Итак, начнём по старшинству.

Екатерина Гончарова, единственная из сестёр, – москвичка. И тотчас в памяти всплывает горестная замета: ведь Москва, как место рождения (верно, то было предметом некоей гордости самой Екатерины), в грядущем будет выбита на надгробной плите баронессы Катрин в эльзасском Сульце…

Но пока на календаре – счастливый 1809 год. В апреле того года и появилась на свет Катенька, её младенческий крик огласил покои московского деревянного дома с мезонином. Крестили новорожденную в начале мая в приходской церкви Большого Вознесения, что у Никитских ворот.

Вот он, первый, чуть приметный тайный знак: минет время, и в этом же храме будет стоять под венцом её младшая сестра Таша! Но до того знаменательного события пролетят годы детства и юности, осенённые младенческими забавами и девичьими грёзами.

Катенька Гончарова. Неизвестный художник. Начало 1820‐х гг.

Детство Катеньки Гончаровой (а дома её звали Коко), что известно о нём? Да почти ничего или крайне мало. В отличие от младшей Таши. Посему нелегко воскресить те унесённые Летой счастливые, а частенько и горестные дни.

Не видела девочка особой нежности от маменьки, не слышала тёплых слов от неё, скупой на ласку не только для Катеньки, но и для всех шестерых детей. Не баловал её и дедушка Афанасий Николаевич, – ведь вся его любовь досталась младшей внучке, в раннем детстве оставленной родителями в калужской усадьбе на попечении главы семейства. И как же ублажал свою Ташеньку ласковый «дединька»! Кутал любимицу в собольи шубки, дарил ей затейливые игрушки и роскошных кукол, исполнял все её желания.

Старшие же дети – Дмитрий, Екатерина, Иван, Александра и младший Сергей – росли в московском доме, что на Большой Никитской. И надо полагать их детство было не столь безмятежным и лучезарным, как у младшей сестрёнки: нрав у маменьки Наталии Ивановны кротостью и добронравием не отличался, да и у папеньки, отлучённого от управления имением, уже являлись первые признаки душевной болезни.

Так что в младенчестве, «на самом утре наших дней», где, по сути, и пробуждаются зачатки родственной любви, сестёр разлучили. И лишь когда Таше сравнялось шесть, родители забрали её в Москву, где она свиделась со старшими братьями и сёстрами.

Главным в мечтаниях сестёр, впрочем, как и большинства барышень (замечу, не только пушкинской поры), будущее счастливое замужество. Да, жизненный небосклон озаряла сия путеводная звезда, она манила в неведомую волшебную даль, и свет её пробивался сквозь обыденность и прозу дней.

И если младшей, Таше, не довелось испытать терзаний, сомнений и надежд увядающей девы, то старшие сёстры «насладились» ими сполна.

Однако сколько же было попыток вырваться из так надоевшего девичества! Как много задумано матримониальных прожектов! О сём можно судить по письмам Александра Сергеевича жене, да и по жалобам самих сестёр Гончаровых.

Пушкин всегда принимал живое участие в судьбах своих своячениц. «Что Коко и Азя? – полушутя спрашивал он жену, – замужем или ещё нет? Скажи, чтоб без моего благословения не шли».

Однажды Натали возмечтала о прекрасной и поэтической (!) партии для старшей сестры: выдать Катю замуж за Василия Андреевича Жуковского, друга мужа. Вот ответ Пушкина на её безвестное ныне письмо, отправленное жене в октябре 1833‐го: «Что Жуковский? Мне пишут, что он поздоровел и помолодел. Правда ли? Что же ты хотела женить его на Катерине Николаевне? И что Катерина Николаевна, будет к нам или нет?»

Коль удалось то сватовство, история сделала бы иной оборот, и, быть может, самой страшной беды не случилось. Но, увы… Прошлое пишется набело.

