К январю восемнадцатого года боевые действия застыли на всех направлениях. В Винницу съехались все командующие фронтами и армиями. Северный — под началом генерала от кавалерии Василия Иосифовича Гурко (Ромейко-Гурко, если быть абсолютно точным) включал в себя три полевые армии и несколько отдельных частей. Всего насчитывал чуть более восьмисот тысяч штыков и сабель, имел неплохой авиаотряд и отряд броневиков (большей частью производства Путиловского завода, который блиндировал машины самых разных марок.

В состав этого фронта входила Первая армия из трех пехотных и одного кавалерийского корпуса. Вместо довольно безынициативного командующего генерал-лейтенанта фон Нотбека, Пётр поставил на эту должность генерала от инфантерии Василия Егоровича Флуга, инициативного, храброго и весьма компетентного военачальника, который успешно командовал 10-й армией, но был снят комфронта Рузским, который откровенно ревновал к его успехам. Но Рузский пребывал в заточении по делу о заговоре генералов, а император искал инициативных и толковых командиров. В Пятой армии в состав входило пять армейских и один кавалерийский корпуса, ею командовал генерал-лейтенант Василий Георгиевич Болдырев, которого Пётр решил не менять: он неплохо проявил себя во время Рижской операции, когда удалось отбить город у германца. Кроме того, командовать Двенадцатой армией вместо не слишком удачного генерал-лейтенанта Парского «по старой памяти» император поставил генерал-лейтенанта Якова Давидовича Юзефовича. Почему по старой памяти? Так они вместе воевали в Дикой туземной дивизии, кстати, Юзефович был мусульманином, из белорусских татар!

Господа командующие армий Северного фронта вместе со своими начальниками штабов заняли крайний левый стол и выбрали из напитков лафит, которым сей час подкрепляли истощенные длительной дорогой организмы. Рядом с ними, почти напротив небольшого императорского стола, расположилась делегация Западного фронта, которым командовал генерал от инфантерии Лавр Георгиевич Корнилов. Под его началом находились три армии и несколько отдельных корпусов, в общей численности до миллиона штыков и сабель. Командовать Второй армией (три армейских и один гренадерский корпуса) по настоянию императора и, настоянием того же Корнилова, вернули генерал-лейтенанта Антония Андреевича Веселовского, деятельного и удачного полководца, отличившегося в боях под Красником, в Люблин-Холмском сражении и при Брусиловском прорыве. Он сменил довольно талантливого, но ленивого и безынициативного генерала Николая Александровича Данилова. Командовать частями Третьей армией Пётр назначил генерал-лейтенанта Павла Антоновича Парчевского, отправленного в отставку в силу интриг, коих в императорской армии было с избытком, даже в годы Мировой войны (а уж насколько эти интриги повлияли на ход трагической русско-японской — это тема для отдельной книги!). Энергичный Парчевский сменил рыхлого и безвольного генерала Одишелидзе. Десятой армией (три армейских корпуса) командовал Сергей Михайдович Шейдеман, генерал от кавалерии, в свое время конфликтовавший с Рузским. Тем не менее, он оставался одним из самых жестких, умелых и принципиальных командармов, и его Пётр решил не менять, тот был хорош именно на своем месте.

Юго-Западный фронт возглавлял генерал от кавалерии Алексей Максимович Каледин, которому перешло после смерти Келлера (ака Брюс) звание «первой шашки России». В состав фронта входили три армии и отдельные соединения, в том числе Чехословацкий корпус, чуть более полутора миллионов человек. Седьмая армия в своем составе имела семь армейских и один кавалерийский корпуса, вместо не слишком благонадежного командарма Януария Казимировича Цеховича ею стал командовать опытнейший военачальник, участник еще русско-турецкой войны, генерал от инфантерии Владимир Аполлонович Олохов. Одиннадцатая армия состояла из пяти армейских и одного кавалерийского корпуса, ею командовал еще один ветеран войны за освобождение Болгарии — Михаил Александрович Промтов, вместо него Петр поставил командовать храброго и энергичного генерала от инфантерии Николая Михайловича Воронова. Особой армией (пять армейских и два кавалерийских корпуса) командовал генерал-лейтенант Фёдор Сергеевич Рерберг, один из героев этой войны, довольно успешно действовавший против германских войск.

Особая ситуация сложилась с Румынским фронтом, которым официально командовал король Фердинанд, что характерно, монарх возглавлял туже Румынию. Но фактически боевыми действиями руководил генерал от инфантерии Дмитрий Григорьевич Щербачёв, сместивший несколько безынициативного генерала Сахарова. Кроме двух весьма потрепанных румынских армий в состав фронта вошли четыре русских армии, общее число штыков и сабель составляло порядка миллиона двухсот тысяч штыков и сабель. Четвертой армией (четыре армейских корпуса) командовал генерал-лейтенант Петр Николаевич Ломновский, который сменил далеко не самого успешного командарма Александра Францевича Рагозу. Шестая армия состояла из трех армейских корпусов, ею вместо неопытного и слишком горячего генерал Пержхайло (простите за фамилию, но из биографии буквы не выкинешь) Пётр поставил командовать одного из самых стойких генералов — Владимира Ивановича Соколова. Если бы император знал будущее, то назвал бы Соколова «русским Моделем». Оборону тот держать умел как никто другой. Восьмая армия (Брусиловская) включала в себя четыре армейских и один кавалерийский корпуса, ею остался управлять генерал от инфантерии Владимир Андреевич Черемисов. Девятая армия из шести армейских и одного кавалерийского корпусов оказалась под командованием генерал-лейтенанта Михаила Андреевича Свечина, весьма неординарного военачальника. Надо сказать, что все командармы Румынского фронта получили от императора команду в начале нового наступления, руководится приказами исключительно генерала Щербачева и главкома Брусилова.

Самыми свежими были два фронта: Кавказский (преобразован из Кавказской армии) и Персидский (выделен из неё же). Кавказским фронтом командовал генерал от инфантерии Николай Николаевич Юденич. Части фронта была объединены в две армии: Первую кавказскую армию (генерал-лейтенант Владимир Александрович Яблочкин) и Вторую Кавказскую армию (генерал-лейтенант Али-Ага Шихлинский). Персидским фронтом назначили командовать генерала от инфантерии Михаила Алексеевича Пржевальского, у него под началом были сформированы две армии: Закаспийская армия (генерал-майор Евгений Васильевич Лебединский) и Особая Туземная армия (полковник, осетин Лазарь Фёдорович Бичерахов). По поводу крайнего командующего (как и его «армии») необходимо дать некоторые разъяснения. Бичерахов. Командовал сводным кавалерийским отрядом, составленным из горцев-мусульман, которые самостоятельно, в отрыве от основных сил, действовали в Персии. Сам Лазарь Фёдорович обладал несомненным талантом находить общий язык с местными племенами, которые ненавидели всех чужеземцев, но османов более всего. Этим он и пользовался. Поэтому его отряд был похож на гармошку: то он разрастался до крупного соединения, которое неожиданными налетами вырезало солидные отряды завоевателей, то снова уменьшался до небольшого воинства, которое ускользало из лап превосходящего по силам противника. Пржевальский (двоюродный брат известного путешественника) оценил действия молодого перспективного командира. Так тот стал полковником, а его воинство увеличили: теперь под его началом была туземная кавалерийская бригада (кавказские горцы) и персидская казачья бригада — соединение, в состав которого входили туземные племена, но под началом русских офицеров. А поскольку это соединение решено было и дальше расширять, то и наименовали ее армией. Да, не совсем это армия (по европейским меркам), а вот по персидским — вполне себе армия, поскольку может решать не просто тактические задачи, а и стратегические, чем черт не шутит! Ибо в этих местах сорок кавалеристов — уже серьезная банда, четыреста — войско, состоящее из объединенных племен, а четыре тысячи — целая армия!

Пётр вошёл в зал совещания в сопровождении генерала Брусилова. Военачальники тут же вскочили со своих мест, приветствуя императора. Тот занял свое место и рукой дал сигнал присутствующим присесть. Он поступил так. как считал нужным и как поступал уже в своей прошлой жизни: когда старые генералы перестают справляться со своей работой на их место ставят новых. Вот только современная война диктовала свои правила: невозможно было сразу же взять толкового прапорщика и поставить его на армию. Да даже штабс-капитана невозможно! Ибо руководить крупными соединениями можно только после практики на меньших воинских контингентах, иначе — никак. Даже талантливый поручик может загубить дивизию, если начнет ею командовать без должной подготовки! А что говорить про армию? Или фронт? Скажете, что во время Гражданской войны в России (которая пока что, слава Богу, не разразилась) даже ефрейтор мог командовать армией? Мог! Только у него в штабе сидели самые что ни на есть квалифицированные военспецы — бывшие царские генералы, которые и составляли планы операций! Их только стыдливо назвали «военспецами». Ага! Ага! Фрунзе, конечно, был гений, но кто у него был начальником штаба? Вот так-то! Поэтому Пётр выдвигал в командармы военачальников с солидным военным опытом, как минимум, командовавших корпусами. А дальше — как бой покажет. Смогут справиться с задачами, что поставлены перед ними — пойдут на повышение, нет, найдется им замена на том же примерно уровне.

— Господа! Мы собрали здесь вас, чтобы довести сведения о зимнем наступлении, которое подготовлено со всеми возможными предосторожностям Ставкой Верховного командования. — произнёс император. — Прошу вас, Алексей Алексеевич, вам слово.

Брусилов поднялся, по его указанию дежурный адъютант снял покрывало с большой карты, которая висела на стене и отображала положение войск на фронте.

— Господа! Прошу вашего внимания! Как вам стало из этого рисунка ясно, основной удар будет нанесен на Румынском фронте. Наша цель: прорыв к Фокшанским воротам, захват их и выход в район Плоешти. Одновременно с этим будет проведена вспомогательная десантная операция на Констанцу с целью овладением портом и препятствия доставки подкреплений из Турции. Прорыв будет осуществлен силами трех русских армий Румынского фронта, кроме того, в прорыв будет введена Первая конная армия, которая и должна выйти к Фокшанам и закрепиться там, до той поры, пока подойдут пехотные корпуса. Армии Западного и Северного фронта выделяют в состав резерва Румынского фронта по одному армейскому и все кавалерийские корпуса. Это силы развития наступления. Наша стратегическая цель — выход на Балканы, освобождение Сербии, вывод из войн Болгарии и Турции. Ее достижение — это уже план на весенне-летнюю кампанию. Прошу вопросы!

— Бухарест брать не будем? — поинтересовался Щербачев. — Фердинанд Румынский будет противится этому, потребует освобождения столицы любой ценой.

— У него есть две армии, пусть ими Бухарест и освобождает. Нам эта столичная деревня не нужна. А вот Плоешти и Констанца — очень даже пригодятся. И не только в военное время! — резко ответил Брусилов. Следующий вопрос подал Черемисов.

— А какова будет позиция Болгарии? Пока что они с нами не воевали. А если немцы их заставят начать действовать против наших частей?

— Тогда мы «братушек» по балканским горам и размажем! Церемонится с ними не будем! Они нас предали, а с предателями не церемонятся! Ежели болгары все-таки одумаются и из войны выйдут, разговор с ними будет иным. Но сие не в наших сегодняшних компетенциях.

Обсуждение всех вопросов растянулось до вечера. Особое внимание сосредоточили на поддерживающей операции в Карпатах против австрийцев. Командующие Северным и Западным фронтами и армиями сиих соединений не оказались в восторге от того, что вынужденно передают свои корпуса в Резерв Ставки, но тут уж ничего не попишешь: приказ есть приказ!

Но главное совещание началось уже глубокой ночью, как раз из-за того, что общее сильно затянулось. На этом совещании (совершенно секретном) кроме Михаила Александровича и Брусилова присутствовали — командующий Резервным фронтом, генерал-лейтенант Владимир Зенонович Май-Маевский, командарм Первой Конной, генерал-лейтенант Дмитрий Петрович Багратион (правнук героя отечественной войны 1812 года), командир Отдельного ударно-штурмового корпуса, генерал-майор Михаил Гордеевич Дроздовский, командующий Резервной армией — отозванный из Петрограда генерал-лейтенант Сергей Леонидович Марков, командующий Черноморским флотом, адмирал Александр Васильевич Колчак, командующий Особым десантным корпусом, полковник Владимир Оскарович Каппель (протекция Брусилова, который оценил полковника еще во время подготовки Луцкого (Брусиловского) прорыва).

Именно тут и прошло обсуждение главных аспектов намечающегося наступления. И это совещание затянулось почти до самого утра.

Как-то так повелось, что на этом этапе войны императоры по России рассекают в бронепоездах. И это не только с целью безопасности. В некоторых случаях это еще и для конспирации. В группе офицеров, которые высадились из блиндированного вагона с надписью «Иван-царевич» (у кого-то из военных оказалось весьма своеобразное чувство юмора), узнать кого-либо было сложно. Обычная русская военная форма, двое — с забинтованными лицами (скорее всего, направляются в госпиталь по случаю ранения в голову), никого старше подполковника нет. Правда, за штабс-капитаном не вызывают автомобиль, а вся делегация не сопровождается эскортом кавалеристов. Как-то не по рангу всё это. Впрочем, при выезде из города к кавалькаде всадников присоединился бронеавтомобиль с надписью «Путиловец-3». Всё-таки, пока что романтика не покинула русское воинство и грозным боевым машинам принято было присваивать громкие имена.

Три автомобиля (один из которых тот самый «Путиловец»), как и сопровождающий их конвой остановились у небольшой мызы, что в трех верстах от Риги (в сторону фронта, а не тыла). Последнюю неделю на всей линии российско-германского противостояния стало заметно спокойнее. Особенно тут, под Ригой, где еще недавно бои были весьма и весьма ожесточенными. Рамавас мыза — это большой двухэтажный особняк с множеством хозяйственных пристроек, временно (из-за боевых действий) пустовавших. Когда-то она принадлежала местному священнику, потом ее перестроили для писателя, имевшего немецкие корни, именно от него остался этот прочно сколоченный деревянный дом, со следами запустения. Видно, что его срочно приводили в порядок, насколько это оказалось возможным. Из первой легковой машины (обычный Руссо-Балт) выбрался человек, напоминавший кайзера Вильгельма. Впрочем, если человек похож на кайзера Вильгельма, говорит, как кайзер Вильгельм, двигается, как кайзер Вильгельм и сморкается точно, как кайзер Вильгельм, то, вероятнее всего — это и есть тот самый… а… не буду повторяться кто.

(та самая Рамавас мыза)

В семь часов утра в кабинете самого Пауля фон Гинденбурга было как никогда людно. Генерал-фельдмаршал ждал сообщений о происходящем на Восточном фронте. Но никто не мог пока что прояснить для него точную картину. А слухи… слухи ходили самые разные. И вряд ли всем им следовало верить. В семь часов ноль девять минут утра в приемной командующего появился человек, которого тот очень сильно ждал: подполковник Фридрих Гемпп, который стал начальником III отдела Генерального штаба (разведки) после ареста полковника Николаи. Обычная история: заместитель начальника всегда не против подсидеть своего шефа и занять его место. Как только Гемпп прибыл, Гинденбург приказал всем покинуть его кабинет. оставив только Людендорфа.

— Фридрих, что происходит? Что за странные слухи о том, что Восточный фронт начал сворачиваться?

— Экселенц, у меня для вас плохие новости. Даже не знаю, с какой начать.

— Начинайте с какой-нибудь. Мы с Эрихом как-то переживем.

— Ну что же, полковник Николаи жив. — сообщил Гемпп, сделав небольшую паузу, решительно набрал воздух в грудь и выпалил эту фразу почти что одним слитным выражением.

— То есть? Объясните! — потребовал Людендорф.

— По всей видимости, его самоубийство было инсценировкой. Труп, который мы обнаружили, после выстрела в голову опознать сумели только по татуировке на груди и показаниям зубного врача, который лечил полковника. По всей видимости, это была хорошо организованная и выполненная инсценировка.

— Вы понимаете, что мог натворить этот тип, оказавшись на свободе? — вспылил Людендорф, а вот фон Гинденбург молчал, мрачно ожидая следующих новостей, от которых, как он понимал, веселее точно не будет.

— Понимаю, экселенц. Теперь вторая новость: кайзер тоже жив. Более того, он оказался у русских. Как я понимаю, слухи о том, что яхта с Вильгельмом взорвалась — тоже хорошо разыгранный спектакль. Более того, под Ригой император перешел линию фронта, к нему присоединились командующий Восьмой армии, Оскар фон Гутьер и генерал-адъютант Фридрих фон Шольц. Вскоре к ним присоединился и командующий Восточным фронтом Август фон Макензен. Император объявил о перемирии с Россией, и отдал приказ отвести войска на старую границу, в сопровождении верных ему частей движется на Берлин. Прибытие Его Величества ожидается примерно через двенадцать часов по берлинскому времени.

— Это все приятные новости на сегодня? — иронично поинтересовался Эрих Людендорф.

— Никак нет, экселенц. Прошу вас, посмотрите в окно.

Из кабинета Гинденбурга открывался прекрасный вид на мост Мольтке и площадь перед зданием Большого штаба. Оба военачальника подошли к окнам. На площадь выезжали машины, из которых выгружались солдаты и офицеры, которые спешили к самому Большому штабу. Два броневика грозно посматривали дулами пулеметов на окна этого величественного, но слишком уж мрачного здания.

— И что теперь? — мрачно спросил Гинденбург.

— Теперь вы, господа, по приказу кайзера Вильгельма II, арестованы и отстранены от выполнения своих обязанностей. Император выражает вам свое полнейшее неудовольствие. — не без пафоса объявил Гемпп.

— И как давно ты примкнул к этим… — поинтересовался Людендорф, который в свое время курировал разведку и прекрасно знал кадры Абвера.

— С самого начала, экселенц.

— Да, предательство у нас процветает, Рихард… — без грамма иронии с явной горечью произнёс Гинденбург, обращаясь к своему бывшему заместителю.

— Никакого предательства не было. Я присягал кайзеру, и присяге не изменил. Это вы, господа бывшие командующие предали и кайзера, и наш великий Рейх!

Возможно, эта дискуссия продолжалась бы и дальше, но тут в кабинет ворвались трое военных моряков: возглавлял их командующий Флотом Открытого моря, адмирал Рейнхард Шеер, герой Ютландского битвы, который дал бой превосходящим силам Роял Неви, да еще и по очкам его переиграл. Хотя сражение и считалось закончившимся вничью, очевидным оказался тот факт, что германский флот не был уничтожен и сумел нанести существенный вред Гранд-Флиту. Его сопровождали вице-адмирал Франц фон Хиппер, адмирал Фридрих фон Ингеноль и контр-адмирал Пауль Бенке.

— Господа! Прошу следовать за нами! — твердо произнёс Шеер.

— Ну конечно, без флотских тут не обошлось! Всюду предательство и измена! — с пафосом произнёс Гинденбург. — Веди, Вергилий нас в наш ад!

Что-то престарелого фельдмаршала пробило на театральщину. Людендорф не произнёс и слова, а только грозно молчал, как говорится, строил угрожающую мину, не имея в ней пороху. Впрочем, его гримасы сейчас никого не пугали: действительно, ни бегство кайзера, ни контрпереворот без активного участия флотских было невозможным: монархические настроения в кайзерлихмарине оказались достаточно крепки, а кастовость военно-морского офицерства гарантировало провал возможных контрмер. А когда контрразведкой командует человек. вовлеченный в заговор, то восстание просто обречено на успех. У адмирала Шеера были и свои личные претензии к своре генералов, захвативших власть в Рейхе. После Ютланда он решительно переориентировал флот на проведение широкомасштабной подводной войны против британского флота. Но для этого ему необходимо получить финансирование этого строительства (новые модели субмарин оказались достаточно удачными и сулили необычайно широкие возможности для их применения). Но Гинденбург и Людендорф сделали ставку на наземное наступление. И все ресурсы ушли сухопутным силам. Испытывая постоянные ограничения в доставке всего необходимого для промышленности Рейха, флот просто оставили ни с чем!

Свергнутых диктаторов Второго Рейха провели зданием Большого штаба, который патрулировался моряками, абверовцами (хотя Третий отдел Генштаба еще не получил этого названия официально, кулуарно — этот термин уже появился и использовался в военной переписке) и императорскими гвардейцами. В несколько автомобилей загрузили главных соучастников переворота, арестованных в том же Большом штабе, небольшая кавалькада машин под прикрытием броневика отправилась на Вильгельмштрассе, где располагалась гарнизонная тюрьма Шпандау (неподалёку от одноименной крепости). Её охранял отряд отборной морской пехоты под командованием Ганса Гартмана. Надежно охранял, что немаловажно! Впрочем, генералов-заговорщиков так никто и не попытался освободить.

Берлин. Католический вокзал.

24 января 1917 года

Сердцем Ставки был, несомненно, узел связи, в который стекалась информация со всех фронтов. Двенадцать телеграфных аппаратов непрерывно стрекотали, собственная телефонная станция, радиостанция с двумя дублирующими аппаратами — все это бы втиснуто в помещения гостиницы, отжатые военными для собственных нужд. Пётр последние несколько дней не выходил из кабинета, который располагался в этом же здании и на этом же этаже. И свежие донесения попадали на его стол (как и Брусилову) практически мгновенно.

Двадцать третьего января в семь часов по утру русская артиллерия начала массированный обстрел позиций австрийской армии на участке от Мэрэшешти до Ситреша. Вот только огонь велся химическими снарядами, при этом использовалась та же комбинация (удушающие плюс ядовитые газы), что хорошо показала себя во время Брусиловского прорыва. Осенью семнадцатого года командование произвело передислокацию частей на Румынском фронте — две румынские армии занимали позиции от Черного моря до Галаца, против них стояли две болгарские армии, то есть силы противников были примерно равны. А дальше по Серету стояли австрийцы, немцы свои дивизии с Румынского фронта увели, ради осеннего наступления, стягивая туда всё, что только было под руками. И против цесарских войск стояла русская императорская армия, которая австрияк била неоднократно и о своих соперниках не была слишком высокого мнения. Но на сей раз и Брусилов, и император Михаил II нещадно боролись с шапкозакидательскими настроениями, подчеркивая сложность стоящих перед армией задач. После трёхчасового обстрела (израсходовали пять парков химических снарядов[1], большая часть запасов русской армии), по уцелевшим огневым точкам противника отработали обычными боеприпасами, а штурмовые отряды в противогазах произвели разведку боем, овладев передовыми позициями противника.

В полдень в очищенную от противника зону прорыва выдвинулись отряды штурмового корпуса Дроздовского. К вечеру они вошли в Фокшаны, а на следующий день из Фокшан в прорыв была введена Первая конная армия Багратиона. Её целью стало выход на Бузэу и движение дальше — на Плоешти. Двадцать восьмого января в наступление перешли и обе румынские армии. Они атаковали из района Галаца на Браилу, с целью овладеть этим важным городом и узлом различных дорог. Галац был важным пунктом военных планов союзников по Антанте — там были мощности, позволяющие перешивать поезда с русской колеи, которая к его железнодорожной станции подходила, на европейскую. Но только Браила открывала бы путь этим многотонным махинам вглубь королевства. И вот тут… румыны застряли. Дело оказалось в том. что против них стояли болгарские части, а «братушки» к «мамалыжникам» имели массу претензий и уступать им не собирались. В этот же день начались обстрелы австрийских позиций в предгорьях Карпат — сразу в нескольких местах с применением тех же химических снарядов, правда, в намного меньшем количестве. А части Юго-Западного фронта проводили разведку боем и несколько локальных наступательных операций с целью имитировать главный удар в сторону Галиции.

Больше всего Петра волновал зимний сезон штормов, бушевавший на Чёрном море, только погода могла помешать русскому флоту одержать первую громкую победу в этой войне. В полдень зашел Брусилов.

— Ваше Величество! Поступили новые сведения от Багратиона.

— Что там? — император напрягся. За время войны он привык, что чаще всего новости бывают тревожными, иногда — трагическими, редко когда — просто плохими. С хорошими вестями как-то не складывалось. Брусилов же всегда выглядел невозмутим и железно спокойным, по его внешнему виду предугадать что содержалось в донесении было невозможно.

— Первая конная вошла в Плоешти. Сопротивление противника подавлено. Взято три тысячи пленных, трофеями досталось шестнадцать орудий и двадцать восемь пулеметов.

— Хорошо! Отличившихся к наградам! И постарайтесь на сей раз быть в наградных листах щедрыми! Я дозволяю!

Как только Брусилов вышел, в кабинет императора впорхнула весьма красивая особа женского полу, в которой без труда можно узнать Ларису Рейснер. После некоторых событий в Москве она стала спутницей императора и сопровождала Петра во всех его молниеносных перемещениях по России. Она сумела еще в Москве поразить императора, назвав его «герр Питер», Пётр поначалу подумал, что ослышался, но потом в разговоре прозвучало еще и «мин херц». На удивленный вопрос царя Лариса сказала. Что ему имя Михаил как-то не подходит, а она его видит… как Петра Великого.

— Ну, мы все в какой-то степени его потомки. — сказал ей тогда Пётр. В ответ на это Лариса противно так захихикала и сообщила императору, что они, вообще-то, потомки Салтыковых, ибо факт того, что Пётр под номером три с женой не возлежал ни разу сомнению не подлежит и Павел, который Петрович, на самом деле бастард Салтыкова, который ради этого дела был Елизаветой приспособлен. И что да, таким макаром у Романовых появилась толика русской крови.

Петру так захотелось ей врезать! Но вместо этого он подхватил наглую девицу и оприходовал ее прямо в штабном вагоне на столе с картами и боевыми донесениями, но, кажется, именно этого неугомонная дамочка и добивалась.

Кто сказал императрица Лариса? Вы что, с дубу рухнули? Нет, Пётр подыскивал себе кандидатку в императрицы, ибо один наследник престола — это катастрофически мало. И надо срочно сообразить еще хотя бы парочку! Но тут вопрос политический, а вот эту взбалмошную особу двор не примет, да и народ вряд ли одобрит, вот в роли фаворитки — сколько угодно. Всё-таки она ярче и интереснее той же Веры Холодной, сравнение не в пользу последней. Да и талантлива (по-своему). Вот ее прокламации по поводу земли (земельного вопроса) — это же образец правильной пропаганды. Написаны так просто, чтобы до самого распоследнего идиота в самой глухой русской деревни дошло, наконец-то… И она сидела в нём не Михаила, а Петра, что было самым удивительным!

— Герр Питер! Хорошие новости? — поинтересовалась любовница императора.

— Ты меня только так на людях не называй! — попросил царь. — Пусть это остается нашей маленькой тайной. А новости хорошие. Взяли Плоешти. Однако, ко румыны застряли у Браилы, боюсь, всю работу опять придется делать нам. Вот, румынскую армию перевооружили и обучали французы. И толку от этих «обучаловок»? Как не умели воевать, так и не научились! Ты что-то хотела?

— Ну как тебе сказать. мин херц… и Лариса пальчиком провела по поверхности стола. Ага! Очень-то ей нравится, чтобы ею овладевали во всяких не самых приспособленных для совокуплений местах. А Пётр что? Пётр и не возражал, периодически его это даже весьма так возбуждало, вот и сейчас, его естество стало заводиться от этого движения — намека… ага… Только на сей раз всё обломалось. Раздался стук в дверь и явился адъютант, сообщивший о прибытии короля Фердинанда Румынского. Император глянул на часы. Сегодня еще на аудиенцию напросились военные представители Англии и Франции, пику им в бок! Так что…

— Извини, Лариса. Это работа!

— Ах, не знаю, как тебя простить! Впрочем, вечером постарайся реабилитироваться за эту оплошность! И учти! Я буду с тобой очень строгой!

Ну, сегодня ее эротические игры приобрели такой вот оттенок… Се ля ви… как треплются знатоки развлечений, французы.

Черное море. Неподалеку от Констанцы. Линкор «Екатерина Великая»

2 февраля 1918 года

Разговор со своим потомком и, одновременно, троюродным или четвероюродным братом дался Петру нелегко. Сухой, нескладный, вытянутый, как глиста с массивным крючковатым носом, король Фердинанд-Виктор-Альберт-Мейнард Гогенцоллерн-Зигмаринген, именуемый Фердинандом I оказался человеком не самым приятным для общения. Тем более что причина визита напрямую касалась военных дел и от Петра требовали именно то, чего русский император хотел бы избежать: немедленной атаки на Бухарест.

— Брат мой, поясни своему недалекому сородичу, почему Я должен брать Бухарест для ТЕБЯ? Если твои храбрые воины никак не могут прорвать фронт у Галаца? — вспылил Пётр примерно на шестой минуте разговора.

— Как это зачем? — Фердинанд неплохо владел русским языком, всё-таки он правнук Александра II, поэтому Михаилу Александровичу правильнее считать его племянником… троюродным, скорее всего. — Именно потому, что мы никак не можем взять этот проклятый бастион Браилэ…

Ну, знания русского языка всё-таки имели у Гогенцоллерна некоторые нюансы. Обозвать крепость бастионом он сумел, но даже термин «бастион» для укреплений, которые болгары воздвигли в окрестностях довольно крупного румынского города, было явным преувеличением. Обычные полевые укрепления — траншеи, ДЗОТы, крепостью их делала стойкость болгарских солдат и продуманные позиции артиллерии. Да и снабжение было более-менее адекватным. Обеспечение всем необходимым Румынской армии лежало на плечах французов. Но то ли их интенданты плохо знали свое дело, то ли воровали вместе с румынскими, так, что диву можно было даваться, но факт остается фактом: в плане боеприпасов (в первую очередь снарядов) королевская армия испытывала голод. А попытки задавить массой и прорваться нахрапом разбивались о стойкость «братушек» с завидным постоянством. И вот Ферди додумался обратиться к дяде Мише за помощью.

— Брат мой, вы вступили в войну, не посоветовавшись с нами и потом серьезно облажались. И нам пришлось бросить сюда три армии, чтобы не дать австрийцам и болгарам оккупировать всю Румынию. И чтобы всего этого не случилось достаточно было благожелательного нейтралитета! Но тебе, брат Фердинанд, понадобилось урвать чуток у Венгрии, чуток у Болгарии, и вообще, как получится… Жадность — это плохо, очень плохо, ваше величество…

Последнее титулование прозвучало больше, как издёвка. Повелитель мамалыжников насупился и уподобившись насупленному глисту, стал быстро говорить, при этом кончик его большого крючковатого носа смешно двигался в такт произнесенным фразам. Пётр еле сдерживался, чтобы не засмеяться корольку прямо в лицо.

— Мы выполняли долг перед союзниками, разве можно нас за это осуждать, никто не предполагал, что нас смогут так быстро разбить. Но сейчас румынские части намного более боеспособны. И нужен всего лишь один удар, чтобы окружить болгарские армии. Надо им обрезать снабжение. И тогда Фердинанд Болгарский вынужден будет капитулировать.

— Не объясняй мне основы геополитики и стратегии — прервал тараторившего короля император. — Вопрос в другом, на кой ляд мне класть в землю своих людей и брать Бухарест? Тебе — понятно, это столица и ее освобождение — большой политический козырь, который заставит твоих недругов притихнуть. А что мне с этого? Вывести Болгарию из войны, так Болгария России войну не объявляла! Она с сербами и румынами воюет. Ну, так-то она России враг, это понятно, но зачем лить кровь русских солдат?

Пётр про себя густо матерился. Тупость румынского короля превосходила самые грустные слухи о его народе. Но тут Пётр был не прав, Фердинанд был достаточно образованным и умным правителем, стоявшем на стороне прогресса (как он сам его понимал), он просто пытался вытащить из Михаила Александровича обещание взять столицу королевства и ничего не предложить взамен.

— Мне сейчас брать столицу не выгодно: там стоит крепкий австро-болгарский гарнизон. В то, что при подходе наших войск население восстанет и выгонит захватчиков — я не верю. Это глупость, которая ни на чем не основана. У меня в Плоешти кавалерия. Ею брать укрепления под Бухарестом — просто глупо. Надо подтянуть пехоту, а она занята тем, чтобы обеспечить фланги прорвавшейся группировки, надо запечатать горные перевалы и не дать австрийцам провести контрнаступление. Какими силами я буду брать Бухарест?

Фердинанд задумался. Пётр решил его еще чуть-чуть подтолкнуть к принятию нужного именно России решения.

— Конечно, можно перебросить пару твоих корпусов по железной дороге в Плоешти и оттуда начать наступление на столицу, наша кавалерия поддержит этот удар. Но это… две недели, как минимум, во всяком случае, так считает Брусилов, а я ему доверяю. В принципе, за эти недели враг может укрепить оборону столицы, кроме того, нельзя давление на Браиле останавливать, иначе болгары оттянут резервы с фронта.

— Если бы вы дали мне парк химических снарядов… — попытался перевалить с больной головы на здоровую король.

— С чего бы это? — оборвал зарвавшегося королька Пётр. — Снабжением твоих армий занимались французы, мы ни пули, ни снаряда из эшелонов, тебе предназначавшихся не взяли! У них надо было химию и просить. Кроме того, к нам никто с таким вопросом не обращался. Если бы ты или твои генералы его подняли, очень может быть, что-то выделить смогли бы.

Не найдя иных аргументов, Фердинанд Румынский задумался. Скрипя сердцем, всё-таки спросил:

— Что ты, брат мой, хочешь?

— Аренда Плоешти и всех нефтяных промыслов на девяносто девять лет.

Пётр положил перед Фердинандом золотую Николаевскую пятерку (пока еще монетный двор деньги с ликом нового императора печатать не начал).

— Бери деньги — и мы в расчете!

— Но это… грабёж! — трепыхнулся королек.

— Это справедливая компенсация за жизни русских солдат, которые сложат голову при захвате Бухареста. Не нравится –штурмуй столицу сам. Твоя столица — твои проблемы. Я воюю в Австрией, а не с Болгарией!

— Хо-ро-шо…

По слогам, по-русски произнёс Фердинанд, а император тут же подсунул ему договор об аренде, на трех языках: русском, румынском и французском, последний был пока что общепринятым языком дипломатов и международные договора дополнительно переводились и на язык Гюго и Наполеона.

После этого непростого разговора император удалился перекусить, ибо беседа с племянником забрала у него слишком много сил. Обедал Михаил Александрович вместе с Брусиловым, Лариса умчалась в типографию, где печатали ее брошюру по крестьянскому вопросу. Она сумела убедить Петра, что подписанный им закон для простого крестьянина слишком сложен, она стала уточнять его положения и сумела написать о них простым доступным языком. Так что император читал и сам поражался, как можно было без обилия канцеляризмов и прочей словесной шелухи изложить материал просто и по делу. Указала Лариса и на самый большой недостаток этого «декрета о земле» (так она сей документ обозвала) — это исполнители… местная бюрократия, которая не захочет его исполнять, ибо дать крестьянам, которые отвоевали, землю — это ущемить себя, прочих тыловых крыс, которые в земгорах наживались на войне. Уж эти-то им ручки точно позолотят! А что получишь от крестьянина? И с такой политикой на местах чиновники имеют все шансы получить штык или вилы в пузо! И наплевать им на государство Российское. Ибо свой карман к телу ближе! Посему, необходимо прописать: кто будет наделять солдат землей, к кому обращаться, сроки рассмотрения заявки, к кому апеллировать в случае отказа или недолжного исполнения, кто будет это всё контролировать. Она назвала контролеров «комиссарами», но этот Петру пришлось не по душе. В его время комиссары имели несколько иное значение: не проверяющие, а управляющие казенными заводами, например. Посему контролеров назвал «слуги государевы». И решено было создать отдельную канцелярию слуг государевых, вот только кого поставить во главе? Проклятый кадровый голод! И теперь Лариса поехала за пробным экземпляром брошюры, который ей предстояло вычитать и исправить ошибки, каковые там найдутся, без всякого сомнения.

Надо сказать, что Пётр удивился, как ему с Ларисой повезло. Она была интересна не только в постели, хотя досталась царю не девственницей, показала себя дамой весьма умелой и очень даже горячей штучкой! Главное — она оказалась интересным собеседником и неожиданно — помощницей императору в его делах. У Рейснер проявился весьма живой ум, цепкий взгляд и умение смотреть на вещи с нескольких точек зрения, что позволяло выносить весьма разумные суждения. При этом решение всех важных вопросов она предоставляла мужчине, то есть, она выкладывала какой-то вопрос, разбирала его, предлагала варианты решения, но воле императора никогда не противоречила. Если так подумать — идеальная боевая подруга… И не только.

Именно такая помощница была Петру нужна, даже необходима. Впрочем, он уже раз обжегся, когда поломойку сделал императрицей и получил за это флакон яду, которым его потчевали в качестве десерта. Но мысль сделать Ларису императрицей его пару раз посещала, не будет же император кривить душой? Посетила и укатила! Пока что государю было не до матримониальных планов. Надо было как-то выпутаться из этой проклятущей войны!

Обед был удручающе прост: всё, как и любил Пётр в этом времени. Жареный картофель (он столько усилий приложил, чтобы это «чёртово яблоко» прижилось в России), квашеная капуста, соленые огурцы, жареные перепела и на десерт кофе с шарлоткой. Скажем так, он мог питаться и кашей с тушёнкой, но это уже совсем в полевых условиях, не брезговал отведать и у солдатского котла — оценить качество пищи воинов для полководца первейшая из задач. Солдат, накормленный, напоенный и имеющий, кроме патронов, еще и курево в кармане практически непобедим! Оказалось, что вот эти самые пять-шесть глотков кофейной жижи и есть последние секунды отдыха, ибо в приемной уже столпились дипломаты стран Антанты, точнее, двух ее главных стран: Англии и Франции. Надо сказать, что вместо выбывших по воле Петра глав посольств ни Лондон, ни Париж постоянных послов так и не назначили. Бриты прислали временного поверенного в делах России Фрэнсиса Освальда Линдли, который долгое время состоял помощником Бьюконена и оказался в курсе всех тайных «делишек» британской миссии в России. Французы в качестве временного поверенного в своих делах в России избрали бывшего министра иностранных дел, ярого противника Германии, сторонника сближения с Лондоном — Теофиля Делькассе. Уже по этим двум личностям можно предположить, что союзники будут выкатывать очередные требования, среди которых — наступление на Германию.

И надо заметить, что иностранные господа «союзники» ничем императора не разочаровали. Они требовали в один голос: разорвать перемирие с Германией, немедленно! Начать наступление в Восточной Пруссии, причем сразу же, с первыми днями весеннего тепла! Не заключать с Германией сепаратного мира и подтвердить это намерение на бумаге. Остановить наступление в Румынии. И раз уж зашла речь о королевстве, то отказаться от концессии на месторождения Плоешти, ибо Франция имеет на них намного больше прав!

— Мы не для того вооружали Россию, чтобы она предпринимала действия безо всякого согласования с нами! — довольно эмоционально наседал на русского императора Линдли. — Как это получилось, что о вашем зимнем наступлении никто из руководства Антанты не был поставлен в известность.

— Это было сделано из соображений соблюдения секретности. — сухо прокомментировал претензии англичанина Брусилов.

— Но Ваше Высокопревосходительство! Разве вы настолько не доверяете союзникам? — удивился Делькассе. Линдли вежливо промолчал. Но тут в разговор встрял Пётр. Он несколько презрительно бросил:

— Господа союзники, почему-то, как только мы сообщаем вам о наших планах, они неизменно становятся известны командованию противника? И нет, господин посол, это не подозрения, это факты! Как и встречи, которые регулярно проходят между агентами правительства Британии и Германии в той же нейтральной Швейцарии. Посмотрите сами на эти фотографии!

Император бросил на стол пачку фотографических снимков, на которых были зафиксированы беседы даже не дипломатов, а именно разведчиков-профессионалов двух воюющих между собой империй.

— Не понимаю, в чем тут проблема? — сделал невинное лицо Линдлей. — Это было обсуждение гуманитарных вопросов, связанных с содержанием военнопленных. Одна или две встречи… они никакой роли не играют. Совсем никакой!

