проводить как вздумается, когда я читал в свое удовольствие, была вроде бы такая штука — веселье. Да, смутно припоминаю.

— Позволь освежить твою память. Веселье — это когда у тебя есть умная и красивая жена, рядом с которой легко и приятно проходит любой рабочий день.

До сих пор стоит перед глазами эта картина: Ник в нелепом шелковом наряде аспидного цвета обнимает правой рукой колонну крыльца, и на ее лице соблазнительно чернеет контур губ.

— Увы, моя жена стала вампиром.

— Бедненький. — Она сошла с крыльца и поцеловала его, нарисовав на щеке синяк. — Тогда тебе ничего не остается, кроме как самому стать вампиром. Не противься этому. Сопротивление — худший вариант. Не бойся, умник. Пригласи меня в дом.

Алмазная гора. 1922 / Фрэнсис Скотт Фицджеральд

Формально это рассказ. Но рассказ — что-то неопределенное. Тем не менее если ты окажешься среди людей, которые предпочитают проводить жанровые границы — когда-то и я относился к их числу, — тебе лучше знать, в чем отличие рассказа от других жанров. (Если ты попадешь в какой-нибудь из университетов Лиги плюща*, тебе наверняка встретятся такие люди. Вооружайся знаниями против этих гордецов. Но я отвлекаюсь.) Эдгар Аллан По определяет рассказ как то, что можно прочесть в один присест. Думается, что в его времена «один присест» был дольше. Но я снова отвлекаюсь.

Заковыристая, чудаковатая история о трудностях, с которыми сталкиваются хозяева алмазного города, и о том, насколько далеко готовы зайти богачи, чтобы защитить свой образ жизни. Тут Фицджеральд на высоте. «Великий Гэтсби» безоговорочно великолепен, но порой этот роман кажется мне чересчур аккуратным и ухоженным, как зеленые фигуры в детских парках. В коротких рассказах Фицджеральд раскованнее и неряшливее. «Алмазная гора» дышит, словно заколдованный садовый гном.

Почему «Гора» попала в список: ты и сама прекрасно знаешь, что перед тем как встретить тебя, я тоже потерял нечто, представляющее очень большую, хоть и не материальную ценность.

Э. Дж. Ф.

* Я думал об этом. Помни, что хорошие учителя бывают не только в модных университетах.

Эй Джей просыпается у себя в постели в одном нижнем белье, хотя не помнит, как попал в спальню и когда успел раздеться. Он помнит, что Харви Родес умер; он помнит, что вел себя как последняя сволочь с хорошенькой сотрудницей «Найтли пресс»; он помнит, как швырял виндалу об стенку; он помнит первый стакан вина и тост за «Тамерлана». Дальше забытье. На его взгляд, вечер прошел шикарно.

У него раскалывается голова. Он выходит в большую комнату, ожидая увидеть засохшие остатки виндалу. На полу и на стенах ни пятнышка. Эй Джей выуживает из буфета аспирин, мысленно поздравляя себя с тем, что ему хватило дальновидности убрать виндалу с вечера. Он садится за обеденный стол и замечает, что бутылка из-под вина тоже выброшена. Редкое для него чистоплюйство, но все же не беспрецедентное. Эй Джей переводит взгляд на стул, на который вчера усаживал «Тамерлана». Книги нет. Может, он только подумал, что вынул ее из витрины?

Он выскакивает из комнаты, а из груди у него выскакивает сердце. На полдороге к шкафу он видит, что стеклянный саркофаг с кодовым замком и климат-контролем больше не защищает «Тамерлана» от внешнего мира — он настежь распахнут и пуст.

Эй Джей набрасывает халат и надевает беговые кроссовки, которые теперь чаще всего пылятся в углу.

Он бежит по улице капитана Уиггинса, и затасканный клетчатый халат, который развевается у него за спиной, делает его похожим на депрессивного, недоедающего супергероя. Он поворачивает на Мэйн и на полном ходу влетает в двери сонного полицейского участка острова Элис.

— Меня ограбили! — сообщает он. Пробежка заняла всего пару минут, но он уже задыхается. — Пожалуйста, кто-нибудь, помогите!

Эй Джей старается не уподобляться старушке, у которой украли сумочку.

Ламбиазе отставляет чашку кофе и приглашает безутешного мужчину в халате присесть. Он узнает в нем владельца книжного магазина — того беднягу, молодая симпатичная жена которого полтора года назад слетела с трассы и упала в озеро. Эй Джей с тех пор заметно постарел, но Ламбиазе не видит в этом ничего удивительного.

— Хорошо, мистер Фикри, — говорит Ламбиазе, — расскажите, что случилось.

— Кто-то украл «Тамерлана», — отвечает Эй Джей.

— Какого такого «Тамерлана»?

— «Тамерлан» — это книга. Очень ценная книга.

— То есть кто-то унес из магазина книгу, не расплатившись.

— Нет. Это была моя книга, из личной коллекции. Это редчайший сборник стихотворений Эдгара Аллана По.

— Ваша любимая книга? — спрашивает Ламбиазе.

— Нет. Она мне даже не нравится. Это бредни, юношеские бредни. Это… — Эй Джей задыхается. — Черт.

— Успокойтесь, мистер Фикри. Я пытаюсь разобраться. Вам не нравится эта книга, но она дорога вам как память?

— Нет! К черту память. Книга стоит баснословных денег. «Тамерлан» — это Хонус Вагнер[12] среди редких книг. Понимаете, о чем я?

— Конечно, мой старик собирал бейсбольные карточки, — кивает Ламбиазе. — Неужели книга настолько ценная?

Эй Джей так торопится высказаться, что не успевает произносить слова.

— Это было первое, что Эдгар Аллан По написал в своей жизни, еще когда ему было восемнадцать. Издание чрезвычайно редкое, поскольку тираж составлял всего пятьдесят экземпляров. К тому же сборник вышел анонимно. На обложке вместо «Эдгар Аллан По» написано «Бостонец». За такую книгу можно получить до четырехсот тысяч долларов в зависимости от ее состояния и настроений на рынке редких изданий. Я планировал выждать пару лет, чтобы экономическая ситуация немного улучшилась, и выставить «Тамерлана» на аукцион. А потом закрыть магазин и жить на вырученные деньги.

— Позвольте спросить, почему вы хранили такую вещь у себя дома, а не в банковском сейфе?

Эй Джей качает головой.

— Не знаю. Сглупил. Наверное, мне нравилось держать ее под рукой. Приятно было смотреть на нее и понимать, что я могу в любой момент бросить работу. Я хранил «Тамерлана» в стеклянной витрине с кодовым замком. Мне казалось, что этого достаточно.

В защиту Эй Джея можно сказать, что кражи на острове Элис происходят очень редко, да и то в летний сезон. А на дворе октябрь.

— Значит, кто-то взломал витрину? Или кому-то была известна комбинация? — спрашивает Ламбиазе.

— Ни то ни другое. Вчера вечером у меня было желание забыться. Ужасно глупо, но я вынул книгу из витрины, чтобы она была перед глазами. «Тамерлан» стал для меня кем-то вроде собутыльника.

— Мистер Фикри, скажите, книга была застрахована?

Эй Джей хватается за голову, из чего Ламбиазе делает вывод, что книга застрахована не была.

— Я нашел ее около года назад, через пару месяцев после смерти жены. То не хотел тратиться. То руки не доходили. Не знаю. Миллион причин, которые, оглядываясь назад, иначе как идиотскими не назовешь. А главная причина в том, что я идиот, офицер Ламбиазе.

Ламбиазе не считает нужным обращать внимание Эй Джея на то, что он не просто офицер, а начальник полиции.

— Сделаем вот что. Во-первых, напишем заявление о краже. Потом, когда придет мой детектив — в межсезонье она работает неполный день, — я отправлю ее к вам поискать отпечатки и другие улики. Возможно, появятся какие-то зацепки. Кроме того, мы можем обзвонить аукционные дома и людей, которые занимаются подобного рода ценностями. Если книга действительно настолько редкая, появление на рынке неучтенного экземпляра не останется незамеченным. Разве для таких штук не положено вести список владельцев, как бишь он называется?

— Провенанс, — говорит Эй Джей.

— Точно! Моя жена когда-то смотрела «Антиквары-путешественники»[13]. Не видели этой передачи?

Эй Джей не отвечает.

— И последняя деталь. Скажите, кто-нибудь знал о книге?

Эй Джей фыркает.

— Весь остров. Сестра жены, Исмей, работает учительницей в средней школе. С тех пор как Ник… Одним словом, Исмей беспокоится обо мне и вечно тянет меня куда-нибудь подальше от магазина и Элиса. Около года назад она повезла меня на эту ужасную распродажу имущества в Милтоне. «Тамерлан» лежал в коробке с пятью десятками книг, которые не представляли ни малейшей ценности. Я заплатил пять долларов. Владельцы понятия не имели, с чем расстаются. Говоря откровенно, я чувствовал себя сволочью. Впрочем, теперь это не имеет никакого значения. Исмей предложила выставить книгу в магазине. Мол, это поможет бизнесу, повысит культурный уровень и тому подобная чепуха. В итоге витрина все лето простояла на видном месте. Я так понимаю, вы ни разу не были в магазине.

Ламбиазе смущенно косится на свои туфли, мысленно возвращаясь в школьную пору, когда на уроках литературы он из раза в раз не справлялся с минимальным количеством заданного.

— Я не книжный человек.

— Но детективы все-таки читаете, верно?

— Хорошая память, — замечает Ламбиазе. У Эй Джея в самом деле идеальная память на вкусы читателей.

— Дивер, да? Если вам такое нравится, могу посоветовать нового писателя из…

— Да-да, как-нибудь обязательно загляну к вам. Может, позвонить кому-то из ваших близких? Сестру вашей жены зовут Исмей Эванс-Пэриш, верно?

— Исмей на…

Тут Эй Джей замирает, словно кто-то поставил его на паузу. Глаза становятся стеклянными, челюсть отвисает.

— Мистер Фикри?

Около тридцати секунд Эй Джей ни на что не реагирует, а потом как ни в чем не бывало продолжает говорить.

— Исмей на работе, а со мной все в порядке. Незачем ее беспокоить.

— Вы около минуты были в отключке, — говорит Ламбиазе.

— Что?

— Кратковременная потеря сознания.

— Боже мой. Это просто небольшой припадок. В детстве они были для меня обычным делом. А теперь случаются редко, только когда я очень расстроен.

— Вам нужно к врачу.

— Нет, все нормально. Правда. Я просто хочу найти свою книгу.

— Мне так будет спокойнее, — настаивает Ламбиазе. — Утро у вас выдалось непростым, и я знаю, что с вами никто не живет. Я отвезу вас в больницу и попрошу, чтобы туда подъехали ваши родственники. А мои ребята тем временем займутся вашей книгой.

В больнице Эй Джей ждет, заполняет бланки, ждет, раздевается, ждет, сдает анализы, ждет, одевается, ждет, сдает другие анализы, ждет, снова раздевается и, наконец, попадает на прием к женщине среднего возраста, терапевту. Припадок ее мало беспокоит. Однако анализы показывают, что давление и уровень холестерина у него на грани допустимого для тридцатидевятилетнего мужчины. Врач расспрашивает Эй Джея о его образе жизни. Он отвечает честно.

— Алкоголиком вы бы меня не назвали, но минимум раз в неделю я напиваюсь до потери памяти. Я покуриваю и питаюсь полуфабрикатами. Почти никогда не чищу зубы нитью. Когда-то я бегал на большие дистанции, но теперь забросил тренировки. Я живу один, и мне не хватает серьезных отношений. С тех пор как умерла жена, работу я тоже ненавижу.

— Это все? — спрашивает врач. — Вы еще молоды, мистер Фикри, но организм не железный. Если вы пытаетесь свести счеты с жизнью, для этого есть гораздо более простые и быстрые способы. Вы хотите умереть?

Он не сразу находится, что ответить.

— Потому что, если вы хотите умереть, я назначу вам психиатрическое наблюдение.

— Я не хочу умирать, — помолчав, говорит Эй Джей. — Просто мне тяжело все время быть здесь. Думаете, я сумасшедший?

— Нет. Ваши чувства объяснимы. Вы переживаете трудный период. Начните с занятий спортом, — говорит она. — Станет легче.

— Хорошо.

— У вас была чудесная жена, — говорит врач. — Я ходила в книжный клуб, который она организовывала для мам и дочек. Моя девочка до сих пор у вас подрабатывает.

— Молли Клок?

— Клок — фамилия моего партнера. А я доктор Роузен.

Она постукивает пальцем по табличке с именем.

В коридоре тем временем разыгрывается знакомая сцена.

— Вас не очень затруднит? — спрашивает санитарка в розовом медицинском костюме, протягивая потрепанную книжицу мужчине в вельветовом пиджаке с нашивками на локтях.

— С радостью, — отзывается Дэниел Пэриш. — Как вас зовут?

— Джилл Мейси. Джилл, как в «Идут на горку Джек и Джилл…». Мэйси, как магазин. Я читала все ваши книги, но эта, по-моему, самая лучшая. Самая-самая.

— Таково мнение большинства, Джилл из считалочки.

Дэниел не шутит. Ни одну из его книг не разбирали так хорошо, как первую.

— Словами не выразить, как много она для меня значит. Только подумаю о ней, и сразу слезы наворачиваются.

Она склоняет голову и опускает глаза, почтительная, как гейша.

— После нее я захотела работать в больнице! Я тут совсем недавно. Узнала, что вы живете на острове, и надеялась, что однажды случай приведет вас сюда.

— То есть вы надеялись, что я заболею? — с улыбкой спрашивает Дэниел.

— Конечно нет! — Покраснев, она шлепает его по руке. — Ах, как вам не стыдно!

— Это вы верно подметили, — подтверждает Дэниел. — Стыдно мне не бывает.

После первой встречи с Дэниелом Пэришем Ник сказала, что с его внешностью надо работать ведущим новостей на местном канале. Но по дороге домой она пересмотрела свое мнение.

— У него глаза маловаты для диктора. Его бы, наверное, определили вести прогноз погоды.

— Да, голос у него звучный, — согласился Эй Джей.

— Если этот человек скажет, что гроза прошла, ты не сможешь ему не поверить. Даже если будешь в это время мокнуть под ливнем, — добавила Ник.

Эй Джей обрывает флирт.

— Дэн! — восклицает он и, посылая к чертям тактичность, добавляет: — А я думал, что приедет твоя жена.

Дэниел прочищает горло.

— Она неважно себя чувствует, поэтому я ее подменил. Как ты, старик?

Дэниел называет Эй Джея стариком, не смущаясь фактом, что тот на пять лет его младше.

— У меня украли целое состояние, и врач говорит, что я умру, а в остальном все восхитительно.

Успокоительное помогло Эй Джею шире взглянуть на мир.

— Отлично. Давай выпьем.

Дэниел поворачивается к Джилл и шепчет ей что-то на ухо. Когда он возвращает санитарке книгу, Эй Джей замечает, что на обложке написан его номер телефона.

— Бахус, щедрый бог вина, напои нас допьяна![14] — провозглашает Дэниел, поворачивая к выходу.

Невзирая на то, что Эй Джей любит книги и владеет книжным магазином, к писателям он относится прохладно. Он считает их расхлябанными, самовлюбленными, глуповатыми и в целом неприятными людьми. Если ему нравится какая-нибудь книга, он старается не встречаться с ее автором, чтобы тот не испортил впечатления. К счастью, книги Дэниела ему не по душе, даже его первый роман, самый популярный. А сам Дэниел? В какой-то степени Пэриш забавляет Эй Джея. Другими словами, он один из его самых близких друзей.

— Сам виноват, — говорит Эй Джей после второй кружки пива. — Надо было сделать страховку. Надо было хранить книгу в сейфе. И уж тем более не стоило по пьяному делу вынимать ее из витрины. Не знаю, какой гад ее украл, но я тоже проявил себя не с лучшей стороны.

От алкоголя с успокоительным Эй Джей разомлел и настроился на философский лад. Дэниел наливает ему из кувшина очередную кружку.

— Не надо, Эй Джей. Не вини себя, — говорит он.

— Это мне предупреждение, — продолжает Эй Джей. — Пора завязывать с выпивкой.

— Конечно, допьешь эту кружку, и баста, — подкалывает Дэниел. Они чокаются. В бар заходит старшеклассница. Ее джинсовые шорты так высоко обрезаны, что из-под их рваного края выглядывают ягодицы. Дэниел салютует ей пивной кружкой.

— Классный прикид!

Девочка показывает ему средний палец.

— Тебе надо завязать с выпивкой. Мне надо завязать с походами налево, — говорит Дэниел. — Но когда я вижу такие вот шорты, решимость меня покидает. Ну и вечерок сегодня. Санитарка! Шорты!

Эй Джей попивает пиво.

— Как идет книга?

Дэниел пожимает плечами.

— Это же книга. Она будет состоять из обложки и страниц. У нее будет сюжет, персонажи и перипетии. В ней найдут отражение годы, которые я потратил на учебу и шлифовку своего мастерства. Но при всем при этом она будет менее популярна, чем первый роман, который я написал в двадцать пять лет.

— Бедняга, — говорит Эй Джей.

— Уверен, что награду «Бедняга года» получишь ты, старик.

— Экий я везунчик.

— Знаешь, По — никудышный писака. А «Тамерлан» — его худшая книга. Скучный закос под лорда Байрона. Я еще понимаю, если бы у тебя украли первое издание чего-нибудь приличного. А так нужно радоваться, что тебя избавили от мусора. Я вообще не понимаю этих книжных коллекционеров. Сходят с ума по каким-то кипам бумаги. Идеи, вот что важно, друг, слова, — говорит Дэниел Пэриш.

Эй Джей осушает кружку.

— Сударь, вы балбес.

Расследование длится месяц, что по меркам Элиса практически равняется году. Ламбиазе и его команда не обнаруживают на месте преступления никаких вещественных доказательств. Очевидно, кроме пустой бутылки и виндалу, вор позаботился убрать все отпечатки пальцев. Следователи допрашивают сотрудников Эй Джея и тех немногих друзей и родственников, которые у него есть на острове. Беседы эти не дают ни зацепок, ни поводов для подозрений. Книготорговцы и аукционные дома тоже не сообщают о появлении на рынке новых экземпляров «Тамерлана». (Впрочем, аукционисты славятся своей скрытностью в подобных вопросах.) Преступление переходит в разряд нераскрытых. Книги нет, и Эй Джей понимает, что никогда ее больше не увидит.

В стеклянной витрине теперь нет нужды, и Эй Джей не знает, что с ней делать. У него больше нет редких книг. С другой стороны, витрина ценна сама по себе — она обошлась ему почти в пятьсот долларов. Где-то в глубине души Эй Джею хочется верить, что для этой стекляшки еще найдется достойный экспонат. Когда он ее покупал, ему сказали, что в ней также можно хранить сигары.

Поскольку перспектива ухода на заслуженный и безбедный отдых больше не маячит на горизонте, Эй Джей читает гранки, отвечает на электронные письма и телефонные звонки и даже пишет пару-тройку рекламных листов. По вечерам, когда магазин закрывается, он снова выходит на пробежки. Тому, кто бегает на длинные дистанции, приходится преодолевать много трудностей, но одна из самых сложных проблем состоит в том, куда девать ключи от дома. В итоге Эй Джей решает оставлять парадную дверь незапертой. Он считает, что красть у него уже нечего.

Счастье Ревущего Стана. 1868 / Брет Гарт

Избыточно сентиментальная история о золотоискателях, усыновляющих «краснокожего карапуза», которого нарекают Счастьем. Впервые я прочел ее в Принстоне на семинаре «Литература американского Запада», и она меня нисколько не тронула. В отзыве (датированном 14 ноября 1992 года) я написал, что ценность в этом рассказе представляют лишь красочные имена персонажей: Коротыш, Кентукки, Чабан и т. п. Пару лет назад «Счастье Ревущего Стана» снова попалось мне на глаза, и я так над ним наплакался, что моя доверская бюджетка[15] раскисла. Сдается мне, что с возрастом я становлюсь мягче. И еще сдается, что моя поздняя реакция доказывает: каждая история предназначена для своего, строго определенного момента в жизни. Помни, Майя: на то, на что мы откликаемся в двадцать, мы вовсе не обязательно откликнемся в сорок, и наоборот. Это работает не только в литературе, но и в жизни.

Э. Дж. Ф.

В первые недели после ограбления дела магазина «Остров» идут в гору. Подъем небольшой, но с точки зрения статистики парадоксальный. Эй Джей объясняет его действием экономического фактора, который в узком кругу специалистов называют «любопытный обыватель».

Благонамеренный обыватель (БН-О) «невзначай» останавливается у кассы.

— Что-нибудь слышно о «Тамерлане»? [Перевод: Не возражаете, если ваша беда послужит мне развлечением?]

Эй Джей отвечает:

— Пока ничего. [Перевод: Жизнь по-прежнему беспросветна.]

БН-О:

— Рано или поздно найдется, я уверен. [Перевод: Поскольку меня эта проблема никак не затрагивает, мне ничего не стоит излучать оптимизм.] Есть у вас что-нибудь новенькое, чего я не читал?

Эй Джей:

— Да, кое-что появилось. [Перевод: Практически все. Вы здесь месяцами не появляетесь, а то и годами.]

БН-О:

— В «Нью-Йорк таймс бук ревью» была рецензия на одну книгу, кажется, в красной обложке. Не помните такую?

Эй Джей:

— Да, что-то знакомое. [Перевод: Это ровным счетом ни о чем не говорит. Автор, название, сюжет — по таким приметам искать гораздо легче. Сведения о том, что книга могла продаваться в красной обложке и что в «Нью-Йорк таймс бук ревью» написали на нее рецензию, помогают мне гораздо меньше, чем вы думаете.] Возможно, вы что-то еще о ней помните? [Ну же, хоть что-нибудь.]

Далее Эй Джей подводит БН-О к стеллажу с новинками, и тот или та уже не может уйти из магазина, не купив добротной книги в твердом переплете.

Как ни странно, смерть Ник оказала прямо противоположный эффект. Хотя Эй Джей открывал и закрывал «Остров» с безучастной пунктуальностью офицера СС, продажи в том квартале были худшими за всю историю существования магазина. Конечно, Эй Джею сочувствовали, но сочувствовали слишком глубоко. Ник была местной, своей. Людей тронуло, когда выпускница Принстона (и, шутка ли, отличница средней школы острова Элис!) вернулась в родной городок, чтобы вместе с мужем открыть книжный магазин. Приятно для разнообразия встречать молодежь, а не провожать ее в мегаполис. Когда Ник умерла, обнаружилось, что, кроме этой утраты, у жителей Элиса нет ничего общего с Эй Джеем. Они считали его виноватым? Отчасти. Почему он сам не повез того писателя домой? Они утешали друг друга и шепотом повторяли, что муж покойной всегда был немного странным и — они клялись, что расизм тут ни при чем — немного чужим; по парню сразу видно, что он нездешний. (Эй Джей родился в Нью-Джерси.) Мимо магазина они проходили с тяжелым вздохом, как мимо кладбища.

Эй Джей снимает деньги с их кредитных карточек и приходит к выводу, что потеря имущества интегрирует в общество, а смерть — изолирует от него. К декабрю продажи снижаются до обычного уровня. Интерес к ограблению иссякает.

В пятницу, за две недели до Рождества и за две минуты до закрытия магазина, Эй Джей гонит поганой метлой последних посетителей. Мужчина в пуховике мнется у полки с детективами, не решаясь разориться на последнего Алекса Кросса[16].

— Двадцать шесть долларов — как-то многовато. В интернете ведь можно дешевле купить?

Эй Джей говорит, что не знает, и просит мужчину уходить.

— С такими ценами вы не выдержите конкуренции. Давно пора их снизить, — говорит пуховик.

— Снизить цены? Снизить. Цены. Как-то не приходило в голову, — вежливо отзывается Эй Джей.

— Дерзите, молодой человек?

— Что вы, я вам благодарен. На ближайшем собрании акционеров «Острова» я обязательно выскажу ваше инновационное предложение. Я же понимаю, конкуренты не дремлют. Между нами говоря, в начале двухтысячных мы на время забыли о них. Я считал это ошибкой, но совет постановил: пускай соревнуются спортсмены-олимпийцы, детишки на конкурсах орфографии и производители зерновых. Однако сегодня я рад сообщить, что «Остров» снова в игре и дает решительный отпор конкурентам. Кстати, — добавляет Эй Джей, указывая на дверь, — магазин закрыт.

Не успевает ворчащий пуховик скрыться за дверью, как на пороге появляется старушка. Она постоянная покупательница, поэтому Эй Джей старается не показывать, что ему досадно заниматься ею в неурочное время.

— О, миссис Камбербэтч, — говорит он. — К сожалению, мы уже закрываемся.

— Мистер Фикри, не смотрите на меня, как Омар Шариф на Фатен Хамаму[17]. Я очень зла на вас.

Миссис Камбербэтч проталкивается мимо Эй Джея в торговый зал и бросает на прилавок толстую книгу в мягкой обложке.

— Вот книга, которую вы мне вчера посоветовали. Хуже я за все свои восемьдесят два года не читала. Так что будьте добры, верните мне мои деньги.

Эй Джей переводит взгляд с книги на старушку.

— Что вам не понравилось?

— Много чего, мистер Фикри. Начать с того, что рассказчиком выступает Смерть! Мне восемьдесят два года, и пятьсот пятьдесят две страницы, написанные Смертью, не доставляют мне ни малейшей радости. По-моему, советовать мне такую книгу было в высшей степени бестактно.

Эй Джей извиняется, но вины за собой не чувствует. Что за народ эти покупатели? Им не только книгу подавай, но и гарантию, что она им понравится. Эй Джей оформляет возврат. На корешке появился залом. Перепродать книгу не получится.

— Миссис Камбербэтч, — не может сдержаться Эй Джей, — похоже, что вы читали эту книгу. И на первых страницах не остановились.

— Вы еще спрашиваете! — вспыхивает старушка. — Конечно, читала. Всю ночь не могла от нее оторваться, так она меня разозлила. А мне на данном этапе жизни бессонные ночи ни к чему. И уж тем более лишними были ручьи слез, которые из меня выжал этот роман. Надеюсь, мистер Фикри, что впредь вы будете это учитывать.

— Разумеется, — говорит Эй Джей. — Мне очень жаль, миссис Камбербэтч. Большинству наших покупателей «Книжный вор» понравился.

Когда последние посетители уходят, Эй Джей переодевается в беговой костюм. Выходя из магазина через парадную дверь, он по новой привычке не запирает ее за собой.

На школьных и университетских стартах Эй Джей бегал кроссы. Дисциплину эту он выбрал главным образом потому, что его не тянуло ни к каким другим соревнованиям, кроме аналитического чтения. В те годы ему казалось, что бегать по пересеченной местности может любой дурак. Школьный учитель физкультуры поэтически называл его надежным середняком, подразумевая, что в любой группе он финиширует с результатом чуть выше среднего. Теперь же, после перерыва, Эй Джею приходится признать, что бегать кроссы дано не каждому. Он не в состоянии продержаться больше трех километров без остановки, и даже с остановками редко пробегает больше восьми. При этом спина, ноги и все тело болят. Хотя это скорее плюс. Если раньше он любил размышлять на бегу, то теперь боль отвлекает его от этого бесполезного занятия.

Под конец пробежки срывается снег. Чтобы не наследить в зале, Эй Джей останавливается у порога и снимает кроссовки. Он прислоняется к парадной двери, и та распахивается. Он знает, что не запирал ее, но, насколько ему помнится, открытой он ее тоже не оставлял. Щелкает выключатель. Все как будто на месте. Кассовый аппарат не выглядит раскуроченным. Наверное, дверь сквозняком открыло. Эй Джей выключает свет и уже почти доходит до лестницы, как вдруг раздается по-птичьему пронзительный крик. Крик повторяется, и на сей раз настойчивее.

Эй Джей снова включает свет, возвращается к двери и принимается ряд за рядом прочесывать магазин. Вот и последний отдел, обделенная вниманием детская и юношеская книга. На полу сидит ребенок. Сказка «Там, где живут чудовища»[18] (одна из немногих книжек с картинками, удостоенная чести попасть на полки «Острова») раскрыта у него на коленях. Крупный, думает Эй Джей. Не новорожденный. Эй Джей не может определить возраст, потому что ему никогда не приходилось иметь дела с маленькими детьми. С Ник у них не получилось, а в своей семье он был младшим ребенком. Девочка одета в розовую лыжную курточку. На голове у нее шапка тугих светло-каштановых кудряшек, глаза васильково-синие, а кожа на пару тонов светлее, чем у Эй Джея. Симпатичная малышка.

— Ты кто такая? — спрашивает Эй Джей у девочки.

Без всякой видимой причины та перестает плакать и расплывается в улыбке.

— Майя, — отвечает она.

С этим справились, думает Эй Джей.

— Сколько тебе лет? — спрашивает он.

Майя показывает два пальца.

— Два года?

Она улыбается и протягивает к нему руки.

— Где твоя мама?

Майя в слезы. Она продолжает тянуться к Эй Джею, и тот, не видя других вариантов, берет ее на руки. Девочка весит не меньше коробки с двумя дюжинами добротных томов — ощутимая нагрузка на спину. Малышка обнимает Эй Джея за шею, и он замечает, что она довольно приятно пахнет, чем-то вроде талька и детского масла. Это вам не какой-нибудь забитый и чумазый беспризорник. Девочка дружелюбна, хорошо одета и ждет — да что там, требует — внимания и ласки. Нет никаких сомнений, что с минуты на минуту за ней придут и все объяснят. Скажем, у папы заглохла машина. Или маму внезапно подкосило пищевое отравление. Но политику открытых дверей Эй Джей пересмотрит. Он совершенно упустил из виду, что незваные гости могут не только красть из магазина, но и подбрасывать в него что-то.

Эй Джея стискивают еще крепче. Глядя через плечо Майи, он замечает на полу куклу Элмо, к мохнатой красной груди которой булавкой приколота записка. Эй Джей опускает малышку на пол и берет Элмо. Ему никогда не нравился этот персонаж — слишком уж беспомощный и надоедливый.

— Элмо! — говорит Майя.

— Да, — подтверждает Эй Джей, — Элмо.

Он откалывает записку, отдает игрушку девочке и читает:

Владельцу этого магазина.

Это Майя. Ей двадцать пять месяцев. Она ОЧЕНЬ УМНАЯ, милая и добрая девочка. Для своего возраста она отлично разговаривает, и мне хочется, чтобы она полюбила книги. Я хочу, чтобы она росла среди них и среди людей, для которых подобные вещи имеют значение. Я очень люблю ее, но больше не могу о ней заботиться. В жизни отца для нее нет места, а у меня нет семьи, которая могла бы помочь. Я в отчаянии.

Искренне ваша,

мать Майи

Черт, думает Эй Джей.

Майя опять плачет.

Эй Джей берет ее на руки. Подгузник грязный. Эй Джей никогда в жизни не менял подгузники, хотя с упаковочной бумагой управляется неплохо. Когда Ник была жива, покупателям «Острова» на Рождество предлагали бесплатную подарочную упаковку. Эй Джей предполагает, что смена подгузников и упаковка подарков чем-то сходны. Он очень надеется, что сумку, которая лежит рядом с ребенком, оставили как раз на такой случай. К счастью, его надежды оправдываются. Эй Джей меняет подгузник на полу магазина, стараясь не пачкать ковер и поменьше смотреть на девочку. Майя наблюдает за ним, склонив голову набок, надув губы и наморщив нос.

— Прости, Майя. Мне эта процедура тоже радости не доставляет. Чем быстрее ты перестанешь пачкать штаны, тем быстрее мы с ней распрощаемся, — говорит Эй Джей.

— Прости, — отзывается Майя.

Тут же почувствовав себя сволочью, Эй Джей извиняется:

— Нет, это ты прости. Я в этом совершенно не разбираюсь. Я болван.

— Болван! — повторяет девочка и хихикает.

Эй Джей надевает кроссовки, берет девочку, сумку и записку и идет в полицейский участок.

Дежурит в этот вечер, конечно же, начальник полиции Ламбиазе. Не иначе, ему на роду написано появляться в самые важные моменты жизни Эй Джея. Эй Джей демонстрирует полицейскому ребенка.

— Кто-то оставил это в магазине, — шепчет он, боясь потревожить Майю, которая спит у него на руках.

Ламбиазе доедает пончик, но пытается скрыть этот факт, ибо клише его смущает. Дожевав, он выдает совершенно непрофессиональную реплику:

— О, вы ей нравитесь.

— Это не мой ребенок, — все так же шепотом сообщает Эй Джей.

— А чей же?

— Кого-то из покупателей, наверное.

Эй Джей выуживает из кармана записку и дает ее Ламбиазе.

— Ничего себе! — восклицает Ламбиазе. — Мать оставила ее вам!

Майя открывает глаза и улыбается Ламбиазе.

— А она симпатяга, да?

Ламбиазе склоняется над девочкой, и та хватает его за ус.

— Кто забрал мой ус? — вопрошает Ламбиазе нелепым сюсюкающим голосом. — Кто украл мой ус?

— Начальник полиции Ламбиазе, по-моему, вы недостаточно серьезно подходите к этому делу.

Ламбиазе прочищает горло и выпрямляется.

— Ладно. Что мы имеем? Пятница, девять вечера. Я подам запрос в Управление по делам семьи и детей, но, учитывая снег, выходные и расписание паромов, сомневаюсь, что кто-нибудь доберется сюда раньше понедельника. Попробуем вычислить мать или отца на случай, если кто-то ищет эту кроху.

— Майя, — говорит Майя.

— Тебя так зовут? — сюсюкает Ламбиазе. — Чудесное имя. — Ламбиазе снова откашливается. — Кому-то придется присмотреть за малышкой на выходных. Мы с ребятами можем по очереди нянчить ее тут, или…

— Не стоит, — говорит Эй Джей. — Все-таки полицейский участок не самое подходящее место для ребенка.

— Вы что-нибудь знаете об уходе за детьми? — спрашивает Ламбиазе.

— Это же только на выходные. Разберусь. Позвоню свояченице. А если она чего-то не знает, спрошу у «Гугла».

— Гугл, — повторяет девочка.

— Гугл! Сложное слово! Гм, — удивляется Ламбиазе. — Хорошо, зайду к вам в понедельник. Странная штука жизнь, верно? Один крадет у вас книгу, другой оставляет вам ребенка.

— Да уж, — соглашается Эй Джей.

По дороге домой Эй Джей выслушивает все переливы Майиного плача — от начальных нот, напоминающих новогоднюю дудку-язычок, до воя пожарной сирены. Эй Джей заключает, что девочка проголодалась, но вопрос, чем кормить двадцатипятимесячного ребенка, ставит его в тупик. Он оттягивает Майе губу, чтобы посмотреть, есть ли у нее зубы. Зубы имеются, и Майя пробует вцепиться ими в его палец. Эй Джей набирает в поисковике: «Чем кормить ребенка в двадцать пять месяцев?» — и получает ответ, что дети в таком возрасте обычно едят то же, что и родители. Только «Гугл» не учитывает, что большинство продуктов, которыми питается Эй Джей, отвратительны. Его холодильник забит всевозможными полуфабрикатами, многие из которых к тому же острые. Он звонит сестре жены, Исмей.

— Прости, что беспокою, — говорит он. — Исмей, ты, случайно, не подскажешь, чем кормят двадцатипятимесячных детей?

— Зачем тебе? — сдавленным голосом спрашивает Исмей.

Эй Джей объясняет, что ему в магазин подбросили ребенка, и Исмей, немного помолчав, обещает приехать.

— Уверена? — спрашивает Эй Джей. Исмей на седьмом месяце беременности, и он не хочет ее тревожить.

— Уверена. Молодец, что позвонил. Величайшего писателя всех времен и народов нет в городе, а у меня все равно последние пару недель бессонница.

Не проходит и получаса, как на пороге появляется Исмей с пакетом домашней стряпни: заготовкой салата, соевой лазаньей и половиной тертого пирога с яблоком.

— Больше ничего не успела, — оправдывается она.

— Да что ты, все отлично, — говорит Эй Джей. — Моя кухня — полное фиаско.

— Твоя кухня — это место преступления, — возражает она.

При виде Исмей девочка заходится плачем.

— По маме, наверное, скучает, — говорит Исмей. — Может, я напоминаю ей маму?

Эй Джей кивает, хотя на самом деле думает, что Майя боится его свояченицу. У худой и длинной Исмей светлые глаза, бледная кожа и рыжие волосы, которые после модной укладки торчат чертополохом. Все ее черты немного крупнее, а все жесты немного оживленнее, чем нужно. Беременность делает ее похожей на хорошенького Голлума. Даже ее голос может отталкивать девочку. Он звучит по-театральному четко, наполняя собой всю комнату. Эй Джей знает Исмей около пятнадцати лет и думает, что все это время она стареет, как подобает актрисе: от Джульетты к Офелии, от Гертруды к Гекате.

Исмей разогревает ужин.

— Покормить ее? — спрашивает Исмей.

Майя подозрительно на нее посматривает.

— Не надо, я сам, — говорит Эй Джей. Он поворачивается к Майе: — Умеешь пользоваться столовыми приборами?

Майя не отвечает.

— У тебя нет детского стула для кормления. Надо придумать что-то такое, чтобы она не перевернулась, — говорит Исмей.

Эй Джей устраивает Майю на полу. Он сооружает из гранок три стены и обкладывает бумажный форт подушками.