Екатерина Гончарова всё же была старшей, а значит, и возраст становился всё более уязвимым для замужества, – её судьба заботила домочадцев особо. Поначалу в семье надеялись, что именно она переедет в Петербург, к Пушкиным, но поселится не у них, а у тётушки и своей тёзки, фрейлины и кавалерственной дамы Екатерины Загряжской, во дворце.

Но приехать в царственный Петербург тогда Катеньке не привелось. Не случилось ей с венком из флёрдоранжа на головке и в белоснежном платье стоять под венцом с поэтом Василием Жуковским. А выпало иное: вновь провести с сестрой Александрой унылую и безрадостную зиму в калужской глуши.

Что из развлечений оставалось доступным ей? Читать, музицировать да вышивать по канве цветочные узоры и собачек. К слову, в рукоделии Катенька особо преуспела, – почиталась искусной мастерицей.

Но ни радости, ни душевного спокойствия не было: ведь когда младшая Таша венчалась с Пушкиным, Екатерине минуло уже двадцать два года. Возраст стремительно приближался к двадцати трём и давал право причислять её к «засидевшимся» в девицах. Всё смелее «грозило» ей зеркало, отражавшее чуть померкший блеск ещё молодых глаз да чуть заметные ранние морщинки вкруг них.

Портрет поэта В.А. Жуковского.

Художник К.П. Брюллов. 1838 г.

«Ты пишешь, что думаешь выдать Катерину Николаевну за Хлюстина…» – ответствовал Пушкин жене, уверяя её в несбыточности сего замысла. И приводил веские аргументы, не раз повторенные ей.

Этого письма Натали к Пушкину, как и всех её писем к поэту, увы, не сохранилось, но саму суть послания легко восстановить.

Конечно же, она полагала ту партию для Кати прекрасной во всех отношениях: ведь будущий супруг сестры, сосед по имению Семён Семёнович Хлюстин, представитель достойной фамилии. Его отец – богатый калужский помещик, бывший штабс-ротмистра Уланского полка Семён Антонович Хлюстин; матушка – Вера Ивановна, в девичестве графиня Толстая. Посему предполагаемый жених Екатерины доводился племянником известному своей экстравагантностью графу Фёдору Толстому, однажды сослужившему и Натали и Пушкину добрую службу, став их сватом.

Именно он в апреле 1829‐го ввёл поэта в московский дом юной красавицы. Граф Толстой – личность колоритная. Имел необычное по тем временам прозвище – «Американец». Когда-то за свои дерзости во время первого кругосветного плавания он был ссажен Крузенштерном на один из Алеутских островов, сдружился там с аборигенами (и даже обучил их карточной игре, а себе «на память» сделал многоцветную татуировку!), потом по льдам пешком дошёл-таки до русского берега и через всю Россию добрался до Петербурга.

Ярый дуэлянт (на его счету одиннадцать загубленных жизней!), он чуть было не стрелялся и с самим Пушкиным. Слава богу, общие приятели примирили их. Заядлый картёжник, авантюрист. Прославился многими чудачествами. Но снискал славу и отчаянного храбреца: отличился в русско-шведской войне, сражался при Бородино, был ранен и представлен к ордену Святого Георгия. Не единожды был разжалован в рядовые за участие в поединках, и всякий раз беспримерной храбростью «возвращал» офицерские эполеты.

И как знать, многие из его подвигов, порой преступных, давным-давно бы канули в Лету, если бы не одно (не самое ли важное деяние в его беспокойной жизни?!) – он стал сватом Пушкина. Именно через графа Фёдора Толстого поэт передал предложение руки и сердца Натали Гончаровой, – Александр Сергеевич долго ещё помнил ту дорогую услугу.

Молодой Хлюстин, племянник графа, в отличие от дядюшки, эксцентричностью манер не отмечен. Он получил знатное образование в стенах прославленного Оксфордского университета. Служил, как и его отец, в лейб-гвардии Уланского полка, в чине поручика участвовал в турецкой кампании 1828–1829 годов.

Выйдя в отставку, покинул Россию и несколько лет жил за границей. По возвращении в родные края служил чиновником по особым поручениям в Министерстве иностранных дел. Круг интересов Семёна Хлюстина разнообразен: он состоит в Обществе испытателей природы и одновременно – в Обществе любителей словесности при Московском университете.