— Для разрешения гуманитарных вопросов содержания пленных есть Красный Крест. Незачем для этого отправлять в Берн своего кадрового разведчика, господин посол. Я вынужден констатировать, что доверие между союзниками стран Антанты находится на крайне низком уровне. Хочу также заметить, что для летнего наступления мы запросили определенные ресурсы, которые нам союзниками поставлены не были, хотя за них уже внесен аванс. Список недопоставленного заберете у генерала Брусилова. И никакой информации о наших военных планах я вам сообщать не разрешаю никому из своих доверенных лиц. Это будет расцениваться как шпионаж в пользу противника! Кроме того, так и остались не решены вопросы кредитов для России на эту войну. Наше справедливое требования уменьшения процентных ставок никто не услышал. Мы начнем наступление только тогда, когда получим новый кредит под минимальные проценты, которые покроют все суммы предыдущего кредитования. Вы слишком дешево цените русскую кровь, господа союзники!

— Но это, в основном частные деньги! — вспыхнул британец.

— И, Ваше Величество! Как вы можете сравнивать цвет французской нации и русских лапотных мужиков? — неожиданно презрение прорезалось в голосе Делькассе, провал дипломатического этикета был столь вопиющ, что француз прикусил бы себе язык, да поздно! Но русский царь не вспылил! Он был хладнокровен, хотя и заговорил почти сквозь зубы, ибо желание пройтись тростью по спинам этих иноземных ублюдков возникло просто жесточайшее!

— Господа «союзнички» хреновы! Прошу передать вашим правительствам, что не позднее пятнадцатого февраля в Петрограде должна состояться конференция союзников в составе Великобритании, Франции и России. Вопросы, которые на конференции ДОЛЖНЫ быть решены. Первое: поставки оружия, медикаментов, боеприпасов и оборудования согласно нашим договоренностям. Второе: механизм расчета за эти поставки, аванс за кои вами уже получен. Мы будем настаивать либо оружие в обмен на наши ресурсы по довоенным ценам, либо по ценам во время войны, но и то, и другое. И никак иначе! Третье: отмена кабальных условий военных кредитов, полученных Россией. Четвертое: выдача России льготного кредита для ведения боевых действий. Пятое: снятие запрета на поставки в Россию продовольствия из Южной Америки. Шестое: Публичное подтверждение декларации по поводу Проливов. На этом всё.

— Но как же вопрос Плоешти? — вновь подал голос Делькассе.

— Это не компетенция стран Антанты, а наши договоренности с королем Румынии. Они будут закрыты, как только русские части освободят Бухарест. И ни Лондон, ни Париж к ним касательства не имеют! Благодарю за внимание к этому вопросу!

Шли Дроздовцы твёрдым шагом,

Враг под натиском бежал.

И с трёхцветным русским флагом

Славу он себе стяжал!

…

Этих дней не смолкнет слава,

Не померкнет никогда:

Офицерские заставы

Занимали города!

(песни русского народа)

Михаил Гордеевич Дроздовский был образцом боевого офицера. Как известно, военачальники делятся на две категории: командиры мирного времени, блистающие на маневрах и парадах, о которых весьма остро и абсолютно точно отозвался Денис Давыдов в «Песне старого гусара»:

А теперь что вижу? — Страх!

И гусары в модном свете,

В вицмундирах, в башмаках,

Вальсируют на паркете!

Говорят умней они…

Но что слышим от любова?

Жомини да Жомини!

А об водке — ни полслова!

(Михаил Гордеевич Дроздовский, Севастополь, авиационная школа, 1913 год)

А еще есть вожди военного времени, весь смысл жизни которых в бою и только в бою. Именно офицером, предназначенным для ведения боевых действий, и оказался генерал-майор Дроздовский. Он происходил из известного дворянского рода, большинство представителей которого отдали свою жизнь служению престолу в рядах Российской императорской армии. С кадетов стал проявляться его независимый и слишком деятельный (по мнению начальства) характер. Был независим, резок в суждениях, правдив (кто-то сказал бы правдолюбец), щепетильно честен. С таким характером трудно по жизни. Особенно в мирное время, когда лизоблюды и интриганы отхватывают себе лучшие куски с пирога славы. И быть ему задвинутым завистниками куда-нибудь на Кушку — строить там стратегические планы, да только блестящие знания военного дела сыграли в его жизни не последнюю роль. Все учебные военные заведения он оканчивал в числе первых, посему оказался в числе слушателей Николаевской академии Генерального штаба, но не стал дожидаться выпуска,, а отпросился на русско-японскую войну, где в чине поручика проявил себя храбрым и умелым командиром. Тогда же появились и первые боевые награды. Был ранен, легкая хромота, с которой он шел по жизни — это как раз результат тех боев.

Вернулся с русско-японской и окончил академию по первому разряду, считал, что России столкновения с германской армией не избежать, о чем даже написал научный труд, который так и не вышел в свет чисто по политическим соображениям. Во время первой Балканской войны рвался добровольцем в сербскую армию, но по тем же странным соображениям начальства оставался при штабе Варшавского военного округа. С началом Второй Отечественной на штабной работе, принимает участие в боевых действиях. На реке Меречанке, когда немцы захватили мост неподалеку от штаба дивизии, собрал сводный отряд из конвойцев, телефонистов, санитаров — всех тыловиков, что подвернулись под руку, и штыковой атакой отбросил немецких егерей, удерживая мост до тех пор, пока саперы его не сожгли. В шестнадцатом получил звание Генерального штаба полковника, назначен начальником штаба 15-й пехотной дивизии, командовал 60-м пехотным Замосцким полком. Отличился в боях под Луцком. И вот новая приятная неожиданность: полковнику Дроздовскому присваивают звание генерал-майора со старшинством в январе 1918 года и назначают командовать Особым корпусом. Казалось бы — гигантский карьерный рост! Но Михаил Гордеевич уже был исполняющим обязанности начальника штаба корпуса, пусть и довольно короткий промежуток времени, так что назвать новую должность для него «Terra Incognita»[1] никак невозможно!

Ударно-штурмовой корпус оказался весьма специфическим образованием: сюда отбирали самых отъявленных сорвиголов со всех фронтов. Именно тут нужны были люди отчаянные, способные нетривиально мыслить и также нелинейно действовать! Ставка делалась на самостоятельность командирского звена и отработку приемов боя небольшими автономными группами солдат. Под это была заточена и структура корпуса: штурмовое отделение — десять человек с ручным пулеметом и одним метким стрелком. В роте обязательно один из снайперов имеет винтовку с оптическим прицелом (чаще всего затрофеенный Маузер). Вооружение: карабины Мосина и револьверы у каждого из бойцов плюс избыточное количество гранат! Хотелось получить автоматические карабины Федорова, да только их выпуск во время войны остановили из-за высокой стоимости и требовательности к обработке материалов, а мастеров оставалось мал-мала да еще меньше! А остатки автоматов у гвардейских частей хрен выпросишь! Что они заполучили — не отдадут. Со всех заявок пришло два десятка автоматов в совершенно убитом состоянии. Защита: кирасы и полукирасы, шлемы, противогазы. Дополнительное снаряжение: нож и саперная лопатка, ложка и котелок, нитки и иголка. Взвод: три отделения штурмовиков, отделение огневой поддержки: два пулемета Максима и два легких миномета или бомбомета. Плюс хозвзвод, куда без него-то! Первый взвод штурмовиков был облачен в кирасы — они всегда шли на острие атаки. А вот второй и третий — полукирасы, которые только грудь защищали, на спине — ткань, плотная, с шелковыми вставками. В батальон входило три штурмовые роты, взвод огневой поддержки: четыре станковых пулемета, один из которых крупнокалиберный Максима, четыре крепостных ружья для борьбы с огневыми точками и бронетехникой противника, батарея средних минометов (четыре штуки, напоминаю кому не напомнил) и полубатарея (2 штуки) скорострельных 37-мм траншейных орудий Розенберга. Добавьте к этому штаб батальона, хозчасть и полуэскадрон разведки.

Четыре батальона составляли штурмовую бригаду — кроме штаба бригады в ее состав входила разведрота, две батареи трехдюймовок (облегченный кавалерийский вариант), дивизион тяжелых минометов и пулеметная рота усиления с приданным ей взводом крепостных ружей плюс эскадрон иррегулярной конницы (казаков). Корпус в своем составе имел три таких бригады, кавалерийский драгунский полк, гаубичную батарею (105-мм орудий), артиллерийский дивизион трехдюймовок, бронедивизион (шестнадцать броневиков, четыре из которых были пушечными), отряд бронепоездов (три единицы) и летный отряд из трех самолетов-разведчиков Maurice Farman MF.11 с установленными на них ручными пулеметами. Впрочем, эта французская машинерия могла работать и легким бомбардировщиком, как ее использовать — решало уже начальство. Надо сказать, что в каждой бригаде было еще и по одному резервному батальону, который готовил пополнение для штурмовиков. То есть, формально, бригады были пятибатальонного состава. Ну, в общем-то ничего сверхреволюционного в структуре корпуса не было. А вот режим тренировок и боевого слаживания, который Дроздовский закатил своим подчиненным, мог показаться просто зверским. Но тут уж извините! Новоявленный генерал себе спуску не давал, а требовательность к подчиненным у него была в крови.

И во время Фокшанского прорыва всё это сработало наилучшим образом: штурмовики, облаченные в противогазы, молниеносно заняли первую линию окопов, почти без сопротивления со стороны противника, затем вынесли австрийцев из второй линии укреплений и перешли в наступление на Фокшаны, до которых от линии фронта было чуть более десяти километров. Вечером Фокшаны оказались полностью заняты русскими войсками, австрийцы в беспорядке отступали, рассчитывая остановить противника на новых позициях. И тогда преследовать отступающего врага ринулась Первая конная армия. Именно тут, на румынских равнинах, кавалерии было где разгуляться. Конечно, зима — это сложности, наступать по снегу да в холода для конницы — трудно. Чуть быстрее, чем в распутицу, и чуть медленнее, чем в хорошую сухую погоду.

Сейчас Дроздовский находился на железнодорожной станции города Плоешти. Тут добывали нефть. И это чувствовалось — и в тяжелом воздухе, в котором смешался дым сжигаемого попутного газа, вонь выхлопа многочисленных авто, перебиваемый ароматами конских куч, которые никто не убирал. Румыны, перепуганные боевыми действиями, попрятались по домам, прииски не работали, в городе власти не было. Правда, назначенный русскими военными властями комендант города, капитан Генерального штаба Пётр Владимирович Колтышев, уже оккупировал местную типографию и напечатал первое воззвание к плоештянам. Сейчас местные мальчишки за копейку малую расклеивали прокламации по городу. К обеду должны были закончить. Война- войною, а город должен как-то жить. И поставки продовольствия должны осуществляться, и мусор должно вывозить, и погибших хоронить, ибо куда без этого?

Тут на перрон вышел сухощавый остроносый офицер с тонкой полоской усиков под носом, на плечах его мундира сияли погоны подполковника. Он явно искал взглядом Дроздовского, как только увидел, направился к нему быстрым шагом.

— Кронид Зосимович! — приветствовал комкор своего начальника штаба. — Что у вас за срочность?

— Получен приказ Ставки: всеми силами корпуса атаковать и занять Бухарест. Нам придают 2-ю кавалерийскую туземную дивизию из Первой конармии, Плоешти оставить на части Резервной армии, которые начнут прибывать завтра поутру.

Подполковник Ахаткин занял эту должность имея за спиной довольно стремительную военную карьеру. В армию он пошел вольноопределяющимся, после чего получил военное образование в Одесском пехотном юнкерском училище, которое закончил по первому разряду. За успехи в учебе и несомненный талант штабиста причислен к Генеральному штабу, командовал ротой, служил на различных должностях, к концу семнадцатого года стал начальником штаба 31-й дивизии. И вот пик карьеры — начштаба особого корпуса.

Надо сказать, что вместе комкором Дроздовским, в характере коего было изрядно авантюризма, продуманный, неторопливый, въедливый начштаба Ахаткин пришелся как говорится — ко двору. Оба были настоящими профессионалами, понимали особенности войны, на которую их занесла судьба и оба, что важно, заботились о солдатах. Именно такое сочетание: неустанная забота о нижних чинах и повышенная требовательность и к себе, и к подчиненным вызывала настоящее уважение у их соратников: бойцов и командиров.

Но тут на станцию прибыл товарный состав, кажется, Дроздовский ждал именно его. Потому что к военным подбежал штабс-капитан Ривочкин, один из интендантов корпуса.

— Ваше превосходительство, разрешите обратиться к Его…

Ахаткин резким движением руки прервал чиноизъявление, что лилось из интенданта и махнул рукой, мол, докладывай по делу.

— Доставили! Лыжи по вашему требованию доставили! Всего тысяча пар, больше не смогли найти.

Дроздовский что-то в уме просчитал и приказал:

— Во вторую бригаду, поровну во второй и третий батальоны. И чтобы сегодня же раздали!

Как только интендант со смешной фамилией умчался исполнять волю начальства, как генерал заметил своему начштаба:

— Эти два батальона имеют соответствующую подготовку. Из лыжников создадим фланговые охранения, нам иначе, чем вдоль чугунки наступать смысла нет. Вот только с подвижным составом у нас проблемы… Идём-ка, Кронид Зосимович, прикинем, как наступать будем, только не говори, что у тебя никаких мыслей по этому поводу нет, знаю, что какой-то план в черне ты еще загодя составил. Вот и показывай свои думы, а я к ним свое разумение прибавлю.

Вечером этого же дня вернулась посланная разведка. Железнодорожная линия на Бухарест находилась в превосходном состоянии, несколько небольших мостов, которые можно было бы взорвать остались нетронутыми и без охраны, кордоны противника были стянуты к столице, начинались у Буфти — города-спутника Бухареста, буквально в паре километров от их цели. Главной проблемой так и остался подвижной состав: в Фокшанах и самих Плоешти удалось захватить несколько паровозов, но их оказалось совершенно недостаточно для перевозки всего корпуса. Вагонов было с избытком даже (именно на станции Плоешти — крупном железнодорожном узле), но чем их тащить? И как действовать? Одновременно можно было перевезти половину бригады, если делать челночные рейсы — переброска корпуса займет двое суток, как минимум. А это совершенно неприемлемо, тем более что кавалерию тогда придется отправить своим ходом, и они выйдут под Бухарет после шестидесятикилометрового марша совершенно истощенные и потребуется дать двое-трое суток отдыха лошадям. Единственным плюсом было то, что в Плоешти подоспели два бронепоезда, из трех, приданных корпусу: легкий «Фельдмаршал Миних», вооруженный четырьмя трехдюймовками и тяжелый «Императрица Елизавета Петровна» — эту «дамочку» оснастили парочкой морских 130-мм пушек в 55 калибров. Они могли забросить двухпудовый снаряд на дистанцию до двадцати километров (пусть и не сверхточно) делая 5–7 выстрелов в минуту. А вот на десяти километрах точность была более чем достаточной, а эффективность (точность плюс мощность снаряда) просто выдающейся.

Утром шестого февраля начался беспримерный Бухарестский поход Дроздовцев. Почему беспримерный? А вы сами прикиньте! Всё дело в его организации: первыми на мотодрезине отправили разведку. Вслед за ней вышли лыжные батальоны. В авангарде шел «Миних», за ними следовали эшелоны с кавалерией и пехотой — авангард, который составили ударный батальон, состав с четырьмя броневиками и два эскадрона кавалерии. Своеобразная смешанная мобильная группа. Далее тащился состав с Первой ударной бригадой, а далее то, что вошло потом в учебники военного дела. Не имея достаточного количества паровозов вагоны с пехотой тащили конные упряжки. Конка? Ну да, что-то такое использовали при зимней переправе вагонов по Байкалу во время Русско-японской войны 1904–1905 годов.

И тут Дроздовскому неслыханно повезло: в Буфти стояли болгары! Они сражаться с русскими не собирались и организованно со станции убрались. Небольшой отряд австрийцев предпочел сложить оружие: охрана складских помещений никакого сопротивления ударным частям оказать физически не могла. Станция тут оказалась удобная для разгрузки. А еще удалось захватить три паровоза, что пришлось, кстати, к вечеру корпус полностью выгрузился в районе перед Бухарестом и стал разворачиваться в боевые порядки. Надо сказать, что Николай Гордеевич в данном случае не спешил вполне преднамеренно: хорошо знать обстановку в городе, который надо захватить! А там всё было не так радужно, как могло бы. Австро-венгерских войск было не так уж и много: бригада, столько же и болгарских. В принципе, двумя бригадами от корпуса отбиться можно, даже если у противника двукратный перевес в силах. Но болгарская бригада воевать не собиралась. Ее командир Фридрих фон Шольц застрелился (или ему помогли застрелиться — мутная история), а новый комбриг Иван Вылчанов начал эвакуацию своих войск в Болгарию. Оставались австрийцы, но сопротивляться русским собрались только венгры и хорваты (и тех и других наскребли по батальону приблизительно), а вот чехи со словаками воевать отказались наотрез. Они заняли королевскую резиденцию и комендатуру, парализовав полностью командование гарнизоном. Больше всего рвались «набить морды русским хамам» русины — жители Галиции, среди которых патриотически настроенных к австрийской короне типчиков всегда хватало. Их было немного — рота-полторы, от силы. И они были в первых рядах траншей перед Бухарестом. Но как только увидели приближающиеся силы русских — армаду броневиков, за которыми шла пехота с кавалерией на флангах и бронепоездом в центре построения, как галичане мужественно бросились наутек. Погибать за императора нэма дурныкив! А командиры венгерско-хорватского воинства под началом австрийских офицеров предпочло вывесить белые флаги и начать переговоры о сдаче города.

Утром седьмого февраля 1918 года Бухарест был взят русской армией, освобожден от оккупации Центральными державами.

[1] Terra Incognita — неизведанная земля (латынь)

Фердинанд Максимилиан Карл Леопольд Мария Саксен-Кобург-Готский, как вы можете понять из его имени и фамилии никаким славянином, тем более болгарином отродясь не был. Германский правитель, который состоял в родстве с английскими, германскими и прочими владетельными семьями Европы мог похвастаться отвратительным характером и массивным крючковатым носом, чем чуток напоминал своего румынского коллегу и по совместительству — противника.

Болгарским царем (королем) он стал, можно сказать, по случаю. Первым правителем страны, но с титулом князя был Александр Баттенберг, генерал-лейтенант русской армии, герой Русско-турецкой войны и освобождения Болгарии от турецкого ига. Впрочем, политические пути князя Александра оказались достаточно извилистыми, в конце его правления сумел рассориться с российским императором, стал вести русофобскую политику, за что и поплатился: армия его свергла, последовал арест и передача представителям императорской армии.

Какое-то время княжеский трон в Софии оставался вакантным. Кто тут в цари крайний? Никого? Так я буду первым! — решил Фердинанд. Хотя его кандидатуру отвергали и Россия, и Турция, сей товарищ кандидат на царство проник на территорию княжества, обратился с воззванием к народу, в котором обещал поддерживать хорошие отношения с Россией, и вскоре был избран местными парламентариями на трон.

И вот тут-то всё и началось! Страной управлял ушлый политик Стефан Страмболов, коррупция при нем достигла совершенно невиданных размеров. Новый царь же вёл роскошную жизнь, требовал почти что императорских почестей, держал себя высокомерно… в жену взял католичку и даже протащил закон, по которому наследник престола не обязан был быть православным! В своем царствовании он опирался на Австрию и того же Страмболова. Но только отвязавшись от последнего смог вести более-менее самостоятельную политику. И тут же накосячил! Нет, первый раз, когда Болгария отодрала Турцию и присоединила к своим землям куски Фракии и Македонии — это было более-менее… Но второй раз ввязался в войну с османами и был нещадно бит и даже вернул туркам назад Эдирне! Вот это уже было перебор! И вторая Балканская война популярности Фердинанду не прибавила. Как и вступление в войну на стороне Центральных держав, из-за чего Турция стала союзником Болгарии! Для того времени это казалось населению страны нонсенсом! Или анонсом? Что-то я запутался, кажется, один президент говорил именно «анонсом»… ну… Бог с ним!

Надо сказать, что дураком король не был (это в Болгарии он царь, в России тоже самое, а для западных коллег — король, и точка), прекрасно понимал, что трон под ним не то, чтобы пошатывается, а серьезно так зашатался. Соломку подстелил: сына Бориса перекрестил в православие (точнее, повторного крещения не проводилось, но обряд перехода в православие был совершён). И пока дела на фронтах шли более-менее благопристойно, Фердинанд за свою царственную табуретку был спокоен. Но тут, из-за этих проклятых русских, ситуация резко поменялась. Болгары еще не настолько прониклись общеевропейскими ценностями, чтобы кусать руку, их защитившую. Это надо, чтобы все искренне благодарные поколения «братушек» ушли за черту, тогда станет возможно, что страна, которая чуть не стала шестнадцатой республикой СССР, прочно перейдёт в стан врага. В этом плане королю из немецкой династии как-то не повезло. Особенно теперь, когда две болгарские армии оказались в окружении. С румынами они готовы были драться, но на путях снабжения стояла русская армия: они перерезали не только сообщение с австрийскими войсками (через Бузэу, Плоешти) но и с родной стороной (Бухарест и Констанца). Можно было снабжаться по Дунаю, но русский флот господствовал на Чёрном море, проводка грузов морем и по реке становилась в таких условиях исключительно авантюрой, ведущей только к напрасным потерям.

В роскошно обставленном кабинете царя, где позолоты, картин и прочих «прелестей» было более чем в избытке, на весьма дорогой, но несколько безвкусной мебели расположились участники небольшого совещания. Во-первых, это генерал-лейтенант Иван Фичев, начальник штаба болгарской армии. Надо сказать, что Фичев уже находился на этой должности, в период двух Балканских войн. И именно на него Фердинанд переложил ответственность за поражение во втором конфликте. Но опытный генерал имел одну важную черту –престолу был предан и никакого неудовольствия своим смещением не выказал. И царь вернул его, когда на румынском фронте ситуация стала критической. И то, что старый начальник штаба становился автоматически козлом отпущения никого уже не смущало. Не король же во всем этом виноват! Напротив монарха восседал довольно грузный серьезный военный с выражением тяжелой усталости на лице. Это военный министр Болгарии, генерал от пехоты, Сава Савов, который до этого командовал формирующейся Четвёртой армией. Он известен как сторонник австрийской ориентации страны и противник России. Не менее важной персоной оказался еще один участник совещания: фактический главнокомандующий Действующей армией, генерал-лейтенант, Никола Жеков. Этот довольно высокий, сухощавый тип имел большой авторитет в армейских кругах, под его руководством в эту войну «братушки» добивались серьезных успехов.

— Господа! — обратился к присутствующим царь. — С Румынского фронта в Софию прибыл генерал Киселёв, я хочу, чтобы мы выслушали его и приняли соответствующее обстановке решение.

Фердинанд позвонил колокольчиком, появился адъютант, который по знаку царя впустил командира Четвёртой пехотной дивизии, генерал-лейтенанта Пантелея Киселёва. Надо сказать, что генерал отличился, взяв «неприступную» румынскую крепость Тутракан. Так что в трусости его обвинить было невозможно, как и в глупости, а вот в предательстве… Тут, как говорится, возможны варианты. Царь просто не решил еще что ему делать с этим военным, не слишком-то лояльным к нему (насколько было известно).

— Ваше величество! Ваши высокопревосходительства! Я прибыл с передовой с последними новостями: первое — все атаки румынской армии отражены по всему фронту с большими потерями противника. Но ситуация становится катастрофической. Русские перерезали все линии снабжения наших двух армий. Запасов продовольствия хватит на восемь дней, провианта для лошадей — на четыре, боеприпасов от недели до трех, в зависимости от интенсивности боев. Единственное, в чем нет недостатка — это амуниции. Но действие против нас российской армии оказало на солдат и офицеров удручающее воздействие. С русскими никто воевать не будет. Нам необходимо начать переговоры о перемирии с Россией и договориться о выводе наших армий из Румынии.

— Продовольствие и фураж реквизируйте у местного населения. — недовольно буркнул Никола Жеков. Недовольно, потому что был толковым военачальником и понимал сложность сложившейся обстановки. Но сложность была, в первую очередь, в плоскости политической. Он, как военный и главнокомандующий Действующей армией мог отдать необходимый приказ, но как на это прореагирует солдатская масса и большая часть офицеров? Самый сложный вопрос.

— Скажите, господин Киселёв (более оскорбительного обращения царя к генералу и вообразить невозможно), войска выполнит мой приказ, если я распоряжусь начать боевые действия против русских? Четвёртая армия практически сформирована. Мы можем совместным ударом выбить русских из Бухареста и восстановить линии снабжения частей на Дунае. — это царь транслировал мысли Жекова, выслушанные накануне совещания.

— Никак нет, ваше величество. Этот приказ вызовет брожение и недовольство в армии, большая часть солдат откажутся его выполнять. — твердо произнёс генерал, сделав вид, что замечание царя его не слишком-то и задело.

— То есть в армии зреет бунт? — прищурив глаза с выражением злобы на лице спросил король.

— То есть армия будет не согласна с политической линией вашего величества. — последнюю фразу генерал Киселёв сумел выдать так, что стало ясно: никакого величия в его величестве генерал не наблюдает. И Фердинанд, особо чувствительный к подобным нюансам, просто вспыхнул, как спичка в ночи.

— Генерал! И вы, и ваши солдаты присягали мне служить верой и правдой! И что теперь? Я вижу измену!

— Мы присягали служить не только царю, но и Богу, и Отечеству! Перед Богом и Отечеством мы чисты! Я прошу принять мою отставку. Служить такому царю не намерен!

— Вот как! — вспылил Фердинанд. — За такие речи я обязан был тебя арестовать! Но… учитываю боевые заслуги… принимаю твою отставку, полковник Пантелей Киселёв! Явитесь в тыловое управление армии для получения причитающегося выходного пособия, и ваша отставка без права ношения мундира! Свободны!

Бывший генерал вышел, не отдав чести царю. Ничем более свое отношение к этому зарвавшемуся немчику выразить не смог, но и это оскорбило Фердинанда до глубины души. Будучи, фактически, царем-самозванцем, он слишком чувствительно реагировал на проявления, как он считал «непочтительности» со стороны подданных. Требовал почти императорских знаков внимания и почитания, полного титулования, выполнения мельчайших правил этикета, которые возвел в Абсолют.

— Завтра я издам манифест о вступлении в войну с Россией! Господа, теперь я хочу выслушать ваши предложения, как нам сделать так, чтобы этот приказ был моей армией выполнен! — Царь умел даже очевидную глупость произносить с весьма умным видом.

— Ваше величество! — подал голос генерал Савов, — нам надо опираться на верные вам части в армии, и их достаточно много. Но также важно запустить пропагандистскую шумиху: представить русских исчадиями ада, которые идут отомстить болгарам за то, что те не захотели присоединяться к России. Думаю, что можно написать, что пленных в Бухаресте болгар русские вешали и рубили шашками страшные казаки.

— Здравая мысль! — кивнул головой король.

— Но, чтобы эта пропаганда имела действие, нам нужно выиграть время. Может быть, даже имитировать переговоры с Петроградом, простите, Москвой. Завтра ваш приказ будет… несколько преждевременным. Через три дня, когда во всех газетах будут кричать о зверствах русских варваров, тогда приказ не будет обсуждаться даже не самыми стойкими частями.

— Благодарю… мой генерал!

Обсуждение важнейших мероприятий по вступлению в войну с Российской империей затянулось почти до ночи.

Надо сказать, что дрейф Болгарии в сторону Австрии и Германии был процессом закономерным: аграрная страна без какой-либо промышленности, могла ли найти сбыт своей продукции в России? Как-то и логистика хромает, и там своих крестьян с избытком. А вот Центральные державы, не имея избыточных площадей под сельскохозяйственные культуры, всегда искали, откуда бы сгрести продовольствие для своих граждан, большая часть которых трудится в промышленности. В первую очередь, это касалось Германии. Тот же Александр Баттенбергский вынужденно обозначил дрейф в сторону интересов Австро-Венгрии, за что поплатился княжеским троном. Но богатые боярские болгарские роды давно ориентировались на золото Габсбургов и Гогенцоллернов.

И вот в кабинете царя остался только генерал Жеков.

— Ваше Величество! Вы знаете, что я сторонник союза с Центральными державами, но воевать с Россией… Это весьма сложный политический ход. Я не вправе оспаривать решение Вашего величества, но свое мнение не могу не высказать еще раз.

— Я ценю твою прямоту, Никола! — наедине царь мог себе позволить не церемониться. — Именно потому, что этот шаг крайне рискованный, я хочу, чтобы именно ты возглавил переговоры по выводу наших войск из Румынии и нейтралитета нашей страны по отношению к России. Твоя задача — тянуть время.

— И что тогда?

— Если я смогу продавить это решение и получить поддержку скупщины, то просто прервешь переговоры под благовидным предлогом. Если же нет — получишь телеграмму с именами Борис и Пётр. Это будет сигнал, что надо договариваться всерьез и идти русским на уступки.

— Сделаю, ваше величество!

Как я уже упоминал, Фердинанд I Болгарский был далеко неглуп. Но у каждого человека есть свои мухи. Вот и сейчас король разрешил своим усиленно жужжать. Иван Стоянов оказался единственным секретарем-болгарином царя. Его вызвали к монарху, можно сказать, на ночь глядя. Именно его Фердинанд предпочитал использовать для дурно пахнущих дел. Стоянов стоял у истоков организации секретных служб государства и сохранил свое влияние в этой чувствительной сфере, будучи приближен к телу государя.

— Ян! — король называл своего секретаря на восточногерманский манер. — я хочу, чтобы за полковником Киселёвым установили наблюдение. Может быть, он приведет нас к заговорщикам: кому-то же побежит жаловаться на меня! Но только недолго! Три-четыре дня. И потом желательно, чтобы полковник покончил с собой. Застрелился, например. А вы арестуете главного интенданта Четвертой дивизии. Не верю, чтобы там не воровали. Интенданта трибуналом к расстрелу. И запустить слух, что к воровству приложил свои руки покойник.

— Всё будет сделано, ваше величество. — более преданного человека, Фердинанд точно знал, в Болгарии ему не найти. Ну и что, что служит он царю из-за страха? Такой мотив верности более чем надежный.

Когда монархия рушится, первыми ее предают самые верные слуги. Парадокс? Ничего подобного! Обычно у тела государя находятся те, кто тонко чувствует политический момент и умеет плавно изгибаться в соответствии с волей царствующей особы. И если политический момент говорит о том, что государем недовольны все, и это недовольство вот-вот перерастет во что-то большее, нежели разговоры за обеденным столом, то у этих особ инстинкты выживания срабатывают безотказно. Как говорил 28 апреля 1945 года генерал Ганс Кребс: «Мой фюрер! Я убываю, чтобы поторопить армию Венка![1]», впрочем, оставим Венка в покое, да и немецко-австрийского ефрейтора — тем более. Вернемся к нашим софийским баранам. Иван Стоянов приказ проследить за полковником Киселёвым отдал. А о том, что среди военных зреет заговор, догадывался. И в этой всей истории его интересовала только папочка с компроматом, которая находилась в личном сейфе Фердинанда. Интересно, что уже даже в мыслях он не называл последнего царем, а так… просто Фердинанд и точка! В то время как монарх пребывал в уверенности, что псы его бдят и готовы врагов порвать на тряпки. Ага! Как раз тот случай!

Пантелей Киселев, разжалованный в полковники, мундир с генеральскими регалиями снять не успел. Решил, что и так сойдет, тем более что предписание явиться в тыловое управление болгарской армии и получить расчет, оформить все бумаги следовало самым срочным образом, о чем ему напомнил адъютант царя. Однако, Пантелей был человеком храбрым, не до безумства, но в атаки на сербов ходил, против турка поднимал солдат в атаку, пулям не кланялся, так что кланяться адъютанту королька, пороху не нюхавшему, тем более не собирался. Он поймал извозчика и направился к своему боевому товарищу, который находился в Софии на излечении. Иван Русев, командовавший 2-й пехотной дивизией, лечился от воспаления легких, которое заработал на румынском фронте. Впрочем, в последнем письме он упоминал, что лечение продвигается успешно и в скором времени надеялся вернуться в строй. Будучи на генеральской должности, он всё ещё ходил в полковниках, причиной тому была его учеба в Николаевской академии Генерального штаба в Петербурге и явная прорусская ориентация.

Иван жил в уютном, небольшой особнячке в районе Лозенец, который только перед войной начал застраиваться и еще считался пригородом столицы. Дом окружал хороший сад, беседку украшали недавно посаженные лозы винограда, еще не обвившие ее плотной сеткой. В воздухе пахло приближающейся весной. Зима пока еще отступать не собиралась, но то, что вот-вот начнется потепление — уже чувствовалось. Полковник Русев вышел встречать гостя, накинув небрежно шинель на плечи, в руке — трубка, которую он курил, потому что она еще чуть-чуть дымилась. Высокий, стройный красавец с аккуратными, щегольским образом подстриженными усами — для него эта война была четвертой, воевал с сербами, дважды с турками, сейчас схлестнулся с мамалыжниками.

— О! Кого я вижу! Пантелей! Какими судьбами ты в наших пенатах? Неужели дела на фронте так плохо, как об этом поговаривают?

Последние фразы он сказал, когда гость уже подошел почти что вплотную, и тихим шепотом.

— Дела намного хуже, чем тут, в столице могут себе представить. Наши войска в окружении. Бухарест заняли русские, они же в Констанце. Пути снабжения перерезаны. Русские с нами не воюют. Но и обозы не пропускают — разворачивают обратно. Я прошел с охраной через их кордоны, меня пропустили без проблем, еще и честь отдали, но австрийцев они бьют без пощады. Наши союзники срочно оттягивают свои войска на территорию империи, немцы находятся с русскими в состоянии перемирия, начали отход к довоенным границам. В войсках зреет бунт! Войска с русскими воевать не будут.

Они вошли в дом, где прошли в кабинет хозяина.

— Тут никого нет. Прислугу я отпустил час назад. Можем говорить спокойно, мой генерал. — сообщил хозяин.

— Да… дорогой друг, а ты тут действительно отстал от жизни.

Коренастый, крепко сбитый недавний генерал почти что упал в кресло, вытянул ноги, потянулся за сигарой, обрезал гильотинкой ее кончик, закурил, только после этого ответил на вопрос боевого товарища.

— Что ты имеешь в виду? — обиженно как-то спросил Русев.

— Я имею ввиду то, что я уже пару часов как не генерал, а полковник! Более того. повелением нашего дорого монарха я отправлен в отставку без права ношения мундира! Вот, должен заехать в тыловое управление и сдать погоны… Но решил сначала заехать к тебе. Тыловики подождут!

— Да… дорого обходится Болгарии Фердинанд I. Слишком дорого! Можно подумать, что у нас толковых генералов пруд пруди…

— Иван, ты же знаешь, что сейчас ценится политическая ориентация военного, а не его полководческие таланты! Мне достаточно было бы плевать на Петроград и подобострастно сверкать глазами при виде австрийского орла…

— Тогда ты был бы маршалом! — поддержал гостя Русев.

— Но ты очень кстати засобирался в тыловое управление. Ты знаешь, кто там сейчас верховодит?

— Конечно, в курсе… генерал Стилиян Ковачев, тот самый, под началом которого мы сражались под Брегальницей. Он тогда спас армию от окружения и разгрома, дал приказ отступать. И за этого его отправили в отставку.

— Верно! Он сейчас руководит всей тыловой службой. И он уже готов отдать Приказ! Ты в деле?

— В таком — обязательно!

Болгария. София. Царский дворец «Врана»

15 февраля 1918 года

Царь Фердинанд сегодня чувствовал себя несколько неуютно и долго не мог заснуть. Этот дворец был выстроен специально для него. Поначалу тут имелся охотничий домик, и владетельные персоны выезжали в пригород потешить свое стрелковое самолюбие. Охота — царственная забава, потому сей домик остался в целости и сохранности, а вот для царя выстроили дворец, по европейским меркам довольно скромный, да и государство, простите, не слишком-то великое! Конечно, по старому доброму рецепту, король Фердик ссорился с соседями и пытался расшириться за их счет. Получалось не всегда, далеко не всегда! Но надежды на прирост владений родственник Винздоров не терял. Удивительное дело: этот родственник английских монархов воевал против них, а румынский Фердинанд, родственник немецких Гогенцоллернов — против своих немецких родичей… У госпожи Истории свой, весьма своеобразный юмор. Скорее всего, царь чуть переусердствовал с вином, его беспокоила изжога и тяжесть в правом боку.

(скромный дворец Врана)

А еще депеша от австрийского коллеги, впрочем, более статусного: всё-таки императора! Он сообщал о том, что двадцать второго февраля в Вене состоится конференция глав Центральных держав, которая утвердит изменения стратегии альянса. Посол намекнул, что ответственность за Салоникский фронт ляжет на саму Болгарию, поэтому лучше будет суметь всё-таки вывести из Румынии две армии и перебросить их в Грецию. Австро-Венгерская монархия переходит к обороне на линии Карпат, пытаясь удержать фронт в максимально выгодной конфигурации, но возможно, что откатится к границам империи, Германия будет стараться прорваться к Парижу и вывести Францию из войны. В последнем Фердинанд, откровенно говоря, сомневался. Даже во время удачной франко-прусской войны с практически потерянным Парижем республика продолжала сражаться с завидным упорством, формируя, как из воздуха новые армии. Бисмарку пришлось тогда серьезно сдерживать своих генералов, чтобы получить самые выгодные условия мира. Но намного больше, чем визит австрийского посланника его взволновал очень поздний визит военного атташе Османской империи. Мустафа Кемир не скрывал, что является двойным агентом. Точнее, он себя именно так и раскрыл перед Фердинандом. И передал царю послание от короля Георга. Британский монарх пожелал, чтобы он вступил в войну с Россией! Ни много, ни мало! При этом гарантировал, что Болгария не будет ущемлена в землях, которые ей отошли по итогам Балканских войн и, даже в качестве благодарности, союзники по Антанте вернут ей Эдирне. И именно это родственное послание очень болгарского венценосца смущало. Слишком подлая репутация у семейства Винздоров. Пообещать многое могут, но выполнять свои джентльменские обещания не обязаны. Истинный джентльмен — хозяин своего слова. Захотел — слово дал, захотел — взад забрал…

Так и не приняв окончательного решения, царь забылся тяжелым сном, сидя на кресле, одетым в свой парадный мундир. Этому способствовала и бутылка сладкого португальского вина, тридцатилетней выдержки Портвейн Тони, роскошь в каждом бокале. Но король пил его, как обычную воду, даже не распробовав вкуса, зато смог заснуть! В три часа ночи монарха разбудил какой-то шум. Он поначалу даже не понял, что это происходит, но когда выглянул в окно, то и увидеть почти ничего не смог. Дворец погрузился во тьму! Щелкнул выключателем — свет не загорался! Какие-то тени передвигались, несмотря на шум в голове сумел услышать шум каких-то моторов. И тут в кабинет ввалились двое. Дежурный адъютант царя Рихард ун дер Кюлльман (австрийский офицер на службе болгарского монарха) и секретарь для особых дел Иван Стоянов. Они оба были чем-то чертовски взволнованны, но вид помятого, но одетого венценосца их несказанно удивил. Первым заговорил Стоянов:

— Ваше величество! Военные окружают дворец! Мы зря выпустили Киселёва, я видел его среди мятежников!

— Ты должен был его убрать! — рявкнул царь, ему не хватило мужества признать, что это оказался его промах. Такие, как Фердинанд предпочитали свои ошибки перекладывать на подчиненных.

