— Ты ставишь меня в крайне затруднительное положение, — заявил Шилов.

Первая игра финала у меня сразу с ним. Миттельшпиль подходит к концу. Юра все еще мастер спорта, но даже они иногда ошибаются — одна из ошибок оказалась достаточно существенной, чтобы я смог сильно улучшить свою позицию и начать грозить Шилову проблемами.

— Могу поддаться, — предложил я.

— Мило, — оценил он. — Но после такого унижения, извини, жить дальше я не смогу.

Я хохотнул, Шилов двинул пешку и подумал вслух:

— С другой стороны, у нас был изначальный план.

— Твой ошибочный ход, кстати, можно трактовать как «поддался», — ответил я движением слона. — Некоторые соперники говорили, что и так слухи нехорошие ходят.

— Всегда ходили, ходят и будут ходить, — пожал плечами Юра. — Но про «поддавки» ты прав. Поддаться всегда успеешь, но для меня еще далеко не все потеряно, — походил конем.

Прав — преимущество я получил большое, но реализация не гарантирована.

— Поехали ко мне в деревню на Новый год, — предложил я.

— Зачем? — удивленно посмотрел на меня Шилов.

Я сделал ход и честно ответил:

— Зачем тебе — не знаю, а мне — щит. Кое с кем жизнь нас уже навсегда развела, но они этого пока не поняли. Неприятные разговоры будут, а так сидели бы играли, не докопаешься.

— Давай я лучше твоим позвоню и скажу, что тебе тренироваться надо, — хмыкнул он и «съел» мою пешку.

Я в ответ забрал его — размен обоюдно полезный, и вздохнул:

— Нельзя, и так четыре месяца дома не был.

Кого бы мне с собой взять?

— По старикам своим с доской пройдись, — предложил Шилов, походив слоном.

Были бы эти старики-«гроссмейстеры». Какие-то, впрочем, есть — Алексей упоминал.

— Можно, да, — кивнул я, думая над следующим ходом.

— Я бы съездил, если честно, — уселся поудобнее Юра. — Молоко парное, баня, огорода нет… — мечтательно вздохнул. — Но меня гадюка моя на курорт тащит.

— Шахматный? — спросил я, двинув коня.

— Общеспортивный, — наклонился над доской Шилов. — Все, не мешай.

Я замолчал, игра продолжилась, и через сорок минут активных маневров Юра поставил мне честный мат. Пожали руки, позвали судью, Шилов переместился на первую строчку рейтинга сразу за физиком, справившимся со своим соперником пораньше, а я с другими «нулевиками» остался внизу. Ничего, победы от меня никто не ждет, кроме меня самого (а вдруг?), поэтому хватит одной-двух побед. Меньше — нельзя, но больше — кто запретит? Все зависит от меня самого.

Вторую игру финала, в среду, я благополучно выиграл, и в четверг, когда Юрин отец подъехал прямо к институту после занятий, с удовольствием об этом рассказал. Встреча — сверх расписания, Алексей на сегодня договорился на работе, сдал молоко пораньше, и смог выкроить время, чтобы мы с ним съездили в «Детский мир» купить новогодний подарок Кольке — нормальный, «близкородственный», и что-нибудь попроще для маленькой дальней родни.

Алексей, конечно, похвалил меня за победу, не стал осуждать за поражение («ну понятно, мастер спорта целый, а ты еще не КМС даже. И правильно он поддаваться не стал») и, когда мы выехали на дорогу, я перевел тему на главную:

— Я туда ходил поглазеть-прицениться, там машинка с педалями стояла. Вот Кольке бы такую, по деревне рассекать. Но я не потяну — у меня восемь рублей свободных.

— Д-дать? — оживился Алексей.

— Не, на машинку добавить, — улыбнулся я.

— Жирно б-будет, — поморщился Юрин отец. — Ему т-три, рано еще. Я в ег-го годы санкам рад-довался.

— На вырост? — предположил я. — Но ты прав, маловат Колька.

— Но я бы на его м-месте об-брад-довался, — поразмыслил Алексей. — П-посмотрим, может в сб-беркассу заедем.

Сберкнижки многих советских граждан содержат в себе иллюстрацию специфической экономики: деньги есть, а тратить особо некуда. Впрочем, и в мое время, при капитализме, похожее бывало — ширпотреб есть, кушаешь хорошо, а собственность купить уже сложно.

— Если деньги не тратить, нафиг их вообще зарабатывать, — одобрил я.

— Жизнь тебя не б-била просто, — парировал Алексей. — Знаешь, как п-после в-войны т-трудно было?

— Не знаю, и, если честно, знать не хочу, — признался я. — Уверен, было плохо, но благодаря вам с мамой и мирному небу над головой мне об этом думать и не нужно.

— Оптимист, — хмыкнул Юрин отец.

С улыбкой — понравились мои слова. Но могли бы и нет — многие травмированные трудными временами люди почему-то уверены, что молодежь «не ценит» и «зажралась», мол, недостаточно дерьма в жизни поели. Я такого никогда не разделял, и больше всего на свете был рад тому, что мой сын живет лучше меня.

— А че «оптимист»? — пожал я плечами. — Давай модель построим. Возьмем худший вариант — начинается большая война с блоком НАТО. Ядерное оружие обе стороны не трогают. Проводится мобилизация, потребительские сектора экономики временно лишаются части кадров и мощностей. Цены расти не будут — их стабильность одно из достижений советской власти. Стандартный в случае большой беды вариант — распределение через карточки. Какой-то процент людей свои карточки за деньги, конечно, продаст, но в основном самим нужно. Куда заначку денежную девать? Так и останется на книжке.

— Транж-жирить л-легко, зараб-батывать — трудно, — заметил Алексей.

— Трудно, — признал я. — Но и жить в стиле «родился — накопил на книжке тыщи — умер» как-то грустно. Нужно и заначку на всякий иметь, и не бояться тратить на полезное. Восемь рублей у меня поэтому и «свободные», остальное — нз. И девушке подарок нужно купить.

— А есть д-д-девушка? — оживился Юрин отец и свернул на обочину.

Что в СССР хорошо, так это почти бесконечное пространство для парковки даже в центре.

— Есть, — признался я. — Таней зовут. У нее отец — директор КрасМАШа.

— Фига! — поразился Алексей. — А нос-то д-дорос до д-директорской дочки?

— Дорос и мешает целоваться, — хохотнул я, открывая дверь.

Алексей надел кепку с расправленными «ушами», застегнул куртку, и мы вышли на улицу. Юрин папа не стал замыкать кабину — кто молоковоз в центре города в СССР угонять будет? — и спросил:

— С отцом з-з-знакомился?

— Пока не приглашала, но это и хорошо — лучше с КМСом в документах знакомиться приду.

— Может нес-серьезно н-настроена?

— Не похоже, — пожал я плечами. — Но если так — буду радоваться тому, что со мной очень приятно для меня поиграли и искать девушку посерьезнее.

— М-может она отцу наз-зло с тобой, к-к-колхозником, — предположил Алексей.

— Может быть и такое, — признал я.

— И м-много под-дарков даришь?

— На Новый год будет первый. Мы с октября на свидания ходим, к Ксюхе со мной даже ездила.

— Вот к-коза, нам с м-матерью ни слова! — фыркнул на дочь Алексей.

— Ну и за все время я ей только один мандарин скормил. За проезд и кино сама за себя платит, а недавно, в честь выхода в финал, в кафе меня угощала.

— К-к-кто еще за к-кем ух-хаживает! — заржал Юрин папа.

У «Детского мира» и раньше очереди бывали, а теперь, перед Новым годом, по выходным и вечерам вообще печально. Хорошо, что сейчас — разгар рабочего дня, поэтому у «Детского мира» в основном бабушки и дедушки. Некоторые — с внуками, возраста от детсадовского до «средне»-школьного.

— Кто за кем — это главный вопрос, — улыбнулся я. — Не хочу Таню в плохом подозревать, пап.

— И не п-подозревай! — неожиданно горячо одобрил он. — Это я т-так, в-ворчу по-старик-ковски. В г-гости п-приезжайте. Мать р-рада будет. Если, к-конечно, д-дочка д-директорская деревни не б-боится.

— Да они сами почти деревенские, бабушки с дедушками в Дрокино живут. О, знакомый! — заметил я в середине очереди шанс ускорить процесс и пошел туда. — Здравствуйте, Виктор Михайлович.

Тыщу лет никого из сквера не видел.

Повернувшись ко мне, Михалыч поправил шапку-ушанку, прищурился и каким-то потерянным голосом поприветствовал, протянув руку:

— А, Юрий. Здравствуйте. Слышал — в финал городской прошли?

— Прошел, — ответил я. — Пап, знакомься. Это — Виктор Михайлович, знаменитый шахматист-любитель. Ничего, что я вас так представил?

— Ничего, — протянул отцу руку Михалыч. — Виктор.

— Лёша, — коротко, маскируя заикания, представился отец.

— Молодые люди, дружба — это прекрасно, но здесь вообще-то очередь, — заметил стоящий за Михалычем пенсионер.

— Знаем мы таких «друзей»! — поддакнула пенсионерка за ним.

— Товарищи, мы не претендуем на чужое место в очереди! — пресек я дальнейшее бухтение. — За подарками внукам пришли? — спросил Михалыча, чтобы не уходить просто так, признав провал изначального плана.

Невежливо, и с Виктором Михайловичем вправду поговорить хочется.

— Сережке, — уныло кивнул он.

— Случилось что-то? — догадался я.

Михалыч отвел взгляд, слепо глядя на валенки стоящей перед ним пенсионерки:

— Не хочу на хороших людей горе вываливать, — посмотрел на Алексея. — Извините, Алексей, в другой ситуации мы бы познакомились нормально.

Пока он отвечал, двери «Детского мира» выпустили десяток радующихся сверткам в руках и авоськах людей, впустили следующую группу, и очередь сдвинулась. Мужик позади Михалыча встал на полкорпуса впереди меня, с вызовом посмотрев мне в глаза. Смотри на здоровье.

— Может п-помочь чем? — аккуратно спросил Юрин отец. — У меня м-м-машина.

Всхлипнув, Михалыч вновь опустил взгляд и сипло, ответил:

— Спасибо, но увезли уже… — сглотнул. — Мариночку мою.

Договорив, он, дрожа, закрыл лицо руками. Сердце ёкнуло — слишком знакомо.

— Примите мои искренние соболезнования, — смущенно произнес мужик сзади.

Обернувшись, бабушка спереди тихо, участливо спросила:

— Жена?

— Тридцать восемь лет и три месяца прожили, — всхлипнул Михалыч и раздраженно вытер слезы рукавом. — Извините, совсем расклеился.

Сделав над собой усилие, Алексей справился с длинным словом:

— Соболезную.

— Соболезную, — повторил за ним я.

— Спасибо, — достав платок из кармана пальто, Михалыч высморкался.

— Вы, это… — помялся с ноги на ногу мужик сзади. — Вы с Виктором Михайловичем идите.

Не был бы повод настолько печальным, я бы обрадовался.

— Не надо мне нянек, — буркнул Михалыч. — Но вы оставайтесь, Алексей. Спасибо, товарищ, — поблагодарил мужика сзади. — И вам, товарищи, — чуть повысил голос для хвоста очереди.

Ему ответили пониманием — «да чего там», «сочувствую», «соболезнуем».

Дверь «Детского мира» снова открылась, мы с Алексеем влились в очередь рядом с Михалычем и оказались у крыльца. Следующие заходим.

— Как вам удается сосуществовать с Юрием Степановичем, Юрий? — спросил Виктор Михайлович, чтобы отвлечься.

— Характер у него специфический, но лично для меня приятный, — ответил я. — Недавно разбирали один нестандартный дебют…

Пока мы с Михалычем обсуждали игру, а Алексей уважительно молчал, двери «Детского мира» успели впустить нас внутрь. По центру зала — длинные витрины с ёлочными игрушками. Зал украшен мишурой, «дождиком», а в середине стоит высокая наряженная ель.

— Куда сначала? — не забыл о важном Виктор Михайлович. — Я склоняюсь к железной дороге, если их не успели разобрать.

— Куклы, — коротко ответил Алексей.

— Давайте везде пройдем потихоньку, — предложил я и вернулся к любимой игре. — На седьмом ходу…

Первыми на пути попались полки с куклами и пупсами. Много, но однообразно. Впрочем, кукла она и есть кукла, а платьице поярче можно и самим сшить.

Повертев в руках, подергав руки, ноги и прошитые волосы, Алексей выбрал большую куклу «Машу» в красном платье, ее сестрицу в желтом, и пупса с резиновым лицом. Все вместе — девятнадцать с копейками рублей.

— Для п-племянниц, — объяснил для Виктора Михайловича Алексей.

Солдатики и флажки нашего внимания не привлекли, зато у полок с конструкторами мы под шахматный разговор простояли добрые пять минут — пока продавщица не шуганула нас грубым «Берете или нет? Другим тоже нужно!». Грубо, но не поспоришь, поэтому мы пошли дальше, мимо заводных игрушек: клоун на велосипеде катался по кругу, медведь стучал тарелками. Под потолком — ракеты и космонавты, а слева, у прилавка, мальчик лет пяти с серьезным лицом «примерял» на бабушкино пальто стетоскоп из врачебного набора.

Мимо машинок мы проходили медленней — не надо, но взгляд мужчин любого возраста привлекает. Здесь — больше всего мальчишек, поэтому продавщица неотрывно следит за порядком. Железная дорога в продаже имелась, и даже двух видов. Михалыч выбрал побольше и подороже, отдав двадцать четыре рубля.

Алексей кивнул мне на коробку — «может и мы такое подарим?».

— Для трех лет, по-моему, это еще непонятнее, — пожал я плечами. — Локомотив тяжелый, пальцы отдавит себе.

— Отд-давит, — хмыкнул Юрин отец.

— А между чем и чем вы выбираете? — поинтересовался Виктор Михайлович.

Педальных машинок в зале было выставлено три штуки — синяя, красная и зеленая. Рядом — табличка с крупным «Не садиться! Руль не крутить!» и еще одна продавщица.

— Д-дорого, — заметил Алексей.

Тридцать два рубля.

— В три годика малыши крутить педали уже могут, — заметил Михалыч. — Но я с вами согласен — дорогая вещь.

— Внук б-болел недавно. Б-бронхит ост-трый, — тихо поделился Юрин отец. — Перепуг-гались.

— Понимаю вас, — вздохнул Михалыч. — Сережку мы долго ждали, он маленький болел часто, но сейчас, слава Богу. Представляете — в первый класс малыш идет, а Марина не увидит… — закусил дрожащие губы и встряхнулся. — Но она бы хотела, чтобы я жил дальше. Сама просила… — всхлипнув, вытер слезы.

И снова понимаю лучше, чем хотел бы.

— Мы м-маму хоронили два г-года наз-зад, — ответил Алексей. — Б-болела д-долго. Тоже п-просила не п-плакать. А как не п-плакать?

— Нельзя не плакать, — согласился Виктор Михайлович, вытерев слезы платком. — Но не на людях. Давайте я вам на машинку добавлю? Будет и от меня Кольке подарок.

— Нет! Вы ч-что? — помахал перед собой Алексей. — Д-д-деньг-ги есть, просто ему т-три.

— Извините, неловко получилось, — вздохнул Михалыч. — Просто чувство такое… Как бы сказать точнее… Будто всю жизнь работал, копил, а зачем? С собой не заберешь, детям… У детей и самих все есть. Вот и возник порыв… — развел руками.

Алексей пошевелил губами, услышав подтверждение моих слов.

— Б-берем, — решил он.

— Красную! — добавил я.

— А то!

— Не сезон, — улыбнулся Михалыч.

— По д-дому поездит, — хохотнул Алексей и пошел оформлять покупку.

На витрине — последняя, поэтому под завистливыми взглядами ребят случайный, пришедший с бабушкой малыш лет шести проверил машинку, проехав пару метров.

— Работает! — потешно надув щеки от гордости, заявил он нам.

Михалыч вручил маленькому инженеру нашедшуюся в кармане карамельку, а продавщицы при помощи вызванного со склада усатого хмурого мужика в спецовке упаковали покупку в деревянный ящик.

— До м-маш-шины, — указал на него Алексей.

— Рупь, — буркнул мужик.

— Совсем охамели, — возмутился Михалыч.

— За рупь сами донесем, — наклонился я к ящику.

Алексей подхватил с другой стороны, возмущенно повторив:

— Рупь!

Вдвоем нести машинку было легко, но трехлетний — ладно, к сезону уже четыре будет — Колька, если вдруг в канаву свалится, машину сам достать не сможет. Сделав остановку у кассы, мы расплатились и пошли к выходу.

— Во д-деньж-жищи гребут! — пыхтел от негодования Алексей.

— Если заказать по каталогу, они привезут на дом, — заметил Виктор Михайлович, поправив коробку с дорогой под мышкой. — Через недельку-другую. Может быть даже целое.

— Лучше с-самому, — согласился Юрин отец. — Д-давайте мы вас д-довезем.

— Да я тут рядом живу, — машинально отказался Михалыч, но после короткой паузы передумал. — Впрочем, нет — приглашаю вас в гости на чай.

— Сп-пасибо, — улыбнулся отец, толкнув плечом дверь. — С уд-довольствием.

Виктор Михайлович жил в кооперативной «трешке». Как правило, после смерти близкого человека, другие близкие люди стараются держаться поближе, и Михалыч исключением не оказался: в квартире нас встретила одетая в халат женщина лет тридцати пяти. Высокая, крупная — напоминает нашу комендантшу.

— Знакомьтесь, — начал Михалыч. — Наталья, моя невестка. Наталья, это — Юрий, шахматист-перворазрядник. Очень многообещающий молодой человек. Мы с ним как-то в ничью сыграли. Вижу теперь — щадил старика, — подмигнул.

— Так то когда было? — развел я руками. — Вроде рукой подать, но я всю осень из-за доски не вылазил.

— И сейчас щадит, — улыбнулся Виктор Михайлович невестке. — А это — Алексей… Извините, забыл узнать ваше отчество.

— П-павлович, — ответил Юрин папа. — Но лучше п-просто Ал-лексей.

Стесняется — к Михалычу привыкнуть успел, а к Наташе еще предстоит.

— Алексей Павлович, — закончил процедуру хозяин. — Мои хорошие товарищи.

Невестка пожевала губами, явно подозревая в нас проходимцев, но гостеприимство и доверие к свёкру победили:

— Очень приятно, — соврала она. — Проходите, я сейчас на стол соберу.

— Проходите, не стойте, — засуетился Михалыч. — Обувь сюда, на этажерку. Пальто в шкаф, пожалуй, вешать не будем, давайте сюда, на вешалку. А вот — тапочки…

Отцу достались нормальные, а мне — старенькие, подшитые, но я не против. За раздевшимся Михалычем мы пошли в столовую. Алексей, проходя мимо зеркала, поправил прическу пятерней и одернул теплую клетчатую рубаху. Вторая остановка — у ванной, руки помыть.

В столовой горел свет — день почти закончился, сумрачно — а Наталья гремела чашками на кухне.

— Хозяйничает, — улыбнулся Михалыч. — Вы не смотрите, что она неприветливая такая. У Натальи тяжелый характер, — хохотнул. — И рука, сын рассказывал, тяжелая. Спорт вот подкачал — атлетикой занималась легкой. Зато работа теперь тяжелая — в СИЗО поварихой.

— Не з-забалуют ж-жулики! — рассмеялся Алексей.

— У меня никто не балует, — заявила Наталья, добавившая к одежде белый передник, и принялась переставлять с подноса чашки и вазочки с печеньем и конфетами. — Папа, вам сладкое доктор запретил.

— Помню, Наташ, — вздохнул Михалыч. — Но может ну его? — посмурнел. — Чего мне теперь, без Мариночки?.. — всхлипнув, замолчал, закрыв лицо ладонями.

— Мы с вами, папа, — аккуратно поставив поднос, она опустилась на стул рядом с Михалычем, подвинулась и обняла плачущего старика. — Ну чего вы расклеились? Утром такой молодец были — зарядку сделали, позавтракали нормально, за подарком Сережке сходили, да еще и гостей привели, — подняла взгляд на нас и подняла брови — помогайте, мол, чего сидите. — А зачем приводили-то?

— Фотографии посмотреть, — предложил я.

— Вот, здорово! — одобрила Наталья. — Я сейчас альбомы принесу, а вы — в руки себя возьмите, зачем перед гостями-то плакать?

— Простите, — тихо извинился Михалыч, вытирая слезы платком.

Невестка отпустила его и ушла.

— П-понимаем, не за что из-звиняться, — ответил Алексей.

— Повезло Игорьку нашему с женой, — заметил хозяин, высморкался и убрал платочек в карман. — У него характер ветреный, несерьезный. Наташа его в ежовых рукавицах держит, как нужно. И мне расклеиться не дает, — смущенно улыбнулся.

— А ты, Юра, шахматист, значит? — спросила вернувшаяся со стопкой альбомов в руках Наталья.

— Шахматист, — подтвердил я. — Межвузовский турнир выиграл, а сейчас в городском турнире участвую. Нас в финале шестеро, все со всеми играют. У меня пока одна победа и одно поражение.

— Так вы, Юрий, без пяти минут кандидат! — догадался Михалыч.

— Я кандидата так и не получила, — поведала Наталья, положив альбомы перед свёкром. — Так в книжке один кандидатский балл и остался. А у тебя он есть? — испытующе посмотрела на меня.

— Стоит! — кивнул я. — А ваша книжка здесь? Интересно было бы посмотреть.

— Она в сумке у меня, всегда с собой, — не без гордости ответила Наталья. — Давай я тебе свою дам посмотреть, а ты мне — свою?

Я бы не постеснялся прямо попросить у пришедших в гости незнакомцев предъявить документы, но я не настолько интеллигентный человек, как почти все мои знакомые в этом времени.

— Пап, дай от «ЗиЛа» ключ, — попросил я.

— Сбегаешь? — рассмеялась Наталья.

— Временно покидаю вас, папа — в залог остается, — улыбнулся я.

Под наполнивший столовую смех Алексей дал мне ключи, и я быстро сбегал до машины, достав из портфеля книжку спортсмена с другими документами. Вдруг еще чего легкоатлетка посмотреть захочет? С такой не забалуешь!

Когда я вернулся, Наталья разливала чай, а Михалыч показывал Алексею фотографию в альбоме:

— Это мы на свадьбе. Боже, как она была красива в тот день!

— Всегда, — тихо поправила невестка.

— Всегда, — согласился Михалыч и перевернул страницу. — А это уже с нашим Игорьком, ему здесь три годика — смотрите, глаза совсем как у Марины!

Не отвлекая мужиков, я молча протянул поставившей чайник на стол Наташе книжку.

Она показала мне большой палец и взяла с гарнитура свою, заранее приготовленную, книжку. Поменялись. Васильева Наталья Ильинична. Первый разряд. «Выполнен норматив КМС (частично)». Я перевернул листы — таблицы соревнований. Перед каждым — допуск врача. Красноярск, Новосибирск, Иркутск — почти везде призовые места. Записи заканчиваются первым местом на первенстве Красноярска 61-го года.

— Очень хорошая у вас спортивная карьера была, — положил я книжку перед штудирующей мою Натальей и аккуратно спросил. — Травма?

— Колено на толчке убила, — сухо ответила она. — У меня-то понятно, как у всех, а ты — какая-то аномалия, — заметила, вернув мне книжку. — Из ниоткуда — сразу в первый разряд.

— В кружок не ходил просто, — объяснил я. — Самоучка, с любителями играл. А любители разные бывают — Виктор Михайлович, например, очень силен.

— Так он тоже перворазрядник, — грустно улыбнулась Наталья. — Это фамильное у нас — выше первого разряда не прыгнешь. Папа из-за Игорька играть не смог, крутился, чтобы на ноги его поднять.

— А это — Игорек с Натальей и Сережкой на руках, — сменил альбом Михалыч. — Снято перед роддомом, где внук появился на свет. Подумать только — шесть с половиной лет с запечатленного здесь дня прошло, а пролетели, как один миг!

— Главное — получилось, — улыбнулся я. — С Игорем. И вообще.

— Иногда выбор делает человек, а иногда его делают за человека, — заметила Наташа и поднялась со стула. — Котлеты с картошкой разогрею, — покинула столовую.

Жаль — очень перспективная легкоатлетка была, но мир спорта жесток.

Я присоединился к просмотру фотографий. Мы с Алексеем уместно поддакивали, вздыхали и соглашались по мере нужды. Юрин отец параллельно поглядывал на часы — не потому, что хорошего человека в беде поддержать не хочет, а потому что жизнь от чужого горя не останавливается. Не суетится — просто следит, чтобы не пропустить момент, когда будет нужно начать это делать.

— Все вокруг о ней напоминает, — отложив альбомы, вздохнул Виктор Михайлович. — Куда ни пойди, куда взгляд не кинь. Щетку ее зубную я выбросил, а что с остальными вещами делать — ума не приложу. Марина маленькая была, Наташе и другим родственницам не подходят, отдавать некому. Продавать не хочу, невыносима мысль о том, что какие-то торгаши будут в любимых Марининых вещах копаться! Алексей, какой рост у вашей супруги?

— Д-да ну, вы ч-чего? — смущенно попытался отказаться Алексей. — У нас все есть!

— Прошу вас — не отказывайте! — попросил Михалыч. — Прошу вас, поймите — я не могу видеть эти вещи, и мне все равно придется так или иначе от них избавиться. Ну не выбрасывать же? Вы — на машине, и мы настолько удачно встретились, словно сама судьба свела нас вместе! Кто мы такие, чтобы спорить с судьбой?

— Забирайте, — появилась в проеме Наташа с подносом, на котором стояли большие блюда с толченой картошкой и котлетами. — В самом деле, больше деть некуда, а папа — грустит. Я уже по подругам клич кинуть хотела, но, если папа решил, значит так тому и быть.

— Берите, берите, — оживленно покивал Михалыч.

— Не уд-добно как-то, — признался Алексей.

— Неудобно котлету мерзлую грызть, — засмеялась Наталья. — Дают — бери!

— Давай возьмем, пап, — подключился я.

Не милостыня же, не воровство, и на горе чужом мы не наживаемся — просто одному человеку перестал быть нужны некоторые предметы, а нам они пригодятся.

— Сп-пасибо, — неловко отвел глаза Алексей.

— Вам спасибо! — оживился Михалыч. — Сейчас покушаем, и начнем со шкафа. Юрий, расскажете нам о своей победе в финале?

Картошка была с маслом, котлета — сочной, поэтому я делал короткие паузы в рассказе. Алексей кушал молча, где-то с середины порции начав орудовать ложкой живее. Наталья ела с нами, умяв две котлеты и с грустным вздохом посмотрев на третью.

После ужина невестка унесла посуду, принесла коробки и чистые мешки, и мы во главе с Михалычем начали собирать Маринины вещи. Шуба мутоновая, две меховые шапки, набор платьев, туфли, босоножки, пара «демисезонных» пальто, плащ, пальто зимнее с лисьим воротником, блузки с юбками — набора, если он подойдет маме или Ксюше (по-моему, подходят), хватит на долгие годы.

— Марина хотела бы, чтобы ее вещи послужили хорошим людям, — аккуратно закрыл Михалыч последнюю коробку. — А я теперь хоть спать спокойно смогу.

От дома Михалыча мы с Юриным отцом уезжали в смешанных чувствах. Прерывать молчание никто не спешил, поэтому оно тянулось почти до самой общаги.

— Да уж, — вздохнул Алексей, когда осталось пара кварталов.

— Тяжело ему, — вдохнул и я.

— Как-то н-неловко, — признался он.

— Неловко, — согласился я.

Помолчали, и Алексей предположил свое любимое:

— М-мать руг-гаться будет.

— Хорошо, что не на меня, — потянулся я.

— Уд-добно уст-троился, — фыркнул он на меня. — На все г-готовом и без восп-питания.

— Но с упорным трудом без толики свободного времени, — уточнил я.

— На Т-таню-то время есть! — хохотнул он.

— Но оно же не «свободное», — развел я руками.

Посмеялись.

— Может Т-тане че? — кивнул на заваленную коробками и вещами кабину за собой.

— Не возьмет, — покачал я головой. — Не потому, что гордая, а потому что такие подарки пока дарить не время.

Прожектор слепил и дышал жаром как портативное солнце, огромная камера тихонько тарахтела, свисающий с шеи магнитофон на животе усатого корреспондента крутился и записывал мои слова:

— Турнир был сложным, и прежде всего я бы хотел выразить благодарность соперникам за опыт грандиозных сражений. Каждая партия требовала полной концентрации, и я рад, что смог показать достойный результат. Поздравляю Юрия Степановича Шилова с заслуженной победой.

— У вас первый разряд, и второе место. Вы одержали пять побед над кандидатами в мастера — редкое событие в мире шахмат, — заметил корреспондент.

— Во многом это заслуга моего наставника, — улыбнулся я. — Меня готовил победитель турнира, мастер спорта.

— Это многое объясняет, — принял отмазку корреспондент.

— Извините, могу я передать привет Маганскому подсобному хозяйству и близким?

— Вы только что это сделали, — рассмеялся корреспондент. — В третьем туре у вас была позиция с изолированной пешкой в центре. Многие ожидали, что вы пойдете на размен и упростите игру, но вы, наоборот, начали атаку на королевском фланге. Это домашняя заготовка или решение по ситуации?

Куда в «шахматном» репортаже без шахмат?

— Скорее решение, — изобразив задумчивость, я сложил руки за спиной и качнулся с пятки на носок. — Изолированная пешка — это слабость, но и своего рода определенность. Она дает пространство и линии для фигур. Я видел, что у соперника, Василия Викентьевича Чекушина, — этично упомянул я имя. — Немного отстает развитие на королевском фланге, и решил не упрощать, а сохранить напряжение. Порой полезно сделать ход, который самому страшно делать.

— Полагаю, это работает не только в шахматах, и многие наши зрители с вами согласятся. Спасибо за интервью, Юрий Алексеевич.

— Вам спасибо. Мама, папа, привет! — помахал я в камеру.

Щелкнув кнопкой магнитофона, корреспондент предупредил:

— Отрежем твой «привет». И так много наболтал, а репортаж — коротенький. Пойдем победителя искать, — скомандовал коллегам корреспондент.

— А не найдете, — не без злорадства заявил я. — Он специально от вас убежал, даже на церемонию не остался.

— Ему же хуже, — не расстроился корреспондент. — Значит идем церемонию снимать, — перенаправил съемочную бригаду.

Обогнав медленно толкающих камеру и выключенный прожектор телевизионщиков, я вернулся в малый зал ДК Труда. Перед сценой — судейский стол с доской. Первая строчка — Шилов, шесть очков. Вторая — Сомин, пять очков. Честное второе место далось мне с огромным трудом и сожженными нервами, но далось же! КМС — вот мой настоящий уровень, и я еще могу вырасти. С другой стороны, с КМС и спрос другой. Ладно, жизнь покажет.

Мне махнул рукой тот самый Чекушин, стоящий рядом с физиком Вороновым. Последний — третья строчка таблицы, четыре очка, а у Василия — три. Нам с ними на турнирах еще играть и играть, поэтому лучше поддерживать хорошие отношения. В голову не залезешь — взрослые мужики, но я бы и не стал.

— Как с телевизором поговорил? — улыбнувшись и поправив очки, спросил Леша.

Вася улыбнулся, а я ответил:

— Выражал благодарности и уважения. И привет маме с папой.

— Привет маме — международное требование, — пошутил Василий.

— И остальное все равно вырежут, — добавил Леша.

— Мне и привет пообещали вырезать, — поделился я.

— Пугают, не про шахматы же в эфир пускать, — отмахнулся Василий.

Посмеялись.

— Уважаемые участники, просьба собраться для оглашения результатов, — раздался со стороны стола голос Лаврентия Семеновича.

Мы впятером выстроились у стола. Камера телевизионщиков затарахтела, проклятые прожекторы отражались в лысине Лаврентия Семеновича и заставляли потеть. Главный судья, мужественно не замечая неудобства, зачитал немного строк о том, какой хороший турнир у нас получился и перешел к результатам:

— Иванов, шестое место…

Вот зачем время на озвучивание провалов тратить? Чтобы участник стыдился и от этого работал над собой лучше?

— … Воронов, третье место, четыре очка.

Физик подошел к столу за грамотой и книгой Исаака Болеславского «Избранные партии».

— Сомин, второе место, пять очков.

Мне достался Арон Нимцович, «Моя система». Классический труд, изданный в шикарной, черной с золотом обложке.

Лучше бы телевизор или хотя бы радиоприемник!

Кандидат в мастера спорта — формально разряд, не звание, но от «номерных» разрядов в восприятии окружающих отличается радикально. Идешь по институтскому коридору, а тебе улыбаются девчата и стараются пожать руку парни. В комнате — тишь да благодать: Витя со своим чувством ранга считал изменения в иерархии, и вообще с советами и пожеланиями лезть перестал. И тем более — с командами, потому что их я и раньше слушался очень-очень ограниченно, и только там, где поступить иначе попросту глупо.

Вчера тетя Клава привела на вахту свою пожилую подругу и, когда я проходил мимо, они сначала поздоровались со мной в ответ, а потом, за спиной, обсудили былинное: «смотри, тот самый шахматист, который пить бросил». Даже пытаться вносить ясность не буду — миф в голове тети Клавы и вообще окружающих уже давно сформирован, подкреплен Витиной статейкой (не будут же в газетах ложь печатать!) и выкорчевать его невозможно: всю жизнь теперь буду в «завязавших» ходить.

Даже хорошо на самом деле — порок понятный, многим близкий, и позволяет мне не пить даже там, где пить как бы положено: я пока не бывал на праздничных застольях и так далее, но они неизбежно случатся. И пусть лучше недоброжелатели и сплетники судачат об этом, а не придумывают что-то интереснее. Удобно, прости-Господи!

Время шло, студенты стенали от приближения сессии, в библиотеке нет-нет да случались конфликты из-за редких книжек, а хитрый я добил свои конспекты второго декабря, потому что стратегия по конспектированию сначала редких книг полностью оправдалась: все редкости ближе к зиме словно испарились, а крупнотиражки оказались никому, кроме меня, не нужны. Костя это заметил и намерен впредь следовать за мной, а я был рад, что смог отдать ему моральный долг — поделился парой конспектов, которые он сам сделать в срок физически не успеет.

Тихо в общаге нынче, даже на завтраках-обедах-ужинах на кухне все сидят, обложившись книжками и тетрадками. Не мешаю, хотя мне последние дни часто бывает скучно. Моя зачетка уже украшена зачетами, а перед экзаменами нужно выучить по одному билету на предмет — такие вот «поддавки» для единственного активно играющего КМС института.

Фонды материальной помощи за декабрь профкомом уже выбраны, поэтому дополнительного «приза» за городской турнир мне не обломилось. Система оказалась справедливой — ближе к Новому году традиционно подается много заявлений на материальную помощь от обычных студентов, и вот на них профком в первую очередь и реагирует, выдавая деньги на без дураков важные вещи — теплую одежду, канцтовары и просто покушать. Ноль обид — я-то себя неплохо чувствую, поэтому спокойно подожду второго семестра: в нем, по словам Вити, мне снова поощрение выдадут.

Занятно — одному «лучше бы телевизор», а другим книга Нимцовича — страшнейший и желаннейший дефицит, сам Гордеев попросил в секцию мой приз передать. Дима по праву старшинства читать и частично конспектировать взялся первым.

Ну а третьего декабря, когда я уже почти задумался о том, что как-то многовато у меня свободного времени теперь будет, случилось почти неизбежное — Гордеев с деканатом организовали мне сеанс одновременной игры со студентами, не забыв запретить участвовать членам шахматной секции. Третий разряд-то ладно, но даже парочка второразрядников сожрет столько внимания, что на любителей его не останется.

Аудитория 201 — «семинарская», небольшая. Столы сдвинули в большой прямоугольник, заперев меня в центре. Вдоль стен и на редких свободных стульях — зрители, и их удивительно много. На что тут смотреть-то? Как я по кругу хожу с видом Остапа Бендера? Блин, а много кто с тетрадками пришел, ходы записывать. Тоже классику смотрели? А, стоп, видел недавно в газете маленькую статью — Гайдай «12 стульев» еще снимает. С огромным удовольствием сходим на него с Таней. Ну а уважаемым зрителям и любителям сегодня придется черпать отсылки из книги — благо вся страна читала.

Кстати о Тане — сидит моя красавица за доской в серединке ряда напротив окошка. Улыбается. Шахматы ей до одного места, поэтому я однозначно могу заключить и порадоваться — она пришла специально ради меня. Но не отвлекаемся — по регламенту нужна моя короткая речь.

«Шахматы! Знаете ли вы, что такое шахматы?» — просились на язык культовые слова, но я пресек хулиганские порывы и начал вещать «от себя».

— Шахматы, товарищи, это не только игра, где нужно считать ходы лучше соперника. Шахматы учат навыку планирования в целом, и он — однозначно полезен для любого человека. Даже любитель, который в силу нежелания или обстоятельств не хочет или не может погружаться в шахматы глубоко, изучая теорию и оттачивая практику, может взять от шахмат то, что они развивают лучше всего — умение видеть на шаг-другой дальше других.

Аплодисменты вялые, формальные, но мне овации и не нужны, я же не артист. Гордеев обозначил рамки — индивидуальный учет времени не ведется, но к моменту, когда я возвращаюсь к участнику, он должен сделать свой ход. Через три часа сеанс закончится вне зависимости от позиций на досках.

— Начали!

Все соперники играют белыми. Досок в секции много, но часть из них потрепаны — выбоинки на фигурах, царапины на досках. Мой первый соперник — незнакомый парень старше меня на пару лет. Почему-то нервничает, хотя у нас тут даже призового фонда нет, не то что кары для проигравших. Может поспорить с кем-то угораздило? Он сделал ход, я ответил и пошел дальше.

Любители играют почти одинаково бестолково, но по-разному. Кто-то сразу норовит выпустить ферзя погулять — сказывается благородный флер и универсальность фигуры. Если она важная, и ей можно все, значит, партию вокруг нее выстраивать и надо. Другие выстраивают позицию вроде бы правильно, потому что где-то что-то видели или читали, но делают это по памяти, без понимания цели. Третьи — просто делают ходы, чтобы поскорее избавиться от ответственности и побыстрее «отстреляться». Такие, как ни странно, сильнее других — у них нет иллюзий и плана, а значит они имеют минорный, но реальный шанс «нарандомить» себе хорошую позицию.

Первая проходка мимо Тани с движением пешки прошла благополучно — серьезное лицо девушки вызвало у меня улыбку, а продемонстрированная Татьяной брошюрка «Пять лучших дебютов для новичков» заставила изобразить серьезную рожу и меня.

Второй круг, третий… Здесь уже почти видно, кто записался просто так, подчинившись импульсу — вон тому скучно, тому и еще этому. Просто «отбывают номер», поэтому один даже обрадовался, когда еще через три круга выхватил легендарный мат в три хода. Обрадовался, а потом огорчился — народ вокруг ржал, радуясь первому реально интересному сторонним наблюдателям моменту.

Таня старательно переносила дебют из брошюрки, а я ей не мешал, подыгрывая своими фигурами. Дебют не ломаю, но в миттельшпиле буду играть по своему плану, уж прости. Через пяток кругов я «освободил» еще одного пассажира, а на круге следующем — третьего. Теперь вокруг меня осталось шестнадцать человек, которым шахматы хоть немного интересны и одна красивая Таня.

На двенадцатом круге я заметил неладное — с доски, стоящей перед русым пареньком с худым лицом и серыми глазами, исчезла моя пешка. Именно «исчезла» — не под боем стояла, и рядом с доской ее не было. Слышь, тощий, это я здесь вообще-то Остап Бендер, и именно я фигуры воровать должен! Можно поднять скандал, потому что русоволосый ведет себя недостойно советского педагога, но я не хочу. День хороший, солнышко в окошко светит, недавно трубы в институте промыли, и в аудитории поэтому тепло, Танюшка вон как старается, а я из-за одного мудака буду сеанс портить?

Русый настолько демонстративно спокоен, что не нужно быть физиогномистом, чтобы заподозрить неладное. Поставив палец туда, где еще круг назад стояла пешка, я спросил:

— Напомните, ее уже съели?

— Ага, вот она, — сразу, словно готовился, указал тощий на пару реально срубленных пешек рядом с доской.

Дурачок. Я же тупо сосчитать их могу, и одной точно будет не хватать. Бог с тобой — мне эта пешка для победы все равно не нужна, но и церемониться и тянуть время теперь не стану:

— Шах.

— И-и-и! — испугался тощий, а я сместился к следующему сопернику.

Паренек в очках серьезен, пристально смотрит на доску и записывает ходы. С ним повозиться можно подольше — интересно человеку с КМСом поиграть. Делаем почти мусорный ход, за который на нормальных турнирах можно получить в рожу от оскорбленного пренебрежением соперника. Но здесь — нормально, просто оттягиваю конец.

Через три круга я поставил не рискнувшему своровать еще чего-нибудь русому мат. Во время рукопожатия, не удержавшись, я наклонился к нему и шепнул:

— Пешку верни незаметно, она из секции нашей.

Он на секунду попытался сделать вид, что не понимает, но хорошая его сторона оказалась сильна — на худых щеках появилась краска, он отвел взгляд и коротко кивнул. Не потерян для советской педагогики!

С каждым следующим кругом нас покидал один из участников. Пятнадцать человек, четырнадцать… Семь, шесть… К исходу второго часа сеанса осталась «тройка лидеров». Первый — тот паренек в очках, который смог частично реализовать преимущество от моего «мусорного» хода. Второй — неожиданно крепко играющий низенький толстый брюнет с грустным лицом. Этому поддаваться не нужно, он и без того неплохо отыграл дебют и хорошо себя показывает в миттельшпиле. Один на один мне не соперник, но в коллективном сеансе внимание распыляется. Ничего, соперники почти кончились, а значит я могу сосредоточиться на самой важной доске. На Таниной, конечно.

Через четыре маленьких круга нас покинул очкарик. Руку ему я пожал с удовольствием, и посоветовал попробовать записаться в секцию — потенциал есть. Осталось двое — толстый брюнет и Таня. Я трижды шагнул туда-сюда, и пожал руку побежденному брюнету. Тоже с советом записаться в секцию. Теперь — Таня. Подойдя к ее столу, я двинул коня, завершив позицию. Перевернув доску черными к девушке, я провел пальцем над фигурами. Девушка порозовела и попыталась спрятать улыбку.

Почти этюд с названием «Вот тебе мое сердечко».

В понедельник восьмого декабря Юрин отец приехал раньше запланированного, прямо к институту, чтобы поймать меня сразу после занятий. Полагаю, некоторые мои коллеги-студенты застеснялись бы забираться в молоковоз у всех на глазах, но я таких предрассудков лишен:

— О, батя приехал! — указал я на стоящий на обочине рядом с остановкой «ЗиЛ». — Потом увидимся, — махнул рукой Косте.

Под взглядами десятков людей, которые меня знают, а я их — не очень, я подошел к машине и забрался в кабину.

— Привет, пап.

— Здорова.

Пожали руки, Алексей завел двигатель и выехал на дорогу:

— На ф-ферму из г-газеты приезжали утром сег-годня. Воп-просы начальству зад-давали, мне тоже. И фот-тограф-фировали. Сказали — статья б-будет, — ухмыльнулся. — Я, ок-казывается, п-передовик! Тебя по т-телев-визору вид-дели, кстати, всей д-деревней в ДК. Молодец, что п-привет всем п-передал, а не т-только нам. Но про К-ксюху заб-был, она об-биделась.

— Мне говорили, вырежут привет, — поделился я и переложил ответственность туда, где не проверишь. — Не весь вырезали, значит, только про Ксюшу.

Зачем мне лишние обиды?

Алексей посерьезнел, остановился на светофоре и посмотрел мне в глаза:

— А еще вся д-деревня со ст-татьей нос-сится, про т-тебя. Там н-написано, что ты — исп-правившийся алк-каш. Ты же не п-пил никогда?

Вот и всплыло неприятное. Хорошо, что только сейчас, а не сразу — есть, чем крыть.

— Да глупо получилось, — поморщился я. — В предпоследний день на картошке стакан водки по дурости выпил. Но искупил — сам видишь, и с тех пор больше ни капли. Никогда и ни за что.

— Во! — показал кулак Алексей.

— Никогда и ни за что, — повторил я.

Светофор позеленел, и мы поехали дальше.

— А когда г-газетчики уехали, П-петровичу, н-начальнику гаража н-нашего, п-позвонили с района. П-путевку на м-море нам дают! — улыбнулся во все зубы. — На весь янв-варь почти!

Какое «море» в январе? Явно не в тропики путевка, а на свое, Черное море. Холодно, ветер — тот еще курорт. Но это для меня, а Алексей вон как рад.

— Прекрасно! — ответил я. — Съездите с мамой, отдохнете…

— П-п-почему «с мамой»? — с видом «грядет сюрприз» спросил он. — Вместе п-поедем, пут-тевка-то на т-троих!

Не хочу!

— У меня же сессия, может Ксюшу лучше с собой взять?

— Знаем мы в-ваши сп-портивные сессии, — фыркнул Алексей. — Мать с п-почты поз-звонила в д-деканат, ск-казали р-решат вопрос.

Что ж, можно считать это разменом — мне не придется торчать в деревне все новогодние каникулы, но вместо этого придется съездить в черноморский санаторий в фиговый сезон. Может там найдутся любители шахмат, к которым можно сбегать от чужих родителей?

— Класс! — сымитировал я радость. — Так-то правда, мне зачеты уже все проставили, а к экзаменам по одному билету велели выучить. Может и пораньше сдать дадут. А куда едем?

— На море, — ответил Алексей.

— Оно больше, — развел я руками.

Юрин отец смущенно отвел глаза:

— Не з-знаю: про м-море услышал, сразу оп-платил.

— Твоя правда, — признал я. — Море это самое главное, а что вокруг него — вторично.

— Так! — подтвердил он.

На большой перемене Серега Бурцев занял очередь за мной и Костей. Поздоровавшись, он спросил:

— А че это рыжий ваш на «Москвиче» ездит? Где взял?

Прежде чем я успел соврать, что не в курсе — не люблю в чужие «амуры» лезть — Костя ответил:

— У подруги своей взял — она, похоже, богатая.

— У подруги? — задумчиво уточнил Бурцев. — И как она? Симпатичная или совсем крокодил?

Мне его вопрос не понравился, но Костю уже было не остановить:

— Не крокодил, но и ничего особенного. Катей зовут.

— Это хорошо, — хмыкнул Сергей. — Машина с квартирой и крокодила скрасят, но лучше до этого не доводить.

Попал Рыжий. Или нет? От Кати зависит, не от крепости рогов этих двух альфонсов.

— Катюшка, — словно попробовал на вкус Бурцев.

Я невольно задумался о том, сколько вообще людей знают о должности Таниного папы, и не выгляжу ли я в их глазах таким же вот «богатство и крокодила украсит»? Ай, неважно — главное, чтобы в глазах самой Тани таким не выглядел. Не выгляжу же? Точно? Лучше больше ей себя угощать не позволю, а подарок на Новый год подыщу получше, не погнушавшись израсходовать «нз». Ладно, две трети «нз»!

После занятий, когда мы вышли на площадь перед институтом, слева, со двора соседнего дома, где обычно паркуется рыжий, уже слышался разговор на повышенных:

— А тебе какое дело? Моя невеста, моя машина! — вещал Марат.

— Да куда тебе, малолетний? — скучающе отвечал Бурцев.

— Пойдем-ка поближе, — махнув Косте, я направился туда.

— Ты же после института еще в армию пойдешь, — продолжал Серега. — Сам посчитай: еще четыре года учебы, один — армии… Да ей уже за сорок будет, ни семьи, ни детей. Испортишь бабе остаток жизни, а ради чего?

— Логика извращенная, но — логика, — признал Костя.

— Логика есть, — признал я. — Бурцев в ней почти благодетель.

— А тебе-то чего? В спасители заделался? — парировал Марат. — Сколько баб по стране одиноких, любую спасай, а Катя — моя!

— Отступись, дурак, — пошел на эскалацию Бурцев. — По-хорошему прошу. Ты же ее все равно не любишь, найдешь другую.

— Сам дурак! — не испугался рыжий. — А ты как будто любишь! Да ты ее не видел ни разу!

— У плохой женщины такой машины быть не может, — глумливо ответил Серега.

— Все, надоело в «спасителя» играть, — заметил я.

— Наш рыжий и не таких титанов духа из себя выведет, — заржал Костя.

Мы подошли к забору и заглянули в арку. Рыжий и Бурцев (на полголовы выше конкурента и почти вдвое шире) стояли друг напротив друга. Новая меховая шапка (подарок, полагаю) Марата сбилась на лоб, лицо его выражало похвальное упрямство. Точнее, «похвальным» оно могло бы считаться вне архимутного контекста. Серега — напротив, был расслаблен.

— Вот и выяснили, — ухмыльнулся Марат. — По себе людей судишь. Это у тебя корыстный интерес, а я за Катю — порву!

Не только мы с Костей пришли на шум — у арки и поверх забора зрителей собралось немало, а самые любопытные еще до нас во дворе стояли. Среди них — одногруппники Бурцева, болеют за своих. Дамы не пришли, им такое неинтересно.

Поняв, что переговоры с позиции силы не принесли результата, Бурцев эту самую силу продемонстрировал, выставив кулак:

— Уверен, что порвешь?

— И не таких видали! — отважно заявил рыжий.

— Ну, значит не обиж… — начал было замахиваться Серега, но кулак Марата оказался быстрее, смачно впечатавшись в скулу дембеля. — Ах ты, тля! — возмутился устоявший Бурцев.

Рыжий попытался добавить слева, но дембель увернулся. Дальше Марат попытался подключить ноги и пнуть дембеля в коленку, но тот увернулся и от этого. После этого Серега пошел в атаку сам. Будучи чайником в единоборствах, я не знаю названия приема, который провел Бурцев, но полет рыжего в припорошенную снегом клумбу выглядел красиво. Сверху, в живот, прилетел ботинок дембеля.

— Кхх!..

— Че, добавить?

— Пошел ***!

Бурцев добавил и спросил:

— Не надумал?

— ***! Кхх!..

— Тупик, — заметил Костя.

— Не сдастся, — кивнул я.

С противоположной стороны двора раздался пронзительный звук милицейского свистка.

— Повезло тебе! — сообщил Бурцев рыжему и ломанулся вглубь двора.

Перепрыгнув через песочницу, затем — через скамейку, он перемахнул через забор соседнего двора.

— Армейская школа, — оценил я. — Сваливаем.

— Сваливаем, — кивнул Костя, и мы в числе других зрителей покинули «партер».

— Странное какое-то чувство, — признался я. — Вроде и мудак наш рыжий, но как будто свой.

— Согласен, — вздохнул блондин. — Дурачок, конечно, но когда его вот так валяют…

— Хочется помочь, — кивнул я. — Но не в деканат же идти.

— И не в милицию, — кивнул Костя.

— А кто-то наверняка сходит.

— И милиция Марата, скорее всего, скрутит.

— И начнут спрашивать, что это вообще было.

— И либо «хулиганку» за драку пришьют, или отпустят, — предположил Костя.

— Но в институт по-любому сообщат.

— Сообщат, — согласился он.

— Помочь не можем, — подытожил я.

— Только посочувствовать по-товарищески, если в комнату вернется, — добавил Костя.

— Решили, — согласился я.

Через пару часов мы сидели в кухне общежития. Как обычно, играло радио и гудел газ под кастрюлями. Мы с Костей лепили пельмени, потому что зимой без них никуда, а запас можно хранить в повешенном за окном мешке-«холодильнике», а дежурящая со стороны девчонок Ирина варила гороховый суп.

— Что у тебя с Танькой? — спросила меня староста, засыпав в кастрюлю простоявший в миске с водой всю ночь горох.

— Запоздал вопрос, — хохотнул я.