Дружеские отношения связали его с замечательным человеком Михаилом Фёдоровичем Орловым, участником Отечественной войны 1812 года и декабристом, – Хлюстин взялся даже перевести на французский его труд «О государственном кредите». Однако после ссоры якобы бросил свой перевод в камин.

Библиофил Хлюстин собрал в своём имении Троицкое Медынского уезда великолепную библиотеку, и сёстры Гончаровы, жившие по соседству, не раз пользовались книгами из его богатейшего собрания. Возможно, и о том не забыла упомянуть в письме мужу Натали, – зная, что подобная домашняя библиотека не оставит равнодушным и Пушкина и возвысит в его глазах будущего родственника.

Два семейства – Хлюстиных и Гончаровых – издавна связывали приятельские отношения: нередко в Троицком гостили сёстры Гончаровы, а в Полотняный с ответным визитом приезжали Семён Хлюстин с сестрой Анастасией. Думается, молодой человек оказывал Екатерине Гончаровой особые знаки внимания, иначе вряд ли сама мысль о сватовстве зародилась у Натали.

Семён Хлюстин, предполагаемый жених Екатерины. Художник П. Соколов. 1835 г.

В том же письме жене, адресованном ей в июле 1834‐го, где Пушкин отвергает намерение Натали выдать замуж Катерину за молодого соседа, он повествует о совместном обеде с Семёном Хлюстиным и дружеской беседе с ним, в коей обсуждалась предстоящая поездка в Полотняный.

Так что Натали вполне могла считать Семёна Хлюстина претендентом на роль супруга для своей Кати, и весьма достойным, если бы… Если бы довелось ей знать, что в недалёком будущем, а именно – в начале 1836 года, между мужем-поэтом и Хлюстиным вспыхнет ссора, да такая, что едва не закончилась дуэлью. Случилась она в Петербурге, когда в присутствии Пушкина и его приятелей Хлюстин имел то ли дерзость, то ли неосторожность, то ли глупость повторить нелестное мнение журналиста Сенковского о Пушкине, его намёки о якобы творческой несостоятельности поэта.

Более того, издатель литературного журнала Осип Сенковский слыл приверженцем литературных недругов Пушкина, в их числе – самого злобного, «романиста с дарованием», Фаддея Булгарина. Враждебные выпады, направленные против поэта и с лёгкостью озвученные Хлюстиным, Пушкин почёл личным оскорблением.

Дуэли не произошло лишь благодаря умному и энергичному вмешательству приятеля поэта Сергея Соболевского. В том же 1836‐м имя Семёна Хлюстина промелькнёт в «Списке лиц, желающих участвовать в издании журнала “Северный зритель”».

Век «дуэлянта» Хлюстина был недолог, умер он тридцати трёх лет от роду в Кёнигсберге и похоронен в московском монастыре. Остался его акварельный портрет: на нём молодой человек с взбитым по моде коком волос и самоуверенным, то ли презрительным, то ли вызывающим взглядом.

Есть в том несостоявшемся супружестве Екатерины Гончаровой некая мистическая связь с будущим её замужеством. И не наречённый жених Семён Хлюстин, и обожаемый ею супруг Жорж Дантес, – оба они стали фигурантами в истории двух поединков с Пушкиным. Словно Екатерина каким-то таинственным образом притягивала к себе тёмные гибельные силы.

Впрочем, это всего лишь странное совпадение…

Но и другая связующая нить протянется из Калужской губернии в эльзасский Сульц: вновь эти две фамилии пересекутся самым неожиданным образом. Родная сестра пресловутого жениха Катеньки Анастасия Хлюстина, последовавшая за супругом-французом в его отечество, прослывёт большой приятельницей барона Жоржа Дантеса-Геккерна. И поклонницей убийцы русского гения!