— Ваше величество, можете меня казнить, но только после того, как я выведу вас в безопасное место. На заднем дворе стоит мой автомобиль, мы отвезем вас в австрийское посольство, оттуда вы сможете обратиться к верным войскам! Я же подниму своих людей. Время не терпит! У нас буквально минуты!

Секретарь выбрал верный тон, прибитый стремительно разворачивающимися событиями и страдая от выпитого алкоголя, царь позволил себя вывести к черному входу для слуг. Во дворце не спали. Немногочисленная охрана, парадные гвардейцы, пребывали в полнейшей растерянности, которое точнее описывается русским матерным словом на буквенное сочетание ох…

Как только Фердинанд вышел во двор, как его окружили заговорщики, револьверы в руках этих офицеров не давали царю усомниться в серьезности их намерений. Рихард дернулся было к кобуре, но тут же огреб по черепушке и прилег около машины отдохнуть. А вот Стоянов отдал честь полковнику Русеву, и сообщил тому, что свою договоренность он выполнил точно и в срок. А сам уже бывший секретарь бывшего царя направился в царскую почивальню, где находился секретный сейф, тот самый, про который он знал всё и в котором находилась та самая папочка, уничтожив которую, господин Стоянов почувствовал себя свободным человеком.

Несмотря на то, что переворот возглавил генерал Ковачев, в историю он вошёл как «заговор полковников». Исторический юмор, понимаешь…!

[1] Это не дословная цитата, но смысл ее передан верно.

Конференция союзников всё-таки состоялась, хотя и в сроки немного более поздние, чем предлагал Михаил Александрович. Делегации добирались морским путем по Балтике, соблюдая все максимальные меры предосторожности: действия кайзерлихмарине предугадать было сложно, а последствия удачной атаки подводной лодки могли оказаться фатальными. Поэтому линейный крейсер «Индомитейбл» («Упрямый») сопровождал гидроавиатранспорт с гидросамолетами, на которые и ложилась работа по выискиванию субмарин противника.

На упрямом крейсере прибывали делегации Франции, Британии и Италии, еще один союзник — король Румынии Фердинанд появиться не смог. Именно из-за ситуации в Румынии император и собрал небольшое совещание, доклад делал глава русской разведки Николай Августович Монкевиц, кроме императора присутствовали Брусилов и Вандам.

— Ваше Величество! Прежде чем обсуждать события в Румынии, разрешите доложить самые последние новости из Софии? — Монкевиц решил перед докладом о провале своей службы в соседнем королевстве чуть-чуть подсластить пилюлю более-менее приятными вестями.

— Прошу, Николай Августович, только кратко, по существу. — Пётр уловил эмоциональный настрой главы разведки. Но отвлекаться от главной темы совещания ему как-то не хотелось.

— Бывший царь Болгарии Фердинанд отрекся от престола и со всем семейством покинул Софию. Во главе Временного правительства стал генерал от пехоты Стилиян Ковачев. Ваше Величество, Болгария объявила о своем нейтралитете и выходе из войны. Правительство из Софии обратилось к нам с предложением начать немедленные переговоры о выводе войск из Румынии. В Петроград направляется делегация с предложением занять трон великому князю Александру Михайловичу.

— Всё-таки они остановились на Сандро… — в глубокой задумчивости произнёс Пётр, потом как бы очнулся и спросил Брусилова:

— Алексей Алексеевич! У нас будут сложности с выводом братушек из королевства? — обратился Пётр к фактическому главнокомандующему Русской императорской армии.

— Государь! Я отдал распоряжение пропускать к болгарским частям на фронте продовольствие. В связи с событиями в Бухаресте, о которых нам должен еще доложить Николай Августович, выводить через столицу эшелонами считаю нецелесообразным. Штаб прорабатывает маршрут до Констанцы по чугунке, а оттуда морским путем в Варну. На сегодня сей маршрут представляется наиболее безопасным.

— Понял вас, с болгарскими делами будем разбираться в рабочем порядке. Николай Августович! Прошу вас наградить всех причастных к событиям в Софии агентов. Это большой успех вашей службы, впрочем, это не отменяет громкий провал в соседней стране. Итак…

— Ваше Величество! В событиях в Бухаресте мы действительно оказались не на высоте, но я прошу учесть, что у нас в Румынии агентура практически отсутствовала: этому направлению внимания не уделялось, наши основные усилия были сосредоточены на противодействие Автрийской и Османской империям, в меньшей степени — решению болгарского вопроса.

— Николай Августович! — Пётр посмотрел на мгновенно вспотевшего Монкевица, который платком вытирал пот с лица. — Давайте к делу. Оправдания — всё это потом.

— Ваше Величество! Семнадцатого февраля сего года поезд с королем Румынии, который направлялся по маршруту Плоешти-Бухарест был остановлен на полустанке в тридцати километрах от столицы. Охрана короля обезоружена, сам Фердинанд арестован группой заговорщиков во главе с подполковником Ионом Антонеску. На данный момент место пребывания короля неизвестно. По данным нашей агентуры — от короля требовали отречения от престола за себя и всю семью. Пока что никакого документа им подписано не было. В Бухаресте Временное правительство в качестве Регента возглавил генерал Константин Презан, который сам себя тут же сделал маршалом.

— Скромный дядя Коля. — мрачно иронизировал император.

— Новый главнокомандующий Действующей румынской армией стал генерал Артур Вэйтояну. Но события в Бухаресте вышли из-под контроля правительственных сил. В столице беспорядков не было. Присутствие корпуса Дроздовского сказалось, Ваше Величество! Но в Ботошанах, которые находятся под австрийской оккупацией, активизировались сепаратистские силы. Восемнадцатого числа, в ответ на провозглашение временного правительства и диктатуры Константина Презана, в Ботошанах произошло собрание парламента Молдовы, на котором принято решение об отделении Молдавского княжества от Румынского королевства. Австро-Венгерская империя сразу же объявила о признании нового княжества и его правительства. Правителем княжества стал Михай Струдза, представитель крупного боярского рода, чьи позиции в Молдове более чем крепки. Главой правительства — молодой политик левого толка Петру Гроза, командующим армией — подполковник, который сразу же стал маршалом — Николае Самсонович.

— Да что это у них за пошесть такая наступила! Все Николаи рвутся в маршалы! — что-то сегодня императора пробило на иронию. Но если переход генерала от пехоты в маршалы еще как-то сносное явление, то прыгнуть из подполковников в маршалы — это уже действительно выдающееся достижение! — А вот вы, Николай Августович, на их фоне сама скромность! Продолжайте!

— Насколько нам стало известно, Трансильвания тоже заявила о выходе из состава Румынии, вроде бы там главой княжества стал какой-то Цепеш, потомок того самого Дракулы. Влада Цепеша. Пока известно только то, что оба государства объявили о своем нейтралитете и выходе из войны. Признаны пока что только Австро-Венгрией, но эти данные требуют уточнения. Главный эффект от этого: и трансильванцы, и молдаване призвали своих подданных уходить из румынской армии и вступать в военные формирования княжеств. Солдаты волнуются, вот-вот начнется волна дезертирства. Пока только единичные случаи. Фактически, королевские вооруженные силы перестали существовать, как единый боевой механизм.

— Пока что ясно, что ничего не ясно… — резюмировал царь. — И кто мне скажет, чьи уши торчат из этого бардака?

— В Болгарии — наши, государь. — ответил генерал-майор Вандам. — А вот с румынскими делами там сложнее: в Бухаресте явно наследили французы. Очень их выбесило, что Фердинанд отдал аренду Плоешти вам, государь. А они очень хотели сами в этом поучаствовать. Причём, как привыкли, забесплатно — типа мы оказывали помощь. Сепаратистские настроения подогревала Вена, а когда власть в Бухаресте зашаталась, они тут же приступили к реализации свои планов.

— Как-то у них слажено всё это получилось.

— Несомненно, был контакт между спецслужбами Франции и Австрии — они действительно могли действовать синхронно. Впрочем, пока что это только мои подозрения. Доказательств у меня нет. Но обе стороны этого дела заинтересованы в Плоешти. Нефть — двигатель войны. И ее значение становится важным фактором победы или поражения. Кто добывает нефть в Плоешти, тот держит за горло всю Европу. Более таких месторождений черного золота в старом Свете нет.

— Значит, наши договоренности с Фердинандом становятся бумажкой, которую румынские парламентарии выкинут в сортир, предварительно использовав по назначению. Так?

— Вполне вероятный сценарий развития событий, государь… — подтвердил Вандам.

— Что предлагаешь. Алексей Ефимович? — поинтересовался император у начальника своей Тайной канцелярии.

— Я считаю, государь, что самое правильное в данной ситуации — вытащить из западни короля Фердинанда. Конечно, он отыгранный вариант, на престол его возвращать нельзя, да и не удержит он власть, это точно. А терять русских солдат, чтобы те штыками его трон держали — дело пустое и благодарности от него не дождемся. Это факт. Есть у меня на румынском фронте один перспективный человечек. Георгиевский кавалер, Григорий Котовский. Человек отчаянной храбрости и удивительной ловкости. Он родом из Бессарабии, румынским владеет в совершенстве. По молодости пошаливал, даже с революционерами связывался, был кем-то вроде бессарабского Робин Гуда: брал у богатых, раздавал бедным и себя не забывал при этом. Он в разведке у Деникина. Пусть вытащит Фердинанда из плена, найдет его, сумеет, в этом я уверен. Мы возвращаем короля в Бухарест. Он проводит в парламенте утверждение аренды Плоешти и Констанцы на девяносто девять лет, и торжественно уходит в отставку. На троне останется его сын. Ну и нам нужен лояльный регентский совет. Который будет управлять тем огрызком Валахии, что останется от королевства.

— Значит, в румынские внутренние разборки нам вмешиваться не след? — уточнил император.

— Мы ввязались в свое время, помогли австрийцам замирить венгров. И где их благодарность? Всё забыто, мы для них самый страшный враг.

— Да, Алексей Ефимович, тут ты прав. Пусть мамалыжники разбираются между собой, нам сильная Румыния на границах ни к чему. А несколько слабых княжеств — куда как интереснее. И, конечно, порт Констанца — это хорошая гавань, которую нам надо тоже контролировать. И к Босфору ближе. Намного ближе…

Пётр задумался. А ведь чисто стратегически ситуация складывается более чем интересно! Появляются новые возможности!

— Алексей Алексеевич! Ставке необходимо продумать план весенне-летней кампании с учетом политических изменений на карте Европы. Скажите. где сейчас силы первой конной армии?

— Передовые отряды вышли к реке Мотру у одноименного городка. Это неподалеку от границы с Сербией.

— А что с формированием Второй конной армии? — Пётр явно переваривал какую-то мысль, но у него явно не хватало данных для принятия решения.

— В Минске сосредотачивается в составе трех конных корпусов и бронедивизиона. Командарм генерал-майор Константин Константинович Мамонтов. Через три-четыре недели армия будет готова вступить в бой.

— Государь, по моим каналам получено тревожное сообщение. — вступил в разговор Вандам.

— Да, Алексей Ефимович, что еще плохого произошло в нашем бренном мире?

— В Стамбул прибыла делегация союзников: Франции и Британии. По моим данным речь идет о выходе Турции из войны. Может быть, Стамбул даже станет союзником стран Антанты и даже объявит войну Германии.

— Что… союзнички хотят всё-таки лишить нас Проливов? Мол, турки стали нашими союзниками, так и брать с них ничего нельзя. Ну уж нет, выкусите. Господа хорошие!

Пётр нажал кнопку звонка и тут же в кабинет вошел адъютант:

— А пригласи-ка ты ко мне Колчака. Чем скорей, тем лучше… Прошу простить, господа. Мы вынуждены закругляться, ибо через час буду бодаться с союзниками, надо их торжественно встретить…. Этикет!

Конференция союзников по Антанте всё-таки началась! И местом для ее проведения был выбран Аничков дворец — бывшая резиденция вдовствующей императрицы Марии Фёдоровны. Учитывая, что мамаша нонешнего императора с ним крепко рассорилась, а потом всё-таки смогла выехать к своим родственникам в Данию, дворец пустовал. Но находился в весьма приличном состоянии, в него же заселили и делегации прибывших союзных государств, ибо тут было для них и престижно, и комфортно, и центр города. Главное же — его можно надёжно охранять и не самыми большими силами. Почему Петроград, а не Москва? Так тут тоже все ясно, как Божий день. В Первопрестольную пока что посольствам иноземных государств ход был закрыт. Пётр сделал надежную прокладку между собой и истериками союзных посланников: Николаевскую железную дорогу. Ибо основной офис МИДа остался в Петрограде, а Москва стала резиденцией канцлера империи и кабинета министров. Плюс делегации прибывали морем и не пылали желанием после утомительного перехода пылить еще и по русской чугунке.

(Аничков дворец, фото предположительно 1894 года)

Надо сказать, что на сей раз делегации союзников оказались более чем внушительными. Начнем, пожалуй, с Великобритании, король Георг V остался «на хозяйстве» в Лондоне. Впрочем, его никто в Петрограде не ждал, сюда приехали только те, кто реально обладал властью и решал стратегические вопросы государства. Георг же царствовал, но не правил. Но уровень делегации от этого ничего не понизился. Возглавлял ее премьер-министр Дэвид Ллойд-Джордж, одновременно с этим он занимал пост военного министра в предыдущем правительстве, да и сейчас решал практически все важные вопросы, вместе с двумя помощниками, прибывшими в составе делегации: Уинстоном Черчиллем и Эдуардом Стенли. Кроме него в состав делегации вошли: министр иностранных дел Артур Джеймс Бальфур, первый лорд Адмиралтейства Великобритании Эрик Кэмпбелл Геддес и представитель Сити, Лайонел Уолтер Ротшильд, 2-й барон Ротшильд. Появление в составе делегации этого представителя финансового спрута Европы случайным не оказалось: всё-таки в Петрограде речь зайдёт и о его деньгах, точнее, финансах, которыми Ротшильды спонсировали эту войну.

Весьма представительной оказалась делегация Бель Франс. Естественно, что ее возглавлял сам Жорж Клемансо (президент Пуанкаре от поездки дальновидно отказался, предполагал, что саммит ничем не закончился и не хотел портить себе политическую карму). Клемансо, известный сторонник тотальной войны с Германией, привез с собой своего начальника штаба генерала Анри Мордака, который стал в эти месяцы его правой рукой, министра иностранных дел Стефана Пишона, министра вооружения Луи Люше, морского министра Жоржа Лейга, главнокомандующего армией Анри Петена. Финансы Франции представлял еще один из Ротшильдов — барон Эдмон де Ротшильд.

В добавок к этим более чем солидным делегациям прибыли военные командующие союзническими войсками: генерал Джон Першинг (более известный как Блэк Джек Першинг) — человек, ракета и танк в одном лице[1], это от американцев, старенький, но бравый итальяшка, граф и генерал в одном лице Луиджи Кадорна и от греков генерал-лейтенант Панайотис Данглис.

Только по одному составу делегаций можно было сказать, кто тут даму платит и заказывает не только музыку, но и нумера для оной. Единственно смущала слишком небольшое представительство молодого заокеанского хищника, но делегация из САСШ должна была прибыть на крейсере в Архангельск, изменила курс из-за появления германских субмарин, правда, атака немецкой подлодки оказалась неудачной. А посему госсекретарь и его свора серьезно опаздывали, и если и прибудут на конференцию, то, что называется, к шапочному разбору. Сербов, бразильцев, черногорцев и прочую «мелочь» на конференцию вообще не пригласили.

(Так называемый «Концертный» зал Аничкова дворца)

Местом общего саммита избрали (по зрелому размышлению) так называемый «концертный» зал: тяга к искусству у государей присутствовала, если владетели будущего обзаводились личными кинотеатрами, то личная концертная зала в это время никого не удивляла. Вынесли роскошные кресла, установили большой овальный стол (это чтобы никто не мог сесть в его торце), обставили его стульями, оставив только одно роскошное кресло по центру — для русского императора. В общем, создали рабочую обстановку. Технические сотрудники делегаций получили небольшие табуреты, которые сосредотачивались по углам залы. Делегации заняли места согласно расставленным заранее табличкам, после чего в зал вошел император Михаил Александрович в сопровождении главкома Брусилова. Открытие конференции оказалось простым и каким-то будничным.

— Добрый день, господа! «Начнем!» —произнёс Пётр. И понеслось!

Поначалу слово предоставили военным из союзных Греции и Италии, те кратко рассказали, что происходит на этих фронтах. Итальянский граф был сдержан: на его участке ничего не происходило. Грек посетовал на то, что у него забрали две русские пехотные бригады, но с радостью сообщал, что болгары начали отвод своих армий с фронта.

Потом генерал Першинг стал представлять планы союзного командования на предстоящие сражения весной-летом восемнадцатого года.

— Целью нашей летней кампании восемнадцатого года станет разгром и окончательное поражение блока Центральных держав. Для этого есть уже все предпосылки, например, выход из войны Болгарского царства. Это позволит освободить существенные резервы и использовать их для всеобщего летнего наступления.

Генерал Першинг, крепкого телосложения, с вырубленным из грубого камня лицом покорителя Дикого Запада держался у большой карты совершенно свободно. Сказывалась и привычка командовать, и опыт преподавания, и природная харизма, присущая этому профессиональному военному.

— По нашим данным основные события начнутся на Западном фронте с весеннего наступления германской армии во Франции. Наша стратегия заключается в том, чтобы сперва сдержать удар противника и летом перейти в контрнаступление. По нашим планам наступление должно идти по всем фронтам практически одновременно. По нашему сигналу начинает армия Российской империи с продвижения в Восточную Пруссию. Второй отвлекающий удар совместными силами идет в направлении на Вену, основной удар — во Франции с целью ее освобождения и выхода на границу Бельгии.

— Простите, генерал, а сколько сейчас американских дивизий прибыло на Западный фронт? — задал неприятный вопрос генерал Брусилов.

— Сейчас в Британии находятся две пехотные дивизии и развернуты тылы еще шести. Переброска отстала от графика из-за того, что океанские лайнеры, на которые мы планировали возложить основную нагрузку по перевозке наших войск, нуждаются в срочном ремонте и переоборудовании. Поэтому пока мы перебрасывали грузы и занимались подготовкой обеспечения наших частей и соединений. К лету мы планируем закончить первый этап — то есть на континенте будут высажены восемь пехотных дивизий и одна кавалерийская. Вторая волна — это еще двенадцать пехотных дивизий. Возможно, еще одна или две кавалерийские.

Чётко и без тени сомнения доложил американский генерал.

— Ваше величество! — подал реплику Анри Петен. — Ваша армия должна быть готова к тому, что наступление в Восточной Пруссии придется начать и ранее, чем летом. Например, если ситуация на фронте будет складываться не в нашу пользу и ваш удар оттянет на себя дивизии германцев с Западного фронта.

— С чего бы это? — спросил в ответ император. — Почему это командование союзников не учитывает НАШИ планы, а ставит нас только в известность о своих? Это вы считаете равноправным партнерством?

— Да, но мы и прибыли сюда для того. чтобы согласовать наши планы на будущую кампанию. — примирительным тоном заметил Першинг.

— Это называется согласованием? — опять с иронией в голосе заметил царь. — Вы, господа, совершенно забываете, что обстановка меняется, причем весьма стремительным образом. особенно в зоне ответственности русской армии. Кроме того, вы, по какой-то странной причине забыли о действиях против османов. Нам предстоит практически в одиночку, без Румынии, которая из-за внутренних распрей скатится в гражданскую войну вести сражения на трёх фронтах! С чего бы это! У нас с Германией временное перемирие. И в НАШИХ стратегических планах кроме вывода из войны Болгарии сосредоточить все силы на разгроме австро-венгерской империи. Воевать на три фронта? У нас для этого нет сил и ресурсов.

— Если бы вы не потратили почти все свои снаряды, особенно химические, на зимнее наступление, у вас было бы чем сражаться с германцами! — не скрывая своего раздражения, произнёс Клемансо. Как для политика он был несколько более эмоционален, чем было принято.

— Мы потратили СВОИ снаряды! Заметьте, СВОИ, сделанные нашими рабочими на наших заводах. И при чем тут всеобщее наступление? Если Вам надо, чтобы мы куда-то там наступали, то сначала удовлетворите наши потребности. А без необходимых ресурсов никто с места даже не сдвинется! — Пётр держал покерфейс, хотя и не знал, что это так теперь называется. Он выглядел абсолютно беспристрастным и спокойным, как удав.

— А разве вы вооружались и готовились к войне не на НАШИ деньги? –поинтересовался Эдмон де Ротшильд.

— Это теперь так называется? Вы дали нам кредит на грабительских условиях. И мы уже полностью оплатили его кровью наших воинов. Не принято о мертвых плохо, но мой царственный брат был откровенно паршивым царем, хотя и последним рыцарем в Европе. И его рыцарское достоинство мешало почему-то обсуждать денежные вопросы! Более такого не будет. И без пересмотра условий кредита вообще никаких движений на фронте с германцами не будет! Справляйтесь сами! Нам достаточно будет вывести из войны Австрию и решить исключительно с нею наши разногласия.

— Мы не позволим вам пересмотреть условия кредита! — процедил уже лондонский барон Лайонел Ротшильд.

— А мы не позволим вам грабить Россию! Обойдетесь, господа банкиры! Или вы утрясаете между собой этот вопрос, и мы приходим к какому-то нормальному соглашению, или немцы проверят содержание ваших парижских сейфов. Для начала.

— И что вы хотите, чтобы мы подарили вам эти деньги? — сцепив зубы поинтересовался Эдмон.

— Зачем? Прежде всего кредит должен стать беспроцентным и выработан механизм льготного погашения, скажем, за пятнадцать-двадцать лет. — Михаил Александрович произнёс это, ковыряясь зубочисткой, демонстрируя, как ему наплевать на истерики еврейских суперфинансовых магнатов. Наверное, большего оскорбления этим господам. Привыкшим держать страны у себя в подчинении нанести было сложно. Открытое презрение — такое не прощают и не забывают.

— К этому же порядку, — продолжил император, — необходимо привести и наши расчеты за поставленное оружие, обмундирование и боеприпасы. Подход должен быть един: или мы покупаем и продаем свои ресурсы в зачет поставок по довоенным ценам, либо делаем всё это, но по ценам военного времени. Ситуации, когда оружие будут засчитывать по ценам военного времени, а наши ресурсы по довоенным расценкам не будет. Слишком жирно, господа союзнички!

— Но то вообще возмутительно, ваше величество! Поставки должны быть нам выгодны! — возбухнул обычно довольно флегматичный Ллойд-Джордж.

— Они должны быть ВЗАИМНО выгодны, господин премьер-министр торговой империи!

Надо сказать, что Пётр откровенно хамил и нарывался на скандал не просто так. Он никому не доверял. Всех этих европейцев презирал оптом и в розницу, ибо знал их настоящую цену. Он и Вильгельму не доверял, с чего бы это? Поэтому и провоцировал скандал. Ему нужно любым путем избежать твердых обещаний и каких-либо обязательств на бумаге. Со своей стороны. Хотя бы потому, что русских заставляют обязательства исполнять, а вот перед ними… Извините, русские парни, просто у нас не получилось! Дайте еще вашего русского золота и в следующий раз всё получится обязательно! Но в следующий раз повторялась та же песня, с небольшими и несущественными вариациями.

— И последний вопрос по поставкам: уже оплаченные товары, в первую очередь вооружение, должно быть предоставлено! Тут, генерал Першинг, ваша страна занимает лидирующее положение, американские фирмы, получив аванс золотом, как будто забыли, что у них есть еще и обязательства. Мы будем напоминать. И жёстко! Пусть не обижаются! В вашей стране войны не было, а нам тут пытаются впарить какие-то глупейшие отговорки. Так не пойдёт!

— Я не уполномочен решать такие вопросы, уверен, когда в Петроград или Москву доберется наша официальная делегация, мы сможем решить все вопросы.

— И всё-таки, давайте уточним Ваши планы на лето восемнадцатого! — раздался резкий и скрипучий голос Ллойд-Джорджа. — И как-то соотнесем их с планами общего командования Антанты.

Отвечал генерал Брусилов.

— Мы предполагаем с началом весны выбить австрийцев с Карпатских перевалов, летом перейти во всеобщее наступление в Галиции и выйти на закарпатские равнины. Наша стратегическая цель — начать наступление на Вену и вывести Австро-Венгерскую империю из этой войны. Таким образом, вы сможете не отвлекаться на австрийские войска и сосредоточиться против германской армии.

— То есть, русская Ставка не планирует наступление в Восточной Пруссии? — уточнил Черчилль.

— У нас на это нет необходимых ресурсов. Это раз. Во-вторых, у нас перемирие с Германией после того, как нас покинул император Вильгельм II. У нас нет никаких причин для повторного вторжения в Восточную Пруссию.

— Как это нет? — взорвался Клемансо. — А ваши союзнические обязательства? А деньги, которые вы у нас взяли? А…

— Напомните мне, господин премьер Бель Франс, когда Япония коварно напала на Россию, как действовал наш союзник Франция? Напомнить? Вы сказали, что это не ваша война? Ну так вот, война с Германией после того, как кайзер признал свою ошибку и принёс публичные извинения — это уже НЕ НАША война!

— Но вы могли вывести Второй Рейх из войны просто арестовав кайзера и потребовав от него капитуляции Германии! — не менее эмоционально заяввил французский премьер.

— Кайзер не был нашим пленным, сударь! Мы предоставили ему убежище под моё честное слово. А моё слово пока еще имеет больший вес, нежели те фальшивые бумажки, которыми вы спеленали наше сотрудничество.

— Но вы понимаете, что такая ваша позиция — позиция сепаратиста ставит вас наособицу в Антанте. И вообще, мы должны пересмотреть наши обязательства перед Петроградом. Простите, Москвой. — Ллойд-Джордж говорил мощно, сухо, без эмоций, как будто заколачивал гвозди в гроб русского царства.

Император сделал вид, что испугался и пошёл на попятную.

— Хорошо! Раз вы так ставите вопрос. Мы ударим по Восточной Пруссии, как только тут будет опубликован меморандум по Проливам, в котором все союзные державы поддержат право России на контроль над Босфором и Дарданеллами. А в секретном протоколе это условие и станет основанием нашего удара по Германии.

Наступила тишина. Премьеры Франции и Великобритании стали обмениваться многозначительными взглядами. Потом попросили сделать небольшой перерыв, чтобы посоветоваться. За время вынужденного ожидания император сумел немного перекусить (исключительно бутерброды и печенье с кофеем) и даже выкурить трубку с любимым турецким табаком. Примерно через сорок три минуты и двадцать одну секунду совещание союзников продолжилось. Слово взял старина Клемансо.

— Господа! У меня для вас важнейшее сообщение.

Он внимательно посмотрел на собравшихся, почти все (кроме русского хама-императора) застыли в ожидании.

— Итак, нами одержана важнейшая дипломатическая победа! Османская империя выходит из войны! Сегодня правительство Блистательной Порты объявило о нейтралитете, наш представитель сообщает, что султан склоняется к мысли объявления войны союзу Центральных держав: Германии и Австро-Венгрии.

Пётр, предупрежденный Вандамом, ничего нового не услышал, но вот для остальных союзников это заявление прозвучало как взрыв огромной бомбы! Кто бы что ни говорил, но осман воевать умели, особенно профессиональные части, которые тренировали немецкие инструкторы. Галлиполи тому достаточный пример.

— Итак, господа союзники, как я понимаю, вы считаете, что вопрос Проливов муссировать не стоит? Мол, вы за нас, Романовы воевали, а проливы фиг? — Пётр опять сознательно грубил, но Клемансо сделал вид, что вообще не расслышал реплики императора.

— В этой обстановке, господа, вопрос проливов, подымать не следует. Присоединение к Антанте Османской империи слишком важный фактор, ради которого некоторыми амбициями можно и пожертвовать! — отчитал Ллойд-Джордж молодого царя.

— Ну, интересами Сити, вы, премьер-министр торговой империи в жизни не поступитесь! Так какого дьявола Российская империя должна жертвовать своими собственными интересами. Мы примем от Порты только безоговорочную капитуляцию. И не разрешаем вам заключать сепаратный мир, не учитывая интересы России!

— Но вы же сами заключили с германцами сепаратный мир! — почти прокричал Клемансо.

— Не мир, а временное перемирие, господин премьер-министр. Разницу улавливаете? Это вы вели с австрийским императором переговоры о сепаратном мире. Это вы сепаратно договорились с Гинденбургом, пообещав не начинать наступление до лета восемнадцатого года и дать германцам возможность разгромить Россию.

— Что за бред⁈ — вспылил Клемансо.

— Документы, подтверждающие этот, как вы сказали «бред» опубликованы в утреннем выпуске «Московского вестника». Читайте русские газеты — узнаете много интересного, господа!

— Но это вообще невиданно! Это… кто вам разрешил такое публиковать? Как посмели?… — пузырился от возмущения главный француз. Ллойд-Джордж разумно помалкивал. Когда джентльмена ловят на шулерской игре, следует сделать вид, что шулер кто угодно, только не он!

И что удивительного в том, что Петроградская конференция закончилась раньше намеченного срока?

[1] В честь генерала была названа баллистическая ракета и танк времен Второй мировой войны.

— Папа-государь, а она что, будет моей новой мамой? — глаза Горы сияли, он дёргал отчего-то смущенного царя за руку, и внимательно смотрел, что называется, глаза в глаза.

— Хм… Гора… хм… — не мог подобрать слов Пётр.

— Гора! Ты же видишь, папа-государь устал с дороги. Идём, я привезла новую книжку, почитаем.

— С картинками? — спросил самое важное мальчик.

— С большими и красивыми. — подтвердила Лариса и утащила Гору в детскую комнату. Читать царевич любил, а еще больше любил, чтобы ему читали. И не важно что. — он превращался в слух и на услышанное реагировал очень эмоционально. А это обращение? «Папа-государь»? Как вам такое нравится? Гора просто не мог сообразить, как ему называть отца. Он был растерян, хотя Пётр и пытался уделить ему внимание, но прекрасно понимал, что он не умеет воспитывать детей!

И вот тут так случилось, что в Петроград император собирался ехать с Ларисой. Ее можно было бы назвать секретарем-референтом, учитывая ее рабочие функции. Но простуда… и Лариса осталась в Москве. И надо было тому случиться, что перед отъездом он познакомил ее с Георгием, наследником престола и мальчиком, у которого не так давно убили мать. Рейснер дама не только красивая… «Ослепительно красивая» — поправил меня Пётр, ну, дык ему виднее, но еще и умная, и обладающая тем, что психологи называют эмпатией. То есть умение чувствовать другого человека. А при общении с ребенком такое умение становится ключевым фактором взаимопонимания. В общем, не скажу, как Петр, а Георгий оказался Ларисой действительно очарован. Мальчику явно не хватало женской руки, ласки, доброго слова. Наталья Брасова была не самой лучшей мамой в мире, слишком занята собой, полностью отдаваясь светской жизни, впрочем, так себя вело подавляющее большинство женщин этого времени. Чему тут удивляться? И тем более закономерным стал тот вопрос, которым Гора озадачил Петра. Новая мама?

Итак, семейное перепутье возникло само по себе. Пётр понимал две вещи: с Ларисой ему хорошо. С Ларисой Горе хорошо. И ещё… он совершенно теряется, когда Георгий с ним начинает разговаривать. Его грызет сознание, что он не ЕГО сын, что фактически, ОН лишил мальчика и отца, и матери! И Пётр реально терялся, таял, не мог проявить жесткость, которая нужна при воспитании ребенка. И это казалось ему очень неправильно. А еще ему иногда казалось, что Лара — ведьма… И читает его мысли! И вьёт из него веревки! Но… возвращаясь в Коломенское Пётр впервые за всё это время почувствовал, что он ДОМА, ибо дом — это не место проживания (или прописки), а место, где тебя ждут. Всегда! А человеку такое место просто необходимо. При том, что человек существо стадно-социальное. То есть ему жизненно важно общение с другими людьми, да еще и надо быть частицей толпы — ради ощущения безопасности. Но кроме того, человек нуждается и в маленьком уголке для собственного уединения. Частнособственнические инстинкты? Или потребность в гнезде, которое становится твоей крепостью? А может, человек всё-таки животное (в первую очередь) и социальное животное — во вторую? И единственно возможный отдых — это переключение из социального в частное, свое собственное, то, что принадлежит только ему и никому более?

Вот, посмотрите сами: три, а то и все четыре тысячелетия правители в Китае пытались переформатировать человека, чтобы приоритет социального над индивидуальным стал в его крови. И до конца у них это не получилось. Площадь Тяньаньмэнь тому в свидетели. Про семидесятилетний опыт СССР и говорить не стоит. Именно частнособственническое эго его и пришпилило ко дну. Да, социальный эксперимент оказался смелым и весьма недурственным, но сделать за семьдесят лет то. что китайцы не смогли за четыре тысячи… Эта цель оказалась никому не по плечу!

Простите за небольшое лирическое отступление, но Петра на ужин кормят самыми обычными и банальными сырниками (творожниками), которые Лариса сделала собственными руками. Свежая сметана и молоко — всё по-домашнему просто и, как для царского стола, скупо. Но Пётр наслаждался этой неожиданной для него едой, как будто на придворном пиру у французского короля. Нет-нет, не у англицкого: там пир — это предмет скромности и экономии. Гостей пичкают овсянкой, а сами отъедаются яичницей с беконом, как только гости свалят. Типичная двуликая фальшь английской монархии. А вот король Бель Франс выставлял роскошь всем напоказ: рябчики фаршировались перепелами, а потом все это засовывали в лебедей. Дорогая, изысканная (но не всегда вкусная) кухня была визитной карточкой именно французского королевского дома. Вскоре ужин закончился, Гору уложили спать, а в кровать императора мы с вами из-за ложного чувства скромности заглядывать не будем.

Пока мальчика укладывали баиньки, Пётр вспоминал тот тяжелый разговор, который получился у него с Сандро. Великий князь Александр Михайлович был прибит горем: потерю дочери он переносил весьма тяжело. Тем более, что трагедия произошла у него на глазах. Но прежде, чем дать ответ на вопрос о Болгарском царстве он спросил императора в упор:

— Миша! Юсуповы — твоих рук дело?

Пётр понял, что юлить и пытаться соврать в данной ситуации будет неправильно.

— Да, дядя Сандро. Но никто не хотел и пальцем тронуть Татьяну! Даже время выбрали, когда ее с дочкой не будет дома. Этой трагедии никто не желал и не предполагал даже. Так что да… косвенная вина лежит именно на мне.

— И ты не боишься, что под моею рукой Болгария станет врагом Русского царства? — ещё более неожиданный вопрос, что называется, прямо в лоб.

— Ты можешь захотеть отомстить лично мне, очень может быть, даже обдумываешь план, как это сделать. Но вредить России ты не будешь. Извини, не так ты воспитан.

Дядя Сандро смотрел на императора тяжелым взглядом, как будто в его голове что-то переворачивалось. А рука как будто сжимала рукоятку кортика, которого на его гражданском платье просто не могло быть.

— Брасова? — опять неожиданный вопрос последовал.

— Не только. Проводы из Питера, там тоже Юсуповы участвовали. Оба Феликса: отец и сын.

Сандро подошел к бару, открыл его и вытащил арманьяк — нераспечатанную бутылку.

— Помянем рабу Божию Татиану… — произнёс как-то глухо.

На исходе второй бутылке крепкого французского пойла согласие стать болгарским царем было у дяди Сандро все-таки получено.

Но в этой семейной идиллии присутствовал еще один человек, чья авантюрная натура рвалась наружу и неожиданно оказалась спелёнатой чувством. Лариса была сгустком энергии, ей никогда не сиделось на месте, она рвалась к приключениям, она оказалась настолько творческой натурой, что в рамках обычного, банального, классического искусства, литературы, журналистики ей было просто-напросто тесно. Слишком деятельная, слишком непостоянная, слишком независимая… И вдруг всё это оказалось прихлопнутым широкой ладонью императора. Наверное, укротить, нет, даже так, чуть притормозить эту взрывную энергию мог только сильный мужчина. Она знала, что Михаил Александрович — мямля, но, когда познакомилась с ним, оказалось, что всё совсем не так. Сила и масштаб этой личности ее просто поразил и смял, она долго не могла прийти в себя, совершенно не понимая, как себя вести. Однажды, это была вторая или третья ночь, которую они провели вместе… Да, третья. Ей показалось, что она видит не Михаила, а его далекого предка. Могучего, упрямого, который ломал всю Россию, ставил ее на дыбы, заставлял не медленно тащиться, а бежать, догоняя Европу. Жаль, что столько не успел, но сейчас он, тот самый Пётр, казалось, был рядом с ней! И она тогда назвала его: «Мой Питер». Как ни странно, но он ее блажь принял совершенно спокойно. «Мин херц» — такое обращение даже благосклонно. Только просил не называть его так на людях.

Первым весенним утром восемнадцатого года Лариса за завтраком (готовила не она, а кухарка — она любила поспать подольше, особенно после ночных утех) произнесла:

— Мин херц! Давай сегодня поедем на выставку.

— Какую? — Пётр стал прикидывать, на сегодня у него не запланировано ничего такого, чего нельзя было отложить или перенести.

— В галерее Третьякова будет выставка современного русского искусства. Грабарь обещал там нечто необычное.

Увидела поднятую удивленно бровь императора и добавила:

— Игорь Эммануилович Грабарь — попечитель Третьяковской галереи, известный художник.

— Я не против того, чтобы… В общем, поедем. Гору возьмем?

— Обязательно! Пусть мальчик не всё поймёт, но ему тоже необходимо приобщаться к прекрасному.

Москва. Третьяковская галерея

1 марта 1918 года

Пётр прекрасно знал истину: «делу время, потехе — час». Но до сих пор времени на потехи он выделял крайне скудно: почти всё его внимание поглощали дела. Вообще-то в искусстве царь если и разбирался, то по принципу: красиво-некрасиво или нравится — не нравится. И никак более. Ради сегодняшней поездки он отложил «Историю Пугачевского бунта», написанную неким Александром Пушкиным. В предисловии он прочитал, что сей историк был внуком его крестного: Абрама Ганнибала. Но почему бы и от трудов не отдохнуть? Казалось бы, зачем ему эти исторические экскурсы? Но Пётр хорошо помнил слова Макария Невского про пять миллионов крестьян, которые умеют держать винтовку в руках. И понимал простую вещь: винтовка рождает власть. Значит, вооруженные селяне становятся фактором политики, который нельзя сбрасывать со счетов! Но пока что можно и нужно немного развеяться.

— Онисим Иванович! — позвал Пётр начальника казачьей охраны, куда набрали в основном пластунов. А вот командовать небольшой группой телохранителей императора назначили относительно молодого, но весьма толкового есаула Савватеева. В пятнадцатом году он был награжден Георгиевским оружием за храбрость, в семнадцатом закончил Николаевскую академию Генерального штаба. Но чем-то приглянулся генерал-майору Вандаму и после обучения и проверки оказался во главе личной охраны государя. Услышав зов царя, тот явился, как пишется: «встань передо мной, как конь перед травой», ну вот примерно так…

— Государь! По вашему приказанию прибыл!

— Мы с Ларисой и Горой сегодня поедем в Третьяковскую галерею на выставку. Организуй всё, как надо. Выезжаем через два часа. Тебе времени хватит?

— Даже с избытком, государь!

— Ну и хорошо!

Владимир Маяковский вырвался на выставку в Москве совершенно случайным образом. Генерал Пётр Иванович Секретарёв, командир Учебной автомобильной школы, отметил таким образом талантливого солдата, который в школе оказался на своем месте. В прошлом году Маяковский получил из рук генерала серебряную медаль «За усердие»[1], в этом году Пётр Иванович поощрил солдата недельным отпуском, который тот решил провести в Москве. И не один, а с подругой, которой посвятил своё «Облако в штанах». Сюда его привела не только выставка, но и планируемое выступление Казимира Малевича «Кубизм — футуризм — супрематизм». И как футурист Маяковский мог бы такое пропустить? Он был уверен, что надо будет обязательно «набить морду» Малевичу, конечно же, фигурально выражаясь, ибо взгляды этих двух господ на футуризм резко отличались. Выставка открылась в десять часов торжественно, но скромно. Слишком шумных торжеств государь не любил: война, нечо деньги на ветер кидать!