Официально «дружим» которую неделю, никто особо уже даже нас не обсуждает, судя по донесениям «разведки» в виде ребят из шахматной секции и Вити. Последний вообще отличный справочник по общественному мнению, потому что слухи в профкоме обсуждают не хуже других тем.

— Я серьезно, — надулась Ира.

— И у нас все серьезно, — признался я. — В воскресенье с родителями иду знакомиться.

— Рад, поди, что директорскую дочку отхватил, — буркнула она, нарезая картошку.

— Рад, что хороший, умный и красивый человек ответил мне взаимностью, — поправил я.

— Зря ты корысть видишь там, где ее нет, Ир, — влез блондин. — И вообще, если на всех через выгоду смотреть, вместо чувств внутри будет пустота и холод. Это — не жизнь, а сплошной счёт.

— Я свой счет оставляю на доске, — добавил я.

— Навалились вдвоем на одну, — фыркнула Ирина.

— Просто ты на Таню обижена, — заметил я. — Зря, кстати — она на твое место не претендует. Так, активничает немного, чтобы ты не филонила.

— А я что, филоню⁈ — повернулась к нам Ира всем телом и уперла руки в бок. — Раньше всех встаю, позже всех засыпаю! Каждому помочь пытаюсь, и для всех — плохая! — она бросила нож на стол и опустилась на табуретку, начиная плакать. — Кто после занятий дежурным помогает? Ковалева! Кто на лекциях без переклички пропуск не поставит, сам подставится, но товарища прикроет? Ковалева! — ее губы задрожали, слезы покатились из глаз и, всхлипнув, Ира тонко и тихо подытожила. — Надоели!

И, закрыв лицо ладонями, она тихо заплакала. Мы с Костей переглянулись. Неловко как-то.

— Вот сейчас я прямо рад, что меня прикрывать не надо, — признался я. — Тяжело тебе, Ир?

— Тебе-то какое дело⁈ — огрызнулась она в ладони.

— Соседи же, — мягко ответил я.

Тишина и всхлипы были мне ответом. Я посмотрел на Костю и «застегнул» губы. Он кивнул, и мы продолжили лепить пельмени.

Дверь кухни открылась, и к нам заглянула Марина:

— Не поняла, а чего это суп не… — замолчала, обнаружив взглядом Иру и строго посмотрела на нас, многозначительно протянув. — Та-а-ак! Кто довел?

— Жизнь, — развел я руками.

— Она может! — поверила мне Марина и пошла к Ире. — Значит, будем лечить, — опустилась на соседнюю табуретку.

— Отстань! — буркнула Ира.

— Не отстану! — бодро заявила Марина и обняла ее за плечи. — Ты у нас кто? Староста. А староста — это кто? Герой труда!

Ира всхлипнула, но иначе.

— Во! — обрадовалась Марина. — Уже лучше! А теперь слушай план! Первое — ты сегодня ничего не делаешь! — она поднялась с табуретки и подошла к плите, взяв висящий на ручке передник. — Второе — суп варю я. Третье — завтра ты собираешь весь поток и орешь на него!

— Что? — удивилась Ира, убрав ладони с заплаканного лица.

— То! — ответила Марина, завязывая передник. — Четвертое — как следует поорав на прогульщиков и раздолбаев, навсегда отказываешься от помощи дежурным. Это — не твои обязанности! Опоздал? Ленишься? Значит не товарищ нам, а якорь! Нужны нам якоря, Ир?

Ира улыбнулась и вытерла слезы:

— Не нужны.

— Пятое! — наставила на нее палец Марина. — Составляешь график, по которому будешь орать на раздолбаев. Раз в две недели, полагаю, будет в самый раз.

— А зачем график? — рассмеялась Ира.

Марина посмотрела на меня.

— Потому что без графика — бардак! — подыграл я.

— Дурак ты, Сомин! — со смехом приложила меня Ира.

— Дурак, но честный, — ответил я «внутрибригадной» крылатой фразой.

— Ты у нас, Ир, лучшая староста в общаге! — заявила Марина, орудуя ножом.

— Это потому что других нет, — фыркнула та.

— И что? — не смутилась Марина. — Звучит-то приятно.

— Приятно, — признала Ирина.

— А на тех, кто на тебя бочку катит, обижаться себе дороже, — подключился я. — Ты в глазах широких масс — ближайшее начальство. Начальство всегда во всем виновато, и ему больше всех надо. Но от этого не легче, понимаю.

Воздух тем временем начали наполнять аппетитные запахи вареного мяса и гороха, а над нашей с Костей кастрюлей начала подпрыгивать крышка. Блондин взял доску с готовой партией пельменей и ссыпал в кастрюлю, где уже варились соль, перец и луковица.

— Старайся — не старайся, а всем не угодишь, — авторитетно добавила Марина. — И спасибо никто не скажет. Как сказал бы наш Сомин — «позиция» такая.

— Под боем позиция, — подтвердил я. — С одной стороны — недовольные, с другой — начальство.

— Могу я чем-то тебе помочь, Ир? — прямо спросил Костя, вернувшись к лепке.

— Никто мне не поможет, кроме меня самой, — отказалась Ирина.

— Зря ты так, — осудила ее Марина, помешала булькающий суп, накрыла крышкой и села за стол. — Зашиваешься — клич кинь, у нас не только раздолбаи вообще-то учатся, но и хорошие люди.

— Они сделают, а мне потом переделывай! — отмахнулась староста.

— Переделаешь, и больше к этому человеку обращаться не будешь, — пожала плечами Марина. — Поток большой, неужели все кроме тебя на нем дураки криворукие? — пошла в атаку. — Значит и я, и Сомин, и Журавлев, и другие наши — криворукие?

— Нет, ты что? — Ира помахала перед собой руками. — Просто у тебя — самодеятельность, у Сомина — шахматы, а у Журавлева — Люда.

— Вот вместе с Людой их и припашешь, — рассмеялась Марина.

— Припаши нас с Людой, — согласился Костя.

Все у них хорошо — гуляют, в кино ходят, на кухне половину дежурств себе забрали, чему все мы очень рады.

— Пожалеешь потом, — предупредила его Ира.

— Мне рядом с Людой любая работа в радость, — с обезоруживающей прямотой ответил блондин.

— Я тут, вообще-то, с пяти утра стою! — возмущенно заявил мужик в очереди на сдачу крови.

Я посмотрел на часы — только что наступила одиннадцатая минута шестого.

— А мы что, к обеду пришли? — возмутился за всех детина в дубленке и меховой шапке. — Все перед входом стояли, и ты там был не первый!

Народ подхватил:

— Да!

— Точно!

— Хамло!

Коридор поликлиники был покрашен синей, вытертой спинами пациентов, краской. Под ногами — потертые доски с толстым, потрескавшимся слоем краски, которая копилась много лет. Пахло хлоркой и людьми. Последних было полно, и у меня складывалось чувство, что «полнее» всего — у нужных нам кабинетов.

— Кажд-дый раз одно и то же, — скривился Юрин отец.

Юриной мамы с нами нет — она откололась от нас троицы в районе регистратуры, велев ждать у кабинета забора крови.

— У кого список, товарищи? Каким по счету этот товарищ был записан? — продолжал разбираться «детина».

Список не нашли, и громкость в коридоре удвоилась. Приткнувшись между дверью кабинета напротив и чахлым цветком в горшке на подоконнике, я решил довериться не столько Алексею, сколько Анне Петровне, и начал размышлять о том, как невесело было вставать в четыре утра и без завтрака идти караулить первый автобус на окруженной ледяной тьмой остановке, чтобы потом почти час переться на нем в Березовку, стараясь не расплескать и тем более не просыпать анализы. Минус двадцать один — совсем не рекорд в этих краях, но более чем достаточно, чтобы не хотелось повторять такой путь снова.

— Товарищи, вы за кем на улице стояли? — обратился к нам детина, рядом с которым уже образовалась секретарь в виде пенсионерки с карандашиком и куском тетрадного листа.

— Сп-пасибо, мы отд-дельно, — отказался Алексей.

— Блатные! — неприязненно заметила старушка. — Как ни придешь, так постоянно сын, сват и брат врачихи вперед очереди лезут!

На секунду захотелось рассказать народу, что мы медосмотр на курорт здесь проходим — чисто громкость негодования измерить, но я конечно же не стал.

— Это к-кто б-блатной⁈ — возмутился Юрин папа. — В-во! — показал очереди свои пропитанные «ЗиЛом» руки.

— Мыть руки надо! — еще неприязненнее заявила «секретарь».

Детина решил на мелочи не распыляться:

— Отдельно — так отдельно, — пожал он плечами и отвернулся от нас. — Товарищ, вы, если не ошибаюсь, за мной стояли? — навис над интеллигентного вида молодым человеком лет двадцати пяти и в очках.

Зажмурившись, словно уже ловит лицом кулак детины, он проявил характер:

— Простите, товарищ, но если бы я стоял за вами, разве успел бы занять это место? Я стоял четвертым, а вы, если правильно помню, за мной.

— За тобой стояла я! — зашипела на него «секретарь». — Ишь, молоко на губах не обсохло, а очередью командовать лезет!

— Чего расшумелись⁈ — громкий, суровый голос появившейся в коридоре, одетой в белый халат высокой женщины лет тридцати заставил очередь вздрогнуть. — Мешаете вести прием! — окинула всех грозным взглядом.

Я с удивлением обнаружил за ее спиной старающуюся не смотреть на людей Анну Петровну. О, машет нам, на дверь лаборатории показывает — привела нам «таран».

— И вообще — забор крови начинается в шесть! — заявила очереди носительница халата и воткнула в замочную скважину ключ.

Под завистливо-неприязненными взглядами очереди мы зашли в кабинет.

— Ох, Василинка, даже не знаю, как тебя благодарить — мы бы до вечера в очереди куковали, — затараторила Анна Петровна, снимая пальто и махнув нам рукой сделать так же. — Ишь ты «блатных» нашли, — фыркнула в сторону двери. — Им-то легко, им с деревни и с института переться не надо.

— Да ладно тебе, теть Ань, — спокойно ответила «таран», доставая из шкафчика жгуты, иглы и прочее. — Пустяк, — зевнула. — Устала на дежурстве, — слабо улыбнулась нам. — С тебя начнем, дядь Леш, а то тебе еще домой меня везти.

Схема ясна — она у нас кровь в обход очереди берет, а потом едет домой на молоковозе.

Успевший снять пальто и по плечи закатать рукава рубахи Юрин отец хохотнул и сел на стул, поставив локоть на подушку. Василина затянула жгут, а Алексей без напоминаний прижал его пальцем.

— Жаль, что Ксюшку выписали, — заметила «таран». — С ней веселее было.

— В г-гробу такое в-веселье, — ответил Алексей и тихо зашипел от начала процедуры.

— Шучу, дядь Леш, — ответила Василина. — Прав ты — в гробу такое веселье.

— Передам Ксюшке, что ты соскучилась, может в гости к вам соберется, — пообещала Анна Петровна.

— Могла бы и сама догадаться, — с легкой обидой в голосе ответила «таран», положив ватку на ранку Алексея. — Дядь Леша вон, каждый день мимо Зыково ездит, садись рядом, Кольку на колени и вперед. Не хочет, значит.

Отец освободил место, и я, повинуясь жесту Василины, его сменил.

— У вас-то квартира с удобствами и без огорода, — напомнила Анна Петровна. — И мужик у тебя есть. А она — все сама.

Поморщившись, Василина начала выкачивать из меня кровь и пожаловалась:

— Уже и поворчать нельзя!

— Ворчи, Василинка, — с улыбкой разрешила Анна Петровна. — И я на Ксюшку поворчу — что мы, не управимся разок, пока она у тебя гостит?

— А не знаешь Марата Сабирова? — влез я. — Рыжий такой, тоже в квартире живет.

— Сабиров? — задумалась Василина, положив ватку мне на рану. — Рыжий? — уточнила.

— Рыжий, ага, — уступил я стул Анне Петровне.

— А видела! — вспомнила «таран» и рассмеялась. — В квартире, значит, живет?

— С его слов, — улыбнулся я.

— Балабол! — фыркнула Василина. — Сабировых на все Зыково две семьи, и в квартирах никто из них не живет. Верь ему больше!

— Он у нас городского из себя строит, — наябедничал я. — Газ наблюдает в плите — мол, с ним в обнимку вырос, в квартире благоустроенной.

Кабинет наполнился смехом, и Василина с улыбкой шикнула на меня:

— Все, не смеши, о матери подумай.

Я послушно замолчал, и «таран» взяла кровь у Анны Петровны.

— Всё! — заключила она, аккуратно раскладывая инвентарь по «стерилизациям» и частично отправляя в «отходы». — Пойдемте дальше.

Мы вышли из кабинета под те же взгляды, Василина заперла дверь и повела нас по коридору. Сначала была флюорография — с туберкулезом страна вполне уверенно борется не первое десятилетие. Потом — несколько кабинетов со специалистами. Приемы короткие, в формате «Жалобы? Нет? Ну и хорошо».

— Справку дня три подождать надо будет, я регистратуру предупрежу, без очереди заберете, — по завершении «круиза» выдала Анне Петровне инструкции Василина.

Весь медосмотр благодаря «тарану» занял чуть больше часа. Обнявшись с Анной Петровной и пожав руку Алексею, я махнул Василине рукой и пошел на остановку, стараясь не размышлять об удобстве платной медицины моих времен и совсем уж сильно стараясь не думать о том, что однажды мне придется столкнуться с советской стоматологией.

Достать розы в разгар декабря, проживая в Красноярске образца 69-го года задача сложная. Для других — благодаря помощи шахматистов из сквера и мясника Андреича у меня получилось заполучить букетик из трех маленьких красных цветочков. Из питомника местного. Дорого настолько, что зубы сводит, но не каждый день с таким важным папой знакомиться хожу. И Таня, надеюсь, порадуется, получив пусть и маленький, но симпатичный букет в необычный для этого сезон.

Бережно доехав с цветочками до следующей после центрального рынка остановки, я вышел из автобуса и пошел в сторону Качи. Моя цель — кооперативный девятиэтажный кирпичный дом, стоял чуть в стороне от основной линии застройки. Справа — набережная с потрескавшимся асфальтом. Слева — детская площадка. Сам дом — высокий и широкий, с четырьмя подъездами. Я зашел во второй, и там меня встретила суровая тетка-консьержка с брезгливым выражением лица и в очках:

— Вы к кому?

Я пошел к ее столику с журналом учета, парящей чашкой чая и журналом «Советский союз». Предпоследний номер этого года, на обложке — лица космонавтов. Номер сразу после выхода стал почти дефицитным. Точнее, не сам номер, а именно обложка — народ космонавтов сильно и заслуженно любит, поэтому любые их портреты вырезает и вешает на стены.

— К Воронцовым.

— Фамилия? — подвинула к себе журнал консьержка.

— Сомин.

Кивнув — нашла мою фамилию, она потребовала:

— Документы.

Мне почему-то кажется, что на вверенный Таниному отцу и максимально «режимный» Красмаш попасть легче, чем в этот дом. Достав из внутреннего кармана книжку спортсмена, я отдал ее консьержке. Открыв, она изучила содержимое и сменила строгость на радушную улыбку:

— О, вы шахматист!

— Шахматист, — отзеркалил я ее улыбку. — Городской турнир выиграл недавно, КМС получил. Даже по телевизору показывали. Родители плакали, — добавил козырь.

— Еще бы не плакать — такая гордость, — покивала консьержка.

— Меня Юрой зовут.

— Алла. Алла Николаевна, — представилась она и вернула мне книжку. — Вы извините, что так строго — просто ходют всякие, стены пачкают, кнопки в лифте жгут. А дом-то у нас непростой — профессора живут, директора, токари-передовики…

— Понимаю, Алла Николаевна, — посерьезнел я. — Много хулиганья развелось. У нас прямо возле института на днях драка была, представляете?

— Совсем обнаглели, — оценила она.

— Один драчун сбежать успел, а второго милиция забирала. Повезло, что его потерпевшим назначили. Просили заявление на второго написать, а он — не стал.

— А надо было писать! — заявила Алла Николаевна. — Я, если где непорядок вижу, сразу куда следует пишу!

— Правильно, — кивнул я. — Если никто внимание страны к проблемам привлекать не будет, никакого порядка не останется. Извините, я в полдень прийти обещал, нехорошо опаздывать, — кивнул на часы, показывающие без десяти двенадцать.

— Ой, — всплеснула руками консьержка. — В самом деле, заболтала вам совсем, — заговорщицки улыбнулась и тихо спросила. — Татьяну сватать идете?

Я улыбнулся, взмахнул букетиком и пошел к лифту. Алле Николаевне этого хватило, и она вернулась к своим делам. Посмотрев на стоящие под лестницей коляски и велосипеды, я нажал кнопку, и двери лифта открылись. Кнопки — в порядке, не воняет, зеркало на задней стене лифта мутноватое, но целое и чистенькое.

Лифт выпустил меня на площадку. Три двери, возле каждой — номера квартир. Мне нужна шестьдесят вторая, значит направо — в длинный коридор, освещенный лампочками в плафонах и окном в дальнем конце. Под ногами — палас, на стенах, в промежутках между дверьми, небольшие картины в рамках.

Остановившись у обитой дерматином двери Воронцовых, я достал из портфеля расческу, снял шапку и причесался. Дальше расстегнул пальто и поправил галстук с воротом рубашки. Всё, готов.

Палец вдавил кнопку звонка и почти сразу отпустил. Постояв с полминутки, я собрался позвонить снова, но из-за двери послышались неторопливые шаги. Они стихли, а глазок потемнел.

— Кто там?

— Здравствуйте. Юра, к Тане.

Пара замков щелкнула, дверь приоткрылась — цепочка.

— Здравствуйте, — улыбнулся я рассматривающей меня даме в черном платье с кружевами, симпатичным худым лицом, зелеными глазами и кудрями.

Потенциальную тещу зовут Юлией Викторовной. Не спеша отвечать, она оценила состояние моих ботинок — чисты как выпавший сегодня ночью снежок, затем скользнула взглядом по одежде и остановилась на волосах. Посмотрев на них с пяток секунд, дама закрыла дверь, пошумела цепочкой, и открыла нормально:

— Здравствуйте, Юрий, — наконец-то поздоровалась она в ответ. — Проходите, — шагнула назад.

Я вошел в широкую прихожую, она закрыла за мной дверь на два замка и цепочку, а снявший шапку я почувствовал шлейф духов. Таких еще не нюхал.

— Очень рад с вами познакомиться, Юлия Викторовна, — я протянул ей букет. — Прошу вас, примите этот скромный букет в знак моего уважения.

Розочки тёщу не впечатлили, но она вежливо их понюхала и даже улыбнулась:

— Спасибо, Юрий. Сюда одежду, — велела она, указав на вешалку.

В проеме прихожей появилась одетая в белый, украшенный подсолнухами сарафан, Таня. Обычно она предпочитает краски темнее, но и белый ей жутко идет.

— Спасибо, — поблагодарил я потенциальную тещу и поздоровался с девушкой. — Привет.

Обернувшись, Юлия Викторовна нахмурила выщипанные брови:

— Танюш, мы же договаривались.

— Все уже готово, мам, — ответила та. — Привет, Юр.

Я тем временем успел раздеться.

— Идемте. Покажу, где у нас удобства, — махнула букетиком Юлия, и я пошел за ней.

Мы вышли в длинный коридор, левая часть которого была короче, упиралась в окошко и содержала в себе три двери, а правая почти сразу под прямым углом заворачивала вглубь квартиры. Под ногами — ковры, на стенах — репродукции классики, а в тупике стоял здоровенный, громоздкий, темного дерева, шкаф, будто нависающий над теми, кто решится зайти в левое крыло коридора.

Туда меня Танина мама и повела:

— Удобства у нас в конце, — указала на опасно близкую к шкафу дверь. — Ванная — по соседству. А здесь… — остановилась у двери двустворчатой, открытой. — Столовая. Танюш, найди вазу, — показала букетик дочери.

По пути в ванную я скользнул взглядом по залитой дневным светом просторной столовой и зацепился взглядом за стоящую на столе высокую вазу, в которой стоял букет качественно иного уровня, из семи «настоящих», больших, алых роз. Бледненько мой подарок на контрасте выглядит, но я ж не директор завода. А сам стол уже накрыт — и белой скатертью, и в плане приборов. Четыре персоны.

Ванная была огромной и сияла кафелем. Ванна — советская, чугунная, а раковина — импортная. Моя руки, я тихонько смеялся вместе со своим отражением в трюмо. Как сказали бы мои кореша из конца восьмидесятых — «важные совки живут».

Закончив, я вытер руки единственным, жестким в силу новизны, вафельным полотенцем. Для меня повесили, надо полагать. Вернув отбившуюся прядь в челку, я еще раз поправил галстук и вышел в коридор. Здесь успел появиться приятный запах жареной курочки, а из столовой доносились стуки тарелок о стол и бульканье.

— Здравствуйте, — поздоровался я с сидящим во главе стола лысым, худющим, с синевой под глазами, скуластым мужиком в пиджаке.

— Здравствуйте, молодой человек, — вполне вежливо поздоровался он в ответ, поднялся со стула и пошел мне навстречу.

Пожали руки.

— Денис Геннадьевич.

— Юрий Алексеевич.

Разошлись — он во главу стола, а я — слева, напротив Тани. Юлия Викторовна сядет напротив мужа, а пока занята разделкой курицы табака и выдачей полукруглой вареной картошки. За моей спиной, у стены, такие же, как перед моими глазами шкафы из потемневшего дерева. За стеклянными дверцами — хрусталь, часть которого сейчас на столе. В центре теперь две вазы, и контраст между букетами бросается в глаза. Рядом с белой, широкой и плоской тарелкой — хрустальный стакан с налитым лимонадом, салфетка, нож и вилка.

— Красивые розы, — отвесил я комплимент большому букету.

— Это мне на день рождения подарили, — небрежно обронила Юлия Викторовна, разделывая курицу на куски.

— С прошедшим вас, — улыбнулся я.

— Спасибо, — хмыкнула теща.

— Вы с Татьяной — соученики, Юрий? — спросил директор.

— Одногруппники, — подтвердил я. — Впервые я по-настоящему увидел Таню на собрании нашей группы, где она поставила нашей старосте на вид некоторые вещи, — повернувшись к девушке, я отметил румянец на ее щеках, смущенную улыбку, и продолжил. — Осанка, волевой взгляд, ум, красота — меня тогда словно током ударило.

Денис Геннадьевич хмыкнул, румянец на Таниных щеках стал ярче, прекрасно сочетаясь с порозовевшими ушками, а Юлия Викторовна вздохнула, признав:

— Красиво, — повернувшись ко мне, с милой улыбкой спросила. — А кем работают ваши родители, Юрий?

— Папа — водитель молоковоза. Передовик, ему путевку дали в Сухум. С маммой поедут. Она — доярка. Сезон не совсем подходящий, но я рад, что их подвергнут целебным процедурам.

Директор едва заметно улыбнулся — понравилась формулировка, а Юлия Викторовна с иронией в голосе заметила:

— Хорошая семья, рабочая. А ты с ними не поедешь?

— Не поеду, — кивнул я. — Сестра поедет, получилось в путевку ее сына вписать. Почти четыре годика Кольке. Я бы поехал, но у меня в январе турнир краевой, в Новосибирске.

Два дня назад узнал, от Гордеева. Не расстроился — наоборот: чем больше турниров, тем ближе звание мастера спорта.

— Краевой турнир — это уровень, — заметил Денис Геннадьевич. — Вы всерьез шахматами занимаетесь, Юрий?

Юлия Викторовна поморщилась и выдала мне тарелку с самым неудобным куском курицы: крылышко и спина.

— Спасибо, — поблагодарил я ее и повернулся к директору. — Очень серьезно. Всей душой шахматы люблю.

— Какие у вас планы на жизнь? — обходя стол, чтобы поставить тарелку с ножкой и куском грудинки перед мужем, спросила Юлия Викторовна. — В профессиональные шахматисты метите?

— Мечу, но планирую две, так сказать, позиции. Первая — профессиональный шахматист. Вторая — запасная, если с шахматами не получится: доучиться и работать в школе. Цель — дорасти до директора.

— В этом случае мы с вами будем коллегами, — рассмеялся Денис Геннадьевич.

— А вы директор школы? — спросил я.

— Танюш, ты совсем о нас не рассказывала? — недоверчиво спросила дочь Юлия Викторовна.

— Про работу не говорила, — ответила она.

— Ясно, — улыбнулся ей Денис Геннадьевич. — Танюшка у нас любит в секреты играть, мы о вас, Юрий, буквально неделю назад узнали.

Юлия села за стол, а директор ответил на мой вопрос:

— К сожалению, до школы я не дорос, поэтому приходится быть директором небольшого заводика.

Скромняга.

— Здорово! — оценил я. — Уверен, брака у вас не бывает.

— Брак мы не любим, стране нужно качество, — спокойно принял комплимент тесть. — Танюшка говорила, что вы — кандидат?

— КМС, — кивнул я. — По роже, конечно, не скажешь.

Мы с Таней рассмеялись, директор улыбнулся, Юлия Викторовна поморщилась:

— Давайте уже кушать.

— Приятного аппетита, — подтвердил ее команду Геннадий.

— Приятного аппетита, — пожелал я.

— Приятного аппетита, — пожелала и Таня.

Хозяева дома вооружились ножами и вилками. Юлия Викторовна косится, но это не беда. Зафиксировав кусок вилкой у основания, я нашел сустав и аккуратно провел ножом — крылышко отделилось чисто и словно само собой. Дальше — мясо с плечевой части, потом с кончика. Кожа осталась на месте, сок никуда не убежал. Теперь — ножом вдоль хребта. Отделяем мясо, а мелкие косточки аккуратно сдвигаем к краю тарелки. Теперь можно промокнуть губы салфеткой и поблагодарить очень недовольную тем, как хорошо я справился тещу:

— Спасибо большое, Юлия Викторовна, очень вкусно.

— Ишь ты, «графиня изменившимся лицом бежит пруду»! — мило бурчала смущенная Таня, провожая меня к выходу из подъезда. — «Ах, Юрий, у вас настоящая рабочая семья», — артистично передразнила. — Сама-то за всю жизнь палец о палец не ударила, ее отец возле техникума встретил, мымру деревенскую — он тогда уже начальником цеха был. Ей как только восемнадцать стукнуло, сразу расписались, она с тех пор дома сидит, ножки свесила.

— Спасибо, что заступаешься за меня, — улыбнулся я.

— Нужен ты мне больно! — фыркнула Татьяна. — Саму бесит. Ты еще ладно, хотя бы про рожу шутишь, а когда бабушка с дедушкой гостить приезжали, мамаша их за выходные чуть заживо не съела — это не бери, туда не ходи, перед тем как в ванну лечь, в душ сперва… — скривившись, встряхнулась. — Знаешь, как стыдно?

— Представляю, — кивнул я.

— Зато когда из Горкома знакомые отцовские приходят, или там коллеги его, она знаешь, как стелится?

— Могу представить и это, — пожал я плечами и взял девушку за руку. — Я вижу это так — твоя мама искренне хочет хорошего тебе, себе и Денису Геннадьевичу.

— Порядок не тот перечислил, — фыркнула она. — Я в конце должна была быть.

— Тебе видней, но Юлия Викторовна довольно убедительно говорила о том, что ты заслуживаешь лучшего, — улыбнулся я.

Таня задумалась и неуверенно спросила:

— А она это говорила?

— Почти, — признался я. — Говорила, что «ты привыкла к хорошему».

— То есть избалованная? — прищурилась на меня Таня.

— То есть достойна лучшего, — перевел я. — И глобально я с ней согласен — в самом деле достойна. Но в частностях мы с Юлией Викторовной расходимся.

— В каких?

— Она пока не поняла, что «лучшее» — это я.

Мы со смехом вывалились из лифта, немного всполошив Аллу Николаевну. Таня прямо на ее глазах поцеловала меня в губы — об этом, очевидно, будет доложено «маме Юле», и мы попрощались до завтра.

Солнышко уже успело скрыться и, выдыхая пар в темное, лишенное звезд тучами небо, я думал. Все-таки бунтует моя принцесса. Это нормально, и я как инструмент бунта вполне безопасен, поэтому можно спокойно играть в шахматы дальше и не переживать. Точно, хлеба же купить надо. Или тот здоровый кусок торта с кремовыми розочками, который Юлия Викторовна завернула мне с собой прокатит вместо хлеба? Не, на троих не хватит.

Я дошел до перекрестка, миновал пару кварталов и повернул на улицу Ленина. Выходной, поэтому у всех магазинов и Театра Кукол очереди. Не думаю, что если пройти дальше, что-то изменится, поэтому можно зайти в этот переполненный гастроном.

Внутри на контрасте с заканчивающимся декабрем тепло, вкусно пахнет хлебом и не очень вкусно — рыбой. Аккуратно обходя толпящихся у прилавков, стеллажей и витрин людей, я порадовался, что кроме хлеба мне ничего не надо, и встал в нужную очередь.

— Кто крайний?

— Крайние в горкоме сидят, — пошутил молодой человек лет двадцати двух, стоящий впереди меня. — А вы за мной будете.

— Какие-то шуточки у вас с душком, — обернулась стоящая перед ним кудрявая дама лет пятидесяти.

— А вам какое дело, гражданка? — поднял на нее бровь шутник.

— Как это «какое дело»? — возмутилась она. — Один такой Дубчек дошутился, танки вводить пришлось. У-у-у, — погрозила кулаком. — Испортила вас Оттепель!

— Тьфу, — сымитировав плевок, паренек покинул очередь, направившись к выходу. — Что за страна? Кругом стукачи и бабки!

— Вражина, — бросила ему в спину дама и отвернулась.

Отвернулись и остальные, не желая влезать в конфликт и вернувшись к своим, обычным разговорам «без душка»:

— Мандарины на Диктатуры пролетариата будут, но мало…

— Детский мир хоть штурмуй…

— А зачем тянул почти до Нового года?

— Мама приехать хочет, холодец поставить как положено.

— Нет уж, ноги ее в нашем доме не будет!

— Сидит, урод, харю наел, а сам только бумажки перекладывает…

— Колбасу бери, а я пока за маслом встану…

— Елку деверь привезти обещал, он на «Газике» работает…

— План подняли, а людей не добавили…

— Пальто импортное достала!

— Ну и что, что на Луну? Первым-то все равно Гагарин полетел!

Живет большая страна! Выполняет план, достает дефициты, ругает начальство, готовится к Новому году и печалится от американцев на Луне. Помню день, когда об этом написали в газете — тогда и общага, и институт пару недель только «Аполлон-11» и обсуждали. Да что там институт — даже Алексей вместо привычных дел семейных об этом рассуждал.

Очередь сдвинулась, и я выпал из абстрактных обсуждений в реальность. Один человек впереди, скоро четыре буханки «бородинского» лягут в авоську, и я пойду домой.

— Поллитры маловато будет, — раздался из соседнего, ликеро-водочного отдела, знакомый голос. — Лучше два коньяка — мне стипуху дали. Гуляем, Катюшка!

Повернувшись, я подождал, пока загораживающий мне вид мужик в дубленке и шапке-ушанке отойдет, и увидел стоящих у прилавка Бурцева и Катерину. Он — в бушлате и солдатской шапке, она — как обычно, а импортном пальто и с ярко накрашенными губами. Человек впереди меня отоварился, и я шагнул вперед:

— Четыре «бородинского», пожалуйста.

Не утруждая себя ответом, хмурая продавщица выдала мне желаемое, и я быстро направился к кассе, не желая попадать в поле зрения Бурцева и уж тем более не собираясь влезать в чужие любовные треугольники.

В понедельник, после занятий, я как обычно ждал Юриного отца на остановке перед институтом.

— З-залазь! — едва остановившись, махнул мне через стекло кабины Алексей.

«ЗиЛ» другой — с нормальным кузовом, не молоковоз. Рядом с отцом — Ксюша. Странно, но ладно. Обойдя кабину, я открыл дверь и забрался внутрь.

— Привет, — протянул руку Алексею. — Привет, — улыбнулся Ксении.

— Здорова, — рассеянно пожав, Юрин отец тронулся.

— Спешим? — спросил я.

— Как на пожар! — улыбнулась Ксения и посерьезнела. — Маме в пятницу невестка твоего Михалыча позвонила, он с давлением на грани инфаркта в больницу лег.

— Одного ост-тавили, — добавил Алексей. — А т-таких ост-тавлять нельзя!

— Навестить едем? — спросил я.

— Дурак! — покрутила пальцем у виска Ксюша. — Кто нас, чужих людей, пустит?

Алексей за «дурака» отвесил ей легкий щелбан. Жест выглядел отработанным годами.

— Сама дура, — огрызнулся я. — Забыла, в какой стране живешь? Тут куда хошь пустят, если знакомый есть.

— А у тебя есть? — парировала она.

— Ша! — пресек спор Алексей.

— На квартиру едем, — объяснила Ксюша нормально. — Наталья решила, что Михалычу нужно переезжать в теплые края — у нее под Туапсе родители живут, в колхозе «Новый путь». Продают все. Папа книжку распотрошил, будем добро скупать. Вы — рабочая сила, а я машину покараулю, — улыбнулась.

— Вот оно че.

— «Че», — передразнила Ксения. — Филолог, блин!

Отмахнувшись, я спросил:

— А почему нам продать решила?

Уверен, если бросить клич, желающих найдется много.

— У нас — право первой ночи, — приосанилась Ксюша. — А остатки и саму квартиру другим продадут. Понравился ты Наташке. Она так и сказала — «папа будет рад, что Юра по его коврам ходить будет».

— Спортивная солидарность, — заключил я. — Жалко Михалыча.

— Очень жалко, — кивнула Ксения. — Одному в такие годы остаться — врагу не пожелаешь.

— Ст-трашно, — присоединился Юрин отец. — Как п-представлю… — закаменел лицом.

— Не представляй! — насупившись, велела Ксюша. — Случится что с вами, не дай Бог, что мы с Юркой делать будем?

— Нафиг это все! — громко заявил я. — Колька как? На машине рассекает?

— Да куда ему, мелкому, — рассмеялась Ксюша. — Сидит, бибикает, а педали крутить силенок не хватает.

— На в-вырост, — улыбнулся Алексей.

— Мама как?

— Привет тебе передает, — ответила Ксюша. — На курорт собирается, кармашки к трусам пришивает, — рассмеялась.

— А че ржешь? — поднял я на нее бровь. — Правильно делает, ворюг вокруг знаешь сколько?

— А че ты умничаешь? — насупилась сестра. — Я вообще-то старше тебя!

— Пот-тому что он п-прав, — вступился за меня отец.

— Мамы нету, вот вы и раздухарились, — фыркнула она.

— Так мама кармашки и пришивает, — улыбнулся я.

— Да ну тебя, — отмахнулась Ксюша.

Мы подъехали к дому. Клонящееся к крышам солнце окрасило небо в розовые цвета.

— Стемнеет скоро, — заметила Ксюша.

Хохотнув, Алексей открыл бардачок и вручил ей фонарик-динамо:

— На! Св-ветить будешь!

Оставив Ксюшу в «Зиле», мы с Алексеем пошли к подъезду.

— Н-неловко, — признался он. — Как ст-тервятники. Поп-пробую за в-вещи те зап-платить.

— Не возьмет, — отмахнулся я. — За подарки платить нельзя. Не обижай Наташу. Им все равно, кому добро продавать, просто мы уже знакомые, и с машиной — за раз кучу всего увезти можем. Нам — добро, им — честные деньги и удобство. Много с книжки снял-то?

— Тихо! — шикнул на меня Алексей и опасливо поозирался. — Почти т-тыщу, — ответил едва различимым шепотом.

— Буржуй, — в тон ему подколол я.

Мы вошли в подъезд и начали подниматься по лестнице.

— Еще бы т-тыщи ч-четыре, и можно было бы к-к-квартиру купить, — мечтательно заметил Алексей.

— Одними деньгами кооператив еще поди купи. Связи нужны.

— О! — оживился Алексей. — Как с р-родителями Т-таниными?

— Надо мастера спорта брать, — развел я руками. — С КМСом теща меня не примет. Но тесть — Деннис Геннадьевич, мужик хороший. Я ему вроде понравился.

— На з-заводе он может и д-директор, — фыркнул Алексей. — Но дома к-кукушка ноч-чная кук-кует.

— Тоже так думаю, — улыбнулся я.

Алексей постучал в дверь, и одетая в халат и бигуди Наталья открыла почти сразу.

— Здравствуйте.

— Зд-дравствуйте.

— Здравствуйте, — поздоровалась она в ответ. — Слава Богу, приехали. Я уже билеты папе купила, покупателя на квартиру нашла, дело за малым осталось — им обстановка наша не нравится, видите ли, — презрительно фыркнула. — Ой, чего это я вас на пороге держу, — опомнившись, отступила. — Проходите, пожалуйста. Да не разувайтесь, я ковры уже скрутила.

— Как В-виктор М-михайлович? — спросил Алексей.

— Живой, слава Богу, — перекрестилась Наталья. — Хоть отпираться перестал, один жить перехотел — не было бы счастья, да несчастье помогло. Ему в Туапсе хорошо будет. А нам с обстановкой нашей разобраться надо.

— Такая обстановка — и не нравится? — спросил я.

Заходи да живи — очень даже уютно у Михалыча.

— Профессура! — округлив глаза, важно протянула Наташа. — Фифа пришла, в мехах вся, в золоте, — ухмыльнулась. — Пальчиком этак в кресло тычет, — изобразила и передразнила. — Обивка грубовата, Федор Васильевич в таких креслах думать о высоком не сможет. Он, знаете ли, академик! Тьфу, — изобразила плевок.

— О, а я вчера с родителями девушки ходил знакомиться, — следуя за Натальей в гостиную, поделился я. — У нее папа — директор завода, а мать — совсем как вы описали, навроде как барыня.

— Унижала? — заинтересовалась Наталья. — Алексей, извините, что без чая вас встретила — сами понимаете, суета.

— П-понимаю, — улыбнулся ей Юрин отец.

Ковер был свернут в рулон, хрустали-сервизы из стенки переехали в коробки и готовые к сворачиванию простыни. Шторы — сняты, журнальный столик на колесиках был сдвинут ко входу. Действительно суетные дни у Наташи выдались.

— Алексей, вы выбирайте, что нравится, потом поторгуемся немножко, — направила Юриного отца Наталья и повернулась ко мне в ожидании ответа.

— Не то чтобы прямо «унижала», — улыбнулся я. — Я для знакомства немножко роз из питомника достал, маленьких таких, — показал. — Зашел, подарил, а у них в столовой в вазе букет нормальных роз здоровый такой. Рядом поставила мой. Вроде положено так, а вроде и показать, насколько я им не ровня.

Занятый осмотром гостиной Алексей отвлекся и посмотрел на меня с обидой на лице. Наталья за меня обижаться не стала, а громко рассмеялась:

— Да у тебя, Юра, настоящая теща прямиком из анекдотов!

Алексей фыркнул и принялся заворачивать переложенный газетами сервиз в простынь, а я, посмеявшись вместе с Натальей, продолжил:

— А потом она меня испытанию подвергла. У них ножом и вилкой есть принято, а на обед была курица табака.

— Неудобно, — признала Наталья.

— Всю жизнь к-курицу р-рукам ели, а эти — вып-пендриваются, — буркнул Алексей.

— И кусок мне самый неудобный выдала, крылышко с хребтом, — продолжил я. — Но ниче, разобрался идеально.

— Пусть знает наших, — одобрила Наташа.

— А ты где н-научился? — спросил Алексей.

— У меня сосед в общаге, Костя, его мама очень интеллигентным воспитывала, — сочинил я «легенду». — На кухне общажной тренировались ради хохмы, а оно вон — пригодилось.

— Хороший сосед, — одобрила Наташа и это.

— Кресла сп-перва, — скомандовал Алексей и наклонился к ближайшему к проходу. — Б-берись.

Я взялся, и следующие пару часов старался носить тяжелую советскую мебель и тяжелые советские ковры так, чтобы не возмущалась спина. Ковры, кресла, диван, сервизы, журнальный столик на колесиках, кастрюли, чугунная сковородка, полный столовый кухонный гарнитур — «Зил» мы нагрузили на полную и накрыли добро брезентом.

Торг был интересный, потому что Наталья торговалась «в минус», а честный и совестливый Юрин папа пытался заплатить побольше. Сторговались на девятьсот рублей, и это — огромная скидка, потому что только ковров мы нагрузили примерно на эту сумму.

Даже представить не мог, что та игра в сквере приведет вот к такому. Спасибо, Виктор Михайлович. В который раз.

Лежащий на своем месте, на втором ярусе кровати, надо мной, Марат страдал:

— Она же мне в любви до гроба клялась, гадюка. Я ей дома кран и шкаф починил, а она…

— А она выбрала себе альфонса покрасивее, — не удержался делающий гимнастику Костя.

Составляющий ему компанию Витя фыркнул, а привычно вставший чуть раньше я с гимнастикой успел разобраться, и теперь ждал ребят, чтобы вместе пойти завтракать бутербродами со вчерашней курицей.

— Пошел ты, — беззлобно отмахнулся Марат. — Ты же не знаешь, что между нами было. Искра переросла в пламя! Если бы она не любила, она бы меня на вахте тогда не ждала.

— Если бы любила, к Бурцеву бы не ушла, — заметил Витя.

— И ты не понимаешь! — сев в кровати, рыжий обвиняюще ткнул в «гимнастов» пальцем. — Она — женщина в годах, ей ребенка пора рожать, а мне после института еще в армию идти. Хороша будет семья, глава которой на работу еще пять с половиной лет не попадет. Она мне сама об этом сказала. Плакала, — Марат посмурнел лицом.

Блудный сын вернулся к нам вчера поздним вечером — с чемоданом и парой мешков со своими шмотками. Стоя на пороге, он смотрел на свою нетронутую нами кровать и краснел. Я молчал, а ребята сначала проявили человечность, перекинув шмотки рыжего на его кровать, а потом как следует поупражнялись в остроумии. Марат терпел стоически, а сегодня — вот, решил защищаться.

— Она бы так же плакала, если бы Бурцев ее любимую собачку на улицу выгнал, — сострил Костя.

— А ты знаешь? — насупился Марат. — Ты с ней жил? Не жил и не знаешь, вот и не говори!

— А ты мне запрети, — с вызовом ответил блондин.

— Товарищи, рукоприкладство мы с Юрой пресечем в зародыше, — вклинился Витя.

— Руки о таких марать жаль, — фыркнул рыжий и улегся обратно. — По нему половина института сохнет, а он — с одной гуляет!

— Не помню момента, когда любовь к человеку, а не его богатствам, стала чем-то плохим, — парировал Костя.

— А ты знаешь? — повторил рыжий. — Ты с ней жил?

— С ней — не жил, — спокойно ответил «арыец». — А с тобой — да. Не надо тут из себя отвергнутого Онегина строить, ты на машину с квартирой смотрел, а не на Катю.

— А если и так? — признался рыжий. — Не обидно разве?

— Наверное, обидно, — признал Костя.

— А ты что, Юра? Сам дочку директорскую окучиваешь!

— А я, Марат, жопу порву, но мастера спорта получу, — ответил я. — К званию квартира и зарплата прилагаются. Я их возьму, и Таню к себе переселю. А директор пусть в гости приходит, чаю попить и порадоваться, какой у его дочери хороший муж.

— Повезло тебе, — буркнул рыжий. — У тебя — голова! А нам, сирым, что делать?

— Учиться и работать, — вместо меня ответил Витя, взял полотенце и достал из тумбочки умывальный набор. — Ты сегодня на занятия-то собираешься?

— Я страдаю, — ответил Марат. — Какие занятия?

— Вылетишь, — вздохнул Виктор.

— Зато в армию сходит, — рассмеялся Костя. — Потом сам дембелем вернется и у какого-нибудь робкого юноши другую состоятельную даму отобьет.

— Пошел ты, — отмахнулся рыжик.

Блондин с усатым ушли умываться, а я подошел к шкафу и начал одеваться.

— Хорошо тебе, Юра, — принялся нудеть Марат. — В шахматы играешь, на семинарах отвечаешь, в любви — счастлив…

— А тебе кто мешает? — пожал я плечами. — Вон учебники, — указал на шкаф слева. — И вон еще, — указал на его коллегу напротив. — Бери, изучай и применяй.

— В шахматы с малых лет играть надо, потому что в возрасте мозг новое воспринимает хуже, — отмазался рыжий. — А филологию зубрить уже поздно — мне бы к экзаменам подготовиться.

— Так готовься.

— Тебе легко говорить, ты в любви счастлив!

Надоело.

— Не, Марат, так мы общаться не будем. Нытье твое «Москвичом» разит, учебу ты сам запустил. Сливай негатив туда, где ему рады.

— Падающего — подтолкни, — заметил рыжий.

— Ты не падающий, — повернувшись к нему, развел я руками. — Ты сам себя в яму закапываешь и землей в окружающих бросаешься. Больше я тебя не слушаю.

Волевым усилием заставив себя пропускать дальнейшее нытье рыжего мимо ушей, я влез в брюки, сунул ноги в тапки и пошел на кухню.

Декабрь шел своим чередом. Институт украсился снежинками на окнах, гирляндами и мишурой в аудиториях, но был поразительно тих — на переменах теперь не общаются, а облепляют подоконники, чтобы почитать учебники или конспекты. Даже у курильщиков тихо — они в своих курилках тем же самым заняты.

Меня освободили от остатков лекций семестра, чтобы дать время на подготовку к турниру, поэтому в институте я появлялся дважды в неделю, на семинарах. Как следствие — мы с Таней почти перестали видеться. Принцесса намерена получить красный диплом, поэтому готовится к сессии изо всех сил — благо полная зачетка автоматов позволяет сосредоточиться на экзаменах.

Ну а я целыми днями пропадал у Шилова и немножко под руководством неугомонной Марины репетировал свою следующую роль. Большую роль, важную, и показать класс мне выпала возможность тридцатого декабря, когда мы с нашей «кудряшкой» и «актерской труппой» на выписанном для нас «Рафике» приехали в подшефный детский дом с подарками.

В костюмы нарядились еще в пути. Новая моя борода от старой отличается не шибко, и так же фиксируется на неприятно воняющий, заставляющий кожу чесаться, клей. Детский дом был двухэтажным, из старенького кирпича. В окнах даже от ворот видны белеющие детские мордашки. Автобус остановился, мы в костюмах и с мешками в руках — у меня особенный — выбрались на мороз, где нас встретила сухонькая женщина лет пятидесяти, набросившая пальто на свой черный, в вертикальную полоску, юбочный костюм и в толстых очках:

— Какие вы молодцы, ребята! — радовалась она нам. — Воспитанники со вчерашнего дня в окна смотрят, ждут вас.

— И дождались, — с улыбкой заметила нарядившаяся снеговиком Марина. — Здравствуйте, Татьяна Тихоновна.

— Давайте в тепло скорее, а то простынете, — позаботилась Раиса Захаровна.

По линии комсомола нас «курирует», и в пути успела угостить нас пирожками собственного изготовления.

— Идемте, — не стала спорить Татьяна Тихоновна. — В самом деле холодно, — повела нас к главному входу.

Лично мне в ватном тулупе очень даже тепло, но на ребятах такой классной штуки нет.

Пока мы шли, мордашек у окон стало больше, и я им помахал, с удовольствием отметив ответные махания и улыбки. Заметила это и заведующая:

— Воспитанники у нас хорошие, прилежные, не хулиганят. Ребята постарше могут что-нибудь сказануть девушкам, но это исключительно от восхищения красотой, — обернувшись, она улыбнулась нашим дамам.

Люда со своей белой косой идеально вошла в образ Снегурочки, и я пойму пацанов постарше, которые это отметят.

— Мы с пониманием, Татьяна Тихоновна, — ответила за всех Марина.

Внутри нас встретило тихое, пахнущее столовской свеклой фойе.

— Спортзал у нас здесь, — повела заведующая в правое крыло. — Ель уже нарядили, гирлянды проверили — зажгутся сразу, а не как в прошлом году, когда электрику прямо под ёлкой паять пришлось, пока студенты время тянули. Половина воспитанников тогда от «ёлочка, гори» охрипла.

Мы со смехом шли по коридору, а прямо перед нами закрывались открытые на щелочку двери. Татьяна Тихоновна на это не обращала внимания, а мы улыбались друг дружке.

Спортзал большой, с покрашенными желтой краской досками пола и красной разметкой на них. В центре — большая, до самого потолка с гудящими лампами, елка. В двух дальних углах зала — большие колонки.

— Собственно вот, — указала Татьяна Тихоновна.

— Перед елью — представление, — принялась намечать Марина. — Потом — хороводы у зажженной ели. В конце Сомин с Людой будут отдуваться, а мы — отдыхать. Нам бы спрятаться до времени и реквизит разложить, Татьяна Тихоновна.

— А вот! — оживилась заведующая, достала из кармашка пиджака ключ, подошла к двустворчатой деревянной двери в углублении зала и открыла замок. — Спортинвентарь здесь храним, — пояснила, открыв дверь.

Внутри — мячи, сетки, лыжи и прочее добро. Кладовка большая, и мы разместились в ней с комфортом, рассевшись на лавках.

— Ёлка начнется через сорок минут, — уведомила заведующая. — Готовьтесь, ребята, а я пойду на всякий случай за воспитателями послежу. Ну какие вы молодцы! — выдала нам комплимент напоследок и ушла.

— Сомин, ты все помнишь? — указала на мой красный мешок Марина.

— Помню, — ответил я. — Мальчикам постарше — модельки, малышам — кубики и пирамидки. И всем — по конфете.

«Мишка на севере».

— Конфеты вообще-то моя забота, — заметила Снегурочка-Люда.

— Может мешок тогда потащишь? — предложил я.

— Назвался Дедом Морозом — полезай в кузов, — парировала она.

— Во карьера у Юры! — хохотнул «Кощей». — Из леших в Деды Морозы!

Вадимом зовут, первокурсник с факультета географии.

Посмеялись, и Марина решила:

— Давайте-ка текст еще раз прогоним.

Текст помнили все, поэтому получасовой прогон прошел без сучка и зазоринки.

— Горжусь! — заявила Марина.

За дверью тем временем нарастал шум — шаги, оживленные детские разговоры, строгие голоса воспитателей и бодрая минусовка, которую кто-то включил.

— Готовность номер один! — скомандовала Марина.

Все напряглись, а мне пока не надо. Топот и голоса стихли, и им на смену пришли слова заведующей:

— Дорогие ребята! Сегодня у нас с вами особенный день — совсем скоро наступит Новый год, самый добрый и самый любимый праздник. В эти дни принято подводить итоги, вспоминать всё хорошее, что было, и, конечно, загадывать желания. Вы у нас молодцы — стараетесь, учитесь, помогаете друг другу. Я это вижу и очень этим горжусь. Сегодня к нам приехали гости — старшие товарищи, студенты педагогического института. Они приготовили для вас праздник, чтобы вы могли немного отдохнуть, повеселиться и встретить Новый год с улыбкой.

— Пора! — решила Марина. — Прячься, Сомин, сейчас дверь открою!

Я поднялся со скамейки и спрятался за лыжами, а «самодеятели» пошли в рукоплещущий спортзал. Дверь закрылась, и я остался один. Как-то не подумал о том, что мне придется минут двадцать сидеть без дела. Может здесь шахматы есть?

За дверью соученики показывали ребятам представление, а я открыл найденную старенькую доску и расставил фигуры. Не хватает. Вместо черного ферзя будет стершийся, невесть сколько лет пролежавший в кармане костюма, фантик. Вместо двух белых пешек — найденные на полу куски штукатурки, упавшие с трещины в стене. Ну что, белые начинают. Двигая фигуры и слушая спортзал, я улыбался — приятно после тренировок с турнирами и проблем с соседями просто побыть Дедом Морозом, который с товарищами принес детям праздник.

— Злой Кощей повержен! Чары его разрушены, и больше он не помешает нам встретить Новый год. Но праздник еще не начался по-настоящему, потому что самого главного гостя еще нет. Ребята, вы же знаете, кого мы ждем?