Но все те загадочные переплетения никому ещё не ведомы, и обретут свои зримые контуры гораздо позднее. А пока…

Пока же для Кати Гончаровой, как и для сестры Сашеньки, тянутся чредой однообразно печальные дни в калужской усадьбе, о которых она будет вспоминать из блистательного Петербурга как о чём-то совершенно невозможном: «А помнишь, на Заводе – как только наступало 9 часов, велишь принести свою лампу, тогда как теперь это тот час, когда мы идём одеваться».

Дворец в Полотняном Заводе, где коротали девичьи дни сёстры Екатерина и Александра. Фото Л.А. Черкашиной. 2008 г.

Та, иная жизнь, полная радостных чаяний, без поддержки младшей Таши, которую сёстры шутя именовали своей «покровительницей», так бы и не началась. Ах, как молили её Катя и Сашенька «вытащить их из пропасти»!

Приехать в Полотняный Натали мыслила ещё летом 1833‐го. Верно, её отъезд в калужскую усадьбу был решён в начале года на семейном совете. Сие известно из февральского письма Пушкина другу Павлу Нащокину в Москву: «Вот как располагаю я моим будущим. Летом после родов жены отправляю её в калужскую деревню к сёстрам, а сам съезжу в Нижний, да, может быть, в Астрахань».

А следом, в марте, Натали заключает письмо старшему брату необычными строками: «Прощай, дорогой Митинька, крепко целую сестёр, я так перед ними виновата, что уж не знаю, как у них просить прощения, скажи им, что я их по-прежнему очень люблю и жду не дождусь их обнять».

Но чем же она виновата перед сёстрами? Только лишь тем, что уже именуется госпожой Пушкиной, а они по-прежнему – всё ещё Гончаровы? Но ей ли не знать старую истину, что замужество сулит не одни удовольствия…

В начале лета из-за небывалой жары, накрывшей Петербург, Пушкины переехали на дачу на Чёрной речке. Здесь, на даче Миллера, в июле появился на свет младенец, наречённый Александром. И хотя событие то было радостным и желанным, да и поэт торжествовал, но молодая мать переживала далеко не лучшие времена: ей требовалось время, чтобы оправиться после тяжёлых родов. Так что тем летом о её путешествии в калужское имение, довольно дальнем и небезопасном, не могло быть и речи.

Да и у Пушкина планы изменились: вместо Астрахани он отправился в Оренбург и казачью станицу Берду по следам «самозванца» Емельки Пугачёва.

Натали же провела то непростое для неё лето с новорожденным сыном и годовалой дочкой на снятой поэтом даче на Чёрной речке. После первых неудачных попыток выдать Катеньку замуж хлопоты младшей Таши не ослабели, – напротив, полностью её захватили, делаясь всё жарче и настойчивей. Летом 1834 года надежда перевезти сестёр в Петербург стала самым ярким её желанием, и деятельная натура Натали проявилась здесь сполна. В письмах она чуть ли не теребит мужа просьбами, внушая ему свои сокровенные мысли.

Пушкин не медлит с ответом:

«Охота тебе думать о помещении сестёр во дворец. Во-первых, вероятно откажут; а во-вторых, коли и возьмут, то подумай, что за скверные толки пойдут по свинскому Петербургу. Ты слишком хороша, мой ангел, чтобы пускаться в просительницы. Погоди; овдовеешь, постареешь – тогда, пожалуй, будь салопницей и титулярной советницей. Мой совет тебе и сёстрам быть подале от Двора: в нём толку мало. Вы же не богаты. На тётку нельзя вам всем навалиться» (11 июня 1834 г. Петербург);

«Теперь поговорим о деле. Если ты в самом деле вздумала сестёр своих сюда привезти, то у Оливье оставаться нам невозможно: места нет. Но обеих ли ты сестёр к себе берешь? Эй, женка! смотри… Моё мнение: семья должна быть одна под одной кровлей: муж, жена, дети покамест малы; родители, когда уже престарелы. А то хлопот не наберёшься, и семейственного спокойствия не будет. Впрочем, об этом ещё поговорим» (14 июля 1834 г. Петербург).