Но к полудню началось на выставке, которая поначалу не вызвала особенного ажиотажа, какое-то нездоровое шевеление. Появились люди в штатском, которые ходили от одного посетителя к другому, задавали вопросы. Кого-то выводили из зала, добавилось несколько господ с военной выправкой, которые весьма искусно делали вид что рассматривают картины, а сами контролировали залы. Вот и к Владимиру подошёл невысокий человек в штатском платье, внимательно посмотрел на него, как-то умудрился при этом смотреть сверху вниз, и произнёс:

— Как ваша фамилия, сударь?

— Маяковский. Поэт, художник и солдат. В Москве в отпуске. — почему-то Володе показалось, что надо дать более развернутый ответ.

— Владимир Владимирович. Понятно. Вы, сударь, не слишком –то отличались благонадежностью, но сейчас исправились, Пётр Иванович вас нахваливает. Вижу, что вы недоумеваете, откуда я про вас знаю? Так служба наша такая, всё знать, даже если сие невозможно. И вот что, Владимир, по всем правилам, я должен был бы выставить вас немедля вон. Но я на сей раз правила нарушу. Ведите себя прилично.

— Что это было? — спросила Лиля, когда господин в штатском перешел к другому посетителю.

— Хм… похоже, что выставку посетит какая-то важная особа, как минимум, великий князь или княжна. — Маяковский объяснил: когда государь Николай посещал нашу школу происходило примерно такое же.

Но тут мимо них пронёсся сам хозяин выставки Грабарь. Маяковский хотел было обратиться к нему, но тот только махнул рукой, мол, потом, всё потом. А уже через пятнадцать минут появилась и причина переполоха: государь Михаил Александрович с наследником престола, Георгием и дамой, которую стали сразу же узнавать. В том числе и Лиля Брик, которая зашипела почти на ухо Маяковскому (тому пришлось для этого хорошо так наклониться):

— Это что, Лара Рейснер?

Маяковский пожал в ответ плечами, мол… очень может быть.

— Какая ловкая сучка… — раздалось в ответ злобное шипение.

Пётр был несколько ошарашен всей этой богемной атмосферой. Нет, в его время развлечения были, короли и богатые люди собирали картины, и не только в качестве украшения интерьеров, уже возникла мода на красоту, правда, весьма соответствующая вкусу времени. Будучи в Голландии, он любовался на обнаженных женщин, которых рисовал Рубенс и как он его понимал! Для него стало неожиданностью, что в ЭТОМ времени мода на слишком уж утонченных дамочек, тощих, как на его мнение, как будто просидевших в трехлетней осаде. Лариса же выпадала из всех мыслимых стандартов. Она не худая, но и не поражала своими телесами, как говориться, в самом соку! В общем, обилие людей, которые тянутся к искусству его несколько напрягало. При этом он сначала обратил внимание на публику, в основном, это были мещане, почему-то аристократия этим искусством не интересовалась. Петр не знал что время аристократов еще не пришло — они появятся на выставке, обязательно, но ближе к вечеру. Даже перед самим ее закрытием, ибо никто не рискнет выставить за двери графа или князя, а тот сможет насладиться зрелищем без толпы разночинцев.

Ну а потом Пётр стал смотреть на картины и ему сразу же стало чертовски скучно! Кубизм? Супрематизм? Футуризм? Он посчитал про себя, что самое точное определение всех этих направлений в искусстве «мазня». Но, будучи человеком иного времени и обладая серьезным жизненным опытом, промолчал и пидорасами художников не обзывал. Оказалось, что все-таки воспитание у него присутствует.

(Владимир Маяковский и Лиля Брик, фото 1918 года)

Но тут государя привлекла парочка, которая стояла у абсолютно черной квадратной картины. Пётр подошёл к картине, и обратился к молодому человеку:

— И как вам сие произведение искусства?

— Маяковский склонил гладко выбритую голову и, чуть подумав, произнёс:

— Считают, что это полотно гениально, ваше величество! О нём много спорят, есть люди, которые вообще не признают это искусством, есть такие, что считают, что самое ценное тут — подпись художника.

— Вот как… И сколько стоит сия подпись, по вашему разумению?

— Как на мой взгляд… не больше цены краски и холста. Учитывая нравственные мучения художника… это создавшего, двадцать рублей ассигнациями, ваше величество. И не более того!

— Не переоценил? Нет, десять будет мало — холст и краски стоят больше, тридцать много — останется еще на две бутылки водки и закусь. А так — самый раз!

Пётр рассмеялся.

— Ну что же, сам кто таков будешь?

— Владимир Маяковский. Поэт, художник и солдат. В Москве в отпуске.

— А скажи-ка мне, служивый, если бы тебе надобно было донести важную информацию до крестьян — самых простых, неграмотных, чтобы ты сделал?

— Дак тут и думать нечего, ваше величество. Лубок! Это такие картинки с текстом-пояснением. Нарисовано просто, да так, что и дураку станет ясно. Если что, могу и графа Толстого лубком пересказать!

— Нет, графа мы трогать не будем, где служишь?

— В Первой автомобильной школе в Петрограде, ваше величество.

— Служи дальше, солдат Маяковский. — произнёс Пётр и подумал. что был бы тот просто солдат, дал бы тому серебряный рубль за сообразительность да чувство юмора, но посмотрев на его одежку и наглую морду понял, что рублём тут не отделаться.

— Лариса, ты его знаешь? — спросил спутницу.

— Слыхала, подающий надежды поэт. «Облако в штанах» — это его поэма такая, очень даже ничего.

— Она про что?

— Она про любовь вот к той дамочке, что с ним рядом, Лиле Брик. Да, она при виде тебя тихо шипела, аки змеюка подколодная.

— Она-то шипела, а вот рядом с картиной стоял ее автор, Казимир Малевич, так вот он покраснел, как украинский борщ, вот только вцепиться в Маяковского ему мешал ты, мин херц. Но после нашего ухода они горшки побьют — обязательно.

— Главное, чтобы без членовредительства. А что ты по поводу его лубочной мысли?

— Недурна… Надо обдумать.

— Вот и обдумай. А этому поляку… посоветую посмотреть на себя в зеркало и нарисовать красный квадрат, вдруг веселее получится чем этот чёрный[2]…

Но тут появился вновь куда-то отбегавший Игорь Эсммануилович Грабарь.

— Ваше величество! Как вам выставка?

— Ну как-то так… — неопределённо попытался отделаться от весьма навязчивого гида царь.

— Ваше Величество, прошу вас проследовать в зал исторической живописи, мы там выставляем оно полотно, которое недавно было повреждено, но наши специалисты его полностью восстановили, и вы, ваше величество, будете первым, кто его увидит.

Они прошли через всю выставку (благо она была камерной, всего-то четыре зала) и потом через несколько помещений, в которых явно готовились выставить новую композицию. И вот открылись двери большого зала. Пётр упёрся взглядом в картину, застыл, челюсть упала вниз, и он тихо произнёс:

— Да ну, бля! Да не может этого быть!

[1] Исторический факт, был Маяковский в солдатиках и медальку ему навесили, правда.

[2] Так Малевич и Красный квадрат нарисовал. Только он не пользовался таким же успехом, как и чёрный.

Первая мысль была: «Неужели он присутствовал при этом»? Быстрым шагом император, стряхнув оцепенение подошел к большому полотну, на котором художник изобразил сцену допроса Петром царевича Алексея. Он помнил этот момент, который отпечатался в его сознании навсегда. Царевича привезли из Вены, где тот пытался склонить на свою сторону цесаря и сколотить хоть какую-то вооруженную коалицию против отца. Впрочем, трусливый и безынициативный, Алексей ничего толком так и не смог сделать. Для того, чтобы делать — он был слишком ленив. Да, его направляли, ему помогали, им управляли. Но сам он… Удивительно, как художник поймал эту черту характера Алексея. Такому доверить трон империи никак невозможно! Никак! Он вспомнил, кто из старых боярских родов стоял за его сыном. Это были враги: опытные и непримиримые. Рюриковичи! Они всегда пеняли Романовым их низким происхождением, «из каких-то прусов». Сами потомки бандитов из Северных земель, нос задирали как будто родичи Византийским басилевсам.

На несколько минут Пётр как будто очутился в том самом кабинете, где происходил этот разговор. Нет, это был не допрос, это был отеческий укор. Смертельный такой. Он склонялся к «железной маске»: вечный узник без имени, без лица, без права на свободное дыхание. Решение «смерти повинен» должно было реализовано именно так. Родная, царская кровь! Жаль, в матушку удался! Он знал, кто стал за решением о настоящей смерти царевича. Тот самый дуэт Меншиков — Екатерина, в котором главную скрипку играл, всё-таки его фаворит. Когда это случилось, Петр даже решил, что будет иметь еще один рычаг давления на Алексашку. Ага! Он взялся за рычаг, Меншиков — за флакон с ядом. Но Алешеньку удавили, как татя, в темнице. Не так должна проливаться царская кровь, совсем не так!

(Н. Ге «Пётр I допрашивает царевича Алексея в Петергофе»)

Пётр вынырнул из тумана воспоминаний. Он подошёл к картине почти что вплотную. Так, что стал отчетливо виден каждый мазок. Мельчайшая деталь. На картине он увидел не только себя и Алексея (сам он оказался весьма похож, а вот Алешенька — очень уж отдаленно, тут художник немного перестарался) но и ту комнату, в которой состоялась их последняя встреча. На столе, как приговор — бумаги, изобличающие замыслы сына. Главный упор делался на показаниях полюбовницы сына, Ефросиньи. Пётр понимал низкую ценность признаний запуганной бабы. Но Алексей сам себя загнал в ловушку, тех, кто стоял за сыном, кто довёл его до предательства, Пётр не щадил. Остатки стрелецких бунтов вычищал жесточайше, а бояр… этих бородачей он прижал к ногтю. Но это стало слабым утешением. Сына-то не вернешь!

— Кто автор сего? — проскрипел Пётр.

— Николай Ге, Ваше Величество! — подал голос несколько удивленный такой необразованностью императора Грабарь.

— Хочу с ним поговорить…

— Но Николай Николаевич умер в 1894 году, ваше величество. — Игорь Эммануилович решил перестать удивляться, мол, царь-то человек военный, к искусству имел отношение только через балерин, ту же Кшесинскую, например. Пётр, совершивший две ошибки-оговорки подряд, притих. И тут главный попечитель Третьяковской галереи принял откровенно ошибочное решение: почему-то ему показалось, что император поражен величием работы выдающегося художника и надо бы попробовать вернуть к жизни одно из главных его полотен. Он сказал:

— Ваше величество. В наших запасниках хранится картина этого художника, которая решением Синода запрещена к показу. Может быть, Ваше величество соизволит посмотреть на неё и дать свое соизволение на… — Грабарь замялся, не зная, как тут выразиться дипломатичнее…

— Изволю. — коротко ответил Пётр. На всякий случай он попросил свитского адъютанта провести Георгия по историческому залу. А сам с Ларисой и телохранителем проследовал за Вергилием сего художественного ада. Он не знал, что первым эту картину приказал изъять с выставки передвижников сам император Александр III (отец этого тела).

— Минутку, Ваше величество, я сейчас подготовлю ее к просмотру.

Тесный запасник пропах пылью и какой-то безнадегой. Тут собрано искусство, которое если и увидят зрители, так только во время какой-то кратковременной выставки, в основной экспозиции им места не нашлось. Игорь Эммануилович исчез за какой-то ширмой, возник буквально через несколько минут.

— Прошу вас!

— Что ЭТО? — взревел Пётр! Эмоции внезапно захлестнули его и стали бить через край.

— Николай Ге, картина называется «Распятие»… — как-то несмело произнёс Грабарь.

(Н. Ге «Распятие»)

— Запретить к показу! Навсегда! Сжечь! Слышишь ты меня? Приказываю сжечь! — почти проорал государь-император. — Такое нельзя показывать людям! Невозможно!

Правда, через пару минут Пётр взял себя в руки, отдышался и произнёс уже спокойным тоном:

— Нет, Игорь…

— Эммануилович — подсказал сам Грабарь.

— Игорь Эммануилович, сжигать мы сию картину не будем, чай не инквизиция в Гишпании! Но и к показу разрешить её — сие кощунство пред верой и церковью. Это… это уж слишком, как будто сам Сатанаил стоял за спиной автора и подсказывал ему, как сие писать! Не будет на выставку сего полотна дозволения! Никогда не будет!

Вскоре Пётр покинул Третьяковку в сопровождении сына, Ларисы и немногочисленной свиты. И выставка вернулась в свой обычный рабочий режим. Дома Пётр попросил оставить его в покое. Очень надо было побыть одному. Оказалось, что посещение галереи не прошло для него бесследно. В голове клубились тёмные мысли. Через какое-то время зашла Лариса с подносом. На оном принесла чай в стакане с серебряным подстаканником, сахарницу с колотым кусковым сахаром, блюдечко с нарезанным лимоном и тёмным овсяным печеньем. В этом времени Пётр распробовал чёрный цейлонский чай, и вот эта мода — пить его не из самовара, по-купечески (из блюдца), а вот в таком виде, да в прикуску с сахаром и печеньем и это ему понравилось! А вот модный сахар песком или кусочками рафинада — не слишком. Да и мёд к чаю не зашёл. А любимого варенья не оказалось, и Лариса решила замену не делать. Дабы не раздражался, ибо в раздражении император был слишком уж грозен! Пётр и хотел было вызвериться, чтобы его оставили в покое, но вид готового чая и любимого рассыпчатого печенья оказал на мужчину прямо-таки волшебное благотворительное действие. Государь милостиво кивнул головой, Лариса поставила с поноса подношение императору на небольшой столик, а сама уселась рядышком, но не напротив, а чуток наискосок, чтобы не смотреть прямо глаза в глаза, чувствовала, что такая позиция может восприниматься как вызов.

— Питер, скажи, чем тебя так задело «Распятие»?

— Почему спрашиваешь? — буркнул Пётр, понемногу оттаивая: чай и выпечка делали свое сладкое дело. Он постепенно приходил в норму.

— Дело в том, что это полотно мало кто видел, но зрители четко делятся на две категории: от отторжения, причем сильнейшего, до восхищения, причем совершеннейшего!

Император задумался, потом выдал:

— Картина мне понравилась, она написана так. как будто автор сам присутствовал при этом распятии. И именно поэтому ее показывать публике нельзя!

— Почему? Поясни?

— Дело не в том, что Сына Божия нельзя показывать аки калику нищего, нет! Всё дело в том ужасе, который тот испытывает при приближении смерти! Посмотри на все иконы! Там лицо Христа на распятии даже ежели муку выражает, но оно умиротворенным есть! А тут ничего подобного — только ужас от неотвратной смерти! Это ведь правда жизни, а религия — это правда веры! И тут правда жизни над правдой веры доминирует, а так быть не должно! Ересь сия картина, и ничего более! И ее следовало бы уничтожить… Но не смог я, не смог! Ибо слаб!

— Нет, мин херц! Ты силён духом! Ты не дал эмоциям возобладать над разумом, не поддался первому порыву чувств. Ты показал себя мудрым государем, который умеет принимать ответственные решения.

Как ни странно, но грубоватая лесть Ларисы Петру помогла. Он совершенно расслабился. Как оказалось, зря, ибо дальше последовал вопрос «в лоб».

— Прости, Питер, но, когда ты рассматривал картину с допросом царевича Алексея мне показалось, на мгновенье, что ты сам присутствовал при этом допросе. Вёл его.

— Никакого допроса не было. Я вызвал сына, чтобы задать ему всего один вопрос: почему не довёл дело до конца?

Пётр сказал это и понял, что проговорился… «Ведьма!» — ужаснулся он. «Она настоящая ведьма! Она если и не знает всё, то чувствует!» Петра пробил холодный пот. «Она опасна! Она может раскрыть его тайну! Её надо удавить! Тихо и тайно!»

Но тут он почувствовал, как прохладные женские ладони ложатся на его разгоряченное чело.

— Питер, ты, кажется, простыл! У тебя жар! Я позову Боткина! Немедля!

Она выскользнула из комнаты. А Пётр почувствовал, что сделала она это вовремя, ибо за себя он ручаться в эту минуту перестал бы… А потом появился Боткин и назначил императору постельный режим, ибо по стране начала шествовать испанка[1] и государь мог сию заразу во время посещения выставки подхватить!

[1] Точную дату начала пандемии испанского гриппа назвать сложно, в РИ Испания объявила об эпидемии в мае 1918 года. Но. вполне вероятно начало заболеваний приходилось на зиму 1917–1918 года, в нашей версии истории возвращение Русского легиона на родину привело к тому, что испанский грипп стал катастрофически быстро распространяться по стране.

Март восемнадцатого года в Румынии выдался на удивление холодным. Даже тут, в Южной Румынии, почти на границе с Болгарией, мороз и не думал сдаваться. Правда, снег как-то посерел, потерял свою упругость, стал рыхлым, готовым при малейшем наступлении тепла начать таять. Но… казалось, что до этого весеннего момента еще и дожить следует. Полковник Ион Антонеску (стал полковником сразу после ареста короля Фердинанда) находился на боевом посту: осматривал выставленные дозоры, при этом невольно ежился от пронизывающего холода и постоянно курил, пытаясь хоть так согреться, как говориться, если не снаружи, то изнутри.

(Йон Антонеску, еще не кондукэтор Румынии)

Причиной всему была влажная местность (сказывалась близость Дуная), в которой мороз переносился намного мучительнее, поэтому и ходил полковник не в шинели, а в крепком крестьянском тулупе. И торчал он тут из-за патологического упрямства всё ещё его короля. Руки у заговорщиков оказались связаны. Надо было его величество на ноль помножить[1] еще при захвате. Но диктатор, новоявленный маршал Константин Презан хотел получить легитимность власти через отказ короля от трона полностью (еще и за своих детей) либо в пользу сына, при котором маршал становился регентом. А потом стало поздно: русские через своего так сказать, чрезвычайно уполномоченного посла, генерала Дроздовского, предупредили, что если с короля волосок упадет, то они вмешаются. А через несколько дней похожие втыки получили от монархов Британии, Германии и Австро-Венгрии (по неофициальным каналам). И вместе с погонами полковника домнул Ион получил категорический приказ короля не трогать, с ним стали «работать» несколько полицейских чиновников из Бухареста, которым поставили задачу сломать пленника при помощи психологических методов, на кои они были признанными мастерами. Но… Фердинанд ушёл в глухую оборону, и ничего подписывать не собирался. Вчера Антонеску получил сообщение, что прибудет специальный посланник Презана, который и решит окончательную судьбу короля. Очень может быть, что его величество соизволит покончить жизнь самоубийством, особенно, если терпение властей в Бухаресте подойдет к концу.

Фрэтешти — это небольшой поселок, в котором и тысячу жителей не наберется. Пасторальное место, тихое и уединенное. Но при этом — совсем рядом железная дорога (станция в Джурджу, когда-то конечный пункт знаменитого Восточного экспресса). Там же довольно крупный порт на Дунае, паромная переправа, соединяющая с Болгарией (по причине войны нерабочая). Когда-то в этом месте стояли римские легионеры — тут есть мощные источники чистейшей воды и весьма удобное место для укрепленного лагеря. Почему всё-таки именно это село выбрали заговорщики для того, чтобы содержать короля, пока еще без приставки экс-? Конечно, не только из-за удобства сообщения, при достаточном уединенном месте. Дело в том, что в этой местности почти всё принадлежало боярскому роду Момулу, представители которого участвовали в заговоре и были близки с полковником Антонеску. Именно в усадьбе этого рода, стоящего на окраине села оказалось удобнее всего расположить охрану и заключенного. Главным же стал фактор секретности: домнул Ион считал, что никто не будет искать короля на границе с Болгарией (с которой Румыния вроде бы официально всё ещё воюет).

(современный вид на село Фрэтешти)

Завершив обход, Антонеску быстрым шагом направился в поместье Момулу. Это отнюдь не дворец, просто большой просторный дом, скорее, дача, но, подчеркиваю, большая и достаточно комфортная. И к ней прилагался флигель, несколько подсобных помещений (типа сарай) плюс каменная ограда, делавшая это место подобием небольшой крепости в своем самом что ни на есть древневековом виде. Интересно, что само поместье имело форму квадрата и располагалось как раз на месте бывшего римского лагеря, фактически, повторяя его форму и размер. В господском доме полковника ждал накрытый стол во главе с номинальным хозяином поместья — поручиком Флорианом Момулу.

— Еще пара-тройка дней, господин полковник, и морозы уйдут. Сможете снять эту страшную крестьянскую шубу и забыть о ней, как о кошмарном сне! — как п потомственные офицеры и выходцы из аристократических семейств, господа общались на французском. Общепринятом стандарте общения людей «из общества».

— Скорее бы! А то приходится ходить в этой вонючей овчине! А что делать? Маскировка! Нас пока еще не нашли только потому, что мы соблюдаем все меры предосторожности!

Ион Антонеску расправил чуть примятый мундир и только после этого сел за стол. Завтрак был смесью традиционной румынской кухни и общеевропейской, если можно применить такой термин. Рюмка виноградной ракии[2] в качестве аперитива, мамалыга с брынзой (коровьим рассыпчатым сыром), нежнейшая буженина, кофе, круассаны, хрустящие булочки, кувшинчик со сливками и обязательно — сливочное масло и мёд. А еще через пару минут денщик поручика втащил и поставил на специальную подставку чайник с кипятком и заварочник с индийским чаем, который становился в Румынии всё более популярным. Впрочем, по случаю войны, простой народ обходился обычными травами или морковной заваркой, но господам офицерам не пристало питаться наравне с крестьянами. По такому морозу чай с мёдом лучшее согревающее!

Ракия привела полковника в более благодушное состояние. Прислушавшись, как огненная жидкость стекает по пищеводу, постепенно согревая всё тело, домнул Ион наконец-то согрелся. Тут, за завтраком, он мог позволить себе немного расслабиться и отдохнуть душой от всех дел, ибо наслаждение хорошей едой всегда действовало на него самым волшебным образом. Поел! Раз-два-три! И ты всем доволен! Недаром про него сплетничали, что лучший повар в дивизии у подполковника Антонеску! А получить приглашение на званый ужин у него считалось чем-то весьма престижным! К сожалению, сюда своего повара Ион не брал, опять-таки из соображения конспирации. Но его коллегапо сковородам и кастрюлям в поместье Момулу справлялся ничуть не хуже. А позавчера он даже удостоился личной благодарности полковника: приготовленные им миттетеи[3] оказались верхом кулинарного искусства!

Увы! Благое настроение полковника Антонеску почти мгновенно растворилось в тумане, как только в столовую ворвался дежурный солдат.

— Domnule Colonel! O mașină merge pe șosea spre noi. Mare, albă, însoțită de călăreți. Vedeți singuri! // Господин полковник! К нам по дороге едет автомобиль. Большой, белый, в сопровождении всадников. Посмотрите сами!

Ион выскочил на крыльцо дома, только накинув шинель себе на плечи. Действительно, по дороге пробивался к ним автомобиль представительского класса, который сопровождала четверка всадников. «Ну вот и господин уполномоченный из Бухареста пожаловал! Интересно, он что, все шестьдесят километров от столицы сюда в авто проделал? Не верю! Сейчас дороги такие, что машина бы развалилась прямо на ходу. Скорее всего, поездом привезли машину в Джурджу по чугунке, а уже там разгрузили, заправили и теперь раскатывают, как большие люди! Любят эти чинуши столичные в глаза пыль пустить!» — подумал полковник. Он точно знал, что в Джурдже такого автомобиля ни у кого нет, так, парочка страшненьких Фордов первых моделей, не более того. Да и не нужны авто по нынешним дорогам, совершенно никому не нужны! Лошадь намного надежнее и быстрее.

— Pluton, formați-vă! // Взвод, стройся! — проорал Антонеску и бросился в сени, одеться.

Он вышел из дома, когда взвод охраны в полном составе (девятнадцать человек плюс поручик Момулу) уже стоял перед крыльцом, вытянувшись в тонкую двойную линию. И рык автомобильного мотора, с трудом преодолевавшего колдобину за колдобиной стал совершенно отчетливо слышен. Ион занял свое место перед строем, когда, пофыркивая, роскошный новенький Cadillac Type 55 Suburban вкатил во двор, за ним въехали и четверо всадников. Один из кавалеристов направил коня прямо к полковнику, а остальные оказались сбоку от машины, развернувшейся к крыльцу боком.

(вот это тот самый Cadillac Type 55 Suburban)

— Domnule Colonel! Aveți oaspeți din București! // Господин полковник! «К вам гости из Бухареста!» —произнёс офицер, сидя на коне. Довольно крепкий, с небольшими усиками под носом, с широким мясистым лицом, пышущий кровью и здоровьем даже на этом морозе, капитан кавалерии всё-таки чем-то насторожил Антонеску. Очень может быть, какой-то странный акцент в его румынском? — Cine sunteți? Căpitane, vă rog să vă identificați! // Кто такой? Капитан, извольте назвать себя! — мрачно произнёс полковник, даже не применив в обращении «господин капитан» — обычную форму при разговоре с подчиненными.

— Спокойно, Йону, я — Котовский! — ударило по ушам в ответ. На чистом русском! С этими словами кавалерист цирковым трюком выскочил из седла и свалился на полковника, повалил его на землю, с целью взять в плен, но главным было, конечно же, расчистить линию огня. В тот же момент дверца автомобиля распахнулась и оттуда выглянул ствол «Люськи»[4], мгновенно открывший огонь по опешившим румынским солдатам. Всадники выхватили револьверы и открыли огонь, не слезая с седел, позиция для стрельбы у них была просто идеальная. Если бы румынские солдатики были опытными фронтовиками, то какой-то призрачный шанс оказать сопротивление у них, возможно, и оставался. Но что взять с тыловых крыс, да и расслабленность, мирная пасторальная действительность сыграли для них плохую шутку. Не прошло и двух минут, как выживших из состава охраны у дома Момулу просто не было. К сожалению для Котовского, не выжил и полковник Антонеску, к которому у последнего было множество вопросов. Он упал виском на камень, которых во дворе было достаточное количество, как оказалось, да и небольшой слой снега сыграл злую шутку: перед приездом столичных гостей двор очистили от снега, насколько могли, вот и не было той самой «подушки безопасности», которую давал снежный покров. Впрочем, если бы Григорий Иванович мог заглянуть в будущее и узнать, кого он пришиб, то испытывал бы чувство искреннего удовлетворения!

(примерно так он выглядел до революции)

Котовский, убедившись с товарищами, что никто из охраны не шевелится, проверил пульс и у полковника, тот тоже уже не шевелился, раздосадовано сплюнул. Надо же — так тренировал этот трюк, отработал его до автоматизма. А тут какой-то камень свел все его труды к нулю! Только после этого направился во флигель, в котором содержался король. Тот был закрыт на наружный амбарный замок, который слетел после одного удара приклада карабина. Богатырской силой Григорий был не обделен, можно сказать, вылитый Фэт Фрумос[5], если использовать специфику местного фольклора. Пинком ноги открыл дверь. Дерево жалобно скрипнуло, на нём Котовский срывал досаду от неудавшейся попытки пленения румынского полковника. Жалеть Антонеску? Вот уж это как раз мимо кассы! Досада возникла только из-за того, что захват языка был бы крайне желателен. Но тут не все пошло так, как хотелось бы! Влетел в комнатку короля. И удивился! Комната пустая, окно в сад открыто. Это что, Фердинанд при звуках выстрелов рванул от греха подальше? Выглянул — на снегу никаких следов не оказалось. Ну не мог же король передвигаться по воздуху? Он же не китайская ведьма из сказок, которая по воздуху аки по суху движется?

— Votre Majesté, sortez, vous n’êtes pas en danger! // Ваше величество, выходите, вам ничто не грозит!

— Êtes-vous sûr? Qui êtes-vous? // Вы уверены? «Кто вы такой?» —произнёс король, смущенно вылезая из камина, пытаясь при этом отряхнуть окутавшую его тело и мундир сажу.

— Lieutenant Kotovsky, l’empereur russe m’a envoyé pour vous sauver. // Поручик Котовский, меня прислал российский император, спасти вас.

Надо сказать, что Григорий Иванович, будучи во фронтовой разведке, офицерского звания не имел. По личному приказу генерал-майора Вандама получил чин подпоручика (младшего лейтенанта, если на европейский манер) на время проведения операции. Намекнули, что этот звание может стать его постоянным, ежели операция закончится успехом. Обращаясь к королю, Котовский не преувеличивал свою значимость: в обществе было принято некоторые приставки перед званиями убирать, например, штабс-капитан именовался просто капитаном, а подпоручик — поручиком, подполковник, соответственно, могли назвать просто полковником. В любом случае, нескромностью тут и не пахло. Обычное соблюдение этикета. Кстати, французским Григорий Иванович владел почти что в совершенстве: тут и воспитание сказывалось, да и природный ум, позволявший быстро схватывать и усваивать новые знания.

— Préparez-vous, Votre Majesté, nous n’avons pas beaucoup de temps! // Собирайтесь, Ваше величество, у нас не так много времени! — ответил спасатель королю Фердинанду.

— Je me demande ce que Mikhaïl voudra pour m’avoir sauvé? // Интересно, что захочет Михаил за моё спасение? — задумчиво произнёс король.

— Votre Majesté, je peux vous laisser ici pour que vous puissiez réfléchir, mais je partirai dans exactement quatre minutes. Vous n’avez plus de temps. Je n’ai reçu aucun ordre de vous sortir de ce pétrin à tout prix. Si vous ne voulez pas partir, c’est votre droit. // Ваше величество я могу оставить вас здесь, чтобы вы могли всё хорошенько обдумать, но сам отбуду ровно через четыре минуты. Больше времени у вас нет. У меня нет приказа вытаскивать вас из этих проблем любой ценой. Не хотите уходить — это будет исключительно ваше дело.

— Donnez-moi six minutes, j’ai besoin de me rafraîchir et de changer d’uniforme. // Дайте мне шесть минут, мне надо привести себя в порядок и сменить мундир.

Сборы короля заняли четверть часа, хотя и собирать ему было особо так нечего, но пока его величество отмыло с себя сажу и грязь. Потом нашло мундир и привело его в порядок уже на теле — времечко быстро так скапало. Вот к чему приводят привычка одеваться при помощи слуг, которых тут его тюремщики сознательно лишили. За это время Котовский вспомнил всю его эпопею по поискам короля. Свою небольшую группу — семь человек он отобрал из фронтовых разведчиков, все они родом были из Бессарабии и румынским владели в совершенстве (хотя бессарабский говор постоянно присутствовал). Первого рано утром они уже прибыли в штаб Дроздовского, который благоразумно располагался в Градинарах — селе неподалеку от столицы. Там он оставил товарищей, а сам направился Бухарест.

Полковник Антонеску, который напрочь уверовал в секретности их схрона с пленным королем не учитывал тот уровень коррупции, которым румынское общество было пронизано сверху и донизу. Котовский получил от Вандама адрес его агента, в Бухаресте, он и помог Григорию весьма оперативно купить нужные сведения. Тем более, что для материального обеспечения операции щедро отсыпали золотые монеты с ликом бывшего императора Николая II. План операции родился на ходу. Автомобиль арендован за более чем приличные деньги (такая модель во всей столице была не более чем в двух-трех экземплярах). Шифр заговорщиков тоже обошелся в немалую сумму, но телеграмма к Антонеску с нужным текстом ушла в тот же день. Потом прибытие в Джурджу, разведка местности и стремительный налет — в лучших традициях пластунов.

— Où allons-nous? // Куда мы направляемся? — поинтересовался Фердинанд, выйдя из флигеля.

— Au quartier général du général Drozdovsky. Un représentant de l’Empereur vous y accueillera. // В штаб генерала Дроздовского. Там вас встретит представитель императора.

— Гут! Едьем! — сначала на немецком, а потом на ломанном русском произнёс пока еще король.

Вскоре небольшой отряд покинул такую негостеприимную для короля резиденцию.

[1] Конечно, Антонеску использовал выражение face de petrecere — устроить ему проводы или помножить на ноль, это более современная интерпретация

[2] Ракия — вид румынского самогона из фруктов и винограда, но только не из сливы, сливовый самогон — это палинка!

[3] Своеобразные традиционные румынские котлетки из говядины. Очень вкусно!

[4] Тут имеется в виду ручной пулемёт Льюиса

[5] местный богатырь из молдавских сказок

Для правителя империи, которая вела тяжелейшую изнурительную войну Карл Франц Иосиф (он же Карл I) был неподобающе молод! Ему летом прошлого года минуло тридцать лет! С одной стороны, империя уже устала от императора Франца Иосифа, которого можно было сравнить с Кощеем Бессмертным из русского фольклора: старик держался за жизнь и за власть, как паук держится за свежепойманную муху. Это типчик сумел пережить столько своих молодых родственников, что такому феномену долголетия дивилась вся Старушка Европа. Своим подданным император успел осточертеть, хуже пареной репы. Вспомните «Бравого солдата Швейка», чтобы признать его безумным достаточно было того, что он выкрикнул: «Да здравствует император Франц Иосиф!». Чем не показатель отношения к монарху в обществе? А тут молодой, толковый, энергичный! Это я имею право не верить молодым и энергичным! Я уже старый и пожил! А вам пока еще положено! В общем, дело было вечером и происходило оно в Хофбурге — зимней резиденции австрийских императоров.

(император Карл I)

Говорят, что исторические события требуют соответствующего интерьера. Монархов коронуют в каком-либо большом соборе, Италию объединяли в театре, до сих пор вся их политика — сплошной спектакль для бедных, партии проводят свои сборища в самых больших концертных залах… ну и так далее… Так вот, событие, происходящее в кабинете молодого императора Карла, несомненно, к числу исторических относилось, вот только интерьер для него выглядел совсем каким-то невзрачненьким, да и свидетелей практически не было, только двое: император Австро-Венгрии Карл I и Германии Вильгельм II. Место события: рабочий кабинет Карла Франца Иосифа. Сидя за своим роскошным столом из драгоценных пород дерева, Карлу хотелось раствориться и исчезнуть. Ибо его коллега по монархическому ремеслу пребывал в состоянии не просто гнева, а праведной ярости. И весь разговор происходил на повышенных тонах. Говоря простым языком: Вилли орал и ругался, как сапожник, который попал молотком себе по пальцам.

Причина столь вызывающего шкандаля была проста и очевидна (для знающих людей). Австрийский император санкционировал переговоры с союзниками по Антанте (точнее, Францией) в конце прошлого года. Причем сепаратное соглашение сорвалось из-за твердой позиции канцлера империи, который не хотел жертвовать интересами государства, но вот Карл был готов заключить договор даже на самых невыгодных условиях. И вот, старина Вилли об этом узнал (не без помощи полковника Николаи, а тот через агентов Вандама, который не так давно переподчинил себе иностранную разведку). А как ему не узнать-то? Дело полковника Редля[1] цветет и пахнет изо всех сил! Или вы считаете, что он был единственным агентом российским в Вене? Могу вас успокоить! Расходы многих важных особо намного превышали их доходы, а компенсировать разницу старались кто во что горазд![2]

— И как я могу теперь рассчитывать на своего союзника? Ты предал наш союз, ты предал германские нации! Мелкий жулик на троне великой монархии![3] Вот до чего докатилась империя Габсбургов! Карл! Что ты можешь проблеять в своё оправдание?

Карл Франц Иосиф с сожалением посмотрел на недопитый бокал лафита, который только-только пригубил, как начался разнос от «старшего брата», перевёл взгляд на нетронутый стакан с бурбоном (эта доза предназначалась Вильгельму, но он к ней даже не прикоснулся) и тяжело вздохнул. Сказать ему было нечего. Кайзер был прав, оценивая масштаб этой личности — слишком мелкий, слишком подлый, слишком самолюбивый типчик, впрочем, чтобы достичь высот в политике ему просто не хватило опыта — в остальном, вполне обычный Габсбург.

— Раз ты говорить не желаешь, брат мой (эта фраза прозвучала издёвкой), то скажу я. С это момента ты сидишь на троне и ничего не решаешь!

От этой фразы Карл даже как-то подпрыгнул, сидя в кресле и набрал воздуху в грудь, очень может быть, что хотел что-то возразить.

— И кто тебе сказал, что ты можешь что-то тут вякать[4]? — рыкнул в ответ кайзер Вилли. — Или тебе напомнить, что армия фельдмаршала Макензена стоит в пятнадцати километрах от Вены?

Надо сказать, что к этому разговору кайзер хорошо подготовился: в Вену тайно прибыли его агенты, армию Макензена, перебрасываемую с Румынского фронта на Западный, какие-то непонятные обстоятельства задержали в пригородах австрийской столицы. Да и почетный эскорт императора состоял из отборных гвардейцев, готовых по первому же приказу захватить Хофбург вместе со всеми его обитателями.

И вновь Карлу не нашлось что ответь, он мгновенно сдулся, как воздушный шарик и каким-то стеклянным взглядом установился на вожделенный бокал алкоголя. Всё, что ему хотелось в данный момент — это хорошенько так напиться!

— Выслушай меня и можешь вернуться к своему любимому лафиту. Обещаю, когда Париж падёт, я отберу Шато Лафит у Ротшильдов и подарю тебе! — последнее предложение прозвучало тоже с издёвкой. Кайзер позволил себе не сдерживаться. Слишком уж эти австрийские союзнички его достали. — Твоей армией командовать станет Макензен, в Вене расквартированы будут небольшие немецкие силы, чтобы никто не сомневался в его полномочиях. Гражданским управлением займется принц Максимилиан Баденский. Кстати, если у тебя возникнут дурные мысли по поводу нашего союза, то очень может быть, что в империи станут править Церингены, а не Габсбурги! Советую тебе очень крепко запомнить эти мои слова. И учти — я добрый император. Ты можешь оставаться сидеть на троне и наслаждаться выпивкой в любом разумном количестве. И ничего более! Твоя охрана будет подчиняться полковнику Хансу Фейге и состоять из крепких прусских гренадер. Я закончил!

Не прощаясь — кайзер вылетел из кабинета австрийского монарха, который, наконец-то смог дотянуться до бокала вожделенного лафита и опрокинуть его в себя, даже не почувствовав вкус и аромат напитка. Обычно так пьют русскую водку, но почему-то Карлу Францу Иосифу сейчас было всё равно что пить, даже чистый спирт! Главное — забыться в алкогольном дурмане, ибо такова цена ошибок. И за науку тоже надо платить!

* * *

Вена. Дворец Бельведер — временная резиденция кайзера Вильгельма II

24 февраля 1918 года

Накануне кайзер вернулся из резиденции австрийского монарха в Бельведер, который стал его временным пристанищем в столице союзника. При этом ему необходимо было наладить управленческие вертикали в государстве, встроив туда контролеров из Рейха, дабы последний союзник не вышел из альянса. Воевать в одиночку против всего мира Вильгельм не собирался. Размещением в Бельведере Карл пытался польстить своему берлинскому коллеге, и это ему удалось. Построенный в качестве подарка для единственному великому австрийскому полководцу — принцу Евгению Савойскому, дворец намекал на военные дарования кайзера Вилли. На самом деле это была грубая лесть: никаких полководческих дарований у Вильгельма не было и в помине. Зато был Большой Генеральный штаб. Вот там полководцев хватало, выбирай — не хочу. Есть и тактики, и стратеги, и гении логистики! Правда, после авантюры Гинденбурга с кое-кем пришлось без сожаления расстаться, но и осталось на кого опереться в случае чего.