Первая ложка лазаньи не встречает сопротивления.

— Проще пареной репы, — говорит Эй Джей.

На второй ложке Майя в последний момент отворачивается, и подливка летит во все стороны: на Эй Джея, на подушки, на стены бумажного форта. Майя поворачивает к Эй Джею сияющее лицо, как будто только что сыграла с ним фантастически остроумную шутку.

— Надеюсь, ты не планировал это читать, — вздыхает Исмей.

После ужина они укладывают малышку спать на футоне в другой комнате.

— Почему ты просто не оставил ее в участке? — спрашивает Исмей.

— Как-то душа не лежала, — говорит Эй Джей.

— Ты ведь не думаешь ее удочерять?

Исмей поглаживает себя по животу.

— Конечно нет. Только присмотрю за ней до понедельника.

— Мать к тому времени может вернуться, передумать, — говорит Исмей.

Эй Джей дает ей почитать записку.

— Бедняга! — ахает Исмей.

— Согласен, но я бы не смог. Я бы не бросил своего ребенка в книжном магазине.

Исмей пожимает плечами.

— Видимо, у девочки были на то свои причины.

— Откуда ты знаешь, что она молодая? — спрашивает Эй Джей. — Может, это женщина средних лет у последней черты.

— Наверное, тон письма показался мне девичьим. И еще, пожалуй, почерк, — объясняет Исмей. Она запускает пальцы в свои короткие волосы. — Как ты вообще держишься?

— Все нормально, — говорит Эй Джей. Он ловит себя на том, что уже несколько часов не вспоминал ни о «Тамерлане», ни о жене.

Несмотря на просьбы Эй Джея не трогать посуду, Исмей перемывает тарелки.

— Я не оставлю ее у себя, — повторяет Эй Джей. — Живу один. Сбережений почти нет, и в магазине дела не бог весть как идут.

— Конечно, — соглашается Исмей. — С твоим образом жизни только детей растить. — Она вытирает и складывает посуду. — Но приучиться когда-никогда есть свежие овощи тебе все равно не помешает.

Исмей целует его в щеку. Как она похожа и одновременно не похожа на Ник, думает Эй Джей. Порой больнее всего от схожего (лицо, фигура), а порой от отличного (ум, сердце).

— Если еще понадобится моя помощь, дай знать, — говорит Исмей.

Хотя Ник была младшей из сестер, она всегда беспокоилась об Исмей и считала, что та первоклассно играет с жизнью в поддавки. Исмей поступила в колледж, потому что ей понравились фотографии в буклете; вышла замуж, потому что жених шикарно смотрелся в смокинге; и стала учительницей, потому что ее вдохновило кино о педагогах.

«Бедная Исмей, — говорила Ник. — Она всегда так жестоко разочаровывается».

Она хотела бы, чтобы я внимательней относился к ее сестре, думает Эй Джей.

— Как постановка? — спрашивает он.

Исмей улыбается и становится похожей на маленькую девочку.

— Честное слово, Эй Джей, я даже не предполагала, что ты знаешь о ее существовании.

— «Суровое испытание»[19], — говорит Эй Джей. — Дети бегают в магазин за текстом.

— Тогда понятно. Между нами, дурацкая пьеса. Но девочки по сценарию много кричат и визжат, и им это нравится. В отличие от меня. У меня на репетициях всегда в кармане дежурная пачка обезболивающего. Возможно, среди всего этого крика и визга дети что-то случайно узнают об американской истории. Но меня, конечно, привлекает не это, а обилие женских ролей — меньше слез, когда я вывешиваю списки. Хотя теперь, когда подходит время родов, «Испытание» начинает казаться слишком суровым.

Чувствуя себя в долгу перед Исмей, Эй Джей вызывается помочь.

— Может, я мог бы раскрасить вам декорации, распечатать программки или что-то в этом роде?

«Тебя прямо не узнать», — хочет сказать Исмей, но сдерживается. Своих мужа и зятя она считает одними из самых эгоцентричных и себялюбивых мужчин, каких ей только доводилось встречать. Если полдня с чужим ребенком так чудесно повлияли на Эй Джея, что же будет с Дэниелом, когда родится их малыш? Скромный жест зятя внушает ей надежду. Она поглаживает себя по животу. У нее там мальчик, для которого уже выбрали имя — и запасное на случай, если основное не подойдет.

На следующий день, когда выпавший снег начинает таять и превращаться в грязь, к узкой полоске земли возле маяка прибивает тело. В кармане покойной находят документы на имя Мариан Уоллес, и Ламбиазе быстро приходит к выводу, что труп и ребенок связаны.

У Мариан Уоллес никого нет на острове, и никто не знает, как она здесь оказалась, кого приезжала увидеть и зачем покончила с собой в ледяных водах залива Элис. Иными словами, никто не знает конкретной причины. Известно, что Мариан Уоллес темнокожая, что ей двадцать два года и что у нее была двадцатипятимесячная дочка. К этим фактам можно присовокупить послание, которое девушка написала Эй Джею. Получается неполная, но связная история. Правоохранители заключают, что Мариан обыкновенная самоубийца.

Ближе к концу праздников информации о ней становится больше. Мариан Уоллес училась в Гарварде и получала стипендию. Она была чемпионкой штата Массачусетс по плаванию и незаурядной писательницей. Родилась в Роксбери. Матери нет в живых — умерла от рака, когда Мариан было тринадцать. От той же болезни годом ранее скончалась ее бабушка по материнской линии. Отец наркоман. В старших классах она побывала на воспитании в нескольких семьях. Одна из приемных матерей вспоминает, что юная Мариан вечно что-нибудь читала. Никто не знает отца ее ребенка. Никто даже не помнит, чтобы она с кем-то встречалась. Ее отправили в академический отпуск, потому что она провалила все экзамены предыдущего семестра — напряженный график учебы стало невозможно совмещать с материнством. Поскольку она была умной и симпатичной, ее смерть воспринимают как трагедию. Поскольку она была бедной афроамериканкой, этой трагедии никто не удивляется.

В воскресенье вечером Ламбиазе заезжает в книжный магазин, чтобы проведать Майю и поделиться с Эй Джеем новостями. Когда-то он нянчил своих младших братьев и сестер и теперь предлагает посидеть с малышкой, чтобы Эй Джей мог заняться делами.

— Как-то неудобно, — смущается Эй Джей. — Вас ведь, наверное, где-то ждут.

Ламбиазе недавно развелся. Он был женат на своей первой школьной любви и не сразу понял, что она вовсе не такая милая, как ему казалось, и что ее даже нельзя назвать хорошим человеком. В перебранках она любила называть его тупым и жирным. А он, кстати, не тупой, хотя мало читает и путешествует. И не жирный. Просто он сложен как бульдог: мощная мускулистая шея, короткие ноги, широкий плоский нос. Крепкий бульдог, причем не английский, а именно американский.

Ламбиазе не скучает по жене, но ему в самом деле хочется, чтобы после работы его где-то ждали.

Он устраивается на полу и берет Майю на руки. После того как девочка засыпает, он рассказывает Эй Джею, что удалось узнать о ее матери.

— Не могу понять, как она вообще оказалась на острове Элис, — говорит Эй Джей. — Сюда ведь еще попробуй доберись. За все годы, что я здесь живу, родная мать всего раз приезжала меня навестить. Вы действительно считаете, что у нее не было знакомых на острове?

Ламбиазе ерзает на полу.

— Я думал об этом. Возможно, она сама не знала, куда едет. Села на первый попавшийся поезд, автобус и паром и оказалась у нас.

Эй Джей кивает из вежливости, но в случайные поступки он не верит. Как читатель он знает, что в любой истории должна быть логика. Если в первом акте появляется ружье, к третьему акту оно должно выстрелить.

— Может быть, она хотела провести последние часы жизни в каком-нибудь живописном месте, — добавляет Ламбиазе. — В понедельник за этим маленьким чудом приедет дама из Управления. Поскольку отец неизвестен, а у матери не было семьи, малышке придется подыскать приемных родителей.

Эй Джей считает выручку в кассе.

— Приемным детям приходится несладко, да?

— Всякое бывает, — признает Ламбиазе. — Но Майя маленькая, у нее, наверное, все сложится хорошо.

Эй Джей пересчитывает выручку в кассе.

— Говорите, ее мама тоже жила в приемных семьях?

Ламбиазе кивает.

— Видимо, она думала, что в книжном магазине у девочки будет больше шансов.

— Кто знает…

— Я не религиозный человек, Ламбиазе. И в судьбу не верю. Моя жена — вот она верила.

Майя просыпается и протягивает руки к Эй Джею. Он закрывает кассовый аппарат и забирает малышку у Ламбиазе. Полицейскому кажется, что девочка называет Эй Джея «папой».

— Уф, сколько раз просил ее, чтобы она меня так не называла, — комментирует Эй Джей. — Но она не слушает.

— Дети вечно выдумывают, — говорит Ламбиазе.

— Хотите стаканчик чего-нибудь?

— Почему бы и нет.

Эй Джей запирает главный вход магазина и поднимается на второй этаж. Устроив Майю на футоне, он выходит в большую комнату.

— Я не могу жить с маленьким ребенком, — решительно говорит Эй Джей. — Я две ночи не спал. Она террористка! Просыпается в какое-то невообразимое время. Похоже, ее день начинается в три сорок пять утра. Я живу один. У меня нет денег. Нельзя же растить ребенка на одних книгах.

— Это верно, — соглашается Ламбиазе.

— Я держусь из последних сил, — продолжает Эй Джей. — Она хуже щенка. А такому, как я, даже щенка нельзя заводить. Она не умеет ходить на горшок, и я не представляю, как ее приучить и что вообще в таких случаях делают. И потом, я никогда не любил детей. Майя мне нравится, но… Собеседник из нее, мягко говоря, неидеальный. Мы говорим либо об Элмо, которого я терпеть не могу, либо о Майе. Она эгоцентрична до невозможности.

— За маленькими детьми водится такой грех, — признает Ламбиазе. — Когда Майя выучит больше слов, с ней должно стать интереснее.

— И еще она требует читать одну и ту же книгу. Знаете какую? Самую дешевую картонку «Чудовище в конце этой книги».

Ламбиазе говорит, что не слышал про такую.

— Тогда поверьте на слово. Она отвратительно разбирается в книгах, — смеется Эй Джей.

Ламбиазе кивает и пьет вино.

— Никто не говорит, что вы должны ее оставить.

— Конечно, конечно. Но, как думаете, я мог бы повлиять на то, к каким людям попадет Майя? Она большая умница. Уже знает алфавит, и я даже научил ее говорить буквы по порядку. Нельзя, чтобы она досталась каким-нибудь остолопам, которые этого не ценят. Я уже говорил, что в судьбу не верю. Но я чувствую себя в ответе за эту кроху. Все-таки мать оставила ее на мое попечение.

— Эта женщина была не в себе, — возражает Ламбиазе. — Ей оставался час до самоубийства.

— Да, — хмурится Эй Джей. — Вы правы.

В соседней комнате раздается крик. Эй Джей извиняется.

— Посмотрю, как там Майя, — говорит он.

Выходные заканчиваются, и приходит пора купать Майю. Эй Джей с радостью перепоручил бы эту щекотливую процедуру штату Массачусетс, но ему не хочется, чтобы к приходу социального работника девочка напоминала мисс Хэвишэм[20] в миниатюре. Прежде чем определить протокол купания, Эй Джей вводит в «Гугл» несколько запросов: «Нормальная температура воды в ванне, два года»; «Как отцу купать двухлетнюю дочку и не быть извращенцем?»; «Какой должен быть уровень воды в ванне — маленький ребенок»; «Что делать, чтобы двухлетний ребенок случайно не утонул в ванне»; «Общие правила безопасного купания детей» и так далее.

Волосы Эй Джей моет шампунем на основе конопляного масла, которым раньше пользовалась Ник. Давным-давно раздав или выбросив остальные вещи жены, он так и не смог заставить себя избавиться от ее косметики в ванной.

Когда Эй Джей ополаскивает Майе голову, девочка начинает петь.

— Что ты поешь?

— Песню, — отвечает она.

— Какую?

— Ла-ла. Буя. Ла-ла.

Эй Джей смеется.

— Это какая-то тарабарщина, Майя.

Она брызгается.

— Мама? — чуть позже спрашивает она.

— Нет, я не твоя мама, — отвечает Эй Джей.

— Ушла, — говорит Майя.

— Да, — подтверждает Эй Джей. — И вряд ли вернется.

Майя обдумывает его слова и кивает.

— Ты пой.

— Может, не стоит?

— Пой, — повторяет девочка.

Ребенок лишился матери, думает Эй Джей, надо его хоть как-то утешить. Но гуглить детские песенки нет времени.

До знакомства с женой Эй Джей пел вторым тенором в группе «Ремарки», мужском акапельном коллективе Принстона. Когда на горизонте появилась Ник, «Ремаркам» пришлось посторониться. Эй Джея ждали на репетициях целый семестр и, не дождавшись, выгнали из группы. Он вспоминает последнее выступление «Ремарок», посвященное музыке восьмидесятых, и довольно четко воспроизводит программу того концерта. Начав с немецких «99 Luftballons», Эй Джей плавно переходит к хиту Билли Оушена «Get out of My Dreams, Get into My Car». Исполняя под занавес «Love in an Elevator», он почти не чувствует себя глупо.

Майя хлопает.

— Еще, — командует она, — еще.

— Исполнение на бис не предусмотрено.

Эй Джей вынимает ее из ванны и закутывает в полотенце, вытирая каждый розовый пальчик.

— Luftballon, — лопочет Майя, — Люфлю.

— Что?

— Люблю, — говорит она.

— Ты явно неравнодушна к пению а капелла.

Девочка кивает.

— Люблю тебя.

— Любишь меня? Ты меня даже не знаешь, — возражает Эй Джей. — Послушай, малышка, нельзя так легко разбрасываться любовью. — Он берет ее на руки. — Мы отлично справились, приятно провели вместе семьдесят два часа. Не знаю, как тебе, а мне они запомнятся надолго. Но некоторые люди всего лишь гости в твоей жизни.

Большие голубые глаза недоверчиво смотрят на Эй Джея.

— Люблю тебя, — повторяет Майя.

Эй Джей вытирает ей волосы и принюхивается, хорошо ли они пахнут.

— Я за тебя волнуюсь. Если будешь любить всех подряд, тебя обманут в лучших чувствах. В таком юном возрасте тебе, наверное, кажется, что мы давно знакомы. Но поверь, Майя, у тебя искаженное восприятие времени. Я старый, и очень скоро ты забудешь о моем существовании.

Молли Клок стучится на чердак.

— Женщина из соцслужбы ждет внизу. Можно позвать ее сюда?

Эй Джей кивает.

Он берет Майю на колени, и они ждут, пока гостья поднимется по скрипучим ступенькам.

— Не бойся, Майя. Эта леди найдет тебе хороший дом. Лучше, чем здесь. Нельзя же до старости спать на футоне. С людьми, которые всю жизнь мыкаются по чужим футонам, лучше дела не иметь.

Женщину из Управления по делам семьи и детей зовут Дженни. Эй Джей мысленно перебирает всех своих знакомых и не может вспомнить ни одной взрослой женщины по имени Дженни. Если бы Дженни была книгой, она лоснилась бы глянцем свежеотпечатанного тонкого переплета — ни одного загнутого уголка, ни единой подплывшей буковки, ни трещинки на корешке. Эй Джей предпочел бы более потрепанного социального работника. Он представляет аннотацию на обложке книги о ней: когда отважная девушка Дженни вырвалась из провинциального городка Фэрфилд, штат Коннектикут, и нашла в мегаполисе место социального работника, она понятия не имела, что ее ждет.

— Сегодня ваш первый рабочий день? — спрашивает Эй Джей.

— Нет, — отвечает Дженни, — у меня уже накопился кое-какой опыт. — Она улыбается Майе. — Какая ты красивая.

Майя прячет лицо в толстовку Эй Джея.

— Вижу, у вас сложились хорошие отношения. — Дженни делает пометку у себя в блокноте. — Значит, так. Я увожу Майю обратно в Бостон и заполняю за нее документы. Сама она, очевидно, с этим не справится, ха-ха. Там ее осмотрит семейный врач и психолог.

— На мой взгляд, она вполне здорова, — говорит Эй Джей.

— Хорошо, что вы обратили на это внимание. Врачи проверят, нет ли у нее задержек развития, болезней и других проблем, которые трудно разглядеть невооруженным глазом. После этого Майю передадут на воспитание в одну из одобренных нами семей и…

Эй Джей не дает ей договорить:

— Как семья получает статус одобренной? Это так же легко, как, скажем, получить в супермаркете торговый кредит?

— Ха-ха. Разумеется, нет. Наша процедура сложнее. Заполнение анкет, визиты на дом…

Эй Джей снова ее перебивает:

— Я хочу знать, Дженни, есть ли какая-то гарантия, что невинный ребенок не попадет к отъявленному психопату.

— Поймите, мистер Фикри, мы не отталкиваемся от предположения, что каждый человек, желающий взять на воспитание ребенка, — психопат. Но мы очень тщательно проверяем все наши семьи.

— Я переживаю, потому что… Майя очень умная, но при этом очень доверчивая девочка, — объясняет Эй Джей.

— Умная, но доверчивая. Емкая характеристика. Я запишу, — кивает Дженни. — Итак, определив Майю во временную, не психопатическую, — она улыбается Эй Джею, — семью, я снова берусь за дело. Я пытаюсь выяснить, не хочет ли кто-нибудь из дальних родственников девочки забрать ее себе. Если нет, я приступаю к поискам постоянного решения для Майи.

— Ищете того, кто ее удочерит.

— Именно. Вы все прекрасно понимаете, мистер Фикри.

Дженни не обязана все это объяснять, но ей нравится доносить до добрых самаритян вроде Эй Джея, что их время ценят.

— Кстати, огромное вам спасибо, — говорит она. — Побольше бы таких отзывчивых людей, как вы. — Она протягивает руки к Майе. — Готова, милая?

Эй Джей крепче прижимает Майю к груди. Он делает глубокий вдох. Неужели он решится? Да. Господи боже.

— Вы говорите, что Майю определят на временное попечение? А я не мог бы стать этим попечителем?

Дженни поджимает губы.

— Все наши приемные семьи проходят процедуру регистрации, мистер Фикри.

— Видите ли… Я знаю, так не принято, но мать девочки оставила мне вот эту записку. — Он передает записку Дженни. — Она хотела, чтобы ребенок остался у меня. Это было ее последнее желание. Я думаю, что правильно будет его исполнить. Зачем искать Майе какой-то временный дом, если ей отлично живется здесь? Я вчера кое-что нагуглил.

— Гугл, — повторяет Майя.

— Ей почему-то нравится это слово.

— Что же вы нагуглили? — спрашивает Дженни.

— Я не обязан отдавать девочку, если ее мать хотела, чтобы она осталась у меня, — объясняет Эй Джей.

— Папа, — как по заказу выдает малышка.

Дженни переводит взгляд с Эй Джея на Майю. Оба сверлят ее раздражающе решительными взглядами. Она вздыхает. Она ожидала, что все пройдет как по маслу, но увы.

Дженни снова вздыхает. Хотя она не первый день на службе, ее магистерский диплом по социальной работе дописан всего восемнадцать месяцев назад. То ли от недостатка опыта, то ли от избытка веры в людей ей хочется помочь этой парочке. Холостой мужчина, живущий на чердаке магазина, думает Дженни. Это же горы бумажной работы!

— Помогите мне, мистер Фикри. Скажите, что у вас есть педагогическое образование, опыт работы с детьми или что-то в этом духе.

— Э-э… Я писал кандидатскую по американской литературе, но потом забросил научную работу, чтобы открыть этот магазин. Моей темой был Эдгар Аллан По. В «Падении дома Ашеров» подробно расписано, как не надо обращаться с детьми.

— Неплохо, — говорит Дженни, подразумевая «неплохо было бы услышать нечто более обнадеживающее». — Уверены, что справитесь? В ребенка нужно вкладывать огромное количество времени, денег и сил.

— Нет, — говорит Эй Джей. — Не уверен. Но я думаю, что со мной у Майи ничуть не меньше шансов, чем с другими. Работа в магазине не мешает мне за ней присматривать, и, по-моему, мы нравимся друг другу.

— Люблю тебя, — говорит Майя.

— Она все время это повторяет, — говорит Эй Джей. — Я объяснял ей, как опасно раздаривать любовь тем, кто еще не успел ее заслужить. Сдается мне, что это тлетворное влияние Элмо. Он же всех любит, понимаете?

— Да, я знаю, кто такой Элмо, — говорит Дженни. Ей хочется плакать. Она утонет в бумажной работе. И это только по оформлению временного попечительства. Об удочерении даже думать страшно. А если потом кому-нибудь из Управления захочется узнать, как дела у Майи с Эй Джеем, двухчасовую дорогу до острова Элис придется проделывать ей, Дженни. — Ладно, ребята, мне нужно позвонить шефу.

В детстве Дженни Бернштейн, любимая дочка благополучных родителей из Медфорда, штат Массачусетс, обожала истории про сирот вроде «Ани из Зеленых Мезонинов» и «Маленькой принцессы». С недавних пор у нее закрадываются подозрения, что выбор стези социального работника стал роковым следствием передозировки подобных книг. В целом профессия не оправдала романтических ожиданий, которые сложились у Дженни под влиянием детских повестей. Вчера одна из ее бывших сокурсниц обнаружила, что шестнадцатилетнего подростка так «закормили» в приемной семье, что он стал весить двадцать килограмм. Соседи думали, что мальчику шесть лет. «Мне по-прежнему хочется верить в счастливые развязки, — сказала сокурсница. — Но как тут поверишь?» Дженни улыбается Майе. Повезло малышке, думает она.

В этом году жителям острова Элис есть что обсудить на рождественских каникулах: вдовец и владелец книжного магазина Эй Джей Фикри взял на воспитание брошенного ребенка. Такой лакомой новостью островитян не баловали уже давно — наверное, со времен кражи «Тамерлана». И больше всего они смакуют характер мистера Фикри. Местные всегда считали Эй Джея бессердечным снобом, и у них не укладывается в голове, что такой человек удочерил маленькую девочку просто потому, что ее оставили у него в магазине. Цветочница рассказывает, как однажды забыла в книжном солнечные очки и, вернувшись меньше чем через сутки, обнаружила, что Эй Джей их выбросил. «Он сказал, что у него книжный магазин, а не бюро находок. Видите, какая участь постигла хорошенький винтажный “рей-бен”, — вздыхает цветочница. — А что же будет с живым человеком? Страшно подумать!» Кроме того, от Эй Джея долгие годы добивались, чтобы он участвовал в жизни города: выступил спонсором футбольной команды, поддержал распродажу выпечки, разместил рекламу в школьном ежегоднике. Фикри всегда отказывался — и не всегда вежливо.

Приходится заключить, что после кражи «Тамерлана» Эй Джей подобрел.

Матери Элиса боятся, что за девочкой будут плохо ухаживать. Куда уж одинокому мужчине разобраться в хитростях воспитания детей! Они считают своим долгом как можно чаще заходить в магазин, чтобы делиться с Эй Джеем советами и полезными мелочами: старой детской мебелью, одеждой, одеялами, игрушками. К удивлению обеспокоенных мамочек, Майя выглядит ухоженным, счастливым и уравновешенным ребенком. Только за порогом магазина они позволяют себе посудачить о том, как трагична история девочки.

Эй Джей не возражает против таких визитов. Советы он по большей части игнорирует. Подарки принимает, но после ухода женщин подвергает все, что они оставили, нещадному отбору и дезинфекции. Зная о пересудах за дверью, он решает не обращать на них внимания. На кассе у него всегда стоит бутылка антисептика и табличка с надписью: «ДОСТУП К РЕБЕНКУ ТОЛЬКО ПОСЛЕ ДЕЗИНФЕКЦИИ». Женская болтовня не всегда бывает пустой. Эй Джей черпает из нее полезные сведения о приучении к горшку (помогает подкуп), прорезывании зубов (хитрые манипуляции с лотками для льда) и прививках (против ветрянки можно не делать). В то же время знания «Гугла» об уходе за детьми оказываются обширными, но не слишком глубокими.

Многие из женщин, заглядывающих в магазин проведать Майю, покупают книги и журналы. Эй Джей начинает планировать новые поступления с оглядкой на то, какую литературу им интересно обсуждать. Первое время живой интерес вызывают истории о современных не в меру энергичных женщинах, которым не повезло с мужьями. Читательницам нравится, когда героиня заводит любовника — хотя это вовсе не означает, что за ними тоже водится грешок (или что они готовы в нем признаться). Изюминка в том, чтобы осудить неверных жен. Если мать бросила ребенка, это уже перебор, зато мужу, попавшему в страшную аварию, обычно рады (еще лучше, если он умирает, а она находит новую любовь). Мейв Бинчи пользуется популярностью, пока Марджин, в прошлой жизни работавшая инвестиционным банкиром, не выдвигает претензию, что ирландская романистка пишет чересчур шаблонно.

— Сколько можно читать о женщине, которая слишком рано вышла замуж за красивого подлеца и прозябает в глухом ирландском городишке?

Эй Джея призывают расширить ассортимент.

— Нашему книжному клубу необходимо разнообразие, — говорит Марджин.

— У нас есть книжный клуб? — удивляется Эй Джей.

— А разве нет? — спрашивает Марджин. — Вы ведь не думаете, что все эти советы по уходу за ребенком давались вам бесплатно?

В апреле «Парижская жена». В июне «Верная жена». В августе «Американская жена». В сентябре «Жена путешественника во времени». В декабре у Эй Джея заканчиваются приличные книги с «женой» в названии. Дамы читают «Заложников».

— Не помешало бы добавить книжек с картинками, — говорит Пенелопа, которая всегда выглядит изможденной. — Детям тоже нужно что-то читать, пока они здесь.

Женщины приводят в магазин своих малышей, чтобы Майе было с кем играть, поэтому предложение Пенелопы кажется вполне разумным. Не говоря о том, что Эй Джею самому осточертело «Чудовище в конце этой книги». До сих пор книжки с картинками не вызывали у него ни малейшего интереса, но теперь он решает стать по ним специалистом. Он хочет, чтобы Майя читала умные книжки с картинками, если таковые существуют. И по возможности современные. А еще лучше феминистические. Чтобы никаких принцесс. Оказывается, такие пишут. Проходит не так много времени, и он уже говорит Майе:

— В плане литературной формы книге с картинками свойственна утонченность короткого рассказа. Понимаешь, о чем я?

Майя с серьезным видом кивает и переворачивает страницу.

— Поразительно, насколько талантливы некоторые из этих авторов, — говорит Эй Джей. — Честно говоря, я даже подумать не мог.

Майя тычет пальцем в книгу. Они читают «Горошек», историю горохового зернышка, которому нужно съесть все конфеты, чтобы получить на десерт овощи.

— Это называется ирония, Майя, — объясняет Эй Джей.

— Ворона, — говорит девочка, — кар-кар.

— Ирония, — повторяет он.

Майя склоняет голову набок, и Эй Джей решает поговорить с ней об иронии в другой раз.

Начальник полиции Ламбиазе часто бывает в магазине и, чтобы оправдать свои визиты, покупает книги. А раз уж деньги заплачены, он эти книги читает. Вначале он берет бюджетки в мягкой обложке — Джеффри Дивера и Джеймса Паттерсона (или того, кто пишет за Джеймса Паттерсона), — но потом Эй Джей повышает его до более серьезных коммерческих изданий Ю Несбё и Элмора Леонарда. Ламбиазе в восторге от обоих писателей, и Эй Джей переводит его на следующую ступень, предлагая Уолтера Мосли, а затем Кормака Маккарти. Последняя рекомендация Эй Джея — роман Кейт Аткинсон «Преступления прошлого».

Ламбиазе не терпится поделиться впечатлениями.

— Поначалу не шло, — с порога сообщает он, — но потом распробовал. — Он наваливается на стойку кассы. — Понимаешь, книга-то о детективе. Но как-то медленно все разворачивается, и многое остается неясным. А потом я подумал: в жизни так и есть, так мы и работаем.

— Есть продолжение, — говорит Эй Джей.

Ламбиазе кивает.

— Не уверен, что я до такого дозрел. Иногда хочется, чтобы клубок распутывался, злодеи получали по заслугам, хорошие парни были на коне. Может, посмотрим, что еще есть у Элмора Леонарда? Слушай, Эй Джей, я тут подумал, почему бы нам с тобой не организовать книжный клуб для офицеров полиции? Копы, которых я знаю, тоже могут заинтересоваться детективами, а я как шеф заставлю их покупать книги здесь. Можно не ограничиваться копами, а приглашать всех энтузиастов охраны правопорядка.

Ламбиазе выдавливает на руки каплю антисептика и наклоняется к Майе.

— Привет, красавица. Что у нас новенького?

— Удочерение, — говорит она.

— Какое длинное слово! — Ламбиазе переводит взгляд на Эй Джея. — Это правда? Вас можно поздравить?

Процедура длилась обычное для таких случаев количество времени и завершилась в сентябре в канун третьего дня рождения Майи. Основные аргументы против кандидатуры Эй Джея включали отсутствие у него водительских прав (он не мог их получить из-за приступов) и, разумеется, тот факт, что он одинокий мужчина, у которого никогда не было ни ребенка, ни собаки, ни даже комнатного растения. Но в итоге образование Эй Джея, его тесные связи с общественностью (то есть книжный магазин) и записка матери, желавшей, чтобы Майя осталась у него, перевесили.

— Ура моим любимым книжникам! — восклицает Ламбиазе.

Он подбрасывает Майю под потолок, ловит и опускает на пол. Перегнувшись через кассу, он трясет Эй Джею руку.

— Нет, надо тебя обнять, старик. Новость того стоит, — говорит коп и заходит к Эй Джею за стойку.

— Обмоем это дело, — предлагает Эй Джей.

Он берет Майю на руки, и они все вместе поднимаются на чердак. Эй Джей укладывает Майю спать (что занимает целую вечность, ибо, кроме хитроумных гигиенических процедур, ритуал включает чтение двух книжек с картинками), а Ламбиазе тем временем открывает бутылку.

— На очереди крестины? — спрашивает Ламбиазе.

— Я не христианин, и верующим меня тоже трудно назвать, — говорит Эй Джей. — Так что нет.

Ламбиазе размышляет о сказанном, потягивая вино.

— Меня не просили вставлять свои пять копеек, но девочке все-таки надо устроить праздник. Она ведь теперь Майя Фикри, верно?

Эй Джей кивает.

— Люди должны об этом знать. Кроме того, ей полагается дать второе имя. И еще я думаю, что правильно будет сделать меня ее крестным, — говорит Ламбиазе.

— Что это будет означать на практике?

— Скажем, девочке двенадцать, и ее ловят в аптеке при попытке карманной кражи. Я, скорее всего, воспользуюсь служебным положением, чтобы замять дело.

— Майя никогда такого не сделает.

— Все родители так думают, — говорит Ламбиазе. — Одним словом, я буду тебя подстраховывать, Эй Джей. Людям нужна страховка. — Ламбиазе допивает вино. — Я бы помог тебе с крестинами.

— И как, по-твоему, проходят крестины без крещения? — спрашивает Эй Джей.

— Да как обычно. Проведем их прямо в магазине. Покупаешь Майе новое платье в «Филинз бейсмент». Если что, зовешь на помощь Исмей. Уверен, она не откажет. Еду берешь в «Костко». Эти их большие маффины, например. Моя сестра говорит, что там в каждом по тысяче калорий. И полуфабрикатов. Хороших. Креветок в кокосовой стружке. Большую головку стилтона. И раз уж эти крестины не будут христианскими…

— Прошу заметить, что нехристианскими они тоже не будут, — перебивает его Эй Джей.

— Конечно. Я только хотел сказать, что можно купить спиртного. И пригласить свояка со свояченицей, дамочек, с которыми ты зависаешь, и всех остальных, кто интересуется судьбой малышки. А это, по большому счету, весь город. Если решишь сделать меня крестным, я выступлю, скажу что-нибудь хорошее. Молиться не буду, мы ведь уже договорились, что это не твое. Просто пожелаю девочке удачи на пути, который мы зовем жизнью. А ты поблагодаришь всех за то, что пришли. Поднимем тост за Майю, и все разойдутся по домам счастливыми.

— То есть это что-то вроде книжной вечеринки.

— Ага.

Ламбиазе в жизни не бывал на книжных вечеринках.

— Ненавижу книжные вечеринки, — говорит Эй Джей.

— Но ведь у тебя книжный магазин, — удивляется Ламбиазе.

— Это проблема, — признает Эй Джей.

Майины крестины без крещения проходят за неделю до Хэллоуина. Если бы не пара-тройка детей, явившихся в костюмах ведьмочек и зомби, торжество вполне могло бы сойти как за обычные крестины, так и за книжную вечеринку. Глядя на Майю в нарядном розовом платьице, Эй Джей ощущает смутно знакомое и почти невыносимое волнение. Ему хочется громко хохотать и утюжить кулаками стену. В голове то ли хмель, то ли шум. Безумие. Сначала он думает, что это счастье, но потом ставит себе другой диагноз: любовь. Чертова любовь, думает он. Не было печали. Любовь бесцеремонно нарушила его планы спиться и пустить прахом бизнес. Главная неприятность в том, что цепляет одно, а плевать уже не получается ни на что другое.

Нет, главная неприятность в том, что ему даже начал нравиться Элмо. На складном столике с угощением компанию креветкам составляют одноразовые тарелки с Элмо, в поисках которых Эй Джей радостно оббегал все близлежащие магазины. На другом конце зала, в отделе бестселлеров, Ламбиазе произносит речь, сплошь состоящую из клише. Спасает лишь то, что полицейский сыплет ими искренне и по делу: вместо того чтобы утонуть в кувшине молока, Эй Джей взбил масло; Майя оказалась лучом света в темном царстве; не забываем о политике закрытых дверей и открытых окон, которую планомерно проводит Всевышний, и так далее. Ламбиазе улыбается ему, и он в ответ с улыбкой поднимает бокал. А потом не признающий Бога Эй Джей закрывает глаза и всем недоверчивым сердцем говорит кому-то, высшей силе, спасибо.

Исмей, которой досталась роль крестной матери, хватает Эй Джея за руку.

— Прости, что так рано ухожу, но мне нехорошо, — говорит она.

— От речи Ламбиазе? — спрашивает Эй Джей.

— Думаю, от простуды. Я домой.

Эй Джей кивает.

— Перезвонишь потом?

Эй Джею перезванивает Дэниел.

— Исмей в больнице, — ровным голосом сообщает он. — Опять выкидыш.

Второй за последний год, пятый общим счетом.

— Как она? — спрашивает Эй Джей.

— Потеряла много крови и устала. Но она у нас крепкая лошадка.

— Конечно.

— Это сейчас очень некстати, но, увы, — говорит Дэниел, — мне нужно успеть на утренний самолет до Лос-Анджелеса. Киношники гудят.

У Дэниела киношники всегда гудят, но никто из них, как видно, не трогается с места.

— Ты бы не мог заехать за Исмей? Проследить, чтобы она благополучно выписалась?

Ламбиазе отвозит Эй Джея и Майю в больницу. Эй Джей оставляет Майю с Ламбиазе в приемной, а сам идет в палату к Исмей.

У нее красные глаза и бледная кожа.

— Прости, — говорит она, завидев Эй Джея.

— За что, Исмей?

— Я это заслужила.

— Глупости, не говорит так.

— Дэниел свинья, что вытащил тебя сюда, — говорит Исмей.

— Мне нетрудно, — отвечает Эй Джей.

— Он мне изменяет. Знаешь? Он постоянно мне изменяет.

Эй Джей ничего не говорит, но он знает. Похождения Дэниела ни для кого не секрет.

— Конечно, знаешь, — хрипло выдыхает Исмей. — Все знают.

Эй Джей молчит.

— Знать-то знаешь, но говорить не хочешь. Мужская солидарность, да?

Эй Джей смотрит на нее. Под больничной рубашкой прорисовываются острые углы плеч, но живот все еще слегка округлый.

— Я ужасно выгляжу, — говорит Исмей. — Ты об этом думаешь?

— Нет, я заметил, что ты отпускаешь волосы. Тебе идет.

— Ты милый.

С этими словами Исмей садится на постели и пытается поцеловать Эй Джея в губы.

Эй Джей отстраняется.

— Врач говорит, если ты хочешь домой, тебя выпишут прямо сейчас.

— Когда моя сестра вышла за тебя, я думала, что она идиотка. Но теперь я вижу, что ты не так уж плох. Удочерил Майю. Не поленился сюда приехать. Очень важно, чтобы к тебе приезжали, Эй Джей. Пожалуй, переночую здесь, — решает она, закрывая тему Эй Джея. — Дома сейчас никого, мне там будет слишком одиноко. То, о чем я говорила, правда. Ник была хорошей. А я плохая. И муж у меня плохой. Плохим людям не стоит удивляться, когда им воздают по заслугам, но, боже мой, как мы ненавидим одиночество.

Что такое целый мир. 1985 / Ричард Бауш

Пухленькая девочка живет с дедушкой и готовится к показательному гимнастическому выступлению в начальной школе.

Ты поразишься, насколько тебя будет волновать, перепрыгнет малышка через козла или нет. Бауш сообщает изысканное напряжение даже такому, казалось бы, незначительному эпизоду (хотя в нем, очевидно, вся соль), и это главное, что нужно вынести из прочитанного: в соревнованиях по опорному прыжку может быть ничуть не меньше драматизма, чем в авиакатастрофе.