Письма те, полные тревоги и дурных предчувствий, отправлены Пушкиным жене из дома Оливье, что «у Цепного моста, против Пантелеймона».

Квартиру в доме капитана гвардии Александра Карловича Оливье сняла ранее сама Натали. Новая квартира большая и стоит немалых денег – 4800 рублей в год! А место-то замечательное – рядом великолепный Летний сад!

Пушкин квартиру хоть и не видел, в ту пору его в Петербурге не было, с выбором жены согласился: «Если дом удобен, то нечего делать бери его – но уж по крайней мере усиди в нём».

Судя по замечанию, похоже, инициатива переездов принадлежала Наталии Николаевне: она обживала Петербург, или «вживалась» в него, становясь истинной петербурженкой. Патриархальная Москва с её простодушными нравами, наивными барышнями-подругами, родным домом с деревянными антресолями на Большой Никитской остались в прошлом, в девичестве. Она впитывала в себя благородство памятников и дворцов Северной столицы, прелесть её садов и очарование набережных. И Петербург, будто в благодарность, отплатил памятью, сохранив на столетия дома – свидетелей былой её жизни. Жизни с Пушкиным…

Дом Оливье располагался на редкость удачно: прямо против окон квартиры Пушкиных, на другой стороне улицы – храм во имя Святого Пантелеймона. Храм – один из первых в столице, возведённый после смерти Петра I, но по его монаршему замыслу, в честь побед русского флота при Гангуте и при Гренгаме, одержанных как раз в день Святого Пантелеймона.

Дом Гончаровых в Москве на Большой Никитской. Художник А.М. Васнецов. 1880‐е гг.

Снятая квартира состояла из десяти комнат в бельэтаже, с кухней во флигеле, а также «с двумя людскими комнатами, конюшнею на шесть стойло, одним каретным сараем, одним сеновалом, особым ледником, одним подвалом для вин». И всё же была, по разумению поэта, непригодна для жизни большого семейства, включая и прислугу – нянюшек, кормилец, камердинера…

Летом 1834‐го Пушкину пришлось изрядно поволноваться. Отсюда, из дома Оливье, он отправил прошение Николаю I об отставке, и будь она принята, в будущем это грозило бы поэту большими неприятностями. Но тогда с помощью Жуковского всё удалось благополучно разрешить. Были волнения уже семейного характера, – жена мыслила перевезти в Петербург сестёр. Помимо того, что нужно было думать о другом, более просторном жилище, – переезд барышень Гончаровых сулил возможные осложнения в столь большом семействе.

Но добрая и мягкая Наташа смогла-таки настоять на своём, переубедить мужа, ведь доводы её так основательны: жизнь Катеньки и Ази без будущности горька и печальна, к тому же обе они страдают от материнских причуд и гневных придирок.

Сёстры, ободрённые поддержкой Таши, уже в феврале того года предприняли сборы в Северную столицу. Но в марте с младшей сестрой приключилась беда. Пушкин подробно описывает сие злосчастное происшествие любимому Войнычу, Павлу Нащокину: «Жена во дворце. Вдруг, смотрю, – с нею делается дурно – я увожу её, и она, приехав домой – выкидывает. Теперь она (чтоб не сглазить), слава Богу, здорова и едет на днях в калужскую деревню к сёстрам, которые ужасно страдают от капризов моей тёщи».

Но вот подаёт голос и сама тёща, Наталия Ивановна: «Я льщу себя надеждой, что во время моего краткого пребывания там твои сёстры соблаговолят оставить меня в покое; это единственное доказательство уважения, которое я желала бы от них иметь и которого я не могу добиться, как только оказываюсь с ними». Письмо то с нескрываемой досадой на старших дочерей предназначено Дмитрию и отправлено ему маменькой из Яропольца в октябре 1833 года.

Грустно, даже в материнской любви бедным девушкам, «брошенным на волю Божию», по их же признанию, было отказано. Жизнь их, безрадостная и однообразная, текла самым унылым образом.