Я с сожалением посмотрел на доску, где успел выстроиться очень многообещающий дебют и поднялся на ноги. Запахнув полы тулупа, я покрепче затянул пояс.

— Деда Мороза! — раздались из-за двери разрозненные ответы маленьких зрителей.

— Правильно — Деда Мороза! — одобрила Снегурочка. — Чувствую — близко он, да дорога дальняя и снег глубокий кругом! Давайте поможем ему найти дорогу, позовем его все вместе, громко-громко! Раз, два, три…

— Де-ду-шка Мо-роз!!!

На такой призыв выйти хочется сразу, но нельзя.

— Тихо! — заметила Люда. — Не услышит он нас в метели. А ну-ка еще раз, громче и дружнее!

— Де-ду-шка Мо-роз!!!

Выдержав паузу, Снегурочка-Люда снова осталась недовольна:

— Тихо, ребята! Задувают Дедушке Морозу уши ветра, заметает глаза снег — не слышит он, дороги не видит! А ну-ка еще раз, во всю силу! Три-четыре!

— ДЕ-ДУ-ШКА МО-РОЗ!!!

Вот теперь пора. Подхватив мешок, я взвалил его на спину, поморщившись от колющихся угловатых моделек, в другую руку взял посох, и ею же открыл дверь в яркий, наполненный воспитанниками, зал.

— О-о-о!.. — громко протянул я. — Слышу, слышу — зовете меня! — сделал пару шагов, не забывая погромче впечатывать посох в пол и обвел зал взглядом.

На лицах подростков — ироничные улыбки и легкая скука. Ребята помладше смотрят внимательно, выискивая в моем образе подтверждения «ненастоящести». На лицах младших воспитанников — восторженные улыбки.

— А я думаю — кто такой шум поднял? — к ним я и обратился. — Кто меня, старика, на путь правильный сред метели направил? — я медленно направился к ёлке. — Шел я к вам через леса дремучие, через поля снежные. Метели за мной гнались, сугробы дорогу заметали… — сделав паузу, я продолжил. — А я все шел да шел, потому что знаю — здесь меня хорошие ребята ждут! — остановившись под ёлкой, я впечатал посох в пол и повернулся к ребятам, окинув их взглядом и добавив в голос строгости. — Ого, сколько вас тут! Все ли ждали меня? Или кто-то думал, что Дед Мороз не придет?

Испытующий взгляд ребята выдержали с честью.

— Все ждали! — удовлетворенно подытожил я. — А ну-ка, скажите честно — все себя хорошо вели?

Малыши не выдержали, и наперебой принялись отвечать. Подождав, пока они успокоятся, я поставил мешок у ног — главная мишень для взглядов! — и продолжил:

— Я ведь всё про вас знаю — кто уроки учит, кто — помогает, а кто иногда хитри-и-ит, — последнее слово я протянул с заговорщицкой интонацией и подмигнув ребятам.

Смесь улыбок и беспокойства была мне ответом.

— Но это — потом, а сейчас — праздник! — грохнул я посохом о пол. — Скажи-ка мне, внучка, готова ли ёлка?

— Готова, дедушка! — ответила мне Люда.

— Как это «готова», если на ней огоньки не горят? — удивленно развел я руками. — Непорядок! Какой же Новый год без огней? — повернувшись к детям, я спросил. — Ребята, поможем ёлочке загореться? А ну-ка — вместе, громко, дружно! Один, два, три…

— Ёлочка, гори!!!

И, пока я собирался попросить ребят повторить, спрятавшаяся под елью воспитательница воткнула вилку в переноску.

— УРА-А-А!!! — обрадовалась детвора.

Нисколько не огорчившись фальстарту, я призвал ребят к хороводу, и мы принялись ходить вокруг ёлки. Забавно — я только сейчас из-за прожитой суеты понял, что завтра вообще-то Новый год.

Уровню суеты в аэропорте Емельяново могли бы позавидовать предновогодние гастрономы. 31 декабря, люди спешат встретить праздник с далекими родными и близкими. Терминал невелик, поэтому кажется, что здесь собрался весь город.

Время — три часа дня. С родителями я встретился на железнодорожном вокзале часа полтора назад, причем приехав туда сразу после своей персональной сессии. Там же, на вокзале, увидел Наталью, которая держала чемодан смущенного этим Михалыча. Выяснилось, что старенький любитель летит с нами, и о том, что мы за ним немножко присмотрим, Наталья с Анной Петровной договорились еще во время того звонка. До аэропорта добрались автобусом, в пути многократно проверив билеты, документы и деньги — последние проверять было неловко, потому что они зашиты в кармашки на отцовских трусах.

— Билеты, билеты… — полезла в пришитый изнутри шубы карман Юрина мама.

— П-пятый раз п-проверяешь! — раздраженно заметил отец.

— И еще проверю! — с вызовом ответила Анна Петровна.

— Хорош грызться! — влезла Ксюша, снимая с сына верхнюю одежду.

Я молча поставил чемоданы.

— Билеты в порядке, — удовлетворенно заявила Анна Петровна и застегнула шубу.

— Всп-потеешь, — иронично заметил Алексей. — В ш-шубе на Юга, х-х-хвастунья!

Одетая в легкое пальто Ксения рассмеялась и не глядя протянула мне Колькину шубку. Я взял. Жаль — закутанный в толстую шубу, шерстяной платок, ватные штаны и высокие валенки племянник выглядел смешно.

— Хорошей шубой грех не похвастать, — вступилась Наталья.

С ней спорить никто из нас не решается, поэтому мы просто закончили частично раздеваться и направились в общий зал ожидания. Табло с рейсами нет, вместо него — хрипящие объявления по громкой связи. Зал от вокзала не отличается — на потертых сиденьях расположился нервно ждущий своих посадок народ, по залу бегали дети, и многие заедали стресс «ссобойками» — буфет у стены справа ажиотажем похвастать не может. Изрядно пахнет перегаром — время от времени мужики достают из портфелей и мешков фляжки с бутылками и немножко прикладываются.

— Начинается посадка на рейс Москва-Иркутск… — ожила главная связь, и десятка три человек, подхватив ручную кладь и детей, бегом направилась к названному системой выходу.

— Туда! — сориентировалась Наталья, и мы заняли кусок третьего с конца ряда.

— Далековато, — беспокойно поерзала Анна Петровна.

— Успеем, теть Ань, — успокоила ее Наташа. — Папа, вы не устали?

Виктор Михайлович отмахнулся.

— Кольку в туалет своди, — велела Юрина мама Ксении.

Закатив глаза, Ксюша решила не спорить и повела сына в удобства.

— Неспокойно на душе как-то, — вздохнула Анна Петровна. — Билеты! — полезла за пазуху.

— П-потеешь, вот и н-неспокойно! — подколол ее Алексей.

— Юрий, а вы на турнир летите? — пока родня тихо грызлась, спросил меня немного оторвавшийся от жизни Михалыч.

— На турнир, Виктор Михайлович, — кивнул я. — В Новосибирск. Сейчас вас провожу, Шилова дождусь, и с ним вместе полетим.

Командировочные нам выдали, гостиницу забронировали. И билеты купили, на поезд, но Шилов просубсидировал их превращение в авиационные — не хочет время терять, турнир второго января начинается, лучше потренируемся еще немного.

— Ой неспокойно мне, — пошла на второй заход Анна Петровна. — Мы-то ладно, но тебе-то чего на поезде не ехалось?

— Меня не спрашивали, — развел я руками.

Поди с Шиловым поспорь, ага.

— Начинается посадка на рейс Красноярск-Владивосток…

В этот раз зал покинуло меньше людей, и я им посочувствовал — из-за разницы часовых поясов они едва-едва успеют к Новому году. Ксюша с Колькой вернулись, и Анна Петровна повела внука в буфет, чтобы напоить соком. Вернувшись, снова проверила билеты и едва уловимым шепотом решила излить тревогу на Алексея:

— В туалет сходи, деньги проверь.

— Себя изв-водишь, а от меня отс-стань, — отмахнулся он.

— Ксюш, загороди-ка нас, — нацелилась Анна Петровна на пах мужа.

— Совсем д-д-дурная⁈ — возмутившись, отодвинулся Алексей.

— Мам, ну правда, — заметила Ксюша. — Что ты как на иголках? Нормально все.

— Все, тихо! — шикнула Анна Петровна. — А то прослушаем и на самолет опоздаем!

Никто не решился сказать, что основной источник шума здесь она, и мы немного посидели молча.

— Ксюша, Кольку в туалет своди, — сама же и нарушила обет молчания Юрина мама.

— Не хочу пи-пи, — заметил Колька.

— А тебя не спрашивали, — шикнула на него Анна Петровна.

Плохой педагогический прием, но я не полезу — все на нервах, только хуже сделаю. Вздохнув, Ксюша потащила сопротивляющегося Кольку в туалет, но вернулись они подозрительно быстро.

— Начинается посадка на рейс Красноярск-Москва…

Анна Петровна подскочила, как ужаленная, а следом подскочили и мы. В мои времена багаж сдавали на стойке регистрации, но здесь «регистрации» как таковой нет совсем — чемоданы принимают у входа. Весы показали, что отцовский чемодан почти на килограмм больше, чем разрешено, но скучающий сотрудник не обратил на это внимание, нацепив бирку. Далее он вопросительно посмотрел на мой чемодан, и я покачал головой. Сотруднику этого хватило, и он потерял ко мне интерес. Расставание с багажом Анне Петровне далось трудно — «не потеряли бы», но на летное поле она шла уверенно.

Холод, ветер, рев самолетных движков и толпы людей удивляли — в эти времена что самолет, что поезд. Мы нашли наш борт, Анна Петровна в последний раз извлекла на свет билеты — в этот раз для показа стюардессе у трапа самолета. Пока Наташа прощалась с Михалычем, мы семейно обнимались.

— Неспокойно на душе, — вновь повторила Анна Петровна, клюнув меня в щеку губами и вытерев выступившие слезы.

— Обо мне не переживай, — улыбнулся я. — Я за Шиловым как за каменной стеной. Лучше про Москву думайте, там потеряться всяко легче, чем здесь.

Алексей посмотрел на меня страшными глазами и показал кулак, а я не без облегчения помахал поднимающейся по трапу родне рукой. Провожающих было много, и мы даже немного прошлись рядом с выезжающим на взлетную полосу самолетом, продолжая махать. Несмотря на способный привести в ужас любого «безопасника» из моего времени хаос, никто не умер и даже не покалечился, и мы благополучно вернулись в терминал.

— Удачи на турнире, Юр! — махнула мне рукой Наталья.

— Спасибо! — махнул я ей в ответ, и она пошла к выходу.

Осев в зале ожидания, я вздохнул и вытянул ноги. Устал от шума и нервотрепки, но неожиданно для себя понял, что буду скучать. Три недели — срок небольшой, и почти все это время я проторчу в Новосибирске, но… Привык. Привык регулярно кататься в «Зиле» с Алексеем, писать письма матери, и даже к Ксюше привык — тяжело не привыкнуть к маленькому, улыбающемуся всему миру, солнышку. И даже к Кольке привык, даром что виделись мы всего один раз.

Посмотрев на часы, я вздохнул снова — о Тане. Даже не попрощались толком, потому что они еще вчера спешно улетели в Крым. Не по путевке, чисто Новый год отметить, но я почему-то уверен, что это — дело рук тещи. Она же не знает, что я сам на все праздники улетаю, вот и подсуетилась.

Поморщившись, я выбросил лишнее из головы, прикрыл глаза и принялся при помощи программы разбирать позавчерашние игры с Шиловым — это явно полезнее, чем из пустого в порожнее гонять.

Толчок при посадке был мощным, и я наконец-то понял то, что оставалось для меня загадкой в прошлой жизни — зачем нужны ремни. Нас тряхнуло, ремень больно впился в живот, и инерция пропала. Самолет покатился по полосе, за окном — мелкий снежок и заснеженный лес вдалеке.

— Да, фигуры бы посыпались, — отметил сидящий у прохода Шилов правоту стюардессы, которая велела нам убрать доску перед посадкой.

— Товарищи, просьба оставаться на местах до полной остановки самолета! — осадила стюардесса начавших суетиться пассажиров.

Самолет наполнен на две трети. На потолке — удивительно выбивающиеся из моего восприятия плафоны в центре и открытые багажные полки по бокам. Отделка занятная — много лакированного дерева и деревянных панелей. Кресла неплохие, по два в ряду. Ряда — два. Гудел самолет в полете страшно, и я посочувствовал родне и Михалычу, которым придется лететь почти пять часов. Уже долетели, наверное. Впрочем, у них Ту-104, может там не так громко, как в нашем Ту-124. Но там точно накурено плотнее — полет-то долгий, а меня и за час курильщики чуть не уморили.

Самолет остановился, и я придержал собравшегося на выход Шилова — пусть вперед пройдут те, кому больше всех надо, с руганью и риском кого-нибудь затоптать:

— Держим позицию и ждем возможность взять линию.

Юра метафоре хохотнул, и мы вместе дождались, пока самые активные граждане освободят проход. Подхватив портфели, встали в спокойную очередь, и вышли в догорающий, морозный день.

— Нас обещали встретить, — озабоченно покрутил головой Шилов.

— Не на поле же, — пожал я плечами и потянул его к терминалу.

Ну как к «терминалу» — большое здание с колоннами правильнее называть «аэровокзалом». Самолеты, как и в Красноярске, спокойненько стоят и катаются по открытому полю прямо за зданием вокзала. Миновав сотни три метров холода, мы вошли в аэровокзал. Гул голосов, хаос из улетающих, прилетающих и встречающих — все то же самое.

— За багажом сперва, — сориентировался я по указателям.

Ленты не было, чемоданы выдавались сотрудниками при предъявлении обрывка талонов. Мой выдали почти сразу, а Шиловский долго искали в общей куче. Народ в очереди к трате времени относился философски, мыслями уже прибывая не здесь.

— Так, ну и где нам Сергея искать? — риторически спросил Юра, получив свой багаж.

— Найдем, — оптимистично заявил я, и мы вышли из зоны прибытия.

Сергей, начавший седеть худой мужик лет сорока пяти со следами недосыпа на лице нашелся у колонны с надписью «место встречи». Таблички в его руках не было — знакомы же. Они с Юрием пожали руки, потом Шилов меня представил. Рукопожатие — крепкое:

— Кравцов, Сергей Ильич. Наслышан о вас, молодой человек.

— Неловко, — соврал я. — Обо мне как будто уже все наслышаны, а я как страус с головой в песке.

Сергей рассмеялся:

— А песок, полагаю, это доска, за которой сидит наш дорогой мастер.

— Пойдемте уже, — поморщился Шилов. — Тренироваться надо, а мы еще даже не заселились.

— Идемте, — пожал плечами Сергей и повел нас к выходу. — Даже не знаю, Юра, — обратился ко мне. — Повезло тебе с наставником, или нет — другие-то погуляют, город посмотрят, а тебе это не светит.

— И правильно, — кивнул я. — Филонить нельзя — институт меня на турнир играть отправил, а не город смотреть.

— Елка в этом году красивая, — добавил змей-искуситель.

— А у нас с ёлками в колхозе нынче опасно было, — перевел я тему. — Отец рассказывал — по домам лесники с милицией ходили, штрафы за вырубку самовольную выписывали.

— Да уж, — не нашелся с ответом Кравцов.

— С одной стороны — правильно, конечно, — продолжил я. — А с другой — леса вокруг колхоза столько, что при всем желании не вырубишь.

— И большой штраф? — спросил Сергей.

— Небольшой, но неприятный, — ответил я. — Те, кто с краю жил, нарвались, а остальные ёлки попрятать успели.

— Нашего колхозника так просто не возьмешь, — рассмеялся Кравцов.

Немного потолкавшись с пассажирами, встречающими и прибывшими, мы вырвались на воздух.

— Снег усиливается, — заметил Кравцов. — Повезло вам, до метели успели.

— Машина-то где? — Юра был более прагматичен.

— Туда вон, — указал налево Сергей.

Прижимая шапки, мы пошли против швыряющего снежинки в лицо ветра.

Радиоточка тихонько бубнила «утреннюю гимнастику». За занавешенным окном — темное утро четвертого января, поэтому смысла открывать шторы нет. В небольшом гостиничном номере две кровати и один «универсальный» стол с двумя стульями. У стены рядом с узкой прихожей — шкаф, сейчас почти пустой, потому что Шилов свой чемодан не разбирал, а у меня вещей немного. На столе — шахматная доска с недоигранным вчера перед сном эндшпилем.

Сейчас Юра проснется, умоется, и доиграем. Небольшое желание его разбудить и подключить к моей зарядке есть, но он все равно ее делать не будет. Спасибо, что хотя бы не курит — за прожитое в номере время я почти смог выветрить застарелый табачный перегар. Задолбали курильщики! Если, не дай Бог, я однажды доберусь до власть имущих, единственное, что я рискну им сказать, будет «запретите курение хотя бы во время шахматных турниров». Стоп, Брежнев же сам курильщик. Обложили со всех сторон бедного меня!

— Э? — издав неопределенный звук, Шилов открыл глаза и похлопал ими на меня.

— Доброе утро, — пожелал я, не отрываясь от махов ногами.

— Угу, — буркнул он и принялся вылезать из-под одеяла.

Процесс был долгим, и я успел сделать два десятка отжиманий прежде чем Шилов ушел умываться. Санузлы на этаже общие — больше пары «звезд» я бы этой гостинице не дал, но крыша над головой, тепло и койка имеются, а значит грех жаловаться.

Первая игра турнира случилась второго января. Я не без труда, но выиграл, получив от Шилова головомойку и разбор игры с лейтмотивом «вот так ты мог бы выиграть без труда и быстрее». Сам знаю — программой сразу после матча все свои ошибки просчитал, но с тренером не спорят, его слушают.

Соперник был КМС, и крепкий, играющий, а не как Гордеев. Остальные соперники тоже сплошь КМСы. Шилов из мастеров — один, и участвует опять ради меня, веса турниру придать. Ценю и постараюсь ответить добром на добро.

Шилов вернулся и начал одеваться, а я пошел в душ. Как же приятно иметь возможность постоять под горячими струями после месяцев обтираний полотенцем и бани раз в неделю! В лепешку разобьюсь, но в квартире своей (ради нее тоже в лепешку разобьюсь) душ и ванну поставлю, если они изначально не предусмотрены.

Вернувшись в номер, я нашел Юру за столом, перед доской.

— Садись, — велел он мне.

— Ща, — взял я паузу на одеться.

— Твой ход, — напомнил Шилов.

Ход мной уже был придуман, поэтому я двинул ладью. Он ответил движением коня, я — слоном.

— Торопишься, — заметил он.

Завтракать после водных процедур я уже давно привык, желудок просит топлива, но Шилов не прав:

— Просто заранее подумать успел. Давай, ходи, тоже же уже все продумал.

— В шахматах заранее не угадаешь, — заметил Юра, склонившись над доской. — Двое играют, не один.

Через пять минут раздумий он двинул коня снова, и я ощутил его прямоту — позиция изменилась настолько, что все мои заранее придуманные стратегии можно выбросить.

— Ну вот, — удовлетворенно заявил Шилов, откинувшись на стуле.

— Ага, — подтвердил я.

Что в шахматах хорошо, так это ясность — не поспоришь с позицией, фигуры не сопрешь и, если прибывать в иллюзиях, толку не будет. Над ходом я думал минут десять, а после двинул ладью.

— Прекрасно! — обрадовался Юра. — Теперь мы снова на равных. Отличный ход, но что будешь делать, если я отвечу так?

Шилов забрал моего слона, я — в ответ — его коня, и позиция по итогу размена вновь склонилась в его сторону. Ничего, я вижу, чем мне ответить, но лучше еще минут десять подумаю. Ага, кажущийся хорошим ход обещает обернуться проблемами. А вот этот ход вроде ничего плохого не принесет. Хорошего тоже, но в моей ситуации главное не угодить в цуцванг.

— Годится, — оценил Шилов и принялся думать на своим ответом.

Проиграл я к десяти утра, когда солнце уже встало и принялось играть мириадами снежинок на крышах и улицах. В гостиничную столовую я спускался едва ли не вприпрыжку. Панорамные окна показывали очередь в гастроном через дорогу и сияющий на солнце снег. До одури маняще пахло борщом. За застеленными скатертями столами почти никого, кроме парня лет двадцати пяти с портфелем и в галстуке и мужика лет пятидесяти в тельняшке и с отекшим лицом, который завтракал парой стопок и котлетой по-киевски.

Быстро, но с достоинством взяв поднос, я прошелся вдоль линии раздачи — борщ, гречка с сосиской, винегрет и компот. Командировочные — в кармане, потому что за все платит мастер спорта.

— Гадюке моей позвонить надо, — напомнил сам себе Юра, когда мы с подносами сели за стол.

Я пожертвовал ответом в пользу винегрета.

— В следующий раз доску с собой возьмем, — не без злорадства пригрозил Юра.

— А я че, я ничего, — развел я руками. — Звони, конечно — Лида, наверное, волнуется.

— С нами ехать хотела, нам же врач положен, — поведал Шилов. — Но я что, дурной по командировкам с женой ездить? Меня же засмеют.

— И пустили без медика? — машинально спросил я.

Впрочем, мы же малоподвижным спортом занимаемся, а курильщиков от рака легких фельдшер все равно не спасет.

— Да мы не одни такие, — отмахнулся вилкой с куском курицы Шилов.

Доев, мы сдали подносы и временно разошлись — Юра пошел звонить жене с телефона на ресепшене, а я — полоскать рот в надежде как можно дольше обходить стороной советскую стоматологию.

Воссоединившись в номере, мы оделись и пошли на остановку — Сергей встречал нас на машине своего друга, а спецтранспорт нам не положен. Новосибирск уже успел проснуться, совершить моцион, наполнить собой общественный транспорт с улицами, и так же дружно разойтись по заводам, конторам и прочим работам. Глядя на полупустые улицы из окна полупустого автобуса, я немного грустил от того, что метро в городе еще даже строить не начали: в прошлой жизни не видел, но может получится в этой?

Дворец культуры имени Горького находится в сердце ансамбля из себя, парочки домов и прилегающего к фасаду парка. Фонтаны не работают и засыпаны снегом, почищенные дорожки огорожены заснеженными деревьями.

— Симпатично, — оценил я.

— Ты еще наш шахматный санаторий не видел, — добавил мотивации Шилов.

Неосознанно — он больше спарринг-партнер, чем нормальный тренер.

Внутри, у стола регистрации участников, выяснилось неприятное:

— Забыл, — смущенно признался Шилов.

— Как же вы так — мастер спорта, а удостоверение забыли? — попенял функционер, но Юру в тетрадку вписал. — В порядке исключения, больше не забывайте.

— Ты как Матроскин, — подколол его я.

— Какой Матроскин? — удивился Юра.

— Который «уши, лапы и хвост — вот мои документы», — удивился я в ответ.

— А он что, не человек? — удивился еще сильнее Юра.

Задумавшись, я понял, что проведенные здесь месяцы ни единой отсылки на «Трое из Простоквашино» не видел. Значит нет их еще.

— А! — сделал я вид, что опомнился. — Это мне приснилось, наверно.

— Теперь мне интересно, — признался Шилов. — Расскажи.

Я кое-как сочинил сценку, в которой участковый пришел проверять документы у полосатого кота, надеясь, что к моменту выхода классики Юра забудет или вообще не обратит внимания — зачем взрослому мужику детская книжка? Разве что Лидия их будущему ребенку читать и показывать будет.

— Точно! — хохотнул Юра, которому даже в такой форме понравилось. — Рожа, пальцы и нос — вот мои документы! — переиначил и рассмеялся.

Мы добрались до малой сцены. Как обычно, между сиденьями и сценой поставили столы. Из необычного — судейский стол прямо на сцене, потому что внизу для него не хватило места. Турнирная таблица радует глаз моим наличием в верхней трети, среди других владельцев одного очка.

— Привет! — помахал нам физик-Воронов.

Я подошел с улыбкой, малообщительный Шилов — за компанию и из вежливости. Поручкались.

— Погода сегодня — благодать, — заметил физик.

— Солнышко радует, — согласился я.

Юра молча ушел за стол, не желая участвовать в разговоре.

— Как семья? — спросил я.

— Слава Богу, — ответил Леша. — Андрей в старшую группу детсада пошел. Воспитательница хвалит.

— Это хорошо, — одобрил я. — А у меня бате путевку на курорт дали. Я не смог, сестру с племянником отправил.

— Лучше турнир, чем смотреть на море, в которое нельзя погрузиться, — заметил физик.

— И я так считаю, — хохотнул я.

Тут в зал зашел мой сегодняшний соперник — Виктор Викентьевич Чекушин, одетый в распахнутое пальто и держащий шапку-ушанку в руке. Мы с Лешей ему помахали, он подошел. Поручкались:

— Привет.

— Здорова.

— Привет.

— Ну что, готов? — спросил меня Чекушин.

— Всегда готов, — салютнул я, и мы пошли к нашему столу, оставив физика дожидаться соперника.

Взгляд на зал — Шилов уже играет против какого-то мужика в толстых очках. Все, больше не отвлекаемся. Жеребьевка решила, что я буду играть черными, поэтому Виктор двинул пешку на d4. Я ответил d5. Дальше — почти по учебнику, c4, e6…

Левый фланг, который подвел Чекушина в миттельшпиле на прошлом турнире, он закрыл рано, превратив в глухую стену.

— И опыт, сын ошибок трудных… — прокомментировал я.

— Пушкин — наше все, — улыбнулся Виктор.

Развились спокойно: слон вышел на g5, слон соперника — с f8 на е7, пешка — с е2 на е3. Виктор рокировался, следом — я. Я вывел коня на d7, затем — на e4, целясь в слона. Чекушин слона убрал, и я понял, что соперник сосредоточен не столько на своей игре, сколько на том, чтобы не дать играть мне. Нужно это дело ломать.

Я толкнул пешку с с7 на с5. Виктор надолго задумался, а потом забрал ее. Я в ответ «съел» его пешку. С5 осталась за мной, и центр стал дышать. Чекушину это не понравилось, и он закрылся при помощи ферзя и ладьи. Красиво, академично, пассивно.

Поставив одну ладью на линию с, вторую — на d, я подвел ферзя, создавая давление и заставив соперника потратить ход впустую на движение пешки с а2 на а3. Безопасный ход, но смысла в нем нет. Сразу переть я не стал — взял время подумать, а после усилился конем. Фигура встала идеально, и Чекушин скривился. Взяв себя в руки, он попытался выгнать коня пешкой, но было поздно — разменявшись в центре, я вскрыл линию d.

Через пару ходов у меня была структура, а у него — набор неработающих фигур. Виктор решил упростить разменом ферзей, и я не стал возражать. Через пару ходов после размена я вчистую забрал у него пешку с d4. Подперев подбородок кулаком, Чекушин помедитировал над доской минут десять, считая и пересчитывая варианты. Убедившись, что их нет, положил короля:

— Сдаюсь.

Две игры из двух! Что там у Шилова? Ясно, в гостиницу поеду один. Стоп, а когда стемнеть успело?

Дни мелькали за окнами один за другим. Четыре победы, одна ничья и одно поражение от физика-Леши обеспечили мне вторую, сразу за непобедимым Шиловым, строчку в таблице, и на душе от этого царил покой. Вечером восьмого января я лежал на гостиничной кровати с письмом от Анны Петровны. Быстро добралось, учитывая, что изначально оно прибыло в мою общагу, а потом руками тети Клавы было перенаправлено мне.

— «…Море леденющее, а отец все равно купаться полез. Говорит, что и так заика, значит ничего не будет. Слава Богу, не простудился. Красотища здесь такая, что описать не смогу. На рынок вчера ходили, набрали грецких орехов, лаврушки и чачи. Ее отец глушит как не в себя. Мы с Ксюшей и так, и этак, а ему все равно — путевку, говорит, заслужил, значит имеет право».

Я бы поспорил, но лучше почитаю дальше.

— «Цены на рынке не чета нашим — орехи, сухофрукты и мандарины настолько дешевые, что я подумываю выбросить старые отцовские вещи, которые он все равно давно не носит. Представь — ведро мандаринов стоит как килограмм у нас!».

Даже в Советском Союзе от затрат на логистику никуда не денешься.

— «Видел бы ты, как здесь красиво! Когда я вижу пальмы, даже не верится, что где-то там зима. Мы тебе отправили посылку с хурмой и курагой — им от мороза одна польза».

От логистики никуда не денешься, а от заботы Анны Петровны, спокойно принимать которую я почти научился, и подавно.

В дверь номера постучали. Покосившись на сидящего над доской Юру, я понял, что с него толку нет, и пошел открывать сам. О, Сергей.

— Здравствуйте.

— Привет, самородок, — поздоровался он и через мое плечо посмотрел на Шилова. — Тренируетесь?

— Свободное время, — улыбнулся я.

— Мы тут с товарищами-шахматистами собраться решили, — поведал Кравцов. — В ресторан сходить.

— Мы непьющие, — заметил Шилов.

— А мы что, пьющие? — обиделся функционер.

С шахматным миром нужно знакомиться.

— Я с вами, — ответил я за себя. — Юр, пойдем?

— Сходи, а я не хочу, — махнул он рукой.

— Меньше народу — больше кислороду, — заявил Сергей.

— Заходите, я ща, — посторонился я и пошел одеваться.

За окном минус тридцать с хвостиком, и только адский жар батареи позволяет нам бродить по номеру в трусах и майках.

— Что ты нелюдимый такой, Юра? — пока я влезал в подштанники, решил попенять мастеру спорта Кравцов. — Молодой — вон, и играть успевает, и тренироваться, и от коллектива не отрывается, а ты?

— А я ваши гулянки знаю, — фыркнул Шилов. — Ты-то непьющий, но кто-нибудь обязательно нажрется, а в милиции сидеть всем придется.

— О как! — удивился я, посмотрев на Сергея.

— Слушай его больше, — успокоил тот. — Дурных нет, — немного подумав, добавил. — В этом году дурных нет.

— Ты мне в шестьдесят третьем так же говорил, — усмехнулся Юра.

— А что было в шестьдесят третьем? — опасливо спросил я.

Ответ Сергея мне не понравился:

— Да ты этого аскета не слушай. Димка только из армии тогда пришел, не рассчитал. Нынче такого не будет, интеллигентно посидим, на трезвые головы — всем завтра играть, сам знаешь.

Ох, сколько проблем начиналось с такого намерения… Но сходить нужно.

Я оделся, и мы с Сергеем спустились на ресепшен. Чекушин живет в этой же гостинице, а рядом с ним стоит Иван Васильевич Зюзин, КМС из Лесосибирска. Мы с ним в ничью сыграли на днях, и я не знал, что он тоже здесь живет. Поручкались.

— Ну что, все в сборе, — хлопнул в ладоши Кравцов. — Выдвигаемся, — повел нас на выход.

— Вы, Юрий, говорят, студент? — завязал знакомство Иван Васильевич.

— Студент-филолог, — кивнул я. — А вы, полагаю, работаете?

— Инженер, — ответил он. — Только прошу вас не спрашивать, где именно, — добавил, таинственно округлив глаза.

— Да кому твоя шаражка нужна! — фыркнул Чекушин. — Иван Васильевич на ликеро-водочном работает, за производственной линией следит.

— Тем не менее, предприятие режимное, — приосанился Зюзин.

— Чтобы алкашню отфутболивать проще было, — рассмеялся Чекушин.

Машина — та же, «Москвич». Что ж, как минимум Кравцов пить не будет — он за рулем. Не будет же? Да точно не будет.

За разговором мы проехались по темным, полупустым вечерним улицам, и остановились у большого здания на улице Ленина, 1. Левая часть — гостиница «Центральная». Правая — магазин радиотоваров «Орбита». Вывески неоновые, в букву «О» интегрировал глобус, а левее нее из трубок сложен прямоугольник, символизирующий телевизионный экран.

— Насколько я помню, в «Центральной» — скромное кафе с мороженым и все, — заметил Чекушин. — Понимаю — мы собрались посидеть интеллигентно, но мороженое в такие морозы…

— Кафе — на виду, а мы пойдем туда, куда пускают не всех, — заявил Кравцов.

Мы вошли в теплое, залитое желтым светом ламп фойе, миновали ресепшен, сдали верхнюю одежду в гардероб, и недалеко от него встретились с десятком шахматистов. Поручкались — с теми, с кем успел поиграть, просто, а с другими — знакомясь. Дождавшись конца процедуры, Кравцов повел нас вверх по лестнице. Некоторые шахматисты закурили прямо здесь, и мне до боли захотелось вернуться в номер к некурящему Шилову — в прокуренном зале сидеть как-то не хочется. Ладно, чего уж теперь — обидятся, если уйду.

Мы поднялись на второй этаж и подошли к двери с табличкой «Ресторан», из-за которой доносилась приглушенная музыка. Перед дверью — мордоворот со сломанным носом и перебитой бровью.

— Мест нет, товарищи, — гнусаво, но вполне дружелюбно заявил он. — Сегодня связисты гуляют.

Мне еще сильнее захотелось уйти, но — опять же — ничего не поделаешь.

Вынув руку из кармана, Кравцов протянул ее швейцару:

— Не узнал, что ли? Это же я!

Пожав руку Сергею, швейцар с едва слышимым хрустом убрал купюру в карман:

— Точно! Вы же бронировали! Прошу, — открыл дверь, выпустив на лестничную площадку мощный голос Людмилы Зыкиной, поющий о Волге.

Ресторан ожидаемо был заполнен едва ли на половину. Правый угол занят мужиками среднего возраста, одетыми в форму войск связи. Лейтенанты и капитаны, судя по погонам. Оценив количество пустых бутылок на их сдвинутых вместе столах, я почти решился уйти, но котлеты, салаты, пюре и курочка на тех же столах заставили отложить уход — жрать охота.

К нам подошел официант, пересчитал и разрешил расположиться в относительно пустом левом углу. Мы сдвинули четыре стола, и дружной компанией зарылись в меню. Я к ценам был морально готов, но командировочные в кармане все равно неуютно зашевелились. Да ладно, и так на всем готовом живу — дома кормят Юрины родители, соседи и стипендия, а здесь — Шилов.

— Котлета по-киевски, пюре, салат «Столичный», — перечислил я. — И стакан компота.

— Графин, — поправил физик-Воронов. — Скинемся? — повернулся ко мне.

— Скинемся, — одобрил я.

Дальше заказали четверо других шахматистов, и я почти успокоился — трезвость соблюдается. Однако когда очередь дошла до Зюзина, он без задней мысли, на чистой тяге к вредным субстанциям, устроил диверсию:

— А я, пожалуй, выпью бокал белого сухого!

— Красного, полусладкого!

— А нам бутылку белого сухого на двоих!

— Кружку пива!

Все, хана. Ладно, уже заказал, не уходить же. Тихонько покушаю, запью компотом и свалю, сославшись на режим тренировок. Напитки принесли сразу и, пока мы с Вороновым и другими трезвенниками (примерно половина) потягивали компот, несознательная часть компании успела употребить «аперитив» и разохотиться на добавку — уже водку, потому что желание выглядеть интеллигентно первая порция успешно смыла.

Водку принесли вместе с салатами. Попробовав свой — великолепен! — я чокнулся стаканом с компотом о рюмки. Горячее принесут, я его съем, оставлю оплату и уйду.

Через пару приемов горячительного на столе появилась шахматная доска. Разрумянившийся и расстегнувший верхнюю пуговицу рубахи Зюзин объявил блиц. Победитель выпивает стопку, проигравший — две. Специальных часов нет, поэтому пять минут засекали на ручных часах, и пофигу, что обычно эти пять минут есть у каждого.

Когда алкоголики сыграли пару раундов, проигравший второй блиц Терентьев пошатываясь ушел в уборную, а официант принес горячее. Котлета была прекрасна, пюре — ей под стать. На середине порции Чекушин пал в моих глазах, присоединившись к «блицунам», а неплохо наклюкавшийся Зюзин, с которым мне вообще-то завтра играть, пересел на стул Чекушина, слева от меня. Неприятно дыша спиртовыми парами, Виктор Викентьевич заявил:

— Левый фланг-то, — икнул. — Укрепил левый фланг.

— Знатно укрепил, — ответил я и принялся за горячее с удвоенной скоростью.

Валить пора.

— Укрепил, а про центр позабыл, — уныло признался Чекушин и осушил чью-то стопку.

— Укрепляться и обороняться бесполезно, это потеря инициативы, — поддержал я разговор, пока он занюхивал и закусывал соленым огурчиком.

— А ты чо, самый умный? — нахмурился он на меня.

Ну началось.

— Нажрался — тихо веди себя, — вступился за меня Кравцов.

— Кто «нажрался»? — обиделся Виктор Викентьевич. — Я нажрался?

— Ты нажрался, — подключился физик-Воронов.

— Все против меня, — заключил Чекушин и пересел обратно к «блицунам».

Градус веселья и скорость игры там нарастала с каждым раундом. Нарастал и шум:

— А я вот так!

— Ферзи меняем, или зассал?

— Да кто так ладьей играет⁈

— Сколько можно «сицилианку» играть? Прояви фантазию, Петя!

Когда от горячего и салата оставалась треть, в ресторан вошла пятерка о чем-то весело треплющихся дам лет двадцати пяти — тридцати. Уныло глушащий водку Чекушин увидел в этом возможность осветить мрак в своей душе и пошел дамам наперерез:

— Сколько королев без королей! Скучаете, красавицы? Давайте к нам, в блиц сыграем!

— Мы не знакомимся, — отшила его блондинка.

— Какой уверенный шах! — изобразил восхищение Чекушин и попытался поцеловать блондинке ручку.

Она руку отдернула, но Виктора Викентьевича было не остановить:

— Насупились, как пешки на крайней вертикали! Мы же живые люди! Шахматисты! Без женского внимания дальше скучного дебюта не продвинемся!

— Витя, перестань, — попросил его Кравцов.

— Проспись иди, пьянь! — приложила Чекушина брюнетка.

Связисты заметили суету, и оттуда к месту событий уверенной походкой направился здоровенный, красный от выпитого, украшенный здоровенным шрамом на бритой черепушке, капитан:

— Такие вот нынче интеллигенты! Не слушайте его, красавицы — они вам про дебюты расскажут, а цветы подарить — кишка тонка.

Чекушин был на голову ниже и почти в половину у́же капитана, но отступать не стал:

— У кого это кишка тонка? Мы — шахматисты, элита страны, а ты — телефонист в форме!

Я торопливо доедал салат, а ситуация накалялась — с мест снялся пяток шахматистов, Зюзин по пути закатывал рукава и демонстрировал решительность на лице. Связисты продемонстрировали единство, направившись к месту событий всей компанией десятка в два человек. Тихонько матерясь, Кравцов пошел туда же.

Мысленно пожелав ему удачи, я закинул в рот остатки салата и достал великолепный советский прибор — монетницу, начав выщелкивать из нее монетки.

— Рожу свою видел, элита? — возмутился капитан и сделал шаг к Чекушину.

Дамы под шумок благоразумно убежали из ресторана.

— На свою посмотри! — парировал Виктор Викентьевич. — Ряху нажрал — в дверь не пролезает, паразит!

— Красноармейца паразитом назвал⁈ — повысил голос капитан.

— Витя, извинись и не мешай людям отдыхать, — попросил Кравцов.

Отсчитывая монетки, я не увидел удара, но хорошо слышал звук. Пока я поднимал глаза, прозвучал второй, погромче, и я увидел падающего на руки Кравцову Чекушина.

— Товарищи, драться на улице! — вмешался официант.

Нокаутировавший Виктора Викентьевича капитан потер щеку, а Зюзин совершил большую ошибку:

— Пошли выйдем!

— Офонарели, очкарики? — спросил разминающий кулаки старший лейтенант.

— Одного потеряли, может хватит? — спросил капитан.

Мне бы уйти, но проход заблокирован. Протиснуться можно, но трезвые шахматисты с решительными лицами снимают очки, печатки и часы.

— Хватит! — согласился с ним Кравцов. — Вы че, мужики? — схватил попытавшегося замахнуться на капитана Зюзина. — В милицию захотели?

— Не мешай! — оттолкнул его Зюзин. — Нашего брата по благородной игре подло съели! Я решительно требую размена!

— Пять на пять, — предложил капитан.

Нормальный мужик так-то.

Трезвые шахматисты не без облегчения на лицах начали возвращаться за стол, желая выпившим удачи в бою. Армейцы быстро отобрали тех, кто поздоровее, и недобро поглядывая на шахматистов пошли на выход. Покачивающиеся КМСы, подбадривая себя бравыми речами, отправились следом.

— А тут другой выход есть? — спросил я вернувшегося за стол, печального Кравцова.

— Жаль, что так вышло, — вместо ответа вздохнул он.

— Зато теперь я точно знаю, что надо слушаться тренера, — нашел я плюс.

Шилов скучный, зато стабильный и предсказуемый.

К двадцатой минуте финала мы с Шиловым пропотели до нитки. Напряжение и температура огромны — на нас светят прожекторы и иногда снимает камера. Камера вторая, ручная, фиксирует ходы на огромном демонстрационном стенде. Помимо него, на малой сцене ДК Приморский только два стола — наш и рядом стоящий судейский. За последним — пусто, потому что все трое судей акулами кружат вокруг нас.

Технически разговаривать можно, но лучше не надо. Особенно о том, что положение Шилова сейчас гораздо затруднительнее, чем на прошлом турнире. Тогда все думали, что мое поражение неминуемо, поэтому в случае победы могли заподозрить поддавки. Сейчас, когда у меня за весь турнир всего два поражения и одинокая ничья, все намного интереснее. Вчера, перед сном, мы с Юрой договорились играть честно, и договоренность соблюдается. Последние недели тренировок у меня получалось выиграть у Шилова примерно треть партий, значит шансы есть.

Советские СМИ по большому счету утилитарны, но не существует журналистов, которые не хотят освещать интересные инфоповоды. После первых дней турнира, когда новогодние и постновогодние материалы иссякли, в газетах и телеке появилось местечко под шахматы. Как следствие, на игры начали приходить зрители, и нынче зал полон. Занятно, что некоторые пришли семьями, и судьям пришлось попросить уйти одну пару с чем-то расстроенным младенцем.

Мое имя в газетах мелькало регулярно, потому что обойти вниманием фаворитов попросту невозможно. Общественный интерес к шахматам наложился на самородка-колхозника, и не шибко избалованная таким Сибирь среагировала.

В первом ряду сидит седой гладковыбритый старик в костюме и с цветастым галстуком. Федор Степанович Горячев, Первый секретарь Новосибирского обкома КПСС. Считай — губернатор. Рядом с ним — горком, сорокапятилетний крепкий черноволосый мужик, а остальной ряд занят другими чиновниками. Волнения это не добавляет, но масштаб моей личности как-то незаметно для меня вырос до уровня, когда на меня приходят посмотреть первые лица города.

На двадцать второй минуте мой конь отступил на d7. Вынужденно, а значит ценой темпа. Шилов немедленно воспользовался ситуацией, двинув пешку на f4. Не атака, но заявка на нее. Центр вскрывался медленно, но верно. Я перевёл слона на е6, закрывая диагональ. Юра едва заметно поморщился. Хороший знак — тренер редко выражает эмоции во время партии. Мой ход ему не понравился, но не напугал. Камера негромко пожужжала, фиксируя позицию.

Главный судья, тот самый «большеглазый» из-за линз Лаврентий Семенович завис в полушаге от стола. Шилов думал восемь минут, а потом двинул ладью на f1. Логичная, правильная и оттого неприятная для меня подготовка ко вскрытию линии f. Прорыв на королевском фланге я остановил пешкой на h5, а после вытер с лица пот и не выдержал:

— Товарищи, можно временно выключить прожекторы? Мы так сваримся!

Судьи посмотрели на телевизионщиков, те — на первый ряд. Сидящие в нем функционеры обратили взоры главного. Первый секретарь сделал вид, что ничего не замечает, и Лаврентию Семеновичу пришлось решать самому:

— В самом деле, товарищи, вы так финалистов живьем сварите. Игра и без того напряженная.

— Свет плохой, Лаврентий Семенович, — пожаловался осветитель. — Камера одну муть без прожекторов наснимает.

— Дурдом, — буркнул Шилов и съел мою пешку d5.

— Значит включайте только когда снимаете! — предложил очевидное судья.

Покосившись на первый ряд и не получив от самого главного никаких указаний, телевизионщики послушались и выключили прожектора. Сразу стало хорошо и прохладно. Налив из графина на столе воды в граненый стакан, я осушил его залпом и разменялся. Центр вскрылся раньше срока, открытая линия d нависла над моим конем. Я взял им, и позиция упростилась. Хорошо для меня — Шилов все еще видит чуть дальше и глубже.

Дальше — череда тихих ходов, направленных на укрепление позиций. Мастер передвинул ладью на d1, слона — на более активную диагональ. Я убрал ферзя чуть в сторону и сделал задел на будущее пешкой на b5. Прожекторы включились, камеры пожужжали, и снова наступили тишина и прохлада.

Вскоре Шилов сыграл е4 — пешка вышла в центр, открывая диагональ слону. Этот ход я ожидал давно, но ожидать и не допустить — разные вещи. Ладья на с8 — как бы нейтральный ход. Шилов поставил слона на е3, и я увидел его план, а не отдельные контуры. Моя ладья — с с8 на с4. Угроза нависла над пешкой b4, и при случае ладья переползет на а4. Шилов угрозу почувствовал и ответил ладьей на d2.

Откинувшись на стуле, я поморщился включившимся и выключившимся прожекторам и принялся усердно думать. Через десяток минут моих размышлений из зала сбежало несколько заскучавших слабаков, а Лаврентий Семенович устал стоять и вернулся за свой стол, попросив постоять над нами Кравцова.

Еще пять минут, и я нашел идеальный ход. Протянув руку, взял коня и переставил его на b6. Работник демонстрационного стенда повторил ход, и знающие люди в зале разразились едва слышными шепотками.

Шилов думал семь с половиной минут и решил вскрыть центр. Пешка на d5. Я съел ее конем, и позиция получилась загляденье — конь стоял как вкопанный, и без потерь его прогнать не выйдет. Шилов двинул ферзя на h5, нависнув над пешкой h и облизываясь на f7. Я закрылся на g6. Пешечная структура ослабла, и Юра пошел ферзем в дыру на h6.

Я перевел слона на g7, закрывая вторжение. Ферзь перебрался на g5, создав новые угрозы. Взяв трехминутную паузу на подумать, я разменял ладьи на линии c: упрощение мне на руку, потому что мой восхитительный конь на d5 в упрощенной позиции стоит еще дороже.

До сорок восьмого хода дожило примерно две трети зрителей. Шилов сыграл слоном на f2 — сразу две мои пешки простреливаются. Отличный момент, чтобы перевести коня с d5 на e3, тем самым поставив вилку: ладья на d1 и пешка f2 под боем. Лаврентий Семенович оживился и снова подошел к нам.

Шилов спас ладью, а мой конь раздавил пешку на f2, оставшись стоять среди лагеря противника. Юра надавил ладьей, и я увел коня на h3, выстраивая в голове маршрут его возвращения в центр через g5 или f4. Пара минут гула прожекторов и полминуты треска камер. Шилов сыграл ферзём на h4, угрожая матом. Я закрылся пешкой на h5. Ладья на е8 — шах. Король на f7. Ладья взяла пешку е7. Я потерял пешку, но конь прыгнул на g5, атакуя ферзя. Ферзь отступил на g3. Конь — на е6, атакуя ладью е8. Ладья отошла на е5.

Позиция стала острой и максимально мутной — то, что Шилов не любит больше всего. Я двинул ферзя на d6. Лучший мой ход в партии — сковывает соперника и одновременно угрожает ладье на e5. Шилов застыл минут на десять, а потом отвел ладью на е1. Я немедленно двинул пешку на с5, открывая проходную диагональ слону. Шилов взял ладьей, а мой слон встал на d5, создавая столь же неприятное давление на соперника, как недавний конь.

К шестидесятому ходу мы разменяли ферзи, и партия перешла в эндшпиль. У Шилова — одна из его любимых позиций, но у меня слон на d5 и конь на е6. Я двинул пешку на а5. Шилов вскрыл линию пешкой а6. Конь взял на а6, угрожая ладье и пешке b4. Ладья отступила. Конь вернулся на с5, и Шилов чуть не зашипел на него. Семьдесят второй ход. Шилов атаковал коня ладьёй, конь уклонился на d3, атакуя пешку b2. Маятник: Юра давит, я ухожу и давлю в ответ. Потом пешка на f5, ограничивая его королевский фланг. Слон с с6 нацелился на f7.

Я поставил коня на h2. Шилов посмотрел на него. Потом — на мою ладью. Затем — на своего короля, отрезанного и лишенного пространства. В конце — на часы: четыре минуты против моих семи. Дав себе подумать пару минут, Юра взял коня ладьей. Я взял ладью королем. На доске у каждого осталось по королю и три пешки. Пешки Шилова — разрозненные, а его король далеко. Мои — связаны, а король — в центре. Вздохнув, Юра медленно взял своего короля двумя пальцами и положил на бок:

— Сдаюсь.

— А можете повторить сдачу под камеру? — испортил момент оператор.

Проигнорировав его, Шилов протянул мне руку. Прожекторы и камеры запоздало включились, подсветил капельки пота на руке тезки. Моя — не лучше, поэтому я улыбнулся и пожал.

— Сегодня ученик превзошел учителя, — устало улыбнулся Шилов.

— Спасибо, Юрий Михайлович, — от всей души поблагодарил я.

Лаврентий Семенович, Кравцов и третий, незнакомый судья, обступили стол с трех сторон, чтобы зафиксировать победу. В первом ряду раздался одинокий хлопок Горячева. Почти сразу — дружные аплодисменты подчиненных, которые подхватил остальной зал. Шум нарастал с каждой секундой — до просидевших больше двух часов людей не сразу дошло величие момента. Вышколенный Мариной и самодеятельностью, я встал, поклонился и сел обратно.

Лаврентий Семенович грустно похлопал глазами на Первого секретаря, и тот внял безмолвному призыву — встав, он повернулся к залу и поднял руки:

— Товарищи, не будем мешать судьям работать!

Аплодисменты почти сразу стихли, Горячев сел, камеры и прожектора выключились, и мы минут пять посидели в тишине. Наконец Лаврентий Семенович отвернулся от доски, и прожектора с камерами снова ожили:

— Партия окончена. Зафиксирована победа Сомина. Таким образом, по итогам зонального турнира РСФСР, первое место присуждается мастеру спорта Юрию Михайловичу Шилову — по сумме дополнительных показателей он сохраняет лидерство, несмотря на поражение в последнем туре. Второе место — кандидату в мастера спорта Юрию Алексеевичу Сомину. Третье место — кандидату в мастера спорта Алексею Иннокентьевичу Воронову.

Под новую волну аплодисментов Юра поднялся, кивнул мне и пошел на выход. Телевизионщики и судьи грустно посмотрели ему вслед, а народ в зале словно получил сигнал, закончив хлопать и потянувшись за Шиловым. Первый секретарь направился к сцене, а Кравцов хлопнул меня по плечу. Обернувшись, я услышал:

— Книжку давай.

— Ща, — я достал из внутреннего кармана слегка мокрый документ.

Горячев тем временем поднялся на сцену и направился прямо ко мне. Пока Кравцов и Лаврентий Семенович делали записи за судейским столом, я шагнул Первому секретарю навстречу, пожав сухую, с толстыми венами, волосатую руку.

— Прекрасная игра, Юрий, — улыбнулся он мне. — В кружок ходили?

— Дед учил, земля ему пухом.

Руки разжались.

— Земля пухом, — согласился Горячев и улыбнулся шире. — Как вам наш город? Говорят, даже с милицией познакомиться успели?

— Работают образцово, — ответил я. — Но как следует познакомиться не удалось — из окна смотрел, как драчунов разнимают.