Проснулся германский монарх на удивление рано. Вчера поздно лёг, почти ничего не ел на ночь, казался весь слишком погруженным в дела союза Центральных держав. Но встал — бодрым и готовым к новым свершениям. Завтрак с императором разделили прибывшие ночью адмирал Тирпиц и оберст Николаи. Несмотря на свои заслуги перед кайзером, Николаи пока что оставался полковником. Его должность ну никак не подразумевала генеральский чин, а кайзер хотя и понимал, что надо преданного слугу наградить, в тоже время был довольно скуп на награды. И требовал соблюдения приказов и положений прежде всего с себя самого. Впрочем, кое-что он для своего спасителя приготовил.

— Господа! Не знаю, какие новости вас привели в Бельведер, но у меня есть одна приятная новость для вас. Точнее, для барона Вальтера фон Николаи.

И император протянул полковнику патент на титул барона, который давал к его имени приставку «фон» и на земли, которыми теперь тот владел в Брауншвейге, неподалеку от места своего рождения.

— Прошу к столу! Все разговоры после принятия пищи!

В последние дни стол императора стал образцом показательной скромности. Вильгельм любил обильно и вкусно питаться, но сейчас демонстрировал свою близость к народу и стремление разделить с ним все трудности. Овсяная каша, тушеные овощи, копченая грудинка и отварные яйца — скромно и питательно. В качестве аперитива — рейнское светлое, в качестве десерта — натуральный кофе и скромная сдоба. Вот от хорошего кофе кайзер отказаться не смог, это было выше его сил. Так что сей напиток подавался сваренным по-турецки специально обученным кофешенком, которого Вильгельм возил постоянно вместе с собой.

— Итак, господа! Чем хотите меня порадовать? Или всё-таки расстроить? Что-то в последнее время хороших новостей стало совсем мало.

— Ваше Величество. На сей раз мы с важными новостями, а станут ли они хорошими или нет, зависит исключительно от ваших решений. — произнёс новоявленный барон. Вальтер оценил и то, что стал полноценным имперским бароном, а не землевладельцем «фрайхером», ибо барон — это барон, а фрайхер это нечто среднее между безземельным (служилым) рыцарем и уже полноценным владельцем поместья с соответствующим титулом. Император довольно кивнул головой. Полковник продолжил:

— Как известно. Американская группировка в Британии составляет две дивизии неполного состава под началом генерала Першинга. Это всего четырнадцать тысяч бойцов и примерно две тысячи технического персонала. Сейчас в портовом комплексе Хобокен формируется вторая волна доставки американских солдат. По нашим данным, основная тяжесть перевозки людей легла на захваченный у нас лайнер «Фатерланд», переименованный в «Левиафан», относительно новые океанские лайнеры «Мавритания» и «Олимпик», а также трансатлантический пассажировозы из так называемой «Большой четверки»: «Селтик», «Седрик», «Балтик» и «Адриатик». Задержка связана с тем. что на кораблях проводились работы по модернизации с целью увеличить их вместимость. По нашим данным, в «Фатерланд» американцы намереваются втиснуть те же самые четырнадцать тысяч человек, в «Мавританию» и «Олимпик» по одиннадцать тысяч и по шесть тысяч в корабли Большой четверки. Таким образом. за раз планируется перекинуть через океан не менее шестидесяти тысяч солдат и офицеров. Отдельно будет формироваться конвой с бронемашинами, пушками, танками, боеприпасами. Для этого привлекается полтора десятка трампов, которые пойдут в сопровождении серьезной охраны. Учитывая высокую скорость океанских лайнеров, они последуют без сопровождения. Военные решили, что секретность маршрутов их следования будет достаточной гарантией безопасности. Выходить будут почти одновременно: после четырнадцатого марта сначала «Фатерланд», на следующий день «Мавритания», еще через день «Олимпик», а потом по два лайнера каждые сутки. Ваше Величество! Нам удалось выявить эти маршруты!

— Это точные сведения? — брови императора непроизвольно полезли вверх. Он прекрасно понимал, насколько плотно такая информация будет храниться в штабах ВМФ Антанты. И поверить в то, что эти данные фактически, лежат у него на столе, император пока что не мог.

— Экселенц! Я привлёк для проверки несколько своих лучших специалистов, под жесточайшим требованием присягой сохранения секретности. Они подтвердили реальность этих планов графиков и маршрутов. — добавил от себя Тирпиц.

— Этот агент абсолютно надежен, ваше величество. — поддержал адмирал полковник, несколько опешивший от отповеди кайзера.

— Что вы предлагаете? — поинтересовался Вильгельм, удовлетворенный столь дружным отпором.

— Операция «Загонная охота», экселенц! — предложил Тирпиц. В нужный момент флот Открытого моря выходит к берегам Британии полным составом. Его цель –выманить на себя Гранд Флит и сражение с ним не проиграть! Это отвлекающий манёвр. Наши подводные лодки, часть из которых уже сейчас бороздят волны Атлантики, занимают позиции в точках пересечения с маршрутом движения с лайнерами противника. Мы разработали схему, которая гарантирует уничтожение всех кораблей. Потеря такого тоннажа пассажирских судов и большого числа военных заставит САСШ либо выйти из войны, либо принимать опосредованное участие.

— Ваше величество! Эта война не слишком популярна у американских избирателей, в стране сильны и позиции изоляционистов, которые изначально были против отправления в Европу Экспедиционного корпуса САСШ. Так что вариант для нас благоприятный более вероятен, нежели озлобленность их общества и решимость отомстить во чтобы то ни стало! — со своей стороны прокомментировал Вальтер Николаи.

— Господа! Господь дал нам первый шанс, когда вытащил меня из домашнего заточения. Второй шанс, когда мы смогли провести контрпереворот и избавиться от мерзких заговорщиков. И теперь мы получили третий шанс: не дать американским войскам высадиться в Европе! Действуем, господа! «И да поможет нам Бог!» —не без пафоса провозгласил кайзер Вильгельм II.

[1] Громкое дело начальника австрийской контрразведке, оказавшейся русским шпионом. Впрочем, утверждают, что агентом и любовником Редля был молодой австрийский художник Адольф Хитлер.

[2] В РИ эти события произошли в апреле 1918 года, когда тайную переписку о сепаратном мире выложил в печати премьер-министр Франции Клемансо.

[3] Император Карл и закончил плохо. После поражения империи пытался ее реформировать, чтобы сохранить свою власть. Из этого ничего не вышло. Революция окончательно поставила точку в монархическом устройстве Австрии, от которой быстро отделились Венгрия, Польша, Чехия и остальные периферические провинции. Дважды пытался вернуть себе хоть какой-нибудь трон, устраивая перевороты. Был арестован. Скончался в заключении. Официально — от воспаления легких.

[4] Естественно, Вильгельм использовал грубое выражение на немецком, но смысл его точнее всего передан именно этим словом. Русский и немецкий языки достаточно богаты на всякие ругательства и выражения неудовольства.

В феврале-марте болгарская армия сосредотачивалась в районе Констанцы. Небольшими партиями морем их отправляли на родину. Не спеша. Фактически, братушки оккупировали все причерноморское побережье Румынии, оказывая косвенное давление на не слишком уступчивого кондукэтора Презана. От объединенного королевства остался огрызок Валахии, после отделения Молдовы ситуация вообще стала катастрофической: в армии шло массовое дезертирство, румыны-молдоване (не путайте их с бессарабцами, которых у нас сейчас называют молдаванами) тикали из своих частей, прихватив с собой винтовки, в родные места, воевать точно никто уже не хотел. В Яссах стояли русские войска, воевать с ними тоже особо желающих не было.

Как только в Бухарест вернулся король Фердинанд I, русские солдаты заняли королевскую резиденцию и плотно — под охрану всю королевскую семью. Но тут Презан перестраховался: в качестве заложника у него оказался Кароль — старший сын Фердинанда, которого официально призвали в армию и которых находился в каком-то из гарнизонов, причем место его пребывания тщательно скрывалось. Настолько тщательно, что даже звон золотых монет не мог приоткрыть эту тайну. Маршал же вступил в длительные переговоры с королем, при этом русские в эти переговоры не вмешивались. Они своё получили: король подтвердил аренду Констанцы и Плоешти Российской империей и теперь Дроздовский давил на правительство Презана, чтобы эти договора были ратифицированы. Он не угрожал, просто уточнил, что расходы на вывод болгарской армии лягут на правительство Румынии, проиграли — платите, русские вам отбили страну, а дальше уже сами. А если болгары вдруг передумают и снова начнут воевать с Румынией, то на сей раз мы точно вмешиваться не будем! Со своими мухами справляйтесь сами!

Кем-кем, но дураком Константин Презан не был. Гарантии, которые ему дали англичане и французы не стоили даже глотка воды: как союзники по Антанте могли бы помочь румынам, если страна блокирована со всех сторон? В то, что русские пустят в Констанцу для выгрузки войска союзников Презан не верил ни на грош, а еще в то, что союзники станут драться с русскими за румын, не верил вообще! Погрозят, повоют, но сделать ничего практически не смогут! Впрочем, позиции короля Фердинанда тоже оказались, мягко говоря, слабоваты — его никто не поддерживал кроме небольшой группы прибывших с ним приближенных и нескольких мелких боярских родов, которые, к сожалению, ничего в стране не решали. Десятого марта стороны подписали Меморандум Доверия и Свободы. Согласно этому документу Гогенцоллерны-Зигмарингены, отказывались от прав на престол в Бухаресте. Румыния становилась президентско-парламентской республикой с пожизненным президентом Константином Презаном во главе. Собранный парламент этот Меморандум ратифицировал, как и приложение к нему: согласие на аренду Констанцы и района Плоешти Российской империей в благодарность за освобождение страны от иностранной оккупации. Срок аренды устанавливался в девяносто девять лет и один день.

Тринадцатого марта в порту Констанцы царил управляемый хаос: болгарские войска грузились в подошедшие транспорты. В море находился конвой сопровождения: крейсер «Кагул», год назад прошедший капитальный ремонт и серьезную модернизацию: ему установили новые 130-мм пушки с отличной баллистикой, которые превосходили по своим характеристикам старые 152-мм орудия, противосамолётные пушки и пулемёты. На «Кагуле» находился сам адмирал Колчак, чему поначалу никто не придал никакого значения. Компанию крейсеру составили три эсминца и четыре тральщика. Достаточно серьезные силы прикрытия, непонятно только было, кого командование Черноморского флота опасалось, ведь Турция объявила о своем выходе из войны, даже грозилась объявить войну своим бывшим союзникам — Германии и Австро-Венгрии. Но пока что османы медлили, что-то выжидая. Во всяком случае, война на Кавказе и в Персии продолжалась, хотя и не так активно.

13 марта в порту закончилась погрузка целой дивизии со всем положенным снаряжением. Караван вышел из Констанцы и покинул гостеприимные румынские территориальные воды.

Болгарское царство. Хасково. Штаб 1-й болгарской армии

14 марта 1918 года

Генерал-лейтенант Климент Бояджиев с самого утра был не в духе. Март на Балканах месяц не самый теплый и не самый благоприятный, слишком грязно! Перебазировать армию, пусть и не такую большую — всего три пехотных и одна кавалерийская дивизия из Салоникского фронта сюда, на юг Болгарии, почти что на границу с Османской империей… Это оказалось непросто. Армия расквартировалась по населенным пунктам в районе Хасково. Только-только наладили быт. И тут пришла телеграмма с приказом вскрыть конверт. Генерал прекрасно знал, какой именно. И подозревал, о чем пойдет речь. Надо сказать, что Бояджиев заслуженно считался одним из лучших болгарских военачальников. Был одно время и министром обороны. Когда приняли решение вступить в войну на стороне Центральных держав в восторге от такого политического маневра не оказался. Но и протестовать не думал. Его назначили командующим армией и направили на фронт против греков, где войска под его началом действовали довольно неплохо. Но вот в разговорах генерал стал критиковать подготовку армии к войне, Намекая даже не на нового министра обороны (это ему сошло бы с рук) а на самого Фердинанда Великолепного! (так прозывали царя критически настроенные военные, и было за что!). В общем, отправлен царем в отставку, а вот при новом правительстве тут же получил приказ вернуться на место командарма. Климент Евтимович (это если его именовать на русский манер) вызвал начальника штаба и командующих дивизий, которые прибыли по его приказанию примерно за час с четвертью. В их присутствии генерал-лейтенант вскрыл пакет, взломав печать. Перед этим все присутствующие убедились в его (пакета) целостности и сохранности. Открыл, пробежал глазами, весьма грустно так усмехнулся, после чего произнёс:

— Господа! Завтра Болгария присоединится к России в войне с Османской империей. Нам приказано перейти завтра поутру границу и двигаться на Одрин[1]. Нам предстоит его взять и оттуда развивать наступление в сторону Царьграда.

Произнеся эту краткую речь, генерал тут же размашисто перекрестился.

— Ну вот и закончился этот противоестественный союз с османами! — прошипел кто-то из штабных, пока Бояджиев молился, развернувшись к иконе — списку с Афонской Богородицы Троеручицы. Генерал на шепот за спиной внимания не обращал, помолившись: кратко, но горячо и искренне, генерал развернулся к своим подчиненным и произнёс:

— Господа, наш план действий, следующий…

В шесть утра следующего дня, пятнадцатого марта, Климент Бояджиев с невысокого холма наблюдал за выдвижением колонн его армии. Первыми за линию условной османской границы ушли кавалерийские разъезды. Генерал зябко ежился: утром еще очень темно и очень холодно, но дорогу осилит идущий: сейчас надо было отправить конницу, чтобы навести у Одрина шороху. Например, блокировать город и не дать подойти подкреплениям, пока к укреплениям не доберется болгарская пехота. Его армия штурмовать Одрин (Эдирне) не будет: как только подойдет пехота кавалерию отправят на Стамбул в далекий рейд, но сами снимутся и передадут позиции Второй армии, которая сосредоточилась в Пловдиве. Вторая и будет штурмовать город — на осаду Адрианополя времени планом наступления, которого по настоянию русского царя назвали Операция «Кирдык[2]», отводилось не более недели. Извините, что сделаю небольшое отступление от темы, но назвать так военную операцию Петру (императору Михаилу II) подсказал дух его друга и соратника Якова Брюса. У этого товарища царя и при жизни юмор оказывался довольно мрачным, а после смерти и говорить нечего.

Надо сказать, что приказ пройтись по османам пришёлся в болгарской армии по душе не только солдатам, но и большинству офицеров. Им долгое время претило воевать плечом к плечу со своими заклятыми врагами. Экс-царь Фердинанд тут дал маху, не учитывая мнение своих подданных. Надежды царька на то, что за эту помощь им отвалят и кусок от Сербии, и от Турции были несколько наивны. Может быть, что-то дали бы отщипнуть, но не так уж и много, и точно не от османского государства. А вернуть себе хотели много чего, да тот же Одрин, например! Впрочем, не надо быть наивным и переоценивать патриотизм болгар и их любовь к русским и России. Если бы царь не наступил на брыжейку местной аристократии, в первую очередь, крупным землевладельцам, которые и были самыми богатыми людьми государства, сидел бы на троне и правил до очередного кризиса или поражения в войне, которое было не за горами.

* * *

Стамбул. Дворец верховного визиря

15 марта 1918 года

Как бы там ни было, но войска болгар вступили на землю османов. В семь часов утра болгарский посол в Стамбуле передал едва разлепившему глаза визирю Талгат-паше меморандум о вступлении Болгарии в войну с Турцией. Великий визирь происходил из этнических болгар, но с молодости примкнул к движению младотурок и оказался одним из инициаторов геноцида армян. Как у многих османских политиков того времени, у него не только руки были в крови, зверюга тот еще! Он выдвигал и продвигал идею пантюркизма: по его далеко идущим замыслам Османская империя должна занять земли вплоть до Жёлтого моря! Аппетиты у этого субчика те еще! И вот тут — такая низменная подлость от этих бывших союзников, впрочем, Талгат-паша понимал, что всё это происки Москвы, которая так и не прекратила боевые действия против османов, хотя те и заявили о своем нейтралитете. Пока еще Талгат-паша не решался рекомендовать правительству объявить войну Центральным державам, хотя бы потому, что та же турецкая армия держится на серьезной помощи германских военных специалистов. Инструктора, да не только! Многие турецкие командиры имели слишком уж гордый тевтонский профиль. А береговые батареи Босфора и Дарданелл? Без немецких офицеров-артиллеристов местные топчи если и будут палить, то в белый свет, как в копеечку! Кисмет!

И всё-таки Талгат-паша сумел обуздать свой гнев. Он не приказал казнить всех болгарских послов как подлых предателей, а только бросил их в темницу. Он мог бы поступить и иначе, хотел, очень хотел… Но надо было пытаться сохранить хотя бы видимость норм цивилизованного западного мира. Правда, плохие сюрпризы этого утра не закончились. В покоях главного визиря появился Барчан-ага, один из его доверенных людей, армянин на службе у турецкого султана. Он принёс весть, которая могла бы стать плохой, очень плохой, а могла бы стать и шансом… По указанию посольства, немецкие специалисты массово уходили в отставку и возвращались в Германию. Не критично, но всё-таки… Может быть, надо всё же принять предложение пока еще не послов, а только представителей стран Антанты — Великобритании и Франции, чтобы вступить в войну с Центральными державами. А почему бы и нет? Объявить Рейху войну, но пока что не воевать — мы сосредотачиваем силы, которые пошлём на фронт против австрийцев, но не сейчас… чуть позже. Султан Мехмед? Он поддержит мою позицию, если мы выступим одним фронтом. Надо немедленно переговорить с Энвер-пашой и Джемаль-пашой, тем более, что оба они сейчас в Истамбуле.

Совещание тройки руководителей младотурок прошло бурно, но продуктивно. После чего все они были приняты султаном, который подтвердил выработанное решение. Диван выдал фирман, в котором Османская империя официально присоединялась к Антанте и вступала в войну со своими бывшими союзниками — Германией, Болгарией и Австро-Венгрией. Вечером султан принял верительные грамоты от представителей Лондона и Парижа, которые стали официальными послами своих государств. Немецкие военные специалист были арестованы и свозились в большой концентрационный лагерь неподалеку от столицы. По восточной традиции, посольства Германии и Австро-Венгрии оказались в тюремном замке, хотя и в условиях, которые разительно отличались (в лучшую сторону) от болгар.

* * *

Босфор

16 марта 1918 года

Вице-адмирал Александр Васильевич Колчак еще пятнадцатого числа перенес свой флаг с крейсера «Кагул» на дредноут «Екатерина Великая». Сейчас, когда почти все ударные силы Черноморского флота подходили к Босфору, он казался единственным, кто не волновался совершенно. Можно гадать, была ли причина в кокаине, к которому адмирал пристрастился, когда вернулся из спасательной экспедиции в северных льдах, либо в том, что наконец сбылась его мечта- провести самую мощную десантную операцию русского флота, кто знает? Но тем не менее, адмирал вёл себя совершенно спокойно, в бинокль с мостика рассматривая позиции боевых кораблей флота. За ними шли караваны транспортных судов, до отказа забитые десантом. В первой партии высадки шла Отдельная Черноморская десантная дивизия под командованием генерал-майора Александра Андреевича Свечина, а также Четвёртая пехотная дивизия Болгарской армии под командованием генерал-лейтенанта Пантелея Киселёва. Как вы понимаете. Сразу после государственного переворота полковнику Киселёву вернули звание генерал-лейтенанта, а его дивизия, как одна из лучших на Румынском фронте была отобрана для проведения десантной операции. Пётр решил, что, ежели болгары хотят приращения территорий, то за сие надо сражаться — и не с кем-либо из славян, а самым природным врагом всего славянства — османами.

Турки укрепили Босфор батареями, причем фортификационные работы и установку орудий проводили под руководством немецких специалистов. Еще труднее было обучить турецких артиллеристов работать с новыми пушками. Командованием батареями занимались те же германцы, которые сейчас (по воле султана и великого визиря) оказались под арестом и были отправлены под конвоем в концентрационный лагерь.

(батарея османов на страже Босфора)

Эскадра подошла к Босфору ранним утром, пока еще туман мешал разглядеть ударную армаду и идущий за нею следом караван с десантом. Для Колчака сразу несколько факторов сложились самым благоприятным образом: относительно спокойное для марта месяца море, туман, отсутствие на батареях германских военспецов, расхлябанность османских топчи (времена, когда османы громили своих врагов отличной артиллерией канули в Лету), прибавьте к этому растерянность самих османов. Какую? Для них Сиятельная Порта стала сначала нейтралом, а потом и союзником Антанты. И русского флота тут никто не ожидал. Да и разведка Истамбула дала тут маху. Уверенная, что болгарские части направляются из Констанцы прямиком в Варну. Направлялись-то туда, а приплыли сюда, можно сказать: берега попутали!

Выйдя на дистанцию уверенного поражения, броненосные силы Черноморского флота стали перемешивать прибрежные батареи с камнем и грязью, которых тут оказалось с избытком. Снаряды экономить адмирал не велел: среди транспортов сопровождения были и корабли-артиллерийские погреба. Они держались на приличном расстоянии от десантных посудин, тщательно охраняемые от возможного (но маловероятного) визита субмарин противника. Под прикрытием огня броненосцев пошли многочисленные тральщики. Которые стали пробивать путь через минные поля, частично их конфигурацию получили от императора Вильгельма (операцией по минным постановкам руководил германский адмирал Сушон). После полуторачасового обстрела батарей началась высадка десанта. На Анатолийский берег высаживался Корниловский полк, на Европейский — Нахимовский. Полки Отдельной Черноморской десантной дивизии назвали в честь великих русских флотоводцев, руководивших обороной Севастополя. Исключением был только Царегородский полк, но и название у него было действительно исключительное!

После удачной первой волны десанта к побережью подошли подготовленные баржи. Которые заякорили и стали причалами для кораблей с небольшой осадкой, которые принялись перебрасывать основные силы десанта. Болгарскую дивизию — на Европейский берег, русскую — Анатолийский. Пока Киселёв и Слащёв занимались созданием и укреплением плацдарма, собираясь развивать наступление вглубь вражеской территории, тяжелые бронированные корабли Черноморского флота пополнили артиллерийские погреба. Тральщики занялись расчисткой фарватера Босфора, который оказался не настолько загажен минами, как подходы к нему. Туда сбрасывали взрывоопасные подарки не только османы, но и русские, которые постарались блокировать пролив, чтобы не выпускать в Черное море германские крейсера, переданные османам.

К вечеру подошла вторая волна десанта, намного более внушительная: две болгарские пехотные дивизии и три русские — из состава Резервной армии. Над Стамбулом нависла угроза падения.

[1] Он же современный Эдирне, он же тогда более известен как Адрианополь, но его болгарское название — Одрин.

[2] На тюркских языках (в т.ч. турецком) «кирдык» означает крах, конец, пипец…

Несмотря на то, что Пётр терпеть не мог Кремль (с ним у государя связаны не самые лучшие воспоминания из прошлой жизни), в свое время он принял решение, что в Коломенском никаких государственных дел не решать. Коломенское — это дом, место отдыха, семья, наконец. Поэтому Кремль оставался единственно приемлемым территорией для рабочего аппарата имперской власти. Нет, существовал и особый список лиц, которые имели доступ к государю и в Коломенском: тот же генерал Вандам, Брусилов, глава правительства, ну и так далее — восемь особ всего. Могли приехать и кто-то из Романовых, но тут император установил правило: в его семейном гнезде о делах родственники не смеют и рта открыть. Если нужно что-то решить, так это в Кремль! И только таким образом. Опять же у себя «на ближней даче» Пётр работал: с бумагами, читал книги: в основном справочную литературу, вникал в некоторые сложные доклады, которые не успевал разобрать в рабочем кабинете. Но и только.

Как только Боткин разрешил императору снова перейти в рабочий режим, как тот отправился в Кремль. Сейчас в его кабинете находилась уже официальная «царская невеста» Лариса Рейснер. Пётр подписал документ, лежавший на рабочем столе. Его кабинет оборудовали без показной роскоши: восторжествовал принцип минимализма (навязанный той же Ларисой). Рабочий стол, удобное кресло для императора, кресло попроще для посетителя, несколько стульев, приставленных к второму столу для совещаний, полки с книгами и папками с документами, массивный сейф и несколько картин на стенах, из которых два — это портреты Алексея Михайловича Романова, отца Петра I, прозванного «Тишайшим» и самого Петра Великого. На рабочем столе письменный прибор и вот эта одинокая бумажка.

— С этого дня, Лариса, образуется Российское телеграфное агентство. Информационная служба нашей империи. Мы уже обсуждали задачи этого заведения, так что тебе бразды в руки и действуй! Помнится, хотела привлечь художников для создания информационных лубков. Всё теперь в твоих руках. Составляй списки нужных тебе сотрудников и занимайся! Не пристало императрице посвящать себя только кухне и киндерам! Хотя и последнем забывать не стоит!

— Мин херц! Ты бываешь иногда просто не сносен! И юмор у тебя солдафонский! — пробурчала будущая императрица. Но документ, подписанный Петром, взяла и стала вчитываться, внимательно и дотошно, как она всегда делала. Пётр ухмыльнулся. Ага! Не знает она, как он юморил в СВОЁ время! Особливо во время… ладно, не будем ворошить бурное прошлое. Тем более… что оно прошло и черт с ним!

— Значит, основа — всё-таки Петроградское телеграфное агентство, а что это еще за? А… поняла, это к нему ты, государь, прибавил несколько региональных служб подобного толка. А зачем?

— Лара, подумай сама, Петроградское агентство государственное, его создали по указке некого Витте с целью сбора и пересылки коммерческой информации. То есть у него узкая специализация, поэтому я слил его с Русским телеграфным агентством, Московским и прочими небольшими конторками, каждая из которых работала по своим маленьким целям. Мы выкупили их, теперь всё это надо объединить, структурировать и получить общую службу, которая будет доносить нужную информацию как мне, государю, государственному аппарату. так и всему населению. Тебе нужно будет искать людей. А тут уже есть кадры, причем с опытом работы. Но дальше сама. Не пришелся кто ко двору — увольняй, нужен кто — бери. Я тебе дам возможность привлечь любого, даже если он служит в армии или отбывает наказание, ежели оно не связано с тяжкими преступлениями. Как говорят в этом времени «полный карт-бланш». Согласна?

— Да, конечно. Это даже больше, того, на что я надеялась.

— Ну вот и добро! — и тут Пётр неожиданно перескочил на дела семейные, если можно так сказать. — Ты остановилась на имени, которое примешь при крещении?

— Ну вот. Озадачил бедную девушку, а сам в кусты, государь ведь! А ты мучайся сама по себе. Что посоветуешь, Твоё Величество? — озорно стрельнув глазками, произнесла царёва невеста.

— Нет, ну опять всё сам… всё сам…

— Посуди, тебе ведь со мной жить. Если имя себе возьму, а оно тебя будет раздражать, Евлампия, например… зачем тебе сие надо?

— Евлампия это ничего, это даже интересно. «Императрица Евлампия Михайловна!» —торжественно произнёс Пётр. — А что… слышится так… приятно… спать-то я буду не с именем, а с тобой! Как думаешь, ась?

— В святцах имя Лариса есть, я смотрела! Мученица святая вроде Гофская, я историю древнего мира проходила в полглаза. Не интересно.

(святая мученица Лариса Готфская)

— Есть… но имя-то не совсем царское… хотя… оставайся Ларисой! Чего уж имя менять-то. Надо будет только церквушку в честь Ларисы Готфской отстроить и тебя там и крестить. За полгода управятся. Так, к Рождеству и обвенчаемся.

— Ну ты и быстр! Как Пётр при Лесной!

«Нет, ну… право слово… Ведьмочка! И как она нашла чем меня пробрать, но ведь получилось! Приятно! Да еще как!» — подумал про себя Пётр. Но тут семейное воркование прервал адъютант, аккуратно постучавшийся в дверь кабинета.

— Ваше Императорское Величество! К вам просится генерал-майор Вандам.

— Зови! Радость моя… Извини! Вот тебе указ, иди, работай! Вечером поговорим.

Лариса выскользнула из кабинета, куда из приемной вошёл глава Тайного канцелярии.

— Здравия желаю, Ваше Императорское Величество! — чётко, по-военному приветствовал государя.

— Отставить! Алексей Ефимович! Я же тебе приказывал — наедине не чиниться! Ты еще начни все мои титулы перечислять, аки герольдмейстер какой! Не гневи меня!

— Слушаюсь, государь!

— С чем пожаловал?

— Две новости, государь, одна хуже второй!

— Ладно, начни хоть с какой-нибудь.

— Самое главное, государь, по нашим данным, в Россию направлена группа эсеров, старых опытных волков. Во главе некий Борис Савинков. Опасная сволочь, государь. Он был принят в Лондоне бывшим лорд-мэром Сити Маркусом Сэмюэлем, евреем, чьи интересы тесно связана с семейством лондонских Ротшильдов. По непроверенным данным, речь шла о финансовой поддержке недобитых остатков эсеровской организации, которые успели скрыться за границей. Наши аналитики считают, что Савинков получил серьезные средства для осуществления покушения на вас, государь. Вполне возможно, он будет опираться на тех членов партии, которые еще находятся тут у нас в подполье.

— Что будешь делать? — с некоей даже ленцой поинтересовался Пётр. Ему показалось, на мгновенье, что к постоянной угрозе своей жизни он уже как-то привык.

— Мы усилили пограничный контроль. Нами оставлено несколько групп не самых активных членов боевых ячеек эсеров. Они под нашим присмотром. Мы перевербовали несколько человек, которым устроили побег из мест заключения — это третья ловушка на Савинкова и его людей. Ориентировки разосланы по местным полицейским управлениям, но на это надежды мало. Теперь главное: я получил три блиндированных «Руссо-Балта», специальная разработка Тип С 24/44 с усиленным двигателем и затемненными стеклами со стороны пассажирских мест. С этого дня вы передвигаетесь только в кортеже этих авто и постоянно меняете место положения. В общем, ваша охрана проинструктирована.

(Руссо-Балт тип С 24/40, заказанная модель была более приземистой, окна меньше)

— Думаешь, это спасёт? — задумался Пётр.

— Это значительно уменьшит риск нападения, государь. Револьверная пуля машине не страшна, ружейная — если с двухсот метров, не пробьет. Пулемётную очередь какое-то время выдержит. Внутри броневая переборка, при нападении самое лучшее сразу же падать на пол и прижиматься к днищу авто.

— Хорошо, остановимся на этом… Хотя… тебе не кажется, что эти вот господа-террористы просто не должны добираться до границ нашего любимого государства? Что думаешь, Алексей Ефимович?

— Вы совершенно правы, государь. К сожалению, наша заграничная агентура… не готова к выполнению таких серьезных задач. Нужны новые люди и финансы… в них упирается почти что всё.

— Приготовь-ка мне своё предложение по этому вопросу. Где найти людей, как их готовить? Куда направить, сколько для этого потребуется средств? Две недели хватит на это?

— Уложусь, государь.

— Хорошо, теперь что там за второй вопрос?

— Государь! Наши успехи на Босфоре вызвали гнев и возмущение наших союзников! Нас обвиняют чуть ли не в предательстве интересов Антанты. Послы Британии, Франции и Италии дружно требует вашего прибытия в Петроград для совещания с ними, наш МИД забросали нотами с угрозами разрыва союза и всех соглашений.

— Алексей Ефимович, погоди! Давай-ка мы с тобой перекусим, а то у меня от работы уже живот свело. А как поедим, продолжим этот разговор, ибо на тощий желудок, боюсь… Не выдержу, сорвусь! И, как ты смотришь, чтобы пригласить сюда Брусилова? Пусть тоже послушает, а мы узнаем, что нового происходит на Балканах.

— Я смотрю на это положительно, государь. — Вандам сам не успел со всеми делами утром даже чаю попить, так что для него сейчас любой перекус был за благо.

Рядом с кабинетом императора находилась его комната отдыха и небольшая столовая, предназначенная исключительно для приема пищи ограниченным количеством особ. Простой, крепкий дубовый стол, несколько стульев (тут максимум могло разместиться четыре человека, так что и предметов мебели было ровно на этот коллектив), небольшой чайный столик, в углу — бар и узкий посудный шкафчик. Последний не столько для пользы дела, сколько как предмет искусства, ибо он оказался старинной итальянской работы, украшенный изумительной красоты резьбой и разноцветным витражом, изображавшим поникшего рыцаря. Буфет имел и свое имя: «Тристан», по-видимому сей рыцарь от чего-то загрустил. Об этой душещипательной гиштории Пётр краем уха слыхал, но подробностями не интересовался и произведение не читал: ни в оригинале, ни в переводе. А потому обзывал сей деревянный изразец на ножках просто «Рыцарь».

Питался император довольно просто. Изыски, ну да, когда устраивались официальные приемы — куда без высокой кухни, чаще всего французской. Но в обычные дни трапезничал император довольно просто, к пище оказался неприхотлив, вот только жареный картофель очень полюбил и включал его в меню несколько раз в неделю. На сей раз повар порадовал государя и его приближенного гурьевской кашей, рубленой говяжьей котлетой, стерляжьей ухой и пирогами с капустой. По старой русской традиции — начинали с пирогов, заканчивали перекус ухой. После сытного приема калорий отправились в комнату отдыха, в которой был оборудован «уголок курильщика» — у камина с хорошей вытяжкой. Вандам потянул из коробки сигару, император стал набивать любимую глиняную трубку (которую по счету? дык, бьются они, бьются, кто ж их царю считать-то будет). Пока клубы дыма медленно втягивались в каминную трубу, адъютант доложил о прибытии Брусилова. И весь их небольшой коллектив перекочевал снова в рабочий кабинет.

— Алексей Алексеевич! Прошу о наших делах на Босфоре, что стало известно?

Генерал Брусилов, когда к нему обратился государь, вытащил из портфеля и расстелил карту Проливов, в которых и происходили основные события.

— Как известно 16 марта началась активная фаза Константинопольской десантной операции, которая стала составной частью операции «Кирдык», или «Большой Кирдык», как ее назвали в Генеральном штабе. Первая фаза операции прошла достаточно успешно: османы не ожидали нашего десанта, удар флота по батареям Босфора оказался сокрушительным, а десантирование подготовленных частей — образцовым! К сожалению, далее операция развивалась с определенными трудностями. Во-первых, в Босфоре и Мёртвом море оказалось множество различных кораблей, которых надо было захватывать, десантные партии у нас были готовы, но в таком количестве! Некоторых купцов держит в плену тройка-четверка моряков во главе с мичманом! Во-вторых, продвижение болгарских частей не настолько стремительное, как нам хотелось бы. Конечно, местность сложная, но пройти нужное расстояние и захватить крепости у Босфора с европейской стороны они могли бы… но пока еще топчутся в пятнадцати километрах от Царьграда. Стремительнее всех работал адмирал Колчак. Его эскадра прошли Мраморным морем, на турецких боевых кораблях подняли белые флаги, доставивший нам столько проблем «Гебен» сумел уйти в Средиземное море. Ну, там его пускай англичане ловят. Наши броненосцы вышли в Дарданеллы, Колчак на «Екатерине Великой» руководит установкой минных полей для профилактики прорыва британцев, буде те появятся на горизонте.

— Ну в этом Александру Васильевичу равных нет, перекроет проход нежданным гостям. Что еще? — поинтересовался Пётр.

— Согласно плану десантной операции шестнадцатого числа вечером три русские пехотные дивизии высадились в Константинополе: две на европейский берег, одна на анатолийский. Две болгарские дивизии и две сформированные на Балтике бригады морской пехоты из второй волны десанта высадились на берега Дарданелл, занимая укрепления и береговые батареи. На этом участке османы оказывают ожесточенное сопротивление, продвижение не настолько активное. В самом Константинополе ситуация более спокойна: первый контрудар султанской гвардии наши войска отбили, занято примерно двадцать процентов города. К сожалению, при первом штурме захватить султанский дворец и правительственные здания османов не удалось. Флот помогает продвижению наших штурмовых частей огнем. Этому делу способствуют флотские артиллерийские корректировщики, которые находятся на острие атак совместно с пехотинцами-десантниками. –доложил Брусилов. Потом налил себе из графина воды, смочил горло, сделав несколько глотков и продолжил:

— Восемнадцатого-девятнадцатого числа началась высадка самой большой партии десанта — третьей волны. Это еще две болгарские дивизии, а также части Русского экспедиционного корпуса в Европе и последние две дивизии Резервной армии. Кроме них была успешно высажена дивизия кубанских пластунов, ей поставлена особая задача: блокировать столицу со стороны Анатолийского нагорья и не дать султану и правительству младотурок бежать в глубь страны. Задачи болгарских частей: очистить европейский берег Босфора от турок, начать наступление навстречу застрявших у Баба-Эски частей болгарской армии: там сильные укрепленные позиции османов и братушкам приходится тяжело их штурмовать. Высаженные дивизии должны выйти им в тыл и занять укрепления Чаталджалинских позиций, обрушив тыл османской армии Зияд-паши. — Брусилов сделал небольшую паузу.

— В принципе, операция развивается согласно нашим планам. Общая численность войск, которых мы собрались привлечь — триста двадцать тысяч пехоты и конницы с нашей стороны и двести восемьдесят — болгар. С военной точки зрения операция может закончится военной победой в самое ближайшее время. Но сейчас, государь, на первый план выходят проблемы политического толка.

— Хорошо, давайте поговорим о политических последствиях нашего занятия Проливов. Как вы знаете, я был уверен, что не смотря ни на какие декларации, наши союзники не захотят отдавать Проливы Российской империи. Их манёвр с нейтрализацией Османской империи и вовлечении Сиятельной Порты на стороне Антанты в военные действия против Германии только подчеркивают их истинные намерения. Поэтому Константинопольская или Царьградская десантная операция не только правомерна, она единственно возможна. Итак, каков на неё резонанс? Прошу, Алексей Ефимович.

Вандам встал, поклонился и начал свою часть доклада.

— Государь, Алексей Алексеевич! Как только стало известно о высадке наших и болгарских частей на Босфоре, великий визирь вызвал к себе послов Британии и Франции и поставил им условие немедленно прекратить продвижение русских и болгарских войск вглубь страны. Одновременно Энвер-паша запросил резервы и отдал приказ всем верным войскам стягиваться к столице. О нашем движении к Царьграду сообщили в Лондон и Париж, которые высказали свою озабоченность, потом протест, потом пошли гневные ноты — одна за другой. Главы правительств Антанты рассматривают нашу операцию как предательство общих интересов, что наряду с перемирием на германском фронте ставит жизнеспособность Антанты или, точнее, участие в не России вообще под вопросом.

— И что, как вы считаете, Алексей Алексеевич, без нашей военной помощи союзники смогут отразить наступление германцев на Париж?

— Тут много разных «если», государь. — довольно мрачно произнёс Брусилов. — Если американцы начнут активно перебрасывать на континент формирующиеся в САСШ дивизии, то остановить продвижение рейхсвера они, скорее всего, смогут. Если же немцы начнут перебрасывать на западный фронт армию Макензена да еще и австрийские дивизии, на что есть все предпосылки, то даже в с помощью американцев без нас французы с англичанами не справятся.

Брусилов был в курсе, что по своим каналам Вандам получил сообщение, что Вильгельм сумел подмять под себя австрийского императора и австрийской союзной армией сейчас командуют германские генералы. И это делало ситуацию для Антанты весьма опасной.

— Итак… Необходимо делать выбор: сориться с союзниками, рвать договор Антанты? Или поступить умнее: тянуть время! Нужно ли нам пообещать наступление на Восточную Пруссию, например, или ограничится намерением разгромить Австро-Венгрию, из-за чего немцы обязательно оттянут свои войска на защиту Вены? Или же продолжать громить Турцию? Тем более, что пора приступать к операциям и Закавказскому и Персидскому фронтам. Вот такой у нас выбор, господа!