Эта история не попадалась мне, пока я не стал отцом, поэтому не могу сказать, как бы я отнесся к ней Д. М. (до Майи). В моей жизни бывают периоды, когда особенно хорошо читаются короткие рассказы. Один из таких периодов совпал с первыми годами твоей жизни — разве было у меня тогда время на романы?

Э. Дж. Ф.

Майя обычно просыпается затемно, когда тишину нарушает только храп Эй Джея в соседней комнате. Флисовыми подошвами пижамы она шлепает к нему в спальню. Сначала она шепчет: «Папа, папа». Если это не помогает, она произносит его имя. Если и это не помогает, она кричит: «Эй Джей!» Когда слов оказывается недостаточно, приходится прыгать на постель, хотя такие эксцентричные выходки ей претят. Сегодня до них не доходит.

— Вставай, — говорит Майя. — Вниз.

Майя больше всего любит бывать внизу, потому что внизу магазин, а магазин — это лучшее место в целом мире.

— Штаны, — бормочет Эй Джей. — Кофе.

Изо рта у него пахнет, как от промокших на снегу носков.

До магазина шестнадцать ступенек. Майя по каждой из них проезжает на попе, потому что такими короткими ножками, как у нее, по лестнице уверенным шагом не спустишься. Она топает по магазину, мимо книг, в которых нет картинок, мимо поздравительных открыток. Провести ладошкой по журналам, закрутить стойку с закладками. Доброе утро, журналы! Доброе утро, закладки! Доброе утро, книжки! Доброе утро, магазин!

Деревянные панели, которыми обшиты стены магазина, как раз у Майи над головой переходят в синие обои. Майя не дотягивается до обоев, если только не залезет на стул. Обои все в петлях и завитках, и о них приятно тереться щекой. Однажды она прочитает в какой-нибудь книге слово «дамаск» и подумает: «Ну конечно, по-другому и называться не могло». А вот слово «флизелин», напротив, очень ее разочарует.

Ширина магазина пятнадцать Май, длина — двадцать Май. Она знает это, потому что как-то раз измеряла комнату, укладываясь на пол вдоль стены. Хорошо, что длина получилась не больше тридцати Май, потому что в день, когда производился замер, дальше считать она не умела.

Когда Майя стоит на полу, люди для нее туфли. Летом сандалии, зимой ботинки. Молли Клок иногда ходит в красных сапогах супергероя. Эй Джей — это черные кеды с белыми носками. Ламбиазе носит огромные туфли с острыми носками. У Дэниела Пэриша коричневые лоферы с монеткой.

В десять утра перед самым открытием магазина Майя занимает свое рабочее место, то есть ряд, в котором стоят все книжки с картинками.

Первым делом книгу надо понюхать. Майя снимает глянцевую обложку и зарывается в раскрытую страницу. Книги обычно пахнут папиным мылом, травой, морем, кухонным столом или сыром.

Майя рассматривает картинки и пытается разгадать по ним, о чем книга. Работа не из легких, но в свои три года она уже узнает некоторые тропы. Например, животные в книжках с картинками — это не всегда животные. Иногда их рисуют вместо родителей и детей. Мишка с бабочкой может быть папой. Мишка со светлым париком может быть мамой. Картинки могут о многом рассказать, но иногда бывают обманчивыми. Майе хотелось бы понимать слова.

Если никто не отвлекает, за утро можно проработать семь книг. Но ее всегда отвлекают. Впрочем, покупатели, по большей части, нравятся Майе, и она старается быть с ними вежливой. Она понимает, каким делом они с Эй Джеем занимаются. Если в ее ряд забредают дети, она не отпускает их с пустыми руками. Потом ребенок с книжкой подходит к кассе, и сопровождающий его взрослый, как правило, тянется за кошельком.

— Вот это да! — умиляются родители. — Сам выбрал?

Однажды кто-то спросил Эй Джея, правда ли, что Майя его дочка.

— Вы оба темнокожие, но по-разному.

Майя помнит это, потому что у Эй Джея сделался такой голос, каким он никогда не разговаривает с покупателями.

— Что значит «темнокожие по-разному»? — спросил Эй Джей.

— Нет-нет, я не хотела вас обидеть, — пробормотала посетительница и застучала шлепанцами к двери, уходя без покупки.

«Что значит “темнокожие по-разному”?» — глядя на свои ладошки, думает Майя.

Есть у нее и другие вопросы.

Как научиться читать?

Почему взрослым нравятся книги без картинок?

Папа когда-нибудь умрет?

Что на обед?

Чтобы пообедать, надо дождаться часа дня и пойти в бутербродную. Майя берет гриль-сэндвич с сыром. Эй Джей берет клаб-сэндвич с индейкой. Майя любит ходить в бутербродную, но всегда держит Эй Джея за руку. Ей бы не хотелось, чтобы ее забыли в бутербродной.

После обеда Майя рисует рецензии. Яблоко означает положительную оценку. Кусок сыра показывает, что книга солидная. Автопортрет — хорошие картинки. Она ставит на отчетах автограф «МАЙЯ» и передает их на утверждение Эй Джею.

Ей нравится писать свое имя.

МАЙЯ.

Она знает, что ее фамилия Фикри, но пока еще не умеет ее писать.

Иногда, после того как покупатели и сотрудники расходятся, Майя думает, что они с Эй Джеем единственные люди на свете. Только Эй Джей настоящий. Другие люди — это обувь разных сезонов, не более. Эй Джей может касаться обоев, не вставая на стул; он умеет работать с кассовым аппаратом и одновременно говорить по телефону; ему под силу поднимать над головой тяжеленные коробки с книгами; он произносит до невозможности длинные слова, знает все обо всем. Кто может сравниться с Эй Джеем Фикри?

Майя почти никогда не думает о маме.

Она знает, что мама умерла. И еще она знает, что умереть — это значит уснуть и не проснуться. Она очень жалеет маму, потому что люди, которые не просыпаются, не могут спускаться в магазин по утрам.

Майя знает, что мама оставила ее в книжном магазине «Остров». Но, возможно, в определенном возрасте такое происходит со всеми детьми. Одних оставляют в обувных магазинах. Других в магазинах игрушек. А кого-то в бутербродных. И вся твоя жизнь определяется тем, в каком магазине тебя оставили. Майя не хочет жить в бутербродной.

Потом, когда она станет старше, она будет чаще думать о маме.

Вечером Эй Джей переобувается и сажает ее в коляску. Она уже плохо помещается, но ей нравится кататься, поэтому она не жалуется. Ей нравится слушать, как Эй Джей дышит. Она любит, когда мир быстро пролетает мимо. Иногда Эй Джей поет. Иногда рассказывает истории. Например, что когда-то у него была книга под названием «Тамерлан», которая стоила больше всех остальных книг в магазине, вместе взятых.

— Тамерлан, — повторяет Майя, завороженная тайной и музыкой слогов.

— Так ты получила свое второе имя.

Ночью Эй Джей укладывает ее спать. Она не любит ложиться спать, даже когда устала. Лучший способ уговорить ее — это почитать на ночь.

— Какую книжку? — спрашивает Эй Джей.

Он все твердит, чтобы она перестала выбирать «Чудовище в конце этой книги», поэтому, чтобы порадовать его, Майя говорит:

— «Кепки на продажу»[21].

Майя уже слышала эту сказку, но никак ее не поймет. Она про мужчину, который продает разноцветные кепки. Он ложится вздремнуть, и обезьяны крадут его кепки. Майя надеется, что с Эй Джеем такого никогда не случится.

Майя хмурится, хватает Эй Джея за руку.

— Что такое? — спрашивает Эй Джей.

«Зачем обезьянам кепки?» — удивляется Майя. Обезьяны — животные. Может быть, обезьяны, как мишка в парике, который на самом деле мама, означают кого-то другого, но кого?.. У нее есть мысли, но нет слов.

— Читай, — говорит она.

Иногда Эй Джей приглашает в магазин женщину, чтобы та почитала вслух для Майи и других детей. Женщина жестикулирует и гримасничает, повышая и понижая голос для пущего драматизма. Майе хочется сказать ей, чтобы она расслабилась. Она привыкла к тому, как читает Эй Джей — негромко и спокойно. Она привыкла к Эй Джею.

Эй Джей читает:

— …а на самом верху красные кепки.

На картинке нарисован мужчина, на голове у которого много цветных кепок.

Майя придерживает руку Эй Джея, чтобы он пока не переворачивал страницу. Ее взгляд бегает от картинки к тексту и обратно. И вдруг она понимает, что «К-Р-А-С-Н-Ы-Й» — это красный. Теперь она знает это так же твердо, как то, что ее зовут Майя, что Эй Джей Фикри — ее отец и что в целом мире нет лучшего места, чем книжный магазин «Остров».

— Что? — спрашивает Эй Джей.

— Красный, — говорит Майя. Она берет его руку и передвигает по странице так, чтобы палец показывал на «К-Р-А-С-Н-Ы-Й».

Хорошего человека найти нелегко. 1953 / Фланнери О’Коннор

Семейное путешествие оборачивается бедой. Любимый рассказ Эми. (А на первый взгляд, она такая белая и пушистая, да?) Наши с Эми вкусы не всегда сходятся, но тут я ее поддерживаю.

Когда она назвала «Хорошего человека» своим любимым рассказом, я понял, что в ее характере таятся странные и прекрасные черты, о которых я не догадывался, белые пятна, которые мне хотелось бы исследовать.

Люди скучно врут о политике, Боге и любви. Все, что нужно знать о человеке, мы узнаем из ответа на вопрос: «Какая твоя любимая книга?»

Э. Дж. Ф.

В начале августа, как раз перед тем, как пойти в садик, Майя в комплекте получает очки (круглая красная оправа) и ветрянку (круглые красные пупырышки). Эй Джей клянет мамашу, сказавшую, что прививку от ветрянки можно не делать, ибо этим советом она наслала на их дом настоящую чуму. На Майю жалко смотреть. На Эй Джея тоже жалко смотреть, потому что ему жалко смотреть на Майю. У девочки сыпь на лице, кондиционер сломался, и никто в доме не может нормально спать. Эй Джей приносит Майе смоченные ледяной водой полотенца, снимает белую кожицу с мандариновых долек, надевает ей на руки носки и дежурит у ее постели.

День третий, четыре утра, Майя засыпает. Эй Джей обессилен, но на месте ему не сидится. Он просил одну из продавщиц принести ему из подвала пару гранок. К сожалению, продавщица новенькая и вместо того чтобы выбрать книги из стопки «К ПРОЧТЕНИЮ», взяла их из пачки «В МАКУЛАТУРУ». Эй Джей не хочет оставлять Майю одну и потому решает почитать одну из старых забракованных гранок. Первым в стопке лежит подростковый фантастический роман, в котором главный герой рассказывает о своих приключениях с того света. Брр, думает Эй Джей. Два его самых нелюбимых момента (повествование от лица умершего и подростковая тематика) в одной книге. Эй Джей отбрасывает распечатку в сторону. Под ней обнаруживаются мемуары восьмидесятилетнего мужчины, который всю жизнь был холостяком и писал научные статьи для разных газет на Среднем Западе, а в семьдесят восемь вдруг женился. Его жена умерла через два года после свадьбы в возрасте восьмидесяти трех лет. «Увядший цвет» Леона Фридмана. Книга кажется Эй Джею смутно знакомой. Он открывает сигнальный экземпляр, и оттуда выпадает визитка: АМЕЛИЯ ЛОМАН, «НАЙТЛИ ПРЕСС». Да, теперь он вспомнил.

Разумеется, после той неловкой первой встречи они с Амелией Ломан виделись еще не раз. Время от времени они обмениваются теплыми письмами, и трижды в год она приезжает на остров, чтобы познакомить его с наиболее интересными предложениями «Найтли». Эй Джей раз десять беседовал с Амелией и недавно пришел к выводу, что она хорошо делает свою работу. Ориентируется не только в каталоге, но и вообще в литературе. Напористая и при этом ненавязчивая. И с Майей ладит: обязательно привозит девочке какую-нибудь книжку из детских серий «Найтли». Прежде всего Амелия Ломан профессионал, и это значит, что она ни разу не заговорила с Эй Джеем о том, как он обошелся с ней в день их знакомства. Господи, он вел себя безобразно. В качестве искупительной жертвы Эй Джей решает дать шанс «Увядшему цвету», хотя роман с такой фабулой совершенно не в его вкусе.

«Мне восемьдесят один, и с точки зрения статистики я должен был умереть четыре года и семь месяцев назад», — читает первую строчку Эй Джей.

В пять утра он закрывает книгу и поглаживает переплет.

Майя просыпается. Ей уже лучше.

— Почему ты плачешь?

— Я читал, — отвечает Эй Джей.

Амелия Ломан не узнает номер, но берет трубку с первого звонка.

— Амелия, здравствуйте. Это Эй Джей Фикри с острова Элис. Не ждал, что вы ответите.

— Еще бы, — смеется она, — я последний человек на планете, который до сих пор отвечает на телефонные звонки.

— Да, — говорит он, — очень может быть.

— Католическая церковь подумывает о том, чтобы причислить меня к лику святых.

— Святая Амелия, берущая трубку, — подхватывает Эй Джей.

Он никогда раньше не звонил ей, и она предполагает, что его отпугивала именно эта ее «отзывчивость».

— Встречаемся через две недели, как договаривались? Или у вас не получается? — спрашивает Амелия.

— Нет, я совсем по другому поводу. Вообще-то, я планировал просто оставить вам сообщение.

Амелия монотонным голосом произносит:

— Ваш звонок переадресован на голосовую почту Амелии Ломан. Пи-и.

— Э-э.

— Пи-и, — повторяет Амелия. — Ну же. Оставьте свое сообщение.

— Э-э, привет, Амелия. Это Эй Джей Фикри. Я только что дочитал книгу, которую вы мне посоветовали…

— Правда? Которую?

— Странно. Голосовая почта со мной разговаривает. Книга вышла несколько лет назад. «Увядший цвет» Леона Фридмана.

— Не сыпьте соль на рану, Эй Джей. Я считала ее лучшей в зимнем каталоге. Но за четыре года никто так и не захотел ее почитать. Эти мемуары мне очень нравились. И нравятся до сих пор! Но я специалист по проигранным делам.

— Возможно, дело в обложке, — смущается Эй Джей.

— Обложка никуда не годится. Ступни пожилых людей, цветы, — соглашается Амелия. — Можно подумать, кому-то приятно разглядывать старые сморщенные ступни, не говоря уже о том, чтобы покупать книгу, на которой они красуются. Переиздание в мягкой обложке не помогло — черно-белая гамма, больше цветов. Но обложки — это бедные падчерицы книгоиздания. Мы виним их во всех грехах.

— Не знаю, помните ли вы, но я получил от вас «Увядший цвет» в нашу первую встречу, — говорит Эй Джей.

Амелия отвечает не сразу.

— В самом деле? Да, может быть. Я тогда как раз начинала работать в «Найтли».

— Знаете, я не любитель литературных воспоминаний, но эти мемуары по-своему уникальны. Они мудрые и…

Когда Эй Джей говорит о том, что ему по-настоящему нравится, он чувствует себя голым.

— Продолжайте.

— Каждое слово в точку и на своем месте. В принципе, это самая щедрая похвала, какую от меня можно услышать. Жаль, что я только теперь прочитал эту книгу.

— У меня такое сплошь и рядом. Что же заставило вас к ней вернуться?

— Моя малышка заболела, и…

— Ах, бедная Майя! Надеюсь, ничего серьезного?

— Ветряная оспа. Сидел с Майей всю ночь, и эта гранка попалась мне под руку.

— Рада, что вы все-таки ее прочли, — говорит Амелия. — Я всем уши прожужжала о «Цвете», но никто не хотел его читать, кроме моей мамы, да и ту я с трудом уговорила.

— Некоторые книги долго ждут своего часа.

— Слабое утешение для мистера Фридмана, — говорит Амелия.

— Я закажу ящик «Цвета» в никуда не годной мягкой обложке. А летом, когда съедутся туристы, попробуем пригласить мистера Фридмана на встречу с читателями.

— Если он доживет, — говорит Амелия.

— Он болен? — спрашивает Эй Джей.

— Нет, но ему под девяносто!

Эй Джей смеется.

— Хорошо, Амелия, увидимся через две недели.

— Может быть, когда я в следующий раз назову книгу лучшей в зимнем каталоге, вы меня послушаете, — говорит Амелия.

— Вряд ли. Я стар, консервативен и несговорчив.

— Не такой уж вы и старый.

— Это если сравнивать с мистером Фридманом. — Эй Джей откашливается. — Когда приедете, можно где-нибудь поужинать вместе.

Книготорговцы довольно часто трапезничают с агентами, но Амелия подмечает в голосе Эй Джея особую нотку. Она решает уточнить:

— И обсудить за ужином новый зимний каталог?

— Конечно, — торопливо соглашается Эй Джей. — До Элиса так долго добираться. Вы проголодаетесь с дороги. Воспитанный человек на моем месте давно бы предложил сходить в ресторан.

— Тогда пусть это будет поздний обед, — говорит Амелия. — Мне нужно успеть на последний паром до Хайанниса.

Эй Джей решает повести Амелию в ресторан «Пекод», занимающий второе место в рейтинге рыбных заведений острова Элис. Признанный лидер «Эль Коразон» закрыт в обеденное время, да и обстановка в нем слишком романтичная для деловой встречи.

Придя первым, Эй Джей успевает осмотреться и пожалеть о своем выборе. Последний раз он был в «Пекоде», когда у него еще не было Майи, и ему стыдно за теперешний аляповато туристический интерьер. Хорошее впечатление от добротных белых скатертей быстро перебивают свисающие со стен гарпуны, сети и дождевики, не говоря уже о вырезанном из бревна капитане, который встречает гостей ведром соленых ирисок. Привинченный к потолку стеклопластиковый кит поглядывает на Эй Джея крохотными грустными глазками, как бы говоря: «Зря не пошел в “Эль Коразон”, приятель».

Амелия приходит на пять минут позже.

— «Пекод» из «Моби Дика», — говорит она. Ее платье напоминает ажурную скатерть, наброшенную на винтажный розовый чехол. В кудрявых светлых волосах — искусственная маргаритка, а на ногах, несмотря на солнечный день, резиновые сапоги. Эй Джею приходит в голову, что в этих резиновых сапогах Амелия похожа на бойскаута, готового во всеоружии встретить надвигающуюся беду.

— Вам нравится «Моби Дик»? — спрашивает он.

— Терпеть его не могу, — отвечает Амелия. — И заметьте, я такими «комплиментами» не разбрасываюсь. Учителя задают «Моби Дика», и родители рады, что дети читают что-то «серьезное». Но именно из-за таких книг дети начинают думать, что ненавидят читать.

— Удивительно, как вы не отменили встречу.

— Была такая мысль, — весело говорит она. — Но потом я напомнила себе, что это всего лишь название, и качество еды не должно уж очень от него пострадать. Плюс я посмотрела отзывы в интернете, и они меня воодушевили.

— Вы не доверились моему вкусу?

— Мне нравится думать о том, что я буду есть, до того как передо мной окажется тарелка. Мне нравится пред-вку-шать, — нараспев произносит она и открывает меню. — Я смотрю, у них и коктейли имеются в честь персонажей «Моби Дика». — Она переворачивает страницу. — Если бы мне не захотелось тут обедать, я бы, скорее всего, придумала аллергию на морепродукты.

— Вымышленная пищевая аллергия. Коварно! — говорит Эй Джей.

— Теперь этот номер с вами не пройдет.

Официант одет в мешковатую белую рубашку, которая никак не вяжется с темными очками и стрижкой «канадка». Получается помесь пирата с хипстером.

— Ахой! — выдает стандартное приветствие официант. — Желаете попробовать тематический коктейль?

— Как правило, я беру один и тот же старомодный напиток, но разве можно устоять перед тематическим коктейлем? — говорит Амелия. — Один «Квикег», пожалуйста. — Она хватает официанта за руку. — Подождите. А он вкусный?

— Э-э… туристам как будто нравится.

— Ну, раз туристам нравится…

— Я не совсем понял, вы берете коктейль или нет?

— Беру, — отвечает Амелия, — и будь что будет. — Она улыбается официанту. — Я не стану пенять вам, если он окажется отвратительным.

Эй Джей заказывает бокал домашнего красного.

— Печально, — комментирует его выбор Амелия. — Могу поспорить, что вы ни разу не пробовали «Квикег», хотя живете здесь, продаете книги и, наверное, даже считаете «Моби Дик» хорошим романом.

— Вы явно опережаете меня в развитии, — говорит Эй Джей.

— Это совершенно очевидно. И после того как я выпью этот коктейль, у меня, вероятно, вся жизнь пойдет по-другому.

Приносят выпивку.

— Смотрите-ка! — восклицает Амелия. — Креветка на маленьком гарпунчике. Какая приятная мелочь. — Она достает телефон и делает фото. — Люблю фотографировать напитки.

— Они нам почти как семья, — говорит Эй Джей.

— Они лучше семьи.

Амелия поднимает бокал и чокается с Эй Джеем.

— Ну и как? — спрашивает он.

— Соленый, фруктовый, рыбный. Как будто креветочный коктейль решил заняться любовью с «Кровавой Мэри».

— Мне нравится, как вы говорите «заняться любовью». А коктейль ваш, судя по описанию, отвратителен.

Амелия делает глоток и пожимает плечами.

— В нем что-то есть.

— Если бы у каждого романа был свой тематический ресторан, в каком вы бы предпочли поужинать? — спрашивает Эй Джей.

— Трудно сказать. Прозвучит глупо, но, когда я училась в колледже, мне очень хотелось есть от «Архипелага ГУЛАГ». Описания хлеба и супа в советской тюрьме почему-то нагоняли зверский аппетит.

— Вы странная, — говорит Эй Джей.

— Спасибо. А где бы поужинали вы? — спрашивает Амелия.

— Не знаю по поводу ресторана, но мне всегда хотелось попробовать нарнийского лукума. В детстве, когда я читал «Льва, колдунью и платяной шкаф», мне казалось, что лукум должен быть невероятно вкусным, раз Эдмунд предал ради него семью, — говорит Эй Джей. — Должно быть, я проговорился об этом жене, потому что однажды Ник подарила мне коробку рахат-лукума. И оказалось, что это всего лишь присыпанная сахарной пудрой тягучая конфета. Пожалуй, это было самое жестокое разочарование в моей жизни.

— На этом официально закончилось ваше детство.

— Вся жизнь перевернулась.

— Возможно, у Белой Колдуньи был другой, волшебный лукум, гораздо вкуснее.

— Или же Льюис хотел показать, что Эдмунда не понадобилось долго уговаривать на предательство.

— Это очень цинично, — говорит Амелия.

— А вы когда-нибудь пробовали лукум, Амелия?

— Нет.

— Надо будет раздобыть вам.

— Что, если он мне понравится?

— Вероятно, вы упадете в моих глазах.

— Что ж, я не буду врать, лишь бы произвести на вас впечатление, Эй Джей. Одно из моих лучших качеств — это искренность.

— Вы говорили, что соврали бы об аллергии на морепродукты, если бы не захотели здесь обедать.

— Да, но только чтобы не ранить ваши чувства. Я бы никогда не лгала о таких важных вещах, как лукум.

Они заказывают еду, и Амелия достает из туго набитой сумки зимний каталог.

— Итак, «Найтли», — говорит она.

— «Найтли», — повторяет Эй Джей.

Амелия пролистывает список, безжалостно опуская книги, которые Эй Джей точно не закажет, останавливаясь на главных надеждах издателя и приберегая самые сочные прилагательные для своих любимцев. С некоторыми партнерами стоит упоминать, снискала ли книга те зачастую гиперболические похвалы известных писателей, которые обычно печатают сзади на обложке и называют мини-рецензиями. Эй Джей не относится к числу этих партнеров. Во вторую или третью встречу он назвал такие отзывы «кровавыми алмазами книгопечатания». Теперь Амелия чуть лучше его знает, и от этого общение с ним становится куда менее болезненным. Видимо, он проникся к ней большим доверием — или же отцовство сделало его добрее. (Но подобные мысли лучше держать при себе.) Эй Джей обещает почитать несколько сигнальных экземпляров.

— Надеюсь, это займет у вас меньше четырех лет, — говорит Амелия.

— Постараюсь управиться за три. — Повисает пауза. — Давайте закажем десерт, — предлагает Эй Джей. — У них наверняка припасен какой-нибудь «Китовый мусс».

Амелия закатывает глаза.

— Поистине ужасный каламбур.

— Если не секрет, объясните, почему «Увядший цвет» больше всего приглянулся вам в том каталоге. Вы молоды…

— Как сказать. Тридцать шестой год пошел.

— Это еще молодость, — говорит Эй Джей. — Я к тому, что роман мистера Фридмана наверняка мало перекликается с вашей жизнью. Я смотрю на вас и не понимаю, что вы нашли для себя в этой книге.

— О, мистер Фикри, это очень нескромный вопрос. — Она допивает второй «Квикег». — Разумеется, меня главным образом покорил авторский слог.

— Разумеется. Но этого недостаточно.

— Скажем так, «Цвет» читался на фоне огромного количества неудачных свиданий. Я романтик, но тот период иногда не кажется мне романтичным. «Увядший цвет» — это книга о том, что настоящую любовь можно найти в любом возрасте. Звучит банально, знаю.

Эй Джей кивает.

— А вы? Что привлекло вас? — спрашивает Амелия.

— Качественно написано и т. д. и т. п.

— Я думала, так нельзя! — восклицает Амелия.

— Вы ведь не хотите выслушивать мои печальные истории, правда?

— Конечно хочу, — говорит Амелия. — Обожаю печальные истории.

Эй Джей в двух словах объясняет, что произошло с Ник.

— Фридман очень метко пишет о том, каково терять близкого человека. О том, что это происходит не единожды, а повторяется снова и снова.

— Когда она умерла? — спрашивает Амелия.

— Уже довольно давно. Я был тогда чуть старше вас.

— Тогда это целая вечность.

Эй Джей пропускает ее укол мимо ушей.

— У «Цвета» были все шансы стать популярной книгой.

— Знаю. Я подумываю попросить кого-то прочесть отрывок из этого романа на моей свадьбе.

Эй Джей не сразу находится, что сказать.

— Вы выходите замуж, Амелия. Поздравляю. И кто же счастливый избранник?

Амелия бороздит гарпунчиком томатные воды «Квикега», пытаясь изловить креветку, которая самовольно покинула боевой пост.

— Его зовут Бретт Брюэр. Я уже собиралась махнуть на все рукой, но тут на сайте знакомств появился он.

Эй Джей глотает последние горькие капли второго бокала вина.

— Расскажите мне больше.

— Он военный, служит в Афганистане.

— Отличный выбор. Будете женой американского героя, — говорит Эй Джей.

— Видимо, да.

— Ненавижу этих ребят, — говорит Эй Джей. — Рядом с ними ощущаешь себя ущербным. Скажите про него какую-нибудь гадость, чтобы мне полегчало.

— Он редко бывает дома.

— Вы, наверное, очень скучаете.

— Да. Но мне надо прочитывать горы книг.

— Это хорошо. Он тоже читает?

— Вообще-то, нет. Чтение не по его части. Но ведь это интересно, правда? Интересно быть с человеком, чьи… э-э… интересы так отличаются от твоих. Не понимаю, почему меня заклинило на слове «интерес». Смысл в том, что он хороший парень.

— Хороший для вас?

Она кивает.

— Это самое важное. Совершенных людей все равно не бывает, — говорит Эй Джей. — Наверное, кто-то заставлял его в школе читать «Моби Дика».

Амелия накалывает сбежавшую креветку.

— Поймала, — говорит она. — А ваша жена… она много читала?

— И писала. Но я бы не переживал по этому поводу. Чтение переоценивают. Посмотрите, какие шедевры показывают по телевизору. Взять хотя бы «Настоящую кровь»[22].

— Вздумали надо мной поиздеваться?

— Бог с вами! Все же знают, что книги для ботанов, — говорит Эй Джей.

— Для таких ботанов, как мы.

Когда приносят чек, платит Эй Джей, хотя в подобных случаях расходы берут на себя торговые представители.

— Вы уверены? — спрашивает Амелия.

Эй Джей отвечает, что она может заплатить в следующий раз.

Выйдя из ресторана, Амелия с Эй Джеем обмениваются рукопожатиями и обычными профессиональными любезностями. Она поворачивает к причалу, он одной важной секундой позже поворачивает к магазину.

— Эй Джей, — окликает она. — Есть что-то героическое в том, чтобы продавать книги, и в том, чтобы воспитывать брошенную девочку.

— От каждого по способностям.

Эй Джей хочет поклониться, но на полпути понимает, что не относится к тому типу мужчин, которые отвешивают поклоны, и быстро выпрямляется.

— Спасибо, Амелия, — говорит он.

— Друзья зовут меня Эми.

Майя никогда не видела Эй Джея таким занятым.

— Папа, — спрашивает она, — почему у тебя так много домашней работы?

— Добавились факультативные занятия, — говорит он.

— Что значит «факультативные»?

— Я бы на твоем месте посмотрел в словаре.

Перечитать весь сезонный каталог, даже если это каталог такого небольшого издательства, как «Найтли», — нешуточная нагрузка для человека, который разрывается между разговорчивой ученицей подготовительного класса и скромным бизнесом. Проработав очередную позицию из списка, Эй Джей делится с Амелией впечатлениями по электронной почте. В этих письмах он никак не может заставить себя обратиться к адресату «Эми», хотя давно уже получил на то разрешение. Иногда, если его что-то по-настоящему задевает, он звонит Амелии. Если книга ему решительно не нравится, он отправляет сообщение: «Не мое». Еще ни один партнер не уделял Амелии столько внимания.

«Разве вам не нужно читать гранки других издательств?» — удивляется она в ответном СМС.

Эй Джей долго обдумывает ответ.

«У других издательств нет таких агентов, как вы», — пишет и тут же стирает он. Девушка, обрученная с американским героем, сочтет подобное сообщение наглостью. «Наверное, “Найтли” удался этот каталог», — исправляется он.

Эй Джей так много заказывает у «Найтли», что даже шеф Амелии не может этого не замечать.

— Никогда не видел, чтобы мелкий партнер вроде «Острова» брал столько наших книг, — удивляется шеф. — Новый владелец?

— Владелец тот же, — говорит Амелия. — Но он изменился с момента нашей первой встречи.

— Видно, ты хорошо его обработала. Этот парень не покупает того, что не может продать, — комментирует шеф. — У Харви и близко не было таких показателей по «Острову».

Наконец, Эй Джей добирается до последней позиции в списке. Это чудесные мемуары о материнстве, скрапбукинге и жизни в литературе, написанные канадской поэтессой, которая всегда нравилась Эй Джею. В книге всего сто пятьдесят страниц, но Эй Джей тратит на нее две недели. Он не может прочитать ни главы, чтобы не уснуть или не отвлечься на Майю. Дойдя до последней страницы, он понимает, что не может написать отзыв. Слог довольно изысканный, и ему кажется, что постоянные посетительницы магазина могут его оценить. Проблема, разумеется, в том, что рецензия поставит точку в его работе с зимним каталогом «Найтли», и до выхода летнего у него не будет повода писать Амелии. Она ему нравится, и он не исключает, что, несмотря на их кошмарную первую встречу, симпатия может оказаться взаимной. Но… Эй Джей Фикри не из тех мужчин, которые воруют чужих невест. Он не верит в «суженых». На Земле тьма-тьмущая людей; никто не может быть настолько особенным. Тем более, он едва знаком с Амелией Ломан. Допустим, он украдет ее, а потом окажется, что они несовместимы в постели.

Амелия присылает ему СМС: «Что случилось? Не понравилось?»

«Не мое, к сожалению, — отвечает Эй Джей. — С нетерпением жду летнего каталога. Искренне ваш, Эй Джей».

Ответ кажется Амелии чересчур формальным, безличным. Она подумывает позвонить Эй Джею, но не решается. Вместо этого она пишет сообщение: «В ожидании каталога обязательно посмотрите НАСТОЯЩУЮ КРОВЬ». «Настоящая кровь» — любимый телесериал Амелии. У них стало дежурной шуткой, что Эй Джей полюбит вампиров, стоит ему только посмотреть «Настоящую кровь». Амелия считает себя похожей на Сьюки Стакхаус.

«Ни за что, Эми, — пишет Эй Джей. — Увидимся в марте».

До марта четыре с половиной месяца. Эй Джей уверен, что к тому времени его романтическое смятение пройдет или хотя бы сменится апатией, с которой легче мириться.

До марта четыре с половиной месяца.

Майя спрашивает, что случилось, и Эй Джей объясняет, что ему грустно, потому что он какое-то время не будет видеться с другом.

— С Амелией? — спрашивает Майя.

— Откуда ты о ней знаешь?

Майя закатывает глаза, и Эй Джей удивляется, где и когда она научилась так делать.

Этим вечером Ламбиазе проводит в магазине заседание книжного клуба «Выбор шефа» (вниманию публики предлагаются «Секреты Лос-Анджелеса»[23]), и после, по установившейся традиции, они с Эй Джеем распивают бутылочку.

— Кажется, я кое-кого встретил, — говорит Эй Джей, разомлев от вина.

— Отличная новость, — отзывается Ламбиазе.

— Проблема в том, что она помолвлена с другим.

— Неудачный момент, — выносит вердикт Ламбиазе. — Я уже двадцать лет работаю в полиции, и, поверь моему слову, почти все плохое в жизни происходит, когда неудачно выбираешь момент, а все хорошее — когда удачно.

— По-моему, нельзя так упрощать.

— Задумайся. Если бы «Тамерлана» не украли, ты бы не бросил дверь незапертой, и Мариан Уоллес не оставила бы ребенка в магазине. А так она оказалась в нужное время в нужном месте.

— Да. Но Амелию я встретил четыре года назад, — возражает Эй Джей. — Только до недавних пор не удосуживался обратить на нее внимание.

— Опять-таки неудачный момент. У тебя умерла жена. А потом появилась Майя.

— Слабое утешение, — говорит Эй Джей.

— Но ведь здорово знать, что твое сердце еще работает, правда? Хочешь, сведу тебя с кем-нибудь?

Эй Джей качает головой.

— Давай, — настаивает Ламбиазе, — я знаю весь город.

— К сожалению, это очень маленький город.

Для затравки Ламбиазе сводит Эй Джея со своей двоюродной сестрой. У сестры светлые волосы с темными корнями, выщипанные в нитку брови, лицо в форме сердца и тонкий, как у Майкла Джексона, голос. Она носит кофточку с глубоким вырезом и лифчик с пуш-апом, благодаря которому для подвески с ее именем создается маленькая грустная полочка. Ее зовут Мария. На сырных палочках разговор с ней заходит в тупик.

— Какая твоя любимая книга? — пытается расшевелить ее Эй Джей.

Она жует сырную палочку и мнет свои бусы, точно четки.

— Это какой-то тест, да?

— Нет, тут не бывает неправильных ответов, — говорит Эй Джей. — Просто интересно.

Она пьет вино.

— Или можешь назвать книгу, которая больше всего повлияла на твою жизнь. Я пытаюсь немного тебя узнать.

Она делает очередной глоток.

— Что ты вообще читала в последнее время?

— Читала в последнее время… — Она хмурит лоб. — В последнее время я читала меню.

— А я твои бусы, — говорит Эй Джей. — Мария.

После этого ужин проходит в самой что ни на есть душевной обстановке. Эй Джей никогда не узнает, что читает Мария.

Марджин из книжного клуба устраивает ему встречу со своей соседкой, энергичной девушкой по имени Рози, которая работает в пожарной охране. У Рози черные волосы с крашеной синей прядью, неимоверно мускулистые руки, зычный раскатистый смех и короткие ногти, на которых она по красному фону рисует оранжевые язычки пламени. В колледже Рози была чемпионкой по бегу с препятствиями, она любит изучать историю спорта и биографии великих спортсменов.

На третьем свидании, когда Рози увлеченно пересказывает драматический эпизод из «Накачки» Хосе Кансеко[24], Эй Джей перебивает ее:

— Ты знаешь, что за всех этих звезд пишут другие люди?

Рози говорит, что знает и что для нее это неважно.

— Успешные спортсмены постоянно тренируются и выступают. Когда им писать книги?

— Но тогда эти мемуары… по сути, ложь.

Рози искоса смотрит на Эй Джея и постукивает пламенными ногтями по столу.

— Ты в курсе, что ты сноб? Из-за этого ты многое теряешь.

— Мне говорили об этом.

— В спортивных мемуарах вся жизнь, — провозглашает Рози. — Ты выкладываешься на тренировках и добиваешься успеха, но в итоге тело тебя подводит, и конец.

— Напоминает поздние романы Филипа Рота[25], — говорит Эй Джей.

Рози скрещивает на груди руки.

— Хочешь показаться умным, да? Хотя нет, скорее добиваешься, чтобы другие почувствовали себя тупыми.

Ночью в постели, после секса, который больше похож на борьбу, Рози скатывается с Эй Джея и говорит:

— Не уверена, что захочу видеть тебя снова.

— Прости, если ранил твои чувства, — говорит Эй Джей, натягивая штаны, — когда мы спорили о мемуарах.

Она отмахивается.

— Пустяки. Себя не переделаешь.

Эй Джей подозревает, что она права. Он сноб, не приспособленный к отношениям. Ну что ж, будет растить дочь, заниматься магазином, читать свои книжки, и этого, решает он, будет более чем достаточно.