Секретарь рассмеялся и почти незаметно вытер ладонь о брюки:

— Вроде интеллигентные люди, шахматисты, а в драку с красноармейцами лезут, — укоризненно вздохнул, покачав головой. — Вы, Юрий, правильно сказали водке нет.

Даже этот завязавшим алкашом считает!

— Твердое и четкое «нет», Федор Степанович.

Посерьезнев, Горячев спросил:

— Не думали о том, чтобы перевестись к нам?

— Не думал, Федор Степанович, — признался я. — Но подумаю.

— Обязательно подумайте, Юрий, — наказал Горячев и протянул руку снова. — Желаю вам трудолюбия и силы воли, а сейчас, к сожалению, вынужден уйти.

— Спасибо, Федор Степанович. До свидания.

Пока почти незаметно вытирающий ладонь о брюки Первый секретарь уходил, меня окликнул Кравцов:

— Юра, иди сюда.

Я подошел.

— Вот ваш приз, Юрий, — протянул мне книгу Лаврентий Степанович.

А. С. Суэтин, «Избранные партии».

— Спасибо, — поблагодарил я.

— На, — отдал мне мою книжку Кравцов.

Со стороны входа вдруг раздался смущенный мужской бас:

— Простите, товарищи, можно нам победителя поздравить?

Повернувшись, мы увидели дородного мужика в распахнутой дубленке и сдвинутой на затылок ушанке. За ним в зал вошли двое в пальто и кепках, держащие в руках большую коробку.

— Поздравляйте, Василий Андреевич, — помахал им рукой Кравцов и улыбнулся мне. — Вообще это Шилову, но раз уж он сбежал… — развел руками.

Мужики зашли на сцену, и оператор с ручной камерой приготовился снимать.

— Мы, кхм, — остановившись, мужик в дубленке откашлялся. — Мы, труженики Новосибирского завода «Электросигнал», от лица производственного цеха номер три, дарим победителю телевизор «Изумруд» нашего производства.

Мечты-то сбываются!

Используя Витю и Костю как грубую силу и выданные тетей Клавой инструменты, я за пару часов прикрутил антенну снаружи кухонного окна и аккуратно проложил кабель до угла с радиоприемником. Под ним мы установили купленную мной на половину командировочных тумбочку и поставили на нее телевизор. Вес у «Изумруда» дай Бог каждому, с полста килограмм.

В багажный отсек самолета телек не взяли, поэтому пришлось сунуть пару «трешек» — одну на проверке багажа, за совет и посредничество, а вторую — стюардессе, которая отыскала для телека свободное пассажирское место. В полете я обуздал жабу и честно предложил Шилову забрать телек, но он отказался — сам не смотрит, а для Лиды у них телек есть.

— Двадцать минут до эфира! — посмотрев на часы, уведомил Костя.

— Успеем! — азартно заявил Витя.

Усач моим победам радуется даже больше меня. Воткнув кабель антенны (куплена в магазине радиотоваров) в разъем сзади, я вставил вилку в розетку и нажал кнопку включения. Экран медленно засветился, из динамика донеслось шипение. Я потянулся к переключателю каналов. Первый дал чистую серую рябь. Второй — то же самое, но с шипением погромче. Третий не отозвался совсем.

— Антенну покрутить надо, — предложил Марат.

— Похоже, надо, — вздохнул я.

— А может кабель? — предположил Костя.

Я наклонился за телевизор и пошевелил штекер. Воткнут он был как следует, но реакции не было. Будучи уверенным в том, что кабель в порядке, я на всякий случай прошелся вдоль него.

— Цел.

— Значит антенна, — уверился Марат, подошел к окну, открыл и наклонился через подоконник. — Ща крутить буду, смотрите!

— Только влево не… — попытался предупредить я.

Раздавшийся хруст дал понять, что я не успел.

— Руки-крюки! — приложил Костя рыжего.

— А я знал, что тут на соплях все держится? — парировал тот.

— Давай поменяемся, — перевел я в конструктив и пошел к окну.

Оценив раздавленную боковиной антенны черную пластиковую коробочку, я обрадовал волнующихся соседей:

— Схема цела! Начинаю крутить.

— Давай! — ответил за всех Витя.

Потом чем-нибудь схему с проводами прикроем на всякий случай, а пока…

— Что-то появляется!

— Пропало!

— Активнее крути!

— О, есть! Ну-ка назад чуть-чуть!

— Это ложные помехи, надо вперед!

— Определитесь, блин! — не выдержал я. — Рука примерзнет щас!

— Тебя показывают — ты и отдувайся! — подколол Витя.

— Давай сменю тебя, — предложил Костя.

— А че ты? Давай я! — влез Марат.

— Ты уже покрутил, — получил заслуженное от Вити.

Плюнув, я резко крутанул антенну вправо и услышал хоровое:

— О-о-о!!!

— … Надои колхоза Дрокино благодаря новым доильным установкам… — полился из динамика спокойный, размеренный, жизнеутверждающий голос диктора.

Закрыв окно и дуя на замерзшие руки, я вернулся к телеку. Картинка мутная, с рябью, но у Шилова телек показывал не лучше. Полагаю, это нормально для Красноярска.

— Девчонки! — заорал Марат.

Почти сразу скрипнула дверь:

— Чего орешь, полоумный? — раздался Людин голос. — Гнев тети Клавы на нас навлечь хочешь?

— Мы телек сделали! — ответил рыжий.

— Телек? — удивилась Люда.

Дверь закрылась, и вскоре открылась снова. Немного шагов по коридору, и к нам заглянули девушки.

— Фига себе! — оценила Марина.

— Откуда? — изумилась Надя.

— Ого, — интеллигентно удивилась Ирина.

— Так вот чего вы тут сверлили и долбили, — догадалась Люда.

Дамы вошли в кухню, и мы ввосьмером немного постояли у чуда техники.

— А че не в комнату? — спросила меня Марина.

— Там от учебы отвлекать будет, — ответил я.

— Ой, а то ты учишься, — фыркнула Надя. — У всех сессия, а Сомин в обход сдал и по турнирам катается.

— Турнир тебе не баловство! — одернул ее Витя. — Сама-то по четыре часа против КМСов играть пробовала?

— Стоп! — вытянул я руки. — Витя, давай будем отличать дружеские подначки от ругани.

— Спасибо, мой герой, — саркастично ухмыльнулась мне Надя.

— Не благодари, язва, — ухмыльнулся я в ответ.

— Чайник поставлю, — пошел к раковине Витя.

Люда тем временем успела подойти к Косте, и они уселись за стол, взявшись за руки. Марина посмотрела на телек, потом — на стены рядом и прошлась взглядом до окна:

— А шнур от антенны где?

— А вон, — указал я на угол стены и пола. — Плинтуса потом на место поставим.

Пришлось оторвать.

— Не поставите — будет худо! — раздался со стороны коридора голос вахтерши.

Дамы поздоровались с тетей Клавой, а мы с ней уже виделись, когда просили инструменты и давали честное слово, что «курочить» ничего не будем.

— Знаем, теть Клав, — заверил я ее. — Все будет в лучшем виде.

— И окно обратно ватой заткните! — велела она.

— Заткнем, теть Клав, — пообещал Витя.

— Две с половиной минуты, — сообщил Костя.

— Сомина показывать будут? — догадалась Марина.

— Чуть-чуть, — кивнул Костя.

— Жалко, что не цветной, — рассмеялась Люда. — Такую рожу в цвете смотреть нужно!

Посмеялись.

— Мы чай пить собираемся, давайте с нами, теть Клав? — пригласил Витя.

— Надулась уже, — отмахнулась вахтерша, опускаясь на табурет. — Так на Сомина посмотрю.

Остальные расселись, а Марат сбегал в комнату за девятой табуреткой. Экран показывал репортаж о битве коммунальных служб с недавним снегопадом.

— Минутная готовность, — поведал Костя.

— Хорошо показывает, лучше моего, — похвалила тетя Клава. — Внуки подарили в прошлом году, а я и не смотрю толком — глаза болят.

— Давайте вам тоже антенну покрутим, — предложил Виктор.

— Вы лучше плинтуса на место прибейте, — посоветовала она.

— Прибьем, теть Клав, — пообещал я.

— А теперь — большой репортаж Павла Губарева о зональном шахматном турнире, — подвел диктор.

Ребята и девчата затаили дыхание, а я начал ощущать неловкость.

На экране — заснеженное здание ДК Горького.

— К большой радости шахматистов Сибири, профессионалов и любителей, в Новосибирске прошел зональный турнир, собравший сильнейших игроков региона, — затарахтел знакомый голос из-за кадра.

В мои времена картинка бы уже раза три сменилась или хотя бы помигала, а здесь ДК на экране сменился панорамой играющего в шахматы зала только сейчас:

— В напряженной борьбе столкнулось почти три десятка спортсменов, — продолжил «закадр». — Среди них — уроженцы Новосибирска, Красноярск, Иркутска и других городов нашего сурового края. Принявшие участие в турнире отметили образцовый уровень организации и высочайший уровень конкуренции. Отдельного упоминания заслуживает финал…

Картинка сменилась, показав общий план финальной игры — справа мы с Шиловым, в центре — судьи, слева — демонстрационный стенд с «трансляцией» игры.

— … В котором столкнулись единственный в Сибири мастер спорта Юрий Михайлович Шилов и молодой кандидат в мастера спорта, Юрий Алексеевич Сомин, уроженец Маганского Подсобного хозяйства и студент первого курса филологического факультета Красноярского педагогического института. Напряженнейшая борьба мастера спорта и деревенского самородка продлилась больше двух часов, и закончилась победой Сомина.

Телек показал крупный план доски. Позиция правильная, но рука, которая переворачивает Шиловского короля принадлежит кому-то из журналистов. Показав «переворот», телевизор явил нам турнирную доску:

— По итогам турнира первое место занял мастер спорта Юрий Михайлович Шилов. Второе место занял Сомин, показавший уверенную и зрелую игру на протяжении всего соревнования. Нашей съемочной группе удалось взять у него послематчевый комментарий.

А вот и я, на фоне демонстрационного стенда, потный и взъерошенный.

— Причесался бы хоть! — успела заметить тетя Клава прежде, чем журналист успел задать экранному мне вопрос.

— Юрий, поздравляем с победой в финальной партии. Насколько сложной для вас получилась эта встреча?

— Спасибо, — поблагодарил экранный я. — Партию я бы охарактеризовал как «изматывающе сложной». Здоровый образ жизни в шахматах нужен не меньше, чем в подвижных видах спорта. Вон — как мышь взмок, — повернулся, показав мощное пятно пота на пиджаке, и развернулся обратно. — От всей души благодарю Юрия Михайловича за эту битву на истощение.

— Вы довольны итогом турнира?

— Недоволен, — заявил я. — И останусь таковым до турнира, в котором займу первое место.

— У вас есть замечания к организации турнира или соперникам? — на всякий уточнил журналист.

— Ни единого — мое недовольство направлено исключительно на мой уровень игры. Надеюсь, мой уважаемый тренер, Юрий Михайлович, продолжит со мной заниматься — прогресс, без ложной скромности, у меня есть.

Общие планы турнира смыли меня с экрана:

— Зональный турнир в Новосибирске подтвердил высокий интерес советских тружеников к шахматам, а Юрий Сомин получил приз зрительских симпатий — телевизор «Изумруд», врученный ему рабочим коллективом Новосибирского завода «Сигнал».

— А это че не показали? — удивилась Марина.

— И приветы мои отрезали! — возмутился я. — Всем передавал, а они пленки пожалели.

— Да жлобье они там, в телевизоре, — фыркнула тетя Клава. — У меня сестра двоюродная в телецентре нашем машинисткой всю жизнь проработала, говорит — за каждую секунду эфира удавиться готовы. Грызня на планерках такая, что у-у-у… — протянув, улыбнулась мне. — Трезвость творит чудеса — вон, уже мастеров обыгрываешь, — под смех соседей она поднялась на ноги. — Плинтуса прибить не забудьте.

— Не забудем, теть Клав!

Январь подходил к концу. Большая часть первокурсников успешно пережила первую сессию и расслабилась до преддверия следующей. Я получил очередную повышенную стипендию и — благодаря Вите — еще одну материальную помощь. На этот раз — сто пятьдесят рублей, потому что турнир попрестижнее выиграл. Родителям и сестре с племянником теперь окончательно ничего не надо, поэтому я позволил себе новые брюки и непромокаемые ботинки на весну. Последние немного ношеные, но это даже хорошо — не только по цене комиссионки урвал, но и разнашивать ценой мозолей не придется.

Новогодний подарок я смог вручить Тане только в двадцатых числах, когда она вернулась с моря. В буфете гастронома около Театра кукол был почти пусто, до конца рабочего дня еще пара часов, поэтому мы с комфортом и уютом расположились в углу подальше от окон, от которых сквозит холодом — на улице немного выше тридцатника.

— В палате все время сидела, книжки читала, — делилась со мной недовольная девушка. — Тоже мне, додумалась среди зимы на море ехать!

— Нужно было завести курортный роман, — улыбнулся я.

— О, знал бы ты! — закатила глаза Таня. — Мамаша мне сначала одного директорского сыночка сватала, потом — мальчика-одуванчика, будущего ученого. В конце, от расстройства, даже агронома с перспективами председателя колхоза притащила.

— Какой богатый выбор, — оценил я. — Надо было агронома хватать, ему для объездки полей коня выделяют.

— Думаешь, белого? — рассмеялась Таня, обхватив мою руку плотнее.

— Обязательно белого! — рассмеялся я.

Забравшись в портфель, я достал небольшой, перевязанный красной лентой, бумажный сверток:

— Это тебе. С Новым годом.

Пошевелив носиком, Таня заявила:

— Чую хорошую книгу!

Аккуратно развязав ленту, она пошелестела бумагой, и взяла в руки небольшой, толстый синий томик. Проведя пальцем по корешку, озвучила название:

— Булгаков. «Мастер и Маргарита». Спасибо. Книга прекрасная, но я ее в «Москве» читала.

С 66-го по 67-й журнал печатал, восторг филологов и филологинь описать невозможно — и в мои-то времена миллионы людей из «Мастера» культ пестовали, что про времена эти говорить?

— В «Москве» с купюрами печатали, — ответил я. — Открой.

Таня открыла, перевернула пару страниц…

— Курсив! То, чего не было?

— Полнее сейчас в мире нет, — улыбнулся я.

— Издательство «Посев», — нашла Таня выходные данные. — ФРГ? — понизила голос до шепота и оглянулась.

— В лагеря за измену не закроют, но лучше никому не показывать, — спокойно ответил я.

— Настоящая контрабанда! — завороженно провела она пальцами по обложке. — Как достал-то?

— В блиц кое-у-кого выиграл, — улыбнулся я.

Зашел подарок — книга и сама хороша, но еще и сдобрена сладостью почти запретного плода. Дарю не столько текст, сколько доверие — технически Тане ничего не мешает пойти и заложить меня с потрохами.

— Существует ли что-то, что простой советский шахматист не может выиграть в «блиц»? — рассмеялась Таня.

— Принцессу выиграть не получится — ты такая одна, — улыбнулся я и достал из кармана белого коня, поставив его на стол.

Девушка покраснела щечками и перевела тему:

— У меня для тебя тоже подарок есть.

— Весь в нетерпении, — признался я.

Таня достала из портфеля бумажный сверток, перевязанный такой же, как у меня, лентой. Я бы разрезал для скорости, но решил повозиться с узелком. Так, что тут у нас…

Достав серый, вязаный шарфик, я провел им по щеке:

— Мягкий. Спасибо.

— Сама связала, — усилила подарок Таня.

— Мастерица, — улыбнулся я, накинул шарф на плечи и достал второй подарок — небольшую записную книжку в твердой кожаной обложке.

Открыв, нашел Танину дарственную подпись:

— «Любимому шахматисту, который почему-то не записывает ходы».

— Приятно до одури, — признался я. — Спасибо, любимая, — взял девушку за руку.

Придется немножко пользоваться — Таня не знает, что ходы у меня в голове программа в случае нужды записывает. И в целом не такая уж редкость — тот же Шилов с высоты своего мастерства в записях ходов не нуждается.

— Дома сейчас никого, — тихо сказала она.

По телу пробежала волна жара. Я-то размышлял, у кого из знакомых можно одолжить квартирку на пару часов, но Таня оказалась на ход впереди меня.

— Поедем или пойдем?

— На нашем любимом автобусе!

У Вити накипело, и первого февраля, когда мы после занятий собрались в комнате, он не выдержал:

— Неугомонный ты, Марат. У тебя четыре хвоста, вот-вот из института попрут, а ты…

— А че я? — перебил рыжий. — Мне что, не жить теперь?

— В армии жить будешь, дурачок, — фыркнул Костя.

— Ох давно выпрашиваешь, — сжал кулаки Марат. — Пойдем выйдем!

— Никто никуда не выходит! — вмешался Виктор. — Марат, ты пойми — если тебя отчислят, проблемы будут у нас всех. Вместе живем — получится недосмотрели за товарищем, не подтянули вовремя.

— Вот все и выяснили, — обвиняюще ткнул в него пальцем Марат. — О своей шкуре печешься, карьерист-приспособленец! Мало тебе потока, в профкомовцы всего филфака метишь!

— А ты метишь? — спросил я Витю.

— Вадим в этом году диплом получает, — ответил усатый и повернулся к рыжему. — Мечу — и что? Разве плохо иметь стремления и желание работать ради коллектива? Тебе бы хоть раз так попробовать, а не безвольным куском говна в проруби болтаться!

Грубое слово от Вити я услышал едва ли не впервые. Крепко его Марат достал.

— Я тебе морду набью, не посмотрю, что ты в профкоме, — заявил рыжий, спрыгнув с кровати.

— А ты попробуй! — насмешливо заявил Витя, сделав шаг к Марату.

— Ну-ка стоп! — влез между ними я, расставив руки. — Вы че, мужики? Вместе полгода прожили, вместе кушали…

— Вместе смотрели, как меня Бурцев по клумбе валял! — перебил рыжий.

— Ого! — хохотнул Костя. — Нам, оказывается, за придурошного альфонса в драку лезть надо было!

— Один на один драка-то была, — заметил я.

— Я бы за любого из вас вписался! — гордо задрал подбородок рыжий. — И пофиг, один или не один!

— Замечательно, — иронично похвалил Витя. — Но драться в жизни приходится редко, а работать — много. Ты должен правильно расставить приоритеты и сдать хвосты, а не с Матильдой Юрьевной миловаться!

Марат о бросившей его ради Бурцева Кате горевал недолго, и как-то подозрительно много времени начал проводить в институтском медпункте, которым заведует двадцатисемилетняя фельдшер Матильда Юрьевна. Прости Господи, но красивой ее назвать можно только после пары бутылок или если больше смотреть на ее квартиру.

— С кем миловаться и что делать я сам решу, — парировал рыжий и залез обратно на кровать. — Отвалите. Вон, к Сомину почему-то никаких вопросов, а я целибат держать должен?

— Юра — талантливый шахматист, и у него хвостов нет, — парировал Витя. — Если бы ты учился, к тебе бы тоже вопросов не было.

— Плевать на учебу, — вяло махнул рукой растянувшийся в кровати Марат. — В армию пойду, вернусь и восстановлюсь — после армии хрен выгонят. А вам придется терпеть — середина года, расселять никого не будут.

— Ты — неисправимый лентяй! — заклеймил его Витя.

— А ты — дятел! — парировал Марат.

Отчасти согласен с обоими, но вот эти вот переливания из пустого в порожнее настолько задолбали, что я принял решение и направился к шкафу.

— Ты куда, Юр? — спросил Витя.

— В деканат пойду, комнату поспокойнее просить, — не стал я скрывать.

Достали.

— Да какая комната среди учебного года? — забеспокоившись, усатый воспользовался аргументом Марата. — Занято все, а у нас такая секция замечательная, как раз на бригаду. Телевизор есть, радио есть, питание и дежурство налажены…

— Загорелась земля под ногами! — издевательски заржал рыжий. — Что, боишься, что важный КМС тебя с собой жить не позовет? — гоготнул и добавил. — А то и вообще «шумным» обзовет, тогда хана твоему профкому!

Преувеличивает мои возможности. Или нет? Я еще сам толком не разобрался. Может и зря в деканат схожу — разведут руками, и жди, пока неуспевающих отчислят. Ладно, попытка — не пытка, в таком составе я жить устал.

— В смысле «шумный»? — обиделся Витя. — Это ты здесь источник проблем. Единственный! Пока остальные над конспектами корпели, ты…

— Я Катьку с Матильдой тискал, — причмокнул Марат. — Тебе, целке, не понять, насколько это лучше конспектов.

Покраснев и сжав кулаки, Витя заявил:

— Я тебя ударю!

— Попробуй! — хохотнул Марат.

— Никто никого не ударит! — влез Костя.

— И так — через день да каждый день, — повернувшись к соседям, я застегнул ремень. — Вспомните, как все начиналось — мы же стихи читали, последним делились, а теперь одна сплошная ругань.

— А кто виноват? — фыркнул рыжий. — Вон, гнида усатая, — указал на Витю.

Косте пришлось обхватить Витю сзади.

— Даже не представляете, насколько мне неинтересно виноватого искать, — развел я руками, заодно надев пиджак. — Эту комнату уже не спасти, поэтому я умываю руки.

— Руки умывает он, а от переезда страдать придется всем, — заметил Витя. — Юра, одумайся — ну какие переезды? Сейчас этого лоботряса из института выпрут, снова дружно жить начнем.

— Лучше я начну пораньше, — ответил я, надев пальто.

Не хочется в вечернюю ледяную тьму идти, но терпеть вот это вот не хочется еще сильнее.

— Пожалеешь, — неуверенно заявил Витя.

Можно трактовать как угрозу, но что он сделает? Материальную помощь «зарубит»? Хрен там — я КМС с потенциалом мастера, меня по телеку показывают, про меня в газетах пишут, а Алексей из простого шофера «загадочно быстро» стал передовиком. Перерос я усатого, и он сам это понимает — вон какое бессилие на лице.

— Не о чем жалеть, Вить, — шнуруя ботинки, ответил я. — Когда вместо дома бочка пороховая, жить неприятно.

— Оскорбленный герой идет взывать к справедливости! — подколол меня в спину рыжий.

Не ответив, я вышел в коридор. Справа, на кухне, тихо бубнил телевизор. Оттуда же доносились голоса Иры и Люды. Жаль. Прав Витя — секция нашей бригаде обломилась замечательная, без лишних людей. Но не прав в своих воспитательных беседах и прочем. Рыжий, конечно, ведет себя специфически, но почему нельзя после первых бесплодных попыток его «исправить» просто забить и подождать, пока Марата отчислят и выселят? Видно же, что только хуже делает, но все равно продолжает.

— Чего смурной такой? — заметила выражение на моем лице тетя Клава, когда я спустился на вахту. — С родителями что-то?

Беспокоится не на шутку. Приятно.

— Все хорошо, теть Клав, просто накатило всякое, — выдавил я улыбку. — Прогуляюсь.

— Прогуляйся, — одобрила она и понизила голос. — Только — слыш? — не пей. В такие моменты сложнее всего, но они пройдут.

Какая хорошая женщина. А если в другую общагу переселят? Придется схему «по симнац» заново выстраивать. К черту, я уже решил.

— Не буду, теть Клав, — ответил я. — Я же обещал.

— Мужик! — одобрила она. — Слово дал — слово сдержал! Побольше бы таких.

Махнув вахтерше рукой, я вышел на освещенное лампочкой крыльцо. За аркой, на улицах, топал, гудел и шумел разговорами закончивший рабочий день город. Минуя наполненные людьми остановки и пару раз перебежав дорогу, я добрался до института. Окно деканата светится, значит кто-то там есть.

На вахте я сработал на опережение:

— Здрасьте, теть Галь, я в деканат.

— Здравствуй, — буркнула вахтерша, не отрываясь от разворота «Комсомолки».

Я поднялся по лестнице и, невольно приглушая гулкие в тишине шаги, дошел до деканата. Тук-тук.

— Войдите!

Секретарь, как обычно, тарахтела клавишами машинки.

— Здравствуйте. Павел Семенович на месте? — спросил я.

— Без записи не принимает, — она лязгнула кареткой и подняла на меня взгляд. — А, это ты, — изобразила подобие улыбки. — Попробуй, — кивнула на дверь.

— Спасибо, — поблагодарил я и постучал в дверь декана.

— Да?

Открыв, я заглянул внутрь — Крылов в кабинете сидел в одиночестве, корпя над кипой бумаг за своим столом.

— Здравствуйте.

Подняв взгляд от бумаг, декан немного похлопал на меня глазами и узнал:

— А, Юра! Здравствуй. Проходи, присаживайся. Чаю хочешь? С ватрушками, супруга напекла.

— Буду благодарен, Павел Степанович, — сняв пальто и повесив его на спинку стула, я сел на другой.

Вжав кнопку селектора, декан попросил:

— Людочка, сделайте нам, пожалуйста, чаю.

Отпустив, демонстративно отодвинул бумаги и сложил руки на столе, наклонившись ко мне.

— Проблема есть, Павел Степанович, — поделился. — Вроде бы мелочь, но подтачивает.

— Как камешек в ботинке, — ободряюще улыбнулся декан.

— Так, — принял я метафору. — Соседи мои — отличные товарищи. Если будет нужно, каждому из них помогу, чем смогу. И знаю — они ответят тем же.

— Допустим, — кивнул декан.

— Пока вдвоем или втроем — все нормально. Да и вчетвером долго было нормально — питание общее наладили, по-товарищески, график дежурства соблюдаем…

— Но шумно, — догадался декан.

— Шумно стало, — поморщившись, кивнул я. — Я дома-то по сути только ужинаю и ночую, остальное время здесь и у Юрия Михайловича, и очень не хочу показаться мелочным, но вот эти два-три вечерних часа мешают. Если с этим ничего нельзя сделать, может и на пользу пойдет — подольше у Юрия Михайловича в шахматы играть буду и тренировать способность абстрагироваться…

— Нет уж, страдать и прятаться мы тебе не позволим, — перебил Павел Степанович и снова нажал селектор. — Людочка, ты здесь?

Ответа не было.

— Ладно, сейчас чай принесет, и позовем Федора Викторовича — он вроде бы домой еще не ушел.

Зам декана по «общажной» части.

— Спасибо большое, Павел Степанович, — поблагодарил я.

— Не за что пока, — отмахнулся он. — Только вот что, — он устроился на стуле поудобнее. — Комнат на одного у нас нет. Технически можем тебе в соседи «мертвую душу» записать, но сам знаешь, как у нас секреты расходятся.

— Быстрее, чем обычное, — кивнул я.

— Узнают, а дальше начнется — почему одним всё, а другим — ничего.

— Понимаю, Павел Степанович. Если можно, я бы хотел Костю Журавлева соседом оставить. Он мой лучший друг.

— Разберемся, — обнадежил декан.

Дверь открылась, и секретарь поставила на стол поднос с парой парящих чашек.

— Спасибо, Люд, — поблагодарил Павел Степанович. — Позови Федора Викторовича, пожалуйста, и еще чашку организуй, — он повернулся ко мне и оживился. — Хорошо, что ты пришел, Юра. Я спросить хотел — в четвертой игре турнира…

— Сабиров у нас студент проблемный, — кивнул Павел Степанович на список жильцов нашей комнаты. — Хвостов накопил, в милиции побывал за драку, в самодеятельности и другой активности не участвует… — декан откинулся на стуле и постучал карандашом о стол. — Сабирова исправит только Красная армия, но отчислять пока рано — дадим шанс исправиться и взяться за голову. Согласны, Федор Викторович? — повернулся к заму.

Зона ответственности у него другая, но с начальством седоволосый, упитанный и потеющий чисто из-за веса Федор Викторович согласился:

— Примеры исправившихся студентов у нас были, значит будут и другие.

— С Журавлевым вы дружите, верно? — спросил меня декан.

— Дружим, Павел Степанович, — ответил я.

— А с Лапшиным?

Очень хотелось «слить» усатого таракана, но на меня зудеть он больше не решается, Костя — морально крепкий отличник, и в отсутствие рыжего усач будет вполне нормальным соседом. Да и «сольется» ли? С точки зрения декана и зама Витя образцово-показательный активист по линии профкома, который мне еще и помогает. Плохо это будет выглядеть, и я такого себе позволить пока не могу.

— С Виктором тоже дружим и будем дружить дальше.

— Значит корнем проблемы является Сабиров, — заключил Павел Степанович. — Не смущайся, Юра — ты на товарища, как говорят несознательные, не «стучал». Просто картина складывается слишком однозначная. Да, Федор Викторович?

Отпивший из чашки зам аккуратно поставил ее на стол:

— Комната у вас получается занятная — трое образцовых студентов и один проблемный. Если бы Сабиров имел хоть малейшее желание исправляться и равняться на товарищей, за семестр оно бы проявилось. Вы же пытались ему помочь?

— Пытались как могли, — честно ответил я.

— Значит тебе переживать не о чем, — развел руками декан. — Неисправимых нет, но некоторых может исправить только армия. Федор Викторович, найдем куда Сабирова заселить, пока он на отчисление не наработает?

— Найдем, Павел Степанович, — пообещал он и открыл принесенную с собой толстую папку.

— Когда у тебя следующий турнир? — спросил декан.

— Не знаю пока, Павел Степанович. Кравцов, Сергей Ильич, он из спорткомитета, обещал позвонить, когда определится — там сложности какие-то возникли.

— А какие могут быть сложности? — удивился декан. — Второе место на зональном!

Я пожал плечами, Павел Степанович пожевал губами и поморщился, поняв природу «сложностей». Отпив чаю, он вернул лицу нейтральное выражение и посмотрел на меня:

— Если Сергей Ильич со «сложностями» разобраться не сможет, вместе ко мне приходите, подумаем — институт своего студента «задвигать» не позволит.

— Спасибо, Павел Степанович.

— Нашел, — ожил Федор Викторович. — Есть одно койко-место у математиков в корпусе номер два.

— Пока втроем поживете, а осенью заселим к вам первокурсника. Задирать его не будете? — строго посмотрел на меня декан.

— Конспектами и картошкой делиться будем.

Начальство посмеялось, и Павел Степанович протянул мне руку:

— Решено. Молодец, что пришел, Юра.

— Спасибо, Павел Степанович, — пожал я.

Дальше я пожал пухлую, потную ладонь Федора Викторовича и покинул деканат. На душе было легко, но домой идти совсем не хотелось — придется соседям рассказывать о случившемся, а я не хочу. Где может убить зимний вечер простой советский студент? Не знаю, но конкретно у меня есть место, где мне рады в любое время с шести тридцати до двадцати одного часа.

— Соскучился? — подколол меня одетый в полосатый махровый халат Шилов, открыв дверь.

— Спрятаться надо, — развел я руками.

— Добро пожаловать в бомбоубежище, — хмыкнул он и ушел вглубь квартиры. — Гадюка на дежурстве, давай сам если чаю хочешь.

Чаю мне не хотелось, поэтому я разделся и прямой наводкой отправился в кабинет, где Шилов уже ждал меня за доской с расставленными фигурами.

— Сергей звонил, — поведал он.

Усевшись, я спросил:

— И как?

— Примерно вот так, — ответил Юра и поставил в центр доски лишнего ферзя.

Посмотрев на доску, я озвучил очевидное:

— Ожидаемо. Все свои, все много лет по одним и тем же турнирам ездят, и всех все устраивает.

Убрав лишнего ферзя с доски, Шилов двинул белую пешку:

— Не обижайся, Юра.

Я отзеркалил его ход:

— Незачем обижаться. Поговорка даже специальная есть: «Бабка на Москву три года серчала, а Москва о том и не знала».

— Мысль понял, но Москва здесь не при чем — наши, сибирские деятели уперлись, — двинул еще одну пешку Шилов.

— Вроде выгодно же, — ответил я вместе с ходом. — Самородок из деревни, играет хорошо, лишнего не говорит…

— Со стороны-то гладко, — кивнул он. — Пока могли, тебя двигали, а теперь испугались. Среди КМСов тебе тесно, смысла по региональным турнирам вроде «Буревестника» тебя гонять как будто нет. Зональный отбор, считай, прошел, потому что я в Москву не хочу, но выставлять тебя не хотят.

— Потому что есть любимчики, которым места на турнирах выдают за выслугу лет. Я у декана сегодня был, он говорил, что может помочь.

— И поможет, — кивнул Шилов. — На тот же «Буревестник» тебя отправить, студентов-перворазрядников шпынять. Но до мастера спорта ты так не доберешься.

— И че делать? — поднял я взгляд от доски.

— Тебе — пока ничего, — ответил он тем же. — А мы с Сергеем подумаем. Пока можешь к «Буревестнику» готовиться. Не уровень, но если первое место на нем возьмешь, нам станет проще.

— Надо набивать портфолио, — кивнул я. — Такое, с которым можно к Москве на поклон идти.

— Провинция, — развел руками Шилов. — Главное начальство далеко, а нашим ты и сам нужен.

— Если «нужен», где привязки? — фыркнул я. — Новосибирский главный руку жал, к себе звал — может нашим этим пригрозить?

— Им пригрозишь, — фыркнул Юра. — Начальству от тебя ни холодно, ни жарко — у них задачи другие.

— Жаль, — вздохнул я.

— Как есть, — пожал плечами Шилов.

Лучше бы я заночевал у Шилова, а не вернулся в общагу к половине десятого вечера с тихой надеждой на то, что рыжего в комнате уже не найду. Фиг там.

— Вот оно, твое истинное лицо, Сомин! — с удовлетворением в голосе клеймил меня Марат, бросая свои вещи в чемодан. — Не переселения просил, а меня выгнать! Удобно теперь — хошь внизу спи, хошь — наверху!

Я не ответил, а довольный тем, что остался в моих соседях Витя парировал:

— Кому твоя койка нужна?

— А ты вообще заткнись, — раздраженно ответил Марат. — Профорг хренов! Знаю — это ты на меня стучал, по формулировкам видно! «Проблемный студент», — передразнил. — Сам кляузы строчишь, мне жить мешаешь, и я же еще и «проблемный»!

— Че за формулировки? — спросил я.

— Сама невинность! — иронично восхитился рыжий. — Дурачком-то не прикидывайся, из-за тебя на меня декан полчаса орал!

Не могу представить Павла Степановича орущим хоть на кого-то, но пускай.

— Не было бы косяков — не было бы и всего этого, — равнодушно ответил Витя. — Хвосты — твои, в милиции побывал тоже ты, а в ноябре еще и в вытрезвителе ночевал. Ничего, на собрании тебя на путь истинный наставят.

Не знал про вытрезвитель, но на Марата похоже. И собрание будет? Тоже не знал.

— Я на собрание не собираюсь, — гордо задрав подбородок, рыжий закинул в чемодан свою последнюю книжку из шкафа и мощно захлопнул крышку, придавив себе палец застежкой. — Ай, бляха-муха! — потряс рукой. — Даже вещи против меня! — легонько пнув чемодан, он вернулся к главному. — Стоять и слушать, как на меня орут уроды типа тебя, Витюша, не буду.

Состоится ли собрание в отсутствие объекта «пропесочивания»?

— Значит вылетишь из института без шанса взяться за ум и закрыть хвосты, — пожал плечами усатый. — И вообще-то я тебя выгораживал, как мог. Но ты же самый умный, тебе никто не указ. Даже сейчас тебе товарищи руку помощи тянут, а ты в нее плюешь.

— Это какая «рука»? — иронично рассмеялся Марат, взяв второй чемодан и подойдя к шкафу. — Которая собрание?

— Она, — спокойно ответил Витя. — Послушаешь товарищей, сдашь хвосты, пить бросишь и учись себе дальше на здоровье.

— Нет уж! — бросил в чемодан свитер Марат. — Видели мы ваш коллектив. Если уходить, то уходить с высоко поднятой головой!

— В армии тебе быстро мозги на место поставят, — заметил лежащий под одеялом Костя.

— Сначала получать буду, а потом дедом стану и сам буду молодым мозги на место ставить, — парировал рыжий.

— Вот такие у тебя стремления? — поднял бровь Костя. — На молодых отыгрываться?

— Ты в мои стремления не лезь! — бросил в чемодан штаны Марат. — Не я правила армейские придумал, не мне с ними и спорить.

— Ужасно, — оценил Витя.

Хорошо, что это уже почти перестало быть моей проблемой.

— Вали уже быстрее, спать охота, — поторопил Костя.

— А ты мне не приказывай! — огрызнулся рыжий и принялся аккуратно складывать рубаху.

Замедлился.

— Тебе-то прикажешь! — фыркнул Костя.

Рыжий сделал вид, что не понял иронии:

— Вот именно! Ишь, сидят стервятники, на койко-место облизываются! С кем почти полгода под одной крышей жил? На мороз выбросили, так еще и торопят!

— Никто тебя на мороз не выбрасывает, — скривился Витя. — Второй корпус новее, там душ есть, нас ты ненавидишь. Радуйся!

— Ого какие благодетели! — злобно огрызнулся рыжий. — В шею гонят, а я еще и радоваться должен! Вот оно, истинное лицо профкома — сами палки в колеса ставят, еще и благодарности ждут! Мне и собранию радоваться надо?

— Надо, но ты безнадежный, — отмахнулся усатый. — Не придешь на собрание — тебе и в армии плохо будет, без характеристики нормальной.

Отправят падшего студента в самую задницу.

— Что граница монгольская, что Москва — один хрен, — отмахнулся парой носков рыжий и бросил их в чемодан.

Мне надоело, я встал с кровати, надел тапки…

— Беги от неприятной правды! — выдал напутствие Марат.

…И ушел на кухню. Тихо. Никого. Пахнет гороховым супом — вон кастрюлька, на плите стоит, завтра утром доедим. Подойдя к телевизору, я заранее скрутил громкость и включил. Экран медленно загорелся, и я увидел сбегающую по ступенькам клуба, одетую в одно только платье Тосю. Жаль — почти кончились «Девчата», а я сейчас не против целиком посмотреть. Пускай идет, а я чем-нибудь займусь.

Поставив чайник, я достал кусок хозяйственного мыла, сострогал с него ножом немного стружки в миску, туда же добавил соду. Открыв «горячий» кран, дал холодной воде стечь и налил горячей в миску. Перемешав, удовлетворенно кивнул — советское средство против жира готово. Смочив плиту почти не выжатой тряпкой, я нанес кашицу на пятна гари и жира, помыл руки и налил себе чаю — чайник как раз закипел. Аппетита не было, поэтому я вернулся на табурет и досмотрел кино, потягивая чаёк.

Дверь в коридоре скрипнула.

— Бывайте, товарищи! — иронично попрощался Марат. — Спасибо за хлеб-соль, — хлопнул дверью, и я услышал удаляющиеся шаги.

Слава Богу.

Дверь скрипнула снова, и ко мне присоединились Витя и Костя. Наливая себе чай, усатый кивнул на плиту:

— Не твое дежурство же.

— Просто руки занять, — ответил я и допил чай.

Еще кружечку, пожалуй.

— Давай помогу, — предложил доставший из шкафа свою кружку и пачку печенья Костя.

— Не, мне тогда меньше достанется, — отказался я.

Посмеялись, соседи сели за стол, я налил себе еще чаю.

— Марат сам виноват, но все равно жаль, — признался Витя.

— Да пошел он, — отмахнулся Костя. — Теперь хоть тихо будет.

— На собрание-то приходить? — спросил я.

— В отсутствие фигуранта — нет, — покачал головой усатый. — Но может он одумается и примет руку помощи.

— Мыслями он уже плац подметает, — заметил я.

— Мыслями он молодым «фанеру» пробивает, — поправил Костя.

— Сидим прям как взрослые! — хихикнула из телевизора Тося.

— А мы и есть взрослые! — заметил Илья. — Вот завтра пойдем поженимся, и никто нам слова не скажет!

Костя задумчиво посмотрел в сторону комнаты девушек, а Витя отпил чаю и улыбнулся:

— Хороший фильм. Душевный.

Время шло своим чередом. Без Марата в общаге было хорошо, и я временно перестал угнетаться отсутствием личного пространства. Надя еще до сессии смирилась со своей скорой фольклорной экспедицией, и на кухне, где уютно бубнил телек, тоже стало очень даже приятно.

К концу января вернулись с курорта родители, привезя с собой кучу гостинцев. На первую встречу после этого Юрина семья приехала ко мне всем составом, с теми самыми гостинцами и кучей впечатлений. Мандаринов почти ящик привезли, чурчхелы и пастилы огромный сверток, инжира, орехов грецких, изюма — все сладкущее и вкуснющее, особенно для неизбалованных химикатами (которые вкуснее натурального, но и вреднее) вкусовых рецепторов колхозника Юры. Честно поделившись частью с ребятами, большую часть я раздал знакомым и полезным для меня людям, не постеснявшись зайти даже к декану и полному комплекту его замов.

Все было хорошо и на личном фронте, который подсветило еще несколько совместных ночевок с Таней. Не только у меня — Костя с Людой и вовсе заявление в ЗАГС подали заранее, чтобы расписаться летом, а наш усатый Витя, как будто опомнившись, начал неуклюже пытаться ухаживать за единственной отягощенной должностью дамой «ближнего круга» — за старостой Ирой. Весело наблюдать, но вижу — результат ни ей, ни даже ему не нужен.

Омский турнир «Буревестника» — в начале февраля, поэтому третьего числа, после занятий, я зашел в профком.

— Здравствуйте.

Пара незнакомых профкомовцев (третьекурсники, судя по возрасту) поздоровалась в ответ, а их начальник, Михаил Степанович Лебедев, поднял взгляд от бумаг:

— Здравствуйте, Сомин. Проходите. Вы за документами?

— Да, Михаил Степанович, — «прошел» я, приземлившись на стул рядом с третьекурсником.

Если это можно назвать документами.

— Где-то они у меня здесь, — сказал Лебедев, интеллигентно гремя ящиками стола. — Как ваше настроение, Сомин?

— Боевое, Михаил Степанович.

— Добро́. Не буду спрашивать, готовы ли вы к турниру, — он достал из нижнего ящика бандерольный коричневый конверт и протянул мне. — Но напомню, что наш институт вами гордится и будет рад делать это до самого вашего выпуска. Желательно — аспирантуры.

— Спасибо, Михаил Степанович, — поблагодарил я, забрав конверт. — В лепешку расшибусь, но не подведу.

Изобразив что-то отдаленно похожее на улыбку — а я и не знал, что Лебедев так умеет — но отпустил конверт и шлепнул на стол передо мной стопку наполовину заполненных ведомостей разворотами вверх:

— Проверьте и распишитесь в получении.

Конверт был открыт, поэтому я аккуратно извлек оттуда три вещи. Первая — членский билет «Буревестника». Никаких льгот и возможностей не дает — бумажка добровольная, обходится мне в тридцать копеек в год, и нужна только ради допуска на турнир.

Второй — тоже членство, но уже в профкоме, а то нехорошо как-то: три четверти ребят с потока вступили, а я — нет, но при этом уже две материальные помощи получил. Нехорошо. Буду 1% со стипендии теперь отчислять ежемесячно. Родина дала — Родина и заберет, но постепенно.

Третья вещь — так сказать коллективная: билеты на поезд до Омска и обратно, квиточек для предъявления в гостинице и украшенный печатями талончик на получение командировочных. Все в порядке, можно расписываться и возвращать Лебедеву журналы:

— Спасибо, Михаил Степанович.

— Удачи на турнире, Сомин, — он поднялся на ноги и протянул мне руку. — Мы за вас болеем.

— Спасибо, — однообразно ответил я.

— Всего доброго, — попрощался глава профкома. — Не забудьте получить командировочные в кассе.

О, об этом я точно не забуду!

— До свидания.

Добравшись до кассы, я «обналичил» талон, убрал деньги в кошелек — Танин подарок, кожаный, авансом за победу на турнире подарила, придется отработать — и пошел к гардеробу. Одевшись, дошел до остановки — холодно пешком идти — и доехал до Шилова, посвятив остаток дня финальной тренировке перед турниром. Проиграл, но проиграл за пять часов и с честью!

— Поезд прибывает к станции «Омск» через тридцать минут, — поведали громкоговорители.

— О, твоя, студент! — отреагировал сидящий напротив меня, за столиком купе, толстый мужик лет сорока, одетый в растянутую старую тельняшку и синие трико.

— И — ик! — моя! — пьяно икнул сидящий рядом с ним тощий интеллигент.

А четвертого соседа у нас пока нет — вышел на полустаночке час назад, а нового не успели «заселить».

Оценив состояние интеллигента, толстый («можно просто Никита») посмотрел на меня, заметив:

— Студент, надо бы Толяну помочь.

Интеллигента зовут Анатолием, и он едет в Омск в командировку. Вот оно мне надо? Эх, вообще-то надо — сутки вместе ехали, уже как будто и не совсем чужие люди. Влияет на меня СССР — раньше мне бы и в голову такое не пришло. Хорошо или плохо? Скорее все-таки хорошо: людям и впрямь по возможности помогать нужно.

— Помогу, — кивнул я. — Тебе куда, Анатолий?

— На с-с-симпозиум! — гордо, но едва ворочая языком, ответил он.

— Гостиница твоя как называется? — хохотнул Никита.

— Какая гостиница? — недоуменно спросил интеллигент.

А мог бы не пить — я же не пил, и поездку это совсем не испортило.

— Документы где твои? — спросил Никита.

Пока они разбирались, я начал собираться. Чемодан почти не разбирал, недоеденную чурчхелу со столика можно не забирать, достаточно просто надеть поверх трико и майки брюки с рубашкой и свитером. Верхнюю одежду — потом. Все, готов.

Никита тем временем успел отыскать во внутреннем кармане висящего на крючке пиджака Анатолия документы:

— Посмотри-ка, я без очков ниче не вижу, — отдал их мне.

Паспорт не интересен, профсоюзный членский билет и красный военный — тоже. Ага, вот талон на заселение.

— Гостиница «Россия», — прочитал я.

— Эх, Россия! — расплывшись в улыбке, вздохнул интеллигент. — Била тебя жизнь, пинала, враги лютые с мечом и огнем приходили, а ты — только краше и богаче! Выпьем же за Россию, друзья! — дрожащей рукой потянулся к почти допитой бутылке.

— В другой раз выпьем, — убрал бутылку Никита. — Одевайся, Анатолий, скоро прибудем.

— Не хочу никуда, — признался интеллигент. — Выпить хочу, — пригорюнился.

— Как «никуда»? — изобразил я удивление. — А Россию смотреть? Славный город Омск, где красная армия Колчака била?

— Колчака? — задумался Анатолий.

— Директиву, — подсказал Никита.

— Нет, Директива до Колчака была! — погрозил ему пальцем Анатолий.

Никита изобразил обиду и показал ему кулак.

— Впрочем, то дела давно минувших дней, — проснулся в интеллигенте разум, и он неверными, но неотвратимыми движениями принялся собираться. — Вы знаете, товарищи, как кончил Колчак?

Никита не знал, поэтому его и без того красные щеки начали багроветь, а рука — подниматься, чтобы показать еще один кулак. Тоже нажрался, блин.

— Как пешка Антанты, — влез я, чтобы толстяк не принимал вопрос на свой счет.

— Как пешка! — медленно, со значением, выставив назидательный палец вверх, повторил Анатолий. — Как вам известно, товарищи, Колчака заставил подписать отречение чехословацкий корпус.

— Всем известно, — солидно приосанился Никита.

— Че-хо-сло-вац-кий! — по слогам повторил интеллигент и презрительно ухмыльнулся. — Какой позор! Даже не немцы, не англичане, не французы — чехословаки!

— Позор, — подтвердил я и надел Анатолия пиджак. — Присядь, — легонько толкнул его в грудь, и он рухнул на койку. — Брюки надевай.

— Чехословаки нам не братский народ, — понизив голос, поведал нам тайну Анатолий, неловко всовывая ноги в штанины. — То есть, — опомнился. — Я хотел сказать, что не сами чехословаки, а те перерожденцы и приспособленцы, которые одурманили простой трудовой народ!

— Везде приспособленцы, — не удивился Никита. — Начальник цеха моего, к примеру, Степаныч, хапуга чистый, а все туда же — член Партии! Так… — он тряхнул головой. — А не провокатор ли ты, Толян? — подозрительно прищурился на запутавшегося в ремне интеллигента.

— Да он щас себе в штаны напровоцирует, — пресек я зарождающуюся агрессию.

— Слабак, — уничижительно согласился Никита. — Из такого провокатор — как из говна пуля! Слышал когда-нибудь, как над головой пули свистят, студент?

— Не слышал, — признался я и застегнул Анатолию ремень сам.

— И я не слышал, — пригорюнился Никита, достал бутылку обратно и вылил остатки в стакан в подстаканнике. — А вот батя мой от Курска до Берлина прошел. Настоящий мужик, не то, что я.

— Велик подвиг отцов и дедов! — подал голос Анатолий, всплеском рук помешав мне надевать на него пальто.

— Велик, а ты — нажрался, как свинья, — гоготнул Никита.

— Повежливее, уважаемый! — ткнул в него пальцем интеллигент. — Нажираетесь здесь вы, а я — всего лишь выпил!

Поиграв желваками, Никита решил:

— Такого даже бить неинтересно, ты же шатаешься.

— Трус! — заклеймил его Анатолий.

— Интеллигентишка, — парировал Никита, вынимая из чемодана новую бутылку. — Правильно вас Ильич говном нации называл. Видал? — поставив бутылку, показал свои мощные мозолистые руки с намертво въевшимися пятнами. — Вот на этих руках весь Союз держится!

— Фу, ты ногти грызешь! — скривился Анатолий.

— Давай уже, почти приехали, — я сдернул его с койки. — Россия ждет! — подтащил к выходу из купе. — Обувайся! — ногой подвинул ботинки интеллигента и принялся обуваться сам.

— Интеллигентишки — они все такие, — рассуждал Никита, «хлопнув» полстаканчика и заев соленым огурчиком. — Вчера весь вечер моё пили, сегодня утром моим же похмелялись, а он мне — ногти… — грустно замолчал.

— Жадный нынче пролетариат пошел, — парировал Анатолий.

Посмотрев на шнурки, он расписался в поражении, запихнув их в недра ботинок не завязанными.

— А еще в армии служил, — укоризненно покачал головой Никита. — Писарем, поди, сидел, гнида штабная. Ишь, ногти ему мои не нравятся!

— Да хрен с ним, с пьянчугой, — влез я, шагнул к столу и протянул руку. — Приятно было познакомиться, Никит. Удачи тебе.

Толстяк поднялся на ноги, улыбнулся и крепко пожал:

— Взаимно. Ты, студент, настоящий человек, а не как эти, — кивнул на пытающегося застегнуть пуговицы пальто Анатолия.

— Взаимно, — отзеркалил я. — Бог даст, однажды свидимся.

— По телеку тебя посмотрю, когда гроссмейстером станешь, — пообещал Никита.

— Договорились! — рассмеялся я.

Подхватив свой и Анатолия чемоданы, я вторым подтолкнул интеллигента к выходу, и мы вышли в коридор.

— А еще Омск посещал Николай Второй во время своего восточного путешествия, — поведал мне Анатолий. — Вы знали об этом, товарищ студент?

— Юра, — подсказал я.

— Наши имена неважны — мы говорим о России! — заявил интеллигент.

Из соседнего купе вышла дама в расстегнутом пальто, держа в руке чемодан. Она посмотрела на два чемодана в моих руках, на свободного от ноши, но качающегося Анатолия, брезгливо сморщилась и прошла мимо.

— Россия была, есть и будет, — поддержал я диалог, следуя за дамой.

Чего не скажешь об СССР, но это уже другая история.

— Мы сейчас путешествуем по облагороженному Советской властью Транссибу, — доверительно заметил Анатолий, когда мы вышли в тамбур и я прислонил его к стенке подальше от дамы. — Вы представляете себе масштаб, молодой человек? Сколько труда вложено в железную дорогу, которая связывает Москву с Владивостоком? Это — самая длинная железная дорога в мире!

— А какая еще нужна самой большой стране? — пожал я плечами.