Так что, отправляясь с детьми в Полотняный Завод, Наталия Николаевна надеялась склонить мать к милости, – дабы не чинила та препятствий Катеньке и Азиньке в их переезде в Петербург. Да и с братом Митей необходимо переговорить о финансовой стороне дела.

Итак, Натали с детьми благополучно достигла родной усадьбы, и три сестры после долгой разлуки наконец-то воссоединились. Объятия, поцелуи, восторги! Первая бурная радость встречи стала понемногу утихать.

Но как занимали разговоры о будущей столичной жизни Катю и Азю, как сладко замирали их сердца, внимая рассказам Таши о светских раутах, балах и вечерах, о красавце-Петербурге, его набережных, соборах, дворцах!

Пушкина держат в столице дела, хотя он всем сердцем рвётся к семье, в Полотняный. И вот, наконец, в августе 1834‐го дорожная коляска поэта въезжает в усадебные Спасские ворота, и кони замирают, как вкопанные, у парадного крыльца фамильного дворца, где гостя восторженно встречают домочадцы: жена, дети, свояченицы, шурин и вся многочисленная дворня.

Две недели мирной счастливой жизни Пушкина: прогулки по парку и по берегам Суходрева, пешие и верховые, чтение старых книг в домашней библиотеке, семейные чаепития.

Незаметно истёк август, – календарь исправно повёл отсчёт сентябрьским дням. В один из них с усадебного двора резво взяли разбег целых четыре тройки, да ещё два жеребчика про запас, увозя в Москву из Полотняного Пушкина с женой, детьми и свояченицами.

Обоз обычный, три кибиткиВезут домашние пожитки…

Вместе с домашним скарбом погрузили на подводу и книги, взятые Пушкиным из фамильной библиотеки. Дмитрий Николаевич составил им подробный регистр: свыше восьмидесяти наименований фолиантов, многие из коих датировались восемнадцатым столетием, по истории, философии, географии отобрал для чтения и работы Александр Сергеевич.

Домашняя библиотека славилась в округе своим великолепием и богатством, да и бесчисленные её тома не пылились в книжных шкафах: к чтению наследников и наследниц Гончаровых приучали с детства. Все три сестры – Катя, Азя, Таша – слыли весьма образованными и начитанными барышнями. Возможно, и знакомые строки из «Капитанской дочки» обращены к гончаровской библиотеке:

«Редко наша красавица являлась посреди гостей, пирующих у Кирила Петровича. Огромная библиотека, составленная большею частию из сочинений французских писателей XVIII века, была отдана в её распоряжение».

Дмитрий Гончаров счёт любил и, верно, пытался подражать в хозяйских делах славному прадеду Афанасию Абрамовичу: истраченные двести рублей ямщикам на дорогу до Первопрестольной отнёс на счета семейства поэта и обеих сестер.

Проводив, как и подобало доброму брату, сестёр вначале до Москвы, а затем до Петербурга, Дмитрий Николаевич, вернувшись в Полотняный Завод, вновь раскрыл расходную книгу: «Из Петербурга до Москвы издержано – 357 р. 82 к. От Москвы до Завода – 76 р. 62 к.».

В Москве пути Пушкина и трёх сестёр разошлись: он отправился в нижегородское сельцо Болдино, а всё его разросшееся семейство двинулось в путь к Петербургу.

И как тут не вспомнить других классических героинь!

«Я всё ждала, переселимся в Москву, там мне встретится мой настоящий, я мечтала о нём, любила… Но оказалось, всё вздор, всё вздор…»

И если чеховские три сестры всем сердцем рвались в Москву, то сёстры Гончаровы, верно, беспрестанно повторяли: в Петербург, в Петербург! Ведь там круто изменится их жизнь, там встретится им настоящая любовь.

Екатерина Гончарова уезжала из отчего московского дома, верно, без сожаления и, как оказалось, навсегда. Да и родную калужскую усадьбу она покинула уже навеки. Непостижное разуму слово, в коем зашифрована сама вечность! Но о том Катеньке не дано было знать, милосердная судьба, по обыкновению, предпочла умолчать о своих намерениях.