По настоянию Исмей Майю отдают в танцевальную школу.

— Ты же не хочешь, чтобы она выросла неблагополучной? — спрашивает Исмей.

— Конечно нет, — отвечает Эй Джей.

— Так вот, — продолжает Исмей, — танцы важны, причем не только для физического, но и для социального развития. Нельзя, чтобы она отставала от сверстников.

— Не знаю. Почему все считают, что маленькие девочки должны танцевать? Разве это не старомодный сексистский предрассудок?

Эй Джей не уверен, что Майе подойдут танцы. Ей всего шесть, но она уже явно тяготеет к интеллектуальным занятиям — дома и в магазине она всегда с книгой, и ей никогда не скучно.

— Майя не отстает, — говорит Эй Джей. — Она уже читает книги для младших школьников.

— Никто не сомневается в ее умственном развитии, — гнет свою линию Исмей. — Проблема в том, что любому другому обществу она предпочитает твое и редко общается с детьми.

— Разве это проблема?

По позвоночнику Эй Джея пробегает холодок.

— Она вырастет такой, как ты.

— А что в этом плохого?

Исмей смотрит на него так, будто ответ очевиден.

— Послушай, Эй Джей, вы с Майей живете в своем тесном мирке. Ты никогда не ходишь на свидания…

— Почему? Хожу.

— Ты никогда не путешествуешь…

Эй Джей перебивает:

— Разговор сейчас не обо мне.

— Тогда не перечь мне на каждом шагу. Ты пригласил меня быть крестной, и я говорю тебе, что девочку надо отдать на танцы. Я заплачу за школу, так что не спорь со мной больше.

На острове Элис одна танцевальная студия и одна группа для девочек пяти-шести лет. Уроки дает владелица школы мадам Оленска. Мадам за шестьдесят, и хотя она никогда не страдала лишним весом, ее кожа обвисает, как будто у нее с возрастом усохли кости. Ее пальцы всегда унизаны камнями, и кажется, что в них на один сустав больше, чем надо. Детей она завораживает и одновременно пугает. Эй Джей чувствует то же самое. Когда он первый раз приводит Майю на урок, мадам Оленска восклицает:

— Боже мой, мистер Фикри! Порог этой студии уже двадцать лет не переступал мужчина! Мы должны вами воспользоваться.

Русский акцент, помноженный на двусмысленную формулировку, дает эффект сексуальной провокации, но от Эй Джея домогаются главным образом физического труда. Для показательного выступления он с помощью краски и столярных инструментов делает из деревянного ящика огромный детский кубик, сажает на горячий клей игрушечные глаза, колокольчики и цветы, а из металлических ершиков мастерит усы и рожки. (Блестки, которыми он их покрывает, наверное, уже никогда не выведутся у него из-под ногтей.)

Этой зимой Эй Джей львиную долю свободного времени проводит с мадам Оленска и многое о ней узнаёт. Лучшая ученица мадам — ее дочь, которая танцует на Бродвее и с которой они уже десять лет не разговаривают. Мадам грозит Эй Джею трехсуставным пальцем:

— Смотрите, чтобы у вас так не получилось. — Она театрально поворачивает голову к окну, а потом медленно переводит взгляд обратно на Эй Джея. — Купите для магазина рекламу в нашей программке, да.

Она не спрашивает. Она отдает распоряжение. Книжный магазин «Остров» становится единоличным спонсором постановки «Щелкунчик, Рудольф и друзья», и его акционный купон появляется на последней странице программки. Но это еще не все. Эй Джей дарит школе корзину с книгами на танцевальную тематику, чтобы ее разыграли в лотерее, а вырученные деньги передали «Бостонскому балету».

Сидя за лотерейным столиком, усталый и слегка простуженный Эй Джей смотрит представление. Поскольку шоу разделено на акты в соответствии с мастерством исполнителей, Майина группа выходит в первом. Майя — пускай и не самая изящная, но очень старательная мышь. Она самозабвенно шныряет по сцене. Она по-мышиному морщит носик. Она виляет хвостом, который Эй Джей с таким трудом скрутил из кухонного ершика. Эй Джей видит, что карьера танцовщицы не для нее.

Исмей, которая занимается лотереей вместе с Эй Джеем, протягивает ему бумажный платок.

— Простуда, — объясняет Эй Джей.

— Конечно, — говорит Исмей.

В завершение вечера мадам Оленска говорит:

— Спасибо вам, мистер Фикри. Вы хороший человек.

— Наверное, у меня просто хороший ребенок.

Эй Джей еще не забрал свою мышку из гримерной.

— Да, — соглашается мадам. — Но этого недостаточно. Вам нужно найти себе хорошую женщину.

— Я доволен жизнью, — говорит Эй Джей.

— Вы думаете, что вам хватит ребенка, но дети вырастают. Вы думаете, что вам хватит работы, но работа не заменит теплого тела.

Эй Джей подозревает, что мадам Оленска уже опрокинула пару рюмок «Столичной».

— Веселых праздников, мадам Оленска.

По дороге домой Эй Джей размышляет над словами учительницы. Он почти шесть лет прожил один. Трудно мириться с болью потери, но одиночество как таковое его не пугает. И потом, ему не нужно старое теплое тело. Ему нужна Амелия с ее большим сердцем и нелепой одеждой. Или хотя бы кто-то похожий на нее.

Начинается снег, и белые хлопья запутываются в мышиных усах. Эй Джей сфотографировал бы Майю, но не хочет уподобляться шаблонному персонажу, который останавливается, чтобы сделать фото.

— Тебе идут усы, — говорит он дочке.

После комплимента в адрес усов Майю прорывает, и она обрушивает на Эй Джея целый поток впечатлений. Только он не слушает.

— Майя, — говорит он, — ты знаешь, сколько мне лет?

— Да, — отвечает девочка. — Двадцать два.

— Значительно больше.

— Восемьдесят девять?

— Мне…

Он четыре раза показывает обе ладони, а потом три пальца.

— Сорок три?

— Молодец. Мне сорок три, и за эти годы я усвоил, что лучше любить и потерять и все такое, и что лучше быть одному, чем с кем-то, кто тебе не по душе. Ты согласна?

Майя очень серьезно кивает, и ее мышиные уши чуть не слетают с головы.

— Но иногда у меня нет сил учить уроки. — Он склоняется к озадаченной девочке. — Ноги промокают?

Майя кивает, и Эй Джей садится на корточки, чтобы она могла залезть ему на спину.

— Хватайся руками за шею. — Когда Майя устраивается у него на плечах, он встает и слегка покряхтывает. — Раньше ты была меньше.

Она хватает его за мочку уха.

— Что это? — спрашивает она.

— Когда-то я носил серьгу.

— Зачем? — удивляется Майя. — Ты был пиратом?

— Я был молодым, — отвечает Эй Джей.

— Как я?

— Старше. И еще была девушка.

— Красна девица?

— Женщина. Ей нравилась группа The Cure, и она думала, что будет круто проколоть мне ухо.

Майя задумывается.

— У тебя был попугай?

— Нет, у меня была подруга.

— Попугай умел разговаривать?

— Нет, потому что никакого попугая не было.

Майя пытается его перехитрить.

— Как попугая звали?

— Попугая не было.

— Но если бы он был, как бы его звали?

— Почему ты думаешь, что он мальчик? — спрашивает Эй Джей.

— Ага!

Она прижимает ладошки ко рту и начинает отклоняться назад.

— Держись за шею, а то упадешь. Может, ее звали Эми?

— Попугай по имени Эми. Я так и знала. У тебя был корабль? — спрашивает Майя.

— Да, с книгами. Я бы сказал, это было научно-исследовательское судно. Мы много чего изучали.

— Ты портишь сказку.

— Это было по-настоящему, Майя. Есть пираты, которые убивают, и пираты, которые исследуют. Твой папа относился ко вторым.

У зимнего Элиса всегда мало посетителей, но в этом году на острове особенно негостеприимная погода. Дороги превратились в каток, а паромы по несколько дней подряд не выходят в рейсы. Даже Дэниелу Пэришу приходится сидеть дома. Он пишет понемногу, старается не попадаться на глаза жене и часто бывает у Эй Джея с Майей.

Майе, как и большинству женщин, Дэниел нравится. Он не говорит с ней как с простофилей только потому, что она ребенок. В свои шесть лет она уже хорошо чувствует, когда с ней общаются «сверху вниз». Дэниел всегда спрашивает, что она читает и что думает. А еще у Дэниела кустистые светлые брови и голос, который напоминает ей о «дамаске».

Однажды, примерно через неделю после Нового года, Дэниел и Майя читают на полу магазина. Вдруг девочка поворачивается к нему и говорит:

— Дядя Дэниел, у меня вопрос. Вы когда-нибудь ходите на работу?

— Я работаю прямо сейчас, Майя, — отвечает Дэниел.

Она снимает очки и вытирает их о футболку.

— По-моему, вы не работаете. По-моему, вы читаете. Разве у вас нет места, куда вы ходите, чтобы работать? — Она поясняет: — Ламбиазе — офицер полиции. Папа — торговец книгами. А чем занимаетесь вы?

Дэниел берет Майю на руки и несет в отдел местных авторов. Чтобы сделать приятное свояку, Эй Джей выставляет в магазине полное собрание сочинений Дэниела, но продается только одна, самая первая его книга под названием «Дети на яблоне». Дэниел показывает Майе свое имя на корешке.

— Это я, — говорит он. — Вот моя работа.

У Майи округляются глаза.

— Дэниел Пэриш. Вы пишите книги, — говорит она. — Вы… — она благоговейно произносит это слово: — Писатель. Это роман? О чем он?

— О человеческом безрассудстве. Это история любви и трагедия.

— Слишком общее описание, — говорит Майя.

— Одна санитарка всю жизнь посвящает заботе о людях. Но потом она попадает в автокатастрофу, и помощь нужна уже ей самой.

— Наверное, я бы не захотела такое читать, — признается Майя.

— Избитая тема, да?

— Не-е-ет. — Она не хочет ранить чувства Дэниела. — Но я люблю книги, в которых больше действия.

— Больше действия, говоришь? Я тоже. Но есть хорошая новость, мисс Фикри: когда я что-нибудь читаю, я учусь лучше писать, — объясняет Дэниел.

Майя обдумывает его слова.

— Я хочу эту работу.

— Желающих много, моя девочка.

— Как ее получить? — спрашивает Майя.

— Читать, как было сказано выше.

Майя кивает.

— Я это делаю.

— Завести удобное кресло.

— Могу воспользоваться одним из этих.

— Тогда у тебя все шансы, — заключает Дэниел, опуская девочку на пол. — Остальному я тебя потом научу. Знаешь, с тобой очень интересно.

— Папа тоже так говорит.

— Умный человек. Везучий. Хороший. И дочка у него умница.

Эй Джей зовет Майю наверх ужинать.

— Присоединишься? — спрашивает он у Дэниела.

— Рановато для меня, — говорит Дэниел. — К тому же меня ждет работа.

Он подмигивает Майе.

Наконец приходит март. Дороги оттаивают, превращая все вокруг в черную жижу. Заканчивается паромная блокада, а вместе с ней и оседлая жизнь Дэниела Пэриша. Торговые представители едут в город со своими летними предложениями, и Эй Джей сбивается с ног, стараясь принимать их как можно радушнее. Он повязывает галстук, чтобы Майя могла различать, когда он «дома», а когда «на работе».

Возможно, потому, что встреча с Амелией самая важная, Эй Джей назначает ее самой последней. Примерно за две недели до условленной даты он шлет ей сообщение: «Повторим “Пекод”? Или лучше попробовать что-то новое?»

«“Квикеги” за мой счет, — отвечает она. — Смотрели “НАСТОЯЩУЮ КРОВЬ”?»

Зима в этом году особенно располагала к домоседству, поэтому ночами, когда Майя засыпала, Эй Джей серию за серией пересмотрел четыре сезона «Настоящей крови». Уже на первых эпизодах стало понятно, что проект нравится ему гораздо больше, чем он ожидал — у авторов получился гибрид южной готики Фланнери О’Коннор и «Падения дома Ашеров» или «Калигулы». Эй Джей планировал мимоходом блеснуть своими познаниями, когда Амелия будет в городе.

«За ответом вам придется ехать на остров», — пишет он, но не нажимает «Отправить», потому что сообщение кажется ему вызывающим. Эй Джей не знает, когда Амелия планировала сыграть свадьбу, поэтому не исключено, что он переписывается с замужней женщиной. «До встречи в следующий четверг», — пишет он.

В среду ему звонят с неизвестного номера. Неизвестным оказывается Бретт Брюэр, американский герой с выговором, как у Билла из «Настоящей крови». Южный акцент кажется Эй Джею фальшивым, но американскому герою, конечно, незачем его подделывать.

— Мистер Фикри, вас беспокоит Бретт Брюэр по просьбе Амелии. Она попала в больницу и просила передать вам, что ей придется перенести вашу встречу.

Эй Джей ослабляет галстук.

— Надеюсь, ничего серьезного?

— Сколько раз просил ее, чтобы она выбросила эти чертовы резиновые сапоги. Ладно еще, когда дождь, но ходить в них по льду просто опасно. Словом, как я и предупреждал, она поскользнулась на каких-то обледеневших ступеньках у нас в Провиденсе и сломала лодыжку. Сейчас ей делают операцию. Так что, ничего серьезного, но какое-то время у нее будет постельный режим.

— Передавайте невесте мои пожелания выздоровления, — говорит Эй Джей.

На другом конце тишина. Эй Джей гадает, не оборвалась ли связь.

— Передам, — говорит Бретт Брюэр и вешает трубку.

Эй Джей рад, что Амелия сильно не пострадала, но немного разочарован, что она не приедет (и что тема американского героя для нее не закрыта).

Он думает послать Амелии цветы или книгу, но в итоге решает написать ей СМС. Хорошо бы найти какую-нибудь цитату из «Настоящей крови», чтобы рассмешить ее, но все цитаты, которые выдает «Гугл», кажутся Эй Джею вызывающими. Он пишет: «Жаль, что вам досталось. Очень ждал летнего каталога “Найтли”. Надеюсь, наша встреча скоро состоится. И еще, хотя мне больно об этом говорить: “Давать Джейсону Стакхаусу вампирскую кровь — все равно что давать диабетику шоколадные пирожные”».

Через шесть часов Амелия отвечает: «ПОСМОТРЕЛИ!!!»

Эй Джей: «Да».

Амелия: «Может, изучим каталог по телефону или по “Скайпу”»?

Эй Джей: «Что такое “Скайп”?»

Амелия: «Неужели вас всему надо учить?!»

После того как Амелия объясняет, что такое «Скайп», они решают воспользоваться этим видом связи.

Эй Джей рад ее видеть, пускай даже на экране компьютера. Она рассказывает ему о книгах в списке, но он ловит себя на том, что почти не слушает ее. Он заворожен тем, как много Амелии в мелочах у нее за спиной: стеклянная банка с вянущими подсолнухами; диплом колледжа Вассар (кажется, на нем так написано); керамическая, болтающая головой Гермиона Грейнджер; взятая в рамку фотография юной Амелии с людьми, в которых угадываются ее родители; косынка в горошек, наброшенная на настольную лампу; степлер, напоминающий работы Кита Харинга[26]; старое издание книги, название которой Эй Джей не может разобрать; пузырек с искрящимся лаком для ногтей; заводной омар; вампирские клыки из пластмассы; непочатая бутылка хорошего шампанского…

— Эй Джей, — одергивает его Амелия. — Вы меня слушаете?

— Да, конечно. Я… — Засмотрелся на ваши вещи? — не привык скайпить. Есть же такой глагол от слова «Скайп»?

— Сомневаюсь, что таковой имеется в Оксфордском словаре, но не вижу причин его не образовать, — говорит Амелия. — Так вот, у «Найтли» этим летом даже не один, а целых два сборника коротких рассказов.

Амелия начинает описывать сборники, а Эй Джей продолжает шпионить. Что это за книга? Для Библии или словаря она слишком тонкая. Эй Джей придвигается к экрану, чтобы лучше рассмотреть корешок, но позолоченный текст выцвел, и его невозможно расшифровать в условиях видеозвонка. Как досадно, что нельзя приблизить изображение или изменить угол просмотра. Амелия молчит. По всей видимости, от Эй Джея требуется какой-то ответ.

— Да-да, я обязательно прочту, — говорит он.

— Отлично. Сегодня или завтра отправлю вам их по почте. До осени это все.

— Надеюсь, у вас получится приехать.

— Конечно. Не сомневайтесь.

— Что это за книга? — спрашивает Эй Джей.

— Какая книга?

— Старая. Лежит рядом с лампой на столике у вас за спиной.

— Ишь, на что замахнулись! — улыбается Амелия. — Это моя любимая. Отец подарил, когда я колледж закончила.

— Так что это за книга?

— Если когда-нибудь доберетесь до Провиденса, я вам покажу.

Эй Джей смотрит на Амелию. Он решил бы, что с ним флиртуют, если бы, произнося последнюю фразу, она хоть на секунду оторвалась от записей, которые делала у себя в блокноте. И все же…

— Бретт Брюэр произвел хорошее впечатление.

— Что?

— Он звонил сказать, что вы сломали ногу и не сможете приехать, — объясняет Эй Джей.

— Точно.

— Мне показалось, что он говорит как Билл из «Настоящей крови».

Амелия смеется.

— Вы только посмотрите на него! Между делом ссылается на персонажей «Настоящей крови». Надо будет сказать Бретту при встрече.

— Кстати, когда свадьба? Или она уже состоялась?

Амелия смотрит на него.

— Вообще-то, мы ее отменили.

— Сожалею, — говорит Эй Джей.

— Причем давно. После Рождества.

— Я думал, раз он звонит…

— Он тогда нагрянул ко мне в гости. Я стараюсь не портить отношений с бывшими, — объясняет Амелия. — Такой уж я человек.

Эй Джей понимает, что сует нос не в свое дело, но не может сдержаться.

— Что случилось?

— Бретт — отличный парень, но, увы, у нас очень мало общего.

— Да, без общности восприятия тяжело, — говорит Эй Джей.

У Амелии звонит телефон.

— Это мама. Надо ответить, — говорит она. — Увидимся через пару месяцев, ладно?

Эй Джей кивает.

«Скайп» сообщает, что видеозвонок завершен, и статус Амелии меняется на «Нет на месте».

Эй Джей открывает браузер и вводит в «Гугле»: «Развивающий семейный отдых Провиденс, Род-Айленд». Поиск не дает внятных результатов: детский музей, музей кукол, маяк и другие варианты, которые проще найти в Бостоне. Эй Джей останавливается на саде зеленых фигур «Грин энималс» в Портсмуте. Как-то они с Майей читали книжку с картинками, в которой были зеленые фигуры, и девочка выказывала к ним живой интерес. И потом, нельзя же им все время сидеть на острове? Они с Майей посмотрят на зеленых животных, а на обратном пути проведают в Провиденсе коллегу, оказавшуюся на больничном.

— Скажи, Майя, ты бы хотела увидеть огромного зеленого слона? — спрашивает он у дочки за ужином.

Девочка обводит его пристальным взглядом.

— У тебя какой-то странный голос.

— Будет весело. Помнишь, мы читали книгу, в которой были кусты, подстриженные в виде животных?

— Когда я была маленькая?

— Да. Я тут нашел сад зеленых фигур. Мне все равно надо в Провиденс, чтобы проведать заболевшую подругу. И я подумал, что было бы здорово по дороге заглянуть в этот парк.

Он открывает ноутбук и показывает Майе сайт с парковыми фигурами.

— Хорошо, — без улыбки говорит она. — Я бы хотела на них посмотреть.

Она вычитывает на сайте, что парк находится в Портсмуте, а не в Провиденсе.

— От Портсмута до Провиденса рукой подать, — объясняет Эй Джей. — Род-Айленд — самый маленький штат в стране.

Однако при ближайшем рассмотрении выясняется, что путь от Портсмута до Провиденса вовсе не такой близкий. Хотя между городами есть автобусное сообщение, удобнее всего добираться машиной, а у Эй Джея нет водительских прав. Он звонит Ламбиазе и просит его поехать с ними.

— Неужели малышке так нравятся подстриженные кусты? — спрашивает Ламбиазе.

— Она от них без ума, — уверяет Эй Джей.

— Я просто хотел сказать, что это необычное увлечение для ребенка.

— Майя — необычный ребенок.

— Думаешь, зима — подходящее время для прогулок в саду?

— Уже почти весна. А к лету ее увлечение может пройти. Надо ловить момент.

— Дети быстро меняются, это правда, — соглашается Ламбиазе.

— Послушай, тебе необязательно ехать.

— Да нет, я поеду. Кто ж не хочет посмотреть на гигантского зеленого слона? Просто иногда люди приглашают тебя в одно путешествие, а потом оказывается, что это другое путешествие. Понимаешь, о чем я? Хотелось бы знать, в какое путешествие я еду, вот и все. Наша цель — кусты в форме животных или какой-то человек? Например, твоя знакомая барышня?

Эй Джей набирает в легкие воздух.

— Да, мне приходило в голову заодно проведать Амелию.

На следующий день Эй Джей пишет Амелии СМС: «Забыл сказать, что на следующей неделе мы с Майей собираемся в Род-Айленд. Могу заехать за гранками».

Амелия: «Их здесь нет. Попросила выслать из Нью-Йорка».

План изначально был провальным, думает Эй Джей.

Через пару минут Амелия присылает еще одно сообщение: «А зачем вам в Род-Айленд?»

Эй Джей: «Едем в портсмутский сад зеленых фигур. Майя их обожает!» (Восклицательный знак почти не режет ему глаза.)

Амелия: «Не знала, что такой есть. Хотелось бы с вами, но я до сих пор веду полуподвижный образ жизни».

Выждав пару минут, Эй Джей пишет: «Если гости его скрасят, мы могли бы заехать».

Амелия надолго умолкает. Видимо, в гостях у нее нет недостатка, думает Эй Джей.

На следующий день она все-таки отвечает: «Конечно. Буду рада. Не ешьте. Я для вас с Майей что-нибудь приготовлю».

— Если встать на цыпочки и заглянуть за забор, их видно, — говорит Эй Джей. — Вон там, вдалеке!

Они выехали из дома в семь утра, доплыли на пароме до Хайанниса и потом еще два часа добирались до Портсмута, чтобы в итоге обнаружить, что сад зеленых фигур «Грин энималс» не работает с ноября по май.

Эй Джей понимает, что не может смотреть в глаза ни дочке, ни Ламбиазе. На улице два градуса мороза, но ему жарко от стыда.

Майя становится на цыпочки, а когда это не помогает, пытается прыгать.

— Ничего не вижу, — говорит она.

— Давай-ка подсажу, — предлагает Ламбиазе, забрасывая Майю себе на плечи.

— Кажется, что-то видно, — неуверенно говорит Майя. — Нет, ничего. Они все накрыты.

Ее нижняя губа подрагивает. Она жалобно смотрит на Эй Джея, и тому хочется провалиться сквозь землю.

Внезапно девочка расплывается в улыбке.

— Но знаешь что, папа? Я могу представить, какой слон под покрывалом. И тигр! И единорог!

Она кивает отцу, как бы говоря: «Очевидно, ради этой тренировки воображения ты и привез меня сюда посреди зимы».

— Это замечательно, Майя.

Эй Джей чувствует себя худшим отцом на свете, но Майина вера в него, похоже, восстановлена.

— Смотри, Ламбиазе! Единорог дрожит. Он рад, что у него есть покрывало. Видишь, Ламбиазе?

Эй Джей подходит к будке охраны, где его сочувственным взглядом встречает дежурная.

— У нас такое постоянно, — говорит она.

— Значит, вы не думаете, что я на всю жизнь травмировал психику своей дочери? — спрашивает Эй Джей.

— Конечно нет, — отвечает дежурная. — Травмы наверняка были, но сомневаюсь, что вы нанесли их сегодня. Еще ни одного ребенка не испортили тем, что оставили без прогулки по парку.

— Даже если истинной целью отца был не парк, а встреча с сексуальной девушкой из Провиденса?

Дежурная как будто пропускает эту реплику мимо ушей.

— Мой вам совет, посмотрите лучше викторианскую резиденцию. Дети такое любят.

— Правда?

— Не все, конечно. Но почему бы не попробовать? Возможно, вашей дочке понравится.

В особняке Майе вспоминается роман «Из архива миссис Базиль Э. Франквайлер, самого запутанного в мире»[27], который Ламбиазе не читал.

— Обязательно почитай, Ламбиазе, — говорит Майя. — Тебе понравится. Там девочка и ее брат убегают из дома…

— Убегать из дома — это не шутки, — хмурится Ламбиазе. — Как офицер полиции могу сказать, что детей на улице не ждет ничего хорошего.

Майя продолжает:

— Они попадают в большой музей в Нью-Йорке и прячутся там. Это…

— Это преступление, вот что это такое, — говорит Ламбиазе. — Если не взлом и проникновение, то уж точно незаконное вторжение.

— Ламбиазе, — говорит Майя, — ты упускаешь суть.

После дорогущего обеда в особняке они едут в Провиденс, чтобы заселиться в свою гостиницу.

— Ты проведай Амелию, — говорит Эй Джею Ламбиазе, — а мы с малышкой, пожалуй, сходим в детский музей. Хочу наглядно продемонстрировать ей, почему прятаться в музее — это плохая идея. По крайней мере, после событий одиннадцатого сентября.

— Ты не обязан этого делать.

Эй Джей планировал взять Майю с собой, чтобы его визит к Амелии выглядел более непринужденно. (Да, он не гнушался использовать любимую дочь в качестве громоотвода.)

— Да не смотри ты так виновато, — говорит Ламбиазе. — Крестные на то и нужны. Я твоя страховка.

Эй Джей подходит к дому Амелии без малого пять. У него с собой фирменная сумка магазина «Остров», набитая романами Шарлин Харрис, бутылка хорошего мальбека и букет подсолнухов. Нажав кнопку звонка, он решает, что цветы — это слишком, и прячет их под подушками качели на террасе.

Когда Амелия открывает ему двери, ее колено лежит на тележке-каталке. Гипс у нее розовый, и надписей на нем не меньше, чем в альбоме самого популярного ученика школы. На ней короткое темно-синее платье; вокруг шеи с небрежным изяществом повязан красный узорчатый платок. Она похожа на стюардессу.

— А где Майя? — спрашивает Амелия.

— Мой друг Ламбиазе повел ее в Детский музей Провиденса.

Амелия склоняет голову набок.

— Это ведь не свидание, верно?

Эй Джей пускается в объяснения, но понимает, что его история о закрытом саде зеленых фигур звучит ужасно неубедительно — в какой-то момент он почти решается бросить сумку и бежать.

— Я шучу, — говорит Амелия. — Проходите.

В доме у Амелии тесно, но чисто. Ее гостиную занимает обитый пурпурным бархатом диван, небольшой рояль, обеденный стол на двенадцать персон, множество взятых в рамки фотографий друзей и родственников, несколько здоровых и не очень комнатных растений, одноглазый полосатый кот по имени Хмур и, конечно же, книги, книги, книги. Дом Амелии пахнет тем, что она готовит: лазаньей и чесночным хлебом. Эй Джей разувается, чтобы не нести грязь в комнаты.

— Ваш дом очень похож на вас.

— Захламленный, несуразный, — говорит Амелия.

— Эклектичный, милый.

Эй Джей откашливается, стараясь не чувствовать себя мещанином во дворянстве.

Только после ужина, за второй бутылкой вина Эй Джей отваживается спросить, что произошло с Бреттом Брюэром.

Амелия чуть заметно улыбается.

— Я бы сказала вам правду, но боюсь, что вы неправильно меня поймете.

— Не бойтесь.

Она допивает вино.

— Прошлой осенью, когда мы с вами много переписывались… Поймите, я не хочу, чтобы вы думали, будто я порвала с Бреттом из-за вас, потому что это не так. Я порвала с ним, потому что общение с вами заставило меня вспомнить, насколько важно, когда кто-то разделяет твои интересы, твои пристрастия. Наверное, это звучит глупо.

— Нет, — говорит Эй Джей.

Ее красивые тонкие брови сходятся к переносице.

— Вы ужасно обошлись со мной в нашу первую встречу. Я до сих пор вам ее не простила.

— Я надеялся, что вы о ней забыли.

— Нет. У меня хорошая память, Эй Джей.

— Я вел себя отвратительно, — признает он. — Но не судите строго, у меня был тяжелый период в жизни. — Он наклоняется над столом и убирает светлую прядь с лица Амелии. — Когда я впервые увидел вас, вы показались мне похожей на одуванчик.

Она смущенно поправляет прическу.

— С моими волосами столько мороки.

— Это мой любимый цветок.

— Насколько я знаю, это сорняк, — говорит Амелия.

— Вы восхитительны.

— В школе меня дразнили Большой Птицей.

— Сочувствую.

— Были клички и похуже. Я рассказала о вас маме. Она считает, что бойфренда из вас не получится.

— Она права. И это плохо, потому что вы мне ужасно нравитесь.

Амелия вздыхает и начинает убирать со стола.

Эй Джей вскакивает с места.

— Нет, пожалуйста, позвольте мне. А вы присядьте.

Он собирает тарелки и закладывает их в посудомоечную машину.

— Хотите посмотреть, что это была за книга? — предлагает Амелия.

— Какая книга? — спрашивает Эй Джей, заливая блюдо из-под лазаньи водой.

— Томик из моего кабинета, о котором вы спрашивали. Разве вы не ради него приехали? — Она поднимается на ноги, опираясь вместо тележки на костыли. — Кстати, кабинет у меня за спальней.

Эй Джей кивает. Он проходит спальню быстрым шагом, чтобы не показаться развязным. Когда он уже почти у двери кабинета, Амелия садится на кровать и говорит:

— Постойте. Я покажу вам книгу завтра. — Она похлопывает по постели рядом с собой. — У меня болит лодыжка, поэтому прошу прощения, если я обольщаю вас не настолько утонченно, насколько могла бы.

Возвращаясь к постели, Эй Джей пытается держать себя в руках, но он никогда не отличался сдержанностью.

После того как Амелия засыпает, Эй Джей на цыпочках идет в ее кабинет.

Книга лежит возле лампы, на том же месте, где Эй Джей видел ее по «Скайпу». Даже теперь, без посредничества компьютерного экрана, расшифровать потертую обложку не удается. Эй Джей открывает титульную страницу: Фланнери О’Коннор «Хорошего человека найти нелегко».

«Дорогая Эми! — читает он на форзаце. — Мама говорит, что это твоя любимая писательница. Надеюсь, ты не расстроишься, что я прочёл заглавный рассказ. Он показался мне мрачноватым, но очень понравился. Бесконечно рад поздравить тебя с окончанием колледжа. Я так тобой горжусь. Твой любящий папа».

Эй Джей закрывает книгу и кладет ее на место.

Он пишет записку:

«Дорогая Амелия! Поверьте, я не выдержу, если вы будете дожидаться осеннего каталога “Найтли”, чтобы снова приехать на остров Элис. Э. Дж. Ф.».

Знаменитая скачущая лягушка из Калавераса. 1865 / Марк Твен

Протопостмодернистский рассказ о том, как заядлый игрок погорел на любимой лягушке. Сюжет невзрачен, однако «Лягушка» достойна внимания хотя бы из-за того, как Твен развлекается с образом рассказчика. (Когда я читаю Твена, у меня частенько закрадывается подозрение, что он веселится больше меня.)

«Скачущая лягушка» напоминает мне о том, как на остров приезжал Леон Фридман. Помнишь, Майя? Если нет, как-нибудь попроси Эми, чтобы она тебе рассказала.

Сквозь дверной проем я вижу, как вы обе сидите на ее старом пурпурном диване. Ты читаешь «Песнь Соломона» Тони Моррисон, а она — «Оливию Киттеридж» Элизабет Страут. Наш полосатый Хмур устроился между вами, и я чувствую себя самым счастливым человеком на свете.

Э. Дж. Ф.

Этой весной Амелия ходит в туфлях-балетках и посвящает магазину «Остров» больше времени, чем он, строго говоря, того требует. Шеф если и замечает, то не подает виду. Книгопечатание остается уделом джентльменов, и, кроме того, Эй Джей Фикри заказывает рекордные объемы продукции «Найтли», опережая чуть ли не все магазины в северо-восточном коридоре. Шефу неважно, что стоит за этими показателями: любовь, коммерция или то и другое.

— А что, если предложить мистеру Фикри установить прожектор над столиком «Найтли пресс» при входе в торговый зал? — спрашивает шеф у Амелии.

Этой весной, перед тем как Амелия садится на обратный паром до Хайанниса, Эй Джей целует ее и говорит:

— С твоей работой нельзя жить на острове. Ты слишком часто путешествуешь.

Амелия со смехом отодвигается от него на расстояние вытянутой руки.

— Это ты так предлагаешь мне переехать на Элис?

— Нет, я… Просто я думаю о тебе, — говорит Эй Джей. — Тебе было бы невыгодно переезжать на Элис. В этом все дело.

— Да, невыгодно, — соглашается Амелия. Мерцающим розовым ногтем она рисует у него на груди сердечко.

— Какой это оттенок? — спрашивает Эй Джей.

— «Розовые очки».

На пароме дают сигнал, и Амелия поднимается на борт.

Этой весной, дожидаясь автобусного рейса «Грейхаунд», Эй Джей говорит Амелии:

— Три месяца в году на Элис вообще невозможно попасть.

— В Афганистан и то легче добираться, — отзывается Амелия. — К слову, автобусная остановка — отличное место для такого разговора.

— Я стараюсь не думать об этом до последнего.

— Стратегия!

— Я так понимаю, она тебе не нравится. — Он берет ее за руки. Руки у нее крупноватые, но очень красивой формы. Как у пианистки или скульпторши. — У тебя руки художницы.

Амелия закатывает глаза.

— И ум торгового агента.

Ее ногти накрашены ярким пурпурным лаком.

— Какой цвет на этот раз? — спрашивает Эй Джей.

— «Дорожный блюз». Кстати, пока не забыла, ты не против, если я накрашу Майе ногти? Она каждый раз меня просит.

Этой весной Амелия ведет Майю в магазин косметики и разрешает взять любой лак на свой вкус.

— А как ты выбираешь?

— Иногда прислушиваюсь к тому, как я себя чувствую, — говорит Амелия. — Иногда думаю, как бы я хотела себя чувствовать.

Майя изучает ряды стеклянных пузырьков. Она выбирает красный, но потом ставит его обратно и снимает с полки радужно-серебристый лак.

— О, симпатично. А теперь самое интересное. У каждого цвета есть название, — говорит Амелия. — Переверни пузырек.

Майя переворачивает.

— Это же как название книги! «Жемчужный рассвет», — читает она. — А твой?

Амелия выбрала бледно-голубой.

— «Думай о хорошем».

В это воскресенье вместе с Эй Джеем на причал приходит Майя. Она обеими руками держится за Амелию и просит, чтобы та не уезжала.

— Самой не хочется, — говорит Амелия.

— Тогда почему уезжаешь? — спрашивает Майя.

— Потому что я здесь не живу.

— Почему ты здесь не живешь?

— Потому что моя работа в другом месте.

— Ты могла бы работать в магазине.

— Сомневаюсь. Твой папа, наверное, меня убил бы. И потом, я люблю свою работу.

Она смотрит на Эй Джея, но тот что-то внимательно изучает у себя в телефоне. Раздается гудок.

— Говори Эми «до свидания», — подсказывает Эй Джей.

Уже с парома Амелия кричит:

— Я не могу уехать из Провиденса. Ты не можешь уехать с Элиса. Это тупик.

— Да, — соглашается Эй Джей. — Как сегодня называется твой лак?

— «Думай о хорошем».

— Название с намеком?

— Нет.

Этой весной мать говорит Амелии:

— Ты сама себя обманываешь, Эми. Тебе тридцать шесть, и ты не молодеешь. Если ты хочешь детей, нельзя больше тратить время на отношения, которые заканчиваются ничем.

— Ты обманываешь Майю, — говорит Эй Джею Исмей, — если пускаешь эту Амелию в свою жизнь, не планируя с ней серьезных отношений.

— Нет таких женщин, ради которых стоит менять образ жизни, — утверждает Дэниел.

Июньское тепло заставляет Эй Джея и Амелию забыть об этих и других возражениях. Когда приходит пора презентовать осенний каталог, Амелия остается в городе на две недели. Она носит шорты из полосатой жатки и шлепанцы с маргаритками.

— Мы, наверное, будем редко видеться этим летом, — говорит она. — Сейчас начнутся командировки, а в августе у меня гостит мама.

— Я могу тебя навещать, — предлагает Эй Джей.

— До приезда мамы я буду перекати-полем, — говорит Амелия, — а к маминому характеру надо привыкнуть.

Эй Джей мажет солнцезащитным кремом ее сильную мягкую спину и приходит к выводу, что не может без нее жить. Он решает, что придумает ей повод приехать в город.

Не успевает Амелия переступить порог своего дома в Провиденсе, как Эй Джей уже звонит ей по «Скайпу».

— Я тут подумал, почему бы не пригласить Леона Фридмана на автограф-сессию? И лучше всего в августе, пока курортники в городе.

— Ты ненавидишь курортников, — говорит Амелия. Эй Джей при ней не раз возмущался летними гостями острова Элис: родителями, которые приходят к нему в магазин прямиком от мороженщика и разрешают маленьким детям бегать по залу, трогая все подряд руками; участниками театрального фестиваля, которые не в меру громко смеются; сезонными рабочими с юга, которые думают, что поход на пляж раз в неделю заменяет им все гигиенические процедуры.