Может ну его? Выйдем на перрон, я отдам Анатолию чемодан и тихонько свалю. Пусть милиция разбирается. Нет, уже подписался, значит нужно делать.

— Вы правы, молодой человек! — обрадовался Анатолий. — Вы только попробуйте эти слова на вкус — «самая большая страна в мире». И еще, вдогонку — «первое в мире государство рабочих и крестьян». А вершина этого айсберга восхитительна — «первый человек в космосе — русский». Ваш тезка, кстати.

— Ты Гагарина-то своим пьяным ртом не помой! — не выдержала дама.

— Мы не помоим, мы выражаем восхищение, — вступился я за Анатолия.

Потому что сам он за себя заступится так, что придется ему ночевать в вытрезвителе.

— Сын? — спросила она меня.

— Попутчик, — признался я.

— Повезло тебе, пьянчуга, — фыркнула она на интеллигента.

— Мне повезло! — неожиданно согласился Анатолий. — Я сказочно богат! Я живу в России!

— В Советском Союзе ты живешь! — поправила дама.

— В РСФСР! — парировал Анатолий и показал ей язык.

— Извините, выпил человек, — развел я руками.

— Пес с ним, — великодушно отмахнулась дама и отвернулась к двери, принявшись застегивать пальто.

Анатолий тем временем перешел на шепот и принялся стрелять глазами, словно пытаясь найти где-то в электрошкафу спрятавшегося КГБшника:

— Молодой человек, а вы никогда не думали о том, что «Ф» в аббрев… Абрев… Абб-ре-ви-а-ту-ре РСФСР расшифровывается как «федеративная»?

— Не думал, — честно признался я.

— Другие республики в составе СССР — не федеративные, — еще тише, с каким-то нехорошим блеском в глазах, добавил Анатолий. — Они — национальные и моноэтнические. А у нас, русских, своей республики нет. Почему?

— Потому что у нас широкий, над-национальный проект имперского типа, — в тон ему ответил я.

Глаза интеллигента расширились, заблестели сильнее, его рот расползся в улыбке и он почти одними только губами произнес два слова:

— Красная империя! — и посмотрел на меня с таким видом, словно только что дал мне ответ на главный вопрос мироздания.

Поезд остановился и двери открылись, впустив морозный воздух, бормотание громкоговорителей и гомон толпы. Пропустив вперед даму, я первым делом помог спуститься Анатолию, а потом вышел на перрон сам, с чемоданами. Народу не то что бы много, но и не мало. Так, милиция… Ага, патруль справа, значит мы на всякий случай пойдем налево.

Обойдя симпатичное здание вокзала слева, мы вышли на привокзальную площадь. Ларек неподалеку вкусно пах чебуреками, а Анатолий воспользовался возможностью упасть в насыпанный дворниками на клумбу сугроб:

— Снег чист, как совесть народная! И мягко! Как перина! Уверен — все русские Императоры любили полежать в снегу! — он сделал глубокий выдох и указал на облачко пара пальцем. — Видели? В России даже дыхание материально!

— Видел, — терпеливо ответил я и потянул интеллигента за руку. — Вставай, а то у тебя воспаление легких материализуется.

— Моя жизнь — тлен, — заявил Анатолий, но встал и даже поднял с утоптанного снега свой чемодан.

— А моя мне дорога, — заявил я и потянул его к парковке.

Кравцов, который в Омск добрался самолетом, ждал нас на автобусной остановке. Поздоровавшись со мной, он недоуменно посмотрел на Анатолия, заметив:

— Не похож на шахматиста.

— Довесок, нужно до «России» довезти.

— Мы — русские! Какой восторг! — заявил «довесок» и протянул руку Сергею. — Анатолий. Кандидат наук.

— Мне тоже нравится, — хохотнул Кравцов и пожал. — Сергей. Кандидат в мастера.

— Одни кандидаты, — расстроился Анатолий. — Осиротела земля русская, оскудела. Где новые Менделеевы?

— По НИИ сидят, — хохотнул Сергей снова. — И если «осиротела», кто тогда человека в космос отправлял?

Подумав, Анатолий прогнал печать со своего лица:

— Вы совершенно правы! Земля наша обильна, богата, и порядок в ней в кои-то веки есть!

— Не надо нам варягов, — согласился Сергей. — Нам нужно такси. Деньги у тебя есть, кандидат?

— Есть, но я не дам, — ответил тот.

— Скинуться на такси надо, — уточнил я.

— О, скинуться я всегда рад! — поменял позицию интеллигент.

Оставив меня слушать рассуждения о России, Кравцов ушел искать таксиста. Пьяными в поездах путешествует много людей, поэтому шатающийся Анатолий таксистов не пугал. Мы сели в машину, водитель тронулся. Окна моментально запотели. Нарисовав пальцем круг, интеллигент повернулся ко мне, многозначительно заявив:

— Как история.

— Не согласен, — покачал я головой и нарисовал рядом спираль. — Вот история.

Этим я выиграл пяток минут тишины, в течение которых Анатолий неотрывно смотрел на спираль. Повернувшись ко мне, он с восторгом на лице поделился итогом размышлений:

— А ведь правильно!

«Буревестник» я перерос. Я понял это еще после третьей победы, а победы дальнейшие это закрепили. Ноль поражений без всякой программы, и даже ничьих за моими плечами нет — пусть не асфальтовым катком по турниру прошелся, но как минимум отцовским «ЗиЛом»!

Вернувшись домой с победой уже в преддверии весны, я еще разок сходил в гости к Таниным родителям. На этот раз ее мать была приветливее, то ли смирившись, то ли поняв, что нужно действовать тоньше. Жених за время моего отсутствия в гости к ним приходил всего один — молодой (относительно, так-то ему тридцатник почти) и перспективный партийный функционер. Вижу в этом устойчивый тренд и радуюсь.

Марат на свое собрание не пришел — ни на первое, ни на второе, поэтому на него все махнули рукой. Махнул рукой и он сам, забив на занятия и появляясь в институте только в районе медпункта, где живет его пассия. Система у нас традиционно умеет прощать, но только тех, кто хотя бы изображает движение ей навстречу. Марат не изобразил, и в первых числах марта Витя поделился с нами новостями о том, что приказ на отчисление уже подписан деканом, и ждет только положенной даты публикации.

Ну а большая и дружная страна, временно забыв о глобальном противостоянии рабочих и крестьян с буржуями всего мира, самозабвенно готовилась к празднику восьмого марта. Малыши в детсадах рисовали мамины портреты, школьники писали сочинения и мастерили открытки, студенты решали сложную моральную дилемму: «сколько процентов стипендии можно превратить в подарок для смущающе-любимого в этом возрасте человека?», а взрослое мужское население, тихонько вздыхая, часами стояло в очередях.

Витя — мудак, об этом знают все, но у него, в отличие от многих других мудаков, есть полезное качество — он великолепно чует неоплачиваемые и не сулящие карьерных перспектив активности. Восьмое марта — как раз из таких.

Вопрос с ним решили еще без меня, но я верю Косте, который «даже обрадовался в кои-то веки, что наш таракан в нашей группе учится». 23 февраля и 8 марта — извечная боль филфака, матфака и прочих шибко неравных по половому признаку факультетов и мест работы. Остальные нас не интересуют, но наш филологический поток способен без труда посрамить песню о десяти девчонках на девять ребят!

На мужском собрании с темой «Что нам делать с восьмым марта?» Витя буквально минут за двадцать перессорил всех, кто имел хоть какое-то отличное мнение между собой, а потом изобразил обиду и спровоцировал выгодное для себя решение: поздравлять девушек решено по группам, силами парней той же группы. Я бы дорого дал, чтобы посмотреть на рожу Антохи — единственного парня на всю вторую группу. В группах первой и третьей — гораздо лучше, по трое. Собственно мы с Костей и Витей, и Сева Бурцев с парой своих соучеников. Последним тоже не больно-то улыбалось поздравлять «чужих» дам, поэтому Витин призыв к сепаратизму был «проголосован» с душераздирающей для Антона быстротой.

Ну а уже после моего возвращения мы с Костей и Витей собрались на нашей кухне в общаге, чтобы обсудить детали. Дверь в секцию девочек в кои-то веки закрыли, подперли для надежности табуреткой, а концерт в телевизоре включили погромче, избежав опасности подслушивания.

— Ну что, какие будут предложения? — начал вести мини-собрание Витя.

— Дамы у нас классово-правильные, в массе из небогатых семей, поэтому, полагаю, оценивать нас будут через поговорку «дорог не подарок, а внимание», — предположил я.

— Согласен, — кивнул Костя. — К тому же от нас они откупались открытками и тортом.

Я 23-е февраля пропустил. Открытку мне дамы подарили, симпатичную, поэтому спросил о другом:

— И как торт?

— Вкусный был, — ответил блондин.

— Я с вами согласен, товарищи, — для солидности Витя сделал запись в блокноте. — Поздравим недорого, но со вкусом и вниманием. Предлагаю подумать об ответе тортом — не обвинят ли нас дамы в недостатке фантазии и энтузиазма?

— Обвинят, — уверенно ответил Костя.

— Обвинят, — согласился я.

Те еще ехидины.

— Значит, без торта, — записал Витя.

— Предлагаю не рубить идею, а оставить на всякий случай, — предложил я. — У меня южных даров немного осталось, можно будет с ними чего-нибудь слепить необычное.

Костя сглотнул, а усатый взял зачеркнутое слово «торт» в кавычки:

— Южные дары — это хорошо. Теперь предлагаю рассмотреть другой классический подарок, в виде цветов.

— Мимозы — это для мамы, — поделился мнением Костя. — Тюльпаны достать можно, но получится по одному цветочку в лучшем случае.

Раскошеливаться не хотелось никому, поэтому Витя поддержал:

— А то и по одной на двоих. Вариант с вложением труда и фантазии — самодельные цветы?

— Многовато труда и фантазии, — поморщился я. — Меня Шилов за пропуски тренировок сожрет. Денёк-то выделить на подарки могу, но не больше.

И мне еще Таню поздравлять. Она-то меня поздравила как положено — пакетом, в котором были носки и опасная бритва.

— Цветы резать-клеить долго, если не тяп-ляп, — поддержал Костя.

— Значит цветы убираем совсем и навсегда, — Витя сам написал и сам зачеркнул. — Предлагаю компенсировать недостаток личного внимания общим. Вот ты, Костя, — повернулся к блондину. — На гитаре играешь умело, поешь — хорошо, но ты ни разу не представлял свои таланты общественному вниманию. Давай ты споешь для девушек из группы какой-нибудь красивый романс?

— Да у меня руки трястись будут, ты че! — поспешил откреститься Костя.

— А ты, Юра, мог бы провести для них сеанс одновременной игры, — решил припахать и меня Витя.

С умыслом — если я соглашусь на «общественное», будет легче дожать Костю, который и впрямь неплохо играет и поет.

— Какой «сеанс», ты че? — хохотнул я. — Это не подарок получится, а издевательство — я буду по кругу ходить весь такой важный, а дамы — отчаянно скучать и напитываться раздражением, потому что сами в шахматы не играют и даже не интересуются. Этот вариант сразу в топку.

Поморщившись, Витя зачеркнул самолично написанный «сеанс».

— Теоретически, мы с тобой могли бы рассказать по стихотворению, — добавил я.

Потому что Костина песня и в моих интересах, а значит Витин план нужно поддержать.

— И подпеть Косте! — покивал усатый и повернулся к блондину. — Солировать придется тебе, потому что нам с Юрой медведь на ухо наступил, но в одиночку отдуваться не придется. Соглашайся — представь, как девчонки рады будут.

— Петуха пущу, — скривился «Арыец».

— Люде же поешь, — заметил Витя. — Вот на нее, когда петь будешь, и смотри, — почесав щеку карандашом, он добавил. — Эх, нам бы поэта-песенника, чтобы песню сочинил.

«Потеряли пацана, он больше не наберет…» — заиграл в голове припев из безумной популярности хита моих времен. Нет, я здесь точно не помощник — в моей голове одни обрывки того, что играло из каждого утюга, и даже если собрать из них что-то цельное, петь я это не рискну.

Повисшую тишину никто не нарушал, секретные тетрадки со стихами песен не предъявлял, поэтому Витя принял вынужденное решение:

— Придется обойтись романсом или эстрадой.

— В смысле «придется обойтись»? — расстроился Костя. — Я не хочу выступать прилюдно!

— «Прилюдно» ты уже выступал, — заржал я.

Витя грохнул, и даже Костя улыбнулся силе каламбура.

— Ну а если серьезно, — добавил я. — С песней будет гораздо лучше, чем с одними стихами и тортом.

— То есть берем торт? — оживился Витя.

— Я — за, — кивнул я. — Втроем торт быстро сделаем. Необычный, холодный, без запекания.

— А это как? — сглотнул слюну Костя.

— Печенье натереть, сметану с сахаром в крем смешать, добавить южных даров из заначки и оставить твердеть на ночь, — указал я на окно.

Холодно еще, торт хорошо замерзнет.

— Просто, необычно, и со вкусом, — зачем-то записал рецепт Витя.

Не удивлюсь, если потом статейку с ним в кулинарный журнал напишет. Может самому заняться? Нет, совсем не моё.

— Нужно будет для себя потом такой торт сделать, — разохотился Костя. — А то потеплеет скоро.

— Сделаем, — пообещал я.

— Значит сначала сценическая программа, затем — чаепитие с тортом, — записал Витя.

— Во у Антона щас тряска, — снова заржал я.

Посмеялись.

— Серьезнее, товарищи, — с остатками улыбки призвал Витя. — Нужно согласовать сценическую программу. Выступить придется всем — так или иначе, — посмотрел на Костю. — Лично я с огромным удовольствием порадую наших дам стихотворением Эдуарда Асадова.

— Отдай мне, пожалуйста, — поморщился я. — Я Рождественского не люблю.

— А причем здесь Рождественский? — не понял Витя.

— Потому что дамам больше всего нравятся Рождественский и Асадов, — ответил за меня Костя.

Подумав, Витя признал:

— Справедливо. Ладно, значит я Рождественского возьму, — вздохнул. — Придется пережить грандиозную битву за его потрепанный библиотечный томик.

— У Люды тетрадь с его стихами есть, я попрошу, — вызвался Костя.

— Нельзя, — покачал я головой. — Сюрприз пропадет.

— Да она никому не расскажет, — неуверенно поручился за Люду «Арыец».

— У девчонок друг от дружки секретов нет, — не проникся Витя.

— Нету, — кивнул я. — Может имеет смысл поспрашивать дам из преподавательского состава? У них, полагаю, тоже тетрадки со стихами есть.

Подумав, Витя признал:

— Скорее всего есть. Ладно, — решительно подчеркнул «Рождественский» в блокноте. — Это — моя задача, и я ее решу. Найдешь Асадова, Юра?

— Уже, — указал я на свою голову. — «Любить — это прежде всего отдавать. Любить — значит чувства свои, как реку…». Ну и так далее.

— Хитрый, — оценил Витя. — На всем готовом сидишь, а мы — страдай, — повернулся к Косте. — Как будешь страдать, брат по несчастью?

— Предлагаю страдать с гитарой, — влез я. — Кость, ну это же не дело, когда взрослый и почти женатый мужик раз в год спеть стесняется.

— Где «раз в год», там и остальное, — поморщился блондин.

— Плохо разве? — спросил Витя. — Успеваемость у тебя отличная, будет полезно подтянуть творческие и иные активности. Обыкновенный краснодипломник — это одно, а краснодипломник, который еще и жнец, дудец и на гитаре игрец — совсем другое. Особенно с твоей рожей. Да от такого учителя все старшеклассницы на русский и литературу налегать будут!

— Да не хочу я! — почти жалобно ответил Костя.

Дожать можно прямо сейчас, но лучше постепенно.

— На нет и суда нет, — развел я руками.

Усатый понял мою задумку и зачеркнул «Песня Кости»:

— Соловей в клетке не поет. Значит — стихотворение? — посмотрел на блондина.

— Стихотворение, — с облегчением на лице кивнул он. — Ахмадулину возьму. И на доске, когда собираться будем, красиво поздравление напишу.

— Прекрасно! — оценил Витя, записал и захлопнул блокнот. — Собираемся здесь седьмого марта, торт печь. По сколько скидываемся, Юр?

— Не знаю пока, надо считать, — признался я.

— Ты шахматист, ты и считай, — хохотнул Костя.

Посчитаю.

На следующий день Таня не пришла в институт. Поговорив с ее подругами из группы, я получил в ответ только пожимания плечами — сами не в курсе. Заволновавшись, потому что событие из рук вон редкое, я дождался большой перемены и пошел звонить домой Воронцовым с телефона-автомата. Трубку сняла «тёща»:

— Алло?

— Здравствуйте, Юлия Викторовна, — поздоровался я. — Это Юра. С Таней все в порядке?

— А, Юра, — скуки и недовольства в ее голосе почти не было слышно. — Танечка приболела, сейчас в поликлинике, а потом дома побудет. Не волнуйся, готовь подарок — к восьмому марта она выздоровеет, — и Юлия Викторовна как-то ненатурально рассмеялась.

— А во сколько она придет? Может я перезвоню?

— Да ну, такая мелочь, — протянула она. — Она сама просила передать, чтобы ты из-за нее от дел не отвлекался. Все, бежать надо, а то курица сгорит.

Покачав бровями на разразившуюся короткими гудками трубку, я пожал плечами, повесил ее на место и трусцой побежал к институту — холодно без пальто. Все равно вечером позвоню, хотя бы привет передать — уверен, теща Тане о том, что я звонил, не расскажет от большой ко мне любви.

Сесть за стол в буфете и просто «держать» его всю перемену в эти времена нельзя, поэтому Костя и Витя, которые уже поели, встретили меня возле него с гостинцами — Костя припас для меня бутерброд из двух кусков хлеба с толстым слоем кабачковой икры между ними, а Витя — кусок хлеба одинокий, зато украшенный лежащей на нем котлетой.

— Спасибо, мужики! — растроганно поблагодарил я и откусил мощный кусок котлеты.

Второй бутерброд оставлю на десерт.

— Че там? — спросил Костя.

— Теща говорит — заболела, — поделился я. — В поликлинике сейчас. Вечером еще позвонить попробую.

— Правильно, — одобрил Витя. — Такая и не сказать может, а тебе потом обиды разгребай.

— Вот-вот, — согласился я, дожевав котлету и достав из портфеля термос.

Бесконечно полезная вещь.

— Странно, — оценил тем временем ситуацию Костя. — Заболеть-то кто угодно может, но сейчас не сезон еще.

— Может отравилась чем? — предположил Витя.

— Девчонки сказали, что не в курсе, — поделился я, налив полную крышечку сладкого, парящего чаю.

— А то они тебе скажут, — фыркнул Костя.

— У них женская солидарность, — глубокомысленно кивнул усатый. — Идем-ка, еще раз спросим.

Витя сунул руки в карман пиджака и пошел по коридору. Мы с Костей переглянулись, пожали плечами и пошли за ним.

В аудитории 203 собралась уже почти вся группа. Наши цели — Лариса и Марина (две Марины на группу у нас) — сидят у стеночки, о чем-то треплются.

— Девчонки! — привлек их внимание Витя, опустившись на пустое место рядом. — Что с Таней?

Смерив нас взглядом, Лариса задержалась на мне, изобразила на лице легкое презрение и повернулась к моему защитничку:

— А тебе-то че?

— Группа волнуется, — не моргнув глазом соврал усатый.

— А че не поток? — фыркнула Лариса.

Марина издевательски захихикала.

— Будет нужно — и поток заволнуется, — не смутился Витя. — В деканате сказали, что справки или записки от родителей нет.

Врет.

— У Ирки спроси, мы-то че? — пожала плечами Марина.

Про Иру я совсем забыл, но сомневаюсь, что она знает больше.

— Кто вообще знает больше, чем деканат? — добавила Лариса.

— Вы, — ответил Витя.

Пауза.

— А тебе не стыдно на нас профком натравливать? — спросила меня Лариса.

Немного неловко, но чего такого?

— Профком — это структура, а Витя — еще и человек, — парировал я.

— Вот и идите заниматься своими человеческими делами, — помахала на нас рукой Марина.

— Ни одного прямого ответа, — заметил Костя.

— Знают, но не говорят, — согласился с ним Витя, с прищуром глядя на девушек. — Почему?

— Потому что нос не в свое дело суешь! — фыркнула Лариса.

— И вообще — даже если мы что-то знаем, обещали не говорить, — добавила Марина.

Витя просветлел, Лариса укоризненно покосилась на подругу.

— Ладно, секреты мы уважаем, — решил я остановиться на этом. — Пошли. Спасибо, дамы.

— Не обляпайтесь, сударь, — показала мне язык Лариса.

Мы направились к своему закутку во втором ряду у окна. По пути Витя спросил:

— Ты че? Еще немного, и мы бы их раскололи.

— А они бы нажаловались, и мне бы прилетело от Тани, — объяснил я.

— За что? — не понял Витя. — Ты же наоборот — волнуешься.

— За нарушение личных границ, — просветил я его с высоты XXI века. — Раз девчонки знают, а я — нет, значит мне и не надо.

— А зачем гриппа стесняться? — спросил Костя.

— Да кто этих девчонок знает? — поморщившись, пожал я плечами. — Может не хочет, чтобы я ее сопливой увидел.

— У Люды недавно прыщ на носу вскочил, она от меня три дня пряталась, — кивнул Костя. — Смешная — что мне этот прыщ?

Мы вздохнули — «безлошадный» Витя за компанию. Ему бы вокруг посмотреть, а не только на должность Ирины — так-то видный жених, как бы грустно это не звучало, с карьерными перспективами и железобетонной уверенностью в себе.

После занятий и секции я решил не тратить копеечки на телефон-автомат и позвонил Воронцовым с вахты общежития.

— Все хорошо, спит сейчас, — пробурчала Юлия Викторовна. — А мне, вообще-то, завивку делают! Никуда Таня не денется, иди в шахматы играй и не дергай меня по пустякам.

— Не повезло тебе с тещей, — заметила слышавшая разговор тетя Клава и усмехнулась. — А может и наоборот, с такой как за каменной стеной.

— Не расшибиться бы об эту стену, — вымучил я шутку и расстроенный пошел в комнату.

Странно это все.

Меня разбудил стук в дверь. И не только меня.

— Кого там нелегкая принесла? — пробубнил Костя.

Пока он бубнил, я успел посмотреть на будильник — 2.10 ночи — и вылезти из-под одеяла в холодный и неуютный внешний мир.

— Ща, — пообещал я разобраться и пошел открывать.

За дверью стояла одновременно ожидаемая и неожиданная тетя Клава — седые волосы убраны в бигуди, лицо — заспанное, глаза за очками красные:

— К тебе, — почти даже без обвинения в голосе ткнула она вправо пальцем и пошла к себе, зевая на ходу.

Справа от двери стоял Шилов, в пальто, шапке и с чемоданом в руке. Вот его я увидеть совсем не ожидал. Настолько, что первая мысль была даже не о шахматах:

— Ты че, Юр? Лида выгнала?

— Одевайся, — он без приглашения пошел на меня чемоданом вперед и почти впихнул меня в комнату. — Самолет через два часа, давай, шевелись, — поставил чемодан на пол.

— Че? — не понял я.

— Самолет. Два часа. Сбор, — повторил он «понятнее».

— Здрасьте, Юрий Михайлович, — поздоровался с гостем Костя. — Чай будете?

Витя настолько мощно всхрапнул, что меня пробрала зависть. Незамутненное сознание карьериста в этом плане мало чем от чистой совести отличается.

— Спасибо, я ненадолго. Спи, — разрешил Шилов Косте и напомнил мне. — Собирайся ты уже!

— Да куда⁈ — раздраженно спросил я.

— В Москву, — ответил Юра.

Не по плану! Не по моему — по плану самого Шилова сотоварищи.

— Надолго?

— Как получится, — ответил он.

— Чемпионат?

— Будет тебе чемпионат, только сначала в Москву нужно слетать, — Юра расстегнул пальто, стянул шапку, пододвинул к себе табуретку ногой и сел. — Ботвинник внял нашим уговорам и согласился уделить тебе шесть часов времени. Но в какой день — пока не решил.

Костя восхищенно вздохнул, а Витя, словно по волшебству, проснулся и переспросил:

— Тот самый Ботвинник?

— Других и нет, молодой человек, — ответил Шилов, показав, что имя или фамилию хотя бы одного моего соседа благополучно решил не запоминать.

Я тем временем оделся и начал забрасывать вещи в чемодан. Шилова грузить смысла нет, но себя я нагружал от всей души. Я вполне осознанно ждал момента, когда меня выдернут в Москву, но как-то неожиданно резко он настал. Сейчас съезжу, Ботвинник меня посмотрит, скажет свое веское слово, а дальше… А непонятно, что дальше. В моментах непонятно, по конкретным дням календаря, а глобально — вполне: когда я вернусь в Красноярск, это будет ненадолго — вещи собрать и бумажки нужные подписать. Все, кончилась Сибирь, пора идти дальше. Хочется? Очень хочется, если слушать амбиции. И очень не хочется, если слушать другое. Я здесь обжился. Мне здесь было хорошо. По большей части хорошо.

Здесь — Юрины родители. С Алексеем я по-настоящему подружился, Анну Петровну уважаю, Ксюшка — классная, а маленькому Кольке придется впервые нажать на педальки машинки без меня.

Здесь — вот эти два пацана. Блондин — друг. Лучший друг в этой реальности. Вон, с койки встал, свет включил и помогает мне собираться — вынимает из моей тумбочки мои документы и складывает стопкой на стол. Ценю. Второй — усатый — много бесил, и порой даже сейчас это делает, но с каждым днем все меньше и меньше. Привык я к Вите, и он в нынешней своей ипостаси очень даже неплох.

Здесь — секция с ребятами и Гордеевым. На следующий турнир мы должны были ехать втроем — я, Дима и Федя. И я уверен, что оба они набрали бы неплохое количество баллов.

Здесь — восьмое марта. Стих выучен, отрепетирован, торт на нужное число персон рассчитан. Да даже Костя спеть уже готов — уговорили. Но придется девчонкам обойтись в этом году без Асадова.

Здесь — Таня. Я почти уверен, что смогу «перевести» ее учиться в Москву, поближе ко мне. Почти уверен, что она согласится. Но сейчас, в предельно странной ситуации… Мы же даже не поговорили! Не поговорили, а я — сваливаю непонятно на сколько!

— Такси ждет, — снова поторопил Шилов.

А мне-то что? Не мне за него платить. Но ускориться нужно ради остановки на вахте.

— Кость, батя приедет, скажешь ему? — попросил я. — Я с Москвы-то на почту им позвоню, но…

— Конечно, Юр, — отозвался Костя.

— Про масло с ним поговори — лишним не будет, — добавил я.

— Поговорю, но себе ни копейки, — кивнул блондин.

— Какие «масло» и «копейки»? — не понял Витя.

— Да неважно, колхозные дела, — отмахнулся я. — В деканате-то в курсе? — спросил я Шилова.

— Гордеев расскажет.

— А мы — остальным расскажем! — оживился усатый. — Весь институт должен знать и гордиться тем, что ты едешь к самому Ботвиннику! Подумать только — обычный паренек из сибирского колхоза…

— Подсобного хозяйства, — поправил я.

— … В недрах тайги, — не внял поглощенный пафосом момента Витя. — Меньше чем за год проходит путь от любителя до шахматиста, которым интересуется корифей Советской шахматной школы!

— Скорее «патриарх», чем «корифей», — поправил Шилов.

Пока они трепались, я закончил с чемоданом, распихал документы по внутренним карманам, сунул резервную десятку в пришитый к трусам карман, кошелек с остатками наличности во внутренний карман пиджака, добавив туда же сберкнижку. Готов.

— Ребят, Тане подарок передать будет нужно, если я к 8 марта не вернусь, — попросил я.

— Передадим, — пообещал Витя, но я был уверен, что передаст Костя.

— Вроде все, — вздохнул я и пожал руку «Арыйцу». — Не прощаемся.

— Возвращайся с победой, — пожелал усатый, когда я пожал руку и ему.

— Наконец-то, — проворчал Шилов, вернул шапку на голову, подхватил чемодан, и мы с ним спустились на вахту.

— Полторы минуты, Юр! — попросил я и снял трубку телефона.

Тетя Клава выглянула из коридора с комнатами для работников общежития:

— Я про Ботвинника только по радио слышала, а ты — к нему едешь.

— Попробую достать для вас карточку с автографом, — ответил я, набирая номер.

— Да не ответит пассия твоя, нормальные люди по ночам спят, — сочувственно вздохнула вахтерша.

— Ниче, попытка не пытка, — слушая гудки, ответил я.

Шилов красноречиво посмотрел на часы.

Гудок, еще гудок… Ну давайте, кто-нибудь! Желательно — Таня или хотя бы ее отец. Да даже на тещу согласен, хотя бы передать, что я на время уезжаю…

Длинные гудки сменились короткими. Я набрал номер снова, и услышал только короткие. Ясно, советский «беззвучный режим».

— Не переживай, Юрка, — с мягкой улыбкой подбодрила меня тетя Клава. — Ночь просто. И простуда. Лети с легкой душой — нельзя с тяжелой лететь, самолет не взлетит.

Повесив трубку, я не смог не улыбнуться в ответ:

— Спасибо, теть Клав.

Не то чтобы отлегло, но как-то все-таки легче стало. Много, ой много людей за какие-то полгода в меня поверило. Многие будут по мне скучать. И многие будут надеяться, что это — не зря: просто настало время для меня идти дальше. Лишь бы путь этот был не зря.

Холодная тьма вонзилась иглами в лицо, царапнула голую шею, ледяной воздух почти заставил закашляться. Шилов несся вперед чуть ли не вприпрыжку, и я его понимал — богато живет мастер спорта, но счетчик-то тикает, а мы — не едем.

В машине было тепло, шуршала печка, но водитель испортил впечатление дымящейся в его зубах «Беломориной» при закрытых окнах. Хреново все-таки, что Брежнев курильщик — я уже пару раз пытался просить окружающих не дымить в закрытых помещениях, но в ответ ловил «генсек курит — а мне нельзя?».

— Едем? — спросил таксист.

— Ну конечно едем! — нервно ответил Шилов одновременно с появлением на счетчике лишней копеечки.

В моей голове тоже щелкнуло. Ботвинник! Тот самый Ботвинник! Это почти как со Сталиным познакомиться, потому что Леонид Ильич при всем уважении не тянет. Обыграю ли Ботвинника или тех, кого он посадит играть против меня ради поддержания личного авторитета? Обыграю, и ради этого не постесняюсь расчехлить программу.

— Трудно меня к Ботвиннику пропихнуть было?

— Не так, чтобы трудно, — пожал плечами Шилов. — Мой учитель — его ученик. Я поначалу просить не хотел, регалий-то у тебя нет, а потом, когда ты «Буревестник» в пух и прах разнес, решил, что пора — здесь для тебя соперников не осталось.

— А у тебя был учитель? — удивился я.

— У всех людей хоть какой-то учитель, но есть, — фыркнул Юра. — Старенький уже совсем, в библиотеке имени Горького работает. Я ему записи твоих игр показал. Цени.

— Очень ценю, — признался я. — Но отплатить получится едва ли.

— А ты уже, — улыбнулся Шилов. — Не зря я в Сибири жить остался — вот, потенциального гроссмейстера миру открыл. Буду теперь до конца дней своих гордиться и искать новых — если один завелся, значит и другие будут.

— Бог даст — будут, — на автомате ответил я.

— Шахматисты — и верующие? — удивился водитель. — А Ботвинник что, тоже верующий?

— Атеист, — ответил Юра.

— Ну слава Богу, — с облегчением вздохнул таксист.

Так и живем.

Если незнакомец увидит Петра Андреевича Зимина, он никогда не догадается, что Петр — обладатель степени доктора наук. Здоровенный, вопреки возрасту сохранивший русый цвет волос и аккуратно подстриженной бороды «лопатой». Руки — мозолистые и обветренные. Лицо соответствует, потому что Петр — геолог, и большую часть жизни провел в непролазных дебрях.

Восьмой этаж, окошко кухни выходит на проспект Вернадского. До МГУ — рукой подать, но мне туда не нужно.

Нарезая хлеб толстенными ломтями, Петр Андреевич признался:

— Не люблю я города, если честно, — признался он. — Людей много, и оттого все на всех волком смотрят.

— Отчасти согласен с вами, Петр Андреевич, — отпив чаю с молоком, кивнул я. — Города — главный оплот атомизации общества.

— Точно — атомизация! — понравился доктору наук термин. — Раньше семьи какие были? Я, например, у родителей восьмой, а за мной еще трое родилось. А теперь? У нас с Верой — один, и это еще хорошо для города. И даже в деревни это приходит. Ты говорил, двое вас у родителей? — посмотрел на меня.

— Двое, — кивнул я. — Я и сестра старшая.

— Во-о-от! — назидательно поднял палец геолог. — Меняется мир. Раньше ничего ни у кого, кроме буржуев, не было, а детей рожали все — сколько получится. А теперь одного-двух, но целятся в высшее образование и перспективы. И это — в государстве рабочих и крестьян! А что в капитализме творится, где образование даже в школе платное?

Ох, сильно я бы поспорил с пропагандой нашей — Запад общество потребления полным ходом накачивает, в Америке так и вовсе золотой век только-только кончается, и американская мечта там больше одного ребенка в семье подразумевает. Но неважно — мир большой, разнообразный, и ни в одну пропаганду его не уместишь. Нормально СССР живет как ни крути, на пару голов выше реально грустных стран.

— Мне нравится термин «демографический переход», — поделился я. — Раньше рожали помногу, потому что часть детей умирала, а остальные были сразу работниками и пенсией. Теперь медицина развилась, производительность труда выросла, а государство взяло на себя большие социальные обязательства.

— Где ты такого умного колхозника нашел? — спросил Петр Андреевич Шилова.

— В Сибири, — коротко ответил он.

Хмыкнув, геолог шлепнул на краюху толстенный ломоть «докторской» и мечтательно вздохнул:

— Богата Сибирь. И ископаемыми, и природой. Красоты неописуемые! — прикрыл глаза, вспоминая пройденные пути. — И людей башковитых много. Даже в городах — не успели еще зажраться, как эти, — кивнул на окно. — В магазин не заглядывал еще? — спросил меня.

— Неа.

А когда? Ночью прилетели, и сразу с самолета сюда, отсыпаться до обеда.

— Загляни, — ухмыльнулся Петр. — Сравни. Страна вроде одна, и Красноярск — город большой, богатый, а снабжение… — он поморщился и махнул рукой. — Черт с ними, с магазинами.

— Развоевался опять, — ласково приложила Петра зашедшая на кухню невысокая, худенькая, начавшая седеть дама лет пятидесяти пяти.

Вера Алексеевна, супруга геолога. Работала в МГУ, старшим преподавателем немецкого. Сейчас на пенсии. Квартиры таким образом недалеко от места работы Веры Алексеевны. Именно квартиры — оба в свое время получили по одной в этом доме, познакомились, родили сына, а расписываться не стали — иначе одну отберут. Квартиры разделяет общий коридор. В двух комнатах живет Петр Андреевич, а напротив, в трех, Вера Алексеевна. Это с недавних пор — раньше разграничение было не настолько четким, но младший Зимин закончил военное училище и распределился куда-то в область Читы всего год назад.

— Я не «развоевался», я раздражен и хочу в тайгу, — поправил Петр Андреевич.

— Тьфу, неугомонный, — буркнула Вера. — Позавчера приехал, а уже обратно рвешься! А я, между прочим, соскучилась!

— Ври, да не завирайся, — фыркнул геолог. — В хоромах своих что позавчера, что вчера сычихой просидела.

— Я читала! — возмущенно парировала Вера Алексеевна. — Интереснейший роман, между прочим! Сам-то кроме камней своих ничего не видишь, и видеть не хочешь, так хоть другим не мешай.

— Скорее бы уже обратно, — вздохнул Петр Андреевич.

— Ничего, и тебя пенсия догонит, — злорадно заявила Вера.

— В тайге не догонит, — ухмыльнулся он и наконец-то откусил бутерброд.

Вера Алексеевна тем временем отрезала себе ломоть хлеба нормального размера и принялась аккуратно намазывать его маслом, посмотрев на меня:

— Я вижу на вашем лице беспокойство, Юрий.

Шилов рассказал или вправду заметила? Неважно.

— Беспокоюсь, Вера Алексеевна, — кивнул я. — Сорвался неожиданно, даже никому толком сказать не успел. Сейчас в межгород пойду, родителям звонить.

— О родителях так не пекутся, — грустно улыбнулась она.

— Отстань от парня, — заступился Петр. — Нормально сидели, пока ты не пришла.

— Мужлан, — беззлобно, по-привычке, приложила супруга Вера Алексеевна и переключилась на Шилова. — Как Лидочка, Юрий? Какой у нее срок?

— Восьмой месяц. В декрет отпустили, теперь сутками дома сидит, кровь мне сворачивает, — с улыбкой «пожаловался» он. — Спасибо Юре, — кивнул на меня. — Хоть на время в Москве спрячусь. И вам спасибо, что приютили.

— Места хоть жопой ешь, — отмахнулся геолог.

— Петя, не говори скабрезностей за столом! — укорила Вера Алексеевна.

Хорошие люди. Нас приютить их попросил тот же старенький учитель Шилова. Когда он звонил, Петр Андреевич летел в вертолете где-то над тайгой, но Вера Алексеевна дала ответ за обоих.

— А чего Лидушка тебе «кровь сворачивает»? — спросила она Шилова.

Тот немного подумал и решил ответить:

— Пилит много. Мол, за доской сижу все время, а на нее мне плевать. Но мне же не плевать.

— Вот и покажи, — посоветовала Вера Алексеевна. — Домой с цветами вернись, с тортом…

— Огребет, — хохотнул Петр. — Подумает, что за «левак» извиняется.

— Квартира есть, машину я ей купить предлагал — у меня-то прав нет, и получать я их не собираюсь, а она могла бы, — продолжил жаловаться Шилов. — Говорит мол, надоело ей на курорты для мастеров спорта ездить. Да ей все подруги завидуют!

— Пушкин в сказке о рыбаке и рыбке давно обо всем рассказал, — заметил Петр. — Ненасытна утроба женская, будет грызть пока у разбитого корыта не останется. Может разведешься?

— Че-е-е⁈ — опешил Шилов.

— Не сбивай мальчика с толку! — отвесила мужу легкий подзатыльник Вера.

После обеда я оделся, оставил Шилова на растерзание пожилой паре и вышел на улицу. Минус три, но такое чувство, что еще холоднее, чем в Красноярске в минус двадцать. Машин на улицах никчемное по сравнению с будущим количество, но в сравнении с тем же Красноярском просто прорвы. Я шел по проспекту и крутил головой, ничуть не комплексуя от бросаемых на меня взглядов москвичей — этих сразу видно, они по сторонам не смотрят. Одеты не лучше красноярцев — те же тусклые краски, те же фасоны.

В большой универмаг с гастрономом я зашел не столько из-за совета Петра Андреевича, сколько в поисках подарка для Веры Алексеевны — восьмое марта завтра, и завтра же мы пойдем к Ботвиннику. Подарок… Придет ли завтра Таня в университет? И смогу ли я дозвониться до Воронцовых сейчас?

В магазине было светло, тепло и малолюдно — рабочий день. Сначала — гастроном. На первый взгляд все то же самое, но…

В мясном отделе, в холодильниках и просто, лежали аккуратно разделанные куски всех трех видов — говядина, свинина и курица. Полагаю, у нас тоже можно было найти магазины, где все это есть одновременно, но обычно попадались два из трех, а остальное — на рынке. И даже «два» после стояния в очереди.

Пресловутых «ста сортов колбасы» нет даже в Москве, но выбор однозначно шире. Докторская, любительская, четыре сорта копченой, сосиски с сардельками, шпикачки — все сразу, и в больших количествах. С молочными продуктами ситуация скромнее — из сметаны, молока и творога советская пищевая промышленность получать тысячу вариантов йогурта и прочего пока не научилась, но все, что есть, здесь было представлено. Отдельно меня удивили фасованные в бумажные упаковки прямо на заводе брикеты масла. В мои времена — стандарт, здесь — редкость.

У фруктового отдела я залип. У нас все, кроме яблок нужно было «ловить» и «доставать». Мандарины-то к Новому году в нормальном количестве привезли, но к концу февраля они испарились. Алексей мужик проходимистый, смекалистый, поэтому умеет время от времени покупать бананы и апельсины прямо ящиками (как, впрочем, и почти все — по чуть-чуть брать можно только когда уверен, что изобилие никуда не денется), но это было редкостью и стоило усилий. А здесь — вон, и апельсины, и бананы, и гранаты.

— Че встал в проходе? — толкнула меня в спину московская пенсионерка и вальяжно продефилировала мимо. — Понаехали!

— Пока не понаехали, но собираемся, — поправил я.

— Хам! — фыркнула она.

Не права, но хрен с ней. Что у нас по сладкому? Конфет в коробках много, и одну из них Вере Алексеевне подарить будет уместно. Впервые в новой жизни приняв решение не покупать нужное сразу, а «зацепить» на обратном пути, я пошел смотреть технику.

Три вида телевизоров — по предварительной записи только цветной продается. Радиоприемников всех масте и размеров столько, что недаром «голоса» слушает половина Москвы. Полагаю. Имеется импорт из соцблока, стоит дороже отечественного, но всё — по предварительной записи. Любит народ зарубежное, и не зря — Партия-то в своей заботе о народе только качественное закупает. Я бы на ее месте набивал магазины полубраком, а отечественное — наоборот, заставлял подтягиваться в качестве. Ладно, с дивана любой страной как угодно править можно, а реальность — такова, и больше ни какова.

Обрывки разговоров продавцов с покупателями ввергли меня в легкий культурный шок — консультанты были приветливы, отзывчивы, и совсем не выглядели как наши «боги распределения дефицитов». Полагаю, близость к власти сказывается — вдруг какой важный член партии или там например артист народный заглянет? Полетят головы за хамство, вот и стараются.

Впервые в новой жизни решив не покупать ничего сразу, а заглянуть на обратном пути, я вышел из магазина и добрался до пункта междугородней связи. Народу много, поэтому после рассказа телефонистке о том, куда мне надо дозвониться, пришлось просидеть в прокуренном помещении почти час. Полагаю — легко отделался. Первый звонок, да простят меня Алексей и Анна Петровна, не в деревню, а Воронцовым.

— Да?

— Юлия Викторовна, это Юра. Можно с Таней поговорить?

— Спит она, — буркнула «теща» и вздохнула. — Сколько можно названивать? Сколько еще раз я должна повторить, чтобы ты занимался своими делами? Никуда Таня не денется, придет в институт как поправится.

— Просто я в Москву уехал… — начал я.

— И хорошо! — обрадованно перебила «теща». — Насовсем? Удачи тебе, Юра! — и она повесила трубку.

Двадцати потраченных копеек было не жаль. Жаль было себя — я вообще не заслужил такого отношения.

— Сука ты, теща, — не удержался я, повесил трубку и вернулся на скамеечку, ждать второго звонка.

Он случился через пятнадцать минут. Валентина Викторовна — телефонистка почтового пункта в нашем МПХ — обрадовалась мне так, словно я ее давно потерянный внук, и без лишней возни записала все, что нужно, пообещав сходить на коровник к Анне Петровне прямо в обеденный перерыв.

— Спасибо, — поблагодарил я. — До свидания.

— До свидания, молодец что позвонил, — зачем-то похвалила она.

Повесив трубку, я вздохнул — столько хороших, отзывчивых и приличных людей вокруг, а в тёщи мне досталась Юлия Викторовна.

Завернув в газету первый бутерброд, я принялся заворачивать второй. Юра сидел рядом и занимался самым бесполезным сейчас делом — морально меня накачивал.

— Куйбышев ты тянешь, но отправлять тебя туда не хотят.

Чемпионат РСФСР в Куйбышеве будет.

— Я знаю, — кивнул я. — Ты же говорил уже.

— И еще поговорю! — не смутился Шилов. — Ты слишком быстро из любителей стал кандидатом. Кому странности нужны?

Глупо — я старался не быть «странным» как мог, но все равно не получилось. Может от обратного работать было нужно? Программу — на максимум, и по головам идти широкими шагами? Уже бы МСМК сейчас отмечал. Или волчий билет шахматный горючими слезами поливал — за повышенную странность могли бы и вручить, это ж СССР.

— Странности никому не нужны, — поддакнул я и взялся за третий бутерброд.

— Ботвинник — это фигура, — глубокомысленно заявил Юра.

Я завернул третий бутерброд, но не дождался продолжения. Засвистел чайник, я заварил чай, завернул четвертый бутерброд и наполнил термос.

— Ну че, идем? — толкнул залипшего Шилова.

— Идем! — оживился он и пошел одеваться.

Я сложил бутерброды и термос в портфель и направился следом. Петр еще спал, его супруга куда-то ушла с самого утра. Ключи нам выдали, дорогу я на всякий случай запомнил сам, чтобы не дать Шилову потеряться, а значит можно идти.

На улице было холодно и шел густой снег. Темно, но на горизонте уже светлеет. Час пик закончился, поэтому, когда мы спустились в метро, там оказалось почти пусто. Ехать было недалеко — до Центрального шахматного клуба СССР на Гоголевском бульваре, 14.

— Знаешь ли ты историю обретения шахматистами своего дома? — указал Шилов на трехэтажный, желтенький, дореволюционной постройки особняк с колоннами и железными балкончиками.

— Партия не давала, а шахматисты выпрашивали? — предположил я.

Пожевав губами, Юра заметил:

— Так, но дьявол кроется в деталях. Запомни имена тех, кому самая шахматная страна обязана появлением у нее Центрального клуба — Василий Смыслов и Владимир Алаторцев.

— Запомню, — пообещал я.

Вдруг еще какой аутист от мира шахмат докопается?

Встретила нас конечно же вахтерша. Сухонькая, высокая, в очках, дужки которых были связаны красной веревочкой. Лицо такое, что мне со своим КМС захотелось с позором сбежать из этой цитадели отечественных шахмат.

— Молодые люди, вы к кому? — спросила она.

— К Михаилу Моисеевичу, — ответил Юра. — Он нас ждет.

— Фамилия? — не поверила на слово вахтерша, открыв журнал.

— Шилов. Сомин.

— Так Шилов или Сомин? — подняла она на нас бровь.

— Почти уверен, что Шилов, — застенчиво признался Юра.

Она поискала и нашла «Сомина».

— Тебя записал, значит, а не себя, — объяснил мне Шилов.

— Документы, — попросила вахтерша.

Я показал свою книжку спортсмена.

— КМС, значит, — задумчиво посмотрела она. — А зачем вам к Михаилу Моисеевичу?

Чтобы тебя подставить, блин!

— В Сибири расти сложно, турниров уровня мастера мало — вот, Михаил Моисеевич согласился меня испытать, — объяснил я.

— А, провинциалы, — потеряла интерес вахтерша. — Левое крыло, двести седьмой кабинет.

— Ишь ты, провинция ей не нравится, — бурчал по пути Юра. — Они тут, в столице, первый сорт, а мы там лаптем щи хлебаем.

— Да че на вахтеров обижаться, у них жизнь вокруг «не пущать» крутится, — отмахнулся я. — Наши такие же, от незнакомцев напрягаются. Ты отвык просто — тебе, мастеру, везде почет.

По коридорам и лестницам ходили люди, курили у окон, прямо там же, на подоконниках, играли в шахматы, а из-за дверей слышались стуки фигурами о доску и щелчки часов. Этот клуб — не про отдых, а про работу.

«М. М. Ботвинник. Гроссмейстер», — гласила табличка на двери. Я думал, он директор. Впрочем, здесь имя значит несоизмеримо больше, чем должность.

Постучали.

— Войдите.

Мы вошли. Большой, тяжелый стол был завален тетрадками, шахматной доской, а на стенах рядом висели тетрадные развороты с записанными убористым почерком партиями. Шкафы с книгами — сплошь шахматными. А какими еще?

На стене тикали круглые часы, в «Красном углу» (забавно как хорошо термин ложится) висели Брежнев и Ленин. За завешенным тюлем окошком — серое, роняющее снежинки, небо.

Сам Ботвинник был сухоньким, собранным, в толстенных очках. Немного подвинув стакан с чаем в подстаканнике, он поднял на нас внимательный взгляд.

— Здравствуйте, — поздоровался я первым.

— Здравствуйте, Михаил Моисеевич, — поздоровался Шилов.

— Сибиряки? — спросил Ботвинник.

— Сибиряки, — подтвердил Юра.

— Кто из вас испытуемый? — спросил он.

— Я.

— Он.

— Присаживайтесь, — указал на стул напротив Ботвинник. — А вы можете подождать где хотите, — добавил для Шилова.

Юра пожал плечами и устроился у стеночки, а пока я садился за стол, гроссмейстер немного разгреб бумаги и поставил доску удобно для нас обоих. Уважает соперника, пусть даже «испытуемого».

— Белые, черные? — предложил мне выбрать.

— Черные.

— Как здоровье Виктора Федоровича? — спросил Ботвинник Шилова, пока мы расставляли фигуры.

— Хорошо. Передает вам привет, — ответил Юра.

— Привет принят, — кивнул Ботвинник и велел. — Раз решили остаться здесь, записывайте ходы. Готовы? — посмотрел на меня, когда фигуры заняли свои места.

— Готов, Михаил Моисеевич.

Часов нет, значит «естественный» лимит на шесть часов — единственный. Шилов взял тетрадь и карандаш, подсел ближе, и игра началась.

Ботвинник двинул пешку на с4 — английское начало. Я знал, что он его любит, и знал, чем отвечать: пешка на е5, и пусть теперь он играет «дракона» наоборот. Он вывел коня, я — своего, он задействовал слона, и партия пошла по стандартным рельсам. Я разменял пешки в центре, увёл коня на край, потом обратно поближе к делу. Слоны встали по местам, оба рокировались.

Гроссмейстер играл как и ожидалось, без суеты и основательно, словно забивая каждым ходом в доску гвоздь. a3, b4 — расширение на ферзевом фланге. Я не спорил, спокойно перевёл слона с e7 на f8, под прикрытие собственной пешечной цепи, и подождал. Он толкнул пешку дальше — b5, отгоняя моего коня. Я переставил его в центр, на d4, прямо ему под нос.

Размен. Моя пешка осталась на d4 — не пешка, а заноза. Маленькая, упрямая, торчит в его лагере, и так просто её оттуда не вытащишь. Ботвинник это, конечно, видел. Он перевёл коня на е4, я — своего на d5. Всадники стояли и смотрели друг на дружку. Немного подумав, я решил включить программу. Пока как будто не особо нужна, но лучше сейчас, пока гроссмейстер не загнал меня в какую-нибудь хитрую ловушку. Мне очень нужно пройти это «испытание», потому что в случае неудачи придется кататься по турнирам и копить очки не один год. Программа включена, но я начал больше «думать» над ходами, создавая иллюзию.

Дальше пошёл размен на с6, я взял пешкой, открылась линия b. Сдвоились ладьями, я поманеврировал ферзём — чисто дать гроссмейстеру почувствовать, что мы с программой не собираемся сидеть и ждать. Ботвинник переставил ферзя на c4, я предложил размен лёгкой фигурой, мы поменялись ладьями по линии b. Я подождал, спокойно отступил пешкой на h6, оставив форточку для короля. Программа уверена, что теперь время работает на меня, и я с ней согласен.

Гроссмейстер попробовал перегруппироваться — конь на d2, потом на c4, я ответил слоном. Ботвинник пошёл на принцип: пешка с e2 рванула вперёд через клетку, на e4. Расчёт понятный — проскочить мимо моей упрямой пешки на d4, не дав ей себя задеть. Но правило взятия на проходе для того и придумано, чтобы такие хитрости не проходили даром. Я снял его пешку с доски, моя встала на e3 и оказалась в одном шаге от его короля. Ботвинник забрал её пешкой f, центр наконец вскрылся, но теперь уже на моих условиях.