Но сделать выбор императору вот прямо сейчас не дали. Аккуратно постучался адъютант и сказал, что у него сообщение для генерала Вандама с пометкой «Сверхсрочно!». Пётр кивнул и через минуту Алексей Ефимович уже вскрывал депешу.

— Государь! Послы Британии, Франции и САСШ выехали в Москву, наплевав на ваш запрет, дабы встретиться с вами немедленно. Разрешение на их вояж дал глава кабинета министров по представлению нашего МИДа. Ваши распоряжения?

— Ну что же, господа, я вижу, что кто-то так и не смог оправдать оказанное ему доверие. С этого дня у нас будет новый глава правительства, да и министр иностранных дел, заодно. А что делать с послами? Задержать на какой-то небольшой станции. Паровоз отцепить, станцию оцепить. Пусть ждут. В Москву — ни ногой! Раз я запретил, то так тому и быть. Я к ним приеду сам, когда дела позволят. Пусть они пока что там покукарекают. И это…. Пошли туда какого купчика посмышленее. Пусть продукты нашим дорогим гостям продает втридорога… И ничем себя не ограничивает. А ты проследи, чтобы никто кроме него жрачку да воду господам дипломатам не вез! Пусть привыкают к грубой русской реальности!

«Определенно, после этой миссии потребую своей отставки. Как же я устал в этой чёртовой России! В отставку! На свободу! Буду писать мемуары и поливать грязью своих противников: как бывших, так и нынешних!» — думал про себя Теофиль Делькассе, временный поверенный в делах Франции в России. Для дипломата и политика такого уровня (он дважды занимал пост министра иностранных дел Третьей республики) эта должность могла показаться чем-то вроде политической ссылки к чёрту на кулички, в стылую и морозную даль.

— Ваше Превосходительство, посмотрите! Опять едет этот несносный «купец». — эмоционально воскликнул Эмиль Лекарню, второй секретарь посольства, который разделил со своим шефом прелести русской дороги.

Начиналось всё более или менее привычно: сначала пасовали сотрудники МИДа, который остался в Петрограде. Сказалась привычка чинуш получать подношения от партнёров по коалиции. Затем удалось продавить Петра Алексеевича Апраксина, главу кабинета министров, на разрешение выехать в Москву в связи с чрезвычайными обстоятельствами — высадкой русского десанта на Босфоре. Но потом… они застряли на этой маленькой станции у черта на куличках.

— А вы знаете, Ваше Превосходительство, мне рассказали одну интересную историю про нашу станцию. — Продолжал как ни в чём не бывало Эмиль.

— Говорите…- не задумываясь произнёс Теофиль наблюдая за телегой с ушлым местным кулаком, который воспользовался стоянкой дипломатического поезда и возил сюда продукты, которые продавал по совершенно диким ценам. При этом Аким Мефодиевич умудрялся брать оплату еще и валютой: франками или фунтами, не брезгал и зеленіми американскими президентами, опять-таки по грабительскому для них и благоприятному для оного дельца курсу.

— Когда император Николай I чертил на карте прямую линию, по которой и должна была пройти железная дорога, соединяющая Москву и Петербург, рука его чуть дрогнула и на карте получилась небольшая загогулина. Поправить государя никто не рискнул, а волю исполнять люди привыкли. Так и появился этот самый крюк после моста через Мсту, где нас и заперли.

— И охота вам, мсье Эмиль повторять старые пошлые анекдоты? Там ведь прямо тоже есть дорога, но она идет вгору, подъем крут, чтоб вести состав необходимо цеплять дополнительный паровоз. Вот и построили объезд, так получилось и проще, и быстрее. — рассудительно заметил господин посол. Ему уже этот анекдот рассказывали. И не раз. И только сейчас, после этих нескольких реплик секретаря Лекорню, до Делькассе дошло, что на самом-то деле дорога продолжает работать, никакой забастовки, из-за которой, по словам паровозной команды, дорога стоит нет. Просто их тут держат в неведении, фактически, лишив связи с посольством, со своими странами, тянут время, а русские полки тем временем берут Стамбул штурмом! Нет, дамы и господа, на станции, конечно же, телеграф был, и телеграфист имелся в наличии, вот только аппаратура оказалось, что уже две недели как неисправна. И никаких вестей получить не никакой возможности. Информационный вакуум!

— Эмиль. Я к Фрэнсису. Нам есть что обсудить, вас же попрошу скупиться у этого… мерзкого крестьянина. И постарайтесь взять для нашей миссии что-то поприличнее. И не сильно-то торгуйтесь, иначе этот толстый янки опять заберет всё лучшее себе. Можете даже использовать несколько золотых, даю свое разрешение.

Полномочный представитель Британской короны находился в соседнем вагоне, занимая одно из самых роскошных купе. Фрэнсис Освальд Линдли привык себе ни в чём не отказывать. Продукты он скупал наперегонки с его американским коллегой: Дэвидом Фрэнсисом, который сейчас находился вместе с Линдли в одном купе и тянул паршивый местный виски, который тут именуют каким-то «самогоном». Пить эту гадость господа посланники начали сегодня. Ибо их небольшие запасы показали дно.

— Тео! Присоединяйся! Мы тут пьем местное пойло, которое нам продали по цене великолепного шотландского виски. Всё равно ничего лучше этот прощелыга из местных не доставит. Редкостный подонок — наживаться на нашей беде! — пробурчал британец, щеголяя неглаженным пиджаком: в «домашней» обстановке старина Фрэнсис одевался довольно-таки просто и демократично. А сейчас еще и несколько неряшливо из-за того, что привести себя в порядок в отцепленном вагоне было весьма проблематично. А вот его коллега, Дэвид Роуленд и тоже Фрэнсис был одет как с иголочки. Да и развезло его намного меньше.

— Да, проведем небольшое совещание. — подал он идею. Потом посмотрел на стол, ожидая, что там появится лёд. Напрасно! Потому потянул дрянной самогон так, тепленьким, закусив кусочком хлеба с салом. Тут же на столике материализовался третий стакан, в который американец плеснул на два пальца мутной жидкости. Он неё несло сивушными маслами и каким-то паленым спиртом. Теофил поморщился, но выпил. Та еще гадость!

— Господа, вам не кажется, что нас, фактически, держат под негласным арестом, а русские войска в это время просто идут на Стамбул.

— Очень может быть, они уже взяли город. Хотя… всё может быть! — грустно заметил британец, не обращаясь при этом ни к кому конкретно.

— Почему это нам кажется? — вспылил Фрэнсис-американец. — Мы уверены, что мы застряли тут не случайно! Пытался отправить на соседнюю станцию своего человека, чтобы тот отбил телеграмму. Его вежливо завернул вооруженный патруль. По словам русского офицера нас охраняют от банд каких-то там эсеров! На самом деле — держат в заложниках! Никак иначе назвать это я не могу!

В салоне вагона первого класса повисла тягостная тишина. Её на несколько минут рассеял личный повар британца, сообщивший, что выторговал у купца курицу, которую и приготовит господину посланнику на обед. Вздохнув, Линдлей пригласил своих коллег разделить с ним трапезу. Надо сказать, что тощая и жилистая курица была поваром тщательно приготовлена, но, видимо эта пернатая тварь так крепко цеплялась за жизнь, что удавили ее исключительно по причине почтенного возраста. Считать это едой можно…. При некоторых обстоятельствах.

Элегантно выковыривая из зубов кусочек чертовски жёсткого мяса, Фрэнсис Освальд Линдлей был больше всего раздражен тем, что его очень расстроила необходимость приглашать своих коллег разделить эту скромную трапезу, ну не мог же Том заглянуть чуточку позже? И тут же себя одёрнул!

— Этот грязевой плен делает из нас каких-то животных! — буркнул британец, рассматривая несуществующую грязь на своих ботинках. — Вот-вот, еще пара дней — и я буду волком на луну выть!

— Фрэнсис! Оставь эти упаднические мысли! Чтобы там не случилось, от нас в этот момент ничего не зависит! Мне говорили, что Михаил как-то в последнее время стал чрезвычайно вспыльчив! Так что ЭТО всё, скорее всего, такое своеобразное наказание, он ставит нас на место! — Теофиль, как всегда, максимально полно выразил свою мысль.

— Варвар! — буркнул порядком набравшийся американец.

— Абсолютно согласен, Дэвид! — разделил мысль коллеги британский дипломат.

Но именно в этот момент в составе началось какое-то нездоровое шевеление.

— Что там происходит? Я выйду, гляну… — Делькассе оказался самым трезвым из тройки дипломатов, он даже осмелился высунуться из вагона и постараться разглядеть, что же приключилось.

На станции стояла мотодрезина, из которой выбралось несколько военных. Они быстрым шагом вдоль полотна направились к их отцепленным вагонам. Возглавлял эту небольшую группу из шести человек невысокий плотный пехотный капитан со здоровенными бакенбардами по чуть устаревшей моде.

— Господа! Кто вы такие и что вам нужно? — поинтересовался Теофиль у подошедшего капитана, но тот просто отодвинул посла Франции, как пустое место, и прошествовал внутрь состава.

За ним прошли и остальные военные, которые сразу же стали цепко и внимательно осматривать каждый закуток вагонов, застывших на станции. Они делали свою работу молча и профессионально. Впрочем, представитель Третьей республики догадывался, что так действует исключительно охрана государя-императора, ибо наглость и бесцеремонность этих новых гвардейцев стала притчей во языцех. Из купе дипломатов послышались возмущенные вопли британца, на которого тоже никто внимания не обращал. Француз вернулся в небольшое дипломатическое общество, в котором все пребывали в несколько возбужденном и немного охреневшем состоянии.

— Теофиль! Что это было? Нас теперь что, арестуют и отправят в Шлиссельбург? — поинтересовался Дэвид. Линдлей говорить не мог. Его лицо побагровело и покрылось крупными каплями пота, казалось. Еще чуть-чуть и британского дипломата хватит удар.

— Господа, нам необходимо привести себя в порядок. Уверен, это личная охрана императора. Скорее всего, он вот-вот удостоит нас своим визитом.

— В Москву нас, по всей видимости, не пропустят! — сделал неожиданный вывод американец и извинившись, направился в свое купе, приводить себя в порядок. Француз занялся тем же, не обращая внимания на британца, который, казалось, прикипел к своему седалищу и никуда с него двигаться не собирался.

В действительности, примерно через три четверти часа на полустанок прибыл литерный поезд императора, за которым, на небольшом отдалении, возвышалась громада бронепоезда. Давешний капитан (так и не представившись) пригласил господ дипломатов в штабной вагон Его Императорского Величества. И посоветовал поторопиться, ибо у государя хватает дел и без всяких иноземцев.

— Какая варварская непочтительность! — пробурчал Фрэнсис Линдлей.

— О нет, Фрэнсис, дорогой друг, это не просто непочтительность, это точно дозированное унижение! — ответил французский коллега, саамы трезвый из компании дипломатов. — Впрочем, вы, не утруждая себя приведением в должный вид, ответили варварам таким же образом.

— Вот еще, буду расшаркиваться перед этим хамом! — пробормотал британец, впрочем, проконтролировав обстановку рядом, ибо быть услышанным не тем, кому надо, ему не хотелось.

Пётр принял их в своем салоне. Императорский стол ломился от еды и напитков, что выглядело не менее изощренным издевательством в глазах иноземных дипломатов: им показалось, что Михаил хочет насладиться тем, как они жадно набросятся на изысканную еду. Хотя в желудках господ послов было почти пусто, к пище земной они не прикоснулись. Как и к алкоголю, ибо боялись, что после дрянного самогона благородные напитки заставят их организмы взбунтоваться. Но император, казалось, на отказ дипломатов сесть за стол не обращал никакого внимания. Он сам преспокойно занял свое место и начал аккуратно разрезать рябчика, запеченного в каком-то диком красноватом соусе, Попробовав кусочек мяса, государь чему-то кивнул и поинтересовался:

— Что за нужда подвигла вас, господа, совершить этот крайне рискованный вояж. Увы, забастовки на железных дорогах делают путешествия по России не слишком-то комфортным мероприятием.

— Ваше Величество! Нас сюда привела крайняя нужда в вашей аудиенции, вызванная вашими необдуманными действиями в Проливах. И эта забастовка железнодорожных профсоюзов стала буквально подарком Вашему Величеству от ваших преданных подданных. — в последнее предложение Линдлей вложил максимум иронии.

— Увы, господин посланник, если бы ваш молодой коллега, некто Брюс Локкарт, не подкармливал Викжель и подобные ему организации английскими фунтами, никакой забастовки и не случилось бы, так что претензии вы не тому предъявляете. Кстати, сей активный молодой человек уже покинул Россию за деятельность, несовместимую с дипломатическим статусом. Консульства в Москве закрыты и открываться не будут! Отныне для иноземцев Москва — закрытый город и попасть в него возможно станет только с дозволения министра внутренних дел или императора лично.

Михаил Александрович налил себе в лафитник вина, провел бокалом у лица, вдыхая аромат, сделал пару небольших глотков, пробуя букет, после чего произнес:

— Ах, дорогой Теофиль! Слухи о великолепии вашего Шамебртена при всей его дороговизне несколько преувеличены. Не знаю, за что этот напиток так любил Наполеон, но то, что доставили мне из Парижа — отвратительное кислое пойло. А что касается Константинополя и проливов вообще… Господа, спешу вас уведомить, что Царьград взят на штык русским войском. Султан и весь его диван арестованы, над Софией сверкает православный крест. Наш флот и наша армия, совместно с союзным болгарским воинством контролирует Проливы: и Босфор, и Дарданеллы. Мы сами взяли то, что обещано нам было союзниками за вступление в войну. И сие никакому обсуждению не подлежит, и рассматриваться ни на какой конференции не будет! Тот договор, который подпишет султан, с Россией и станет исключительно нашим договором, а признавать его или нет — решать вам. И последнее, господа хорошие… Пока мы не получим необходимые припасы — никакого наступления ни на Австрию, ни на Германию не будет! Так и передайте вашим правительствам!

— Но мы же отправили в Архангельск караван с военным имуществом! — возмутился британец! Насколько знаю, его недавно закончили разгружать!

— Мы благодарны правительствам Франции и Великобритании за то, что те прислали нам караван с летней формой и легкими палатками. Это военное имущество тоже пригодится. Но на весь караван прибыло сто двадцать две винтовки Энфилда, старого образца и ни одного патрона к ним, как и ни одного снаряда, в том числе с химической начинкой. Для наступления мы просил винтовки, пулеметы, патроны и снаряды, гранаты и саперное снаряжение. Ничего из этого поставлено не было. Если мы ничего не получим — наступления не будет, а летнюю форму мы вам вернем ближайшей зимой. С огромной нашей благодарностью. Наш агент в Париже получил распоряжение за это имущество не перечислять ни одного франка. Надеюсь, мы друг друга прекрасным образом поняли? Господа послы, завтра поутру прибудет специальный паровоз, который вас возьмёт на прицеп. Благодарю за внимание к этому вопросу.

И ровно через четверть часа, как дипломаты отправились добывать свою ссылку в вагоны, император перебрался в бронепоезд и состав двинулся обратно в Москву. Уже подъезжая к столице, Пётр получил шифрованную радиограмму от Вандама. Там значилось всего два слова: «Вопрос решён».

Это означало только то, что он действительно был решён. Роберт Гамильтон Брюс Локкарт организовал заговор с целью убийства русского императора. Дипломатическая неприкосновенность? Она была соблюдена. Локкарта официально выставили из страны, но вот в Стокгольме он стал жертвой банального гоп-стопа, увы, со смертельным исходом. В общем, альтернативы кошелек или жизнь ему не оставили, забрав и то, и другое. С тех пор многие были уверены, что устраивать покушения на русского царя очень вредно для здоровья.

Вудро Вильсон собрал совещание самых доверенных лиц ровно в полдень первого апреля. Пока что у него не было времени даже на то, чтобы собраться с мыслями — он сам себе напоминал пожарного в борделе, где непонятно, что тушить и кого спасать. После катастрофических ударов немецких подводников, которые обошлись стране в потере четырех крупных пассажирских лайнеров океанского типа и более чем тридцати тысяч солдат и офицеров ситуация в стране резко накалилась. Наиболее фатальными стала потеря ведущей тройки: «Левиафана», «Олимпика» и «Маджестика». Намного более повезло кораблям «Большой четверки»: «Селтик» был торпедирован и затонул, но сумел передать сигнал об атаке подводной лодкой, после чего его три систершипа сменили курс, «Седрик», «Балтик» и «Адриатик» совершили маневры уклонения, но последний из них был атакован германской субмариной под командованием Лотара де ла Перьера. К сожалению для немецкого капитана, в корабль попала только одна торпеда, он сумел сохранить ход и уйти в разворот. После этой атаки все корабли с войсками получили приказ возвращаться. Вот только тогда стала ясна судьба трех крупнейших лайнеров, так и не вышедших на связь.

Страну накрыла волна недовольства: люди вышли на улицы. И если одни требовали отомстить бошам за всё, то другие припомнили, что их президент шел на выборы под лозунгом нет войне! Они и сейчас выступали против участия САСШ в мировой бойне. Были и траурные митинги, но Вудро казалось, что это панихида по его администрации. Очень сложной оставалась ситуация в Конгрессе, где демократы стали резко критиковать своего президента, который так сильно опростоволосился. И ему надо было что-то предпринять и как-то успокоить страну. Власть висела на волоске и разговоры об импичменте становились из теоретических рассуждений картой весьма вероятных действий.

(28-й президент США Томас Вудро Вильсон)

Высокий, подтянутый, с породистым лицом английского лорда, Вудро Вильсон всегда слыл не тем человеком, которым был на самом деле. Умение казаться и изворачиваться стало главной чертой его непростого характера. В его жилах текла кровь ирландцев, бриттов и скотов, семья не отличалась большим достатком. Более того, семья поселилась на юге страны и держала рабов. Джозеф Рагглз Вильсон, отец президента, участвовал в Гражданской войне на стороне Конфедерации, вступив в армию капелланом. Тем не менее, Вудро закончил весьма приличный университет, занимался юриспруденцией, а потом — наукой, получив докторскую степень в области истории и политологии. Кстати, Вудро — это фамилия матери, которая стала именем господина президента. В 1910 году его выдвинули от демократов губернатором штата Нью-Джерси. А уже через два года он выигрывает президентскую гонку, воспользовавшись расколом в республиканской партии, где Тафт и Теодор Рузвельт крепко побили горшки.

Итак, чей ставленник был Вильсон? Ответ прост: крупного капитала, в первую очередь, банковского. Именно он был создателем Федеральной Резервной Системы США, банковского регулятора, находящегося в руках частного капитала. Нет, конечно, ФРС стала результатом компромисса между самыми крупными банкирами и олигархами страны, которые захотели иметь инструмент неограниченного влияния на денежную политику страны. И Вильсон, который умело прикидывался защитником бедных, проводил социальные реформы, увеличивал уровни заработной платы рабочим и служащим покорно пошёл на передачу неограниченной власти над деньгами страны. Выборы шестнадцатого года он выиграл под лозунгом «Он уберег нас от войны». Основную ставку сделал на свою миролюбивую позицию: даже заставил Германию ограничить подводную войну. Но только став президентом, ровно через месяц заявил о том, что США вступает в войну на стороне Антанты. При этом он опять съюлил: отказался подписывать союзного договора с Лондоном и Парижем, а стал неким «ассоциированным членом Антанты», сохраняя независимость военного командования и принятия политических решений. И сделал он это опять-таки по настоянию финансово-промышленного капитала своей страны, Их цель была не только получить сверхприбыли от военных заказов, но и поучаствовать в разделе европейского пирога, ослабляя ведущие континентальные державы. По мнению самого Вильсона должны были исчезнуть три или четыре империи: Германская, Австро-Венгерская и Османская, а если бы грохнулась и Российская, то вообще, можно сказать, что задача максимум выполнена! Рейх и Двуединая монархия — это европейская рабочая сила, которую можно будет скупить за гроши после их поражения, а владения османов и русских — это ресурсы, которые нужны молодой и бурно развивающейся промышленности Штатов. И вот сейчас всё повисло на волоске.

Секретарь сообщил, что приглашенные уже ждут, и хозяин предложил им их войти и располагаться. Первым в кабинет вошел сухонький подвижный джентльмен, которого все знали как «полковника Хауса». Этот джентльмен, Эдвард Мэндел Хаус, с вытянутым лицом и длинным сливовидным носом, под которым пряталась щеточка седых усов, к армии США никакого отношения не имел. Будучи довольно успешным бизнесменом (от отца получил приличное наследство) Хаус заигрался в политику, он организовывал кампании по выборам губернаторов Техаса, в которых неизменно побеждали его кандидаты от демократов. При этом отказывался от официальных должностей, предпочитая закулисное влияние на политические события в родном штате. За эти успехи его наградили эпитетом «полковник», впрочем, сам Эдвард принял это шутливое звание вполне себе с юмором. Пиком его карьеры стали успехи в президентских гонках: именно он организовывал работу помощников Вильсона, тех тысяч молодых и не очень активистов, без которых победа любого кандидата в президенты попросту невозможна. Он стал советником Вудро Вильсона и имел на него немалое влияние, учитывая тесную связь этого господина и банка Морганов. Вслед за Хаусом вошел Томас Райли Маршалл, вице-президент США. Несмотря на то, что отношения Вильсона и Маршалла были несколько натянуты (Томас занимал более воинственную позицию по отношению к Германии), присутствие вице-президента на этом совещании казалось Вудро обязательным. Невысокий подтянутый мужчина с лицом простоватого сельского учителя, одетый в дорогой изысканный костюм-тройку, Маршалл обладал взрывным характером и был отличным оратором, разъезжая по стране и выступая с речами. Эта активность коллеги выводила президента из себя.

За Маршаллом последовал генерал Таскер Ховард Блисс, начальник штаба армии США. У него оказалось весьма занимательное звание: временный полный генерал армии США (так называемый четырёхзвездочный генерал). До назначения на столь высокий пост Блисс значился генерал-майором, но вот теперь, для соблюдения субординации, его произвели в высокий чин, хотя и временно[1]. Генерал напоминал бульдога, вот только с большими залысинами, в круглых очках и безвольно повисшими усами. Впрочем, его безобидность была весьма обманчивой. Уж что-что, а командовать Ховард и умел и любил. Вот только его карьера не совсем военная в том плане, что он больше занимался военно-дипломатическими и административными обязанностями.

Вслед за ним вскочил генерал-майор Джесси М. Картер, отвечавший за национальную гвардию. Сейчас именно на нем легла основная тяжесть по предотвращению беспорядков в ведущих городах и весях государства. Обладатель какого-то громадного грушевидного черепа с массивными надбровными дугами, Картер, тем не менее, как специалист, был на своем месте.

За Картером медленно и тяжеловесно в кабинет прошествовал вице-адмирал Уильям Шеппард Бенсон, первый руководитель военно-морскими операциями флота США, главный «виновник» этого собрания. Последним влетел госсекретарь Роберт Лансинг, который должен был прихватить с собой представителя от финансистов. Вудро посмотрел на вошедшего, но тот только развёл руками, от ФРС никого ждать не придётся. «Это плохой знак!» — решил про себя президент.

— Господа! — произнёс президент, когда все вошедшие заняли свои места. — Мы должны были перебросить за апрель месяц в Британию более полумиллиона солдат и офицеров. Союзники требуют немедленной отправки резервов. Из-за позиции России, которая фактически вышла из войны, не объявив об этом, формально оставаясь членом Антанты, ситуация во Франции становится критической. Нам доносят о передислокации австрийских и германских дивизий на Западный фронт. Русские остановились на своих старых границах, и требуют поставок вооружений, без которых не собираются наступать. А их бросок на Балканы и взятие Стамбула — это образец того, как надо забирать своё, когда тебе не собираются это отдавать. Да, наши союзники сами виноваты в этой ситуации: слишком тянули с гарантиями по Проливам для России, старались ее обмануть, не дать там закрепиться. Типичная империалистическая политика Лондона, мы все с ней прекрасно знакомы. Вот и сейчас Ллойд Джордж настаивает на подчинении наших частей союзному командованию.

— Это уж дудки! — проворчал генерал Блисс. — Мы прекрасно видим, как обращаются лаймы со своими сателлитами. Наши канадские соседи кровью умылись при Галлиполи. Австралийцы до сих пор воют, вспоминаю эту бойню. Нет, не зря вы поставили Першинга — это не уступит союзным воякам ни пяди своих полномочий.

— Тем не менее, господа, хотя мы и немного отклонились от темы, не скрою: провал нашего флота ставит график переброски войск под угрозу срыва.

— Я не собираюсь сбрасывать с флота вину за этот кошмарный инцидент. Автор плана переброски, капитан Фрэйн заплатил за провал своей жизнью. Тем не менее, считаю, что без предательства тут не обошлось. Поэтому к нашей контрразведке у меня множество вопросов, но тут нет никого, кто мог бы дать мне ответ. — произнёс адмирал Бенсон.

— И контрразведка, и наше бюро расследований — все заняты поиском возможной утечки. Привлечены лучшие силы. Именно поэтому их руководители сегодня и не присутствуют на совещании. Мне доложили, что нашли одну ниточку, но рано говорить, господа, рано.

— Хочу сказать, господин президент, что график переброски фактически сорван. Мы потеряли две трети транспортной мощности. И нам придется менять тактику: формировать конвои, что значительно увеличит время доставки наших парней на остров. И у меня нет сейчас возможности, чтобы ускорить отправку военных. За раз мы сможем перевозить порядка десяти-двенадцати тысяч человек, фактически, одну пехотную дивизию. Если же германец начнет наступление в середине мая, максимум перекинем пятьдесят-шестьдесят тысяч человек, чего совершенно недостаточно. И да, сэр, полмиллиона мы бы не перебросили, но тысяч четыреста — вполне.

Четко выложил правду на стол Бенсон и вперил взгляд в президента, ожидая реакции на свои слова.

— Необходимо предпринять самые экстренные меры! Мобилизовать все подходящие гражданские пароходы! Крайне необходимо, чтобы наши войска попали в Европу до того, как начнется решительное летнее наступление Центральных держав. И наша роль в разгроме этого союза не должна кем-то оспариваться! А это можно достигнуть только стремительным наращиванием наших сил на континенте. Ховард, сколько у нас будет людей под ружьем к маю месяцу?

— Подготовленных примерно миллион, двести тысяч солдат и офицеров, со всем оружием и техникой. К концу лета подготовим еще столько же, может быть, всего до трёх миллионов. Но весь вопрос в том, как их доставить, сэр. — генерал Блисс мрачно взглянул на адмирала, в последнее время их ведомства готовы были разодрать друг друга.

Но тут подал голос вице-президент Маршалл:

— Господа! Я не вижу предмета спора! Мы можем привлечь чертову уйму кого только найдем… и начать перебрасывать войска даже на прогулочных яхтах, хотя это обойдется нам не в один цент! Вы интересовались, насколько выросли страховки морских перевозок? Поинтересуйтесь, обязательно! Хорошо! Мы мобилизуем корабли. Но вся проблема у нас внутри страны — сейчас активизировались изоляционисты. Они вытащили твой лозунг, Вудро: «Он не уберег нас от войны!» — так кричат сейчас на площадях и скверах! Мне говорят, что германская диаспора активно протестует, требует невмешательства, и гибель тысяч наших парней льет воду на мельницу наших противников. Тревожно и в ирландской диаспоре из-за того, что англичане проводят жестокие репрессии после Пасхального восстания. Ирландцы не хотят ехать на континент защищать интересы Лондона. В результате всего этого значительная часть демократов отворачивается от администрации. Боюсь, что любое наше предложение продолжить войну в Конгрессе провалят. Говорят, хотят наложить мораторий на отправку войск в Европу! Мы его можем преодолеть, а если нет?

Казалось, что президент ожидал этого вопроса. Он как-то даже встрепенулся, лицо его заострилось, он произнёс:

— Мы будем проводить решительные меры, чтобы сбить эту волну протестов. Джесси, твои парни меня не подведут?

— Национальная гвардия готова выступить на подавление митингов и протестов!

— Приказ получите сегодня же! Ваша задача, генерал, удержать страну от хаоса и революции. Мы примем закон о высылке всех нежелательных элементов из страны. Тот, кто агитирует за прекращение участия в войне, должен или сесть в тюрьму, или покинуть страну — немедленно! Никакой агитации! Я готов запретить деятельность профсоюзов и забастовки — на время военных действий. После победы все гражданские права будут возвращены народу. Роберт! Подготовьте нашим партнерам уверения, что мы верны союзническому долгу, и, не смотря на катастрофу, начнем переброску войск на континент!

Обсудив несколько не столь существенных аспектов навалившихся разом проблем, частники совещания разъехались по своим рабочим местам. Единственным, кто задержался в кабинете президента, оказался полковник Хаус. Удивительно, но во время совещание он не проронил ни слова.

— Вудро! Я говорил с Ламонтом[2]. Томас в бешенстве. И не только он. Ты знатно сел в лужу! Мне сказали передать тебе: «Вудро должен уйти».

— Вот как… — президент мгновенно сдулся… такого поворота своей судьбы он никак не ожидал. — Что они предлагают?

— Ты официально перенесешь инсульт, врач даст заключение о твоей недееспособности. Маршалл станет временным президентом. Ты отправишься к себе на ранчо и будешь писать мемуары.

— У меня нет ранчо. — буркнул уже не-президент США.

— Будет! Тебе его купят, а кое-кто, в благодарность за создание ФРС подкинет денег в твой личный фонд. Ни ты, ни семья нуждаться не будут.

— А если я…

— Если ты не согласишься, то еще один президент может пасть от руки убийцы. Зачем тебе это надо?

— Не ерепенься, Эд, я не маленький мальчик. Я всё понимаю! Инсульт, значит инсульт[3]…

p.s.

Историки не должны никогда забывать того факта, что именно Вудро Вильсон обеспечил Льву Троцкому возможность попасть в Россию по американскому паспорту. (Jennings Cropper Wise)

[1] В РИ генерал Блисс, несмотря на успехи армии США в войне на континенте, уйдет в отставку в звании генерал-майора, временный полный генерал не стал постоянным.

[2] ЛАМОНТ (Lamont), Томас Уильям (р. 1870), американский (США) финансовый делец международного масштаба. С 1911 связан с фирмой Моргана, стоит во главе ряда контролируемых ею предприятий (в т.ч. Стального треста). Во время и после первой империалистич. войны (1914—18) принимает непосредственное участие в операциях по предоставлению займов правительствам стран Антанты. С 1918—22 — собственник газеты «New York Evening Post». В 1919 в качестве финансового советника принимал участие в Парижской мирной конференций, а в дальнейшем — в обсуждении репарационной проблемы, состоит председателем америк. группы Международного банкового консорциума в Китае и мексиканского Международного комитета банкиров.

[3] В РИ Вудро Вильсон перенес инсульт, но пост вице-президенту так и не передавал, скорее всего, страной управляла первая леди и тот же полковник Хаус.

Ранним утром в небольшой бельгийский городок Спа прибыл поезд германского кайзера Вильгельма II. На вокзале императора встречали не так давно назначенные на свои должности начальник Большого Генерального штаба кронпринц Рупрехт Баварский и его первый заместитель, генерал от пехоты, Эрих Георг Себастьян Антон фон Фа́лькенхайн. Здесь, в этом курортном городке, известном своими целебными водами (в свое время тут лечился император Пётр I) располагался полевой штаб Deutsches Kaiserliches Heer. Этот бункер был построен в январе 1918 года как командный пункт для решительного наступления летом на Западном фронте по приказу Гинденбурга. Теперь он использовался новыми командующими германской императорской армией. Судьба арестованных Людендорфа, Гинденбурга и целого ряда военных поменьше масштабом всё ещё не была решена. Предать их казни кайзер не решался, Вильгельм планировал, чтобы они попали под амнистию, которая станет возможна после победы над Антантой во Франции.

Император не имел большого выбора военачальников, успешных и преданных ему лично. Макензена он вынужден был оставить контролировать Австрийского союзника, которому перестал доверять. Именно поэтому предпочтение пало на принца Рупрехта. Баварский военачальник хотя бы подавал надежды как командующий, действовал против англичан успешно. Правда, его действия в обороне были куда как удачнее проводимых им наступательных операций. Именно поэтому в помощь баварцу отрядили Эрика фон Фалькенхайна. Этот генерал уже командовал полевым Генеральным штабом с самого начала войны. Действовал достаточно успешно, но его карьеру прервал Брусиловский прорыв, после которого Эрик получил отставку и направился на Румынский фронт, где действовал весьма удачно: именно его усилиями был взят Бухарест, а потом захвачены Сербия и Черногория. Отозвали его из Османской империи, где он громил союзников по Антанте в Мессопотамии. И вовремя его оттуда перевели! Вскоре османы совершили финт ушами, но всё равно огребли от русских по полной программе, при этом кайзеру этих лживых предателей жалко не было ни на грош!

(отель «Британника» — современный вид и фото времен Первой мировой войны)

Как ни странно, но сплав осторожной горячности Виттельсбахов (королевской фамилии Баварии) и продуманного наступательного порыва Фалькенхайна давали неплохие плоды: план весенне-летнего наступления сил Центральных держав был готов. Согласно этому документу на Западном фронте сосредотачивались невиданные до этого силы. По данным разведки, союзники по Антанте ждали начала наступления не раньше первых чисел мая, когда дороги просохнут от весенних ливней и по ним сможет пройти пехота противника. Но они еще не знали, что кайзер и его генералы готовы рискнуть! Непогода — она ведь палка о двух концах: кому-то мешает наступать, но и обороняющимся никак не доставить на фронт боеприпасы и подкрепления. Точнее, всё утопает в непролазной грязи. Войска кайзера это уже не раз проходили.

Среднего роста, худощавый, с породистым лицом истинного Виттельсбаха (эта династия дала миру немало красавиц — королев и императриц, да и мужчины считались очень даже ничего), кронпринц Рупрехт ждал императора с некоторым волнением. На эту кампанию Германия ставила всё. И проиграть не имела никакого права. Иначе все усилия — коту под хвост! Груз ответственности давил на молодого главкома Генерального штаба, но баварец держался молодцом, а о его работоспособности уже ходили легенды. Последнее время он спал по четыре часа, и все время отдавал работе, не отвлекаясь на отдых и маленькие радости жизни.

Выйдя из вагона, император несколько лениво поприветствовал встречающих, в дороге государь не выспался, и настроение у него было ниже среднего. Но вдохнув сладкий пьянящий воздух Арденских гор, кайзер невольно прищурился, волна энергии прошла по немолодому уже телу, и он подумал, что решение разместить тут госпитали с солдатами Рейха было более чем правильным. Выслушав приветствия встречающих, Вильгельм сообщил, что сегодня он собирается посетить несколько госпиталей и провести там награждение отличившихся солдат и офицеров. Но это после совещания в полевом штабе, императора интересовала готовность войск к будущему наступлению. Вереница автомобилей подъехала к отелю «Британик», под которым был построен бункер, ставший местом размещения полевого штаба германской армии. Именно тут ковались планы победы. Кайзер спустился в бункер решительным шагом, сопровождаемый свитой и своими наиболее преданными военачальниками.

В зале совещаний была заранее установлена большая карта Севера Франции с нанесенными обозначениями частей и подразделений, готовых к наступлению.

— Ваше Величество! План весенней кампании предусматривает разгром британских экспедиционных сил, с целью заставить их эвакуироваться с континента. Тогда в ходе летне-осеннего наступления можно будет поставить на колени Париж. Мы обязаны воспользоваться моментом, пока еще американские войска не высадились во Франции, во всяком случае, по нашим данным, переброшено незначительное количество и они находятся пока что на территории Британии. Пока Российская империя не ведет боевых действий на Восточном фронте, создалась возможность наращивать силы на Западном направлении, уже сейчас мы можем говорить о двойном превосходстве в живой силе. И этим преимуществом необходимо воспользоваться в полной мере.

Принц сделал небольшую паузу и вышел к карте.

— Наше наступление начнется с операции под Аррасом. Город расположен всего в восьми километрах от линии фронта, а его занятие имеет важнейшее стратегическое значение. В тоже время противник хорошо укрепил его, по данным разведки, в каменоломнях у города устроены секретные казармы, в которых размещены большие силы противника. Первый удар нанесут наши цепеллины. Мы планируем использовать все четыре дирижабля для того, чтобы сбросить в районе каменоломен большое количество специальных бомб снаряженных фосгеном и хлорпикрином: в любом случае, частично или полностью этот резерв британцев будет нейтрализован. Далее войска атакуют Аррас. Британцы должны быть уверены, что главный наш удар — это по городу в лоб! Но главными направлениями наших атак будут два: от Камбре вдоль реки Сомма на Амьен, разрезая сообщение между французскими и британскими войсками, а также из Лилля вдоль реки Лис, чтобы отрезать Бельгийскую и Шестую французскую армию от британских сил. Австрийская армия начнет наступление из Лаона на Суассон, и Реймс, с целью выхода на Марну. Мы создали систему рокадных железных дорог, которые позволят оперативно перебрасывать резервы туда, где мы сможем развить наибольший успех.

В ходе затянувшегося обсуждения Рупрехту задавались вопросы, на которые кронпринц отвечал уверенно, чувствовалось, что данная операция продумана до мелочей. И, надо сказать, что мелочей в столь важном деле накопилось множество, и каждая деталь могла стать тем камнем преткновения, который мог пустить успех операции под откос. Кайзер этим обсуждением остался доволен. Критическая ситуация с поставками продовольствия и необходимых материалов оставалась острой, но не столь уж смертельной, как буквально пол года назад. Поставки пошли через Швецию по Балтике, где германский флот сумел загнать и пустить на дно три британские субмарины, активно мешавшие грузовому судоходству. Русский флот оставался на своих базах и даже провел частичную демобилизацию. Конечно, оставить на границе с Московией жиденькое прикрытие из ополчения — это был сильный риск. Но русские имели одно плохое для них свойство: они всегда выполняли договоренности. И сейчас это играло на руку Великого Рейха.

— Господа! Война не может длиться бесконечно! И мы обязаны ее прекратить. И единственный путь для этого — наша победа! Я уверен, что армия выполнит свой долг. Закаленные в тяжелых боях войска смогут сломить хребет врагу, я верю в гений наших генералов и мужество наших солдат и офицеров. Ничто не должно сломить нашу волю к победе! Хочу сообщить вам, что подводный флот Кайзерлихмарине добился грандиозного успеха! Нами потоплены четыре океанских лайнера, перевозивших американские войска на континент. Три американские дивизии уничтожены, даже не вступив на землю Европы! Даже если Вильсон решится продолжить участие в конфликте, графики и возможности переброски войск уже сорваны! Более того, кресло под их президентом сейчас качается, в стране идут акции протестов против участия в войне! И это дает нам больше уверенности в конечном успехе! За дело, господа! Приказываю: третьего апреля начать всеобщее наступление на Западном фронте!

* * *

Глазго, Шотландия, Великобритания, порт

6 апреля 1918 года

Генерал Першинг нервно курил сигару. Нет, это, конечно же, совершенно неправильно! Сигары курят, чтобы наслаждаться, для того, чтобы погасить нервное волнение и неудовольствие жизнью существуют сигареты, на крайний случай — сигариллы. Если надо подумать — тогда лучше выбрать трубку, но вот так как делал сейчас генерал! Это было вызывающе! Но Першингу на это было наплевать! Сейчас в нем был только крепкий заряд злости, который как могла, гасила эта дорогая Хавана, но и на ее стоимость генералу стало наплевать, простите, что повторяюсь. Сейчас полный генерал Джон Джозеф Першинг наблюдал за тем, как в порту Глазго грузятся на транспорты американские войска. И нет, он не отправлялись в Европу, где всего два дня назад началось крупное сражение под Аррасом. Они возвращались домой! Это было политическое решение, клятые болтуны отобрали у генерала славу, которая могла внести его имя в золотые скрижали истории! И именно это давило на генерала и вызывало в его душе чувство протеста.