— Неправда, — говорит Эй Джей. — Я люблю на них жаловаться, но при этом продаю им довольно много книг. К тому же Ник говорила, что, вопреки расхожему мнению, писателей лучше всего приглашать в августе. Людей к тому времени настолько заедает скука, что они в поисках развлечений готовы на все, даже ходить на авторские чтения.

— Авторские чтения, — повторяет Амелия. — То еще развлечение!

— С «Настоящей кровью», конечно, не сравнить.

Амелия не слушает.

— Вообще-то, мне нравятся чтения.

Когда она только начинала работать в книгоиздании, парень потащил ее в культурный центр «92-я стрит Y» на платный авторский вечер Элис МакДермотт. Амелия думала, что ей не нравится «Очаровашка Билли», но, понаблюдав, как МакДермотт читает отрывки из этого романа — как писательница жестикулирует, на каких словах делает ударение, — она поняла, что совершенно его не понимала. Когда встреча закончилась и они с парнем спустились в метро, тот извинился: «Прости, если я испортил тебе вечер». Через неделю Амелия с ним порвала. Какой же молодой она была, думает Амелия, и как непомерно высоко задирала планку.

— Хорошо, — говорит она Эй Джею. — Я свяжу тебя с агентом.

— Ты ведь тоже будешь?

— Попытаюсь. В августе ко мне приезжает мама, поэтому…

— Бери ее с собой! — выпаливает Эй Джей. — Давно хочу познакомиться с твоей матерью.

— Ты так говоришь, потому что еще с ней не знаком.

— Амелия, любимая, ты должна приехать. Я приглашаю Леона Фридмана ради тебя.

— Не припомню, чтобы я просила о встрече с Леоном Фридманом, — говорит Амелия. Но прелесть видеозвонка в том, что Эй Джей видит, как она улыбается.

В понедельник Эй Джей с самого утра звонит агенту, которому «Найтли» поручило вести дела Леона Фридмана. Как это обычно бывает, агентом оказывается двадцатишестилетняя девушка, совсем недавно получившая работу в издательстве. Ей приходится гуглить Леона Фридмана, чтобы понять, о какой книге идет речь.

— Круто! Первая заявка на «Увядший цвет».

— У нас в магазине книга пользуется спросом. Продано солидное количество экземпляров, — говорит Эй Джей.

— Возможно, до вас еще никто не проводил мероприятий с Леоном Фридманом. Вообще никто. Надо проверить. — Девушка ненадолго умолкает. — Давайте я узнаю у его редактора, насколько реально пригласить его на встречу. Я с ним не знакома, но, судя по фотографиям, он мужчина… зрелый. Можно, я вам перезвоню чуть позже?

— Если зрелость не помешает Фридману путешествовать, я хотел бы назначить встречу на последнюю декаду августа, чтобы мы захватили конец курортного сезона. Так он продаст больше книг.

Через неделю агент сообщает, что Леон Фридман еще не умер и в августе у него найдется время посетить «Остров».

Эй Джей сто лет не принимал у себя писателей. Он просто-напросто не умеет проводить такие мероприятия. Последние авторские чтения устраивались в магазине еще при жизни Ник, и организатором всегда была она. Эй Джей пытается вспомнить, что она делала.

Он заказывает книги, вешает в магазине плакаты с морщинистым лицом Леона Фридмана, размещает рекламные посты в социальных сетях и просит друзей и сотрудников делать то же самое. Но его не покидает ощущение, что можно сделать больше. У Ник всегда была изюминка, и Эй Джей пытается ее придумать. Писатель СТАРЫЙ, роман — коммерчески провальный. За что тут зацепиться? Сделать акцент на романтичности книги, умолчав о том, насколько она удручающая? Эй Джей решает позвонить Ламбиазе. Ламбиазе предлагает замороженные креветки из «Костко», и Эй Джей понимает, что это его дежурный совет устроителю вечеринок.

— Слушай, — говорит Ламбиазе, — если ты теперь проводишь встречи с писателями, я бы с удовольствием сходил на Джеффри Дивера. В полицейском участке Элиса его очень любят.

Дальше Эй Джей звонит Дэниелу, который авторитетно заявляет:

— Залог хорошей книжной вечеринки — выпивка. Остальное от лукавого.

— Дай трубку Исмей, — просит Эй Джей.

— Это, конечно, не образец высокого стиля, но как насчет вечеринки в саду? — предлагает Исмей. — «Увядший цвет», цветы, понимаешь?

— Да, — говорит Эй Джей.

— Все приходят в шляпах с цветами. Писатель выбирает лучшую. Так и атмосфера будет веселей, и у мамочек, которых ты знаешь, будет стимул появиться — хотя бы для того, чтобы сфотографировать друг друга в нелепых шляпах.

Эй Джей обдумывает ее слова.

— Звучит ужасно.

— Мое дело предложить.

— Но похоже, что именно такой ужас нам и нужен.

— Комплимент принят. Амелия будет?

— Очень на это надеюсь, — говорит Эй Джей. — Я провожу эту чертову вечеринку ради нее.

В июле Эй Джей с Майей идут в единственный на острове Элис приличный магазин ювелирных украшений. Эй Джей показывает на винтажное кольцо с квадратным камнем в простой оправе.

— Слишком скромное, — говорит Майя. Она предлагает желтый бриллиант величиной с отель «Риц», который стоит примерно столько же, сколько первое издание «Тамерлана» в идеальном состоянии.

В итоге они останавливаются на кольце в стиле 1960-х с бриллиантом посередине и оправой в виде лепестков.

— Похоже на маргаритку, — говорит Майя. — Эми любит цветы и веселые штуки.

Кольцо кажется Эй Джею аляповатым, но он знает, что Майя права: Амелия выбрала бы именно его, и оно ее порадует. В крайнем случае подойдет к ее шлепанцам.

На обратном пути Эй Джей предупреждает Майю, что Амелия может отказать.

— Она все равно останется нашим другом, — говорит он, — даже если скажет «нет».

Майя кивает, потом еще кивает.

— Зачем ей говорить «нет»?

— Ну… Причин сколько угодно. Твой папа не самый завидный жених.

Майя смеется.

— Глупости.

— И еще мы живем в таком месте, куда трудно добраться, а Эми нужно много ездить по работе.

— Ты сделаешь ей предложение на книжной вечеринке? — спрашивает Майя.

Эй Джей качает головой.

— Нет, не хочу ставить ее в неловкое положение.

— Почему это должно поставить ее в неловкое положение?

— Ну, мне не хочется, чтобы она почувствовала себя загнанной в угол и сказала «да» только потому, что на нее все смотрят.

Когда Эй Джею было девять, отец повел его на «Джайентс». В перерыве женщине, которая сидела рядом с ними, сделали предложение по медиакубу. «Да», — сказала женщина, глядя в объектив, но уже в начале третьего периода громко разрыдалась. С тех пор Эй Джей не любит смотреть американский футбол.

— Пожалуй, мне самому было бы неловко.

— После вечеринки?

— Возможно, если хватит духу. — Он смотрит на Майю. — Кстати, ты не против?

Она кивает, а потом снимает очки и вытирает их о футболку.

— Папа, я рассказала ей про зеленые фигуры.

— Что именно?

— Что они мне даже не нравятся и что ту поездку в Род-Айленд, скорее всего, затеяли ради нее.

— Зачем ты ей это сказала?

— Пару месяцев назад она говорила, что ты «человек, которого порой трудно читать».

— Боюсь, она права.

В жизни писатели часто оказываются не такими, как на фотографиях, но при виде Леона Фридмана Эй Джей понимает, что тот совсем не похож на свое фото. Глянцевый Леон Фридман стройный, гладковыбритый, с длинным носом. Настоящий Леон Фридман представляет собой нечто среднее между старым Эрнестом Хемингуэем и Санта-Клаусом из торгового центра: большой красный нос, густая окладистая борода и блестящие глазки. В жизни он выглядит на десять лет моложе, чем на фото. Наверное, лишний вес и борода дали такой эффект, думает Эй Джей.

— Леон Фридман. Выдающийся романист, — представляется Фридман, заключая Эй Джея в медвежьи объятия. — Рад нашему знакомству. Вы ведь Эй Джей, верно? Девчушка из «Найтли» говорит, что вам нравится моя книга. Уж простите за нескромность, но у вас хороший вкус.

— Интересно, что вы относите книгу к романам, — говорит Эй Джей. — По-вашему, это именно роман, а не мемуары?

— О, на эту тему можно спорить до второго пришествия. Скажите лучше, не найдется ли у вас чего-нибудь выпить? Со стаканчиком красненького мне такие мероприятия даются легче.

Исмей приготовила чай и канапе, но не алкоголь. Встречу назначили на воскресенье, 14:00, и она решила, что выпивка будет неуместной. Эй Джей идет за вином на чердак.

Когда он возвращается, на руках у Леона Фридмана сидит Майя.

— Мне нравится «Увядший цвет», — говорит девочка, — но, по-моему, я не отношусь к его целевой аудитории.

— Ох-хо-хо, это очень интересное замечание, малышка, — отзывается Леон Фридман.

— Я часто их делаю. Кроме вас, я знакома только с одним писателем, Дэниелом Пэришем. Вы его знаете?

— Не уверен.

Майя вздыхает.

— С вами труднее говорить, чем с Дэниелом Пэришем. Какая ваша любимая книга?

— Даже не знаю, есть ли у меня такая. Скажи-ка лучше, какой подарок ты хочешь на Рождество?

— Рождество? — переспрашивает Майя. — До него же больше четырех месяцев.

Эй Джей забирает у Леона Фридмана дочку и дает ему взамен бокал вина.

— Премного благодарен, — говорит Фридман.

— Не возражаете, если до чтений мы возьмем у вас несколько автографов для магазина?

Эй Джей уводит Фридмана в конец зала, ставит перед ним коробку книг и дает ему ручку. Фридман заносит ручку над обложкой, намереваясь расписаться прямо на ней, но Эй Джей успевает его остановить.

— Прошу прощения, но обычно мы просим авторов расписываться на титульном листе.

— Извините, — говорит Фридман, — я в этом деле новичок.

— Ничего страшного.

— Может быть, обсудим, какая у меня роль в этом шоу?

— Да-да, — говорит Эй Джей. — Я представлю вас, а потом вы могли бы сказать пару слов о книге, о том, что вас на нее вдохновило, и все такое. Наверное, не помешает немного почитать вслух, пообщаться с аудиторией в режиме «вопрос — ответ», если останется время. А еще мы проводим тематический конкурс шляп и почтем за честь, если вы выберете победительницу.

— Звучит шикарно, — говорит Фридман. — Фридман. Ф-Р-И-Д-М-А-Н, — повторяет он, подписывая книги. — Недолго и забыть про эту «А».

— В самом деле? — спрашивает Эй Джей.

— Вместо нее должно быть «е», разве нет?

Писатели — эксцентричные люди, поэтому Эй Джей решает не обращать внимания.

— Я вижу, вы любите детей, — говорит он.

— Да… На Рождество я часто играю Санту в местном «Мейсисе»[28].

— Правда? Никогда бы не подумал.

— Почему? У меня здорово получается.

— Нет, я… — Эй Джей на секунду умолкает, пытаясь решить, не обидят ли его слова Фридмана. — Я удивился, потому что вы еврей.

— Вот оно что.

— В книге вы заостряете на этом внимание. Несоблюдающий еврей. Это же так называется?

— Называйте как хотите, — говорит Фридман. — А чего-нибудь покрепче вина у вас не найдется?

К публике Фридман выходит изрядно подвыпившим, поэтому Эй Джей не особенно удивляется тому, что писатель коверкает некоторые имена собственные и фразы на иностранных языках: Чаппакуа, après moi le déluge[29], «Хадасса», лехаим, хала и так далее. Не все писатели любят читать вслух. На вопросы Фридман отвечает лаконично.

Вопрос:

— Что вы чувствовали, когда умерла ваша жена?

Ответ:

— Мне было плохо. Очень плохо.

Вопрос:

— Какая ваша любимая книга?

Ответ:

— Библия. Или «Вторники с Морри»[30]. Скорее все-таки Библия.

Вопрос:

— Вы выглядите моложе, чем на фото.

Ответ:

— О, спасибо!

Вопрос:

— Каково это — работать в газете?

Ответ:

— Руки вечно в грязи.

Выбор лучшей шляпки и автограф-сессия проходят легче. Эй Джею удается привлечь солидное количество читателей, и хвост очереди, в которую те выстраиваются за подписью Фридмана, теряется где-то за дверью.

— Надо было поставить загородки, как у нас в «Мейсисе», — комментирует писатель.

— В моей работе они редко бывают нужны, — отзывается Эй Джей.

Амелия с матерью подходят за автографами последними.

— Очень рада вас видеть, — улыбается Амелия. — Если бы не ваша книга, мы с моим другом, наверное, не были бы сейчас вместе.

Эй Джей нащупывает в кармане кольцо. Подходящий момент? Нет, слишком футбольный.

— Дай-ка я тебя обниму, милая, — говорит Фридман. Амелия наклоняется над столом, и Эй Джею кажется, что старик заглядывает в ее вырез.

— Это сила художественного вымысла, — говорит Фридман.

Амелия обводит его взглядом.

— Пожалуй. — Она делает паузу. — Только это не вымысел, верно? Это было на самом деле.

— Да, моя хорошая, конечно, — подтверждает Фридман.

— Наверное, — вмешивается Эй Джей, — мистер Фридман хотел сказать, что это сила художественного слова.

Мать Амелии, маленькая как кузнечик и хищная как богомол, выскакивает из засады:

— Думаю, мистер Фридман пытается сказать, что отношения, построенные на любви к книге, редко приводят к чему-то хорошему. — Она протягивает мистеру Фридману руку. — Маргарет Ломан. Несколько лет назад я тоже потеряла супруга. Моя дочь Амелия уговорила меня почитать вашу книгу в нашем клубе «Чарльстонские вдовы». Все сочли ее восхитительной.

— О, как мило. Как… — Фридман лучезарно улыбается миссис Ломан. — Как…

— Что? — спрашивает миссис Ломан.

Фридман откашливается и вытирает пот с носа и лба. Раскрасневшийся, он еще больше напоминает Санта-Клауса. Он открывает рот, как будто собирается что-то сказать, но вместо слов пускает фонтан на пачку только что подписанных книг и бежевые лодочки «Феррагамо» на ногах у матери Амелии.

— Кажется, последняя рюмка была лишней, — говорит Фридман и громко отрыгивает.

— Очевидно, — соглашается миссис Ломан.

— Мам, пойдем к Эй Джею, его дом наверху.

Амелия кивает в сторону лестницы.

— Он живет на чердаке магазина? — переспрашивает миссис Ломан. — Ты не упоминала об этой интересной дета…

Тут миссис Ломан поскальзывается на быстро растекающейся луже рвоты. Она удерживает равновесие, но шляпу, получившую похвальный отзыв жюри, спасти не успевает.

Фридман поворачивается к Эй Джею:

— Прошу прощения. Видимо, я хватил лишнего. Сигарета и свежий воздух иногда помогают. Если кто-то проведет меня на улицу…

Эй Джей выводит Фридмана через заднюю дверь.

— Что случилось? — спрашивает Майя. Еще утром, выяснив, что с Фридманом разговаривать неинтересно, девочка вернулась к «Похитителю молний» и только теперь отвлеклась от приключений Перси Джексона. Она подходит к столу, видит лужу, и ее тоже рвет.

Амелия бросается к ней.

— С тобой все в порядке?

— Я не ожидала увидеть это здесь, — объясняет Майя.

Тем временем в боковой улочке рядом с магазином снова рвет Леона Фридмана.

— Думаете, это пищевое отравление? — спрашивает Эй Джей.

Фридман не отвечает.

— Возможно, вас укачало на пароме? Сказалось волнение? Или жара? — Эй Джей не понимает, зачем он так много говорит. — Мистер Фридман, вам принести какой-нибудь еды?

— Зажигалка есть? — хрипит Фридман. — Оставил свою в сумке.

Эй Джей мчится в магазин. Сумки Фридмана нигде нет.

— МНЕ НУЖНА ЗАЖИГАЛКА! — вопит он, человек, почти никогда не повышающий голоса. — Серьезно, неужели никто из моих сотрудников не может раздобыть зажигалку?

Но в магазине пусто. Только девочка на кассе, занятая подсчетом выручки, да пара участников автограф-сессии, не успевших еще разойтись по домам. Стильно одетая женщина возраста Амелии открывает свою вместительную кожаную сумку.

— Возможно, у меня найдется.

Наблюдая, как женщина роется в сумке, больше напоминающей чемодан, Эй Джей тихо закипает. Вот почему авторов нельзя пускать в магазины, думает он. Женщина так ничего и не находит.

— Увы, — говорит она. — Я бросила курить после того, как мой отец умер от эмфиземы, но мне казалось, что зажигалку я не выбрасывала.

— Ничего страшного. Сбегаю наверх.

— Что-то не так с писателем? — спрашивает женщина.

— Как обычно, — говорит Эй Джей, взбегая по лестнице.

На чердаке нет никого, кроме Майи. У девочки блестят глаза.

— Меня вырвало, папа.

— Бедняжка. — Найдя зажигалку в столе, Эй Джей с грохотом захлопывает ящик. — Где Амелия?

— Хочешь сделать ей предложение?

— Нет, милая. Не сейчас. Я должен отнести алкоголику зажигалку.

Майя переваривает информацию.

— Можно с тобой? — спрашивает она.

Эй Джей прячет зажигалку в карман и, чтобы не терять времени, сгребает Майю в охапку, забывая, что она уже слишком тяжелая.

Они спускаются по лестнице, пересекают торговый зал и выходят на улицу, где Эй Джей оставил Фридмана. Голову Фридмана ореолом окружает дым. Между пальцами он лениво держит трубку.

— Я не смог найти вашу сумку, — разводит руками Эй Джей.

— Оказывается, она была со мной, — говорит Фридман.

— Что это за трубка? — спрашивает Майя. — Я никогда такой не видела.

В первую секунду Эй Джею хочется закрыть Майе глаза, но потом ему становится смешно. Неужели Фридман заявился со всем этим добром на борт самолета? Эй Джей поворачивается к дочке:

— Помнишь, Майя, мы с тобой в прошлом году читали «Алису в стране чудес?»

— Где Фридман? — спрашивает Амелия.

— Отрубился на заднем сидении джипа Исмей, — отвечает Эй Джей.

— Бедная Исмей.

— Ей не привыкать. Она уже много лет работает личным помощником Дэниела Пэриша. — Эй Джей строит гримасу. — По-хорошему, мне надо ехать с ними.

Планировалось, что Исмей отвезет Фридмана на паром, а потом в аэропорт, но Эй Джей не может так поступить со свояченицей.

Амелия целует его.

— Вот и поезжай. А я присмотрю за Майей и наведу здесь порядок, — говорит она.

— Спасибо. Хотя получается черт-те что, — говорит Эй Джей. — Это же твой последний вечер в городе.

— Зато будет что вспомнить. Спасибо за встречу с Фридманом, пускай даже он оказался немного не таким, как я представляла.

— Самую малость. — Он целует Амелию, потом вдруг хмурится. — Я надеялся, что день пройдет более романтично.

— Не переживай. Что может быть романтичнее озабоченного старого пьянчуги, который заглядывает тебе в блузку?

— Он не просто пьянчуга…

Эй Джей показывает пантомиму с трубкой.

— Может быть, у него рак или что-то такое? — говорит Амелия.

— Может быть…

— По крайней мере, он дождался окончания вечеринки.

— А мне кажется, что она от этого только проиграла, — говорит Эй Джей.

Исмей жмет гудок.

— Это по мою душу, — вздыхает Эй Джей. — Тебе обязательно ночевать в гостинице с мамой?

— Нет, необязательно. Я взрослая женщина, Эй Джей, — отвечает Амелия. — Просто мы завтра рано утром уезжаем в Провиденс.

— Видимо, я произвел не самое лучшее впечатление, — говорит Эй Джей.

— С мамой по-другому не бывает. Я бы не переживала по этому поводу.

— Дождись меня, если получится.

Исмей опять сигналит, и Эй Джей бежит к машине.

Амелия приступает к уборке. Она начинает со рвоты, а Майе поручает более безобидный мусор вроде цветочных лепестков и пластиковых стаканчиков. В заднем ряду сидит женщина, у которой не оказалось зажигалки. Она одета в длинное шелковое платье и серую фетровую шляпу с мягкими полями. На первый взгляд может показаться, что ее вещи куплены в комиссионном магазине, но Амелия, которая действительно одевается в комиссионках, понимает, что они дорогие.

— Вы приходили на встречу? — спрашивает Амелия.

— Да, — говорит женщина.

— Какие впечатления?

— Маэстро был в ударе.

— Это точно. — Амелия выжимает губку в ведро. — Не могу сказать, что он оправдал мои ожидания.

— А чего вы ждали?

— Наверное, я представляла его более интеллигентным. Хотя нет, это снобизм. Скорее, более мудрым.

Женщина кивает.

— Да, этого ему недостает.

— Вероятно, я ждала слишком многого. Я работаю у его издателя. Читаю и продаю огромное количество книг. Но его мемуары нравились мне больше всех.

— Чем они вас так задели? — спрашивает женщина.

— Я… — Амелия смотрит на женщину. У нее добрые глаза. Амелию часто обманывали добрые глаза. — Незадолго до выхода этой книги я потеряла отца, и что-то в ее тоне, видимо, напоминало мне о нем. И еще в ней было столько правдивого, настоящего.

Амелия начинает подметать.

— Я вам не мешаю? — спрашивает женщина.

— Нет-нет, сидите спокойно.

— Мне неловко наблюдать за вами и ничего не делать.

— Я люблю подметать, а вы слишком хорошо одеты, чтобы подряжаться в помощницы.

Амелия широкими, ритмичными движениями метет веником по полу.

— Издатели всегда убирают после книжных вечеринок? — спрашивает женщина.

— Нет, — смеется Амелия. — Я встречаюсь с владельцем этого магазина и помогаю ему сегодня.

Женщина кивает.

— Должно быть, он большой фанат книги, если столько лет спустя решил пригласить сюда Леона Фридмана.

— Да. — Амелия переходит на шепот. — На самом деле он сделал это ради меня. Это была первая книга, которая понравилась нам обоим.

— Как мило. Что-то вроде ресторана, где у вас было первое свидание, или песни, под которую вы впервые танцевали.

— Именно.

— Может быть, он планирует сделать вам предложение? — говорит женщина.

— У меня тоже мелькала такая мысль.

Амелия высыпает содержимое совка в мусорку.

— Как вы думаете, почему книга не продалась? — немного помолчав, спрашивает женщина.

— «Увядший цвет»? Ну… потому что всегда есть конкуренты. И даже если книга хорошая, одного этого бывает недостаточно.

— Похоже, тут нелегко пробиться.

— А вы пишете книгу?

— Пыталась однажды.

Амелия внимательнее присматривается к женщине. Ее длинные каштановые волосы филигранно подстрижены и выпрямлены, а сумка, вероятно, стоит дороже, чем машина Амелии. Амелия протягивает руку:

— Амелия Ломан.

— Леонора Феррис.

— Леонора. Как Леон, — раздается тонкий голосок Майи. Девочка выпила молочный коктейль и пришла в себя. — Я Майя Фикри.

— Вы местная? — спрашивает у Леоноры Амелия.

— Нет, я не живу на острове. Приехала на чтения.

Леонора встает. Амелия складывает ее стул и убирает его к стене.

— Должно быть, вы тоже очень любите эту книгу, — замечает Амелия. — Как человек, у которого здесь живет парень, я не понаслышке знаю, что добираться сюда непросто.

— Да, непросто, — соглашается Леонора, вешая сумку на локоть.

Внезапно Амелию осеняет. Она поворачивается к Леоноре и говорит:

— Никто не путешествует без цели. Тот, кто заблудился, хочет блуждать.

— Вы цитируете «Увядший цвет», — произносит Леонора после долгой паузы. — Это и впрямь ваша любимая книга.

— Да, — говорит Амелия. — «В молодости я не чувствовал себя молодым». Как-то так. Не помните окончания цитаты?

— Нет, — отвечает Леонора.

— Писатели не помнят всего, что пишут, — продолжает Амелия. — Разве все упомнишь?

— Приятно было с вами познакомиться.

Леонора поворачивается к выходу. Амелия кладет ей руку на плечо.

— Это вы, верно? — спрашивает Амелия. — Вы Леон Фридман.

Леонора качает головой.

— Не совсем.

— Что это значит?

— Давным-давно одна девушка написала роман и попыталась его продать, но покупателей не нашлось. Роман был о старике, который потерял жену; в нем не было ни сверхъестественных существ, ни высокой идеи, и поэтому девушка решила, что легче переименовать книгу и сказать, что это мемуары.

— Но… но… так нельзя.

— Можно. История выдуманная, но чувства настоящие.

— Кто же сегодня раздавал автографы?

— Я нашла его через контору по найму актеров. Он обычно играет Санту.

Амелия качает головой.

— Не понимаю. Зачем приезжать на чтения? К чему эти хлопоты и затраты? Этот риск?

— Книга все равно провалилась. А писателю иногда хочется убедиться… увидеть своими глазами, что его труд кому-то нужен.

Амелия смотрит на Леонору.

— Я чувствую себя немного одураченной, — говорит она наконец. — Знаете, а вы хорошо пишете.

— Знаю, — говорит Леонора.

Когда Леонора Феррис исчезает за поворотом, Амелия возвращается в магазин.

— Очень странный сегодня день, — говорит ей Майя.

— Согласна.

— Что это была за женщина, Эми? — спрашивает Майя.

— Долго рассказывать, — говорит Амелия.

Майя корчит гримасу.

— Она дальняя родственница мистера Фридмана, — говорит Амелия.

Уложив Майю спать, она остается наедине с бокалом вина и вопросом, рассказывать Эй Джею о Леоноре Феррис или нет. Что, если эта новость отобьет ему охоту проводить авторские встречи? Кроме того, Амелия боится выставить себя в глупом свете и подорвать свою профессиональную репутацию: получается, что она продала Эй Джею фальшивку. А может, Леонора Феррис права? Может, не так уж важно, правда написана в книге или не совсем правда? Амелии вспоминаются лекции по теории литературы, которые она слушала на втором курсе. «Что правдиво? — спрашивал преподаватель. — Мемуары? Но ведь они всего лишь интерпретации». Амелия вечно засыпала на этом семинаре, что выглядело некрасиво, потому что на него ходило всего девять человек. Однако память о нем сохранилась до сих пор.

Эй Джей возвращается чуть позже десяти.

— Как съездили? — спрашивает Амелия.

— Нам повезло, что Фридман почти всю дорогу был в отключке. Последние двадцать минут я отмывал заднее сиденье, — докладывает Эй Джей.

— Что же, я с нетерпением жду следующих чтений в вашем магазине, мистер Фикри, — говорит Амелия.

— Все было настолько ужасно?

— Нет. Вообще-то, я думаю, что публика отлично провела время. А магазин продал много книг. — Амелия собирается уходить. Если не уйти сейчас, она не справится с искушением и расскажет Эй Джею о Леоноре Феррис. — Пора возвращаться в гостиницу. Завтра рано вставать.

— Нет, постой. Побудь еще минутку.

Эй Джей нащупывает в кармане бархатную коробочку. Нельзя, чтобы лето закончилось, а он так и не сделал Амелии предложение. Будь что будет. Еще немного, и он упустит момент.

Эй Джей выхватывает коробочку из кармана и со словами «Не зевай!» бросает ее Амелии.

— Что? — спрашивает она, оборачиваясь. Коробочка с кольцом попадает ей прямо в лоб. — Ай. Какого черта, Эй Джей?

— Я хотел тебя задержать. Думал, ты поймаешь. Прости.

Он подходит к Амелии и целует ее в голову.

— Бросил высоковато.

— Ты выше меня. Иногда мне трудно оценить, насколько.

Амелия поднимает коробочку с пола и открывает ее.

— Это тебе, — говорит Эй Джей. — Это… — Он опускается на одно колено, зажимает в ладонях руку Амелии и старается отделаться от ощущения, что он актер на сцене. — Давай поженимся, — почти мученическим голосом предлагает он. — Я знаю, что я бедный отец-одиночка, застрявший на богом забытом острове и занятый делом, которое с каждым годом приносит все меньше денег. Я знаю, что твоя мать меня ненавидит и что авторские встречи я провожу из рук вон плохо.

— Какое необычное предложение, — говорит Амелия. — Давай перейдем к плюсам, Эй Джей.

— Я уверен в одном: мы справимся… Непременно справимся, клянусь. Когда я читаю книгу, мне хочется, чтобы ты тоже ее читала. Мне нужно знать, что ты о ней думаешь. Я хочу, чтобы ты была моей. Могу обещать тебе книги, разговоры и свое сердце, Эми.

Амелия знает, что он говорит правду. Учитывая обстоятельства, которые он перечислил, завидным женихом его не назовешь. Поездки будут адом. Да и сам Эй Джей вспыльчивый и несговорчивый. Он думает, что всегда прав. Возможно, он действительно всегда прав.

Но один раз он ошибся. Непогрешимый Эй Джей не разглядел в Леоне Фридмане самозванца. Амелия не понимает почему, но для нее это сейчас важно. Возможно, это приоткрывает какую-то мальчишескую, наивную сторону его характера. Она склоняет голову набок. Я не скажу тебе об этом, потому что люблю тебя. Как писал Леон Фридман (Леонора Феррис?), «брак не бывает счастливым, если хотя бы один из супругов не умеет хранить секреты».

Амелия хмурится, и Эй Джей думает, что она скажет «нет».

— Хорошего человека найти нелегко, — произносит она наконец.

— Ты о рассказе О’Коннор? Из той книги, что лежит у тебя на столе? Он чересчур мрачный для такого момента.

— Нет, я о тебе. Я искала целую вечность. А всего-то надо было проехать на двух поездах и одном пароме.

— Поезда можно пропустить, если ты на машине, — говорит Эй Джей.

— Что ты знаешь о машинах? — вздыхает Амелия.

Следующей осенью, когда листья становятся желтыми, Эй Джей и Амелия становятся мужем и женой.

Мать Ламбиазе, которую офицер приводит в качестве своей дамы, говорит сыну:

— Свадьба — это всегда чудесно, но особенно приятно наблюдать, когда семьей становятся два взрослых человека. Не находишь?

Матери Ламбиазе хочется, чтобы ее сын когда-нибудь снова женился.

— Понимаю, о чем ты, ма. Такие не выбирают наобум, — говорит Ламбиазе. — Он знает, что она неидеальна. Она знает, что он тоже далек от идеала. Они понимают, что идеальных людей не бывает.

Майя решает нести кольца, потому что кольца важнее цветов.

— Если потеряешь цветок, можно взять другой, — рассуждает Майя. — А если потеряешь кольцо, всем будет грустно. Тот, у кого кольцо, главнее.

— Ты говоришь как Голлум, — замечает Эй Джей.

— Кто такой Голлум? — интересуется Майя.

— Один зануда, который нравится твоему папе, — объясняет Амелия.

Перед церемонией Амелия вручает Майе подарок: коробочку наклеек с текстом «ЭТА КНИГА ПРИНАДЛЕЖИТ МАЙЕ ТАМЕРЛАН ФИКРИ». У Майи как раз такой период в жизни, когда нравится подписывать вещи своим именем.

— Я рада, что мы с тобой породнимся, — говорит Амелия. — Ты мне очень нравишься, Майя.

Майя сосредоточенно вклеивает первый экслибрис в «Удивительные приключения Октавиана Ничтожного», которые сейчас читает.

— Ага, — говорит она. — Ой, подожди. — Она вынимает из кармана бутылочку золотого лака для ногтей. — Это тебе.

— У меня нет такого цвета, — говорит Амелия. — Спасибо!

— Знаю. Поэтому и выбрала его.

Эми переворачивает пузырек и читает на дне: «Золотого человека найти нелегко».

Эй Джей предлагает позвать на свадьбу Леона Фридмана, но Амелия его не поддерживает. Вместо этого они выбирают отрывок из «Увядшего цвета» и просят университетскую подругу Амелии прочесть его на церемонии.

«Из тайной боязни, что нас невозможно любить, мы отталкиваем людей, оставляя вокруг себя вакуум, — говорится в отрывке, — но этот вакуум как раз и рождает мысль, что любить нас невозможно. Однажды, никто не знает когда, вы будете ехать по дороге. И однажды, никто не знает когда, на этой дороге вам встретится он или она. Вас полюбят, потому что впервые в жизни вы не будете одиноки. Вы решите, что одиночество не для вас».

Другие университетские друзья невесты не узнают женщину, которая читает отрывок, но это никого особенно не удивляет. Вассар — не самый крупный колледж, но он не настолько мал, чтобы там все друг друга знали. А Амелия всегда умела находить самых разных по статусу друзей.

Девушки в летних платьях. 1939 / Ирвин Шоу

Муж засматривается на других женщин. Жена не одобряет. В конце симпатичный поворот, скорее даже выверт. Ты хороший читатель и, наверное, предугадаешь его. (Теряет ли поворот, оттого что просматривается издалека? Служит ли поворот, который невозможно предвидеть, показателем неудачно построенного повествования? Такими вопросами стоит задаваться, когда пишешь.)

Это мало касается литературы, но… однажды ты можешь задуматься о браке. Выбирай того, кому кажется, что ты единственный человек в комнате.

Э. Дж. Ф.

Исмей сидит у себя в прихожей. Ее ноги скрещены так, что ступня одной охватывает икру другой. Эта поза, увиденная однажды в исполнении телеведущей, произвела на Исмей сильное впечатление. Так может сидеть только женщина со стройными ногами и гибкими суставами. Исмей думает о своем платье — оно шелковое, а за окном осень. Как бы не замерзнуть.

Она поглядывает на телефон. Уже одиннадцать, и это значит, что начало церемонии она пропустила. Может, ехать без него?

Все равно опоздала, думает Исмей, какой теперь смысл идти одной? Лучше подождать, пока он явится, и всласть на него накричаться.

Дэниел переступает порог в 11:26.

— Прости, — говорит он. — Ребята из моей группы решили пропустить по стаканчику, а потом пошло-поехало. Ты ведь знаешь, как это бывает.

— Знаю, — говорит она. Ей больше не хочется кричать. Молчание лучше.

— Очнулся у себя в кабинете. Боль в спине адская. — Дэниел целует ее в щеку. — Потрясающе выглядишь. — Он присвистывает. — Твои ноги по-прежнему шикарны, Иззи.

— Переоденься, — говорит она. — От тебя за километр спиртным разит. На машине сюда ехал?

— Я не пьян. У меня похмелье. Это разные вещи, Исмей.

— Удивительно, что ты еще жив, — говорит она.

— Пожалуй, — соглашается Дэниел, поднимаясь по лестнице.

— Захватишь мой палантин? — просит Исмей, но сомневается, что ее услышали.

На свадьбах вечно одно и то же, думает Исмей. Голубой костюм в полоску сидит на Эй Джее мешковато. Неужели нельзя было взять напрокат смокинг? Это же остров Элис, а не побережье Джерси. А невеста во что вырядилась? Платье не иначе с ренессанс-фестиваля. Оно скорее желтое, чем белое, и Амелия в нем похожа на хиппи. Винтажные вещи — это прекрасно, но не с ее типом фигуры. И кого она хочет обмануть этой огромной герберой в прическе? Делает вид, что ей двадцать лет, а у самой уже половины зубов нет.

«Да что это я, — удивляется Исмей, — откуда столько негатива?» Их счастье не означает ее несчастья. Или все-таки означает? Что, если в любой момент времени соотношение счастья и несчастья во вселенной одинаковое? Надо быть добрее. У злюк после сорока дурнеет лицо. И потом, Амелия — привлекательная женщина, пускай и не такая красивая, как Ник. Только посмотрите, как сияет Майя. Потеряла еще один зубик. А Эй Джей в каком восторге. Чуть не плачет от счастья, везунчик!

Не подумайте, она рада за Эй Джея, но свадьба для нее испытание. Гости веселятся, а она как будто еще раз хоронит сестру и не может отделаться от мыслей о многочисленных разочарованиях своей жизни. Ей сорок четыре. Она замужем за чересчур интересным мужчиной, которого больше не любит. За последние двенадцать лет она перенесла несколько выкидышей. По словам гинеколога, у нее предклимактерический период. Ну и черт с ним.

Исмей находит взглядом Майю. Какая симпатичная девчушка, и притом умница. Исмей машет Майе рукой, но та читает книгу и как будто не замечает ее. Ей никак не удается расположить к себе малышку, что удивляет окружающих: Майя любит общаться со взрослыми, а Исмей двадцать лет проработала учительницей и знает подход к детям. Двадцать лет. Кошмар. Незаметно для самой себя Исмей из молоденькой учительницы, на ноги которой засматриваются все мальчишки, превратилась в старую миссис Пэриш, которая ставит школьные спектакли. Людей забавляет, как она бьется над этими постановками. Они считают, что это глупо. Конечно, ее вклад переоценивают. Сколько лет она еще будет тянуть эту лямку, ставя один заурядный спектакль за другим? Через ее руки проходят сотни детей, но новой Мерил Стрип ни из кого не получается.