Тихий ход — а4. Маленькая, неприметная, но упорная пешечка ползёт по краю, а у белого ферзя вдруг становится тесно. Ботвинник отвёл его. Следующим ходом — c5. Ещё одна пешка, ещё один тихий укол. Он закрылся — d5, я перевёл слона на d6, он перегруппировал слона на c3.

И тут я предложил размен ферзей.

Ботвинник задумался надолго. В сложной позиции, с висящей пешкой, с моим конём на отшибе — предложить размен в таких условиях может либо безумец, либо человек, у которого есть план. Ботвинник получил не столько шахматную, сколько человеческую «вилку»: согласиться — значит признать, что инициатива за мной. Отказаться — значит пожертвовать возможностью ради эго.

Эго на доску игроки уровня гроссмейстера не кладут, поэтому Михаил Моисеевич взял. Ферзей не стало, и доска как будто выдохнула. Я перевёл коня поближе, он — короля. Несколько ходов мы переставляли фигуры, прощупывая друг друга, а потом я сыграл f5.

Прорыв. Ровно в тот момент, когда его король вышел из угла, а ладьи ещё не успели поладить между собой. Размен пешек, размен слонов, моя ладья ворвалась по линии f, потом по третьей горизонтали — с шахом, и пошла косить. Слон за коня, ладья за пешку — счёт шёл уже не на фигуры, а на пешки, и каждая моя пешка ползла к восьмой горизонтали, как солдат в полный рост.

Ботвинник держался. Его король метался по доске — из угла к центру, из центра обратно. Он пытался остановить мою пешку «h», потом мою пешку «b». Одну остановил, но прошла другая. На шестьдесят четвёртом ходу я поставил ферзя — на одну секунду, потому что он тут же его забрал ладьёй, а я забрал ладью своей. Размен, размен, размен. У меня остались король, ладья, проходная пешка, а его король бегал по доске, пытаясь найти возможность, которой не было.

Гроссмейстер не сдавался, а сделал еще несколько ходов для приличия, в конце концов уперевшись в мой шах ладьей. Не поднимая от доски взгляда, Ботвинник помолчал минут десять, потом снял очки, протер их платком, и поглазел на позицию еще пяток минут. Уверившись, он посмотрел на меня и спокойным, рабочим тоном оценил:

— Феноменально. Как вас зовут, молодой человек?

Испытание пройдено, и мы скорее всего успеем сыграть еще разок — всего два с половиной часа партия заняла.

Следующим утром, первым делом, я позвонил в деревню и попросил телефонистку передать родителям новости.

— Ботвинник. Да, тот самый. Мы с ним две партии вчера сыграли, я выиграл обе. Теперь меня в сборную РСФСР возьмут, поеду в Куйбышев на чемпионат. Если хорошо выступлю — дадут мастера спорта.

— Это очень хорошо, — ответила Валентина Викторовна. — Уверен, Аня от радости плясать будет.

Немного подумав, я не без смущения добавил:

— Передайте ей, пожалуйста, что я безумно скучаю по ним всем. И раньше скучал, а теперь, когда на другом куске страны, в два раза сильнее.

— А у меня сын — раздолбай! — вздохнула Валентина Викторовна. — Все, побежала, а то обед начинается, — бросила трубку.

А если бы у меня еще что-то для передачи было? Эх, деревня — на ушах стоит от моих похождений, и в кои-то веки новые темы для разговора появляются быстрее, чем выветриваются старые.

Уходить рано, и я устроился ждать подальше от окон и от курильщиков соответственно. Толку мало, почти все советские помещения уже не спасти от вечной копоти, но смириться и забить я тоже не могу. Минут через восемь меня позвала телефонистка:

— По указанному номеру соединения нет. Повторять заказ будете?

Я покосился на свою заявку. Номер на двести процентов правильный, потому что там любимая женщина живет. Насколько сложно для элитной семьи поменять номер? Да один звонок — но его же сделать надо. Ох, послал Бог тещу…

— Не буду. Спасибо, — буркнул я и ушел ждать третий свой звонок.

Даже два звонка из трех делать дорого. Не разориться бы — командировочных мне нынче не дали, потому что по своей инициативе поехал. Да пес с ними, с копеечками — я бы и сотню заплатил, лишь бы с Таней хоть немного поговорить. Сука ты, теща, и вот это вот «…соединения нет» я запомню как минимум до конца этой жизни. Мстить теще — все равно, что наказывать пустобрехую псину за лай, и я не буду, но — запомню.

Пакостно на душе. Тревожно. На Куйбышев еду незаслуженно, через программу, и от этого совестно, но не слишком. Хуже было бы подвести всех, кто связи ради меня напрягал и еще напряжет. Если бы без программы, естественным образом отобрался, смог бы перебивать этим мысли о Тане, а так получается уныние на обоих концах моей мысленной палки.

Меня позвали в третий раз.

— Здрасьте, теть Клав.

— Здравствуй, Юра! — обрадовалась вахтерша. — Че там?

— Ботвиннику я понравился, на чемпионат РСФСР меня отправит, — коротко отчитался я и добавил. — Не пью.

Тетя Клава хохотнула.

— Мои ничего про Таню не говорили? — спросил я.

— Ничего не говорили, Юрочка, — почти виновато ответила теть Клава.

— А сами они как? — спросил я.

Вахтерша бодро затарахтела:

— Хорошо все. Костенька с Людочкой на свадьбу пригласили, летом, а мне, старой даже пойти не в чем, но ничего, придумаю как нарядиться. А Ирочка… — она захихикала так, будто ей двадцать, и я подумал о том, что девушки остаются девушками даже в пожилом возрасте. — Витьку при всех послала, прямо в буфете на большой перемене. Сказала, что даже если он все должности в Союзе займет, ей даром не нужен будет, потому что она усы терпеть не может. А он — слыш? — где-то бритву прямо на перемене нашел, и в буфет вернулся уже без усов.

Я невольно посмеялся с тетей Клавой.

— Эх, молодежь, — вздохнула она, и я услышал отзвук ее улыбки. — Мы тоже когда-то такими были, но война… — вздохнула уже без улыбки. — Ой, я же не все рассказала, а у тебя деньги сгорают. Про рыжего, который от нас вылетел рассказали — в деканате уже приказ об отчислении подписывать собирались, а отец Марата до самого ректора дошел. Прямо по коридору, с сумками. Половину свиньи припер, не меньше. Марата еще семестр подержать согласились, дать возможность хвосты сдать и вообще исправиться. Он теперь, — рассмеялась. — С синячищем вот такенным ходит, отец уму-разуму учил.

Эх, коррупция!

— Дела, — оценил я.

— Те еще дела, — согласилась тетя Клава. — Ах да, Лешка приезжал, я ему все-все передала, что ты просил. Хороший папа у тебя, трудолюбивый, молоко сказал и дальше возить будет.

Солярка казенная, молоко — тоже, почему бы не приехать раз в недельку расторговаться «по семнац»? Да и не в деньгах дело — просто схемку Алексей считает полезной для моего спокойного существования.

— Весь в меня.

Тетя Клава рассмеялась, и мы попрощались. Оставив за два звонка почти рубль, я поморщился на остатки мелочи, а потом вспомнил, что я в СССР, где деньги особо-то не нужны — тем более я привык у Шилова на шее сидеть. Фигня, прорвемся. Мне бы только узнать, что с Таней случилось — тоска на душе такая, что хоть вой.

Серенькое небо, серенькие московские улочки, грязный снег на клумбах и ледяной, норовящий забраться под пальто поглубже ветер нисколько не прибавили настроения, и домой я вернулся подавленным. Жилищные условия у нас с Шиловым временно улучшились — Вера Алексеевна велела гражданскому супругу переехать к ней, и «двушечка» осталась в полном нашем распоряжении.

Юру я нашел там же, где оставил утром — в гостиной, на диване, перед шахматной доской на журнальном столике.

— Жрать хочешь? — спросил я его.

Душевные страдания не обязательно усиливать аскезой. Подумав, Шилов кивнул:

— Хочу.

Но не настолько, чтобы самому чего-нибудь перехватить.

— Ща, — пообещал я.

В холодильнике нашлась банка кильки — открытая — в шкафчике — сверток сушек, сахар и много разного чая. Хлеба — нет. Я с утра запасы не проверял, а зря — мог бы по пути зайти.

— Жрать нечего, пошли покупать, — позвал я Юру.

Он предпочел духовные ценности материальным:

— Давай лучше потерпим и поиграем.

— Не, не потерпим, — отказался я. — Одевайся.

— Да толку с меня? — поморщился Шилов. — Вон кошелек возьми, в пальто, в кармане внутреннем.

Ладно. Нифига себе у мастера спорта тут! Десятка, еще одна, две по двадцать пять… Всего — четыреста тридцать два рубля. Хорошо живет — рассказывал, что ему помимо положенных мастеру спорта выплат еще и за эксклюзивность триста рублей доплачивают — он же в Сибири такой один. Может вторым стать? По сто пятьдесят на брата сверху выплат мастера — плохо разве?

С Шилова не убудет, поэтому я послал подальше рудименты совести — не на шее сижу, а типа занимаюсь обеспечением жизнедеятельности, потому что Юра стараниями Лидии погряз в бытовой инвалидности — и решил сходить на рынок. Далековато, на метро ехать придется, но интереснее, чем гастроном возле дома.

— Рупь двадцать, милок, с-под своих курей, — озвучила цену яиц бабушка за прилавком. — Пасха скоро, красить — самое оно, гляди какие! — она показала мне идеально ровное, чистое, без всяких перьев и помета, яичко.

— Красота, — оценил я. — Рупь десять?

— Да куда уж меньше-то? — вздохнула бабушка. — Корм-то нынче дорогой, я ж не помоями кур кормлю, а комбикормом. Плюс дорога еще — нам с колхоза знаешь, сколько на автобусе пилить? Рупь пятнадцать.

Годится, что там дальше?

Ого, какая картошечка!

— Двадцать пять копеек, брат, — с едва уловимым акцентом озвучил цену армянин.

Крупная, чистенькая — в Красноярске за картошку похуже на рынке пятьдесят просили.

— Два кило возьму, — даже не стал я торговаться.

Дальше я шел бурча себе под нос бессмертное «жируют проклятые москвичи». Да хрен там «жируют» — вон молочка, вся дороже, чем у нас. В логистику и как бы не существующие в СССР рыночные законы спроса и предложения все упирается. В столицу отовсюду товары везут, торговцев и покупателей много, поэтому как-то саморегулируется. Рынок — это рынок, а вот категории снабжения штука реально несправедливая: в государственных магазинах тут цены в среднем пониже. О наличии товаров уже и не говорю. В мои-то времена хоть понятно было, почему так — рыночные отношения полным ходом, а Москва сама по себе генерировала чудовищные деньги, а здесь? Типа чтобы москвичи не бунтовали, а провинция — хрен с ней? Полагаю — так. Любит Родина витрины строить. Но мне-то что? Вокруг меня, когда стану важным шахматистом, сами собой «шныри» образуются, которые достанут что угодно — только попроси и заплати.

Дальше — мясо. Говядина на полста копеек дешевле, чем в Красноярске. Дешевле оказалась и свинина — взял килограмм. На выходе с рынка я добавил к поклаже немного лука, триста граммов такого себе (а другого нет) сыра, и все-таки зашел в гастроном возле дома, за майонезом и хлебом. Масло брать не стал от чистой классовой ненависти к фасованным фабрично брикетам. Ишь ты, заворачивают они! Совсем зажрались.

Вернувшись домой, я решил даже не пытаться припахивать Шилова и организовал мясо по-французки сам. Сырок бы получше, но все равно вкуснятина. Юра налегал на мясо, игнорируя картошку, и на последнюю пришлось налегать мне. Хитрожопый, блин.

К тому, что мастер спорта свою тарелку даже в раковину не ставит, а просто уходит с кухни, я уже привык. Замочив посуду, решил помыть попозже и вернулся в гостиную. Шилов уже успел расставить фигуры на изначальные позиции:

— Тебе тренироваться надо.

— Надо, — согласился я и подошел к шкафу с покосившейся дверцей. — Давай я белыми. Пешка как обычно.

Озвучив ход, я взялся за отвертку и принялся поправлять шкаф, доверив Юре сидеть на диване и двигать фигуры. Удобно.

Обитель Ботвинника меня удивила. Квартира большая, пятикомнатная. Ковры на стенах и полу — это стандарт, а вот мебель была другая. Без колхозного (в плохом смысле) «шика» в виде старых сервантов и резных столов — все функционально, без нагромождений, а главное — квартира Ботвинника была набита электроникой так, что даже самый роскошный магазин техники мерк в сравнении с ней.

Одних только телеков в гостиной нашлось три штуки. Первый — «рабочий», большой ламповый цветной «Рубин». Второй — на стенке, завешен салфеткой, черно-белый. Третий — на комоде, маленький черно-белый переносной «Сони». Судя по тарахтению из кухни, там — четвертый телевизор.

Радио. «Фестиваль», «Симфония», «Ригода». Используется «Фестиваль», а два других частично разобраны. Есть и транзисторные приемники — рядом со вскрытым советским «Спидолой» лежит выключенный паяльник. Неподалеку — один «Филипс» и один «Телефункен».

И все стены, в комнатах и коридорах, были увешены электронными часами — не столько из-за любви гроссмейстера к точности, сколько из-за того, что электронные девайсы он предпочитает картинам и сувенирам.

— Вам бы ЭВМ сюда, Михаил Моисеевич, — предложил я, когда хозяин провел нам небольшую экскурсию и привел в свой кабинет.

На полке шкафа — магнитофон «Днепр». За стеклянной дверцей — арсенал паяльников разного размера. За соседней — книги. Шахматы и электроника пополам.

— Согласен с вами, Юрий, — улыбнулся гроссмейстер. — Говорят, что скоро ЭВМам будет не нужен целый машинный зал. Вот тогда, быть может, отведу комнату под чудо техники.

— А проводка здесь потянет? — спросил я.

— Не потянет, но мы говорим о будущем, — ответил гроссмейстер. — Любите технику, Юрий?

— Люблю, когда техника делает жизнь удобнее и экономит время живых людей, — ответил я.

— Рационально, — оценил Ботвинник.

Гроссмейстер жил с супругой, высокой, худенькой черноволосой пожилой армянкой, Гаянэ Давидовной. Движения и осанка выдавали в ней балетное прошлое, а радушная улыбка многое говорила о характере. Она спросила, не голодны ли мы, услышала, что пока нет, принесла чаю с печеньками и ушла играть с маленьким внуком Игорем — через полтора года в первый класс пойдет. Повезло малышу с дедом — это для меня тут типа музей антикварной техники, а для Игорька — сокровищница. Ну а для самого Ботвинника просто любовь к прогрессу.

Мы сели за шахматную доску. Третья наша игра — те две, в кабинете гроссмейстера, я выиграл. Проигрывать уже можно, но не сразу — нужно копить статистику, чтобы Ботвинник не списал свои проигрыши на свои личные ошибки, усталость или там магнитные бури. Сразу новое — Ботвинник не молчал, как это было в кабинете, а активно комментировал мои ходы.

— Идеальная точность, Юрий!

— Ах, какой ход! Вы посмотрите, Юрий, — это он Шилову. — Наш юный самородок положил на мое старое горло обе руки и начал давить!

— Рисково, рисково. Но я ведь могу сделать так, и получится, что вы рисковали зря, — и, спустя четыре хода. — Нет, все-таки не зря. Замечательное видение, Юрий.

После третьей моей победы Ботвинник пожал мне руку и откинулся на стуле:

— Знаете, меня регулярно просят посмотреть на то или иное юное дарование. И почти всегда это заканчивается пустой тратой времени. Но это — мой долг, как в какой-то нескромной степени патриарха советской шахматной школы. В таких случаях, как ваш, я радуюсь возможности выполнить этот долг. Давайте сыграем еще одну партию — я очень давно не чувствовал себя настолько слабым, и мне нравится такая необычная ситуация.

Сыграли — моя программа снова победила.

— Феноменально! — всплеснул руками Ботвинник и посмотрел на окно.

Стемнело уже.

— Идемте ужинать, — пригласил нас гроссмейстер, и мы переместились в столовую.

— Знаете, один талантливый юноша — вы, кстати, однажды с ним столкнетесь — испугался своих еврейских корней, и взял мамину фамилию, — рассказал Ботвинник, пока Гаянэ наливала нам одуряюще вкусно пахнущего горохового супа. — Это его выбор, и я ни в коем случае его не осуждаю, но я же маминой фамилии не взял!

Гроссмейстер настолько красноречиво молчал и улыбался, что я просто не мог не спросить:

— А какая фамилия у вашей мамы, Михаил Моисеевич?

— Рабинович, — ответил он и заржал.

Я рассмеялся следом, Шилов юмора не понял, но улыбнулся.

— У нас в деревне как-то даже про национальности и фамилии не думал никто, — признался я. — Но анекдоты рассказывали.

— Ну-ка, ну-ка? — заинтересовался Ботвинник.

— Приходит в магазин маленький Мойша и протягивает банку продавщице: «Мне три литра меда». Она наливает полную банку, а Мойша говорит: «завтра папа придет и заплатит». Продавщица: «Ну, нет!». Забрала банку и вылила мед обратно. Мойша выходит на улицу и заглядывает в банку: «Папа был прав, тут хватит на два бутерброда».

Гроссмейстер смеялся долго и звонко, до слез, пару раз в процессе «дернув» жену:

— Слышала? Два бутерброда!

Гаянэ с вежливой улыбкой кивала — слышала.

Покушав, мы вернулись в кабинет и сыграли еще партию. Еще одна победа программы. Я решил, что шестой раз попробую поиграть своими силами, но было уже поздно, и Ботвинник вежливо намекнул нам собираться домой. В прихожую проводил лично. Когда он доставал наши пальто из большого шкафа, я увидел там несколько пар лыж.

— Катаетесь, Михаил Моисеевич?

— Стараюсь поддерживать остатки формы, — кивнул он. — Любите? — указал на лыжи.

Шилов покачал головой — он кроме шахмат ниче не любит — а я кивнул:

— Люблю. С утра лыжи натягиваешь, и до темноты по полям туда-сюда. Хорошо.

— Очень хорошо, — одобрил Ботвинник. — Но одними полями лыжный потенциал страны не ограничивается. Рекомендую Воробьевы горы. Какой у вас размер?

— Да ну, неловко как-то — вдруг сломаю? — отказался я.

— Сломаете — ничего страшного, — отмахнулся гроссмейстер. — Нельзя в Москве побывать и не покататься на Воробьевых горах. Что вы будете рассказывать родным и друзьям? Как сидели в четырех стенах и играли со стариком в шахматы?

Вообще-то планировал именно это — старик-то целый Ботвинник, и все послушают как мы играли в шахматы с восторгом на лицах.

— Это никуда не годится, — продолжил он и нагнулся к нижним, обувным полкам шкафа. — Размер?

— Сорок третий, если под носок, — смирился я.

В самом деле — почему бы не покататься? График у нас здесь крайне разреженный, и мне сидеть с Юрой в четырех стенах в самом деле надоело.

— Вот! Примерьте! — шлепнул ботинки передо мной Ботвинник.

— Спасибо, Михаил Моисеевич, — поблагодарив, я примерил. — Идеально.

— Прекрасно, — оценил он. — Теперь давайте подберем вам пару лыж… — снова залез в шкаф. — Полагаю, эти вам подойдут, — протянул мне ярко-зеленую, новенькую пару.

— Спасибо, Михаил Моисеевич. Завтра же на Воробьевы съезжу.

— Езжайте, Юрий. Всего доброго.

— До свидания.

— Юра, а почему ты раньше так не играл? — спросил меня Шилов в метро.

— Раньше я так не мог, — пожал я плечами. — А теперь — могу. Думаю, лучше тебя об этом спрашивать — ты же меня натаскивал. И сам — помнишь? — на чемпионате Жуковского цитировал.

— Помню, — приободрился Юра.

При всей любви людей к эзотерике и странностям, они все равно стараются объяснять странные явления рационально. Шилов не станет искать во мне гостя из будущего с программой в голове. Да никто не станет. Сверху накладывается позиционирование СССР как самой шахматной, а еще выше — вера в способность страны рожать самородков. Вот в последние меня и запишут за неимением более разумных вариантов. Удобно: я буду прятаться за Шилова, а он — грешить на талант и думать о том, какой он хороший педагог.

Есть не хотелось, время было позднее, поэтому сразу по возвращении мы легли спать, а утром я после гимнастики доел «картошку по-французски» и решил не думать о том, чем будет завтракать взрослый мужик Шилов. Посмотрев в окошко, я увидел серенькое, но не обещающее снега небо и градусник за окном, показывающий минус три. Вполне!

Заглянув к Вере Алексеевне и Петру Андреевичу, я вручил даме сверток с коробкой конфет и упаковкой хорошего чая.

— От всей души поздравляю вас с 8 марта!

Хозяйка подарок приняла с удовольствием, и, когда она закрывала дверь, я успел услышать ее направленное на мужа: «Не то, что некоторые». Их де-факто брак заключен даже не на небесах, а в структурах посерьезнее — там, где оформляется советское право пользования жилыми помещениями!

В метро было людно — выходной, и в вагоне хватало других людей с лыжами. На Воробьевых горах вышло две трети поезда, и я начал подозревать недоброе. Поднявшись на свет божий, я услышал музыку, запах костров и толпу людей. Справа, в середине, на возвышении, стояло соломенное чучело в фольклорных шмотках, а вокруг водили хороводы.

Да сегодня же масленица! И восьмое марта сверху! Угораздило же, блин! Ладно, термос с чаем у меня с собой, пара бутербродов тоже есть, в конкурсах я участвовать не собирался, поэтому в очередях торчать не придется. Игнорируя льнущий к цивилизации народ и праздничные площадки, я отошел подальше, надел лыжи и попробовал. Отлично — лыжи едут, моторные навыки при мне!

Как следует разогнавшись, я коньковым бегом проехался вдоль склона, а потом начал забираться на него. Спина начала мокнуть, частое дыхание облачками пара повисало в воздух, мышцы по всему телу ожили и просили еще. Хорошо!

По пути меня чуть не снес мальчик на куске клеенки, но я не обиделся — не снес же — и спокойно добрался до вершины. Отойдя в сторонку, чтобы не мешать людям, я повернулся и посмотрел на реку, за которой, почти средь чиста поля, возвышались новенький стадион и пара зданий попроще в отдалении. Дальше, слега подернутая туманом, проступала Москва со своими высотками. Красиво, блин.

Съехав с горы, я заложил красивый разворот у подножия, немного въехав обратно. Инерция и трение — с ними не поспоришь, пришлось снова забираться в гору. Повторил, потом еще раз. И еще раз. Скатившись, забрался наверх и решил передохнуть — отошел на полста метров правее, где со скамеечки только что поднялся интеллигентного вида пенсионер. Заняв местечко, я снял лыжи и достал из рюкзака (геолог подогнал вчера вечером, своего у меня нету) термос.

— Хотите чаю? — спросил пару средних лет по соседству.

Они отказались, потому что предложено было из вежливости, я нацедил себе крышечку сладкой благодати и принялся ее потягивать, щурясь на прячущееся за тучками солнышко. Хорошо. Даже о Тане думать не…

Да твою мать.

Плюхнув в крышечку снега, я поболтал и залпом допил. Убрав термос, нацепил лыжи и решил покататься там, где не так людно. Неспешным коньковым бегом я миновал толпу малышей — вот кому этот день ничто не испортит! — объехал очередь у чебуречной, проехал мимо бабушки с пирожками и встал в короткую очередь на спуск рядом с фанерным домиком, где дородная тетка лет сорока разливала желающим чай и отвешивала блины.

— Две копейки, стакан сдать, — выдала она чаю тощему интеллигенту лет двадцати.

— Две копейки, — выдала пенсионерке.

— Три копейки, — выдала студенту.

— Семь копеек, — выдала мужику в норковой шапке.

А позиция-то за разные деньги одинаковая. Нехорошо, но мне-то что? Мне ехать пора. Скатившись, я повернул в другую сторону, немного заехал на гору и принялся карабкаться вверх.

— Ух… Ух, мля… — пыхтел рядом крепкий мужик со здоровенным пузом.

Давай, растрясай.

Поднявшись, я вернулся в очередь на спуск.

— Тридцать четыре копейки, — озвучила тетка стоимость стакана двух стаканов чая и стопки блинов на вощеной бумаге.

— Обдираловка, — заявила дама лет тридцати с рукой смешного, похожего на меховой шар, пацана лет трех в руке.

— Не нравится — не бери, — не смутилась тетка.

Даме нравилось, и она расплатилась.

Я съехал, поднялся. Блинно-чайная тетка — махинаторша, но я подустал, замерз, а блинами пахло настолько вкусно, что я решил встать в очередь за ними. Да, ужасно дорого даже без учета теткиных махинаций, но в худшем случае просто «не возьму» еще до передачи денег.

— А по чем блины, товарищ? — спросил я стоящую передо мней девушку лет двадцати, одетую в белую песцовую шапку, шерстяные варежки и короткую дубленку, с которой совсем не сочетались ее «дутые» синие штаны.

— Не знаю, если честно, — призналась она. — Копеек десять за тройку.

Через пару клиентов девушка подошла к прилавку:

— Три порции по три блина, — попросила девушка.

Скользнув по ней взглядом, тетка застучала счетами:

— Три да по три… А чей-то три? Вместе положу, нечего макулатуру переводить… Тридцать шесть, — шлепнула на прилавок стопку блинов.

Девушка протянула рубль, тетка почти не глядя нагребла мелочи и отдала ей:

— Дальше!

Девушка с блинами отошла в сторону и начала пересчитывать сдачу, а я подошел к прилавку:

— Че по чем, красавица?

«Красавиц» о тетку за годы работы в общепите разбилось столько, что она начисто это проигнорировала.

— Десять за три, чай по две.

— Дорого, блин, — поморщился я. — Может три за семь?

— Без торга, — заявила тетка.

— Вы цены крутите как хотите, а мне — нельзя? — парировал я.

— Хамло! — громко заявила та. — Вали отсюда, очередь не задерживай!

— А че у вас цена нигде не написана? — продолжил я.

— Вы мне шесть копеек недодали, — тихо, почти виновато пискнула закончившая считать девушка.

— Парой ходите! — «догадалась» тетка. — А ну бегом отсель, а то милицию позову!

— Товарищи! — повернулся я к очереди. — Доколе произвол терпеть будем? Одним чай по две копейки, другим — по четыре, да еще и сдачу выдает неправильно!

«Новички» не поняли, о чем речь, но неподалеку кушали блины мать и сын:

— Сидит, рожа, цены какие хочет называет! — поддержала она меня. — Наживается на голодных детях!

Повышенные тона привлекли внимание других.

— Товарищ! Товарищ в меховой шапке! — привлек я внимание мужика в дубленке. — Вам по чем чай отпустили?

— За семь копеек, — ответил он. — Три шкуры берут, буфетчики хреновы!

— А вам, товарищ? — махнул я студенту.

— А мне — по три! — с не очень-то уместной гордостью заявил он.

— Да врут они, товарищи! Сговорились! — забеспокоилась торговка.

— Ага, сговорились! — фыркнула дама с ребенком. — Совсем охамела, старая? За прилавок не влазит, слониха, а честных людей объедает!

— Милицию звать нужно! — заявил мужик в дубленке.

Тетка-торговка протянула руку вверх и с грохотом закрыла окно выдачи фанеркой с криво выведенным на ней «Закрыто на учет».

Оставшись без блинов, но с чувством утоленной справедливости, я оставил народ брать ларёк штурмом и отошел к растерянной девушке:

— Вон там вроде слабое место, — указал на боковую стенку. — Протарань палкой.

Она улыбнулась. Лицо милое, но ничего такого.

— Ладно, пойду, — махнул я ей рукой.

— Спасибо, — зачем-то поблагодарила она.

— Угу! — не оборачиваясь отозвался я и съехал с горы.

Ветер бил в лицо, ноги корректировали траекторию, а я думал о том, что если бы теща не была такой сукой и дала мне поговорить с Таней, я бы бучу поднимать не стал. Вот Витя — тот да, вцепился бы обеими руками.

Подъем помог выбросить из головы грустные мысли, и я встал в очередь на спуск.

— Э, на «Фишерах», давай к нам! — услышал слева незнакомый голос.

«Фишеры» — это лыжи Ботвинника, но я и в самом деле на них. Повернулся и увидел уже успевшую вылететь из головы девушку. Рядом — два парня, один старше ее, года двадцать два, другой — младше, старшеклассник. Парни одеты одинаково, в импортные лыжные костюмы. Блинов нет — успели умять.

Мажоры. Скучно. Подойду.

— Ловко ты ее, — кивнул на ларек тот, что постарше.

— Наглая очень, — ответил я.

— Сергей, — протянул руку старший, стащив перчатку.

— Юра, — пожал я.

— Юра, — с улыбкой представился подросток.

— Везет на мне на тёзок, — улыбнулся я в ответ.

— Марина, — представил девушку старший.

А ведь похожи.

— Родня? — спросил я.

— Сестру выгуливаем, — хохотнул Сергей.

Марина стукнула его варежкой по плечу.

— Ты откуда? — спросил он.

— С Красноярска, типа командировка, — ответил я. — А вы москвичи?

— Москвичи! — важно подтвердил Юрка.

— У нас таких теток нету, — поделился я. — Это вы тут в Москве богато живете.

— Завидуй молча, — фыркнул Сергей.

— Обидно, — призналась Марина.

— Извини, — сдал я назад.

— Да не на тебя, на нее, — указала она на ларек.

— Да черт с ней, — отмахнулся Сергей. — Поехали лучше провинциалу покажем, как в столице катаются.

— Ха! — хохотнул я в небо. — У вас тут снега-то толком нету, откуда вам?

— Ща увидишь! — зарядился мотивацией Юрка.

Мы скатились с горы, поднялись, и во время второго съезда Сергей умудрился упасть, развеселив и меня, и родню.

— Вот она, Москва — понт есть, а толку нету! — подколол его я.

— Куда уж нам против таёжных дикарей, — не обидевшись, парировал он. — А че ты прибедняешься? С «Фишеров» неубедительно.

— Товарищ покататься дал, — честно ответил я. — Старший.

— Интересный товарищ, — заметил Сергей.

— Очень, — улыбнулся я. — К нему с Красноярска и прилетел, типа на испытание. Прошел, теперь отдыхаю.

— Какое испытание? — заинтересовался Юрка.

— Шахматы, — признался я.

— Ха! — фыркнул Сергей. — А фамилия у товарища наверное Ботвинник?

— А ты откуда знаешь? — улыбнулся я шире.

— А вас, шахматистов, послушать, так вы все у Ботвинника в любимчиках ходите, — заявил он.

— Так-то справедливо, — кивнул я. — Хотел бы я повыпендриваться, так бы и сказал. Ладно, че, доверия нету — поеду. Спасибо за компанию, — протянул Сергею руку.

— Сережа, ну ты че, — одернула его Марина. — Пять минут знакомы, а ты уже человека лжецом назвал!

— Да погоди прощаться, — поморщился Сергей и аккуратно отвел мою руку. — Извини — сам понимаешь, Москва, кому попало верить нельзя.

— Да как хошь, — отмахнулся я полез в гору.

Надо оно мне — мажорам доказывать, что не верблюд?

— На обиженных воду возят! — напомнил мне вслед Сергей.

Следом я услышал шлепок варежкой по рукаву и неразборчивое недовольство Марины. Оборачиваться не стал, поднялся наверх. Ларек был открыт, и плачущая тетка-торговка что-то объясняла милиционерам. Им же жаловались на несправедливость жертвы обмана. Стоя в очереди на спуск, я посмотрел как на гору забирается троица мажоров. Марина посмотрела на меня, я кивнул на ларек — иди, показания дай. Она не захотела и отправила вместо себя Сергея. Я съехал с горы и начал подниматься. Навстречу проехали Марина и Юрка. Последний не устоял и кубарем полетел с горы, а я ощутил одиночество. Большая она, Москва, но за пределами кабинетов и квартиры мне в ней делать нечего.

— Э, Сибирь! — пронесся мимо меня Сергей.

Вздохнув, я съехал с середины горы к ним.

— Вернули десятку? — спросил я.

— Вернули, — ответил он. — Щас тетку куда надо упекут.

— Так блинов и не поел, — вздохнул я.

— А идемте туда! — указала Марина на основную площадку праздника. — Там милиция кругом, наверно не обсчитают.

— Жрать охота писец, — признался я.

Девушка слегка смутилась, показав отличное воспитание. Юрка кивнул:

— А я пирогов хочу!

— Поехали, — Сергей развернулся и повел нас вперед. — А какой у тебя разряд, Юр?

Уже лучше, но все равно проверка.

— КМС пока, в Куйбышев скоро полечу, там Мастера возьму, — ответил я. — Ща остановимся, книжку спортсмена покажу — похвастаться, как в Сибири всех победил.

Когда мы подошли к ларькам, я обрадовался, что блинов на горе купить не вышло — здесь блин стоил три стабильные копейки, а чай — столь же стабильные две. Он у меня свой, поэтому я купил пять блинов, получил правильное количество сдачи с пятидесяти копеек и с уловом подошел к севшим прямо на снег мажорам, которые листали мою книжку спортсмена.

— Я тебе на пирожки очередь занял, вон, за рыжим, — указал я Юрке.

— Спасибо! — поблагодарил он. — Марин, денег дай!

Она достала расшитый бисером матерчатый кошелечек и отсыпала брату мелочи.

— Ну ты силен, КМС! — вернул мне книжку Сергей. — Реально всю Сибирь выиграл!

— Сосет соки Москва, — улыбнулся я. — Один мастер спорта в Сибири остался, тоже тезка мой, Шилов Юрий. Под опеку меня взял, сказал, что дома мне делать нечего, вот и привез к Ботвиннику.

Сергей почти был готов поверить:

— А какой он? Ботвинник, в смысле?

— Клевый дед, — улыбнулся я, сел рядом и откусил блин.

Не такой вкусный, как дома, но вполне. Свободной рукой достав из рюкзака термос, я попросил Марину:

— Сверни крышечку, пожалуйста, — и продолжил. — Ботвинник технику новую любит. У него в квартире часы, приемники, телеки, паяльников коллекция такая, что любой радиолюбитель за нее душу продаст. Анекдоты любит.

— Папа так же рассказывал, — заметила Марина, отобрав термос целиком и налив мне чаю.

— О, дети шахматиста? — оживился я. — Спасибо, — взял полную крышечку. — Чай хороший, налетайте, только налить пока не во что.

— Потом в туалет в очереди стоять, — ухмыльнулся Сергей. — Нет, отец у нас не шахматист. Просто Ботвинника видел пару раз.

— У меня батя классный, — облизнув губы, вздохнул я. — Руки золотые. Шофер-передовик. Мне повезло прямо — я же из деревни сам, в пед поступил, на филфак, так мне батя в общагу каждую неделю пожрать возит.

— Повезло, — со смешанными эмоциями на лице ответил Сергей.

— А мама? — спросила Марина.

— Доярка. У нас там коровник большой, в город продукт гонит.

— А кто тебя в деревне так в шахматы играть научил? — спросил Сергей.

— Деды, — улыбнулся я. — Один в шахматы на трофейной доске играть учился, по немецкому учебнику. В сорок втором.

Мажоры, конечно, но мажоры середины СССР — уважение к ветеранам в наличии, поэтому дальнейших вопросов не последовало, а к нам вернулся Юрка с парой пирожков и остатками мелочи.

Покушали, и Юрка указал вглубь праздника:

— Пойдемте посмотрим как на столб залазят!

— Не «залазят», а «залезают», — поправила Марина.

— Залезают, — послушно исправился пацан.

Мы были не против, поэтому, сняв лыжи и взяв их в руки, пошли через тусующийся народ к столбу. Наверху — коробки, сапоги, шапка меховая. Снаряд пытался покорить раздевшийся до трусов мужик — уже одолел половину.

— Силен, — заметил Сергей.

— Мож тож сибиряк, — хохотнул я.

— А может ты попробуешь? — с вызовом повернулся он ко мне. — А то «Сибирь», «Москва», — передразнил.

— Классическая попытка поймать на «слабо», — оценил я. — Но я поймаюсь.

Я занял очередь, мужик к этому моменту успел сорвать в вершины коробку с утюгом, спуститься и с гордой улыбкой похвастаться трофеем перед супругой. Второй участник едва одолел половину и с позором скатился вниз, третий умудрился упасть почти с самой верхушки — хорошо, что под столб нагребли больших сугробов. Отдав лыжи, рюкзак и почти всю верхнюю одежду мажорам, я стрельнул у Марины варежки — маловаты, но налезли — и в них, шерстяных носках и трусах начал восхождение. Столб был ледяной, пузо норовило к нему прилипнуть, но нагрузка грела не хуже шубы. Где-то к середине пути я устал и начал ругать себя за то, что согласился на эту хрень.

Преодолевая финальную треть, я подбодрил себя анекдотом про Чапаева и Петьку — тем, где «ладно, поплыли обратно». До жути хотелось ослабить хватку ноющих рук и ног и вернуться на землю, но «умыть» мажоров хотелось сильнее. Покрепче обхватив ногами столб почти у вершины, я вытянул руку вверх и дернул ближайший приз — сапоги. Веревочка тренькнула, приз полетел вниз. Аккуратно спустившись, я поморщился на расцарапанные живот и грудь. Дурак — разве оно того стоило?

Впрочем, стоило — рожи москвичей были «закачаешься». Приняв заслуженные почести и одевшись, я посмотрел на размер сапог.

— Тридцать семь, — вздохнул. — У мамы — тридцать пятый, у сестры такой же.

У Тани тридцать девятый, но это мажорам знать не надо.

— Мож тебе подойдут? — с улыбкой протянул сапоги Марине.

— А подойдут! — хохотнул Сергей.

— Подойдут, — подтвердил Юрка.

— Да куда мне? — попыталась отказаться она. — Лучше продай или вон, — кивнула в сторону Москвы. — В комиссионку сдай.

— Лень, — признался я. — Я ж не торгаш, я шахматист. Примерь, о прекрасная дама, иначе мой подвиг пропадет даром.

Девушка смутилась, на ее щеках прибавилось красного, и я чертыхнулся про себя — машинально как-то вот это все развел. Пофигу, первый и последний раз видимся.

Марина примерила — сапоги оказались впору. Расцарапанный живот припекал, зеленка в шкафчике квартиры геолога звала через весь город, и я, попрощавшись с мажорами, отправился домой. В итоге-то неплохо прогулялся. Было бы «хорошо», если бы моя теща не была такой сукой.

Эксперимент прошел удачно — Шилов нормальную говядину с рынка от синюшной курицы из гастронома отличить не смог, поэтому мы оба остались довольны обедом. Немного совестно мастера спорта за его же деньги кормить по «эконом-классу», но разве выедать из блюд одно мясо — по-товарищески?

Посмотрев, как Юра спокойно уходит с кухни, даже не подумав о том, чтобы хотя бы тарелку свою в раковину закинуть — вон, руку протяни, я мысленно вклеил ему в руку смартфон. А че, идеально — весь мир умещается в одном предмете.

Шилов убрел в гостиную и судя по скрипу дивана уселся за доску, а мне пока нельзя — сгрузив посуду в раковину, я пошел одеваться. Сегодня — последний день в Москве, и я уже даже не надеюсь узнать что-то о Тане. Железный занавес такой толщины, что куда там капиталистам. Но позвонить — надо, не могу не позвонить.

Время летит со страшной силой — играю с Шиловым, играю с Ботвинником, а дни мелькают один за другим. Апрель на носу, Родина потихоньку начинает готовиться к Первомаю. Идешь по улице и видишь новые флажки на домах и знаешь, что по всем детсадам, школам, другим учебным заведениям, ДК, на заводах, офисах и дома сейчас рисуются транспаранты и плакаты.

Лучше бы междугороднюю связь подтянули, блин — я уже почти пять рублей проговорил. Сберкнижка пока цела, но наличность я потратил почти всю. За Куйбышев платит мой пед — переводом прислали командировочные. Сказали, что стипендию очередную сразу на книжку мне положат — механизм, как оказалось, существует. Почему бы сразу так не сделать, а не мучиться с кассой?

Отделение междугородней связи — что второй дом. Прикормленная конфетами («С 8 марта! Как говорится — лучше поздно, чем никогда!») телефонистка меня узнала, подозвала в обход очереди, я отдал номер и подождал всего десять минут. Коррупция творит чудеса.

— Здрасьте, теть Клав.

— Ой… — она испуганно ойкнула и затихла.

Сердце сжалось — что-то знает.

— Теть Клав, мне нужно знать. Хотя бы затем, чтобы получалось думать о другом. Понимаете?

Вздохнув, вахтерша ответила:

— Понимаю. Сейчас, дай мне секундочку.

Я дал, она набрала воздуха в грудь:

— Ты, главное, не пей, Юрочка.

Подавив желание швырнуть трубку посильнее, я пообещал:

— Не буду, теть Клав.

Давай уже!

— Ты бы сел, — предложила она.

— Теть Клав, я сейчас что-нибудь плохое сделаю и сяду. В тюрьму!

Вахтерша потянула паузу еще. Уверен, из лучших побуждений, но может уже расскажешь⁈

— Долго рассказывать придется, — предупредила она. — Денег хватит?

— Теть Клав, — вздохнул я.

— Все, поняла! — фыркнула она. — Ты у нас лоб здоровенный, не пьющий, поэтому щадить не буду. У Таньки-то твоей оказывается любовник был.

— Что-о-о?!!

— Я сама не поверила! — поспешила заверить тетя Клава. — Не здешний.

Заставив руку ослабить хватку на заскрипевшей трубке, я тихо спросил:

— А какой?

— Так на юге, она на новый год туда с мамашей своей ездила, помнишь?

Я помнил. На три дня. Слишком мало для подозрений. Слишком много для предательства. Но зачем? Все же хорошо было. Может вахтерша все-таки врет? Точнее — не врет, а излагает мне запущенную сукой-тещей легенду. А моя принцесса… А она молчит и не противодействует, значит в целом не против сидеть в метафорической башне. Просто нашла себе кого-то лучше и не набралась смелости открыто меня послать. А теща с большим восторгом протянула дочурке руку помощи — там-то поди не колхозник…

— Юр, ты здесь? Слышишь? Юр? — забеспокоилась вахтерша.

— Помню, теть Клав, — зажмурившись, ответил я.

— Ну вот, она там с ним познакомилась, погуляла и домой уехала. Приехала беременная уже.

А может это от меня?

— Аборт сделала.

А МОЖЕТ ЭТО БЫЛ МОЙ РЕБЕНОК⁈

— Юр? Юрочка? Ты слышишь? — будто через пелену донесся до меня голос из трубки.

Что же ты, принцесса…

— Слышу, теть Клав, — прошептал я.

— Ну и вот, мы про это все не знали. Таня на больничном сидела, сам знаешь, в институт носа не казала. Слухи пошли, что ты ее бросил, а она горем убита, — вахтерша фыркнула. — Ишь, нашли злодея!

А я ни ухом, ни рылом. Не виню — слухи это всего лишь слухи, не хотели меня друзья и тетя Клава расстраивать, от шахмат отвлекать.

— Дальше, теть Клав, — попросил я.

— Дальше… Сейчас… — она собралась с мыслями. — А с неделю назад в институт мужчина с цветами пришел. Видный такой, в шапке меховой. Лет тридцати. Мне Галька — ну, на вахте в институте которая — рассказала: она ему адреса не оставила, он через справочную узнал. Письмо отправил — нет ответа. Позвонил — номер сменили, а нового не говорят. Он сперва домой к ним съездил, его консьержка не пустила, вот в институт и приперся, герой-любовник.

Презрению в голосе вахтерши к «герою» позавидовал бы любой активист, которому показали Нью-Йоркские небоскребы.

— Я — говорит — Таню люблю, жить без нее не могу, вот и приехал. Ой скандал бы-ы-ыл! — протянула вахтерша.

— А че аборт-то? Может это от меня? — спросил я.

— Ну, если ты с ней на юга ездил, значит от тебя, — отрезала тетя Клава. — Срок не сходится.

Ох, не знаю — в эти времена, полагаю, сроки не так хорошо определяют, как мои. Но лучше поверить — и без этого настолько погано, что хоть плачь. Как же так?..

А че ты «как так», Юра? Все, совсем в новую жизнь врос? Не знал разве, что так бывает? Или в крутизну свою поверил? Еще бы — вон какой удалец, самородок-шахматист деревенский! Великолепно объединяет в себе бунт против буржуазной матери и перспективы прожить хорошую, обеспеченную жизнь! Как такого не любить? Как такому верность не хранить?

Курорты эти.

— И че теперь, теть Клав? — уныло спросил я.

Накрывала апатия.

— А чего теперь? Радуйся, что чужой приплод ростить не пришлось! — посуровела она. — Могла бы и смолчать Танька твоя, но повезло тебе — она честная. Сама предала, сама себя от тебя отрезала! Все, ломоть чужой, был и не было. Тебе в шахматы играть надо! Тебя сам Ботвинник под крыло взял! Лешка с молоком приезжает — знаешь, как тобой гордится? Да откуда тебе, молодому?

Это все было понятно, справедливо, логично, но совершенно бесполезно, поэтому я повесил трубку, машинально расплатился и побрел по улице, сунув руки в карманы и поглубже спрятавшись в воротник и шапку. Мир выцвел, растерял звуки, запахи, и сжался до одной, выжигающей все в душе, раскаленной точки в груди.

Что же ты, принцесса?..

В себя я пришел в самолете. Даже не помню, как собирал вещи — точнее, помню, что собирал, но как именно? — как мы покупали билеты (Юра сам бы справился, но сомневаюсь, что даже с разбитым сердцем и на «автопилоте» я бы доверил ему это сделать. К тому же в моем внутреннем кармане документы лежат — и мои, и Шилова, значит и впрямь я.

Гул забивал уши, Юра спокойно дрых, за окном — великолепная картина из освещенных солнцем облаков под нами и с синим небом до самого горизонта. Смотрела ли на это Таня, когда летела на море со своей мамашей, которая когда не надо подобна Церберу, а когда надо — позволила дочурке завести интрижку?

Не надо было мне думать в эту сторону — апатия стремительно вернулась, ледяная когтистая лапа сжала сердце. Задернув занавеску, я отгородился от красоты и принялся жалеть себя с утроенной силой. Что же ты, принцесса? Так красиво у нас все получалось, и дальше бы получилось, но… Но что-то, видимо, было не так, как мне представлялось.

Лететь пришлось с пару часов, но щедрая советская Родина все равно нас покормила — Юра съел котлету, а макароны не тронул. Я отдал ему и свою, потому что кусок в горло не лез. Жест был настолько редким и мощным, что даже до Шилова дошло:

— Что с тобой? Заболел?

— Да нормально, спи, — отмахнулся я.

Поныть можно, но толку? Что он мне такого скажет, чего я сам не знаю?

Шилов пожал плечами и принялся храпеть до самой посадки.

Самолет приземлился, мы пошли на выход. Где я вообще? Какая разница?

— Так, нас встретить должны, — задумался Шилов.

Мне было все равно, поэтому мужика средних лет в спортивном костюме мы искали больше часа. Мужика как-то звали, он что-то спрашивал, я что-то отвечал — вроде бы даже шутил, и, судя по смеху, удачно. Какая-то гостиница, какая-то тетка на ресепшене. Какой-то номер на две кровати, радиоточку и стол. Шилов сразу же достал доску и предложил поиграть. Я согласился, сел напротив, врубил программу и отстраненно наблюдал, как мои руки сами двигают фигуры. Что же ты, принцесса?..

Я думал, что мы прилетели на турнир, но он все никак не начинался. Я вставал по утрам, делал гимнастику, питался, ходил в душ, по магазинам и вообще жил. Зачем телу мозг и душа? Так — скорби множить.

Особенно удивительно было утром первого мая услышать за окном торжественную музыку, не менее торжественные речи и увидеть идущих по улице демонстрантов. Как-то даже не заметил, что весна подходит к концу. Не заметил, но пальто носить перестал на том же автопилоте — потеплело, а ноги сами собой начали переступать через лужи и искать относительно чистые тропки в грязи.

Второго мая Шилову пришла телеграмма, и я вполне искренне, хоть и на автопилоте, поздравил его с рождением дочери. Даже торт откуда-то приволок, отпраздновать. Третьего пришла телеграмма уже мне — от родителей. Желали удачи. Пространно и от всей души, не экономя слов. Приятно. Отправил ответную с обещанием выиграть. И выиграю — не зря же это все затевал. Принцессы приходят и уходят, а работа остается.

Турнир начался четвертого мая. К этому времени, столь же незаметно для себя самого, как раньше, я успел зарегистрироваться и даже обновить записи в сберкнижке — сходил, проверил «баланс»: командировочные, оплата гостиницы и очередная повышенная стипендия пришли как положено.

Какой-то ДК, какие-то откуда-то знающие меня незнакомцы. Новый комплект судей. Лицо одного из соперников — знакое до одури, и почему-то выбивающее из траурной апатии.

— Анатолий Карпов.

— Юрий Сомин.

— На рыбалку? — пошутил он.

— Однофамильцев ловить? — подыграл я.

Смеемся, а на душе по-прежнему погано так, что даже плакать не хочется.

Первая игра — не против Карпова. Включив программу, я выиграл у активно играющего мастера спорта за полтора часа. Шахматный мир тесен, о «новом протеже Ботвинника» уже наслышан, но народ все равно удивился — ожидали меньшего, и списали мою победу на «новичкам везет».

На второй день этот аргумент помогать перестал, потому что второго мастера программа тоже обыграла без шансов. За ним — третьего, после — четвертого. Турнирная таблица выстраивалась, менялась, и после пятой игры приняла относительно стабильную форму: мы с Карповым шли без поражений, чтобы столкнуться в финале. Я ему в голову залезть бы все равно из-за своей апатии не пытался, но Анатолий не дал и шанса, демонстративно стараясь держаться подальше.

Как-то безрадостно все. Зачем меня вообще в эти времена закинуло? Страдать? Хрень какая-то, дали бы уже умереть спокойно, а не опять вот этого вот жрать, спать, работать и терпеть удары судьбы. Думал — второй-то раз соломку подстелю, где надо, и проживу без сожалений и потерь, но люди остаются людьми, и от их автономной воли никуда не денешься. Что же ты, принцесса?..

Машинально срывая с календаря листочки дней, я дожил до пятнадцатого мая. Примерно середина турнира, еще немножко автоматических игр — и домой. А куда «домой»-то? В Красноярск? Там принцесса, и ноги сами собой понесут к ней домой. Просто не возвращаться и остаться в Москве? Вариант — документы мне как протеже Ботвинника оформят любые без моего участия. Но… Костя, девчонки, преподаватели, тетя Клава, Юрины родители, Ксюха с Колькой и даже Витя — все они мне больше не чужие, и как минимум заслуживают нормального прощания. Не знаю, куда занесет меня жизнь дальше, но в ней точно будут шахматы и не будет Красноярска как постоянного места жительства.

Мне бы хоть поругаться с Танькой нормально, но… Но уже не получится — ни злости не осталось, ни обиды, одна лишь высосавшая из мира краски тоска. Жаль, что ее у каждого своей навалом, и за нее не платят. Деньги и успехи не вернут мне принцессы, но я хотя бы смогу горевать между чемпионатами в свое удовольствие, без нужды о хлебе насущном.

Сегодняшний матч — в ДК недалеко от гостиницы. Удобно — всего десять минут ногами по теплому асфальту пройти, пряча глаза от неуместно-яркого и теплого солнышка. Внутри ДК я почти выдохнул от почти облегчения — биение жизни такого огромного и такого безразличного к одному маленькому мне мира здесь почти не чувствуется. Поговорив с регистратором, я получил направление и добрался до сцены. Большой, потому что здесь она единственная. Немножко зрителей есть — день рабочий, но не весь СССР работает строго 5/2, потому что иначе каждые выходные превращались бы в коллапс.