Легко представить, как весела, как оживлённа была в те дни Катя, сколь радужным являлась ей будущность, и как торопила она младшую сестру с отъездом! Правда, сёстрам пришлось немного задержаться в Москве, пока Таша ездила с детьми в Ярополец – повидаться с маменькой.

Екатерина Гончарова. Неизвестный художник. 1820‐е гг.

Много позже нашлись любопытные записи, оставленные в доме на Никитской в том же 1834‐м:

«19 сентября. От г-на Пушкина к барышням с почты за письмо – 6 коп.»;

«21 сентября. От барышень к А.С. Пушкину по почте два письма – 78 коп.».

Право, ныне не копейки, а миллионы заплатить бы за те утраченные ныне письма Александра Сергеевича! Безвестные его послания Екатерине и Александре. Верно, трогательные, полные добрых пожеланий и надежд, коль и сёстры Гончаровы не замедлили ответить поэту.

Наконец, настал долгожданный день отъезда: растаяли в предутренней дымке московские заставы, промелькнули словно во сне полосатые вёрсты и почтовые станции долгой дороги.

Всё дальше и дальше знакомая Москва, всё ближе и ближе – неведомый Петербург… Как мечталось Екатерине Гончаровой поскорей увидеть дивную Северную столицу, как торопила она ямщика, усердно нахлёстывавшего лошадей!

Долгий путь позади, удивлённому взору Екатерины во всей красе явилась Северная Пальмира: невиданные прежде величественные дворцы и соборы, полные великолепия проспекты, набережные, обрамлённые чугунным кружевом, изящные мосты, переброшенные чрез каналы. Наконец-то дорожный экипаж въехал на Дворцовую набережную и остановился у подъезда внушительного каменного дома. Вот и адрес: «у Прачечного мосту на Неве в доме Баташова», что вскоре Екатерина будет указывать на конвертах, и где начнётся незнаемая ею и такая счастливая жизнь!

Новая квартира с видом на Неву и Петропавловский собор стоила поэту немалых хлопот, волнений, переговоров: в дом «господина Гвардии полковника и кавалера» Силы Андреевича Баташова Пушкин перебирался один.

Прежний владелец квартиры князь Пётр Вяземский с семейством отправился в Италию в надежде, что тёплый климат Средиземноморья, как заверяли медицинские светила, излечит его юную дочь, больную княжну Полину. Пушкин оповещал свою Наташу: «С князем Вяземским я уже условился. Беру его квартиру. К 10 августу припасу ему 2500 рублей – и велю перетаскивать пожитки; а сам поскачу к тебе».

И хотя квартира в баташовском доме стоила недёшево, шесть тысяч рублей ассигнациями в год, но выбора не было: семья стремительно разрасталась – вот и новоявленные петербурженки Екатерина и Александра переступили порог просторного жилища.

Петербургский дом Баташова «у Прачечного моста на Неве».

Фото Л.А. Черкашиной. 2009 г.

Весть о переменах в семье сына донеслась и до Пушкиных-родителей. В начале ноября 1834‐го они адресуют её в Варшаву дочери Ольге: «Наконец, мы получили известие от Александра. Наташа опять беременна. Ее сёстры вместе с нею и снимают прекрасный дом пополам с ними. Он говорит, что это устраивает его в отношении расходов, но несколько стесняет, так как он не любит отступать от своих привычек хозяина дома…»

Однако ж делать нечего, приходится и Пушкину чем-то поступаться ради спокойствия жены и будущего счастья родственниц: Коко и Азеньки.

Первые шаги в свете всегда трудны, и провинциальных барышень Гончаровых встретили в нём отнюдь не с распростёртыми объятиями. Эмоциональный отклик Екатерины, где она сравнивает себя и сестру с «белыми медведями», явившихся вдруг в столичных гостиных, живописует их положение в высшем обществе. Но совсем скоро сёстры уже не казались петербургским дамам и франтам ни «белыми воронами», ни «белыми медведями» – ведь они составляли чуть ли не одно целое с красавицей Натали Пушкиной. Снисходительная благосклонность к сёстрам-провинциалкам мадам Пушкиной стала почитаться хорошим тоном. Светское общество не вдруг, но приоткрыло двери барышням Гончаровым в желанный и такой многообещавший мир.