Исмей плотнее запахивает палантин и решает прогуляться. Она бредет по пирсу, потом снимает каблуки и выходит на пустынный пляж. Сентябрь заканчивается, и в воздухе пахнет осенью. Исмей пытается вспомнить название книги, в которой женщина идет купаться в море и в конце убивает себя.

Как просто, думает Исмей. Пока мелко, идешь. Потом плывешь. Заплываешь слишком далеко и не пытаешься вернуться. Вода наполняет легкие. Немного больно, но все быстро заканчивается. Ничего и никогда болеть уже не будет, и совесть чиста. Ты никого не потревожила. Может быть, тело когда-нибудь прибьет к берегу. А может, и нет. Дэниел даже не станет ее искать. А если и станет, то не слишком старательно.

Ну конечно! «Пробуждение» Кейт Шопен. С каким упоением она читала этот роман (повесть?) в семнадцать.

Точно так же покончила собой Майина мать, и Исмей в который раз задается вопросом, читала ли Мариан Уоллес «Пробуждение». Мысли о Мариан преследуют ее все эти годы.

Исмей заходит в воду, которая оказывается даже холоднее, чем она боялась. Я смогу, думает она. Надо просто идти вперед.

У меня получится.

— Исмей!

Она нехотя оборачивается. Ее зовет Ламбиазе, надоедливый коп, который дружит с Эй Джеем. Он несет ей туфли.

— Не холодно для купания?

— Чуть-чуть, — отвечает Исмей. — Решила проветрить голову.

Ламбиазе подходит ближе.

— Конечно.

У Исмей зуб на зуб не попадает. Ламбиазе снимает пиджак и набрасывает его ей на плечи.

— Больно, наверное, — говорит Ламбиазе, — смотреть, как место сестры занимает другая женщина.

— Да. Хотя Амелия вроде бы милая.

У Исмей текут слезы, но солнце почти село, и она не уверена, что Ламбиазе их видит.

— Свадьба как лакмусовая бумажка, — говорит он, — если ты одинок, на чужой свадьбе это ощущается как никогда остро.

— Да.

— Мы почти не знаем друг друга, и я, наверное, слишком много себе позволяю, но ваш муж идиот. Будь рядом со мной такая красивая и сильная женщина…

— Вы слишком много себе позволяете.

— Простите, — смущается Ламбиазе. — Я плохо воспитан.

Исмей кивает.

— Я бы не сказала, что вы плохо воспитаны, — говорит она. — Все-таки вы отдали мне пиджак. Спасибо вам за это.

— Осень приходит к нам рано, — говорит Ламбиазе. — Давайте вернемся в дом.

У барной стойки «Пекода», прямо под китом, которого по случаю торжества украсили рождественской гирляндой, сидят Дэниел и свидетельница. Джанин, хичкоковская блондинка в очках, поднималась по карьерной лестнице книгоиздательства вместе с Амелией. Дэниел не в курсе, но Джанин поручили следить, чтобы великий писатель не позволял себе лишнего.

На свадьбу Джанин пришла в легком желтом платьице, которое выбрала и купила для нее невеста. «Я знаю, что ты больше никогда его не наденешь», — объяснила Амелия.

— На такой цвет не каждая решится, — говорит Дэниел. — Но вам очень идет. Вы Джанин, верно?

Она кивает.

— Джанин, подружка невесты. Могу я спросить, чем вы занимаетесь? Или это будет слишком банально?

— Я редактор, — говорит она.

— Умная и сексуальная. С какой литературой работаете?

— Я занималась детской книгой о Гарриет Табмен[31], которой пару лет назад присудили премию Калдекотта[32].

— Впечатляет, — говорит Дэниел, хотя на самом деле разочарован. Он подыскивает себе новый издательский дом. Его продажи уже не те, что раньше, и ему кажется, что это недоработка издателя. Он хочет хлопнуть дверью, не дожидаясь, пока его выставят за порог. — Это же наивысшая награда?

— За первое место дают медаль. А моя книга получила премию.

— Уверен, вы хороший редактор.

— Откуда такая уверенность?

— Вы честно признались, что ваша книга не победила, а заняла всего лишь второе место.

Джанин поглядывает на часы.

— Джанин поглядывает на часы, — говорит Дэниел. — Ей скучно со старым писателем.

Джанин улыбается.

— Второе предложение вычеркиваем. Читатель и так догадается. Показывай, а не рассказывай.

— Если наш разговор пойдет в таком ключе, мне лучше выпить. — Дэниел делает знак бармену. — Водки. «Грей гус», если есть. И немного содовой. — Он поворачивается к Джанин. — Вам?

— Розового вина.

— «Показывай, а не рассказывай» — это бред сивой кобылы, Джанин, — наставляет собеседницу Дэниел. — Сид Филд придумал этот лозунг для сценаристов, и к романам он не имеет никакого отношения. Романы как раз таки рассказывают. По крайней мере, лучшие из них. И не надо делать из романа пародию на сценарий.

— Я читала вашу книгу, когда училась в средней школе, — говорит Джанин.

— О, зачем вы мне об этом сказали? Теперь я чувствую себя древним.

— Это был любимый роман моей мамы.

Дэниел исполняет пантомиму «Выстрел в сердце». Исмей похлопывает его по плечу.

— Я домой, — шепчет она ему на ухо.

Дэниел идет следом за ней к машине.

— Успокойся, дорогая.

За руль садится Исмей, поскольку Дэниел для этого слишком пьян. Они живут в самом дорогом районе города. Там все дома с видом, и чтобы добраться до них, нужно ехать в гору по извилистой, плохо освещенной дороге со множеством слепых зон и желтых знаков, призывающих быть внимательными.

— Ты немного поторопилась на этом повороте, милая, — говорит Дэниел.

Исмей представляет, как они съезжают с дороги и падают в океан. От этой мысли хорошо, даже лучше, чем от фантазий о самоубийстве. И тут она понимает, что не хочет умирать. Она хочет, чтобы умер Дэниел. Или чтобы он просто исчез. Да, исчез. Пусть живет, только не с ней.

— Я больше не люблю тебя.

— Не говори глупостей, Исмей. У тебя что ни свадьба, то истерика.

— Ты нехороший человек, — продолжает она.

— Я сложный человек. Возможно, меня нельзя назвать хорошим, но я точно не самый плохой. Наш брак ничем не отличается от миллионов других. Не вижу причин его разрушать.

— Ты стрекоза, а я муравей. И мне надоело быть муравьем.

— Какая-то детская у тебя аналогия. Уверен, ты способна на большее.

Исмей съезжает на обочину. У нее дрожат руки.

— Ты плохой. Но хуже всего то, что из-за тебя плохой стала я.

— Не понимаю, о чем ты.

Мимо них с визгом проскакивает машина. Она проходит настолько близко, что кузов их джипа дрожит.

— Разве можно останавливаться в таком месте, Исмей? Если хочешь поругаться, давай доедем до дома и будем ругаться сколько душе угодно.

— Каждый раз, когда я вижу ее с Эй Джеем и Амелией, мне тошно. Она должна быть нашей.

— Что?

— Майя, — говорит Исмей. — Если бы ты поступил правильно, она была бы нашей. Но ты, ты всегда плывешь по течению. А я тебе в этом потакаю. — Она смотрит мужу прямо в глаза. — Я знаю, что ты встречался с Мариан Уоллес.

— Это не так.

— Не ври! Я знаю, что она приехала умереть у тебя на пороге. Я знаю, что она оставила Майю тебе. Но ты оказался то ли слишком ленивым, то ли слишком трусливым, чтобы забрать ее.

— Если ты думала, что это правда, почему ничего не сделала? — спрашивает Дэниел.

— Потому что это не мое дело! Я была беременна и не считала нужным вытирать тебе сопли.

Еще одна машина проносится мимо, едва не счесывая им боковое зеркало.

— Но если бы тебе хватило духу прийти ко мне, я бы удочерила ее, Дэниел. Я бы простила тебя и взяла девочку в семью. Я ждала, чтобы ты хоть что-то сказал. Но ты молчал. Я ждала днями, неделями, годами.

— Думай что хочешь, Исмей, но Мариан Уоллес не была моей девушкой. Она была поклонницей, которая пришла на авторскую встречу.

— Ты меня за дурочку держишь?

Дэниел качает головой.

— Она была девушкой, которая пришла на встречу, и девушкой, с которой я один раз переспал. Разве я мог быть уверенным, что ребенок мой?

Он пытается взять жену за руку, но та ему не позволяет.

— Странно, — говорит Исмей, — у меня не осталось ни капли любви к тебе.

— А я по-прежнему тебя люблю, — говорит Дэниел. В этот момент свет чужих фар вспыхивает у них в зеркале заднего вида.

Сильный удар сзади выбрасывает машину на середину дороги, так что она перегораживает движение по обеим полосам.

— Кажется, я в порядке, — говорит Дэниел. — А ты?

— Нога, — отзывается Исмей. — Похоже на перелом.

Снова фары, теперь уже с другой стороны дороги.

— Исмей, надо ехать.

Дэниел оглядывается и успевает заметить грузовик. Какой поворот, думает он.

В первой главе его знаменитого первого романа главная героиня попадает в страшную автокатастрофу. Дэниел долго бился над этим эпизодом. Ему казалось, что он знает об автокатастрофах только то, что читал в книгах и видел в кино. Он, наверное, раз пятьдесят переписывал сцену аварии и все равно остался недоволен конечным вариантом. Получился какой-то рваный поток сознания в стиле поэтов-модернистов. Похоже на Аполлинера или Бретона, только гораздо слабее.

Огни, настолько яркие, что слепнут глаза. Гудки, нерешительные и запоздалые. Металл комкается, как платок. Тело не чувствует боли, но только потому, что тела больше нет, оно куда-то исчезло.

Да, думает Дэниел сразу после столкновения и за секунду до смерти, похоже. Описание вышло не таким уж плохим.

Часть 2

Разговор с отцом. 1972 / Грейс Пейли

Умирающий отец спорит с дочерью о том, как «правильно» рассказывать историю. Тебе понравится, Майя, я уверен. Пожалуй, не буду откладывать в долгий ящик и засажу тебя за этот рассказ прямо сейчас.

Э. Дж. Ф.

На семинаре по творческой письменной речи Майе задают рассказать о ком-то, кого ей хотелось бы знать лучше. «Мой биологический отец для меня фантом», — пишет она. Первое предложение ей нравится, но что дальше? Перечеркнув двести пятьдесят слов и все утро, она признает поражение. Рассказывать нечего, потому что она ничего не знает об этом человеке. Он действительно для нее фантом. Идея изначально была провальной.

Эй Джей приносит ей гриль-сэндвич с сыром.

— Как успехи, Хемингуэй?

— Стучать у нас не принято? — спрашивает Майя. Она берет сэндвич и захлопывает дверь. Раньше ей нравилось жить над магазином, но теперь, когда ей четырнадцать и к ним переехала Амелия, на чердаке стало тесно. И шумно. Весь день внизу возятся покупатели. Разве можно что-то сочинить в таких условиях?

Не зная, о чем писать, Майя пишет о коте Амелии.

«Хмур никогда не думал, что переберется из Провиденса на остров Элис».

Нет, не так.

«Хмур никогда не думал, что будет жить в книжном магазине».

Вычурно, решает Майя. Именно так ей скажет мистер Бальбони, учитель по творческой письменной речи. Она уже сдавала ему сочинение от имени дождя и от имени очень старой библиотечной книги. «Интересные мысли, — написал мистер Бальбони по поводу книжной истории, — но в следующий раз попробуйте написать о человеке. Вы ведь не хотите зацикливаться на антропоморфизме?»

Проверив по словарю значение слова «антропоморфизм», Майя решила, что в самом деле не хочет на нем зацикливаться. Ей вообще не нравятся циклы. Но что поделать, если этот уже замкнулся? Все свое детство она читала книги и сочиняла судьбы покупателям, а иногда и неодушевленным предметам вроде чайника или стойки с закладками. Она не чувствовала себя одинокой, просто кое-кто из ее близких был не совсем реальным.

Чуть погодя к ней стучится Амелия.

— Работаешь? Можешь сделать перерыв?

— Заходи, — говорит Майя.

Амелия плюхается на постель.

— Что пишешь?

— Не знаю. В том-то и дело. Была одна идея, но из нее ничего не вышло.

— Да, это проблема.

Майя объясняет задание.

— Это должно быть о человеке, который много для тебя значит. Например, о том, кто умер, или кого хотелось бы лучше узнать.

— Может, напишешь о своей матери?

Майя качает головой. Она не хочет ранить чувства Амелии, но тут как будто все очевидно.

— Я знаю о ней не больше, чем о своем биологическом отце.

— Ты прожила с ней два года. Ты знаешь ее имя и кое-что из ее биографии. Неплохо для начала.

— Я знаю о ней ровно столько, сколько хочу знать. У нее были шансы, но она все испортила.

— Это не так, — говорит Амелия.

— Она сдалась, разве нет?

— Вероятно, у нее были на то причины. Я уверена, что она старалась как могла.

Амелия не всегда находила общий язык со своей матерью, но когда два года назад Маргарет Ломан не стало, тоска по ней нахлынула с неожиданной силой. К примеру, при жизни мать раз в два месяца посылала ей нижнее белье. Амелия никогда не покупала его сама. А на днях, в магазине TJ Maxx, она подошла к корзине с трусиками и расплакалась: «Никто и никогда уже не будет любить меня, как любила она».

— О ком-то, кто умер? — говорит Эй Джей за ужином. — Как насчет Дэниела Пэриша? Вы с ним дружили.

— Когда я была маленькой.

— Разве не из-за него ты решила стать писательницей? — спрашивает Эй Джей.

Майя закатывает глаза.

— Нет.

— В детстве она была от него без ума, — объясняет Амелии Эй Джей.

— Па-ап! Это неправда.

— Первое литературное увлечение — важная штука, — говорит Амелия. — Моим был Джон Ирвинг.

— Не обманывай, — вмешивается Эй Джей. — Это была Энн М. Мартин[33].

Амелия со смехом подливает себе вина.

— Наверное, ты прав.

— Рада, что вам весело, — говорит Майя. — А я, наверное, не выполню задания и закончу, как моя мать.

Она вскакивает из-за стола и бежит к себе в комнату. Однако их дом не приспособлен для театральных жестов, и по дороге она ударяется коленом о книжную полку.

— Как же у нас тесно! — восклицает Майя.

Она гордо удаляется и захлопывает за собой дверь.

— Пойти за ней? — шепотом спрашивает Эй Джей.

— Нет. Ей нужно больше личного пространства. Она подросток. Пусть немного остынет.

— Возможно, она права, — говорит Эй Джей. — У нас в самом деле тесно.

Амелия с Эй Джеем просматривают риелторские сайты с тех пор, как поженились. Но теперь, когда Майя перешла в старшую школу, чердачная квартирка с одной ванной съеживается не по дням, а по часам, будто ее заколдовали. Эй Джею все чаще приходится пользоваться общественным санузлом магазина, чтобы избежать конкуренции с Амелией и Майей. Посетители ведут себя цивилизованнее, чем эта парочка. С другой стороны, продажи растут (или хотя бы не падают), и в случае переезда на втором этаже можно было бы открыть большой детский отдел с зоной для чтения или подарками и поздравительными открытками.

На острове Элис им доступна одна ценовая категория — жилье для молодых семей. Но Эй Джей чувствует, что эта эра в его жизни уже миновала. Экзотичные планировки, причудливые кухни и крохотные комнатки его больше не прельщают, а всякое упоминание о состоянии фундамента настораживает. Пока не начались поиски жилья, Эй Джей мог на пальцах одной руки посчитать, сколько раз он вспоминал о «Тамерлане» с сожалением.

Тем же вечером Майя находит у себя под дверью листик бумаги:

Майя!

Если ты в тупике, попробуй почитать:

«Красавиц» Антона Чехова, «Кукольный домик» Кэтрин Мэнсфилд, «Хорошо ловится рыбка-бананка» Дж. Д. Сэлинджера, «Третьеклассниц» или «Пить кофе где-то там» Зи Зи Пэкер, «Кладбище, где погребен Ал Джолсон» Эми Хемпель, «Жирного» Раймонда Карвера, «Индейский поселок» Эрнеста Хемингуэя.

Все они должны быть у нас внизу. Если не сможешь что-то найти, спрашивай. Хотя ты лучше меня знаешь, где что лежит.

С любовью,

папа

Майя прячет список в карман и спускается в притихший на ночь торговый зал. Она раскручивает стойку-карусель с закладками — Привет, карусель! — и круто поворачивает направо, в отдел художественной литературы для взрослых.

Сдавая работу мистеру Бальбони, Майя испытывает волнение и капельку гордости.

— «Прогулка по пляжу», — читает название учитель.

— Рассказ о песке, — поясняет Майя. — На острове Элис зима, и песок скучает по туристам.

Мистер Бальбони подается вперед, поскрипывая черными кожаными штанами. Он советует ученикам подчеркивать позитивные моменты, но проверяет их сочинения придирчиво и со знанием дела.

— Похоже, эффекта дежавю нам не избежать.

— Это шутка, мистер Бальбони. Я стараюсь отойти от антропоморфизма.

— Вы меня заинтриговали, — говорит учитель.

Через неделю мистер Бальбони объявляет, что прочтет одну из работ вслух, и в классе воцаряется торжественная тишина. Интересно, когда тебя выбирают, даже если это подразумевает критику. Интересно, когда тебя критикуют.

— Что скажете? — спрашивает он, дочитав.

— Не хочу никого обидеть, — говорит Сара Пипп, — но диалоги мне не понравились. Мысли персонажей понятны, но почему у автора так мало разговорных сокращений? — Сара Пипп пишет рецензии для своего блога «Единорог. Книжное обозрение». Она вечно хвастает книгами, которые бесплатно получает от издателей. — И почему третье лицо? Почему настоящее время? Из-за них стиль получается какой-то детский.

Билли Либерман, целеустремленно развивающий тему маленьких мальчиков, которым не дают житья сверхъестественные силы и каверзные родители, говорит:

— Не поймешь даже, чем все заканчивается. Путаный какой-то рассказ.

— Скорее неоднозначный, — говорит мистер Бальбони. — Помните, на прошлой неделе мы говорили о неоднозначности?

Мэгги Маркакис, попавшая на этот факультатив только потому, что у нее не состыковались курсы математики и ораторского искусства, говорит, что в целом рассказ хорош, но его экономическая составляющая неправдоподобна.

Абнер Шохет ведет масштабное наступление: он категорически не одобряет рассказов, в которых герои лгут («До смерти надоели ненадежные рассказчики», — прием, о котором им рассказали две недели назад). По его мнению, ниже падать уже некуда. Майю слова Абнера не задевают, потому что его сочинения заканчиваются одним и тем же трюком: все оказывается сном.

— Можем ли мы отметить какие-то плюсы? — спрашивает мистер Бальбони.

— Грамматика, — говорит Сара Пипп.

— Мне понравилось, что рассказ грустный, — признается Джон Фенес. У Джона длинные каштановые ресницы и прическа, как у Элвиса Пресли. Он написал такой трогательный рассказ о руках своей бабушки, что даже черствая Сара Пипп расплакалась.

— Мне тоже, — говорит мистер Бальбони. — Многое из того, что вы раскритиковали, меня как читателя, наоборот, подкупило. В том числе несколько формальный стиль и неоднозначность. С комментарием по поводу «ненадежных рассказчиков» я не согласен — надо будет еще раз обсудить с вами эту тему. Неточностей при описании финансовых вопросов я тоже не заметил. Подводя итоги, скажу, что наряду с «Бабушкиными руками» Джона это лучший рассказ, написанный классом за семестр, и на окружном конкурсе школу Элиса будут представлять именно эти два сочинения.

— Вы не назвали автора, — недовольно бормочет Абнер.

— Ах да, конечно. Это Майя. Аплодисменты Джону и Майе.

Майя старается не выглядеть чересчур довольной.

— Здорово, правда? Что мистер Бальбони выбрал нас, — радуется Джон после урока. Он зачем-то провожает Майю до ее шкафчика.

— Да, — говорит Майя. — Мне понравился твой рассказ.

Рассказ ей действительно нравился, но теперь она хочет выиграть. Первому призеру полагается подарочный сертификат «Амазона» на сто пятьдесят долларов и наградная статуэтка.

— Что ты купишь, если победишь? — спрашивает Джон.

— Точно не книги. У моего папы их предостаточно.

— Повезло тебе, — говорит Джон. — Я бы тоже хотел жить в книжном магазине.

— Я живу над ним, а не в нем, и это не такое большое счастье.

— Да ладно, не скромничай.

Он приглаживает каштановую челку.

— Мама просит узнать, не поедешь ли ты на награждение вместе с нами.

— Но нам же только сегодня сказали о конкурсе, — удивляется Майя.

— Я знаю свою маму. Она любит карпул[34]. Спроси своего папу.

— Папа захочет поехать на награждение, но, поскольку у него нет прав, нас, скорее всего, отвезет крестная или крестный. Твоя мама тоже захочет поехать. Поэтому я не уверена, что карпул нам подойдет.

Майе кажется, что она говорила не меньше получаса.

Джон улыбается ей, и от этого его челка слегка подпрыгивает.

— Ничего страшного. Подвезем тебя куда-нибудь в другой раз.

Награждение проходит в Хайаннисе. Хотя помещением служит обычный спортзал обычной школы (запах мячей до сих пор ощущается в воздухе) и церемония еще не началась, люди говорят шепотом, как в церкви. Все ждут чего-то творческого и важного.

Из сорока сочинений, представляющих двадцать школ, вслух будет прочитано всего три. Майя для пробы читала свой рассказ Джону Фенесу. Он посоветовал ей глубже дышать и не торопиться. Майя тренировалась, но дышать и читать вовсе не так просто, как может показаться. Джон тоже читал ей свой рассказ. Она посоветовала ему говорить обычным голосом, а не подражать дикторам новостей. «Тебе же нравится», — сказал ей на это Джон. Теперь он все время разговаривает с ней казенным голосом. Это раздражает.

Мистер Бальбони беседует с женщиной, которая может быть только учительницей из другой школы. Майя определяет это по одежде (платье в цветочек и бежевый кардиган с вышитыми на нем снежинками) и рвению, с которым женщина кивает в ответ на любую реплику мистера Бальбони. На мистере Бальбони, конечно же, его неизменные кожаные штаны и, по торжественному случаю, кожаный пиджак — одним словом, кожаный костюм. Майя хочет познакомить его с отцом, чтобы Эй Джей послушал, как учитель ее хвалит. С другой стороны, она не уверена в Эй Джее. В прошлом месяце учительница по английскому миссис Смайт заглянула к ним в магазин, и Майя имела неосторожность подвести ее к отцу. Когда Эй Джей сунул учительнице какую-то книгу со словами: «Вам понравится этот роман. Он изысканно эротичен», — Майе захотелось умереть.

Эй Джей в галстуке, а Майя в джинсах. Она собиралась надеть платье, которое выбрала для нее Амелия, но потом решила, что оно чересчур торжественное. Еще подумают, что для нее на конкурсе свет клином сошелся. Амелия на этой неделе в Провиденсе и должна встретиться с ними на месте, но похоже, что она опоздает. Майя знает, что Амелия расстроится из-за платья.

На сцене постукивают указкой. Учительница в кофте со снежинками приветствует гостей и участников на окружном конкурсе короткого рассказа для школьников старших классов. Она хвалит сочинения, говоря, что в этом году они как никогда разнообразны и трогательны. Она утверждает, что любит свою работу, и ей хотелось бы, чтобы победить могли все, а затем называет первого финалиста.

Джон Фенес, конечно же, попадает в тройку. Майя откидывается на спинку кресла и слушает. Его рассказ даже лучше, чем ей помнилось. Ей нравится, как он сравнивает бабушкины руки с папиросной бумагой. Майя смотрит на реакцию Эй Джея. По взгляду, устремленному куда-то вдаль, она понимает, что отцу скучно.

Второе сочинение читает Вирджиния Ким из школы Блэкхарта. «Путешествие» посвящено китайскому ребенку, который попал в американскую семью. Эй Джей пару раз кивает. Майя видит, что этот рассказ нравится ему больше «Бабушкиных рук».

Майя начинает волноваться, что ее вообще не отметят. Она рада, что надела джинсы. Оглядываясь в поисках ближайшего выхода, она видит на пороге зала Амелию. Та поднимает большой палец.

— Платье. Что с платьем? — одними губами спрашивает Амелия.

Майя пожимает плечами и отворачивается, чтобы дослушать «Путешествие». Вирджиния Ким одета в черное бархатное платье с белым воротничком «Питер Пэн». Она читает очень тихо, временами почти шепчет, как будто хочет, чтобы аудитория льнула к ней, напрягая слух.

К сожалению, «Путешествие» бесконечно. Оно в пять раз длиннее «Бабушкиных рук», и спустя какое-то время Майя перестает слушать. Ей кажется, что быстрее было бы долететь до Китая.

Даже если «Прогулка по пляжу» не попадет в тройку лучших, на банкете будут футболки и сладости. Но что толку оставаться на банкет, когда ты даже в финал не прошел?

Если она пройдет в финал, то не будет убиваться из-за того, что не победила.

Если победит Джон Фенес, она постарается его не возненавидеть.

Если победит «Прогулка по пляжу», можно даже пожертвовать сертификат на благотворительность. Скажем, на нужды неимущих детей или сирот.

Если она проиграет, ничего страшного. Она писала этот рассказ не ради приза и даже не ради того, чтобы выполнить школьное задание. Если бы она хотела выполнить задание, она бы написала о Хмуре. По творческой письменной речи ставят зачет/незачет.

Объявляют третьего финалиста, и Майя хватает Эй Джея за руку.

Хорошо ловится рыбка-бананка. 1948 / Дж. Д. Сэлинджер

Если нечто повсеместно и вполне заслуженно признаётся хорошим, это еще не повод его не любить. (Ремарка: На это предложение ушло полдня. Моему мозгу никак не давалось сочетание «повсеместно и вполне заслуженно».)

«Прогулка по пляжу», твое сочинение для окружного конкурса короткого рассказа, чем-то напоминает мне историю Сэлинджера. Я пишу об этом, потому что считаю, что ты должна была победить. Работа, занявшая первое место (кажется, она называлась «Бабушкины руки»), гораздо проще твоей в техническом, сюжетно-тематическом плане и явно беднее по эмоциональному наполнению. Не унывай, Майя. Поверь человеку, который продает книги: награды порой влияют на популярность, но по ним редко можно судить о качестве.

Э. Дж. Ф.

P. S. Главное, что в твоем рассказе ощущается участие, сопереживание. Почему люди делают то, что делают? Это отличительная черта настоящей литературы.

P. P. S. Единственное, я бы посоветовал упомянуть о плавании немного раньше.

P. P. P. S. И не расшифровывать читателям, что такое MBTA-карта. Они догадаются.

Прогулка по пляжу

Майя Тамерлан Фикри

учитель: Эдвард Бальбони, школа г. Элис

9 класс

Мэри опаздывает. Она живет в отдельной комнате, но ванная у них одна на шестерых, и там постоянно кто-то есть. Когда она возвращается из ванной, няня сидит у нее на кровати.

— Мэри, я уже пять минут тебя жду.

— Прости, — говорит Мэри. — Я хотела принять душ, но никак не могла пробиться.

— Сейчас одиннадцать, — говорит няня. — У тебя оплачено до полудня, а мне в 12:15 надо быть в другом месте. Так что постарайся не опаздывать.

Мэри благодарит няню и целует ребенка в макушку.

— Будь умницей, — говорит она.

Мэри бежит по университетскому двору к зданию факультета английского языка и литературы. Бегом поднимается по ступенькам. Когда она подбегает к кабинету, преподаватель уже уходит.

— Мэри. Я чуть не ушла. Не думала, что вы появитесь. Проходите.

Мэри заходит в кабинет.

— Мэри, — говорит преподаватель. — Раньше вы были круглой отличницей, а теперь у вас двойки по всем предметам.

— Извините, — говорит Мэри. — Я постараюсь исправиться.

— У вас что-то случилось? — спрашивает преподаватель. — Вы были одной из лучших наших студенток.

— Нет, — закусив губу, отвечает Мэри.

— Поймите, это не шутки. Вам платят стипендию, но когда я сообщу администрации о вашей успеваемости, ее наверняка снимут или на какое-то время отстранят вас от занятий.

— Прошу вас, не делайте этого! — умоляет Мэри. — Мне некуда идти. Я живу на одну стипендию.

— Это ради вашего же блага, Мэри. Поезжайте домой и разберитесь в себе. Через пару недель Рождество. Родители поймут.

Мэри возвращается в общежитие на пятнадцать минут позже, чем обещала. Няня встречает ее хмурым взглядом.

— Мэри, — говорит няня, — ты опять опоздала! Когда ты опаздываешь, я не могу вовремя попасть туда, куда мне надо. Извини. Ребенок у тебя замечательный, но я больше не могу с ним сидеть.

Мэри забирает у нее ребенка.

— Ладно, — говорит она.

— И еще, — добавляет няня, — ты не заплатила мне за последние три раза. По десять долларов в час, всего получается тридцать долларов.

— Можно в следующий раз? — спрашивает Майя. — Я хотела на обратном пути снять деньги в банкомате, но не успела.

Няня кривится.

— Просто положи их в конверт с моим именем и оставь у меня в комнате. Желательно до Рождества. Мне еще подарки покупать.

Мэри соглашается.

— Пока, малышка, — говорит няня. — Веселого Рождества.

Малышка гулит.

— Какие у вас планы на праздники? — спрашивает няня.

— Наверное, погостим у моей мамы. Она живет в Гринвиче, штат Коннектикут. На Рождество она всегда наряжает большую елку и готовит восхитительный ужин. Подозреваю, что в этом году она завалит нас с Мирой подарками.

— Звучит здорово, — говорит няня.

Мэри вешает на грудь слинг и вместе с дочкой идет в банк. Она проверяет баланс кредитки. На счету $75,17. Она снимает сорок долларов и возвращается в общежитие, чтобы переодеться.

Тридцать долларов уходят в конверт с именем няни. Мэри спускается в метро, пополняет карту Транспортного управления залива Массачусетс (MBTA) и едет до конечной. Район здесь похуже, чем на станции, где расположен колледж.

Дальше Мэри идет пешком. Она останавливается у обветшалого дома, огороженного с улицы проволочной сеткой. Двор стережет цепная собака. Она лает на девочку, и та начинает плакать.

— Не бойся, милая, — говорит Мэри. — Собака до тебя не достанет.

Они заходят в дом. Там очень грязно и на каждом шагу дети разных возрастов. Дети тоже грязные. И шумные. Среди них есть инвалиды.

— Привет, Мэри, — говорит девочка в инвалидной коляске. — Что ты здесь делаешь?

— Пришла повидать маму, — отвечает Мэри.

— Она наверху. Ей нездоровится.

— Спасибо.

— Это твой ребенок, Мэри? — спрашивает девочка-инвалид.

— Нет, — закусывает губу Мэри. — Приглядываю за дочкой подруги.

— Как Гарвард?

— Отлично, — отвечает Мэри.

— Наверное, одни пятерки получаешь.

Мэри пожимает плечами.

— Ты такая скромная, Мэри. По-прежнему выступаешь за сборную по плаванию?

И снова Мэри пожимает плечами. Она поднимается к маме.

Мама — обрюзгшая белая женщина. Мэри — худенькая черная девушка. Мама не может быть биологической матерью Мэри.

— Привет, мама, — говорит Мэри. — С наступающим.

Мэри целует толстую женщину в щеку.

— Привет, Мэри. Мисс Лига Плюща. Вот уж не ожидала! Решила проведать приемную семью?

— Да.

— Это твой ребенок? — спрашивает мама.

Мэри вздыхает:

— Да.

— Ай-ай-ай, — качает головой мама. — Такая умная девочка и таких дров наломала. Разве я не говорила, что сексом заниматься нельзя? Разве не предупреждала, что надо предохраняться?

— Да, мама. — Мэри кусает губы. — Ничего, если мы с ребенком немного поживем у вас? Я решила сделать в учебе перерыв и разобраться с тем, что происходит в моей жизни. Вы бы мне очень помогли.

— Ах, Мэри. Я бы и рада помочь, но дом переполнен. Мне негде тебя поселить. Ты слишком взрослая, чтобы штат Массачусетс платил на тебя пособие.

— Мне больше некуда идти, мама.

— По-моему, у тебя один выход — идти к отцу ребенка.

Мэри качает головой.

— Я не настолько хорошо его знаю.

— Тогда надо писать отказ.

Мэри опять качает головой.

— Этого я тоже сделать не могу.

Мэри возвращается в общежитие и собирает сумку для ребенка. Она кладет туда плюшевого Элмо. В комнату к Мэри заходит соседка по этажу.

— Куда это ты собралась, Мэри?

Мэри весело улыбается.

— Решила погулять по пляжу, — отвечает она. — Малышка любит пляж.

— А не холодно?

— Да нет, — говорит Мэри. — Оденемся потеплее. Зимой на пляже здорово.

Девушка пожимает плечами.

— Наверное.

— Когда я была маленькой, мы с папой постоянно ходили на пляж.

Мэри заносит к няне в комнату конверт. На остановке она пополняет MBTA-карту, чтобы хватило на поезд и паром до острова Элис.

— На ребенка билет не нужен, — говорит билетер.

— Хорошо, — отвечает Мэри.

Книжный магазин острова Элис попадается ей на глаза первым. Она заходит внутрь, чтобы погреться. На кассе мужчина в кедах фирмы «Converse». У него сердитый вид.

В магазине играет рождественская музыка, песня «Have Yourself a Merry Little Christmas».

— Эта песня тоску нагоняет, — говорит кто-то из покупателей. — В жизни не слышал более грустной песни. Зачем писать такое к Рождеству?

— Я ищу что-нибудь почитать, — говорит Мэри.

Сердитый мужчина становится чуть добрее.

— Какие книги вам нравятся?

— О, всякие, а больше всего те, в которых герою приходится тяжело, но в конце он выходит победителем. Я знаю, в жизни по-другому. Поэтому, наверное, и люблю такие книги.

Продавец говорит, что у него есть отличный вариант, но, когда он возвращается, Мэри уже нет в магазине.

— Мисс?

Он оставляет книгу на кассе, на случай если Мэри решит вернуться.

Мэри на пляже, но ребенка с ней нет.

Когда-то она серьезно занималась плаванием. В старших классах даже выигрывала чемпионаты штата. Сегодня море штормовое и холодное, а Мэри потеряла форму.

Она заходит в воду, проплывает мимо маяка и больше не возвращается.

КОНЕЦ

— Поздравляю, — говорит Майя Джону Фенесу на банкете. В руке она сжимает свернутую трубочкой футболку. У Амелии ее диплом: третье место.

Джон пожимает плечами, и его челка пружинит.

— Я думал, выиграешь ты, но все равно круто, что оба рассказа от нашей школы прошли в финал.

— Возможно, мистер Бальбони — хороший учитель.

— Хочешь, поделим мой приз пополам? — предлагает Джон.

Майя качает головой. Так она не хочет.

— Что бы ты купила?

— Я собиралась пожертвовать сертификат. В пользу неимущих детей.

— Серьезно? — включает диктора Джон.

— Мой папа вообще не одобряет покупок по интернету.

— Ты ведь на меня не злишься?

— Нет. Я за тебя рада, поганец ты эдакий!

Майя толкает его в плечо.

— Ай.

— Ладно, увидимся. Нам еще на автомобильный паром до Элиса надо успеть.

— Нам тоже, — говорит Джон. — Времени еще уйма.

— У папы дела в магазине.

— До встречи в школе, — снова переходит на дикторский голос Джон.

По дороге домой Амелия поздравляет Майю с призовым местом и хвалит ее рассказ, а Эй Джей молчит.

Майя думает, что разочаровала его, но перед самым выходом из машины он говорит:

— Судейство на таких конкурсах никогда не бывает справедливым. Человеку нравится то, что ему нравится, и в этом вся прелесть и весь ужас. Здесь решают личные предпочтения и конкретный набор людей. К примеру, двое из трех финалистов были девочками, и это могло склонить чашу весов в сторону мальчика. Или же у одного из членов жюри на прошлой неделе умерла бабушка, и поэтому рассказ Фенеса особенно его впечатлил. Тут не угадаешь. Но одно я могу сказать с уверенностью: «Прогулка по пляжу» Майи Тамерлан Фикри — работа настоящего писателя.

Майя думает, что отец ее обнимет, но тот пожимает ей руку, как поступил бы по отношению к коллеге — или, быть может, приехавшему на чтения автору.

Ей приходит в голову строчка: «В день, когда отец пожал мне руку, я поняла, что я писатель».

Перед самым началом школьных каникул Эй Джей и Амелия находят дом. Он далеко от берега и в десяти минутах ходьбы от магазина. Несмотря на четыре спальни, две ванные комнаты и планировку, позволяющую юному писателю спокойно работать, домом мечты его не назовешь. Предыдущая владелица умерла здесь — она не бросала дом, но и делать в нем последние лет пятьдесят ничего не хотела. Потолки низкие; в нескольких местах нужно переклеивать обои; фундамент шаткий. Эй Джей называет его «домом через десять лет», имея в виду, что через десять лет он может стать пригодным для жизни. Амелия называет его «проектом» и немедленно приступает к его осуществлению. Майя, недавно осилившая трилогию «Властелин колец», называет его «Бэг Энд», потому что «его для хоббитов строили, не иначе».

Эй Джей целует Майю в лоб. Он счастлив, что у него растет такая восхитительная книжница.