Поздоровавшись с пришедшим раньше меня соперником — тридцатисемилетний мастер, пятый год безработный тунеядец, и я ему немного от этого завидую — я сверился с результатами жеребьевки на информационном стенде и сел играть черными. Ну как «играть» — двигать руками согласно программе и ждать победы, которая позволит мне уйти домой и лечь на диван, разглядывая трещинки в известке на потолке. Сорок девять вчера насчитал, может за ночь новая образовалась?

Фигуры двигались, часы тикали, соперник — мрачнел, а я побулькивал в своем личном болоте уныния и ждал, пока игра закончится. Где-то в разгар миттельшпиля я размял шею. Взгляд упал на зрителей в зале, и во втором ряду я заметил пару знакомых лиц — парень чуть за двадцать и девушка-ровесница. Те самые, из Москвы. Мажоры. Зачем они здесь? Проверить, не врал ли я тогда? Странные они, дети элитариев — могут в разгар рабочей недели сорваться в Куйбышев на чемпионат по шахматам. О, девушка машет. Как ее там? Марина?

Помахав ей в ответ, я отметил румянец на ее щеках. Ярко.

— Ну ты силен, сибиряк! — похвалил Сергей, когда я подошел к ним с Мариной после игры.

На таблицу кивает. Я там благодаря скорости над Карповым, то есть — на первом месте.

— Неплохо разыгрался, — согласился я. — А вы тут как?

Марина спрятала глаза — кажется, понимаю — а Сергей ответил:

— Да че там, у меня — отпуск, а Маринка на автоматы идет. Делать нечего, решили на пару дней слетать в славный город Куйбышев, чемпионат посмотреть.

— Это правильно, — сделал я вид, что поверил. — Надо расширять кругозор, — и почему бы и нет? — Я, если честно, здесь кроме шахмат ниче не видел, пойдемте погуляем?

— Это по-нашему! — хлопнул в ладоши Сергей. — Идем. Я в шахматах, если честно, слабо понимаю.

— Это нормально, — по пути к выходу пожал я плечами. — Владимир Ильич как-то сказал, что «Шахматы — слишком наука для игры и слишком игра для науки». Полагаю, с такой головой до гроссмейстера он бы дорос, но у него проблемы поважнее шахмат были.

Марину плохонькая шутка рассмешила хорошо, Сергей — пофыркал.

Мы вышли на крыльцо.

— А день-то какой хороший! — потянулся я, впервые за долгое время ощутив тепло солнечных лучей на лице, запах расцветших деревьев и легкую нотку неизбежного в городах выхлопа.

— Погожий, — согласилась Марина. — А когда у вас финал?

Вопрос простой, но девушке дался непросто — вон, ушки порозовели.

— Через три дня. С Карповым буду играть. Смешно — у нас обоих фамилии рыбные.

Под звонкий Маринин смех и фырканье Сергея мы миновали площадь ДК и подошли к остановке.

— Чем же может порадовать странников славный город Куйбышев? — спросил я.

— Я думал, ты уже куда-то нацелился, — улыбнулся Сергей.

— А я думал, что вы, как сознательные туристы, хотя бы достопримечательности наметили, — парировал я.

Посмеялись, но проблемы это не решило. Первым импульсом было пойти на Волгу, погулять по набережной — по карте на остановке видно, что она рядом, но реки для меня пока слишком сильно пахнут Таней. Эх, что же ты, принцесса?

Мир снова начал меркнуть, апатия возвращалась. Принцессы. Уже вторая на мою голову свалилась. Сама в руки идет, да еще и брата для прикрытия с собой взяла. Как-то странно все это. Странно, но логично — понравился деревенский рубаха-парень. И та же фигня, полагаю — паренек деревенский, но одновременно перспективный.

Посмотрев в отражающие солнечный свет глаза Марины, я усилием воли отогнал лишнее. К черту — мне что, не жить теперь? Симпатичная девчонка из хорошей семьи, вон до куда слетать ради меня не поленилась. Будь, что будет.

К остановке подошел мужик средних лет, усатый и в теплой рубахе с закатанными рукавами. Сергей проявил инициативу:

— Здравствуйте, товарищ. Вы местный?

Окинув нас взглядом, мужик солидно ответил:

— Здорова, молодежь. Туристы?

— Туристы, — улыбнулся Сергей. — Хотим красоты Куйбышева посмотреть.

— Это правильно! — оживился мужик. — Я в Куйбышеве родился и вырос, каждый двор знаю. И меня все знают — любого про Фильку с четвертого комбината спросите, вам расскажут.

— Спросим, — пообещал Сергей.

— А зачем? — нахмурился мужик. — Вы что, мне не верите?

— Так вы же сами сказали — «спросите», — влез я.

— И что? — пожал он плечами. — Я специально сказал «спросите», чтобы вы поняли, что я говорю правду. Тьфу, — сплюнул на асфальт. — Все вы там в своей Москве тупые.

— Так, уходим, — решил я. — Спасибо, товарищ, — поблагодарил мужика.

Мы перешли дорогу — Марина удивленно оглядывалась.

— Странный какой, — заметил Сергей.

— Мож у него жена к москвичу ушла, — предположил я.

— Или весеннее обострение, — предположил он. — Нужно еще попробовать.

— Попробуем пенсионерок, они обычно в курсе.

Первая пенсионерка послала нас подальше, вторая долго жаловалась на свою пожилую подругу, пока мы не ушли. Повезло на третьей:

— В такую погоду лучше всего набережная или Загородный парк. Еще у нас есть площадь имени Куйбышева и площадь Чапаева. На ней же — драмтеатр Горького, — подумав, она добавила. — Билеты доставать замучаешься.

К остановке подъехал автобус номер три, мужик уехал, и мы вернулись ждать следующий.

— Ну че, Чапаев? — предложил Сергей.

— Годится, — согласился я. — Марин? — посмотрел на девушку.

Моментально порозовев, она отвела глаза и кивнула.

Прогулка получилась замечательной — мы посмотрели площадь с памятником и театром, посидели в скверике неподалеку с купленными в ларьке рядом пирожками, дошли пешком до площади Куйбышева и конечно все это время общались.

— Говорил, в отпуске? А где работаешь, если не секрет? — спросил я Сергея.

— Не секрет, — улыбнулся он, но не ответил. — Не о чем рассказывать, в конторе сижу, бумажки перебираю.

Ух, подозрительно! Либо и впрямь «ничего особенного» или вообще комплексы от недостойной сыночки из элитной семьи карьеры, либо — «контора» имеется ввиду та самая. Или милиция. Или армия — в нашей стране традиционно огромное количество силовиков, и почти все они не шибко любят рассказывать малознакомым людям о работе.

Решив больше не тратить на Сергея силы — а зачем он мне такой недоверчивый и подозрительный? — я целиком переключился на Марину. Девушка на вопросы отвечала охотно и подробно.

— В МГУ, на журфаке учусь. Может про финал очерк напишу, вдруг возьмут где, — улыбнулась девушка.

— Это правильно, — одобрил я. — Про меня не забудь написать, что я — «сибирский самородок» и «феномен шахматного мира».

— Людям нравится, когда «феномен», — согласился Сергей.

— И скромные нравятся! — рассмеялась Марина.

— Скоро вместе в МГУ учиться будем, — поведал я. — Меня все, из Красноярска в Москву переводят, для удобства.

— Ботвинник?

— Ботвинник, — кивнул я. — Грустно немного — от родителей далеко, с ребятами подружиться успел, — вздохнул. — Но делать нечего, в Красноярске перспектив для меня меньше.

— Кто по-настоящему тебя ценит — тот поймет, — посерьезнев, поддержала Марина. — А кто не поймет… — пожала плечами. — С теми жизнь бы все равно развела. Не переездом, так другим чем.

— Спасибо, — улыбнулся я. — Ты права, лишние так и так отсеются.

Посидев в сквере, мы все-таки сходили на набережную. Прошлись, покормили уток, поговорили еще. Мы с Сергеем время от времени косились на горизонт, где копились обещающие дождь тучи. Примерно прикинув подлётное, я решил закругляться, отметив, что делать этого не хочется — неплохо время проводим.

— Безумно жаль расставаться, но до завтра нужно немного потренироваться, — прикрылся я уважительной причиной.

— До завтра, — протянул руку Сергей.

— Мы придем за тебя поболеть, — улыбнулась Марина.

Дождик зарядил с вечера и продолжил лить весь день. Зонтика у меня не было, поэтому я с благословления Шилова (вчера вечером не забыл его покормить, потому что мастер сам не догадался) вызвал такси за его счет и с комфортом приехал на турнир. Водитель оказался любителем, поэтому «феномену» в своей машине радовался, задавал интересные шахматные вопросы, а напоследок дал мне номер телефона — «не на смене буду — на своей довезу куда надо в лучшем виде. Дешевле будет, чем по счетчику» и пожелал победы.

В отличном настроение пробежавшись до входа, я добрался до зала и первым делом направился ко второму ряду — «мажоры» уже на месте. Такие себе «мажоры», если честно — не зажравшиеся, не чванливые, а то, что Сергей время от времени меня завуалированно «прощупывает», можно списать не на недоверие к колхознику, а на беспокойство за неожиданно влюбившуюся сестренку.

— Утро! — поздоровался я.

— Удачи! — пожелали они, и я пошел искать свой стол.

Игра заняла меньше часа — поняв, что не вывозит, соперник сдался где-то в середине миттельшпиля. Не красуйся мое имя на первой строчке таблицы, скорее всего еще бы потрепыхался, а так не увидел смысла и пожелал мне удачи в финале.

— Быстро, — оценил Сергей, когда я подошел к ним.

— Это вы в Москве долго запрягаете, чтобы быстро ехать, а мы в Сибири с места в карьер предпочитаем, — отшутился я. — На улице беда, мож ко мне или к вам? Пожрать че-нибудь сварим, чаю попьем.

— К тебе, — решил Сергей.

— Интересно с твоим учителем познакомиться, — добавила Марина.

Чуть не рассмеявшись этому заявлению, я повел «мажоров» на выход.

— Ты случайно за ночь машиной не обзавелся? — спросил я Сергея.

— Пытался, но… — он изобразил скорбный вздох.

— Надо стараться лучше, — заявил я ему.

— Я буду, — скромно шаркнул он ногой.

Посмеялись.

— Давайте придумаем план, — предложил я.

— Давайте, — согласилась Марина.

— Давайте, — кивнул Сергей.

Немного посовещавшись, мы решили, что я плачу за такси (на самом деле Шилов, но мы же с ним почти семья) до ближайшего к моей гостинице рынка, а «мажоры» платят за продукты. Я в изрядном плюсе!

Долго бродить по рынку мешал дождь, поэтому мы быстро нашли курицу, нужные приправы, картошки на гарнир и широким шагом переступая лужи добрались до гостиницы. Успешно убедив тетеньку на ресепшене в том, что распивать вредное и шуметь мы не собираемся, мы поднялись в номер. Двери в СССР запирают редко, но я от этой дурной привычки так и не избавился, поэтому открыл дверь своим ключом.

— Юрий! — раздался полный гнева голос мастера спорта. — Я звонил Гордееву, — он появился в прихожей, одетый в халат и мягкие тапочки. — Он рассказал мне о том, что случилось! Почему ты ничего не сказал мне?

Если до Шилова дошло, значит минимум вся Сибирь уже в курсе. Деревня, блин. И поднимать эту тему сейчас прямо не в тему.

— Да че там, было и было, играть не мешает, — выкатил я главный аргумент и попытался переключить внимание. — Знакомьтесь, товарищи — это Шилов Юрий Степанович, главный в Сибири мастер спорта и мой наставник. Юра, это мои друзья — Сергей и Марина.

— Какие друзья? — не захотел поиграть в гостеприимство Юра. — Какие могут быть друзья, когда эта подлая гадина тебя предала⁈

Всё, теперь придется рассказать хоть что-то — Марина от «предавшей гадюки» прямо в лице изменилась. Сергей, конечно, это заметил, но в первую очередь попытался свалить:

— Ладно, у вас тут спортивные разборки, давай мы лучше в другой раз придем.

Загородив собой проход, я воззвал к мастеру:

— Юра, у нас гости!

Лидия успела вбить в супруга некоторые рефлексы, поэтому он пожевал губами, подумал и буркнул:

— Точно, гости. Извините, товарищи, за ученика переживаю, — протянул руку Сергею. — Юрий.

— Сергей, — представился тот.

— Марина, — ответила кивком на кивок девушка. — А что у вас случилось?

— О, у нас случи-и-илось, — неприязненно протянул Шилов. — Проходите, — махнул рукой и пошел в гостиную, на ходу рассказывая. — У Юры была большая и светлая любовь с одной мымрой. Она оказалась образцом женского коварства! Пока Юра готовился к турнирам и учился, она со своей мамашей поехала на курорт. Новый год отметить, как это сейчас называют, — добавил в голос сарказма.

Я тем временем морщился и выдавал гостям тапочки.

— Там она, как это у непорядочных женщин принято, загуляла вместе со своей мамашей. Загуляла, залезла в постель к какому-то «герою-любовнику», и естественно вернулась беременной!

Марина охнула, Сергей покачал головой — плохо со всех сторон, как ни крути.

— Много дней я голову ломал, отчего это мой ученик как в воду опущенный ходит. Обидно, Юра! — выглянув, укоризненно приложил меня Шилов. — Неужели ты мне не доверяешь?

— Доверяю, — честно ответил я. — Просто не хотел проблемами своими грузить — смысл? Играть-то не мешает.

— Это ты думаешь, что «не мешает», — не согласился Юра. — А на самом деле — очень даже мешает! Пропадаешь где-то целыми днями, друзей непонятных приводишь…

— Че это «непонятных»? — парировал я. — Не обижай хороших людей. Мы в Москве познакомились, на Воробьевых горах.

— И об этом я тоже узнаю только сейчас, в Куйбышеве! — всплеснул руками Шилов. — Почему держал это в себе, как будто я — посторонний? Я твой тренер. Я твой учитель. Я тот, кто готовит тебя к чемпионату РСФСР, а ты молчишь, словно это какая-то мелочь. Это недопустимо. Недопустимо с точки зрения логики, дисциплины и элементарного доверия.

— Может мы пойдем все-таки? — предпринял вторую попытку свалить Сергей.

— Извините за это, щас кончится, — не дал им уйти я.

Марина, впрочем, и не стремилась — стояла в тапочках, ждала когда мы пойдем вглубь номера. Туда я гостей и повел, пока Шилов продолжал ругаться:

— Юра, ты — один из талантливейших шахматистов, которых я когда-либо встречал. У тебя ясная голова и, самое главное, присутствует дисциплина. А эта… — он подобрал слово. — Особь женского пола чуть не сломала вам нервную систему перед важнейшим чемпионатом! Она не только лгала, манипулируя общественным мнением, но и пыталась прикрыть свою моральную гнилость вашим именем…

— А она пыталась? — спросил я.

— Это неважно! — отрезал Шилов. — Я в бешенстве, Юра! Не от того, что она обманула вас — с такими, как она, иначе и быть не могло. Я зол, что вы не рассказали мне. Вы были обязаны прийти и выложить мне всё как на доске. Я бы помог тебе разобраться в этой грязи холодно и системно, а не оставлял вариться в собственном соку!

Я подошел, положил ему руку на плечо и посмотрел в глаза:

— Прости, Юр. Больше не повторится. Первое место в таблице, в финале Карпова разделаю. А сейчас у нас гости. Мои друзья.

Вздохнув с видом «ну что с тобой сделаешь», Шилов посмотрел на гостей за моей спиной:

— Простите за эту некрасивую сцену, товарищи. Хотите в шахматы поиграть?

— Мы курицу по секретному фамильному рецепту делать, — указал я.

— С удовольствием помогу, — заявил переключившийся в гостеприимного хозяина Шилов.

Кухни в номере, конечно, нет, но кастрюльки нашлись — три штуки, комплект, для Юриной мамы подарок. Готовить пойдем на кухню служебную, при гостиничной столовке. По крайней мере попробуем — почему бы не пустить за хороший например коньяк? Он у нас без дела стоит, изначально через меня дарил Шилову один из участников турнира, но мы — непьющие. Курицу разделывать я ему не доверил — подрядил Серегу. Марина чистила лук с чесноком, а я готовил маринад с условным названием «Советский KFC» из приправ и имевшегося в холодильнике кефира. Для грудки — один вид, для крыльев — острый, для ножек — острый, но помягче. Закончив, мы замариновали ингредиенты.

— Хотя бы часик пусть постоит, — заявил я.

Помыв руки и оставшуюся без дела посуду, мы пошли в гостиную.

— А как та девушка, о которой вы рассказывали, прикрылась Юрой? — набравшись смелости, спросила Шилова Марина.

— Многозначительным, хитрым молчанием! — заявил тот, усевшись на диван перед табуреткой с шахматной доской. — Она же как вернулась на больничный села, ни слуху, ни духу. Потом все про аборт узнали. Та стерва — молчок, в институт носа не казала, и все решили, что ребенок был от Юры — мол, охмурил бедную девочку, ребенка заделал, и бросил. Ох поливали его… — Шилов вздохнул.

А я ни ухом, ни рылом. Спасибо, что не сказал, Костя — мне и без этого худо было.

— А потом ее герой-любовник в институт с цветами приперся. Так все и узнали об истинной природе этой вертихвостки.

На «ребенка заделал» Марина походу представила процесс и залилась краской. Остальной рассказ слушала с интересом и косилась на меня. Сочувственно косилась.

— Да уж, история, — вздохнул Сергей.

— Вот почему когда на лыжах катались ты такой хмурый был, — заметила Марина.

— Да че там, было и было, — поморщившись, отмахнулся я. — Жизнь идет, чемпионат выигрывается, скоро в Москву переезжать. Все хорошо.

Судя по лицу Марины, мой ответ гордого страдальца с разбитым сердцем и железной волей ей понравился.

— Сергей, давайте сыграем, — пригласил Шилов. — Какой у вас уровень?

— Нижне-любительский, — ответил тот и подвинул к табурету кресло.

— Первый раз я вас щадить не стану, — заявил Юра. — И, извините, не помню вашей фамилии.

Я, кстати, тоже.

— Лапины мы, — ответил он, опустившись в кресло. — Не щадите, мне очень интересно узнать, сколько я смогу продержаться против мастера.

Ответ мы получили через пять ходов.

— Мат.

— Да нам только курицу пожарить, — пытался я убедить повариху Василису Андреевну и завхоза Виталия Семеновича. — Меньше часа. Все за собой помоем — ну кто виноват, что кухня только служебная?

— Курица — курицей, а технологии-то поди соблюдать не умеете, — парировала Василиса Андреевна. — Духовку сломаете, а я — отвечай. Нет уж.

— В самом деле, товарищи, — поддержал ее завхоз. — Будь кухня нашей, мы бы с радостью вас пустили, но не положено же. Вы как приехали, так и уедете, а нам здесь жить и работать.

— Так тем более, — отчасти логично заявил я. — Кухня — это средство производства, а средства производства в нашей стране принадлежат народу!

Завхоз и повариха посмотрели на меня как на умалишенного. Даже неловко как-то.

— Материальное оснащение кухни, безусловно, призвано служить народу, — ответил Виталий Семенович. — Но согласно установленным законам! Пустить вас — значит напрямую их нарушить. Мы не можем на это пойти, товарищи. Забирайте курицу и уходите, не мешайте людям работать.

— Да ладно вам, товарищи, — не сдался я. — Мы тихонько, никому не помешаем. Рецепт удивительный, попробуете сами. Если понравится — я вам его запишу во всех тонкостях, и чтобы «Курицу по-Куйбышевски» попробовать со всего Союза люди к вам полетят.

— А оно нам надо? — фыркнул завхоз.

Поварихе было профессионально интересно — я видел это по появившимся сомнениям на ее лице, но завхозу она перечить не будет.

— Виталий Семенович, очень надо, — приложил я руку к груди и принялся врать. — Девушка понравилась очень, стараюсь ухаживать интересно, жениться хочу.

— Курицей ухаживаешь? — фыркнула повариха.

— Всем! — заявил я. — Показываю, какая я многогранная личность. С утра — в турнире по шахматам победил, а теперь вот туда, куда кого попало не пускают пытаюсь с вашего позволения попасть.

— Точно, ты ж шахматист, — догадалась повариха.

— Шахматист постарше был, не? — уточнил у нее завхоз.

— Да они вдвоем живут. Тренер — постарше, а это — ученик, — объяснила она.

Подумав, завхоз отмахнулся:

— Это ничего не меняет. Любовь бывает у всех, а шахматы — не гарантия сохранности оборудования.

— А давайте мы вам залог оставим, — предложил я. — Под расписку — если чего сломаем…

— Нет уж, взяток мы не берем! — гордо отверг завхоз.

— Печально, — вздохнул я. — Нам коньяк подарили, отличный, а мы — не пьющие. Я его хотел вам подарить, за помощь с завоеванием сердца любимой женщины, но… — я развел руками. — Может самим выпить? Вы как думаете, Василиса Андреевна? Мне брат двоюродный говорил, что по пьяному делу любовь спорится.

Уж если что советские женщины массово не любят, так это алкоголизм:

— Тю-ю, какая на пьяную голову любовь? Так, связи порочные! — она повернулась к завхозу. — Семеныч, давай поможем. Сама присмотрю, так и быть.

Коньяк завхозу хотелось — вон, аж кадык дергается.

— Так уж и быть, — вздохнул он. — Поможем вам. И с любовью, и с коньяком. Под вашу ответственность, Василиса Андреевна, — заявил он. — Идемте, — махнул мне рукой. — Посмотрю на ваших друзей и даму, а заодно и бутылку заберу, чтобы не искушала.

Мы с «благодетелем» сходили до номера, я отдал ему коньяк, представил «мажорам» и Шилову как «спасителя нашего пира», и Семеныч ушел в недра служебных помещений.

— Ну все, кухня для нас открыта, — потер я руки.

— Вы с Мариной идите, а мы еще поиграем, — помахал рукой Сергей.

Какая там «игра» с такой разницей в навыках? Но понимаю и даже не против. Вооружившись кастрюльками, мы с Мариной пошли на кухню. Василиса Андреевна к нашему приходу успела приготовить халаты и шапочки, потому что «порядок быть должен».

— С рынка курочка? — спросила она нас по пути к свободному закутку кухни. — По чем брали?

Я ответил, повариха поморщилась:

— Три шкуры дерут, сволочи. И деваться некуда — в городе мяса-то нету.

Что-то где-то засбоило, и в магазинах Куйбышева в самом деле не найти мяса. Только на рынках, только с переплатой. Но я бы на месте Василисы Андреевны не колхозников ругал, а специфическую экономическую модель, которая физически не умеет быстро затыкать образовавшиеся дыры. Ничего, не Москва же, и даже не «витрина» прибалтийская — обычные советские люди из провинции уж как-нибудь потерпят.

— Фигово, да, — согласился я без конкретики. — Ниче, разберутся.

— Они-то разберутся, — фыркнула повариха. — Вон плита, вон духовка. Умеешь?

Посмотрев на ручки регулировки температуры, я кивнул:

— Умею. Спасибо. Обязательно позовем вас попробовать и если понравится, поделимся рецептом.

— Угу, — она махнула нам рукой и пошла заниматься своими делами. Неподалеку — краем глаза приглядывает, как и обещала.

Мы с Мариной взялись за дело, и девушка спросила:

— Юрий Степанович правду рассказал?

— Думаю, он рассказал то, что считает правдой, — ответил я. — И услышал ее от человека, который тоже считал правдой. Еще я знаю версию, которую рассказала мне вахтерша из нашей общаги. Тетя Клава. Она хорошая, и я точно знаю, что она мне не врала. Детали и последовательность событий немного разная, но суть — одна: моя первая любовь приказала долго жить, — с грустной улыбкой развел испачканными соусом руками. — Пострадал — и хватит, надо дальше жить, в шахматы играть, а главное — веры в людей не терять.

— Сережка говорит, что людям верить нельзя, — заметила Марина.

— Он че, в органах работает? — спросил я.

Мутный он какой-то, очень наблюдательный, вопросы умеет с двойным дном задавать и неплохо втираться к людям в доверие. Я-то тоже не промах, но я-то вторую жизнь живу.

Замявшись, девушка отвела глаза:

— Нет, он не из милиции.

Не врет, но «органов» разных много есть. Но мне-то че?

— А похож, — заметил я. — Милиционерам по должности никому верить нельзя. По идее — на работе, но с работы домой хочешь — не хочешь, а что-то да принесешь. Называется «профессиональная деформация». Но это так, к слову. Серега у тебя хороший.

— Очень хороший, — улыбнулась Марина. — Я когда маленькая была, мы с ним гулять пошли. Сережке тогда лет двенадцать было. На нас стая собак набросилась. Он меня тогда собой закрыл, с собаками дрался, пока прохожие не помогли. В больнице потом лежал, ему уколы ставили. До сих пор на руках и ногах шрамы, — она вздохнула.

— Плох тот брат, кто за сестру не заступился, и плоха та сестра, кто ему за это не благодарна, — глубокомысленно заметил я. — Так что вы оба хорошие. Удивительный мир у нас все-таки. Я как-то даже не думал, что так закрутится все — просто в сквере с мужиками-любителями поиграл, понял, что получается и пошел в кружок записываться. Потом как-то раз-раз, уже в Москве, у самого Ботвинника. В Красноярске — беда, а мне Ботвинник лыжи сунул, сказал на Воробьевых покататься. Я не хотел, но дома сидеть невыносимо было. Поехал, а там, оказывается, Масленица и вы. Теперь вот — на кухне служебной партизаним.

Марина улыбнулась:

— Интересно! И я тогда за сапоги тебе спасибо сказать не успела.

— Сказала на самом деле, — улыбнулся я в ответ. — Когда в них в Куйбышев прилетела.

Курица — штука вкусная, но увы, запчастей у нее ограниченное количество. Зажилив крылышки и ножки, я угостил Василису Андреевну куском белого мяса в панировке.

Повариха жевала с хрустом и закрыв глаза от удовольствия:

— Ну шахматист, ну удивил! Ну-ка давай сюда рецепт, пока не сбёг!

Я продиктовал. Количество задействованных специй поварихе не понравилось — многовато, но…

— Такая вкуснотища и не такой мороки стоит! Сейчас с мясом наладится, и подам заявку, будет у нас «курица по-Куйбышевски». Если еще чего готовить соберетесь — милости просим, — гостеприимно заявила она и бережно убрала блокнотик с рецептом в карман. — Только помыть за собой не забудьте, — ушла.

Мы убрали за собой, потому что это — правильно, и вернулись в номер со вкуснятиной. Вдохнув запах, Сергей выдохнул:

— Я проиграл свою порцию.

— Сережа, ты что? — охнула Марина. — Ты же никогда… — споткнувшись об улыбку брата, треснула его по плечу. — Тьфу, дурак!

— Да ладно, че ты, — хохотнул он.

Одно крылышко досталось Шилову, который любит острое. Второе мы с Сергеем поделили пополам. Великолепно, но как же мало! Одна ножка — Марине, в компенсацию за отсутствие крыла, и неважно, что девушка сама отказалась, потому что острое не любит. Ну а все остальное — поровну.

— Повезло с учеником, — заметил Шилов. — Скрытный, но как же, собака, кулинарно одарен!

— Интересный у тебя учитель, — аккуратно высказался Сергей, когда я провожал гостей до остановки.

Теплый летний вечер наполнял воздух цветущей сиренью, порывы резкого ветра бросали в лицо пыль.

— Очень интересный, — ответил я. — Настоящий шахматист — ни больше, не меньше. И друг прекрасный, — вздохнул. — Он же от всей души на меня обиделся. Принял за недоверие. А доверие — это самое важное. Он мне верит как самому себе.

Сложив руки за спиной, Марина шла, повернувшись ко мне и слушая.

— Я к Юре отношусь так же, — продолжил я. — И плохо, что я не хотел грузить его своими проблемами. Он бы ничего не смог сделать, но мне, возможно, стало бы легче просто оттого, что рядом есть друг, который выслушает и посочувствует. Сложно людям всей душой доверять, — признался я. — Но я все равно пытаюсь.

На лице Марины было сочувствие, Сергей — молчал.

— Короче, — махнув рукой, я улыбнулся. — Рад, что вы приехали.

Марина покраснела и отвела взгляд, Сергей широко улыбнулся и ткнул меня кулаком в плечо:

— Да ладно, че там. Ради такой курицы и во Владивосток на поезде тащиться не жалко.

На остановке мы попрощались — я пожал руку Сереге, обменялся улыбками и кивками с Мариной — и пошел домой.

Чемпионат продолжался, я выигрывал — появилось желание проверить себя, и я пару раз победил честно, а один — почти честно, подсмотрев всего один ход в миттельшпиле. Прогресс идет своим чередом, и приступ апатии ему не помешал.

Вдень финала зрительный зал был полон. Москвичам пришлось довольствоваться четвертым рядом — первые заняли Куйбышевские и спортивно-шахматные функционеры. Соперник — Анатолий Карпов. Тоже идет без поражений, но я трачу на партии меньше времени, поэтому первый. Анатолий — спокоен, собран. Я — улыбаюсь, потому что даже не думал, что меньше чем за год карьеры окажусь вот здесь.

Жеребьевка выдала мне черных. Мы расселись за стол, и судья скомандовал начинать. Минут за пятнадцать мы разыграли стандартный дебют и перешли в миттельшпиль. Программу я пока не трогал, проверяя насколько уверенно могу держаться простив шахматиста такого уровня. Анатолий еще не на пике формы, но силен — чудовищно, и я чувствовал, как потихоньку вязну и начинаю тонуть в уготовленном мне Карповом болоте. Совесть просила смириться и проиграть, но я уже зашел слишком далеко. За меня впрягся Ботвинник, на меня смотрит Марина, и я не знаю, когда мне в случае проигрыша выпадет новый шанс на экспресс-рейс социального лифта. Мастера-то за этот турнир получу, но… Но уже как-то не хватает, хочется идти выше и дальше.

И Марина смотрит.

«Ты себе еще все выиграешь, Толь. Прости, ладно»? — мысленно обратился я к сопернику и включил программу. Доска окрасилась линиями вероятных ходов, и я понял, что если бы включил программу в эндшпиле, она могла бы уже и не помочь — Карпов загнал меня сильнее, чем я сам предполагал.

Взявшись за дело, мы с программой за час выбрались из жопы, а за полтора следующих перевели партию в эндшпиль на своих условиях. Карпов все еще спокоен и собран, пытается вернуть инициативу, долго думает между ходами и выбирает самые для себя оптимальные, но он — человек, а я — жулик. Не горжусь, но и голову пеплом посыпать не буду — зачем-то же дана программа? А раз «дана», значит нужно пользоваться.

— Сдаюсь, — пожал плечами Анатолий через четыре часа сорок три минуты с начала партии.

Пожали руки.

— Новичкам везет, — улыбнулся он.

— До невероятия, — согласился я. — Спасибо за игру. Прямо ощутил уровень.

— Удачи тебе, — пожелал он.

— И тебе.

Дальше — фиксация результатов, оглашение, аплодисменты и церемония награждения грамотами и книжками. Мне — лучше: не книжка, а подписка на журнал «Шахматы» на три года. Старая, до конца этого года, не сгорит, поэтому журналом я надолго обеспечен.

Ну и маленькое интервью напоследок:

— Это мой первый турнир такого уровня. Волновался очень. И не зря волновался — без волнения не сыграл бы настолько хорошо. Признаюсь — полная неожиданность. Благодарю своего тренера, Шилова Юрия Степановича, за плотную подготовку к турниру. Благодарю Красноярский педагогический институт за доверие и очень рад, что не подвел его. Мам, пап, Ксюша, Колька — привет вам! Ужасно соскучился!

Из ДК я выходил в компании Марины и Сергея. Они поздравляли меня с победой, я улыбался и кивал. Вокруг шумел теплый летний вечер, но чем-то он от предыдущих отличался. На середине пути до гостиницы я понял.

— А че так милиции везде много?

Милиционеры имелись на каждом перекрестке и в каждом скверике, улицы патрулировали озирающиеся дружинники, наряды ГАИ останавливали машины и проверяли документы.

— План «перехват» может? — предположил Сергей. — Так бывает, когда кто-то че-то украл и пытается сбежать из города.

— А может это из-за вчерашнего? — испытующе посмотрела на него Марина.

— А че вчера было? — влез я.

— Случайность, — отмахнулся Сергей.

— Расскажи, — не отстал я.

— Расскажи! — попросила Марина.

— Вчера из столовки возвращались, а мимо какой-то мужик странный прошел. Жара, а он — в куртке, и видно, что прет под ней что-то тяжелое. Ну я милиционера позвал, он мужика задержал, проверил, а под курткой топор. Задержал, не знаю, что дальше было, — без энтузиазма рассказал Сергей.

— Бандита поймал? — догадался я.

— Нет уж, Сережа, так не пойдет! — надулась Марина. — Или рассказывай, как было на самом деле, или я расскажу!

Сергей поморщился:

— Так я «как на самом деле» и рассказываю!

— Ага, конечно, — фыркнула она. — Дозовешься местных милиционеров, как же! Сережка тому, с топором, крикнул — «Стоять!», а тот — раз, и убегать начал. Прямо мимо милиционера, тот только затылок почесать и успел. Сережка — за мужиком, а я стою и не понимаю, в чем дело. Гляжу — брат мужика догнал и на землю повалил. Орет — «Милиция!». Милиционер подошел, и знаешь, что первым делом сделал?

— Что? — послушно спросил я.

— Сережку за шиворот с мужика стащил, а тот — поднялся и дальше бежать! Хорошо, что люди внимание обратили, задержали и топор отобрали! Серегу в отделении до ночи держали, разбирались. Я себе места не находила, чуть папе не позв…

— Марин, — одернул Серега.

Девушка замолчала. Непростой папа у вас, да, я понял. Но мне-то че?

— А я бы позвонил, — признался я. — Родители из отделения выручить, конечно, не смогут, но хотя бы будут знать, где ты и за что, — повернулся к Марине. — Дома потом меньше попадет.

Она рассмеялась:

— Сережке не попадет — он преступника поймал, — посерьезнела, оглянулась и реально напуганным шепотом добавила. — Убийцу!

— Нихера себе! — удивился я. — Серьезно? Вот так, по Куйбышеву ходил, с топором?

— Страшно очень, — призналась Марина. — Мимо пройдешь — не заметишь.

— Убить много ума не надо, — буркнул Сергей. — И даже хотеть убить не надо. Напились, один другого топором раз — и все, точка невозврата пройдена.

— У нас в деревне, — решил поделиться услышанной от Ксюшки историей. — Тетя Надя была. Хорошая женщина, тихая. Ее муж бил. Год бил, второй, пятый… А на седьмой она взяла и его спящего зарубила. Сидит теперь.

— Ужас какой! — ахнула Марина.

— А по зиме дядь Толя кирпичом дядю Гришу приголубил. Как Серега и говорил — без умысла, от чистой пьяной одури. Хорошо, что у дядь Гриши башка чугунная — через неделю уже опять вместе бухали.

— И много в деревнях такого? — спросила Марина.

Сергей посмотрел на меня. Да понял, не пугаю.

— Да нет, редкость. Просто людей живет мало, поэтому когда что-то случается вой на весь район поднимается. Лет на пять, до следующей большой беды. А так-то там хорошо, — я потянулся. — Речка, лесочек, — хрустнул пальцами и улыбнулся. — Знаете, как хариуз в наших краях на опарыша хорошо берет?

— Иу! — весело поморщилась Марина.

Попрощавшись, мы разошлись — в Москву и я, и они улетаем сегодня, но у меня рейс ночной, а у них — вечерний. В этот раз искать меня явочным порядком друзьям не придется — обменялись полными пакетами адресов и телефонов. Не потеряемся, и это — хорошо.

В номере царила суета — в отличие от меня, Шилов тянул со сборами вещей до последнего. Тряся на меня майкой в руке, он поздравил:

— С победой. Молодец.

— Спасибо, — поблагодарил я. — Позвонили уже?

— Позвонили, — кивнул он, сунув майку в чемодан и недоуменно посмотрев на лишенный пары носок. — И с ДК позвонили, и из Москвы позвонили. Ты в Венесуэлу летишь.

— КУДА-А-А⁈ — охренел я.

— В Ве-не-су-э-лу, — по слогам повторил Юра. — Только что решили. Должны были Карпов и Штейн лететь, но Карпов не сможет.

— Потому что сегодня проиграл? — спросил я.

— Потому что проиграл и умудрился сломать ногу, — продолжил фонтанировать удивительным Широв.

— В смысле «сломать ногу»? Мы ж с ним пару часов назад играть закончили. Когда успел?

— Говорят — спекулянт какой-то куриный от дружинников убегал и в него врезался. Спекулянт убежал, а Карпов упал неудачно.

Вспомнив суету на улицах Куйбышева, я подумал и решил, что такое вполне могло случиться. Не повезло. А я…

— Че, прямо отсюда в Венесуэлу?

Я бы уже и не удивился, но Юра покрутил пальцем у виска:

— Ты чо? Сначала в Москву, потом — домой полетим, потом — опять в Москву, и уже оттуда — на чемпионат.

— Поехали со мной тренером, — предложил я. — Хорошо сработались. Мне там одному хреново будет.

Шилов поморщился:

— Не знаю, выпустят или нет. И гадюка не знаю, отпустит или нет — у нас же дочка маленькая. Бабки с дедками Лиде помогают, но… — он развел руками.

— Сам как хочешь? — спросил я.

— Хочу поехать, — признался он.

— Значит надо попытаться уговорить всех, чтобы тебя отпустили, — решил я.

Немного совестно перед Лидой, что в такое время главу семьи (номинального) у них забираю, но он же и сам к пеленкам и кашкам не рвется.

Москва встретила нас теплым, влажным после прошедшего ночью дождя воздухом. В аэропорту нас встретили — не дав заехать в гости к геологу и его супруге, функционер-шахматист отвез нас к штаб-квартире.

Здание на Гоголевском бульваре, 14 встретило нас той же, что и в прошлый раз, суетой, но разница в отношении к нам людей имелась — товарищи время от времени пожимали нам руки, поздравляли меня с победой, а некоторые, постарше, напоминали о том, что меня в Венесуэлу отправляют вместо Карпова, и на мое место желающих пруд пруди. Как бы напоминают, что без вмешательства Ботвинника хрен бы меня так быстро на международный турнир отправили. Не обижаюсь — всегда найдется какой-нибудь хмырь, который напомнит тебе, что ты здесь никто. Чисто ради личного удовольствия и из-за говенного характера. Пусть — мне-то че?

На втором этаже нас перехватила женщина лет сорока в толстых очках, клетчатом офисном костюме и с собранными в пучок волосами:

— Сомин?

— Сомин и Шилов, — ответил я.

— Михаил Моисеевич сейчас занят, идемте со мной, — велела она и провела нас в третий справа от лестницы кабинет.

Внутри — три суровых пожилых шахматиста. На лицах написано, что они еще в Гражданскую в шахматы играли и повидали такого, что сибирский самородок в общей цепи удивительного выглядит крайне бледно.

— Здравствуйте.

— Проходите, молодой человек, у нас мало времени, — заявил лысый. — Тренер, подождите в коридоре.

Шилов смиренно покинул кабинет, а лысый забрался в папочку:

— Поздравляем вас с победой на чемпионате РСФСР, — без малейшего энтузиазма поздравил и протянул мне «корочку» и коробочку.

Первое — удостоверение мастера спорта по шахматам. Хоть убей не знаю, откуда они мою фотку взяли. В коробочке — значок того же мастера.

— Распишитесь, — шлепнул передо мной журнал лысый.

Я расписался.

— Свободны, — потеряли ко мне интерес функционеры.

Тетенька тут же поднялась со стула у стены и вышла из кабинета вместе со мной.

— Теперь — в отдел выездов, заполнять анкету, — задала направление и повела на первый этаж.

Шагая за ней, я показывал Юре регалии. Он рассматривал и удовлетворенно кивал.

В этом кабинете нашлось двое — мужик лет пятидесяти и дама лет тридцати за печатной машинкой. Наша провожатая села за стол и велела нам сесть рядом:

— Как я понимаю, вы полетите с тренером? — посмотрела на меня.

— С тренером, — быстро подтвердил я.

Удобно — самому просить не надо.

Она достала из ящика стола пару тощих стопок листов и протянула нам:

— На вопросы отвечать коротко, по делу, без юмора.

Про «загранку» юморить здесь не принято — каждый турист чуть ли не весь вес международного престижа на своих плечах за «Железный занавес» везет. Мы принялись заполнять анкеты, а женщина начала тихий разговор с коллегой, обрывки которого я слышал краем уха:

— … Умудрился же ногу сломать.

— … Опозоримся на весь мир, даже не МСМК!

— … А тебе-то чего? Инициатива начальства, наше дело маленькое.

— … Не влез бы сам Хименес, нашли бы кого получше, а теперь не успеем…

Хименес — это фамилия президента нынешнего. О моем существовании он, очевидно, не знает — просто «влез» и радеет за свой маленький уютный турнир. Где-то на стыке его заботы, предварительных согласований и сломанной ноги Карпова появилось окошко для вмешательства Ботвинника, и вот мы здесь, рассказываем анкетам об отсутствии за рубежом родственников и друзей. Тоскливо как-то от этой анкеты, вспоминается как в прошлой жизни летал куда хотел без всяких заморочек. Холодная война, че с нее взять.

— Ускорьтесь, товарищи, вам еще медкомиссию проходить, — поторопила тетенька.

— Здесь? — спросил я.

— С чего? — удивилась она. — В поликлинике.

Я удивился в ответ, но не адресу и не впервые, а привычно — ее удивлению. Сколько с бюрократами ни сталкивался, они всегда отвечают так, будто каждый человек на планете обязан знать их нудные процедуры и нормы заполнения тысяч бланков, львиную долю которых условный обычный человек за свою жизнь вообще не видел.

— А вам вообще тренер нужен, Юрий? — спросил меня мужик. — Зачем лишние рычаги напрягать? Группа сформирована, товарищи — надежные.

— Боюсь, без тренера я и вполовину так хорошо не сыграю, как мог бы, — соврал я. — Уверен, группа надежнее некуда, но я еще ни разу без Юрия Степановича на чемпионаты не ездил, а тут — аж в Южную Америку.

— Угу, — буркнул мужик.

Что-то вроде «попробовал — не получилось, и хрен с ним». Не больно-то ценится тот участник группы, который хотел полететь вместо Шилова и попросил помочь вот этого функционера.

Когда я пробегал заполненную анкету глазами, проверяя на всякий случай, тетенька заявила:

— Закончили? Да чего проверять, давайте сюда. И вы тоже давайте.

— Я не закончил, — возмутился Шилов.

— Достаточно, — обрубила она и забрала недозаполненную анкету.

Потенциальное узкое место — под конец рабочего дня «поймут», что анкету надо бы дозаполнить, потом назначат приемное время, а там уже и выходные начнутся. «Эх, ну не получилось — езжай, самородок, с надежной группой товарищей». Ууу, подозрительные, но Юру этим грузить не буду — он спокойно отдал недописанную анкету.

— Вот адрес и записка, — выдала взамен тетка. — Вас встретят. Всего доброго.

— Началось! — заявил он, когда мы вышли в коридор. — Первые недобрые звоночки.

— Ты про попытку нас разделить? — уточнил я.

Аутист, но не слепой же.

— Про нее, — кивнул Шилов. — Повезло нам, что Толька ногу сломал, не успеют деятели какую-нибудь комбинацию провернуть. Знаешь как много мастеров спорта до МСМК годами добраться не могут?

— Могу представить, — ответил я. — Самая шахматная страна в мире все-таки.

— Самая спортивная! — поправил Шилов. — Вот смотри, ты — игрок потенциально беспрецедентной гениальности. Многократно делом доказал. Все сейчас думают, что ты довеском ко Штейну едешь, но мы-то знаем, кто на самом деле победит.

— Знаем, — подтвердил я.

То же мне секрет.

— А теперь давай прикинем, — продолжил он. — Потенциальный гений-самородок из крестьян, за тебя заступается Ботвинник, чемпионаты уровня мастера спорта проходишь так, что слоны с ферзями во все стороны летят. Сюда же — перелом и личное давление международных партнеров, из-за которого нужно спешно найти замену. Хороший набор?

— Беспрецедентный как моя потенциальная гениальность, — оценил я.

— И вот с таким набором за нами хмырь кабинетный, который сам эндшпиля от дебюта не отличит, пытается влезть в процедуру и отправить вместо меня кого-то, — с горьким вздохом покачал головой Шилов. — И это — шахматы! Интеллектуальный спорт для избранных! А какие шансы попасть на международный чемпионат, например, у легкоатлета?

— Мир несправедлив, — пожал я плечами. — Хрен с ними, с махинаторами — за нас Михаил Моисеевич и срочность.

— Хрен с ними, — согласился Шилов. — Но насчет Михаила Моисеевича я бы не был так уверен — он тебя даже с победой поздравить не захотел.

— Иногда «начальник занят» — это правда, а не отмазка, — пожал плечами я.

Осторожный оптимизм — вот мой выбор.

Когда мы приехали в поликлинику и предъявили записку регистратуре, она отпочковала нам «таран» в виде дородной женщины средних лет. Поначалу она смотрела на нас как на помеху своему ничегонеделанию — классика советского сервиса — но, узнав печать шахматной федерации, резко подобрела и повела нас по кабинетам. Возле лаборатории возникла проблема — формально сейчас утро, кровь сдавать можно, но той частью анализов, которую обычно приносят с собой, мы конечно не озаботились — не знали. Пришлось по очереди сходить в грязненький туалет и просидеть там некоторое время.

Поверх анализов — флюорография, проверки давления, температуры и прочего силами терапевта, а дальше — психиатр.

— Жалобы есть?

— Нет, доктор.

— Голосов в голове не слышите?

— Не слышу и никогда не слышал.

— Волнуетесь?

— Конечно! Даже не думал никогда, что на таком престижном чемпионате буду Родину представлять.

— Какое сегодня число и день недели?

Вопрос был неожиданным, но по сути главным — потерянный человек дня недели и даты не вспомнит. Впрочем, психа тоже не отсеет, но на то оно и медосмотр поликлиничный, а не экспертиза — вон, даже Юра спокойно прошел, доказав свою социальную адекватность.

В конце нам потребовалось зачем-то зайти к дерматовенерологу:

— Половой жизнью живете?

— Живу, доктор.

— Разнузданной?

— Очень скромной, доктор. Венерическими заболеваниями не болел и не болею.

— Раздевайтесь.

Я разделся, доктор меня осмотрел, шлепнул печать в карту (тощая, только что заведенная) и «бегунок», предупредив:

— Вы смотрите там, заразу в дом не тащите.

— Не притащу. Спасибо, доктор.

С «тараном» любое дело спорится, поэтому на Старую площадь мы прибыли к обеду. Буквально — всё закрыто, партийные чинуши из кабинетов переместились в столовки и кафешки.

— Пошли тоже поедим тогда, — решил я и повел Шилова в ближайшую столовку.

— Мест нет, товарищи, — заявил сотрудник на входе.

Через витрину было видно, что зал заполнен едва ли на треть.

— Может сделаете исключение? — я показал корочку мастера. — Мы документы на турнир тут оформляем.

— Ну да, загранка — дело важное, — согласился он. — Очередь поди — чего вам ходить? Шахматистам-то местечко найдется, — вернул корочку и открыл дверь.

— Такая вот социальная справедливость нынче, — поделился я с Шиловым по пути к линии раздачи.

— Денег хотел, мурло, — списал тот на «перегиб на местах».

Истина где-то посередине, но искать ее сейчас не хочется — хочется гороховый супчик и бифштекс с яичком. И еще хочется винегрет с компотом. Платит как обычно Юра, но скоро это закончится — я получу первую «мастерскую» выплату в сумасшедшие двести пятьдесят рублей и командировочные. В валюте, полагаю — нафига в Венесуэле рубли? Надо будет заранее список покупок продумать — себе-то почти ничего не нужно, а вот родным из-за бугра привезти чего-нибудь на зависть всей деревне нужно. Что вообще может предложить внешний мир в 70-м году? Телек цветной? А он вообще показывать в СССР будет? А денег хватит? Эх, мне бы хотя бы видеомагнитофон с кассетами — это уже на полноценный досуг тянет. Ладно, поговорю с родными, может сами чего захотят.

Доев, мы сверились с часами — три минуты до окончания обеда — и пошли проходить комиссию. На вахте — не привычная тетенька, а дед лет пятидесяти. Строгий, в очках — он проверил наши документы, нашел нас в журнале «записанных» и отправил на четвертый этаж, в кабинет 405.

Шесть человек — одного пришлось подождать, он себе обед на десять минут продлил. Половина, очевидно, партийные, другая — не менее очевидно — «конторские», потому что смотрят как бы сквозь нас.

— Цель поездки?

— Участие в чемпионате мира по шахматам.

— Кто направляет?

— Полагаю, шахматная федерация.

— Родственники за границей есть?

— Отсутствуют.

— Судимости, приводы в милицию?

— Нет.

— Сведения, составляющие государственную тайну, вам известны?

Их, как ни странно, полная голова — «государственные тайны» на голову бедных пост-советских людей текли полным потоком.

— Нет.

— Во время пребывания за рубежом как себя вести будете?

— Буду играть в шахматы и покидать гостиницу только в составе группы.

Не проверка как таковая — уверен, уже успели разложить нас с Шиловым под микроскопом посредством бумажек, и теперь просто проставляют галочки в нужных местах для отчетности.

— Закончили, — заявил сидящий в середине «конторский» и выдал нам пухлую пачку скрепленных машинописных листов. — Ознакомьтесь. Свободны.

Что-то вроде памятки для коммуниста за границей — перечислено что можно и нельзя, даны общие знания о Венесуэле и все такое. Суть — не поддаваться на провокации и «не позорить страну». Деревня, блин — ну что это за страна, если ее может «опозорить» один заблудший гражданин?

Закончив с делами, мы поехали «на базу» — к геологу и его супруге. Купленные на Куйбышевской фабрике «Россия» (та самая, в прошлом году открылась) конфеты хозяйке очень понравились.

Большая посылка для родных и близких в Красноярск едет самостоятельно. Вечерком я прогулялся до почты и отправил небольшую открытку с Воробьевыми горами Марине. Просто немножко поухаживать.

Малая Родина успела преобразиться до неузнаваемости — серая, холодная ранняя весна успела превратиться в самое настоящее лето. Во дворах распустились деревья, ожили фонтаны, а дети с визгом бегали за поливальными машинами.

Возвращаться домой с победой всегда приятно, но в общагу я заходил с тяжелым сердцем.

— Ой, Юрочка! — ойкнула тетя Клава. — А мы уже все знаем! — пошелестела газетой. — Такой ты молодец!

— Спасибо, теть Клав, — улыбнулся я и спросил. — Так че тут было то? Нифига не понял, все по-разному рассказывают.

— Тьфу, деревня, — фыркнула вахтерша. — Лишь бы напридумывать.

— Завтра по идее линейка, будем мое удостоверение мастера праздновать, — продолжил я, взял стул у стены, подвинул к стойке вахтерши и уселся. — Соберутся все, но придет ли Таня?

— Да на кой тебе эта вертихвостка? — вздохнула тетя Клава. — Она уже и отпуск академический взяла. Выброси из головы совсем, ну неужели девок хороших мало?

— Выбросил, теть Клав, — признался я. — Отболело. Теперь просто хочу знать, как все было на самом деле.

— Это ты лучше к своим сходи, — указала она на лестницу. — Я что знала — рассказала, а об остальном лучше Костик пускай.

— Костя — друг, — развел я руками. — Он расскажет мне правду, но может обтесать или подсветить ее так, чтобы мне было удобнее.

— Ох обтешет, — вздохнула вахтерша. — По секрету скажу, — подвинулась ближе. — Он из-за тебя в драку полез. С рыжим этим вашим, с Маратом. А тот взял и заявление написал.

— А-а-а⁈ — опешил я.