Третьего числа этого месяца пришло сообщение, что у Вудро Вильсона случился инсульт. Врачи выдали заключение о временной недееспособности президента, согласно Конституции, во главе государства встал вице-президент Томас Райли Маршалл. Генерал воспринял это как неизменность позиции государства по отношению к союзникам. Ведь Маршалл считался сторонником вмешательства в европейские дела. Но все-таки свою роль сыграл провал военно-морского флота. Потеря такого значительного количества американских солдат слишком дестабилизировало внутреннюю ситуацию в стране. Пришлось для купирования беспорядков вводить в крупнейшие города части национальной гвардии. И, тем не менее, внутренняя ситуация оставалась напряженной. И тут неожиданный удар нанес Конгресс, в котором оставались довольно крепкими позиции изоляционистов. Республиканцы и демократы неожиданно синхронно проголосовали за вывод американских войск с континента. Вторым эдиктом народные избранники запретили президенту использовать военную силу в Европе и других частях света без согласования с конгрессменами. Эти решения поддержал Сенат США, Маршалл мог бы попытаться наложить вето, но, по всей видимости, политики как-то договорились между собой. Войска из Европы выводились, а вопрос об импичменте президента с повестки дня сняли, хотя для проведения этой заковыристой процедуры голосов насобирали бы с избытком. Возможно, что-то еще повлияло, но факт оставался фактом: утром пятого числа Першинг получил приказ, подписанный маршалом, по которому ему надлежало немедленно заняться отправкой войск обратно на родину.

По случаю, в порту Глазго оказался американский транспортный пароход «Буфорд»[1]. На нем было решено и отправить одно подразделение — два пехотных батальона, расквартированных в Шотландии, как раз неподалеку от порта. И сейчас генерал наблюдал за тем, как заканчивается погрузка первого контингента уходящих из Европы солдат и офицеров. Генерал прекрасно чувствовал, что его карьера перестала идти вверх, а это политическое решение ставит на его амбициях большой чугунный крест. И тут к генералу подошёл адъютант — лейтенант Барри Лоуренс в сопровождении какого-то гражданского шпыня: толстоватого, не слишком опрятного мужчины лет сорока-сорока пяти. На круглом лице застыла глуповатая улыбка, а глаза быстро шарили по окрестностям, в руках он сжимал блокнот и карандаш. Типичный репортер! А эту братию генерал на дух не переносил!

— Сэр! Этот человек рвется к вам. Уже третий день и охрана сегодня готова была его пристрелить! Чтобы избежать трагедии я взял на себя смелость и привёл его сюда. — доложил лейтенант.

— Томас Кубрик, сэр. Я корреспондент «Уошингтон Пост». Я прошу ответить вас всего на один вопрос, который очень интересует наших читателей, сэр!

Ровно через час репортер ворвался в корреспондентский пункт, в котором собирались американские журналисты. То, что он собирался взять интервью у генерала Першинга, который категорически отказывался общаться с журналистами, не было секретом, и даже делались ставки на то, получится у него что-то или нет. Томас ворвался в пункт и сразу же бросился к пишущей машинке, начав что-то на ней быстро печатать. Трещал «Ундервуд», но пока он писал, никто не рискнул лезть к нему с вопросами. И только когда корреспондент вытащил из машинки почти полную страницу текста, один из самых любопытных репортеров, Вэнс Гэлуэй решился спросить:

— Томас! Ты взял интервью у генерала Першинга?

— Я взял интервью у генерала Першинга! — с важным видом произнёс Кубрик.

— И что он сказал тебе? — удивленно спросил Вэнс.

— Он сказал: «Кубрик! Проваливай к дьяволу! И чтобы я тебя тут больше не видел!»[2]

[1] В РИ этот пароход известен как «Красный ковчег». На нём в 1919 году в Советскую Россию было депортировано 249 иммигрантов, не имевших документов — в основном анархистов, социалистов и коммунистов.

[2] Можно сказать, случай из жизни генерала Першинга.

— Государь! Пришло время принимать решение. Мы должны наконец-то высказаться определенно! Этого от нас требуют и Лондон, и Париж, и даже Вашингтон!

— А эти чего-то требуют? С какой стати? Сами отошли в сторону, пропустили удар из-под воды, обосрались, и еще имеют наглость мне что-то высказывать!

Император от действий так называемых союзников откровенно устал. И поэтому периодически срывался, вот и сейчас еле удержался, чтобы не применить нечто более вульгарное из петровских загибов. Но Брусилов был прав, пора всё-таки как-то определиться. И Пётр отлично знал, как и что ему предстоит сейчас сказать. Не хотелось, но всё-таки надо! Но сначала решил всё-таки чуток протянуть время:

— Алексей Алексеевич! А не доложите ли мне для начала, что там, в северной Франции происходит? Тем более, что через два часа должен состояться ваш ежевечерний доклад, так давайте мы его перенесем на сейчас!

— Не возражаю, государь!

(Амьенский прорыв Германской армии в ходе весенней кампании 1918 года)

Генерал развернул и прикрепил к установленной доске крупномасштабную карту Севера Франции, на которой стрелками были указаны направления ударов стран Оси.

— Государь! Третьего апреля операцией под Аррасом началось наступление Центральных держав. Была произведена бомбардировка бомбами с отравляющими веществами меловых катакомб вблизи города, где располагались тайные казармы британцев. Сама бомбардировка не нанесла более или менее значительного ущерба: по нашим данным речь идет примерно о полутора тысяч погибших, но намного больше получили отравления и выбыли из строя. Это примерно двенадцать-тринадцать тысяч человек. При наличии индивидуальных средств химической защиты эффективность применения этого вида вооружения не столь значительна, как это считается обывателями. Но облако отравляющих веществ ветром сносило на город. Вот там погибших было много, главное же — возникла паника! Удар был нанесен под утро, и почти одновременно с ним, после двухчасовой артподготовки Семнадцатая армия Отто фон Белова ударила с двух направлений в сторону Арраса. Наступление развивалось успешно, за сутки войска кайзера преодолели восемь километров и вышли к укреплениям на окраине города, где их остановили срочно выдвинутыми резервами. Четвертого апреля началось всеобщее наступление на всем Западном фронте, впрочем, первоначально проводили лишь разведку боем, но на некоторых направлениях странам Оси удалось продвинуться на несколько десятков километров. Наибольший успех в этих отвлекающих боях пришелся на долю австрийской армии, которая сумела захватить Витри-ле-Франсуа.

Брусилов взял небольшую паузу. Налил воды из графина и сделал несколько крупных глотков.

— Утром шестого апреля германская группировка нанесла главные удары этой кампании: Шестая армия Фердинанда фон Кваста прорвала фронт у Азбрука, и стала развивать успешно наступление, отсекая французские и бельгийский части от британских экспедиционных сил. Тут кайзеровским армиям сопутствовал успех: они заняли Фрюж и после подключения в наступление Первой армии Фрица фон Белова сумели прорваться к Ла-Маншу на линии Этапль — Булонь-сюр-Мер. В ходе боев Шестая французская армия отступила к Кале, а Бальгийская — к Дюнкерку. Обе группировки сейчас просто перемалываются тяжелой артиллерией германцев.

— Их не пытаются эвакуировать? — удивился император. Впрочем, подумав, кивнул, разрешив Брусилову продолжать дозволенные речи.

— Второй основной удар нанесли из района Камбре силами Второй армии под командованием Георга фон дер Марвица. Генерал применил интересную тактическую новинку: во время артподготовки авиация выкинула на позиции англичан бомбы со слезоточивым газом и множество дымовых снарядов и бомб. Уверенные, что начинается очередная газовая атака, британцы облачились в средства защиты, но под прикрытием дымовой завесы к передовым позициям подобрались не только штурмовые группы, но и линейная пехота, которая мгновенно заняла первую линию окопов. Слезоточивых снарядов было немного, и германцы наступали налегке, а вот британцам противогазы и иные подручные средства защиты серьезно мешали вести линейный бой. На этом участке наступление развивалось тоже успешно, особенно после ввода в прорыв Седьмой армии Макса фон Боэна и Третьей армии под началом Карла фон Эйнема. Германские силы заняли Амьен, чем поставила союзников в весьма сложное положение. Британские экспедиционные части оказались отрезанными от основных армий Третьей Республики, а после успешного развития наступления противником, занявшим Абвиль, еще и разрезанны пополам. Совсем недавно пал Руан, таким образом, Первая и Пятая британские армии прижаты к Проливу и отступают к городу Берк-Пляж. Впрочем, там нет удобной гавани для организации эвакуации, но и иного выхода у союзников нет — германцы атакуют по всему фронту, имея подавляющее преимущества при наступлении. Англичанам не помогла и контратака танковых сил — ее смели огнем тяжелой артиллерии, которую немцы намного лучше и успешнее концентрируют в совершенно невообразимых количествах, при этом свершено не экономят снаряды. Третья и Четвертая британские армии удерживают прибрежную полосу примерно от Дьепа до Гавра, с опорой на последний порт, в который прибывают жиденькие подкрепления и через него осуществляется снабжение этих армий, пока что они соприкасаются с французскими войсками, пусть и на небольшом участке фронта. Думаю, об эвакуации этих войск разговор пока что не идёт.

— Алексей Алексеевич! Как вы считаете, чем вызваны успехи германского весеннего наступления?

— Во-первых, это преимущество в живой силе! В направлениях главного удара, по нашим данным, кайзеровская армия имела четырехкратное преимущество в живой силе. Кроме того, немцы имели более чем семикратное превосходство в артиллерии, и расходовали громадное, немыслимое количество снарядов. Целые парки выстреливались за сутки! Третий фактор: каким-то образом германская армия сумела преодолеть отставание в бронированной технике. Отмечено активное применение бронеавтомобилей и даже танков, при этом они использовали их массированно, после подавление артиллерийских батарей противника. Считаю, нам необходимо изучит опыт удачного применения бронетехники, государь. Британский опыт использования танков удачным не назовешь. А вот германцы сумели использовать их весьма эффективно.

— Как вы оцениваете общую ситуацию на Французском фронте?

— Сейчас наступление германской армии прервали начавшиеся весенние ливни. Думаю, что к середине мая земля снова просохнет, и германские войска продолжат наступление. Ситуация для них более чем благоприятная. Смогут ли союзники без помощи американцев удержать ситуацию? Не уверен. Сейчас Второй Рейх имеет все возможности закончить войну своей победой. Ну, или, как минимум, свести всё дело к ничьей, но выгодной именно Берлину. Всё решится этим летом, государь.

— Перспективы?

— Союзники могут попытаться срезать Руанский язык. Сходящийся удар французов и британцев просто напрашивается в этой ситуации. Думаю, предстоит эвакуация двух окруженных армий лаймов. После чего, если немцы не добьют бельгийцев и Шестую французскую армию, то и их. У войск кайзера будет шанс подойти к Парижу. Возьмут его или нет — вопрос. Но всё может случиться!

— Какова ситуация в нашей армии?

— Согласно вашему приказу, государь, резервные полки демобилизованы. Солдатам объяснили, что только участники боев получат дополнительные наделы земли. Это дало свой результат: порядка двенадцати процентов солдат выразили готовность отправиться на фронт и принять участие в боевых действиях. Это позволило нам провести частичную демобилизацию и фронтовиков — порядка двадцати процентов личного состава, кому идти домой определяли по жребию. На границах с центральными державами у нас незначительные силы прикрытия границы. Восстанавливаем приграничные укрепления. Иных работ не ведем. Согласно нашим планам, перебрасываем части на Кавказ и в Персию. Значительные резервы выделены для Царьградской армии, которая продолжает наступать в Анатолии.

— Стратегически ничего не изменилось, я правильно понимаю?

— Так точно, государь. Действуем согласно нашим планам.

— Хорошо! Алексей Алексеевич! Я сегодня выезжаю в Петроград. Соберу послов наших так называемых союзников и объявлю, что Россия выходит из этой войны и заявляю о нашем нейтралитете. Ни одного русского штыка эти зарвавшиеся плутократы не получат! А то хотят всё получить, а еще, чтобы мы за это и платили! Ну уж нет! Совершенно обнаглели! Но теперь спесь с них сойдет: говорят, германские «чемоданы» очень способствуют приведению мыслей в порядок. Теперь наши дела: Османская империя капитулировала, но их генералы продолжают сражаться в Сирии, Персии и Анатолии. Этим надо воспользоваться. Войну с остатками Османской империи довести до конца. Нашими стратегическими задачами станут полный вассалитет Персии. Учтите, их морские порты должны стать нашими военно-морскими базами, а Каспийское море — внутренним озером Российской империи! И нам обязательно необходимо занять всю Сирию и Палестину. Основной упор на Кавказский фронт! Летнее наступление должно расставить там всё по своим местам. И вот еще что! Переговорите с Вандамом. Его беспокоят шевеления в Китае. Подумайте, как усилить это направление, чтобы японцы не перевозбудились. Они пока нам вроде как союзники, но после объявления о нейтралитете могут свою позицию поменять.

— Сегодня же переговорим, государь.

— В таком случае… с Богом, Алексей Алексеевич! Жребий брошен!

Назвать это совещанием было бы огромным преувеличением. Уинстон Черчилль, который после катастрофического провала американского флота стал совмещать пост Первого лорда Адмиралтейства и министра вооружений в кабинете Ллойд-Джорджа, л вызвали с самого утра к своему шефу и коллеге.

— Уинстон! Друг мой! В два часа пополудни мне назначена аудиенция у Его Величества. Нас преследуют катастрофические неудачи! И мне надо что-то предложить Его Величеству, королю чтобы усидеть на своем кресле. Ты знаешь, я не держусь за свой пост, но я уверен, что только мой кабинет сможет привести нашу великую империю к победе. Нам нужно придумать, как действовать в данной ситуации. Я имею ввиду не военные аспекты — этим займутся генералы, а политические решения, которые станут основой нашей стратегии. Поэтому мне нужен именно ты, Уинстон.

Черчилль развалился в кресле напротив премьера, прихватив со стола сигару, отрезал ее кончик и закурил, жадно глотая дым. Он еще достаточно молод, привлекателен, не разжирел, но уже не отказывает себе в тех радостях жизни, которые вскоре отразятся на его внешности.

(Уинстон Черчилль в годы Первой мировой войны)

— Дэвид! (вдвоем эти известные политики позволяли себе называть друг друга по имени) Ситуация более чем сложная! Янки дали заднюю. Их войск не будет. Правда, Маршалл смел протащить закон об Ленд-Лизе. Нам оставили всю технику и вооружение тех трех дивизий, что они перебросили на остров. В ближайшее время из США выйдет конвой с военными грузами, в том числе танками и бронеавтомобилями. Мы очень вовремя передали лицензии Дженерал Мотор и Форду. Первые начали делать наши Mark I, Как мне сообщили, готовы к отправке два десятка машин. А Форд стал делать бронеавтомобили на базе своих грузовых машин. И он делает их много — сотню штук уже наделал! Мы ждем их к концу мая. — Черчилль выпустил особо крупный клуб дыма, задумался, буквально на несколько минут, после чего продолжил:

— Это хоть что-то. Теперь что нам следует делать. Ни в коем случае, Джордж не соглашаться на вывод наших войск в метрополию. Обе армии, прижатые к Проливу необходимо эвакуировать, но не сюда, и не в Гавр! Оттуда две армии тоже следует убрать — нам надо укрепить позиции по Сене, не дать бошам взять Париж! Если Вилли войдет в столицу Франции — мы проиграли! Независимо от того, каков будет общий исход дела. По возможности, заняться перевозкой французов и бельгийцев. Транспортов у нас хватит!

— То есть, не брать паузу, не выводить войска с континента, а продолжать воевать? — уточнил Ллойд-Джордж.

— Только так и не иначе! Мы должны проявить стойкость и выдержать этот удар. Но все эти эвакуации, переброски займут время, которое германцы могут нам и не дать. Думаю, что во второй половине мая они опять начнут наступление. Вопрос прост: что станет их целью. Я уверен, что Париж!

— Проклятые русские! Я был бы согласен заткнуть дыры на фронте даже турецкими дивизиями, пусть они и не столь хороши, но их много! И их муштровали немцы! А они учат хорошо! А сейчас Михаил гоняет турок по Анатолии, а еще диктует султану свою волю, наплевав на наше мнение. Ну что же, сейчас он держит все карты на руках, но после войны, уверен, мы сможем отыграть назад. Если не всё, то многое! Но речь не о русских. После того, как Михаил объявил о том, что Россия выходит из войны, подло обвинив нас, союзников в предательстве интересов России и не выполнении своих обязательств, у нас нет главного козыря, который выровнял бы ситуацию на фронте. Думаю, нашей ближайшей целью станет устранение Михаила. Лучше, чтобы в России был хаос, чем нелояльный нам император.

— Но это не спасет ситуацию, Уинстон. Хотя я с тобой согласен: Михаил Александрович слишком уж зажился на этом свете. Вопрос же в том, что нам делать сейчас! В ближайшие месяц-два, максимум!

— А теперь о конкретных предложениях, Дэвид. Во-первых, нам необходимо срочно перебросить из колоний почти всё, что только возможно. Все более-менее дееспособные войска. Пусть они вооружены не столь хорошо, американские поставки позволят нам их быстро переоснастить на новые образцы. Во-вторых, тащить все силы от так называемых союзников. Японцы говорили о возможности экспедиционных сил: пусть пришлют хотя бы дивизию, лучше две, а еще лучше — четыре! Китай обещал сто тысяч солдат. Сколько они просят за этих убогих? Заплатить им вдвое и привезти двести тысяч! Итальянцы! Пусть они вояки и никудышные, но с австрийцами она сейчас всеми силами не сражаются, мы можем рассчитывать на их шесть или восемь дивизий. И их проще всего и быстрее перебросить прямо под Париж. Третье! Нам необходимо ввести Гранд Флит в Балтику и прервать поставки продовольствия через нейтральную Швецию в Германию! Блокировать шведские порты, если понадобиться, высадить десант и навести порядок в Стокгольме! Стесняться нам нечего! И четвертое, что даст нам выигрыш во времени, Дэвид! Надо тряхнуть мошной! В Германии набирают силу антиправительственные настроения. Надо дать прикормленным левым оружие и деньги! Много оружия и немного денег! Как только они поднимут восстание — оплатить и его! Щедро! Тут нельзя слишком экономить! Получится свалить кайзера? Великолепно! Пусть Рейх погрузится в хаос Гражданской войны. Это уже почти полная победа! Если же нет, то восстание отвлечет войска с фронта, внимание кайзера, с бунтом в тылу продолжать наступление они не смогут. Мы выиграем время. Думаю, сейчас нам надо думать о том, как свести сейчас итоги войны к ничейному результату. Кто-то из социалистов заявил: «Мир без аннексий и контрибуций!»… Как временный лозунг это подойдёт! А дальше покажет война. Если военная фортуна переменится, кто знает, как мы сумеем повернуть этот мир?

— Это неплохой план, Уинстон, но… ты уверен, что сможешь быстро провернуть революцию в Германии?

— У меня всё готово, Дэвид! Нужно только два момента: политическая воля и финансирование! Всё остальное только ждет нашего положительного решения. Если его примут сегодня, то через три недели в Мюнхене вспыхнет! И не по-детски!

— Не в Берлине, в Мюнхене? — удивился Ллойд-Джордж.

— Дэвид! Сначала примите решение, детали операции обсудим после твоего визита к нашему славному королю Георгу. — Последнюю фразу Черчилль произнёс без особого пиетета, даже с хорошей толикой сарказма.

— Уинстон, но есть одна важная деталь. Сам Вилли? Что мы планируем делать с ним?

— Кайзер неглуп, но и не гений. Наследник намного опаснее. Кроме того, он англофоб, насколько мне известно. Нам невыгодно устранение кайзера. Но кто знает, что может произойти во время революции? И как изменится ситуация? Мы будем держать такую возможность в нашем стратегическом резерве. В конце концов, если в интересах Империи станет неизбежная его преждевременная гибель на поле боя, то так тому и быть! Впрочем, ставить в известность Георга о таком варианте развития событий не стоит. Он несколько болезненно относится к устранению родственников. Подайте планируемое как бунт в Баварии, который оттянет силы и внимание от фронта!

— Ну что же, Уинстон! Я рад, что мы поняли друг друга. Уверен, что Его Величество примет наши аргументы. А тебя попрошу сосредоточиться на Балтийской операции нашего флота. Кстати, если во время нашей операции какой-то германский корабль скроется в Гельсинфорсе, а наш флот в ответ произведет копенгагирование по-фински, никто возражать не будет. Должно же русским воздаться за их предательство! Нейтралитет! Выход из войны! Если бы Джелико не спасовал, а отдал приказ прорываться к Стамбулу…

— Джон слишком осторожен, Дэвид, это правда. Но у него не было приказа атаковать русских. А они успели закупорить выход из Проливов минными постановками и держали на позициях серьезные силы. Прорваться можно было только с боем. А на такой бой Джелико нужен был приказ. Так что действия адмирала я одобрил. И еще… Я думаю, что операцию на Балтике следует поручить адмиралу Тируиту. Реджинальд командует отрядом крейсеров, а на Балтике всё будет решаться как раз легкими силами Гранд Флита.

— Я вижу, что ты, Уинни всё продумал наперед, тогда я за эту операцию спокоен и могу смело рекомендовать ее Георгу. Я думаю, что Его Величество согласится с нашими аргументами. Тем более, эвакуацию из бельгийского мешка наш флот уже начал. Осталось уговорить короля продолжать войну. В последнее время ему весьма настоятельно рекомендуют занять пацифистскую позицию и согласиться если не на мир, то на перемирие.

— Дэвид, втолкуй Георгу, что даже перемирие сейчас — это наше поражение. Чтобы диктовать свою волю на мирных переговорах нам надо сорвать наступление бошей на Париж! И не допустить разгрома армии Франции. Только тогда условия мира станут для нас более-менее приемлемыми. И если для нашего успеха надо положить еще несколько сотен тысяч солдат, мы готовы пойти на это. Главное, чтобы они были из колоний, а не метрополии.

— Уинни, ты, как всегда, циничен, но, как всегда, прав!

* * *

Париж. Елисейский дворец

3 мая 1918 года

Генерал от пехоты Фердинанд Фош получил приглашение в Елисейский дворец, на аудиенцию к президенту Пуанкаре, чем был несказанно удивлён. По мнению генерала, его карьера командующего войсками закончилась после провала наступления на Сомме. Сейчас он руководил Центром военных исследований: работа для ученого-теоретика, каковым он и считался, по большому-то счету. И научная деятельность его всегда привлекала больше, чем практическое руководство военными соединениями. Он вспомнил, с каким энтузиазмом изучал тактику Наполеона и применение его разработок в современной войне! Это был его научный дебют, довольно удачный, который сразу же вывел его в число самых видных теоретиков военного искусства. На поле боя Фош действовал достаточно умело и никогда не падал духом. Во время битвы на Марне он командовал Девятой армией. Генералу Жофру, командовавшему французскими войсками, пришла телеграмма от Фоша: «Мой центр сдаёт, правый фланг отступает, положение превосходное. Я атакую». И атака Фоша выровняла ситуацию на фронте. Битву на Сомме нельзя было назвать поражением, скорее, стороны разошлись вничью. Но огромные потери союзников по Антанте (порядка шестисот тысяч только убитыми) поставили на карьере Фоша каменный крест. И ничего хорошего от вызова к президенту генерал не ожидал.

Секретарь пригласил генерала пройти в кабинет. Фош встал, одёрнул китель и твердым шагом проследовал в рабочее помещение Раймона Николя Ландри Пуанкаре. Президент Франции, напоминавший персонажа дешевой бульварной оперетки, этакого тупого и самовлюбленного богатея, покровителя искусств, был не один. В его кабинете с комфортом расположился второй человек в Республике, «Тигр» Жорж Бенджамен Клемансо. Прозвище «Тигр» он получил за непримиримость к политическим противникам и свой жесткий, даже жестокий характер. Впрочем, во время войны именно такой руководитель и нужен был слишком уж размякшей от хорошей мирной жизни республике.

— Генерал! Как вы оцениваете ситуацию на фронте? — спросил президент, после того, как Фош доложил о своем прибытии. Пуанкаре спешил и сразу же перешёл к сути дела.

— Ситуация критическая. Наступление рейхсхеера остановили весенние ливни. Но это ненадолго. Имея столь значительное преимущество в военной силе, Вильгельм продолжит наступать, как только позволит погода. А сейчас от основных сил отрезаны шесть армий: я не питаю иллюзий, что две британские армии у Гавра чем-то смогут нам помочь. Фактически, из боя выбыла почти половина всех наличных сил. Я уверен, что этим летом неизбежностью станет битва за Париж.

— Ну что же, генерал… Я вижу, что вы откровенны. И не приукрашиваете ситуацию, хотя могли бы. Это говорит о вас хорошо. Но все твердят, что вы теоретик военного дела, причем весьма известный. Тогда ответьте: что необходимо предпринять, чтобы исправить ситуацию? — спросил, состроив весьма доброжелательную физиономию, Клемансо. Его внешность крепкого, но недалекого землевладельца из Вандеи могла обмануть кого угодно, но только не Фоша. Генерал уже не раз сталкивался с этим жестким политиком и знал, что за его доброжелательностью скрывается агрессия, которая вырвется наружу, сделай его собеседник хотя бы один промах.

— Я считаю, что нам необходимо перебросить части союзников, которые застряли в Гаврском кармане, на фронт по Сене. Туда же выводить эвакуированные из окружения четыре армии, перебрасывая его флотом. Две британских, бельгийскую и нашу Шестую. Пусть наши британские коллеги поработают — думаю, смогут организовать эвакуацию и переброску этого контингента на фронт. А для германцев создать иллюзию, что мы попутаемся срезать Руанский выступ и готовимся к контрудару.

— Но ходят слухи, что Георг требует вернуть свои войска в метрополию. Британия вот-вот может выйти из войны, тем более что в Ирландии у них неспокойно! — заметил Клемансо.

— Это работа политиков: договориться с британцами. Но не думаю, что они выйдут из войны. Это, фактически, признать свое поражение. Следовательно, придется чем-то жертвовать, что-то отдавать, а это Лондон не любит и не умеет. Но я продолжу о военных аспектах. Если мы выведем эти армии, то уже сможем достаточно уплотнить линию фронта, чтобы выдержать летнее наступление Центральных держав. Но этого может оказаться недостаточно, потому что времени для этого маневра критически мало. Поэтому единственный выход — это тотальная мобилизация! Всё мужское население Франции надо поставить под ружье. Оставить только тех, кто на заводах делает оружие и боеприпасы. На остальных производствах заменить мужские руки детскими и женскими! Париж готовить к обороне. Начать строительство предместных укреплений. Думаю, следует создать три линии обороны с опорой на небольшие бетонные форты, насыщенные пулеметами и артиллерией. И это делать срочно! И последнее, по очереди, не по значимости: нам надо перебрасывать все войска из колоний. Оставлять там только минимум, необходимый для поддержания порядка. Все войска немедленно отправлять на фронт с бошами.

— А если мы потеряем колонии? — спросил Пуанкаре.

— Если мы победим или сведем войну к почетному миру — вничью, то колонии мы вернем. Если же проиграем — нас оставят без колоний победители.

Пуанкаре и Клемансо переглянулись. Последний чуть заметно кивнул головой.

— Генерал! Вы делаете ставку на тотальную мобилизацию. Ну что же… мы сделаем ставку на вас. Вам и воплощать ваши идеи в жизнь! Я назначаю вас главнокомандующим французскими войсками! Действуйте!

— Сделаю всё, что в моих силах, и даже более того! — заверил президента несколько опешивший от такого поворота судьбы Фердинанд.

— И вот еще что, генерал… мы тут подумали и решили, что маршальский жезл более подходит главкому наших сил. У нас нет практики назначения временных генералов. Это аванс, маршал Фош![1] Оправдайте его!

[1] В РИ Фош получил маршальский жезл за срыв германского летнего наступления в августе 1918 года

Как объяснил императору Владимир Дмитриевич Набоков — если он выступает перед публикой и журналистами, делает заявление, объявление, разъяснение своей позиции по какому-то важному вопросу, то это именуется словом «брифинг». Вроде бы, в переводе с английского это означало «инструктаж». Но Пётр засомневался, что его речь следует так называть. Посему распорядился мероприятие в тронном зале Зимнего дворца объявить, как заявление государя-императора. Набоков оказался одним из немногих лидеров кадетов, которому удалось избежать ареста и ссылки: следствие установило, что он находился на военной службе, а к планам государственного переворота, тем более покушении на императора, никакого отношения не имеет. Император имел с ним непродолжительную беседу, в ходе которой Владимир Дмитриевич произвёл на него весьма благоприятное впечатление. Так Набокову досталась должность императорского секретаря, столь долгое время пустовавшая. Какую-то часть обязанностей такого рода помощника брала на себя госпожа Рейснер. Но это неправильное положение дел долго продолжаться не могло. А секретариат императора, как не посмотри — весьма важный государственный орган власти. И не надо хихикать, уточняя, какой! Я же сказал: важный!

В последнее время Пётр понял, что самая большая ошибка его правления заключалась в том, что он брался за все дела сам, слишком небольшим был пул его помощников, людей, которые могли самостоятельно что-то делать, проявлять инициативу на благо государя и государства. Взять того же Набокова, он ведь постоянно отстаивал точку зрения на демократическую организацию общества, с передачей большинства властных полномочий Думе. Правда, в его понимании, всё-таки выборность должна быть ограничена избирательным цензом, что, фактически, лишало права выбора значительную часть крестьянства и рабочих, которые этот ценз пройти не могли. Но Пётр очень хорошо помнил слова московского митрополита про миллионы крестьян, которым по началу выдали винтовку, а затем научили обращаться с оружием, убивать и выживать в военной бойне. И только одно это показывало, насколько идеи бывшего кадета фантастичны по своей сути. Дай избирательное право только человеку состоятельному и получишь в скором времени штык в живот этого самого богатея. Ибо власть вызывает самое большое чувство зависти. Так зачем будоражить общество?

Но этот так, одна частность. Главное, что сделал Пётр весной 1918 года — это создал так называемый «Экспертный совет», в который вошли мировые светила в различных областях: от химии и экономики до богословия и права. Химиков представлял Владимир Николаевич Ипатьев, чьи заслуги, особенно в трудах так называемого «порохового комитета» трудно было переоценить. Экономистов — Пётр Бернгардович Струве, проделавший путь от революционера до консерватора. За крестьянскую реформу отвечал Александр Васильевич Чаянов. Решение оказалось весьма непростым, ибо адъюнкт-профессор пока еще не значился весомой фигурой, но эту кандидатуру подсказал Петру его старинный друг Брюс. Военными делами занялся герой войны, барон Пётр Николаевич Врангель, от правоведов некий Владимир Ильич Ульянов, который согласился разработать правовые аспекты симбиоза просвещенной монархии и демократического общества. А попробовал он бы не согласиться? Пётр предложил ему альтернативу: петля или работа на благо того общества, которое сейчас существует. С одним уточнением: общество требовалось реформировать, избавляя от ненужный, мешающих устоев старины глубокой. В частности, жесткое сословное деление с минимумом социальных лифтов. Это следовало исправлять. Всего в совете «эксов» (как назвали их в народе) было пятнадцать человек, каждый из которых обязан набрать свою собственную экспертную группу в пять-семь человек, дабы в споре рождалась истина. Большие комиссии стали бы говорильней, а вот такое ограниченное число позволяло и дело делать, и не сосредотачиваться на единственном решении, иметь выбор из ряда альтернатив.

Простите, что отвлёкся… эксы, они в Москве, а мы с вами в Петрограде. И сейчас предстоит выход императора к публике, которая собралась в Большом тронном зале Зимнего дворца, который еще называют Георгиевским.

(современный вид Георгиевского зала Зимнего дворца)

— Ваше императорское величество! Я прошу вас отправить меня в отставку, ибо я не справился со своими обязанностями! — генерал-майор Вандам четким строевым шагом подошел к столу, за которым сидел император и склонив голову положил лист бумаги. Судя по тому, что текст был написан аккуратным почерком, по которому стало ясно, что это не внезапный душевный порыв, а обдуманное, я бы даже сказал, выстраданное решение.

— Ваше высокопревосходительство![1] — в устах императора это прозвучало несколько издевательски. — Знаете, в чём наша с вами главная проблема? В том, что заменить вас некем! Ибо кто-то иной будет делать эту работу намного хуже. И вот тогда мне точно не поздоровится! Так что хватит истерить! Докладывайте, что вам удалось выяснить.

Пётр откинулся на спинку удобного кресла и приготовился слушать. А пока Вандам собирался с мыслями и вытаскивал из папки какие-то документы, вспоминал. Спуск по Зеленой лестнице, караул у Собственного входа в Зимний дворец, этот странный морской офицер, дуло револьвера, смотрящего прямо ему в лицо. Пётр не успел даже испугаться, он как-то застыл, окоченел, не мог пошевелиться даже. Видел, ощутил, как с перекошенным от ненависти лицом, человек нажимает на спусковой крючок… И ничего! И в этот момент всё понеслось! Император потом понял, что ему дико повезло: видимо, от волнения, убивец забыл, что его револьвер без самовзвода, потому потратил несколько драгоценных секунд на то, чтобы привести оружие в боевое состояние.

И тут кто-то из солдатиков уже заслонил государя своим телом, приняв на себя первый нервный выстрел, телохранитель, державшийся на пару шагов за царем, успел подскочить и уронить его на землю, упав на него сверху. Совершенно неожиданно поступил один из караульных: вместо того, чтобы выстрелить в нападающего он метнул в него свою винтовку, используя ее как копье[2]. И что еще неожиданнее: попал! Нападавший успел сделать три выстрела, но ни одна пуля не достигла своей цели. Но на сей раз, Пётр разминулся с костлявой вот-вот на пару миллиметров.

— Государь! Личность стрелявшего в вас человека установлена. Это лейтенант флота Владимир Полуэктович Погожин[3].

— Каково его состояние? Что он сможет показать?

— Увы, государь, его состояние оценивается как крайне тяжелое. Прооперирован, но дотянет ли он даже до утра… сказать сложно. Мы поднимаем все его связи, из его биографии: участник Цусимского сражения на броненосце береговой обороны «Адмирал Сенявин». Находился в японском плену. Пока что это единственная версия: мог оказаться завербован японской разведкой. Но это только предположение. Азартен. Игрок. Но, примерно полгода назад от игры отказался наотрез. После ранения весной семнадцатого года находился в отпуске по излечению. Зачислен в резерв Балтийского флота. Произвели обыск на его квартире. Ничего подозрительного не нашли. Стали пересматривать и его финансовое состояние. Брошены лучшие силы, государь.

— Докладывать мне о результатах расследования ежедневно! Слышите меня! Ежедневно! Кто-то подобрался ко мне слишком близко! Я не смерти боюсь, хотя райские кущи довольно унылое место, я боюсь того, что империя не удержится! Всё сейчас висит на волоске! И ты знаешь это не хуже меня! Работай, Алексей Ефимович! Крепко работай! Найди эту сволоту, что вложила в руки морского офицера солдатский револьвер[4]… Что с Найденовым?

— Скончался. — На сей раз Вандам был предельно краток. Император перекрестился. Василий Евграфович Найденов — это как раз тот солдат, что закрыл императора своим телом и принял на себя все три пули убийцы.

— Георгиевский крест посмертно! Похоронить с почестями, по-людски! Пенсию родным из моих личных денег. И вот что… Второго дня будет спуск на воду эсминца. Сам его освящу, название будет «Солдат Василий Найдёнов». Караульного, как там его, Лущин?

— Лукин, государь, Тимофей Васильевич Лукин.

— Да, за хороший бросок копьем предоставить к Георгию. Думаю, Георгиевская дума с моим представлением согласиться. И дать отпуск, да двести рублей золотом от меня лично.

— Всё исполню, государь!

— Знаю, что исполнишь. И помни: каждый день отчет! Я еще на неделю в Питере задержусь. Ступай, работай, Алексей Ефимович!

Вечером седьмого мая генерал-майор Вандам запросил у императора срочную аудиенцию. В четверть восьмого он уже находился в рабочем кабинете царя, Михаил Александрович выглядел уставшим, на столе высилась гора не разобранных бумаг, на который государь смотрел почти что с ненавистью.

— Хороший человек Набоков. Вот только либо он плохо справляется со своими обязанностями секретаря, либо государственных дел, требующих моего участия, стало на порядок больше. Так что у тебя, Алексей Ефимович?

— Государь, хороший человек — это не обязательно хороший работник. Но ведь Владимир Дмитриевич у вас не так давно, возможно, все ваши требования ему еще неизвестны. Обучить-то некому, кроме вас самих. Простите, что отвлекся. Так вот, следствием было установлено, что лейтенант Погожин вёл весьма замкнутый образ жизни: не был женат, не имел детей. Редко посещал девиц веселого нрава. Его единственной страстью была игра. Получив жалование, он спускал его в тот же день. Азартен, но при этом не терял никогда головы. Небольшое имение, дававшее скромный доход, на что он и жил, ни разу на кон не поставил! Но внезапно примерно год назад, после ранения, господин лейтенант полностью исцелилсяот сей пагубной привычки. Интересно, что господин лейтенант стал посещать салон некоего тибетского целителя Бадаева. Этот Маманжын Бадаев, бурят, что провел двенадцать лет в монастырях Тибета и известен в Петрограде как эзотерик, специалист по тибетской медицине и медиум. Переехал в Петроград в 1908 году. Широко известен в узких кругах, в том числе и высшего света. Избавляет от увлечения к играм, пьянству и наркотикам. Есть довольно удачные случаи, но не всегда. Известно, что последний раз лейтенант Погожин посещал салон Бадаева за три месяца до покушения. Нас насторожило то, что две недели назад наш целитель объявил о том, что собирается в экспедицию на Тибет за редкими лекарственными растениями. За два дня до покушения его салон оказался закрыт, прием посетителей отменен. «До возвращения из экспедиции».

— Нашли? — поинтересовался император.

— Государь, четвертого мая при пересечении границы со Швецией был задержан подданный Китая, некий купец Чен Сян Бяо. Сначала досмотрщик Пантелей Лучин обратил внимание, что багаж коммерсанта не соответствует его статусу, было слишком мало вещей как для человека, путешествовавшего через половину мира. Он сообщил о своем подозрении ревизору Михаилу Ефимовичу Шестакову, служащему таможни, который придирчиво стал осматривать документы, по мнению оного паспорт купца имел признаки подделки. При помощи служащих Пограничной стражи означенный купец был задержан, документ действительно оказался фальшивым. Полученная ориентировка на поиск Бадаева была получена позавчера. Вчера вечером вызванный агент Тайной канцелярии произвёл первый допрос задержанного, коим и оказался разыскиваемый нами Бадаев. Государь, у нас есть все основания полагать, что под именем Бадаева скрывался агент японской разведки, майор Исироко Мономото. Одиннадцатого числа в Петроград прибудет бывший наш военный агент в Японии, генерал-лейтенант Николай Иванович Янжул. Хотим устроить очную ставку с господин лже-Бадаевым.

— Следовательно, вырисовывается японский след?

— Уверен, что допросы Бадаева только подтвердят эту версию. Думаю, завербовали Пригожина еще в Японии, во время пребывания в плену. Возможности были, как и склонность мичмана к азартным играм, очень может быть, на этом его и взяли. Тут еще выяснилось, что имение его давным-давно заложено-перезаложено и никакого доходу не приносило. А вот деньги из имения на его счет поступали с завидной регулярностью!

— Скажи-ка, к каким-то военным секретам этот лейтенант доступ имел?

— Проверяем. Но очень может быть, что снабжал самураев ценной информацией. Наивно полагать, что, став официально нашим союзником они прекратили разведывательную деятельность в империи.

— Увы, Алексей Ефимович… С такими союзниками и врагов не надо!