Сердце-обличитель. 1843 / Э. А. По

Правда!

Майя, ты, может быть, не знаешь об этом, но до Амелии у меня была другая жена, и до того как открыть книжный магазин, я занимался другим делом. Когда-то я был мужем женщины по имени Николь Эванс. Я очень ее любил. Она погибла в автокатастрофе, и после этого я тоже очень долго не жил. До тех пор, наверное, пока не нашел тебя.

Мы с Николь познакомились в колледже и поженились на каникулах перед поступлением в аспирантуру. Она хотела писать стихи, но вместо этого в муках добывала ученую степень. Ее темой были поэтессы двадцатого столетия (Адриенна Рич, Марианна Мур, Элизабет Бишоп; о, как она ненавидела Сильвию Плат!). У меня полным ходом шла работа над диссертацией по американской литературе. Я должен был писать об изображении болезни в произведениях А. Э. По. Эта тема никогда меня особенно не привлекала, а со временем окончательно опротивела. Ник сказала, что жить литературой можно лучше, счастливее.

— Неужели? — кисло улыбнулся я.

— Да. Можно открыть книжный магазин, — предложила она.

— Это уже интересно, — отозвался я.

— Ты знал, что в моем родном городе его нет?

— Серьезно? По Элису не скажешь.

— Да, — сказала она. — Город без книжного магазина — это не город.

Мы бросили аспирантуру, переехали на Элис и на сбережения Ник открыли магазин, который потом стал называться «Остров».

Стоит ли говорить, что мы понятия не имели, во что ввязываемся?

После смерти Ник я часто задумывался, как сложилась бы моя судьба, допиши я ту диссертацию.

Но я отвлекаюсь.

Бытует мнение, что это лучший рассказ А. Э. По. Если тебе когда-нибудь захочется больше узнать о том, чем твой папа занимался в прошлой жизни, в коробке «Однодневки» ты найдешь мои записи и двадцать пять страниц диссертации (по большей части посвященной «Сердцу-обличителю»).

Э. Дж. Ф.

— Чего не люблю, так это оборванных нитей, — говорит офицер Дуг Липман, беря четыре мини-киша с фуршетного столика, который приготовил для гостей Ламбиазе. Будучи многолетним председателем книжного клуба «Выбор шефа», Ламбиазе знает, что самое важное на заседании — это вовсе не книга, а еда и напитки.

— Офицер, — говорит Ламбиазе, — больше трех кишей нельзя, иначе на всех не хватит.

Полицейский кладет одну корзиночку обратно на поднос.

— К примеру, скрипка. Какого черта с ней случилось? Я что-то упустил? Бесценные инструменты Страдивари не растворяются в воздухе.

— Дельное замечание, — говорит Ламбиазе. — Еще?

— Знаете, что меня бесит? — говорит Кэти из отдела по расследованию убийств. — Меня бесит, когда полицейские лажают. Когда никто не удосуживается надеть перчатки, я кричу: «Олухи, вы засоряете место преступления».

— У Дивера такого не бывает, — говорит Сильвио из дежурной части.

— Всем бы им писать, как Дивер, — вздыхает Ламбиазе.

— Но еще больше, чем полицейские ляпы, меня выводит, когда все решается слишком быстро, — продолжает Кэти из убойного. — Этим даже Дивер грешит. Чтобы разобраться в деле, нужно время. Иногда годы. С наскока преступника не поймаешь.

— Молодец, Кэти.

— Кстати, мини-киши сегодня отличные.

— «Костко», — говорит Ламбиазе.

— А меня воротит от женских персонажей, — говорит Рози из пожарной охраны. — Можно подумать, что в полицию идут служить исключительно бывшие модели из семей копов. Просто тебе леди совершенство. Максимум один недостаток.

— Грызет ногти, — подхватывает убойная Кэти. — Непослушные волосы. Большой рот.

— Ох уж эти фантазии о женщине в полицейской форме, — смеется Рози.

— Не знаю, — говорит офицер Дейв. — Мне такие фантазии нравятся.

— Возможно, автор хотел показать, что дело не в скрипке? — предполагает Ламбиазе.

— А в чем же еще? — удивляется офицер Дейв.

— Возможно, дело в том, как эта скрипка портит всем жизнь? — развивает свою мысль Ламбиазе.

— Фи, — говорит Рози из пожарной охраны, опуская большой палец. — Фи-и-и.

Эй Джей наблюдает за дискуссией из-за прилавка. У него в магазине собирается около дюжины книжных клубов, но они не идут ни в какое сравнение с «Выбором шефа». Ламбиазе зовет его на помощь:

— Правильно я говорю, Эй Джей? Иногда неважно, кто украл скрипку.

— Мой опыт показывает, что большинству читателей важно, — говорит Эй Джей, — хотя лично я против неоднозначности ничего не имею.

Слово «важно» вызывает бурю ликования, в которой тонет все сказанное после.

— Предатель, — кричит Ламбиазе.

Тут под перезвон китайских колокольчиков в магазин заходит Исмей. Участники клуба возвращаются к обсуждению романа, но Ламбиазе не может отвести от нее глаз. Она одета в белое летнее платье с пышной юбкой, подчеркивающей осиную талию. Рыжие волосы, которым она опять позволила набрать длину, смягчают черты ее лица. Ламбиазе вспоминаются орхидеи, которые его бывшая жена когда-то выращивала на подоконнике.

Исмей подходит к Эй Джею и кладет на прилавок лист бумаги.

— Я наконец-то выбрала пьесу, — говорит она. — Вероятно, мне понадобится около пятидесяти экземпляров «Нашего городка».

— Классика, — отзывается Эй Джей.

Прождав много лет после смерти Дэниела Пэриша и полчаса после заседания «Выбора шефа», Ламбиазе решает, что пришло время обратиться к Эй Джею с одной просьбой.

— Не хочу садиться тебе на шею, но не мог бы ты спросить у сестры своей жены, как она отнесется, если один полицейский приятной наружности пригласит ее на свидание?

— Ты о ком?

— О себе. Приятная наружность — это, конечно, шутка. Я знаю, что до Аполлона не дотягиваю.

— Нет, кого я должен спросить? Амелия — единственный ребенок в семье.

— Я имел в виду твою бывшую свояченицу, Исмей.

— Ах, да. Исмей. — Эй Джей на пару секунд умолкает. — Исмей? Серьезно? Ее?

— Ага. Она мне всегда нравилась. Еще со школы. Не то чтобы она меня когда-нибудь замечала. Знаешь, время идет, а мы не молодеем, так что я решил попытать счастья теперь.

Эй Джей звонит Исмей.

— Ламбиазе? — переспрашивает она. — Серьезно?

— Он хороший парень, — говорит Эй Джей.

— Просто… я еще ни разу не встречалась с полицейским.

— А ты, оказывается, сноб.

— Никакой я не сноб, но мужчины в форме никогда не были в моем вкусе.

То ли дело Дэниел, думает, но не говорит Эй Джей.

— Впрочем, до добра мои вкусы меня не довели, — признает Исмей.

Несколько дней спустя они с Ламбиазе ужинают в «Эль Коразоне». Исмей заказывает жаркое из морепродуктов и говядины и джин с тоником. Она не считает нужным разыгрывать из себя утонченную леди, ибо на второе свидание особенно не рассчитывает.

— Здоровый аппетит, — комментирует Ламбиазе. — Закажу то же самое.

— Чем ты занимаешься, когда ты не коп? — спрашивает Исмей.

— По мне, наверное, не скажешь, — смущается Ламбиазе, — но я много читаю. Хотя по твоим меркам, может, и не много. Я знаю, ты преподаешь английский.

— Что ты читаешь?

— Всего по чуть-чуть. Начинал, само собой, с детективных романов. А потом Эй Джей приучил меня к другой литературе. Интеллектуальная проза — кажется, так она называется. В этих книгах мне иногда не хватает действия. Немного стыдно в этом признаваться, но мне по душе подростковое чтиво. Там и действий, и переживаний с головой. А еще я читаю все, что читает Эй Джей. Он любитель коротких рассказов…

— Знаю.

— И все, что читает Майя. Мне нравится обсуждать с ними книги. Они ведь книжные люди. Кроме того, я организовываю книжный клуб для других копов. Может, замечала когда-нибудь объявления о заседаниях «Выбора шефа»?

Исмей качает головой.

— Прости, если я слишком много говорю. Это, наверное, от нервов.

— Все в порядке. — Исмей отпивает из бокала. — А книг Дэниела ты, случайно, не читал?

— Читал одну. Самую первую.

— Понравилось?

— Не мое, но написано очень здорово.

Исмей кивает.

— Скучаешь по мужу? — спрашивает Ламбиазе.

— Я бы не сказала, — немного помолчав, отвечает она. — Разве что по его чувству юмора. Лучшим в Дэниеле были его книги. Наверное, когда мне будет особенно тоскливо, я просто возьму их и почитаю. Но пока такого желания не возникало, — со слабой улыбкой добавляет она.

— Тогда что ты читаешь?

— Пьесы, иногда стихи. Кроме того, мы каждый год проходим в школе «Тэсс из рода д’Эрбервиллей», «Джонни взял ружьё», «Прощай, оружие!», «Молитву об Оуэне Мини». Иногда я включаю в программу «Грозовой перевал», «Сайлес Марнер», «Их глаза видели Бога» или «Я захватываю замок». Эти книги мне как старые друзья. Но когда я выбираю что-то новое, что-то лично для себя, меня привлекает образ женщины, живущей где-то далеко. В Индии. Или Бангкоке. Она может уйти от мужа. Или вообще не выходить замуж, справедливо полагая, что семейная жизнь не для нее. Мне нравится, когда у нее много любовников. Нравится, когда она носит шляпки, чтобы солнце не жгло ее светлую кожу. Нравится, когда в ее жизни много путешествий и приключений. Я с удовольствием читаю описания гостиниц и чемоданов с ярлыками. Люблю описания еды, одежды и украшений. Немного романтики, но без фанатизма. И чтобы было атмосферно. Никаких мобильных телефонов. Никаких социальных сетей. Вообще никакого интернета. Лучше всего, если действие происходит в 1920-х или 1940-х годах. Не помешает какая-нибудь война, но только фоном. Без кровопролития. Секс приветствуется, если описания не слишком натуралистические. А вот детей не надо. Они часто портят мне все удовольствие от книги.

— У меня их нет, — говорит Ламбиазе.

— В жизни я против детей не возражаю, но читать о них не люблю. Мне все равно, счастливая развязка или грустная, лишь бы заслуженная. Героиня может с одинаковым успехом остепениться и открыть свой маленький бизнес или утопиться в океане. Наконец, очень важна красивая обложка. Даже самое гениальное содержание не заставит меня взять в руки уродливую вещь. Наверное, я пустой человек.

— Ты чертовски привлекательная женщина, — говорит Ламбиазе.

— Я заурядная, — говорит она.

— Ничего подобного.

— Не стоит ухаживать за человеком просто потому, что он хорошо выглядит. Я постоянно твержу об этом своим ученикам.

— И это говорит женщина, которая не читает книг в уродливых обложках.

— Я просто предупреждаю. Что, если я плохая книга в хорошем переплете?

— Мне такие уже попадались, — вздыхает Ламбиазе.

— Например?

— Моя первая жена. Красивая, но злая.

— И ты решил еще раз наступить на те же грабли?

— Нет. К твоей книге я присматриваюсь не первый год. Я прочел аннотацию и цитаты на обратной стороне обложки. Чуткая учительница. Крестная мать. Уважаемый член общества. Заботится о муже и дочери сестры. Замуж вышла неудачно и, по-видимому, слишком рано. Но старалась как могла.

— Поверхностно, — говорит Исмей.

— Но достаточно, чтобы захотелось читать дальше, — улыбается Ламбиазе. — Закажем десерт?

— Я очень давно не занималась сексом, — говорит Исмей, когда они едут к ней домой.

— Понятно, — отзывается Ламбиазе.

— Я думаю, нам стоит заняться сексом, — уточняет она. — То есть если ты хочешь.

— Хочу, — говорит Ламбиазе. — Но только если ты пойдешь со мной на второе свидание. Не хочу быть на разогреве у того парня, которому ты достанешься.

Исмей смеется и ведет его в спальню. Она раздевается при свете. Пускай видит, что такое пятидесятиоднолетняя женщина.

Ламбиазе тихонько присвистывает.

— Очень мило, но ты не видел меня раньше, — говорит Исмей. — Шрамы, конечно, нельзя не заметить.

Один из них тянется от колена до бедра. Ламбиазе проводит по нему большим пальцем: точно шов на кукле.

— Да, я их вижу, но они ничего не портят.

Ее нога была сломана в пятнадцати местах, а вертлужную впадину правого бедра пришлось заменить на искусственную, но в остальном она легко отделалась. Единственный раз в жизни Дэниел принял удар на себя.

— Болит? — спрашивает Ламбиазе. — Мне нужно быть осторожным?

Она качает головой и говорит, чтобы он раздевался.

Утром Исмей просыпается первой.

— Пойду приготовлю тебе завтрак, — говорит она. Ламбиазе заспанно кивает, и она целует его в бритую голову.

— Ты бреешься, потому что лысеешь или потому что тебе нравится стиль?

— И то и другое, — отвечает Ламбиазе.

Исмей кладет на постель чистое полотенце и выходит из комнаты. Ламбиазе не торопится. Он открывает ящик ее ночного столика и проводит беглый осмотр. В ящике лежат дорогие на вид лосьоны, которые пахнут как Исмей. Ламбиазе выдавливает каплю себе на руки. Он открывает ее шкаф. Ее одежда изящна: шелковые платья, выглаженные хлопковые блузки, шерстяные юбки-карандаши и кардиганы из тончайшего кашемира. Все вещи выдержаны в элегантных бежевых и серых тонах, и их состояние безупречно. Ламбиазе заглядывает на верхнюю полку шкафа, где по оригинальным коробкам аккуратно разложена обувь Исмей. В глубине, на одной из коробок, он замечает розовый детский рюкзачок.

Наметанный глаз полицейского сразу выделяет его как неуместный, подозрительный предмет. Ламбиазе понимает, что не должен этого делать, но все-таки снимает рюкзак с полки. Внутри он находит пенал с цветными карандашами и пару раскрасок. Он берет раскраску. Через всю первую страницу написано слово «МАЙЯ». За раскраской обнаруживается еще одна книга. Тоненькая, почти брошюра. Ламбиазе смотрит на обложку:

ТАМЕРЛАН И ДРУГИЕ СТИХОТВОРЕНИЯ БОСТОНЕЦ

Обложка исполосована цветными карандашами.

Ламбиазе не знает, что думать.

Тумблер в мозгу переключается на режим «полицейский», и формулируются следующие вопросы:

1) Это украденный «Тамерлан» Эй Джея? 2) Как «Тамерлан» попал к Исмей? 3) Кто и зачем обрисовал обложку цветными карандашами? Майя? 4) Почему «Тамерлан» оказался в рюкзаке, подписанном именем Майи?

Ламбиазе хочет бежать вниз и требовать от Исмей объяснений, но что-то его удерживает.

Он еще несколько секунд разглядывает старинное издание.

Из кухни пахнет оладьями. Ламбиазе представляет, как Исмей их жарит. На ней, наверное, белый фартук и шелковая ночная рубашка. А может, один только фартук. Было бы восхитительно. Они могли бы снова заняться сексом. Только не на кухонном столе. Заниматься сексом на кухонном столе неудобно, как бы эротично это ни выглядело в кино. Лучше на диване. Или вернуться наверх. У Исмей такой мягкий матрас, а плотность плетения ее постельного белья, должно быть, измеряется в тысячах нитей.

Ламбиазе считает себя хорошим копом. Он знает, что должен спуститься и придумать причину, почему ему надо срочно уйти.

Но что это за звук? Неужели Исмей готовит ему апельсиновый сок? Еще и сироп растапливает?

Книга испорчена.

И украли ее много лет назад. Уже больше десяти. Эй Джей женился и счастлив. Майя ни в чем не нуждается. Исмей столько выстрадала.

Не говоря уже о том, что она ему очень нравится. И вообще, это не его дело. Ламбиазе кладет книгу обратно в рюкзак и возвращает рюкзак туда, где его нашел.

Ламбиазе считает, что с возрастом копы становятся либо строже, либо мягче. В молодости он легче осуждал людей. Но опыт научил его, что в жизни бывает всякое, и если человек что-то делает, у него обычно есть на то причины.

Ламбиазе спускается на кухню и садится за стол. У Исмей он круглый, а скатерть, которой он застелен, ослепительно белая.

— Пахнет великолепно, — говорит он.

— Приятно, когда есть для кого готовить. Ты так долго не спускался, — говорит Исмей, наливая ему стакан свежевыжатого апельсинового сока. Ее фартук бирюзового цвета, а под ним черный спортивный костюм.

— Слушай, — говорит Ламбиазе, — а ты, случайно, не читала Майин короткий рассказ? Тот, что попал на конкурс? Я был уверен, что малышка всех порвет.

— Еще нет, — отвечает Исмей.

— Майя фактически описала последний день своей матери. Таким, как она его представляет.

— Девочка умна не по годам, — говорит Исмей.

— Мне всегда было интересно, почему Майина мать выбрала Элис.

Исмей переворачивает одну оладью, потом другую.

— Кто знает? Чужая душа потемки.

Утюжок. 2005 / Эйми Бендер

Между прочим, все новое не хуже всего старого.

У родителей, головы которых сделаны из тыкв, появляется ребенок с головой из утюга. По причинам, которые представляются мне совершенно очевидными, я много думаю об этом рассказе в последнее время.

Э. Дж. Ф.

P. S. А еще мне часто приходит на ум «Пуля в мозге» Тобиаса Вулфа. Ее тоже можешь как-нибудь почитать.

На Рождество приезжает мать Эй Джея, абсолютно не похожая на сына. Паула — миниатюрная белая женщина с длинными седыми волосами, не стрижеными все десять лет, что она на пенсии. После ухода из компьютерной компании она большую часть времени проводит в Аризоне. Она рисует на камнях и делает из них украшения. Она учит местных жителей грамоте. Она спасает сибирских хаски. Она старается каждую неделю ужинать в новом ресторане. Она встречается много с кем и не видит в этом ничего сверхъестественного. Ей семьдесят, и она считает, что если не пробовать в жизни ничего нового, проще сразу умереть. Появившись на пороге с тремя одинаковыми коробками, Паула уверяет, что вовсе не из лености мысли выбрала для всех троих одинаковые подарки.

— Я подумала, что это принесет радость и пользу всем членам семьи, — говорит она.

Еще не раскрыв упаковку, Майя уже знает, что внутри.

Она видела их в школе. Сейчас такие есть почти у всех, но папе они не нравятся. Майя замедляет движения рук, чтобы подумать, какая реакция меньше всего обидит бабушку и папу.

— Электронная книга! Давно такую хотела. — Она бросает быстрый взгляд на отца. Тот кивает, но его бровь немного подергивается. — Спасибо, ба.

Майя целует бабушку в щеку.

— Спасибо, мама Фикри, — говорит Амелия. У нее уже есть одна «читалка» для работы, но об этом никто не знает.

Увидев подарки жены и дочки, Эй Джей решает не открывать свой. Если упаковка останется целой, его еще можно будет кому-то отдать.

— Спасибо, мама, — говорит Эй Джей и прикусывает язык.

— Какой-то у тебя кислый вид, Эй Джей, — замечает Паула.

— Неправда, — отнекивается Эй Джей.

— Надо шагать в ногу со временем, — продолжает его мать.

— Зачем? Что хорошего в этом времени?

Эй Джей часто думает, что время по чуть-чуть, по кусочку, как сало с мяса, срезает с жизни все лучшее, что в ней есть. Сначала в магазинах перестали продавать музыку, потом фильмы, потом газеты и журналы, а теперь даже крупные сети книжных магазинов исчезают одна за другой. По мнению Эй Джея, хуже мира, в котором есть крупные книжные сети, может быть только мир, в котором НЕТ крупных книжных сетей. По крайней мере, в этих гигантах продают книги, а не медицинские препараты и не бревна! По крайней мере, кто-то из людей, работающих в этих магазинах, имеет научную степень по литературе и знает, как читать и выбирать книги для других! По крайней мере, большие магазины могут продать десять тысяч единиц издательского шлака, чтобы «Остров» продал сто единиц интеллектуальной прозы!

— Самый простой способ постареть — это игнорировать технический прогресс, Эй Джей.

Двадцать пять лет в компьютерной сфере не принесли его матери ничего, кроме достойной пенсии и этого тезиса, ехидничает про себя Эй Джей.

Глубокий вдох, большой глоток воды, еще вдох. Мозгу Эй Джея становится тесно в черепе. Его мать редко приезжает, и он не хочет портить ей настроение.

— Пап, ты немного покраснел, — говорит Майя.

— Тебе нехорошо, Эй Джей? — спрашивает Паула.

Он упирается кулаком в кофейный стол.

— Мама, ты хоть понимаешь, что эта адская машинка не только поставит жирный крест на моем бизнесе, но и, что еще хуже, приведет в глубокий упадок многовековую литературную культуру? — спрашивает он.

— Ты сгущаешь краски, — говорит Амелия, — успокойся.

— Почему я должен успокаиваться? Мне не нравится подарок. Мне не нравится эта штука, и я совершенно не рад тому, что теперь у меня в доме их целых три. Было бы меньше вреда, если бы ты купила моей дочери курительную трубку.

Майя хихикает.

У матери Эй Джея такой вид, будто она вот-вот расплачется.

— Я не хотела никого расстраивать.

— Все в порядке, — говорит Амелия. — Подарки замечательные. Мы любим читать, и я уверена, что они нам очень пригодятся. А Эй Джей в самом деле сгущает краски.

— Прости, Эй Джей, — говорит Паула. — Я не знала, что для тебя это такая больная тема.

— Спросила бы!

— Замолчи, Эй Джей. А вы, мама Фикри, перестаньте извиняться, — говорит Амелия. — Это идеальный подарок для читающей семьи. Многие книжные магазины ищут способы продавать электронные книги вместе с бумажными. Эй Джей просто не хочет…

— Ты же знаешь, что это бред, Эми! — перебивает ее Эй Джей.

— Зачем так грубить? — отзывается Амелия. — Нельзя прятать голову в песок и делать вид, что электронных книг не существует. Проблемы так не решают.

— Мне кажется, или у нас дымом воняет? — спрашивает Майя.

Через секунду срабатывает пожарная сигнализация.

— Черт! — хватается за голову Амелия. — Грудинка!

Она бежит на кухню, Эй Джей следом.

— Я выставила таймер на телефоне, но он не сработал.

— Я отключил на нем звук, чтобы он не портил Рождество! — говорит Эй Джей.

— Что? Прекрати хозяйничать у меня в телефоне!

— Почему ты не пользуешься таймером, который встроен в духовку?

— Потому что Я ЕМУ НЕ ДОВЕРЯЮ! Нашей печке уже сто лет, как и всему остальному в этом доме, если ты не замечал! — кричит Амелия, вынимая пылающую грудинку из духовки.

Поскольку грудинка испорчена, рождественский ужин состоит из одних салатов и закусок.

— Я считаю, что главное на столе — это салаты, — говорит мать Эй Джея.

— Согласна, — кивает Майя.

— Ими не наешься, — бурчит Эй Джей. — Одна трава.

Его мучает головная боль, но он не идет с ней ни на какие компромиссы и стакан за стаканом пьет красное вино.

— Пожалуйста, кто-нибудь, попросите Эй Джея передать вино, — говорит Амелия. — И заодно намекните ему, что некультурно прибирать к рукам бутылку.

— Как дитё малое, ей-богу, — говорит Эй Джей, наливая жене вина.

— Не терпится ее включить, — шепчет Майя приунывшей бабушке, — но лучше дождусь, пока все пойдут спать. — Она косится на Эй Джея. — Сама понимаешь.

— По-моему, это отличная идея, — шепчет в ответ Паула.

Ночью, в постели, Эй Джей продолжает разговор об электронных книгах.

— Знаешь, в чем главная проблема этой штуковины?

— Полагаю, ты мне сейчас объяснишь, — отзывается Амелия, не отрывая глаз от бумажной книги.

— Все думают, что у них хороший вкус, но на самом деле у большинства его нет. Я бы сказал, что у большинства людей отвратительный вкус. Предоставленные сами себе — и этому чуду техники — они читают муть и даже не замечают разницы.

— Знаешь, в чем плюс электронной книги? — спрашивает Амелия.

— Не знаю, мадам Светлая Сторона, — говорит Эй Джей. — И знать не хочу.

— Так вот, не называя имен, для тех из нас, у мужей которых развивается близорукость. Для тех из нас, мужья которых быстро приближаются к среднему возрасту и теряют зрение. Для тех из нас, кого судьба наградила мужьями-истеричками…

— Ближе к делу, Эми!

— Электронная книга позволяет этим несчастным увеличивать шрифт.

Эй Джей молчит.

Амелия откладывает книгу, готовя для мужа самодовольную улыбку, но, повернувшись к нему, видит, что у него стеклянные глаза. Очередной приступ. Приступы Эй Джея беспокоят Амелию, хотя она повторяет себе, что волноваться не надо.

Через полторы минуты Эй Джей оживает.

— Я всегда был немного близоруким, — говорит он. — Средний возраст тут ни при чем.

Амелия бумажным платком вытирает у него со рта слюну.

— Господи, я опять отключился? — спрашивает он.

— Да.

Эй Джей забирает у Амелии платок. Он не из тех мужчин, которым приятная подобная забота.

— На сколько?

— Секунд на девяносто, где-то так, — говорит Амелия и, немного помолчав, добавляет: — Это долго или нормально?

— Пожалуй, чуть дольше обычного, но ненамного.

— Может, обследоваться?

— Нет, — говорит Эй Джей. — Ты же знаешь, у меня такое с бегства.

— С бегства? — переспрашивает Амелия.

— С детства. А я что сказал?

Эй Джей встает с кровати и идет в ванную. Амелия за ним.

— Эми, пожалуйста. Я могу хоть пару минут побыть один?

— Я не хочу, чтобы ты был один, — говорит Амелия.

— Ладно.

— Я хочу, чтобы ты пошел к врачу. Это уже третий случай после Дня благодарения.

Эй Джей качает головой.

— Эми, милая, у меня не медицинская страховка, а одно название. И доктор Роузен все равно ничего нового мне не скажет. Пойду на ежегодный осмотр в марте, как обычно.

Амелия заходит в ванную.

— Возможно, доктор Роузен пропишет новое лечение? — Она протискивается между Эй Джеем и зеркалом, упираясь пышной пятой точкой в новенький двойной умывальник, который они поставили в прошлом месяце. — Ты очень важный человек, Эй Джей.

— До президента немного не дотягиваю, — возражает он.

— Ты отец Майи, любовь моей жизни и светоч культуры в этом городе.

Эй Джей закатывает глаза и целует мадам Светлую Сторону в губы.

Рождество и Новый год проходят; мать Эй Джея благополучно уезжает обратно в Аризону; Майя возвращается в школу, а Амелия — на работу. Самое замечательное в праздниках то, что они заканчиваются, думает Эй Джей. Он любит будни. Он любит готовить завтрак по утрам. Он любит бегать на работу.

Эй Джей надевает беговой костюм, кое-как разминается, прижимает уши спортивной повязкой, закрепляет на спине рюкзак и готовится выходить. Он больше не живет над магазином, но его маршрут не изменился. Он бегает по тем же тропинкам, по которым бегал, когда Ник была жива, когда Майя училась ходить, когда они только начинали жить с Амелией, — только в обратном направлении.

Эй Джей бежит мимо дома Исмей, в котором та раньше жила с Дэниелом, а теперь, как это ни странно, с Ламбиазе. Место, где погиб Дэниел, тоже входит в его маршрут. Он бежит мимо бывшей школы танцев. Как же звали учительницу? Эй Джей знает, что та недавно переехала в Калифорнию, и школа пустует. Кто теперь будет учить маленьких девочек Элиса танцам? Он пробегает мимо начальной школы Майи, мимо ее средней и старшей школы. Старшая школа. У Майи есть парень. Его зовут Фенес, он писатель, и они с Майей постоянно спорят. Эй Джей решает срезать через поле и почти добегает до улицы капитана Уиггинса, когда случается приступ.

На улице минус шесть, и, очнувшись, Эй Джей видит, что рука, которой он упирается в лед, посинела.

Он встает и греет руки о куртку. На пробежках с ним такого еще не случалось.

— Мадам Оленска, — говорит он.

Доктор Роузен проводит полный осмотр. Для своего возраста Эй Джей в хорошей форме, но что-то в его взгляде смущает врача.

— Больше никаких отклонений не замечали? — спрашивает она.

— Ну… возможно, это старость, но в последнее время у меня периодически случаются вербальные заскоки.

— Заскоки?

— Ловлю себя на оговорках. В принципе, ничего особенного. Но иногда я путаю слова. Вместо «детство» говорю «бегство». А на прошлой неделе обозвал «Гроздья гнева» «Гвоздодером». Сами понимаете, для человека моей профессии это проблема. Причем сам я не замечаю ошибок. Моя жена надеется, что от этих приступов может помочь какое-нибудь лекарство.

— Афазия, — говорит врач. — Нехороший симптом.

Учитывая историю болезни Эй Джея, доктор Роузен решает направить его к бостонскому специалисту по заболеваниям мозга.

— Как поживает Молли? — спрашивает Эй Джей, чтобы сменить тему. Неприветливая девушка уже лет шесть или семь у него не работает.

— Буквально на днях ее приняли… — врач называет программу для молодых писателей, но Эй Джей не слушает. Он думает о своем мозге. Какой парадокс: о том, что вышло из строя, приходится рассуждать при помощи того, что вышло из строя. — … уверена, что напишет великий американский роман. И похоже, что виноваты в этом вы с Николь, — говорит доктор.

— Готов понести наказание, — говорит Эй Джей.

Мультиформная глиобластома.

— Произнесите, пожалуйста, по буквам, — просит Эй Джей. Он никого не взял с собой на прием. Не хотел никому говорить, пока сам не будет уверен. — Хочу потом посмотреть в «Гугле».

Эта разновидность рака настолько редкая, что онколог в Общеклинической больнице штата Массачусетс сталкивался с ней всего дважды: читал о ней научную работу и видел ее по телевизору в сериале «Анатомия страсти».

— Чем закончился случай, описанный в научной работе? — спрашивает Эй Джей.

— Смерть. Два года, — говорит онколог.

— Два хороших года?

— Я бы сказал, один неплохой год.

— А в сериале? — хватается за соломинку Эй Джей.

Онколог смеется, и его сухой смех прорезает комнату бензопилой. Обхохочешься с этим раком!

— Не думаю, что разумно строить прогнозы на основании мыльных опер, мистер Фикри.

— А все-таки?

— Кажется, пациента прооперировали, тот пожил еще пару серий, думал, что опасность миновала, сделал предложение своей девушке-врачу, схлопотал сердечный приступ, вроде бы не связанный с раком мозга, и в следующей серии умер.

— М-да.

— Моя сестра пишет для телевидения, и, по-моему, у телевизионщиков это называется трехсерийной дугой.

— Значит, жить мне осталось от трех серий до двух лет.

Онколог опять включает бензопилу.

— Вы молодец. Не теряете чувства юмора. И предположение ваше, пожалуй, близко к истине.

Врач советует немедленно оперировать.

— Немедленно?

— Ваши симптомы были замаскированы под малые припадки, мистер Фикри. Результаты сканирования показывают, что опухоль успела достаточно сильно разрастись. Я бы на вашем месте не тянул.

За операцию надо отдать почти столько же, сколько ушло на первый взнос по ипотеке. Неясно, какой процент этой суммы покроет убогая медицинская страховка мелкого бизнесмена.

— Сколько времени я выиграю, если сделаю операцию? — спрашивает Эй Джей.

— Смотря сколько мы сумеем вырезать. Если получится чистый край, то десять лет. Если не получится, то, наверное, года два. Опухоли вашего типа неприятны тем, что имеют обыкновение вырастать заново.

— В случае успешного удаления я останусь овощем?

— Зачем сразу овощем? Мы не любим подобных терминов, мистер Фикри. Но речь идет о вашей левой лобной доле. Вероятно, у вас время от времени будут проблемы с речью. Усилится афазия и так далее. Но мы не будем переступать черты, за которой человек фактически перестает быть собой. Разумеется, без врачебного вмешательства опухоль будет расти, пока полностью не уничтожит речевой центр. Похоже, это так или иначе произойдет. Вопрос только в том, когда.

Эй Джею почему-то вспоминается Пруст. Все думают, что он прочел «В поисках утраченного времени» целиком, и он никого не разубеждает, хотя на самом деле осилил только первый том. Да и то с великим трудом. И теперь ему приходит в голову: «По крайней мере, не придется дочитывать остальное».

— Мне нужно обсудить это с женой и дочерью, — говорит Эй Джей.

— Да, конечно, — отвечает онколог, — только не затягивайте.

В поезде, а потом на пароме до Элиса Эй Джей думает о том, как Майя будет учиться в колледже, а Амелия выплачивать кредит за дом, купленный меньше года назад. Шагая по улице капитана Уиггинса, он уже знает: нельзя делать операцию, если она оставит его родных и близких у разбитого корыта.

Эй Джей пока не готов к разговору с женой и дочкой, поэтому он звонит Ламбиазе, и они встречаются в баре.

— Расскажи мне хорошую историю о копе, — просит Эй Джей.

— В смысле, историю, в которой коп хороший, или интересную историю, которая связана с полицейскими?

— Какую хочешь. Мне нужно что-то занимательное, чтобы отвлечься от своих проблем.

— Да какие у тебя проблемы? Идеальная жена. Идеальный ребенок. Хорошая работа.

— Потом объясню.

Ламбиазе кивает.

— Ладно. Дай подумаю. Лет эдак пятнадцать назад жил на нашем острове мальчик. Он целый месяц не появлялся в школе. Каждый день говорил родителям, что пойдет, и каждый день прогуливал. Даже если они приводили его за руку, он улучал момент и сбегал.

— Куда?

— В том-то и весь фокус. Родители подозревают, что у него крупные неприятности. Он парень хулиганистый, и компания у него такая же: получают плохие оценки и носят висячие штаны. У родителей продуктовый ларек на пляже, так что с деньгами негусто. В общем, родители не знают, что думать, и я решаю денек посидеть у парня на хвосте. Он идет в школу, и до конца первого урока ничего особенного не происходит. Но как только звенит звонок, его как ветром сносит. Я иду следом, и в итоге мы останавливаемся у здания, в котором я до этого никогда не был. Я на перекрестке Мэйн и Паркер. Что у нас там?

— Библиотека.

— Бинго! Ты же знаешь, я в то время почти не читал. Поднимаюсь я, значит, за мальцом по лестнице и захожу в читальный зал. Парень выбирает кабинку поукромнее, в заднем ряду. Ну, думаю, сейчас наркоту достанет. Обстановка самая что ни на есть подходящая. Никто не мешает. Но угадай, что я вижу у него на столе?

— Полагаю, книги. Разве это не первое, что приходит в голову?

— У него одна толстенная книга. «Бесконечная шутка». Слышал про такую?

— У тебя уже не детектив, а фантастика какая-то получается.

— Мальчик читает «Бесконечную шутку». Говорит, что не может делать этого дома, потому что там надо присматривать за оравой младших братьев и сестер, и не может делать этого в школе, потому что его подымут на смех одноклассники. Вот и прогуливает, чтобы спокойно читать. Такая книга не терпит суеты.

«Амиго, — говорит он, — в школе для меня нет ничего. А в этой книге — все».

— Судя по твоему «амиго», мальчик испаноязычный. На Элисе много выходцев из Латинской Америки?

— Немало.

— И что ты делаешь?

— Волоку мальца обратно в школу. Директор советуется со мной, как его наказать. Я спрашиваю у пацана, сколько времени ему надо, чтобы дочитать книгу. Он говорит: «Пару недель», — и я даю рекомендацию: «В течение двух недель оставлять прогульщика после уроков».

— Выдумка чистой воды, — говорит Эй Джей. — Признайся. Проблемный подросток прогуливал школу не для того, чтобы читать «Бесконечную шутку».

— Зуб даю, Эй Джей, все так и было, — говорит Ламбиазе, но тут же фыркает. — Вид у тебя уж больно подавленный был. Хотелось приободрить.

— Спасибо. Большое тебе спасибо.

Эй Джей заказывает еще пива.

— О чем ты хотел поговорить?

— Забавно, что ты упомянул «Бесконечную шутку». Кстати, почему выбор пал именно на нее? — спрашивает Эй Джей.

— Вечно натыкаюсь на эту книгу в магазине. Она занимает много места.

Эй Джей кивает.

— Когда-то мы до хрипоты спорили о ней с одним моим другом. Он ее обожал. Я терпеть не мог. И знаешь, что самое смешное в этом споре?

— Что?

— Я так и не дочитал «Бесконечную шутку» до конца. — Эй Джей улыбается. — Она и Пруст, слава богу, останутся в моем списке неоконченных произведений. Кстати, у меня отказывает мозг. — Он вынимает из кармана листок бумаги и читает: — Мультиформная глиобластома. Она превращает тебя в овощ, и ты умираешь. По крайней мере, долго не мучаешься.

Ламбиазе ставит кружку на стол.

— Должен быть какой-то выход. Операция, например.

— Операцию делают, но она стоит миллион. И все равно это только отсрочка. Я не стану разорять Эми и Майю, чтобы прожить лишнюю пару месяцев.