— Давно еще, — добавила тетя Клава. — После свадьбы, считай. Ох, какая свадьба у Людочки и Костика хорошая получилась, — мечтательно вздохнула. — Замечательная пара. Людочка уже и округлиться успела, — тетя Клава подмигнула.

— А я на другом конце страны сижу и нифига не знаю, — вздохнул я. — Про свадьбу-то знал, и даже телеграммой поздравил, но…

— Понимаю — как будто уехал из одного города, а вернулся в другой, — улыбнулась вахтерша.

— Че с дракой-то? Его из института не выпрут за нее? И замечали, как несправедлива жизнь? Рыжий вон сколько накуролесить успел, чуть из института не вылетел, а заявление его столько же веса имеет, сколько того же Кости.

— Нечестно, — признала тетя Клава и поморщилась. — Марата теперь в жизнь из института не выгонят — его в Союз писателей взяли.

— Че-о-о?!! — выпал я в осадок.

— А ты не знал? — удивилась вахтерша. — Вы ж вместе жили, думала — видел, как он стихи пишет.

— Думаю он стихи писал у баб и в кабаках, — буркнул я. — Как и положено долбаной тонко организованной творческой личности.

— Вроде смотришь — мелкий человечишка, непутевый, а стихи — хорошие, — вздохнула тетя Клава.

Может ли член союза писателей иметь рычаги влияния на милицию и институтское начальство? Какое-то, конечно, может, но сильно ограниченное: до уровня Рождественского-то точно добраться не успел. И дай Бог, чтобы не добрался, иначе я совсем в поэтах разочаруюсь.

— Что я еще пропустить умудрился, теть Клав? — спросил я.

Она задумалась, постучав пальцем по щеке:

— Что-то было… Точно! Витька-то наш с какой-то егозой с матфака сошелся. Говорят — шахматистка. Маленькая такая, — указала рукой над полом.

Не так много кандидаток.

— С Вероникой что ли? — хохотнул я.

— Воть чего не знаю, того не знаю, — призналась вахтерша.

— Спасибо, теть Клав, — поблагодарил я. — Правда. Я вам кстати гостинец из Куйбышева привез. На восьмое марта, по принципу «лучше поздно, чем никогда».

Я подарил довольной таким поворотом вахтерше конфеты и пошел в комнату. На кухне было тихо. Я заглянул. Никого. Телевизор — на месте, и на нем ни пылинки. В Москву само собой я его не потащу, поэтому приятно, что о подарке заботятся. Подойдя к двери комнаты, я вздохнул и открыл.

Моя койка застелена, как была. Верхняя, некогда Маратова, так с голой сеткой и осталось — Витя и Костя честно спят на своих койко-местах. Когда надо, а прямо сейчас сидят за столом с учебниками и тетрадками.

— Юра! — заорал Костя, вскочил с табуретки и бросился меня обнимать. — Вернулся, гроссмейстер хренов! Мы думали все, сожрала тебя Москва!

— Да куда я от родных документов денусь? — улыбнулся я, обнимая «арыйца» в ответ.

Витя был спокойнее — подошел, с улыбкой пожал руку:

— Ну как?

— Мастера заработал, — ответил я.

Поставив портфель и чемодан, я разулся и сел на свою койку:

— Че тут было-то, мужики? Нихрена не понял, расскажите.

— Рыжий удивил, он теперь поэт, — начал не с того Витя.

— Это потом, — отмахнулся я. — Давайте по порядку — с момента, когда я уехал.

То, что они мне рассказали, картины не поменяло — отличались только детали. Курортный роман — был, и мне так-то все равно, совсем он добровольный был, или, как сказал Костя, «подпоили ее». Все равно мне и на то, какая буча поднялась в институте, когда «курортный роман» приехал искать Таню. И тем более мне все равно на тот период, когда все считали меня козлом, который бросил наивную директорскую дочку — общественное мнение успело поменяться.

Вот совсем все равно уже, осталась только маленькая надежда на то, что у Тани все будет хорошо. Не со мной, очевидно, но и злиться я на нее почему-то не могу. Хрен с ним, было и было.

— А че за драка с рыжим? — спросил я Костю.

— А он ходил и громко всем рассказывал, какой ты моральный урод — от хороших-то, мол, «налево» не ходят, — ответил за него Витя. — На кураже ходил — его как раз тогда в Союз приняли, навроде как нос тебе и нам всем утер. Как будто стихи человека из говна в конфету превращают! — скептически фыркнул в усы.

— Да козел! — поморщился Костя.

Блондин в драку полез сам и по собственной инициативе, но все равно получается, что полез из-за меня.

— Надо думать, — решил я. — Щас корочку получу и попробую с деканом поговорить. И с Ассоциацией…

— Да незачем, — отмахнулся Костя. — Он заяву забрал уже. Вчера.

— Мы товарищей в беде не бросаем, — важно заявил Виктор. — Всем Профкомом на защиту Кости встали. Документы собрали, характеристики, выписки из журналов успеваемости — рыжему бы на суде самому больше прилетело, да еще из Союза бы поперли — им такие позорники не нужны, лучше кого понадежнее возьмут.

— Краями разошлись, короче, — ухмыльнулся Костя. — А даже если бы и нет — я все равно не жалею! От всей души, за всю боль ему по шее надавал! Понимал, что он в милицию стучать побежит, но все равно так на душе легко стало… — он мечтательно вздохнул и смущенно попросил. — Только это, Юр… Ты Люде не говори пока про заявление, ладно? Она уже даже чемодан собрала — сказала, что на Колыму со мной поедет.

— Понимаю, — улыбнулся я. — Сегодня не скажу, а завтра — скажу.

— До завтра я ей сам скажу, ей волноваться-то нельзя, — улыбнулся Костя и замолчал с видом «спроси».

Я и спросил:

— А почему нельзя?

— Она беременна, — с большим удовольствием ответил он.

— Поздравляю, — от всей души улыбнулся я. — На-ка, — открыл чемодан и достал оттуда коробку «России». — В Куйбышеве делают, щас самая мода. Подари.

— Не от меня же, — застеснялся Костя.

— Так и не ей — малышу или малышке, — заявил я.

Это странным образом помогло, и он взял конфеты.

— А у тебя как на личном? — спросил я Витю.

— Матфаку нос утер, — гордо заявил он. — С Вероникой-шахматисткой дружим.

— Нифига себе! — сделал я вид, что не знал. — Знай наших!

— Ага, — скромно шаркнул тапком Виктор.

— А меня в МГУ переводят, — вздохнул я.

— Слышали, — кивнул усатый. — Уже и подготовили все, только пройтись собрать осталось.

— Жалко, — признался я. — Стоило уехать, как тут будто прорвало — столько всего интересного сразу.

— Не в одной Москве люди живут, — ухмыльнулся Витя.

Мы с деканом и Гордеевым сидели в деканате, пили чай, разговаривали и немножко играли в шахматы. Начали в семь утра, и примерно в это же время, за два часа до назначенного срока, на площади перед КГПИ появились первые студенты. Медленно, но верно втягивая в себя новоприбывших, поначалу маленький коллективный организм к половине девятого плотно оккупировал площадь перед институтом и частично перегородил улицу Мира. Незнакомых лиц было много — для маленького Красноярска моя фигура благодаря всему этому стала очень заметной, и поглазеть сбежались студенты со всего города.

В девять тридцать пять прибыл ректор, и его встретили бурными аплодисментами. Вежливо улыбаясь народу, ректор добрался до двери и скрылся в институте, закрыв за собой дверь. Народ издал почти синхронный разочарованный стон и принялся заниматься самым советским делом — сверяться с составляемым с самого начала списком очереди.

Внезапно, сигналя гудком, медленно и вальяжно, к площади подкатил беленький «Запорожец». Народ машину узнал и обрадовался, а когда из нее вышел новоиспеченный член Союза писателей, рыжий и — судя по тому, как неловко он выбирался из машины и запрыгивал на скамейку — накативший с утра Марат, начал скандировать:

— Сти-хи! Сти-хи! Сти-хи!

Рыжий приосанился, вдохнул полной грудью теплый утренний летний воздух и начал читать:

— Где Быстрая спешит среди лугов,

Березовка хранит лесные дали,

Там каждый поворот родных брегов

Мне шепчет то, что предки завещали.

Народ разочарованно молчал.

— Наслушались про Зыково, — хохотнул декан, двинув слона.

— Эх вы, темнота! — снисходительно заявил Марат. — Совсем патриотическую лирику не уважаете! Ладно, так и быть…

— И так — каждое утро, — воспользовался паузой декан.

— Был Сомин прост — картошка, поле, лето,

И в общежитье тихо жил сперва.

И кто ж тогда заметил бы поэта,

Когда в тени скрывались мастера?

Громкий хохот толпы эхом пронесся по улице Мира.

— А неплохо! — улыбнулся и я.

— Талант, — горько вздохнул декан и перевернул короля. — Одни таланты нынче на факультете, — улыбнулся, откинувшись в кресле.

— Стараемся, Павел Степанович.

За десяток минут до открытия дверей ВУЗа мы переместились в актовый зал, где меня до поры до времени спрятали за кулисами.

Народ в зал хлынул организованно, группами под руководством старост. Наши заполнили зал, чужакам пришлось выстроиться вдоль стенок и в коридоре. А как я выходить-то буду?

В президиуме — ректор, декан, глава профкома и незнакомая мне дама с папкой. На сцене кумач, на кумаче — белым по красному про учёбу, спорт и общественную жизнь. Сбоку, ближе к сцене, у стены — журналисты с блокнотами и фотоаппаратами. Кинокамера сегодня отсутствует.

— … И сегодня мы по праву гордимся, — вещал ректор. — Что воспитанник нашего факультета, студент первого курса Юрий Сомин, стал чемпионом, и теперь представит наш институт, наш край и нашу страну на международном турнире в Венесуэле!

Я к этому моменту уже сидел на почетном месте президиума, поэтому встал и поклонился аплодирующему залу. Родители — в первом ряду, Алексей в новом костюме, нервно мнет кепку в руках и выглядит так, будто ему сейчас у доски отвечать. Анна Петровна — в нарядном платочке, с поджатыми от волнения губами, прямой спиной и подрагивающими руками.

Стесняются.

— Пользуясь случаем, я бы хотел обратить взгляд в прошлое, — заявил профкомовец, получив слово. — Многие помнят тот неловкий, ошибочный шаг, с которого началась студенческая жизнь нашего шахматиста!

Родители синхронно посмотрели на меня. Анна Петровна нахмурилась, Алексей почти незаметно показал кулак.

Они же до сих пор о той эпичной пьянке не в курсе.

— Каждый может оступиться, но не каждый может вырасти над собой так, что товарищи с гордостью и радостью смогут признать — Юрий перековал свой характер!

В этот раз кланяться не хотелось, поэтому я покивал улюлюкающему, лыбящемуся народу.

Марат сидел возле окна и держался так, будто это его сегодня позвали в президиум, а в зал посадили по чистому недоразумению. Джинсовый костюм, волосы уложены, подбородок задран аккурат на высоту члена Союза писателей.

Костя с женой сидели в другом конце ряда и старательно не поворачивали головы в Маратову сторону. Людмила держала Костю за руку, «арыец» ловил мой взгляд, делал страшные глаза в сторону рыжего и всячески сигнализировал мне «видал?».

Я видал. Жизнь удивительна.

Церемония оказалась короткой — после членов Президиума выступили старосты и активисты, которые желали мне победы в Венесуэле, моральной стойкости и не опозорить Сибирь на всю планету. Я торжественно поклялся во втором и третьем, а с первым пообещал стараться изо всех сил.

— А теперь наш будущий гроссмейстер коллективно сфотографируется со всеми желающими! — напоследок подкинул мне проблем ректор и откланялся.

Следом ушли остальные преподаватели, а за порядком остался присматривать декан — родной все же.

Ребята повалили на сцену, фотографу пришлось отсекать толпу по кусочкам, чтобы влезли в кадр. Дисциплина железная, потому что никто такой ценной фотки лишиться не хочет. Железная, но за ближайшие минут сорок мне отбили плечи до синяков, сперли под шумок пару пуговиц с пиджака и многократно оглушили поздравлениями и напутствиями.

Студенты, блин — сожрут и не подавятся.

Родители после мероприятия пошли гонять чай в ректорат — волнение от этого возросло кратно — а я, как и договорились вчера, пошел в магазин с бывшим усатым, а ныне просто Виктором, Вероникой и Людой с Костей.

— Бесит рыжий, — делился Костя. — Скотина зазнавшаяся. Был бы он в Москве, хрен бы его в Союз взяли!

— Зато заявление забрал, — погладила его по плечу Люда.

— Не все человеческое в нем умерло, — ухмыльнулся Виктор. — Любовь к малой Родине например. Говорят, Зыковское начальство копытом бьет — хотят сборник Маратовых стихов о себе напечатать.

— А там и памятник, — улыбнулся я.

Посмеялись.

— Так-то молодец, чо, — пожав плечами, продолжил я. — С таким характером ему или в поэты, или спиваться и за голый оклад впахивать.

И спасибо советской Родине за невозможность себя уволить говорить.

— Подожди, — зловеще предостерег Костя. — Ты на себя еще эпиграммок наслушаешься.

— А негде будет, — хохотнул я. — До Южной Америки не докричит, а в деревню мою не поедет — она дальше Зыково, а значит — дикие, варварские земли.

Посмеялись и вышли на улицу через пожарный выход — здесь дворик, почти никого нет, и те, кто ждут меня у главного входа, останутся ни с чем.

— О, вспомни!.. — скривился Костя.

Я посмотрел туда же и увидел, как от скамейки посреди вытоптанного и засыпанного окурками пятачка к нам идет Марат. Идет как положено — гоголем.

— Здорова, — радушно протянул я ему руку.

— Здорова! — ощерился он и пожал, попытавшись сжать покрепче.

Пожалел об этом почти сразу и почти убедительно-неспешно отобрал пострадавшую ладонь.

— Далеко для деревенского забрался, — снисходительно похвалил он.

— Ты тоже мощно взлетел, — отзеркалил я. — Не забудь в Зыково на открытие своего памятника пригласить.

Ребята прыснули, рыжий фыркнул:

— Это обязательно, — сделав скучающее лицо, он спросил. — Тане передать чего? Впрочем… — вздохнул. — Мы о тебе говорить не любим — у нас темы поинтереснее есть.

— Этот папин завод? — предположил Костя.

— Я тебя уже пощадил, — отмахнулся от него Марат. — Молчи и не испытывай великодушие победителя.

«Арыец» раздраженно сплюнул, Люда покрепче обхватила его локоть.

— Ниче не надо, спасибо, — поблагодарил я Марата. — Давай, удачи тебе, время, — стукнул по часам и пошел к калитке.

— Времени нынче не хватает, — рыжий пошел рядом с нами. — Стихи, учеба, Таня… — сально причмокнул. — Но на тебя, наша гордость, чуть-чуть времени нашел. Послушай-ка…

Он картинно раскинул руки:

— Сомин матом славен ныне,

Шахматист, почти орёл.

Только первый мат от Нади

На картошке приобрел.

Я рассмеялся, ребята поморщились.

— О, понравилось, значит? — прищурился Марат.

— Ниче так, — признал я. — Но хотелось бы не «палки-галки», а нормальной, актуальной нынешним вершинам отечественной поэзии, полисиллабики.

— Не знаешь — не лезь, — обиделся Марат.

— Удачи, юный поэт и семьянин, — вежливо ответил я.

Рыжий сплюнул, фыркнул и ушел, что-то бурча себе под нос. Уходил не гоголем, а снова как положено — понурившись.

Я смотрел на ребят, а они отводили глаза так, что мне почти расхотелось спрашивать:

— Ну и че это было?

— Мы думали, ты знаешь, — смущенно ответил Костя.

— Даже и не удивился, — поддержала Люда.

— Существуют ли еще какие-то секреты в славном губернском городе К? — вежливо спросил я.

Друзья честно задумались, Витя неуверенно поделился:

— Филька с истфака, третьекурсник, ногу специально сломал, говорят, чтобы от сессии откосить.

— Ясно, — вздохнул я.

— Цыц, — цыкнула на Витю Вероника. — Отец рассказывал, что Танин папа в больнице лежит. У него инфаркт был, плохой очень. Ему инвалидность дадут, а на КрасМаш нового директора назначат.

С такой потрясающей женой в хроническом режиме и с ярким моментов в виде всей этой ситуацией иного и быть не могло.

— Хреново, — оценил я. — Хороший мужик, — кивнул за спину. — А эти-то давно дружат?

— Недавно, — ответила Вероника. — Меньше, чем я с этим, — фыркнула на Витю.

Лапшин поморщился, но выбрал молчание.

— Да и хрен с ними со всеми, — выкинул я из головы лишнее.

— И правильно! — поддержал Лапшин.

— Че эти два ломтя отрезанные, у тебя впереди Венесуэла и большое будущее, — согласился Костя.

— Вспомнила, — ухмыльнулась Вероника. — Еще же Катьку турнули, за подрыв морального облика советского врача.

— Я ее и не помню уже, — признался я.

— Фельдшер наша, — напомнил Витя.

— А, — уныло кивнул я. — Че, в деревню со мной поедете?

Причины не ехать нашлись у всех, и все без исключения уважаемые.

Деньги в кассе института я успел получить с утра — к сохранившимся командировочным добавились стипендия и командировочные свежие. Не валюта пока — рубли, валюту раздадут потом, и прикупить ее за рубли не выйдет. В обратную сторону поменять вроде можно, но я не настолько странный человек, поэтому все, что не потрачу, превращу в инвалютные чеки.

В общем — рублей в кармане нынче много, и ни единого шанса потратить их все советские магазины мне не предоставят. Мы прошлись по гастроному, набрав разного по выданному Юриной мамой списку — «Люди же придут, праздновать». Нашлось больше половины, а за остальным надо ехать на рынок.

Ребята помогли мне донести свертки до института.

— Мам, пап, знакомьтесь — это мои друзья, — представил я всех успевшим освободиться родителям.

Познакомились, Вероника что-то шепнула Анне Петровне на ухо и что-то сунула в руку. Та посмотрела, глаза расширились, на лице появились смесь неверия и радости — Веронику на прощание она чуть не расцеловала.

— Ну все, поехали, — решил Алексей. — А то рынок…

— Не на рынок! — дрожащим от эмоций голосом перебила его жена. — Лучше! — показала бумажку с печатью и подписью.

— Них-х-х… — попытался выразить удивление Алексей.

— Мы в институте, Леша! — возмутилась Анна Петровна.

Прожевав так и не сформировавшийся мат, Алексей пошел за институт — припарковаться где обычно сегодня бы не получилось из-за толпы. Мы двинулись следом. По пути Анна Петровна поделилась радостью:

— Отец как всегда, на бочке своей ехать хотел, но директору хватило ума ему свой «УАЗик» выдать, хоть как нормальные люди в город съездили.

— Дай посмотреть, — попросил я бумажку.

— Только осторожно, — предупредила мама.

«Разрешается разовое обслуживание гр. Сомина Юрия Алексеевича и двух сопровождающих лиц в отделе индивидуальных заказов продовольственной базы №4. Расчет наличный. Действительно до…».

До послезавтра, до 17.00. Указаны и лимиты — до ста рублей, без права повторного входа. Отвалил важный Вероникин папенька с барского плеча самую важную советскую привилегию — потратить честно заработанные деньги не на то, что можешь, а на то, что хочешь. Один раз. Не больше сотки. Печать и подпись, кстати, не Горкомовские, а Крайкомовские — Вероникин отец еще важнее, чем мне рассказывал Лапшин, но это уже совсем неважно — уезжать скоро.

УАЗик оказался формата «буханка», и я с удовольствием развалился на заднем ряду.

— Вероника сказала — за мясокомбинат ехать, на старое шоссе, и там поворот будет, — проинструктировала Анна Петровна Алексея.

— Да з-знаю, — отмахнулся он и вырулил на дорогу. — Может и не п-пустят.

— Как не пустят? — возмутилась Анна Петровна. — Пустят! Здесь же написано! И печать стоит!

— Значит с к-к-краешку только п-пустят, — не верил в изобилие Алексей.

Они спорили, я не лез, а мысленно прощался с проносящимся за окном Красноярском. Мне здесь было хорошо — и в прошлой жизни, и в этой, но настало время идти дальше.

Пришлось пару раз остановиться и спросить дорогу, но базу мы нашли — довольно большая, окружена высоким дощатым забором. Через ворота с поднятым шлагбаумом туда-сюда гоняли грузовички, по территории и рядом бегали стаи собак, работники совсем не выглядели бесящимися с жиру «несунами» (хотя, уверен, несунов здесь хватает!), а скучающий, важный от собственной полезности охранник у ворот долго разглядывал наш пропуск при помощи лупы. Не найдя, к чему придраться, он вернул пропуск и затребовал:

— Документы.

Алексей показал водительские права, Анна Петровна — паспорт, я — книжку спортсмена.

— О, мастер спорта! — перестал вести себя как мудак привратник. — Точно! — хлопнул себя по лбу. — Это же вы аж в Америку на чемпионат полетите!

Я не стал уточнять, пожал ему руку, и нас наконец-то пропустили, заодно указав путь к «отделу заказов».

— Страшно-то как, Господи, — с облегчением вздохнула Анна Петровна. — Развернул бы — стыд-то какой был бы!

— Д-д-дармоед, — приложил охранника Алексей. — Сид-дит на ж-жопе весь д-день, даже шлагб-баум не оп-пускает!

Мы остановились у правого торца ничем не отличающегося от других склада. Крылечко слева, пандус — справа. На двери табличка «Отдел заказов». Мама поправила прическу и платье, глядя в зеркало заднего вида, мы с отцом нагрузились чистенькими мешками.

— Деньги-то! — ойкнула Анна Петровна. — У меня десятка с собой всего!

— Да есть деньги, — успокоил ее Алексей. — Даже к-куркуля нашего раск-кулачивать не придется, — подмигнул мне.

Я улыбнулся в ответ, мы поднялись по крылечку, и я не дал маме постучать — это ж магазин, значит место общего пользования. Внутри нас встретил свежекрашенный коридор. Было прохладно, тихо гудела вентиляция, пахло картоном, кофе, копченой рыбой, цитрусом, колбасой и чем-то, едва уловимо, техническим.

Коридор быстро уперся в стойку с сидящей за ней женщиной с аккуратной высокой прической. Рядом — касса, телефон и толстая книга регистрации. Привычно не поздоровавшись, она строго затребовала:

— Пропуск. Документы.

Маму снова начало трясти, отец, судя по лицу, многое сегодня понял про экономическую модель родной страны, а вахтерша-кассирша не ограничилась визуальной проверкой документов, а куда-то позвонила, зачитав номер нашего пропуска и мою фамилию. Ей ответили, и трубку она положила уже с гостеприимной улыбкой. Внося запись в книгу, она выдала нам еще ограничений:

— Спиртное — не больше четырех бутылок, икра — по одной банке каждого вида, гастрономия — до двух килограммов одного наименования, — она указала направо. — Тележку возьмите.

Воображение само нарисовало тележку привычного мне вида, но реальность оказалась иной — телега была мощная, на четырех колесах с камерами и спицами, литая и тяжелая. Алексей с лязгом впрягся, и мы пошли на собственно склад. Побродить спокойно не дали — словно из ниоткуда нарисовалась дородная женщина лет сорока, кладовщица, и лично водила нас между стеллажами, холодильниками и ящиками, не забывая записывать в накладную чего и сколько мы набрали. Еще она бурчала себе под нос, закатывала глаза, вздыхала и вообще всеми силами портила удовольствие от процесса.

Со мной у нее получилось отлично, с Алексеем — вполовину хуже, а радости Анны Петровны сегодня ничто не могло омрачить — она впервые в жизни увидела холодильную камеру, в которой нашлось сразу и всё: от говяжьей вырезки до утиных тушек.

— Это все сегодняшнее? — не поверила мама.

— Утрешнее, — равнодушно ответила кладовщица. — Все расписано, все разберут, не переживайте.

— Курицу, — решила Анна Петровна.

— Какую? — уточнила кладовщица.

— А… — мама замялась. — Они разные бывают?

— Значит первой категории, — решила кладовщица. — Рубль восемьдесят пять кило. Есть охлажденные и мороженые.

— Две охлажденные, — влез я и напомнил Анне Петровне. — Люди же придут.

Напоминание о возможности показать всем высший класс хозяйке семейства пошло на пользу — она активизировалась, перестала глазеть и начала высматривать нужное.

— Сервелата граммов триста.

— Меньше половину батона не режем.

— Значит батон! И окорок вот этот! И корейку!

Закончив здесь, мы отправились в рыбный отдел. Энтузиазма здесь было намного меньше — представлены были в основном сибирские породы рыб, а в деревне удочка у всех есть. Взяли селедочки специального посола, пяток банок консервированного краба — родители даже не смотрели, это я для себя — и выбрали лимит на банки с икрой, купив баночку красной и отказавшись от черной — дорого.

— А че, сов-ветского нету? — тихо спросил меня Алексей, когда мы выбирали сыры.

— Да все советские, пап, просто рецепт называется «голландский» или «швейцарский», — объяснил я.

Нашелся на складе и импорт — немного, в основном консервы, какао и кофе в зернах. От одной до двух марок на позицию. Анна Петровна разохотилась на ананасы и персики в сиропе и после короткой борьбы с собой решила не покупать зерновой кофе — его надо молоть и варить, а мы не умеем. Взяли пару баночек растворимого.

Остаток лимита без раздумий ухнули во фрукты — бананы в основном — и на сладости. Алкоголя регулярно ездящий в город и почти не пьющий Алексей заранее скопил приличный запас, и я был этому рад — бананы и сладости любят все от мала до велика, а коньяки даже взрослые употребляют не столько за вкус, сколько за эффект.

— Не влезет, — под конец прогулки по складу показала Анне Петровне записи продавщица. — На две копейки больше ста получится.

Алексей скривился, мама охнула, заволновалась, заметалась, но я пришел на помощь, выложив немного конфет из свертка. После финальных взвешиваний и пересчетов мы отдали кассирше фонящие капитализмом 99 рублей 98 копеек и покинули закрома родины.

— Скорее, Леш, не попортилось бы! — поторопила Алексея мама, и мы поехали в деревню.

Наконец-то Юрин дом своими глазами увижу.

Я проснулся от смеси умопомрачительных запахов. Тесто, топленое масло, укроп и мясо. Вчера вечером пахло сначала плохо, когда мы с Алексеем забивали, смолили и разделывали свинью, а потом прекрасно — когда на огромную сковороду легли отборные кусочки свеженины.

За окном едва серело. Часы на стене — те самые, за двадцать пять рублей — показывали без четверти пять. Мать стояла у газовой плиты слева от баллона и спиной ко мне. Одета была в фартук поверх старого платья, и что-то делала руками так быстро, что уследить не получалось.

— Мам, ты вообще ложилась?

— Ложилась, — не оборачиваясь, ответила Анна Петровна. — В третьем часу.

— А встала?

— В четвёртом.

— Понятно, спортивный режим.

Хохотнув, она велела:

— Иди куда шел, «режим»!

Я вышел из дома и направился к новенькому, крашенному веселенькой желтой краской, сортиру. Во дворе было сыро и свежо. Роса, туман по низу огорода, петух у соседей уже проорался и теперь отдыхал.

Дом тоже был покрашен. Свежо, ярко, синим по низу и белым по наличникам. И забор был покрашен. Тем же синим, аккуратно, с загнутыми штакетинами по верху.

Меньше года прошло, а дом сменил цвет, в бане появилась стиральная машинка, на кухне — маслобойка, в горнице — телевизор, а на полке — приёмник, который отец включал, кажется, даже когда уходил, чтобы дому не было скучно.

Богато нынче живет семья Соминых.

Со стороны улицы раздался бодрый рев, и в калитку въехал отец. На мотоцикле, в кепке, с тремя завязанными белыми тряпицами ведрами в коляске. Почти наехав на крыльцо, Алексей остановился в паре сантиметров от него.

Умения демонстрирует.

— О! — обрадовался Алексей, увидев меня. — В-встал?

— Встал, — согласился я. — Ты когда уехал-то?

— В ч-четыре.

— А спал когда?

Отец подумал.

— Н-не помню, — честно сказал он.

В такие тяжелые времена как приезд домой давным-давно не виденного и сумевшего тупо перевернуть жизнь семьи целиком сына спят по остаточному принципу.

Грибов Алексей набрал прилично: маслята, обабки, парочка белых сверху, положенных отдельно, как ордена. Отец поставил корзины у крыльца, снял кепку, вытер лоб рукавом и посмотрел на меня с выражением, которое я уже научился читать.

— Перебирать? — вздохнул я.

— П-перебирать, — подтвердил он с явным удовольствием.

Мне вынесли табуретку, таз, нож и старую газету. Я сел и приступил.

Дело было знакомое: маслята — снять плёнку со шляпки, обабки — распустить пополам и глянуть на срез, всё сомнительное — в отдельную кучку. Руки помнили сами, я им не мешал.

Отец ополоснулся у колодца, вытерся, подошёл и постоял над тазом. Потом молча вынул один гриб. Осмотрел со всех сторон. Положил обратно. Ровно на то же место.

Потом второй. Осмотрел. Положил обратно.

— Пап.

— А?

— Ты их вынимаешь и кладёшь туда же.

— П-проверяю, — объяснил Алексей.

— И как?

— П-пока нормально, — снисходительно ответил отец.

Один обабок я всё-таки отложил — червивый, весь в дырках. Отец немедленно выудил его обратно и вернул в таз.

— Червивый же.

— В с-соли п-полежит — в-выйдут.

— А если не выйдут?

— З-значит с мясом, — хохотнул Алексей.

Он ушёл переодеваться, весьма довольный собой, а ко мне подошла кошка.

Кошка была рыжая, наглая и с репутацией. Колька её боялся и ходил мимо по стеночке, за что регулярно получал по рукам когтями — не со зла, а из принципа, чтобы не расслаблялся. Меня она уважала: я был единственным в доме, кто ни разу не пытался её погладить.

Она обошла меня по кругу, потёрлась о ногу, села рядом и стала смотреть в таз с видом инспектора.

— А ты как считаешь? С мясом или без? — спросил я.

Кошка отвернулась. Дипломат.

Мать вынесла завтрак прямо во двор, на маленький столик у стены: яичница на сале, чугунная сковорода прямо на подставке, чёрный хлеб, пучок зелёного лука, холодненькое молоко в кружках.

— Ешьте, — скомандовала Анна Петровна. — И стол выносить. Родня к одиннадцати, а гости с утра пойдут, я знаю их.

— А чего с утра-то?

— А посмотреть, — объяснила мать таким тоном, каким объясняют очевидное. — Кто первый придёт, тот первый всем и расскажет.

Стол во дворе собирали из трёх: своего, Ксюшиного и одолженного у соседей. Сверху — клеёнка, поверх клеёнки — скатерти. Скамейки, табуретки, два стула из горницы для самых уважаемых.

Ксюша пришла с утра, при параде, с накрученными на бигуди с вечера волосами, и сразу взяла командование в свои руки, отчего у нас с матерью образовалось двоевластие с элементами гражданской войны.

Колька тем временем изображал моторизованного анархиста, хаотично катаясь на машине по двору — с зимы Ксюшкин сын настолько успел сродниться с техникой, что вытаскивать его из нее приходилось исключительно физически — за подмышки.

Он ездил по вытоптанной дорожке от крыльца до калитки и обратно, бибикал и требовал уважения.

— Юра, отойди, — сказал он мне строго. — Я еду.

— Ты меня задавишь?

— Задавлю, — подтвердил Колька без всякой злобы, просто реализуя преимущество, которое ему давал автомобиль.

Я отошёл. Он проехал, развернулся у калитки — с трудом, в три приёма, как на настоящей — и вернулся.

— Ю-ю-юр, а, Юр?

— А?

— А у деда путёвка есть, — сообщил он.

— Путевой лист, — поправил я.

— Путёвка, — непреклонно сказал Колька. — А у меня нету. Дай.

— А зачем тебе?

— Без путёвки не пускают, — объяснил ребёнок, чья картина мира формировалась в кабине «ЗиЛа».

Пришлось выдать ему листок из блокнота с надписью «ПУТЁВКА» и моим автографом. Колька сложил его вчетверо, сунул в карман шорт и уехал по своим делам, всем видом показывая, насколько ему хочется, чтобы кто-нибудь спросил документы.

Гости начали подтягиваться к десяти. Первой пришла баба Шура, соседка через два дома, сухонькая, в белом платке. Она знала Соминых лет сорок, качала маленькую Ксюшу, помнила Юру грудничком, и на телевизоры-приемники ей было совершенно начхать — вся ее седая голова занята хозяйством и огородом.

— Анька! — громко возвестила она с порога. — Красота-то какая! Дом-то как невеста!

— Да ну тебя, Шура, — засмущалась мать, страшно довольная.

— А че-й то Юрка такой худющий? — соседка подозрительно прищурилась на меня.

— И я говорю — худющий! — охотно согласилась мать.

— Я, вообще-то, вешу семьдесят два, — вставил я.

— Худой, — хором сказали обе женщины, и вопрос был закрыт.

Дальше гости начали приходить волнами. Пришла родня: две материных двоюродных сестры с мужьями, отцовский брат с семьёй, дядька из Березовки. Пришла родня по покойному Ксюшиному мужу — их звали всегда, и они всегда приходили, и всем было немного неловко, но не позвать было нельзя.

Пришли соседи. Пришли соседи соседей. Пришёл дед Матвей, который в деревне играл в шахматы лучше всех. На меня смотрел, всем видом выражая непонимание того, как так вышло, что на старости лет ему приходится сниматься для телевизора, рассказывая о том, как он мной гордится.

И пришёл Пал Палыч. Пал Палыч был кладовщик. В деревне на пару с лишним сотен дворов кладовщик — фигура, сопоставимая по влиянию с председателем, а по осведомлённости его превосходящая. Одевался он в костюм, ходил не спеша и разговаривал так, будто всё, что говорят другие, он уже слышал.

— Ну, здравствуй, чемпион, — сказал он, пожимая мне руку двумя своими. — Слыхал, слыхал.

— Здравствуйте, Пал Палыч.

Он оглядел двор. Медленно, обстоятельно, как оценщик.

— Покрасились, — отметил он.

— Покрасились, — согласился я.

— Синим.

— Синим.

— А мы в позапрошлом годе красились, — сообщил Пал Палыч. — Зелёным. Зелёная-то краска, она подороже будет.

— Дороже, — согласился я.

Помолчали. Пал Палыч явно ждал развития темы, но развития не последовало, и ему пришлось заходить с другого края. Он зашёл в горницу, увидел телевизор и издал звук, который должен был означать вежливую скуку.

— А, — сказал он. — Телевизор.

— Телевизор, — подтвердила Ксюша, вносившая тарелки.

— У меня-то вон два года уже стоит, — сообщил Пал Палыч в пространство. — Надоел даже. Смотреть нечего. Я и не сажусь почти.

— Тоже совсем времени смотреть нету, — поддержал я разговор.

К половине первого, когда телевизор включили, Пал Палыч сидел к нему ближе всех, на лучшем стуле, и не отрывался ни на секунду. Женщины между тем совершали паломничество к маслобойке.

Маслобойка стояла в кухне, и поскольку в деревне о ней знали все, а видели немногие, там образовалась толпа. Женщины трогали, рассматривали, качали головами и говорили одно и то же:

— Вот это вещь.

— Аня, а масло-то как? Не горчит?

— Не горчит, — гордо отвечала мать.

— А сколько времени?

— Двадцать минут.

— Двадцать! — ахала очередь.

Мать держалась скромно, но ее лицо сияло обычной человеческой радостью.

В час сели за стол и дядя Сережа, брат отца, толкнул длинный и маловразумительный тост в мою честь. Родня и соседи мужественно терпели — не первый раз, видимо.

Выпили, закусили, начали кушать и разговаривать. К моменту, когда Клавдия Степановна, мамина сестра, собралась сказать второй тост, в калитку вальяжно зашел дядя Гриша, ее и мамы двоюродный брат. Он подсел ко мне, придвинулся вплотную и налил себе «штрафную» сам. Хлопнув стопарик, он тряхнул головой, выдохнул и наклонился ко мне:

— Юрка! — проникновенно начал он. — Я ж тебя вот такусеньким помню.

— Спасибо, — сказал я.

— Я ж тебя на руках носил.

— Я ценю.

— Ты пей.

— Я за рулём, — машинально ляпнул я.

Дядя Гриша посмотрел на меня в поисках машины. Машины не было, но суть дядя Гриша понял и перевел тему:

— Ты, это, — он оглянулся и понизил голос. — У меня же Валька. Ты ж помнишь Вальку?

Вальку я не помнил так же, как и всех остальных.

— Как не помнить, — пожал плечами.

— Ему бы в город. А? В Красноярск. Ты ж теперь человек. Ты ж с ректором за руку.

— Я, дядь Гриш, студент первого курса.

— Это ты им скажи, — махнул он рукой. — А мне не надо, я всё понимаю. Ты словечко замолви, а я те — рыбы.

— Какой рыбы?

— Лучшей! — заявил дядя Гриша. — Хорошей. Свежей. Хоть каждую неделю.

— Я в Венесуэлу еду, — напомнил я. — Через месяц.

Дядя Гриша задумался. Задача была нетривиальная: доставка свежей рыбы в Южную Америку требовала логистических решений, которых советская деревня пока не выработала.

— Ну тогда после, — нашёлся он.

Едва я отделался от родственничка, взяв время на подумать про Валентина — если он хорошо учится и не хулиганит, я не против в самом деле замолвить словечко — приперся Степан.

Степан жил через дорогу, отец рассказывал, как Степан дважды что-то одалживал и не вернул один раз, тем самым обрубив себе возможность дальнейших одалживаний. С тех пор сосед держал на Соминых обиду. Он пришёл, сел с краю, поздоровался со всеми, кроме меня, и весь вечер разговаривал так, чтобы его реплики проходили мимо моего лица по касательной.

— Погоды-то стоят, — говорил Степан столу.

— Стоят, — соглашался стол.

— Картошка нынче пойдёт.

— Пойдёт.

Ел он при этом за троих, а уходя завернул в газету изрядный кусок сервелата — не таясь, а с достоинством.

А вот дед Матвей подошёл по существу.

— Значит, мастер, — сказал он, усевшись напротив и поставив передо мной стакан компота, потому что уважение уважением, а спаивать чемпиона он не собирался.

— Мастер, — согласился я.

— Спорта.

— Спорта.

— А это как? — спросил дед Матвей. — Ты ж сидишь. Не бегаешь. Какой спорт?

Вопрос был честный, и я на него отвечал уже раз двадцать.

— Мозгами бегаю, — сказал я.

Дед подумал.

— Далеко забегаешь?

— Ходов на двенадцать.

За столом притихли. Двенадцать — число понятное, осязаемое, его можно на пальцах разложить два раза.

— Врёшь, — с надеждой сказал дед Матвей.

— Вру, — согласился я. — Иногда на пятнадцать.

Дед крякнул, махнул рукой, и какой-то из младших родственников припер нам шахматы. Мы сыграли. Я поддался. Не грубо — аккуратно, ходов через тридцать, дав ему перед этим как следует помучиться, поразмышлять вслух и один раз назвать меня сопляком. Дед Матвей выиграл, встал, оправил рубаху и объявил столу:

— Ну вот! А то мастер, мастер!

Стол зауважал деда Матвея. Дед Матвей счастливо улыбался, а я никогда и ни за что не признаюсь, что поддался — легенду о моем учителе нужно поддерживать.

В какой-то момент Анна Петровна расчехлила бережно хранимый много дней козырь, как бы между делом обронив:

— Юрку-то аж в Венесуэлу на чемпионат отправляют.

Стол ошеломленно замолчал, перестал жевать и смотрел на меня округлившимися глазами.

— А это где ж? — спросила одна из материных сестёр.

— В Южной Америке, — ответил я.

— Это где Куба? — уточнил кто-то.

— Рядом.

— А там жарко?

— Не знаю, я ж не был еще, — улыбнулся я.

— Жарко! — авторитетно заявил Пал Палыч. — Стыдно, товарищи! Венесуэла, на секундочку, наш стратегический союзник по ту сторону океана! — он отпил компота из стакана и скромно пояснил. — В телевизоре говорили. Еще год назад.

— А рыба-то там поди хуже нашей, — оживился дядя Гриша.

— А крокодилы там есть? — спросил Колька откуда-то из-под стола и сразу же поплатился.

— Ну-ка вылазь, крокодил, а то уши надеру! — шикнула на него Ксюша.

Посмеялись.

— Ты, Юрочка, сальца с собой возьми, — посоветовала баба Шура. — А то худющий совсем.

— Во-во! — поддержала Анна Петровна. — А то скажут, что мы тебя не кормим совсем!

— Возьму конечно, — пообещал я.

— А его возить-то можно? — заинтересовался Пал Палыч. — Там же эта, как ее… — задумался.

— Т-таможня, — подсказал Алексей.

— Во, наконец-то еще один телезритель в нашей глуши! — снисходительно похвалил Пал Палыч.

Председатель приехал в четвёртом часу, на «козлике», в самый разгар, когда стол уже дошёл до песен, но еще не потерял способности разговаривать. Звали его Николай Фомич, был он мужик грузный, красный, в пиджаке поверх рубахи навыпуск, и появление его во дворе Соминых означало, что Сомины окончательно перешли в другую категорию.

— Не помешал? — спросил он, зная ответ.

— Николай Фомич! — вскинулась мать. — Мы думали, вы уж не придете! Хорошо, что пришли — проходите, сейчас вам приборы найду.

Ему освободили лучший стул — освободил Пал Палыч, который тоже питал к председателю понятные чувства. Председатель выпил, закусил, похвалил грибы, похвалил хозяйку, отдельно похвалил забор, а потом перешёл к делу, ради которого приехал.

— Ну что, Алексей, — сказал он громко, чтобы слышали все. — Дрова тебе будут.

— Сп-пасибо, — сказал отец.

— И не какие-нибудь, — председатель поднял палец. — Лиственных пород. Берёза. Заслужили, — веско сказал председатель. — И это ещё не всё.

Он выдержал паузу. Артист.

— Ксения, — обратился он к сестре. — Тебе с сыном путёвка. На июль.

— Куда? — не поняла Ксюша.

— На Шира.

На Шира, Беле и Красноярское водохранилище в деревне ездили многие, как и во всех населенных пунктах на полтыщи километров вокруг курорта, поэтому не особо впечатлились. Но все равно — по путевке-то кормят, холят и лелеют, а «дикарями» без личного транспорта приходится долго ехать поездом и автобусом, обвесившись палатками и припасами.

— Мальчонке здоровье поправить, — пояснил председатель. — В больнице лежал ведь? Лежал. Вот и путёвка. По линии профсоюза.

Ксюша сидела и молчала. Потом у неё задрожали губы, и она быстро встала и ушла в дом. Мать посмотрела ей вслед, потом на председателя, потом опустила глаза в тарелку.

— Ну вот, — смущённо сказал Николай Фомич. — Я ж как лучше.

— Да это она от радости, — пояснил я.

Председатель покивал и налил себе сам, а через минуту с дальнего края стола раздался голос:

— Так они ж на море в прошлом годе ездили.

Голос был не злой — просто у человека внутри что-то не сошлось, и он это озвучил.

— Ну и ч-че? — спросил Алексей.

Да ниче, — ответил голос. — Живут же люди.

Стол загудел. Кто-то засмеялся, кто-то сказал «да брось ты», баба Шура громко и авторитетно объявила, что Ксюшка вообще-то тоже худющая, и ей обязательно надо взять с собой сала.

К девяти гости начали расходиться. Мать с Ксюшей и бабой Шурой перешли к завершающей стадии праздника — уносить, накрывать, разбирать и обсуждать, кто как выглядел.

Я стоял перед калиткой и вполне искренне махал рукой уходящему дяде Грише, и тут услышал голос:

— Юрка!

Их было пятеро. Трое парней и две девушки, все примерно Юриного возраста, и все, судя по интонации, знали меня лет с трёх.

Я не знал никого. Ситуация привычная, и за год я выработал методику: улыбаться широко, говорить общими фразами, вопросов не задавать, а на вопросы отвечать вопросами. Главное правило — никогда не называй имя первым.

— О! — сказал я с максимальной теплотой в голосе. — Ну наконец-то, я уж думал по лесам вас собирать придется!

Сработало. Обнялись, похлопали по спинам.

— Пошли на костёр, — сказал самый здоровый из них.

На голову выше меня, шея с мое бедро, руки соответствующие. Работал он, судя по всему, там, где надо поднимать тяжёлое, и поднимал он его много.

— Пошли, — согласился я, потому что мыть посуду и убираться во дворе не хотелось.

Костёр жгли за деревней, у поворота на старую дорогу — там было вытоптанное место, брёвна вместо скамеек и следы многих поколений МПХ-шной молодежи. Разожгли быстро, достали бутыль мутного самогона, сало, хлеб, огурцы, вчерашние пирожки. Тощий и высокий парень тронул струны старенькой гитары.

Меня усадили на почётное место — на самое толстое бревно.

— Ну, рассказывай, — потребовал крупный.

Я рассказал, уложившись минут в десять. Ребятам хватило, и она перешли на более актуальные темы. Следующие два часа я слушал. Слушал внимательно, кивал, хохотал в нужных местах и вставлял реплики строго общего характера: «да ладно!», «а он что?», «не может быть», «ну ты даёшь». Из этого потока я постепенно выудил, что крупного зовут Сашка, второго — Генка, гитариста — Мишка, а девушек — Люська и Валя. Что Люська при Сашке, а Валя при Генке. Что Мишка осенью в армию. Что в клубе новый киномеханик, и он жулик.

— Юрка, а помнишь, как ты с крыши сарая сиганул? — спросил Мишка.

— Как не помнить, — сказал я.

— А ногу-то тогда сломал? — подключилась Валя.

— Да вроде нет, — пожал я плечами.

— Да не ломал он, — поддержал Генка. — Он тогда только руку зашиб.

Самогон был страшный. Я пригубил из вежливости, и потом весь вечер незаметно подливал себе воды из фляжки, потому что отлеживаться пару дней не хотелось.

Мишка играл тремя аккордами, но с душой, и пели все. Огонь трещал. Искры уходили вверх и гасли. Маленькая доза самогона вполне сработала. За спиной стояла тёплая июньская темнота, пахло дымом, полынью и рекой.

Хорошо-то как.

В этот момент, когда я расслабился, ко мне подсела Люська. Пересела грамотно — сначала «за пирожками», потом «а тут дым в глаза», потом просто оказалась рядом со мной, и я почувствовал, что температура у костра изменилась градусов на десять.

— Юр, а Юр, — сказала Люська. — А в Венесуэле правда жарко?

— Не знаю, я ж не был, — вежливо ответил я.

— А ты там в чём будешь? В костюме?

— В костюме.

— Тебе идёт костюм, — сообщила Люська и положила руку мне на колено.

Я убрал. Люська нашла его снова.

— Люсь, — сказал я тихо.

— Что «Люсь»? — громко сказала Люська. — Я, может, тоже хочу как в кино.

Сашка встал. Вставал он долго, потому что был большой и потому что самогона в нём булькало изрядно

— Ты че? — исчерпывающе обозначил он претензию ко мне, закатывая рукава рубахи.

— Ниче, — честно ответил я.

— А че она к тебе этывается?

— Понятия не имею, — сказал я. — Я, между прочим, сижу и ничего не делаю. Спроси у неё.

Это была ошибка. Спрашивать у Люськи Сашке было нельзя, потому что Люська немедленно вздёрнула подбородок и сообщила костру, что Юра — человек с положением, а некоторые вон только силос таскать и умеют.

Дальше случилось неизбежное.

— Сань, — сказал я, вставая. — Не надо.

— Надо, — заявил он.

— Тебе ж завтра на работу.

— Надо, — повторил он.

Сашка размахнулся широко, красиво, от плеча, словно предлагая мне выбрать между нокаутом и уворотом. Я не стал уворачиваться. Я шагнул вперёд, внутрь замаха, куда его кулак попросту не доставал, и врезался ему макушкой куда-то в область брови.

Больно было обоим. Мне — сильно. Ему, судя по звуку — сильнее. Заорав, Сашка махнул лапищей и попал мне в левую скулу. В голове зазвенело, но челюсть выдержала.

А потом Мишка с Генкой заорали и повисли на Сашке с двух сторон.

— Всё! Всё! Кровь!

— Сань, кровь!

— Первая кровь, отвяжись!

У Сашки над левым глазом была рассечена бровь. Он мотал головой, отфыркивался, пытался что-то сказать, а Люська уже совала ему платок и командовала «прижми, дурак».

Я сидел на бревне и трогал скулу. Скула наливалась.

— Здорово ты его, — уважительно сказал Мишка.

— Я головой, — признался я. — Я по-другому не умею.

— Так и правильно! — обрадовался Мишка. — У тебя ж голова главная!

Сашка с прижатым ко лбу платком посмотрел на меня одним глазом.

— Ты чего в меня башкой полез? — обиженно спросил он.

— А ты чего размахнулся, как мельница? — парировал я. — Я же вижу — сейчас прилетит. Куда мне деваться?

Сашка подумал.

— Ну да, — согласился он. — Я от души бью.

Через десять минут мы сидели рядом на одном бревне, он с платком, я с примотанной к скуле мокрой тряпкой, и допивали, что осталось. Довольная Люська прижималась к руке своего раненого героя.

— Ты, Юрка, не обижайся, — попросил Сашка.

— Не обижаюсь.

— Ты в свою эту… Весуэлу…

— Венесуэлу.

— Ага. Ты там выиграй, а то нас зыковские задразнили уже. У них поэт.

— Я в курсе, — сказал я. — Я его лично знаю.

— Да ну! — оживился весь костёр. — И как он?

Я подумал.

— Стихи хорошие.

Костёр разочарованно загудел.

— А сам?

— А сам — говно, а не человек, — развел я руками.

Домой я пришёл в первом часу. В сенях горел свет. Мать сидела за столом и перетирала посуду — не потому, что посуда была грязная, а потому, что не могла лечь, пока в доме не всё в порядке.

Она подняла на меня глаза, отложила полотенцу, встала и спросила обещающим большие проблемы тоном:

— Это что?

— Это скула.

— Я вижу, что скула! Это что на ней?

— Радость от встречи со старыми друзьями, — улыбнулся я.

— Юрка!

— Мам, всё нормально. До первой крови.

— До чьей⁈ — страшным шёпотом спросила мать.

— Я-то цел, — хохотнул я.

Анна Петровна ушла в горницу, вернулась с мокрым полотенцем и высказала мне всё, что думает о деревне, о самогоне, о девках, о Сашке, о Сашкиной матери и, отдельным пунктом, о моей голове, которой я, по её сведениям, зарабатываю на жизнь.

— Тебе ж в город! — убивалась она. — Тебе ж характеристику брать! Тебе ж фотографироваться!

— В обкоме будут смотреть? — уточнил я.

— А ты как думал⁈

— Скажу, что упал.

— Кто ж тебе поверит?

— Мам, — мягко улыбнулся я. — Это обком. Там все всё понимают и все делают вид. Главное — чтоб формулировка была приличная.

В дверях появился отец. В майке, заспанный, с кепкой в руке — он и спать, по-моему, ложился с кепкой где-нибудь неподалёку. Посмотрел на меня. Посмотрел на скулу. Посмотрел на мать.

— Из-за д-девки? — спросил Алексей.

— Из-за девки, — признал я.

— А он?

— А у него бровь в труху.

— Х-хорошо, — одобрил отец.

— Лёша!!! — взвилась Анна Петровна.

— А ч-чего? — невозмутимо ответил отец. — Пусть з-знают, что С-сомины не д-дурее других!

И ушёл спать, страшно довольный, а мать ещё минут пятнадцать выговаривала нам обоим всё, что мы заслужили.

Я лежал на кровати, прижимая к скуле полотенце и слушал ночную деревенскую тишину.

Неплохо съездил.