— Интересно, но мои сотрудники считают, что японцы хотели перевести в этом деле стрелки на англичан. Это подтверждает и использование английского револьвера, который известен своей надежностью и точностью, в квартире Пригожина найдены письма от английского друга, лейтенанта военно-морского флота Чарльза Хопкинса, которые вроде бы ни о чем, хотя вполне возможно, там использовался шифр. Но вот наш эксперт утверждает, что на письмах нет никаких следов от пальцев лейтенанта Пригожина, не в перчатках же он их вскрывал? Это тем более логично, что отношения с британским львом у нас, мягко говоря, подпорчены…

— В свое время, когда японский полицейский напал на моего старшего брата, батюшка хотел смести Японию к такой-то матери! Объявить им войну и флотом стереть их порты до нулевого состояния. Но остался миротворцем, не решился. И зря! Самураев тогда надо было поставить в стойло! Еще тогда! И сейчас не имели бы столько проблем!

— Ну что же, Алексей Ефимович! Работайте! Когда думаете получить точные результаты расследования? Учтите, нам надо еще очень хорошо подумать, как господам из Токио ответить! А пока что… Думается мне перебросить наших «Муромцев» на Дальний Восток. И дайте Сикорскому заказ на еще один полк таких машин. Чувствую, что пригодятся.

Пётр прибыл в Царьград для участия в череде торжественных мероприятий. Но начнем с того, что 1 июня 1918 года Российская империя вновь обрела патриарха. Им стал митрополит Тихон (Беллавин), фигура во многом компромиссная. Император не скрывал, что его главная кандидатура на пост Патриарха — митрополит Макарий (Невский). И это был серьезный знак староверам, с которыми Макарий вёл непримиримую борьбу. И тогда лидеры различных общин староверов собрались на свой так называемый Малый собор. Их делегация была принята императором, который не без удовлетворения принял фактическую капитуляцию большей части староверских общин. Они покорились имперским законам, обязались не вести противоправительственной деятельности, а возмутителей порядка передавать властям. Между Православной церковью и староверческими общинами устанавливался нейтралитет. Никаких гонений за веру к староверам не допускалось и никаких ограничений их гражданских и имущественных прав. В знак доброй воли староверы-купцы сделали единовременное пожертвование в казну империи, довольно щедрое, учитывая, что они покрыли десятую часть государственных расходов этого года! И тогда на место патриарха лучшим кандидатом оказался весьма авторитетный в самых различных кругах архиепископ Виленский и Литовский Беллавин.

История, о чем не подозревал Пётр, все же дама довольно своенравная и Тихон всё-таки стал первым Патриархом России после восстановления этого института царем. Пётр не слишком-то хотел возврата патриаршества. Для него управляемая и низведенная до положения чиновного люда организация казалась чем-то более безопасным. Но… будучи человеком власти он понимал, что некоторые полномочия необходимо делегировать. Увы, его решение, ТОГДА более чем оправданное, СЕЙЧАС показало его глубокую ошибочность. Церковь оставалась формально опорой трона, но слишком уж хлипкой и ненадежной. И дело не только в том, что управление было плохим. А в самой природе человека: сытая леность губила инициативу, а косность и та же душевная ленность делали церковных служителей одной из самых отсталых частей общества.

И вот, вчера в присутствии императора, будущей императрицы, наследника престола и почти всего руководства Российской империи, патриарх Тихон провел церемонию установления на Святой Софии православного креста. Четыре минарета, возведенные при власти султанов были аккуратно демонтированы: никаких взрывов, торжеств, пушечной пальбы. Это делалось спокойно, в рабочем порядке, при свете дня. Муэдзинам в этой части Царьграда делать нечего. При этом мусульманская часть Царьграда сохранялась в виде целого обособленного района, в которой остались и мечети, никто не тронул ни одного минарета, и те же муэдзины криками призывали правоверных на молитвы. На церемонии присутствовали и дипломатические представители различных государств, в первую очередь, Болгарии, Сербии, Греции, Германии и Австро-Венгрии. А вот бывшие союзники по Антанте сей важный исторический момент проигнорировали. Сделали вид, что не заметили. МИД же получил ноту от Франции и Британии, в которой заявлялось, что правительства стран Антанты никогда не признают Царьград и Проливы территорией Российской империи. А также требовали деоккупации этого района и возвращения его во владение Османской империи. В ответной ноте сообщалось, что де-факто Османская империя своё существование прекратила, распавшись на несколько независимых государств. Проливы обещаны были союзниками России, и ею взяты в исполнение союзных обязательств, чем ни одна из стран-заявителей протеста похвастать не могут. Заодно Российская империя заявила. Что никогда не признает Ирландию и Индию колониями или землями Великобритании, а Индокитай — Франции и потребовали их деоккупировать. В общем, дипломаты обменивались колкостями, а Россия всё крепче вставала на Балканах, осваивая зону Босфора и Дарданелл.

Отдельной группой на церемонии стояли православные патриархи. На это событие собрались экзархи всех православных церквей. Среди них выделялся местоблюститель Вселенского (Константинопольского) патриарха, митрополит Дорофей (Маммелис). Грека просто распирало от злости. По его мнению, Царьград должен был стать греческим городом, а русские, изгнав турок — убраться обратно в свои северные снега. Патриарх Герман V, он же Георгиос Кавакопулос, был низвергнут со своего престола населением самого Царьграда. Местные православные не простили патриарху его протурецкую позицию, которая стала особо ярко выражена во время Мировой войны. Престарелого первосвященника просто вытащили из его резиденции, хорошо, что остался жив, хотя в смоле и перьях его изгваздали от души. Греческие патриархи хотели, чтобы церемонию они проводили все вместе. Но тут уж Пётр стал на дыбы, поинтересовавшись, сколько дивизий отправил Антиохийский патриарх для освобождения Царьграда. На этом дискуссии прервались.

После установки православного креста над Святой Софией (мусульманские знаки были сняты в первый же день взятия Царьграда) прибывшие патриархи отслужили торжественный молебен, потом состоялся императорский прием, а вечером — народные гуляния, сопровождающиеся красивым фейерверком. Ну а на следующий день в храме должно состояться крещение будущей императрицы, пока еще Ларисы, пока ещё Рейснер.

Надо сказать, что патриарх Тихон прибыл в Царьград весьма кстати. Он сумел как-то уговорить Лару на то, что имя надо сменить на более царственное. Негоже, мол, столь греческое имя, за которым и святой никакой нет, недоразумение, в общем, не царское это дело таким именем называться. И вот после некоторого препирательства выбрали они для будущей императрицы имя Анна. А поскольку крестным отцом будет Сандро (он же Александр Михайлович, царь Болгарии), то полностью Ларису Михайловну Рейснер переименуют в Анну Александровну Романову (последнее переименование, естественно, после венчания). Кстати, обряд венчания затягивать тоже не будут: ровно через седмицу после установление Креста над Софией в ней же и проведем венчание. Как раз к этому времени в Царьграде все члены ФАМИЛИИ соберутся. По этому поводу некоторых из опалы вернут. Но, ежели начнут вести себя неправильно — опалой уже не отделаются. Судить САМ будет. И суд Государя такой — строгий, но справедливый.

Лариса, простите, уже Анна, от церемонии утомилась и попросилась отдохнуть, тем более что перед крещением она выдержала трехдневный строгий пост (по настоянию патриарха Тихона). Вот уж старый педант! Впрочем, беседы его с будущей царицей явно шли неугомонной девице на пользу. На глазах многочисленных зрителей она перестала быть заносчивой егозой, а всё больше походила на степенную даму из высшего общества, этакую матрону — хранительницу семейного очага.

Ну а Пётр вызвал к себе Платона Алексеевича Лучицкого, генерала от инфантерии, который весьма неплохо действовал на фронте против германцев. В самом конце 1917 года генерал перенёс тяжелую болезнь, потом долго восстанавливался в Крыму, поскольку пошла волна демобилизации был назначен командующим императорским полевым штабом. Сначала собирались поручить ему Персидский фронт, но потом всё-таки Багратион, как человек, который хорошо знает, как работать и воевать с мусульманами, показался там предпочтительнее.

— Платон Алексеевич! Как складывается обстановка на Западном фронте? — задал вопрос император.

— Ваше величество! После гениального июньского прорыва принца Руперта, когда он нанёс удар из района Руана вдоль Сены и подошёл к Парижу, ситуация стабилизировалась. Это оказался последний стратегический успех Центральных держав. Им не хватило всего нескольких недель или миллиона солдат, чтобы прорваться и взять столицу Франции. Впрочем, бои за Париж не были бы простым делом: город активно подготовили к обороне. Скорее всего, германский генштаб просто не решился на штурм такой сложной оборонительной позиции, коей стал столь большой город. Сражение под Верденом было финальным сражением этой войны, государь! Хотя германцы и смогли захватить укрепления Вердена, путь вглубь Франции перекрыт свежими войсками и новыми линиями обороны. Этот тактический успех так и не превратился в стратегическое поражение Антанты. Сейчас распутица и начало холодов ведут к остановке боевых действий. Кроме того, в рядах союзников нет единства: Франция стремится к заключению мира, слишком велики потери человеческого ресурса. Многие города и деревни лишились своих мужчин. Растет число военных инвалидов, что тяжелым беременем ложится на экономику государства. Британцы же хотят продолжать боевые действия: несмотря на тяжелые потери, на фронте их возместили войсками из колоний. Эти части германская армия перемалывает, походя, но всё-таки тратит время и ресурсы!

— И что? Никаких поисков мира? Зондирования почвы для переговоров?

— Согласно докладной записке Главного управления военной разведки, наши бывшие союзники сделали ставку на тайную войну. И если Баварское восстание было жёстко и быстро подавлено: кайзер ни на минуту не колеблясь, отдал войскам приказ расстреливать бунтовщиков, то Венское восстание подавили только благодаря германским дивизиям Макензена. Правда, буквально три дня тому назад беспорядки охватили Прагу и Будапешт! По всей видимости, тут тоже торчат уши британских спецслужб — их стиль работы!

Император нажал кнопку, вызвав секретаря.

— Владимир Дмитриевич! Вызови ко мне Вандама.

— Алексей Ефимович ждёт в приёмной.

— Пригласи!

— Платон Алексеевич! Благодарю за развернутый доклад. У вас есть данные по потерям союзников и центральных держав? Видите, я еще, по привычке, называю наших бывших партнеров по Антанте союзниками! Это скоро пройдёт. Важно другое: как на этот разворот России в Азию смотрит армия? Впрочем, это тема для отдельной беседы. Надеюсь, ваш доклад на эту тему будет столь же обстоятельным и честным.

Лучицкий откланялся, сообразив, что его вежливо просят уйти. А генерал-майор Вандам приготовился докладывать государю.

— Алексей Ефимович! Что тебе известно по ситуации в Будапеште и Праге? Очень мне не нравится регулярность, с которой в тылах Центральных держав вспыхивает…

— Государь, тут двух мнений быть не может: без активного влияния извне никаких восстаний ни в Германии, ни в Австро-Венгрии не произошло бы. Есть непроверенные сведения от нашего агента в Лондоне, по которым фонд секретных операций практически исчерпан. Ллойд-Джордж обратился к ведущим банкирам Сити с просьбой предоставления льготного золотого кредита. Удалось установить адресатов полученной финансовой помощи. Не всех, но социал-демократы из Баварии получили неожиданно щедрые пожертвования из нейтральной Швеции. И тут же их позиция сменилась: от рьяно-патриотической до резко пацифистской. И вот сторонники мира берутся за винтовки! Весьма симптоматично! А ведь что-то подобное, несомненно, ждало и Россию. Методы-то обкатанные, явно работают по шаблону. Так вот: по Праге мы передали данные в штаб генерала Макензена, насколько мне известно, люди генерал-майора Николаи смогли пресечь золотой ручеек. А без подогрева восстание быстро потухнет. Намного сложнее ситуация в Венгрии. Там необходимо умиротворение политическими средствами, если пытаться подавить силой, воинственные мадьяры начнут массово покидать австрийскую армию. Очень силен венгерский национализм и сепаратизм. Как удержать ситуацию, мне сейчас даже трудно представить.

— Понятно. Делиться разведывательной информацией с Николаи разрешаю. Вмешиваться в эти дела… Упаси Боже!

— Будет сделано!

— И вот еще… После венчания я собираюсь вновь призвать Антанту и Центральные державы к мирным переговорам. И Россия готова взять на себя роль посредника в них. Пусть местом мирной конференции станет Петроград.

— А на каких условиях планируется перемирие?

— Никаких предварительных условий! Войска остаются на позициях, начинаются мирные переговоры. И что у нас по Восточному направлению? Есть результаты?

— Именно с этим я шёл к вам, государь! Мы сумели восстановить всю картину крайнего покушения.

Вандам положил перед императором на стол папку и открыл ее на нужном документе.

— Тут список всех причастных, отдавших этот приказ и исполнителей. Отдельно: подданные нашей империи, оказавшие существенную помощь врагу.

— Оставьте эти документы мне, Алексей Ефимович. Пересмотрю их на досуге.

«Хотя как раз сегодня досуг будет посвящен Анне, да уж, покой нам только снится!» — подумал про себя Пётр.

Рано утром восьмого числа в посольство Российской империи прибыл курьер, который доставил дипломатическую депешу адресованную лично Государю. Делегация Японии на Стокгольмской мирной конференции настаивала на аудиенции у Михаила самым срочным образом. Пётр, который в эти дни сам вставал более чем рано, прекрасно знал, чем вызвана активность японских дипломатов. Они просили принять их в девять часов по местному времени. Но, после недолгого раздумья, государь изволил перенести аудиенцию на полдень. Император позавтракал, впрочем, без аппетита, а потом попивал утренний кофеек в компании приближенных лиц, в том числе секретаря, адъютанта и начальника императорской ставки. После работал с бумагами, среди которых главное время отобрал проект земельной реформы, проработанный группой Чаянова и согласованный с остальными «эксами».

Сказать, что Пётр был этим проектом доволен — так чтобы да, так нет! Но он несколько раз перечитал аргументацию экспертов и не мог не признать ее обоснованной. Вот только его, самого большого помещика России (и в своем времени, и в нынешнем — главными богатствами Романовых были как раз земли), воротило от необходимости столь резко реформировать саму сущность владения ею в империи. Собственно говоря, это резко меняло и саму сущность власти, которая очень быстро утекала из центра и перераспределялась по периферии. С одной стороны — это выглядело хорошо, правильно, разгружая центральную власть от мелочной опеки провинциальных хозяйств. С другой стороны, нельзя исключать, что, набрав слишком много самостоятельности, периферия захочет крутить всё по-своему, и тогда возможен распад централизованной державы. А этого Пётр старался всеми силами избежать. Пётр вызвал секретаря и попросил Набокова запланировать обсуждение проекта земельной (или крестьянской) реформы на первое марта — государь не собирался откладывать это дело в долгий ящик. Ровно в полдень император вспомнил, что неплохо было бы выпить чаю, хотя ему и доложили, что прибыли японские представители. Ровно тридцать две минуты монарх изволил гонять чаи, даже не думая про своих незваных гостей.

А дальше ровно один час царь посвятил своей учебе. Да! Пётр постоянно учился. Попав в это время, он прекрасно осознал, насколько его знания недостаточны, наука ушла вперед, причем не только фундаментальная. Он не собирался защищать диссертацию ни по одному из направлений научной мысли, но вот быть в курсе, понимать, куда и кто идёт — это прямая обязанность государя. Надо сказать, что в русской истории было не так много императоров, которые умели и любили учиться. Пётр, да еще Сталин, а больше и не припомню. «Эксы» специально для царя подобрали литературы, сделали вытяжки-конспекты, по которым значительно проще стало разбираться в самых различных вопросах, в той же экономике, например! Последние полчаса перед приемом монарх изволили читать прессу. Тоже специфическая обязанность царя: знать, о чём вещают всякие борзописцы.

В тридцать три минуты третьего секретарь распахнул двери кабинета посла, временного занятого императором. И тут же аккуратно, гуськом зашли японские представители. Во главе небольшой делегации как-то плыл, а не шёл премьер-министр Хара Такаси. За ним следовал Цуёси Инукаи — один из видных либеральных политиков страны, который, тем не менее, имел тесные связи с кланами японский милитаристов. Еще один либерал — Одзаки Юкио семенил следом. За ним вошёл господин Тоан, точнее, князь Сайондзи Киммоти, самая влиятельная фигура в этом пестром политическом калейдоскопе. Почему-то в этом коллективе подданных Ямато[1] не наличестовало ни посла Японии в Швеции, ни полномочного представителя оной же в российской империи.

После обмена обязательными приветствиями непрошенные гости расселись напротив императора, к которому подошёл переводчик из русской делегации, Яков Васильевич Смородинов, полиглот, знавший семь языков, среди которых три восточных: персидский, китайский и японский.

— Господа, церемонии разводить не будем. Время у меня ограничено. Перейдем к делу.

Пётр говорил рублеными короткими фразами, которые тут же озвучивались на японском. Смородинов взмок, понимая, что присутствует при весьма серьезном событии, но переводил слово в слово, чуть напрягаясь, подбирая адекватные выражения, но в целом со своей непростой задачей справлялся.

— Ваше Величество! Нас привела к вам необходимость вручить меморандум нашего правительства, —с мрачной торжественностью произнёс Хара Такаси. — По велению моего императора (далее шло перечисление титулов и возвышенных эпитетов императора Ёсихито) я обязан предъявить этот документ Вашему Величеству.

Благо, япошки потрудились перевести меморандум на русский, так что Пётр погрузился в чтение документа, отпечатанного на дорогой гербовой бумаге.

— Так-с… посмотрим, что тут у нас… Ага… исполнение союзнического долга, охрана границ Дальнего Востока, что тут еще? Снабжение русской армии оружием? Было такое дело, только вы отгрузили процентов двадцать от запрошенного. Материальная компенсация… интэрэсно… Моральная компенсация… еще интэрэснее! Так… Чего вам? Сахалин? Весь? А не хухры-мухры вам, господа хорошие? Угрожаете войной, пишите, что у России флота нет на Дальнем Востоке! Хх-ха! Придётся доказывать, что вы ошибаетесь, господа самураи! Чего? Вы к сословию самураев никакого отношения не имеете? А зря! Был бы повод совершить сепукку! Вашу цидулку я прочитал. А теперь выслушайте мой категорический ответ!

Пётр встал со стула, сидеть никак не мог, слишком уж эти наглые макаки, нарядившиеся в европейские платья, его разозлили не на шутку, он еле сдерживал себя. Но смог всё-таки гнев направить в дипломатическое русло, надавав себе мысленно пощечин. Так тебе, Петя, слишком уж ты церемонишься с этими мерзавцами! Мало того, что покушение на тебя устроили, так еще и Сахалин им подавай! Он нажал кнопку звонка, и через несколько секунд в кабинете нарисовался Набоков.

— Государь? — секретарь склонился в церемонном поклоне.

— Владимир Дмитриевич! Фиолетовую папку подайте, прошу вас!

Через минуту в руках императора оказалась вожделенная папка с документами.

— Итак, начнем с самого начала. Второго мая 1918 года на меня было совершено покушение. Следствие тянулось более полугода, совершенно точно доказано, что оно организовано майором Генерального штаба Японии Ясироко Мономото. После окончания мирной конференции материал следствия будут оглашены в печати, сам господин майор арестован и предстанет перед судом военного трибунала как шпион и террорист. Можете на сомневаться, его повесят, и никаких сепукку! Этого еще не хватало. Жил как крыса, умрет как крыса! Иного варианта его судьбы не предвидится. Но это так, вступление к нашему разговору. Вы думаете, я не знаю, почему вы должны были вручить меморандум мне рано утром? Потому что к Сахалину вы направили свою эскадру, милейшие! В нарушение наших договоренностей, собрались перекинуть на остров две своих дивизии. Браво! Вы учли, что у России на Дальнем Востоке нет флота. Океанского нет! Даже морского нет! А вот воздушный есть! Я получил полчаса назад срочное сообщение: ваша эскадра разбита, транспорты с войсками потоплены и сожжены. Насколько мне известно, число спасшихся незначительно. А теперь скажу вам так: мы можем начать войну! Но сначала я хотел бы вам что-то продемонстрировать. И для этого мы с вами должны совершить небольшую экскурсию.

Когда-то тут был большой пустырь. Сейчас на нем расположилась стоянка летающих этажерок: некое подобие летного поля. Правда среди нескольких разномастных авиеток разместился и солидный гигант, имя которому «Илья Муромец». Японцы смотрели на этого воздушного монстра с некоторым страхом. Действительно, этот монстр внушал!

— Господа! Представляю вам творение нашего гениального конструктора Сикорского, бомбардировщик «Илья Муромец». Это его последняя модификация, на которой стоят новые усиленные двигатели. Он способен нести почти сто пудов бомб на расстояние тысяча двести вёрст. Так вот, господа хорошие! Этот самолет может достать до любой из резиденций вашего императора. Согласитесь, что после покушения на меня я имею полное право отплатить такой же монетой! И у меня достаточно летчиков, которые зная, что это будет рейс только в одну сторону, пожертвуют жизнью, чтобы отомстить за своего императора вашему. Я предельно точно излагаю? Непонятного для вас ничего нет? И да. Я готов к тому, что наши империи начнут воевать. И готов воевать до последнего японца. Иного варианта после гибели моего брата Ёсихито просто не будет, не так ли? И это я не угрожаю! Я просто говорю вам так, как будет. Ибо вы не оставили мне никакого варианта для дипломатического маневра.

И тут голос подал князь Сайондзи[2]:

— Ваше Императорское Величество! Мы просим вас пока что отсрочить публикацию компрометирующих нашу империю материалов. Мы не сомневаемся в их подлинности, как не сомневаемся в том, что приказ устроить на вас покушение не мог исходить от нашего императора. Я прошу дать нам немного времени. Мы свяжемся с Токио. И сообщим Вашему Величеству о принятых решениях.

Стокгольм. Гранд отель. Апартаменты японской делегации

8 февраля 1919 года

Нет, была у Петра мысль провести венчание в храме Святой Софии в Царьграде, но тут царя посетила его давешняя скромность да бережливость. И вообще-то сие деяние праздник семейный. Нет, конечно, обретенье супруги монархом — событие державного масштаба, но в первую очередь, оно касается СЕМЬИ. Ну а в последнее время именно Казанский собор служил для подобных торжеств и обрядов рода Романовых. Так зачем нарушать традицию? Вот, французских монархов миром мазали в Руане, наплевать на то, что столица в Париже! Чем мы хуже?

Но прежде следует кратко доложить о прошедших событиях. Конец зимы выдался для Петра весьма загруженным и сложным. Сначала эта идиотская авантюра на Сахалине. У России в стране Ямато своих доверенных лиц откровенно мало было. Но неожиданно помогли немецкие коллеги. Точнее, сработали личные отношения двух генерал-майоров: Николаи и Вандама. Германцы в свое время тренировали японские сухопутные войска. И свои люди у них в армейских кругах, естественно, остались. Если бы операция проводилась исключительно силами флота, то о ней никто и не узнал бы (весьма вероятно), но для десанта привлекали пехоту. Таким образом сведения утекали в Берлин, а из Берлина в Москву. Сикорский не подвёл. К трём десяткам Муромцев добавилось еще почти полсотни за довольно короткий промежуток времени. И большая часть этой воздушной армады отправилась на Дальний Восток. В глухой тайге были расчищены взлетно-посадочные площадки, на которые завезли всё необходимое оборудование, боеприпасы и горючее. Германия тайно уступила в обмен на продовольствие России четыре подводные лодки океанского класса. Разместили их, конечно же, не во Владивостоке, где от разведок разных государств (в том числе и Японии) просто некуда было бы их спрятать. А вот Камчатка стала весьма удобным для этого местом. Тем более, глубокая бухта у Петропавловска оказалась просто предназначена для подобных целей. А наличие городка позволило еще и береговую инфраструктуру незаметно прикрыть. Не подвёл императора и химик Ипатьев. Он создал химическую горючую смесь на основе нефти, добавив в легкую фракцию загуститель и прилипатель. Получилось нечто, похожее на напалм. Причем эта адская смесь горела и в воде, тушить ее в море оказалось не просто сложно, а почти невозможно. И впервые ее создание, изготовление и потом доставка к месту боестолкновения проходила в режиме абсолютной секретности, что позволило преподнести потомкам самураев весьма неприятный сюрприз.

Больше сего императора коробило то, что его самолеты уничтожали русские же броненосцы, захваченные япошками при Цусиме и в Порт-Артуре. Увы, это горькое поражение еще долго будет икаться Российской империи. Ибо создавать флот — это очень дорого! А восстанавливать — ненамного дешевле. Особенно современный флот, который требует крепкой брони, мощной артиллерии и сложной механики. Отдельно надо сказать по поводу Сахалинской операции. Чтобы не нарушать негласных соглашений и не дать самураям повода для агрессии, пехотную дивизию переправляли на Сахалин под видом каторжан. В бой они пошли тоже в каторжных робах — под видом местного ополчения. Необходимую для наступления артиллерию доставляли под видом оборудования в разобранном виде и уже на месте собирали в одной из самых крупных мастерских острова. Ну а дальше — когда противник готовится к наступлению, встречный упреждающий удар может оказаться неприятнейшим сюрпризом.

Четырнадцатого марта 1919 года в Харбине был подписан мирный договор между Российской и Японской империями. По нему Сахалин возвращался под сень двуглавого орла, а вот Курилы вернуть не получилось — хотя бы потому, что надо было их сначала отвоевать. В этой ситуации, не смотря на превосходство российской армии в воздухе, нужны были и плавсредства для осуществления десанта, а при господстве на море противника это становилось авантюрой с бесполезной тратой людских ресурсов.

От господина Тоана Пётр узнал еще одну неприятную новость: за атакой на Сахалин и Владивосток стояли САСШ. В их планах было при захвате японцами Владивостока ввести туда и свой военный контингент и оттяпать кусок Сибири от России — под предлогом гарантий оплаты военных долгов. Ирония же этого события заключалась в том, что никаких долгов у Российской империи не было. Более того, американцы умудрились не поставить оружия и боеприпасов на весьма приличную сумму, за что им выплатили золотом, полностью, авансовым платежом! Но тут, как говорится: предупреждён. Следовательно, вооружен. И когда, после подписания мирного Стокгольмского договора президент Маршилл пытался соблазнить Петра концессиями для американских промышленников в Сибири, то получил весьма спокойный ответ, что этот вопрос будет рассматриваться только после того, как САСШ вернут России ее золото. И Маршаллу это предложение императора было как серпом по причинному месту.

А тридцать первого марта состоялся тайный визит к императору барона Ротчайлда, простите, но примерно так произносится на английский манер фамилия этих банкиров. Прибыл Лайонелл Уолтер Ротшильд, весьма эксцентрический представитель этого семейства. Его главным увлечением в жизни, конечно же, кроме управления семейными делами, была зоология. Будучи лидером еврейских сионистов, он добился от правительства декларации Бальфура, которая соглашалась с созданием еврейского государства в Палестине. И теперь приехал в Россию, договариваться с императором. О чём? Пётр был заинтригован. Хотя примерно и понимал спектр интересов его мартовского гостя. Их встреча состоялась в Финляндии, в небольшом охотничьем домике неподалеку от российско-шведской границы. Барон прибыл в простеньком наемном экипаже, запряженном обычными лошадьми, а не зебрами (как он ездил в Букингемский дворец) или слоновьими черепахами (на них он катался в своем поместье). Его тщательно загримировали, а одежда соответствовала облику среднего достатка клерка. И, как истинный бизнесмен, он предпочёл после краткого приветствия сразу же перейти к делу.

— Ваше Величество! Некоторое время назад мой отец получил от Российского императора Александра письмо, в котором предлагалось установить между нашими империями мир. Я имею ввиду финансовую империю Ротшильдов и империю Романовых, Ваше Величество. То, что ответа не последовало, я лично считаю огромной ошибкой! Простите меня за столь эмоциональное вступление, но я должен был это сказать, дабы, между нами, не оставалось никаких неясностей. Противоречия останутся, как без этого?

Пётр слушал велеречивого гостя не без интереса. Он относился к племени иудейскому без пренебрежения и без ненависти, а просто как к факту, который требуется принимать к вниманию. Тем более, что видел, как финансовые рычаги, которые оказались в руках представителя этого народа влияют на происходящее в этом мире. Беседа велась на французском, которым оба они прекрасно владели и происходила с глазу на глаз, что тоже устраивало их обоих.

— Господин Ротшильд, давайте перейдем от слов к делу. Начнем с самого главного: что вас ко мне привело. И не говорите, что это долги империи — этим занимаются ваши клерки. Должно быть нечто более значимое, или я не прав?

Барон тяжело вздохнул, необходимость открыть карты ему претила, но под давлением императора он не решился далее тянуть кота за яйца, простите меня за столь грубое сравнение.

— Ваше Величество! Да… меня привёл к вам серьезный вопрос. Прошу прощения, что мне трудно так сформулировать этот вопрос… Вам известно содержание декларации Бальфура?

Тут Пётр решил немного схитрить и подыграть своему оппоненту. Содержание декларации ему было отлично известно.

— Что-то слышал, но у нас тут война была, знаете ли, господин барон…

— Да-да-да! — поспешно затрещал Ротшильд. — Так вот, Ваше Величество, декларация министра иностранных дел правительства Его Величества лорда Бальфура говорит о благосклонном отношении правительства Великобритании к намерениям сионистского движения создать очаг еврейской государственности на землях Палестины.

— Ну… хорошо, а причем тут мы[1]? — с явной ленцою поинтересовался император.

— Давайте откровенно, Ваше Величество! И я, и мои друзья из сионистского движения прекрасно понимают, что эта декларация всего лишь бюрократическая отписка. Более того, из достоверных источников мне доподлинно известно, что правительство Его Величества ни при каких условиях не согласится на создание еврейского государства. Они слишком тесно связаны с арабскими племенными вождями, которые давно кормятся с их рук. Получить не самую контролируемую силу неподалеку от Суэцкого канала для них смерти подобно. Но ситуация изменилась: после исчезновения Османской империи в Палестине стоят русские войска! И пока статус Земли Обетованной не определен…

— Почему же не определен? — удивился император. — Там, где стоит нога русского солдата — там русская земля! Так что со статусом всё более чем ясно!

— Ваше Величество! Это всё так. Но пока что итоги раздела наследства Османской империи не подтверждены мировым сообществом…

— А нам не требуется чье-либо подтверждение. Есть договор прекращения существования империи османов, в которой султан передал свои земли, кроме анатолийского нагорья, победителю: то есть мне! Этого достаточно!

— Ваше Величество! А если Вы согласитесь на создание в Палестине еврейского государства? Именно вы, именно российская империя — последняя надежда еврейского народа! — с пафосом воскликнул Ротшильд.

— Не пойму, и что НАМ с этого? Какая выгода Российской империи? Вы откажитесь от кредита? Да ни в жисть! Не поверю! Что может предложить России империя Ротшильдов такого, чтобы это компенсировало ей потерю исконно христианских земель? Учитывайте там наличие наших святынь!

— Там и наши святыни, Ваше Величество! — очень осторожно и мягко произнёс Лайонелл.

— Я предлагаю вам не просто примирение, между нами, Ваше Величество! Я предлагаю вам союз с домом Ротшильдов! И вернее и надежнее союзников у вас не будет!

— Это ваши слова, барон. А что скажет ваш наследник? Получив своё, можно на договоренности и наплевать! — спокойно отпарировал Пётр.

— А тут, Ваше Величество и заложен наш взаимный интерес. Российская империя приросла огромными территориями. Вы контролируете практически полностью зону Персидского залива, Персию, Сирию. Но контролировать столь огромнее территории сложно. А у вас в Палестине возникнет вассальное государство, связанное тесно с Россией. Тем более, мы заключим официальный договор, и на земле нашего государства вполне легально расположатся военные базы русской армии. Для нас — это еще одна гарантия от нападений арабских племен, для вас — контроль, который и необходим плюс постоянная потенциальная угрозу Суэцу. Но это далеко не все мои аргументы.

— Хорошо, сначала вопрос святынь.

— Святыни всех трех мировых религий будут тщательно охраняться и к ним будет свободный доступ паломникам. И никаких дополнительных налогов на храмовые комплексы! Вопросы религии для нас важнейшие.

— Барон, вы должны хорошо понимать, что восстановление Храма Соломона, если об этом заговорят в государстве евреев вызовет раздражение…

— Мы понимаем это, Ваше Величество! Пункт об этом мы готовы внести в договор о создании государства Израиль. — не слишком вежливо Ротшильд воспользовался небольшой заминкой царя и вклинился своей репликой. — Прошу вас, Ваше Величество, дайте мне пару минут, чтобы изложить весь спектр моих предложений.

— Итак, чтобы быть предельно кратким: мы просим о создании государства Израиль на землях Палестины — исконных еврейских землях. Мы смиренно просим Ваше Величество отменить черту оседлости и ограничительные меры к евреям как инородческому населению Российской империи. Это все наши просьбы, Ваше Величество. — барон вынужденно сделал паузу, набираясь смелости и продолжил: — Что же мы предлагаем для империи, Ваше Величество? Во-первых, Ротшильды, как и всё сионистское движения прекратят любые попытки навредить Российской империи. В первую очередь, прекратим финансирование оппозиций и революционеров, которое осуществлялось различными силами через наши финансовые учреждения. Ротшильдам принадлежит почти половина от всего внешнего долга Российской империи, связанного с войной и промышленным развитием. Мы согласимся на то, чтобы проценты по этому кредиту перевести на нулевые, а выплаты по процентам зачесть как погашение основного кредита. Конечно, это не покроет всех сумм, но уже значительно ослабит кредитную удавку на правительстве империи. Мы будем содействовать тому, что попытки правительства Его Величества начать военные действия против Российской империи наткнуться на серьезное противодействие в парламенте. Вы будете получать от нас ценную информацию, ведь наша разведка в некоторых вопросах не уступит вашей разведке. Мы поможем в промышленном развитии России — и не только кредитами, но и неограниченным доступом к передовым технологиям, это то, в чем ваша империя нуждается прежде всего. И последнее — вот это. Дар семьи Ротшильдов семье Романовых.

На стол царя легла небольшая коробочка, покрытая фиолетовым бархатом. Пётр открыл её. На подкладке лежал бриллиант чистейшей воды и изумительно тонкой огранки.

— Это «Юбилей», бриллиант в 245 карат, Ваше Величество. Он найден в Южной Африке, в самом начале этого века. Я думаю, он прекрасным образом украсит вашу корону на предстоящих торжествах. Такие камни предназначаются только для императоров. И…у него нет цены, Ваше Величество! Это искренний дар и ничего более, он останется у вас независимо от результатов наших переговоров.

«Хм… а ведь для украшения короны Её Величества Анны Александровны как раз вот такой штуковины и не хватает! Карта хорошая! Будем брать!» — с хорошей долей иронии подумал государь. В принципе, плюшек барон наобещал с вагон и еще прицепчик в придачу. Пётр умудрился выбить еще кое-что, так. По мелочи, главное — это деньги и технологии — два фактора без которых промышленный рост империи просто упирается в глухой угол. Так что принципиальных возражений для создания государства Израиль у Петра не последовало. Зато была создана секретная рабочая группа, которая и должна была составить Договор о создании государства евреев, ну и секретный протокол к нему, например, в нем указывалось возможность создания пяти военных баз с арендной платой по рублю за каждую сроком на сто лет. Так что общий расход казны укладывался в целых пять рублей золотом!

— Ваше Величество! Вам пора! — прервал размышления императора распорядитель церемонии, обер-церемониймейстер, барон Павел Павлович Корф.

Пётр встал, на церемонию он одел специально для него пошитый мундир бомбардира гвардии Преображенского полка. Приоткрывал тайну? Нет, замаскировано это было как императорская прихоть и баловство. Но, когда у Ларисы, простите, Анны Александровны, широко раскрылись глазищи, когда она увидела императорский сюрприз, Пётр понял — ему удалось удивить и поразить любимую женщину. Кстати, женился он, можно сказать, и по залету. Анна была непраздна, правда всего три месяца, но Пётр с нетерпением ожидал прибавления в семействе Романовых. Есть у императора и такая обязанность: участвовать в появлении на свет Божий законных наследников престола.

И вот венчанные монархи вышли к многочисленным гостям, ожидавшим окончания церемонии: в церковь были допущены только ближайшие родственники государя и государыни. А вот на площади толпился не только народ, там, в самых пышных одеяниях, в сопровождении блестящих свит стояли монархи и главы европейских государств. В том числе король Британии Георг, родственничек, да все монархи родственники, если очень хорошо покопаться в их родословных.

И тут Петра поразила мысль: он внезапно понял, что Россия вернулась! Сумела избавиться от роли второстепенного партнера, поставщика пушечного мяса, именно сейчас она вернулась как государство, с которым придётся считаться! Всем считаться! И от того, какой будет ЕГО выбор напрямую зависит место империи в Европейском концерте. И почему-то Пётр был уверен, что ей уготована роль одного из главных солистов.

[1] Мы, Михаил Вторые… ну, что-то такое, Пётр просто троллит своего оппонента.

Пётр умирал. Второй раз. Он уже точно знал, что ждёт его ТАМ, за чертой. Девятого какой-то чёрт его дёрнул, и он съездил к Сухаревской башне. А потом вызвал дух Брюса, государь теперь знал, что вот-вот, и они встретятся снова. Смерти император не боялся. Он сделал то, что должен был сделать. И на сей раз не всё получилось так, как ему хотелось. Иные времена, иные нравы, иные люди. И управлять ими пришлось по-иному. Но империя жила! И была крепка! Россия вернулась в число ведущих государств мира! Она свои усилия направила на Восток — прибавив к своим владениям Монголию (в том числе ту китайскую провинцию, которую называют Внутренней Монголией) и Маньчжурию, Корея осталась вассальным государством, а Японию пришлось еще дважды ставить на место. Получилось! В Европе доминировала Германия, подгребая под себя африканские колонии Британии и Франции. Британия смогла удержать только Индию, но и то ненадолго. Ирландия обрела независимость, а Швеция ее окончательно потеряла, став еще одним регионом Российской империи. Лондон и Париж вынуждено уступали позиции Второму Рейху, который резко поднялся на ресурсах Российской империи, взамен Россия получила передовую промышленность. А толковых научных кадров у нее было, итак, в избытке.

Абсолютную монархию сам Пётр решился ограничить, иначе просто невозможно было таким огромным хозяйством управлять. Сословные границы были сметены, как когда-то разрушено местничество. Одним коротким декретом. Аристократия, ставшая весьма номинальной прослойкой, без особых привилегий, всё ещё пыжилась, но власть набирали промышленники и купцы, а истинной аристократией становились военные. Тут Пётр вернулся к заветам предков. И сейчас он за государство был спокоен. Не без трудностей, скрипя на ухабах и еле вписываясь в резкие повороты государственной мысли, империя жила и развивалась! САСШ, не получившие экономического толчка по результатам двух мировых войн (в этой реальности была только одна Большая Война), прозябали, сотрясаемые экономическими кризисами. После еще одной Гражданской войны Южные штаты сумели отделиться-таки от Севера. И Россия аккуратно проникала в их святая святых — Латинскую Америку, которую янки слишком долго считали исключительно своей сферой влияния.

Сегодня Пётр призвал к себе свою семью. К сожалению, Георгий (старший сын от Натальи Брасовой) погиб в автомобильной катастрофе во время гонок в Монако[1]. Его страстью были автогонки. Не уберёг! Двое сыновей: Пётр и Александр, две дочери: Ольга и Елена пришли попрощаться с отцом. Лариса (Анна Александровна) умерла три года назад, переболев тяжелым воспалением легких.

— Петя, тебе править! Всё, что мог, я тебе дал. Береги империю пуще своей жизни! — были последние слова первого императора. После он движением руки отпустил детей и заснул. Ночью государь Михаил Александрович представился. Душа Петра вознеслась в горные выси.