Ламбиазе допивает пиво и делает бармену знак налить еще.

— Думаю, им надо дать возможность решить самим, — говорит Ламбиазе.

— Они расчувствуются, — говорит Эй Джей.

— Пускай.

— Думаю, правильнее всего будет прострелить свою тупую башку.

Ламбиазе качает головой.

— И ты поступишь так с Майей?

— По-твоему, лучше оставить ее без денег на учебу и с безмозглым отцом на шее?

Ночью в постели, когда потушены огни, Ламбиазе обнимает Исмей.

— Я люблю тебя, — говорит он. — И хочу, чтобы ты знала: какие бы проступки ты ни совершила в прошлом, я тебя не осуждаю.

— Это хорошо, — говорит Исмей, — но я почти сплю и не понимаю, о чем ты.

— Я знаю о сумке в шкафу, — шепчет Ламбиазе. — Знаю, что книга там. Как она туда попала, я не знаю и знать не хочу. Но ее нужно вернуть законному владельцу.

После долгой паузы Исмей говорит:

— Книга испорчена.

— Даже испорченный «Тамерлан» может представлять ценность, — говорит Ламбиазе. — Я заходил на сайт «Кристис». Экземпляр, который продавался последним, ушел с молотка за пятьсот шестьдесят тысяч долларов. Думаю, за поврежденную книгу можно выручить тысяч пятьдесят. А Эй Джею с Эми нужны деньги.

— Зачем?

Ламбиазе рассказывает об опухоли Эй Джея, и Исмей закрывает лицо руками.

— Предлагаю сделать так, — говорит Ламбиазе, — вытираем с книги все пальчики, запечатываем ее в конверт и возвращаем. Где она была и откуда взялась, остается за кулисами.

Исмей включает ночник.

— Давно ты об этом знаешь?

— С первой ночи в твоем доме.

— И тебя это не смущало? Почему ты меня не сдал? — спрашивает Исмей, сверкая глазами.

— Потому что это меня не касалось, Исси. Я пришел в твой дом не в качестве офицера полиции. И не имел права рыться в твоих вещах. А еще я подумал, что наверняка найдется какое-то объяснение. Ты хороший человек, Исмей, но жизнь тебя не баловала.

Исмей садится на постели. У нее дрожат руки. Она идет к шкафу и достает рюкзак.

— Я расскажу, как все было, — говорит она.

— В этом нет необходимости.

— Пожалуйста, я хочу, чтобы ты знал. Только не перебивай. Если ты меня перебьешь, я не смогу рассказать до конца.

— Ладно, Иззи, — соглашается Ламбиазе.

— Когда Мариан Уоллес пришла ко мне в первый раз, я была на шестом месяце беременности. Майе, которую она принесла с собой, было около двух. Мариан Уоллес была очень молодой, очень симпатичной и очень высокой девушкой с усталыми золотисто-карими глазами. Она сказала: «Майя — дочь Дэниела». Я не нашла ничего лучшего, чем бросить ей: «Откуда мне знать, что ты не врешь?» — хотя прекрасно видела, что она говорит правду. Я ведь не первый день знала мужа. И вкусы его знала. Дэниел изменял мне с первого дня, как мы поженились, и до этого, вероятно, тоже. Но мне нравились его книги. По крайней мере, первая. У меня было чувство, что где-то глубоко, под всеми недостатками, я найду человека, который их пишет. Я не верила, что негодяй может сочинять такие замечательные вещи. Напрасно. Дэниел на самом деле был прекрасным писателем и отвратительным человеком.

Но вешать на него всех собак было бы неправильно. Я тоже внесла свою лепту. Я накричала на Мариан Уоллес. Ей было двадцать два, но она выглядела как ребенок. «Думаешь, ты первая шлюха, которая заявляет, что родила от Дэниела?» Она все извинялась и повторяла: «Никто не будет навязывать ребенка Дэниелу Пэришу». Мариан Уоллес называла его по имени и фамилии. Она была поклонницей. Уважала его. «Никто не будет навязывать ребенка Дэниелу Пэришу. Богом клянусь, мы никогда вас больше не побеспокоим. Нам просто нужно немного денег, чтобы с чего-то начать. Сдвинуться с мертвой точки. Он говорил, что поможет, но я нигде не могу его найти».

Я не видела в этом ничего странного. Дэниел много путешествовал: выездные лекции в каком-нибудь швейцарском колледже, поездки в Лос-Анджелес, которые никогда ничего не приносили.

«Ладно, — сказала я. — Я попытаюсь поговорить с ним. Если он признает, что ты говоришь правду, — но я-то уже знала, что она не врет, Ламбиазе! — Если он признает, что ты говоришь правду, возможно, мы сможем что-нибудь сделать».

Мариан спросила, как лучше всего держать со мной связь. Я сказала, что сама ее найду.

Тем вечером мы с Дэниелом говорили по телефону. Разговор получился хороший, и я промолчала о Мариан Уоллес. Дэниел проявлял столько заботы, строил планы, как мы заживем, когда у нас самих родится ребенок. «Исмей, — говорил он, — когда появится ребенок, я стану другим человеком». Я уже слышала такие обещания. «Нет, я серьезно, — настаивал он. — Завяжу с частыми разъездами, буду сидеть дома, писать, заниматься тобой и нашей кнопкой». Дэниел умел говорить, и мне хотелось верить, что этот вечер станет переломным в моей жизни. Я решила, что сама улажу проблему с Мариан Уоллес. Найду способ от нее откупиться.

В этом городе мою семью всегда считали богаче, чем она была на самом деле. Нам с Ник достались кое-какие сбережения от родителей, но в деньгах мы никогда не купались. Она использовала свою часть, чтобы купить магазин, а я потратила свою на этот дом. Все, что осталось, быстро промотал мой муж. Если его первую книгу хорошо раскупали, то остальные пользовались куда меньшим успехом, но при нестабильном доходе у него была стабильная тяга к роскоши. Я обыкновенная школьная учительница. Мы с Дэниелом всегда выглядели богато, но жили бедно.

На тот момент моей сестры больше года не было в живых, а ее муж успешно гробил себя алкоголем. В память о Ник я иногда проведывала Эй Джея. Заходила к нему по вечерам, вытирала у него с лица рвоту и перетаскивала его на кровать. Однажды поднимаюсь к нему на чердак. Он, как обычно, в отключке. А на столе лежит «Тамерлан». Эй Джей никогда не предлагал поделиться со мной деньгами, хотя мне кажется, что это было бы справедливо. Если бы не я, он бы в жизни не попал на тот аукцион. В общем, я укладываю Эй Джея в постель, выхожу в гостиную, убираю там все и, уходя, машинально опускаю книгу себе в сумку.

Утром все ищут «Тамерлана», но меня нет в городе. Я в тот день уезжаю в Кембридж. Разыскав общежитие Мариан Уоллес, я захожу к ней в комнату и бросаю книгу ей на постель. «Можешь продать ее, — говорю я, — она стоит кучу денег». Она подозрительно смотрит на «Тамерлана» и спрашивает: «Книга ворованная?» «Нет, — отвечаю я, — она принадлежит Дэниелу, и он хочет отдать ее тебе. Отнеси ее в аукционный дом или к букинисту. Скажи, что нашла ее где-нибудь в книжной комиссионке». После этого от Мариан Уоллес долго ничего не слышно, и я начинаю думать, что проблема решена.

Исмей умолкает.

— Но это не так? — спрашивает Ламбиазе.

— Не так. Перед самым Рождеством она появляется у меня на пороге вместе с Майей и «Тамерланом». Она говорит, что обошла все аукционные дома и всех букинистов Бостона, но никто не хочет связываться с книгой, потому что у нее нет провенанса, а копы как раз наводят справки об украденном экземпляре «Тамерлана». Она достает книгу из сумки и протягивает мне. Я швыряю «Тамерлана» обратно. «Что я с ним буду делать?» Мариан Уоллес только качает головой. Книга падает на пол. Майя поднимает ее и начинает листать, но на девочку никто не обращает внимания. Огромные янтарные глаза Мариан Уоллес наполняются слезами. «Вы читали “Тамерлана”, миссис Пэриш? — спрашивает она. — Он такой грустный». Я качаю головой. «Это поэма об азиатском завоевателе, который променял любовь всей жизни, бедную крестьянскую девушку, на власть». Я закатываю глаза и говорю: «По-твоему, у нас то же самое? Ты бедная крестьянская девушка, а я злая жена, которая отнимает у тебя любовь всей жизни?»

«Нет», — отвечает она. Тут ребенок начинает плакать. Самое страшное в том, говорит Мариан, что она понимала, что делает. Дэниел приезжал в ее колледж на чтения. Ей нравилась его книга. Поэтому, когда она спала с ним, она уже знала его биографию наизусть и прекрасно отдавала себе отчет в том, что он женат. «Я наделала столько ошибок», — говорит она. «Ничем не могу помочь», — отвечаю я. Она качает головой и берет ребенка на руки. «Мы больше не будем вам мешать, — говорит она. — С наступающим».

Они уходят. Я в разобранном состоянии иду на кухню заварить себе чаю. Вернувшись в гостиную, я замечаю, что девочка оставила свой рюкзачок, и на полу рядом с ним лежит «Тамерлан». Я поднимаю книгу. «Сегодня же вечером незаметно проберусь в дом к Эй Джею и просто оставлю ее там», — думаю я. И только тут замечаю, что обложка обрисована цветными карандашами. Девочка испортила книгу! Я кладу ее в рюкзак и забрасываю на верхнюю полку шкафа. Я не очень-то стараюсь ее спрятать: надеюсь, что Дэниел найдет рюкзак и спросит меня о нем. Но он не находит. Ему все равно. Тем же вечером Эй Джей звонит мне и спрашивает, чем кормят маленьких детей. Майя у него, и я обещаю приехать.

— Через день тело Мариан Уоллес прибивает к маяку, — говорит Ламбиазе.

— Да. Я жду: может, Дэниел скажет что-нибудь, узнает девушку и заявит свои права на ребенка. Но он молчит. А я, трусиха, не решаюсь заговорить первой.

Ламбиазе обнимает ее.

— Что было, то прошло, — говорит он. — Даже если считать это преступлением…

— Это и есть преступление.

— Даже если считать это преступлением, — повторяет Ламбиазе, — никого из тех, кто о нем знал, нет в живых.

— Кроме Майи.

— У Майи все сложилось отлично.

Исмей качает головой.

— Наверное.

— Я думаю, — говорит Ламбиазе, — что, украв книгу, ты спасла Эй Джею Фикри жизнь. Вот что я думаю.

— Что ты за коп? — спрашивает Исмей.

— Я старый коп.

На следующий день, как и каждую третью среду каждого месяца, в магазине «Остров» собирается книжный клуб «Выбор шефа». Десять лет назад, когда все только начиналось, офицеры ходили на заседания, потому что «надо», но со временем им искренне полюбились эти встречи. Теперь «Выбор шефа» — самый большой книжный клуб на острове. Полицейские по-прежнему составляют его костяк, но, кроме того, приходят их жены, а иногда (если позволяет возраст) даже дети. Несколько лет назад Ламбиазе ввел правило «с оружием не входить». Ему пришлось сделать это, после того как во время особенного бурного обсуждения «Дома из песка и тумана»[35] один молодой коп наставил пистолет на другого. (Впоследствии Ламбиазе признался Эй Джею, что неудачно выбрал книгу: «Интересный полицейский персонаж, но моральная неопределенность зашкаливает. Впредь никаких отступлений от легкой жанровой прозы».) Если не считать этого инцидента, члены клуба обходятся без насилия. Его вполне достаточно в книгах, которые они обсуждают.

Ламбиазе по своему обыкновению приходит раньше, чтобы подготовиться к «Выбору шефа» и поговорить с Эй Джеем.

— Это лежало у тебя под дверью, — говорит Ламбиазе, заходя в магазин. Он протягивает другу пухлый конверт с его именем.

— Очередные гранки, наверное, — отзывается Эй Джей.

— Чем черт не шутит, — улыбается Ламбиазе. — А вдруг в этом конверте шедевр?

— Ну да, конечно. Великий американский роман. Положу его в стопку «Прочесть, пока мозг не перестал работать».

Эй Джей кладет пакет на кассовую стойку, но Ламбиазе продолжает его гипнотизировать.

— Кто знает, — говорит полицейский.

— Я как барышня, которая слишком долго ходила на свидания. Каждый раз надеешься, что это он, «тот самый», и каждый раз разочаровываешься. Разве копы такими не становятся?

— Какими такими?

— Циничными, — говорит Эй Джей. — Разве не наступает момент, после которого ты ждешь от людей только худшего?

Ламбиазе качает головой.

— Нет. Хорошие люди попадаются мне не реже плохих.

— Например? Назови кого-нибудь.

— Например, ты, мой друг, — откашливаясь, говорит Ламбиазе, и Эй Джей не находится, что ему ответить. — Есть хорошие детективы, которые я не читал? Нужно взять что-то для «Выбора шефа».

Эй Джей идет к полке с детективами и пробегает взглядом корешки. Почти все они красно-черные с большими белыми или серебристыми буквами. Однообразие нарушают лишь редкие вспышки флуоресцентной краски. Эй Джей задумывается о том, как все похоже в детективном жанре. Чем одна книга отличается от другой? Они разные, решает Эй Джей, потому что разные. Нужно заглядывать в середину. Нужно верить. Мы согласны иногда разочаровываться, чтобы время от времени приходить в восторг.

Эй Джей выбирает одну из книг и протягивает ее другу.

— Может, эту?

О чём мы говорим, когда говорим о любви. 1980 / Раймонд Карвер

Две пары напиваются вместе и обсуждают, что можно и что нельзя назвать любовью.

Меня давно занимает вопрос, почему гораздо легче писать о том, что ненавидишь, или терпеть не можешь, или считаешь ущербным, чем о том, что любишь*. Это мой любимый короткий рассказ, Майя, но я ума не приложу, как объяснить тебе почему.

(А вы с Амелией мои любимые люди.)

Э. Дж. Ф.

* Того, что пишут в интернете, это, конечно, тоже во многом касается.

— Лот номер 2200. Встречайте книгу, которая попала на наш аукцион в последнюю минуту. Редкая удача для знатоков — «Тамерлан и другие стихотворения» Эдгара Аллана По. Издана, когда По был восемнадцатилетним юношей и подписывался Бостонцем. В то время напечатали всего пятьдесят копий. «Тамерлан» станет жемчужиной любой серьезной букинистической коллекции. У нашего экземпляра имеются небольшие потертости на корешке и следы цветных карандашей на обложке. Эти повреждения ни в коем случае не испортят красоты и не умалят редкости книги, которую невозможно переоценить. Стартовая цена двадцать тысяч долларов.

«Тамерлана» покупают за семьдесят две тысячи долларов, что ненамного, но все-таки превышает отправную цену. После вычета налогов и комиссий у Эй Джея остается достаточно денег, чтобы оплатить операцию и первый курс лучевой терапии.

Даже получив от «Кристис» чек, Эй Джей сомневается, стоит ли ложиться в больницу. Его не оставляет мысль, что деньги лучше потратить на обучение Майи.

— Нет, — говорит Майя. — Я умная. Получу стипендию. Напишу самое грустное в мире сочинение о том, как мать-одиночка бросила меня в книжном магазине, а у моего приемного отца обнаружили редчайшую форму рака мозга. Но посмотрите на меня. Я полноценный член общества. Такое всегда прокатывает, пап.

— Слишком примитивно для тебя, мой книжный червячок, — смеется Эй Джей, глядя на монстра, которого породил.

— У меня тоже есть деньги, — подхватывает жена.

Одним словом, женщины Эй Джея хотят, чтобы он жил, и он записывается на операцию.

— Пока я здесь сидела, мне стало очевидно, что «Увядший цвет» — полная ерунда, — с горечью говорит Амелия. Она встает и подходит к окну. — Поднять занавески или пусть будут опущенными? Если поднять, получим каплю солнца и прелестный вид на детскую больницу напротив. А с опущенными ты сможешь любоваться мертвенной бледностью моего лица при свете люминесцентных ламп. Выбирай.

— Поднять, — говорит Эй Джей. — Я хочу запомнить тебя самой красивой.

— Помнишь, Фридман писал, что больничную палату описать невозможно? Мол, палату, в которой лежит любимый человек, слишком больно описывать? Как мы могли находить эту ересь поэтичной? Мне стыдно за нас. Теперь я всем сердцем поддерживаю людей, которые отказывались читать «Увядший цвет». Я благодарна автору обложки, который нарисовал цветы и ступни. И знаешь почему? Больничную палату описать легче легкого. Она серая. Картины в ней самые худшие, какие только можно найти. Даже в «Холидей Инн» такие не берут. И воняет, словно кто-то пытается замаскировать запах мочи.

— Ты же любила этот роман, Эми.

Она до сих пор не рассказала ему о Леоне Фридмане.

— Но я не хотела в сорок лет становиться участницей какой-то дурацкой пьесы по его мотивам.

— Думаешь, мне правда стоит ложиться на эту операцию?

Амелия закатывает глаза.

— Да. Во-первых, она начинается через двадцать минут, поэтому получить свои деньги обратно мы уже вряд ли сможем. Во-вторых, тебе побрили голову, и ты выглядишь как террорист. Какой теперь смысл отступать? — говорит Амелия.

— Но отдавать столько денег за два года, которые, скорее всего, будут паршивыми… Разумно ли это? — спрашивает он Амелию.

— Да, — отвечает она, беря его за руку.

— Я помню женщину, которая рассказывала мне о важности общих интересов. Я помню женщину, которая порвала с настоящим американским героем, потому что тот не умел поддерживать разговор. Мы тоже от этого не застрахованы, — говорит Эй Джей.

— У нас абсолютно другая ситуация, — возражает Амелия. В следующую секунду у нее вырывается: — ТВОЮ МАТЬ!

Эй Джей думает, что произошла какая-то катастрофа, потому что Амелия никогда не ругается.

— Что такое?

— Вообще-то, я очень люблю твой мозг.

Эй Джей улыбается, и Амелия тихонько всхлипывает.

— О, довольно слез. Мне не нужна твоя жалость.

— Я не о тебе плачу. О себе. Знаешь, сколько я тебя искала? Сколько у меня было отвратительных свиданий? Я не могу, — она задыхается, — не могу вернуться на Match.com. Не могу, и все.

— Большая Птица всегда смотрит вперед.

— Большая Птица. Какого лешего? Переходить на прозвища после стольких лет!

— Ты встретишь кого-нибудь. Я встретил.

— Да ну тебя к черту. Ты мне нравишься. Я к тебе привыкла. Ты мой единственный, сволочь ты эдакая. Другого не будет.

Эй Джей целует ее. Она опускает руку под его больничный халат и сжимает между ногами.

— Я обожаю заниматься с тобой любовью, — говорит Амелия. — Если после операции ты станешь овощем, можно я все равно будут заниматься с тобой любовью? — спрашивает она.

— Конечно, — отвечает Эй Джей.

— И я не упаду в твоих глазах?

— Нет. — Он умолкает. — Не уверен, что мне нравится, какой оборот принимает наш разговор, — добавляет он после паузы.

— Ты позвал меня на свидание только на пятый год знакомства.

— Да.

— Ты был ужасно груб со мной в день нашей встречи.

— Не отрицаю.

— Я такая невезучая. Каким чудом я найду кого-то еще?

— Похоже, мой мозг тебя больше не интересует.

— Твоему мозгу конец. Мы оба это знаем. Но как же я?

— Бедная Эми.

— Да. Меня стоило пожалеть, еще когда я была женой книготорговца. А скоро я вообще стану вдовой.

Она целует каждую точечку на его больной голове.

— Я люблю этот мозг. Я люблю этот мозг! Это очень хороший мозг.

— Я тоже, — говорит Эй Джей.

За ним приходят медики.

— Я люблю тебя, — говорит Амелия, беспомощно пожимая плечами. — Хотелось бы сказать на прощание что-то более умное, но это все, что я знаю.

Когда он приходит в себя, слова как будто на месте. Он не сразу находит их, но они есть.

Кровь.

Обезболивающее.

Рвота.

Ведро.

Геморрой.

Диарея.

Вода.

Пластыри.

Подгузник.

Лед.

После операции его переводят в изолированное крыло больницы на месячный курс лучевой терапии. Его иммунная система настолько подорвана облучением, что к нему не пускают посетителей. Таким одиноким он в жизни себя не чувствовал, даже после гибели Ник. Ему хочется напиться, но его облученному желудку это не под силу. Такой была его жизнь до Майи и до Амелии. Человек не остров. По крайней мере, человеку очень тяжело быть островом.

Когда Эй Джея не рвет и когда он не впадает в беспокойную полудрему, он тянется за электронной книгой, которую на последнее Рождество подарила ему мать. (По мнению медсестер, электронные книги гигиеничнее бумажных. «Они должны писать это на коробке», — язвит Эй Джей.) Он обнаруживает, что не может дочитать роман до конца и не уснуть. Короткие рассказы лучше. Они всегда ему больше нравились. Читая, Эй Джей ловит себя на мысли, что хочет составить для Майи новый список рассказов. Она станет писательницей, он уверен. Эй Джей не писатель, но у него есть мысли по поводу этой профессии, и он хочет поделиться ими с дочкой. «Не спорю, Майя, романы по-своему хороши, но самое изысканное порождение мира прозы — это короткий рассказ. Если тебе покорится короткий рассказ, тебе покорится весь мир, — мелькает в голове у Эй Джея, перед тем как он проваливается в сон. — Надо это записать». Он пытается нащупать ручку, но рядом с туалетным бачком, к которому он привалился, ее нет.

По окончании курса лучевой терапии онколог обнаруживает, что опухоль не выросла, но и не уменьшилась. Он дает Эй Джею год.

— Речь и все остальное, вероятно, будет ухудшаться, — говорит врач тоном, который кажется Эй Джею неуместно бодрым. Неважно, Эй Джей рад, что возвращается домой.

Книготорговец. 1986 / Роальд Даль

Юмористическая миниатюра о книготорговце, который придумал необычный способ выуживать у клиентов деньги. В плане персонажей обычная для Даля палитра приспособленческого гротеска. В плане сюжета запоздалый поворот не искупает изъянов рассказа. «Книготорговец» не должен был попадать в этот список — у Даля он далеко не лучший. До «Агнца на заклание» ему вообще как до неба. И все-таки он здесь. Как объяснить его присутствие, если я знаю, что в нем нет ничего особенного? Ответ прост: твоему папе близки его персонажи. Они для меня не пустой звук. Чем дольше я торгую книгами (и, как бы сентиментально это ни звучало, чем дольше живу), тем больше убеждаюсь, что в этом вся соль. В том, чтобы найти связь, мой книжный червячок. Просто найти связь.

Э. Дж. Ф.

Это же так просто, думает Эй Джей. Майя, хочет сказать он, я все понял. Но мозг ему не дает.

Когда нет своих слов, мы говорим чужими.

Мы читаем, чтобы видеть, что мы не одиноки. Мы читаем, потому что одиноки. Мы читаем, и мы не одиноки. Мы не одиноки.

В этих книгах моя жизнь, силится сказать он. Прочти их, и будешь знать, что у меня на сердце.

Нельзя сказать, что мы романы.

Он почти нащупал нужную аналогию.

Нельзя сказать, что мы короткие рассказы. Хотя в этот момент жизнь кажется ему очень близкой к ним.

В итоге мы собрания сочинений.

Он много прочел на своем веку и знает, что не бывает сборников, в которых все сочинения идеальны. Есть удачные. Есть неудачные. Если повезет, попадется что-нибудь яркое, исключительное. По большому счету, только такие вспышки и запоминаются, да и то ненадолго.

Увы, ненадолго.

— Папа, — говорит Майя.

Он пытается понять, что она говорит. Движения губ и звуки. Что они означают?

К счастью, она повторяет:

— Папа.

Да, папа. Папа это я. Папа это тот, кем я стал. Отец Майи. Майин папа. Папа. Какое слово. Какое большое маленькое слово. Какое слово и какой смысл! Он плачет. Его сердце переполнено, и нет слов, чтобы облегчить его. Я знаю, для чего нужны слова, думает Эй Джей. Они позволяют нам меньше чувствовать.

— Нет, папа. Пожалуйста, не надо. Все хорошо.

Майя обнимает его.

Читать стало трудно. Если он очень старается, то еще может одолеть короткий рассказ. Романы выше его сил. Писать легче, чем говорить. Хотя писать тоже непросто. Он пишет по абзацу в день. По одному абзацу для Майи. Немного, но это все, что он может дать.

Он хочет сказать ей что-то очень важное.

— Тебе больно? — спрашивает она.

Нет, думает он. В мозге нет болевых рецепторов, потому он не может болеть. Как ни странно, процесс выживания из ума безболезненный. Эй Джею кажется, что это неправильно.

— Тебе страшно? — спрашивает Майя.

Смерти я не боюсь, думает Эй Джей. Но меня немного страшит, как мало меня остается. С каждым днем все меньше. Сегодня я мысли без слов. Завтра я буду телом без мыслей. Ничего не поделаешь. Но, Майя, ты сейчас здесь, и поэтому я рад быть здесь. Даже без книг и слов. Даже без ума. Как же, черт возьми, об этом сказать? Как хотя бы начать?

Майя смотрит на него и тоже плачет.

— Майя, — говорит он. — Важно только одно слово.

Он смотрит на дочку, пытаясь определить, понимает ли она его. Она хмурит лоб. Эй Джей видит, что не сумел понятно выразиться. Черт. В последнее время у него получается одна тарабарщина. Если он хочет, чтобы его понимали, лучше ограничиваться односложными ответами. Но некоторые вещи одним словом не объяснишь.

Он попробует снова. Он никогда не перестанет пробовать.

— Майя, мы есть то, что мы любим. Мы есть, потому что любим.

Майя качает головой.

— Прости, папа. Я не понимаю.

— Мы это не то, что мы собираем, покупаем, читаем. Пока мы здесь, мы только любовь. Вещи, которые мы любили. Люди, которых мы любили. Мне кажется, это в самом деле остается жить после нас.

Она опять качает головой.

— Я не понимаю тебя, папа. Стараюсь понять, но не могу. Хочешь, чтобы я позвала Эми? Может, попробуешь напечатать?

Эй Джей вспотел. Разговоры перестали быть развлечением. Как легко они давались ему раньше. Ладно, думает он. Одно слово, так одно слово.

— Любовь? — произносит он и молится, чтобы получилось правильно.

Майя хмурит брови и вглядывается в его лицо.

— Перчатки? — переспрашивает она. — У тебя мерзнут руки, папа?

Он кивает, и Майя берет его руки в свои. Его руки были холодными, а теперь они теплые, и он решает, что на сегодня он подошел достаточно близко. Возможно, завтра он найдет слова.

На похоронах книготорговца все задаются вопросом, что станет с магазином «Остров». Люди привязываются к книжным магазинам, привязываются гораздо больше, чем Эй Джей Фикри мог бы себе представить. Им важно, из чьих рук «Трещина во времени»[36] попала в руки их двенадцатилетней дочери, кто продал им путеводитель Let’s Go по Гавайям и кто убедил их, что привередливая тетя придет в восторг от «Облачного атласа». Кроме того, людям нравится «Остров». Пускай они не всегда ему верны, пускай они иногда покупают электронные книги и заказывают литературу по интернету. Но им нравится, какое впечатление производит их город благодаря тому факту, что магазин «Остров» находится в самом центре его прибрежной полосы и что это второе или третье место, куда попадают гости Элиса после того, как сойдут с парома.

На похоронах люди подходят к Амелии и Майе и с уважением, разумеется, шепчут:

— Эй Джея никто не заменит, но вы найдете человека, который будет заниматься магазином?

Амелия не знает, что делать. Она любит Элис. Она любит магазин. Но она не умеет им управлять. Она привыкла работать на стороне издателя, и теперь, когда она отвечает за Майю, ей как никогда нужна стабильная зарплата и хорошая медицинская страховка. Она подумывает оставить магазин и пригласить управляющего, но план оказывается нежизнеспособным. Переезды между Провиденсом и Элисом чересчур утомительны, и напрашивается решение окончательно уехать с острова. Амелия неделю бьется над проблемой, плохо спит и лихорадочно ищет выход. Наконец, она принимает решение закрыть «Остров». Магазин — здание, в котором он находится, или, по крайней мере, земельный участок, который он занимает, — стоит больших денег. (Ник и Эй Джей в свое время выкупили дом вместе с землей.) «Остров» дорог Амелии, но она с ним не справляется. В течение месяца она пытается продать магазин, но не находит покупателей. Она выставляет на продажу здание. «Остров» доживает последнее лето.

— Конец эпохи, — вздыхает Ламбиазе, когда они с Исмей завтракают в местной закусочной. Новость его расстраивает, хотя он и сам планирует уехать из Элиса. Следующей весной исполняется двадцать пять лет, как он работает в полиции, и на счету у него скопилась неплохая сумма. Он мечтает купить яхту и перебраться на Флорида-Кис, как один отставной коп в романе Элмора Леонарда. Он убеждает Исмей ехать с ним, и ему кажется, что она начинает поддаваться на уговоры. В последнее время у нее находится все меньше и меньше отговорок, хотя она относится к тем редким уроженцам Новой Англии, которые искренне любят зиму.

— Я надеялся, что кто-то другой возьмется управлять магазином. Но, честно говоря, без Эй Джея, Майи и Амелии «Остров» был бы не тот, — говорит Ламбиазе. — Они были его душой.

— Да, — соглашается Исмей. — Но для бизнеса это лакомый кусок. Будет у нас теперь вместо «Острова» какой-нибудь Forever 21.

— Что такое Forever 21?

Исмей смеется.

— Брось! Разве в подростковых романах, которые ты вечно читаешь, о таком не пишут?

— Нет, о таком не пишут.

— Это сеть магазинов одежды. Кто знает? Могут и банк открыть. — Она делает глоток кофе. — Или аптеку.

— Может быть, «Джамба Джус»? — предлагает Ламбиазе. — Мне нравится «Джамба Джус».

Исмей всхлипывает.

У их столика останавливается официантка, и Ламбиазе делает ей знак убрать тарелки.

— Я понимаю, что ты чувствуешь, — говорит Ламбиазе. — Мне это тоже не нравится, Иззи. Знаешь, я ведь почти не читал, пока не познакомился с Эй Джеем и не повадился ходить к нему в магазин. Школьные учителя говорили, что я медленно читаю, поэтому литература никогда не была моим коньком.

— Скажи ребенку, что он не любит читать, и он тебе поверит, — вздыхает Исмей.

— По языку у меня тоже тройки были. Когда Эй Джей удочерил Майю, мне нужен был предлог, чтобы наведываться в магазин и проверять, как у них дела. Поэтому я читал все, что давал мне Эй Джей. А потом мне стало нравиться.

Исмей всхлипывает еще громче.

— Оказалось, что я люблю книжные магазины. У меня такая работа, что общаться приходится с самыми разными людьми. Кого только ни встретишь на нашем острове, особенно летом. Я видел, как отдыхают киношники, музыканты и журналисты. Но книжные люди ни на кого не похожи. Книги — удел настоящих леди и джентльменов.

— Не слишком ли громко сказано? — спрашивает Исмей.

— Не знаю, Иззи. Но, говорю тебе, книжные магазины привлекают хороших людей. Таких, как Эй Джей и Амелия. Я люблю говорить о книгах с людьми, которые любят говорить о книгах. Мне нравится бумага. Нравится чувствовать ее под пальцами. Мне приятно, когда у меня в кармане лежит томик. И еще я люблю, как пахнут новые книги.

Исмей целует его.

— Ты самый странный полицейский из всех, кого я знаю.

— Я переживаю, каким станет Элис, если у него не будет книжного магазина, — говорит Ламбиазе, допивая свой кофе.

— Я тоже.

Ламбиазе наклоняется над столом и целует Исмей в щеку.

— Знаешь, у меня тут мелькнула одна безумная идея. Что, если мы с тобой не поедем во Флориду, а останемся здесь и займемся книжным?

— Учитывая экономическую ситуацию, это в самом деле безумная идея, — говорит Исмей.

— Да, — соглашается Ламбиазе, — пожалуй.

Официантка спрашивает, не желают ли они десерт. Исмей говорит, что ничего не хочет, но Ламбиазе знает, что она обязательно возьмет что-нибудь из его тарелки. Он заказывает вишневый пирог и просит две вилки.

— А все-таки? — продолжает Ламбиазе. — Я заработал неплохую пенсию и кое-что скопил. Ты тоже. И Эй Джей говорил, что курортники покупают много книг.

— Теперь у курортников есть «читалки», — возражает Исмей.

— Это да, — говорит Ламбиазе и решает пока закрыть тему. Но не успевают они доесть вишневый пирог, как Исмей предлагает:

— Можно еще и кафе открыть. Думаю, это повысило бы прибыльность.

— Да, Эй Джей иногда об этом заговаривал.

— А подвал, — продолжает Исмей, — освободим под сцену. Тогда встречи с авторами не надо будет проводить посреди торгового зала. Возможно, кто-то захочет арендовать подвал как театр или место для встреч.

— Тут очень пригодится твой театральный опыт, — подхватывает Ламбиазе.

— Уверен, что справишься? Нам все-таки не по двадцать лет, — говорит Исмей. — И как же прощание с зимами? Как же Флорида?

— Мы еще не старые, Иззи. Вот состаримся, тогда и переедем во Флориду, — немного помолчав, отвечает Ламбиазе. — Я всю жизнь прожил в Элисе. Других мест толком не знаю. Это хороший город, и я хочу, чтобы он таким оставался. А города без книжного магазина не бывает.

Через несколько лет после того, как Амелия продает магазин Исмей и Ламбиазе, она решает уйти из «Найтли пресс». Майя скоро оканчивает старшую школу, а Амелии уже тяжело даются частые путешествия. Она устраивается закупщиком книг в крупную сеть розничной торговли с главным офисом в Мэне. Перед уходом, как и ее предшественник Харви Родес, Амелия пишет заметки обо всех своих активных контактах. Магазин «Остров» она приберегает напоследок.

«Магазин “Остров”, — набирает подзаголовок Амелия. — Владельцы: Исмей Пэриш (бывшая школьная учительница) и Николас Ламбиазе (бывший начальник полиции). Ламбиазе блестяще продает из рук в руки, особенно детективные романы и подростковую литературу. Пэриш раньше вела драмкружок для старшеклассников и авторские встречи проводит на пять с плюсом. У магазина есть кафе, сцена и превосходный сайт. Все это построено на прочном фундаменте, который заложил первый владелец Эй Джей Фикри, тяготевший к интеллектуальной прозе. Его вкусы по-прежнему широко представлены в магазине, но владельцы не возьмут того, что не смогут продать. Я всем сердцем люблю этот магазин. Я не верю в Бога. У меня нет религии. Но для меня это место ближе всего к церкви. Оно святое. Благодаря таким магазинам я могу с уверенностью сказать, что книжное дело еще не скоро себя исчерпает. Амелия Ломан».

Последние строки смущают Амелию, и она удаляет все после слов «владельцы не возьмут того, что не смогут продать».

«…владельцы не возьмут того, что не смогут продать». Джейкоб Гарднер последний раз перечитывает записи своей предшественницы, прячет телефон и широким уверенным шагом выходит на пристань. Джейкоб, проживший на белом свете двадцать семь лет, получивший магистерскую степень по документальной литературе и погасивший половину кредита за свое обучение, готов. Ему до сих пор не верится, что его взяли на такую замечательную работу. Зарплата, конечно, могла быть повыше, но он любит книги и всегда их любил. Джейкоб считает, что они спасли ему жизнь. Он даже сделал на запястье татуировку со знаменитой цитатой Клайва Стейплза Льюиса. Подумать только, он попал в число счастливчиков, которым платят за разговоры о литературе! На такую работу он ходил бы и бесплатно, но шефу об этом знать необязательно. Джейкобу нужны деньги. Жизнь в Бостоне недешевая, и в издательство он устроился ради того, чтобы было на что заниматься любимым делом: собирать устные свидетельства о людях, творивших в жанре водевиля. Однако это обстоятельство не мешает нам с полным правом назвать Джейкоба Гарднера энтузиастом. Даже по его походке видно, что у него есть призвание. Его легко принять за миссионера. Если уж на то пошло, он вырос в семье мормонов, но это уже другая история.

Поездка на Элис — первый торговый визит Джейкоба, и ему не терпится попасть на остров. Он рвется поскорее рассказать о замечательных книгах, которыми туго набита его фирменная сумка «Найтли пресс». Сумка весит больше двадцати килограммов, но Джейкоб ходит в спортзал и даже не чувствует ее на плече. В этом году у «Найтли» необычайно сильный каталог, и Джейкоб уверен, что его работа будет легкой. Читателям ничего не останется, кроме как полюбить эти книги. Приятная женщина, которая приняла его в издательство, советовала начать с магазина «Остров». Говорите, владелец любит интеллектуальные детективы? Так вот, лучшим в своем списке Джейкоб считает дебютный роман о девушке из амишей, которая исчезает в период окольничества. По его мнению, любой серьезный любитель интеллектуального детектива просто обязан прочесть эту книгу.

Когда Джейкоб переступает порог лилового викторианского дома, китайские колокольчики вызванивают знакомую мелодию, и гостя резковато, но не без радушия приглашают:

— Добро пожаловать!

Джейкоб проходит секцию исторической литературы и, увидев на стремянке мужчину средних лет, протягивает ему руку.

— Мистер Ламбиазе, у меня для вас такая книга!