И если Москву называли ярмаркой невест, то Петербург, верно, считался Гостиным двором женихов. Но надежды на изменение судеб для обеих сестёр, на близкое замужество тают и меркнут подобно призрачным петербургским ночам.

Первая зима в Северной столице, по признанию Екатерины, не оправдала её заветных надежд, потому-то и показалась ей особенно скучной.

Стоит, верно, вспомнить предупреждение Пушкина, подтрунивавшего над матримониальными прожектами жены. «Ты мешаешь сёстрам, потому надобно быть твоим мужем, чтоб ухаживать за другими в твоём присутствии, моя красавица». А ведь то было сказано ещё до приезда сестёр Гончаровых в Петербург.

Однако очень уж скоро (явно не без содействия обеих тётушек Загряжских: престарелой Натальи Кирилловны и Екатерины Ивановны, весьма уважаемых при дворе и имевших там большое влияние) Катенька Гончарова прикрепила к корсажу придворного платья шифр с вензелем императрицы Александры Фёдоровны.

По традиции сама государыня вручала заветный шифр своим новоиспечённым фрейлинам. «Быть пожалованной шифром», – золотым, усыпанным бриллиантами особым знаком отличия, – о, это заветная мечта многих-многих русских барышень! Драгоценная брошь являла собой инициал императрицы: заглавную букву «А», сверкавшую бриллиантами и увенчанную стилизованной короной. Фрейлинский шифр или вензель полагалось носить на банте цвета Андреевской голубой ленты на левой стороне корсажа платья.

Прежде, до царствования Екатерины Великой, фрейлинских вензелей не было: придворные дамы жаловались осыпанными бриллиантами портретами-миниатюрами своих государынь. Не обошёл вниманием историю шифра в России и Александр Сергеевич: «При Елисавете было всего три фрейлины. При восшествии Екатерины сделали новых шесть – вот по какому случаю. Она, не зная, как благодарить шестерых заговорщиков, возведших её на престол, заказала шесть вензелей, с тем, чтоб повесить их на шею шестерых избранных. Но Никита Панин отсоветовал ей сие, говоря: “Это будет вывеска”. Императрица отменила своё намерение и отдала вензеля фрейлинам».

Так что в декабре 1834 года на придворном платье свояченицы поэта Коко (фрейлины императрицы и великих княгинь облачались в платья красного цвета, фрейлины же великих княжон – голубого) заиграл драгоценными искорками заветный вензель.

Портрет фрейлины императрицы Александры Фёдоровны. В такой придворный наряд была облачена и Екатерина Гончарова

«Тётушка была так добра сделать мне придворное платье, а это стоит 1900 рублей, я просто счастлива, что она пришла мне на помощь, потому что не знаю, как бы я осмелилась обратиться к тебе с такой большой просьбой…» – делится с братом Екатерина. Она искренне благодарна тётушке, – Екатерина Ивановна Загряжская, впрочем, как и всегда, поспешила помочь племяннице.

Итак, отныне она, Екатерина Гончарова, в недавнем московская барышня, – фрейлина государыни Александры Фёдоровны. И на удивление многим, удостоилась ласкового и благосклонного приёма, оказанного ей, столь незнатной дворянке, августейшей четой.

Будто сквозь мглу веков прорезался, зазвучал восторженный голос самой Екатерины: «…Я была представлена Их Величествам в кабинете императрицы… Несколько минут спустя, как вошла императрица, пришёл император. Он взял меня за руку и наговорил мне много самых лестных слов… и вот в свите Их Величеств я появилась на балу. Бал был в высшей степени блистательным».

День тот, поистине значимый в имперской России, – 6 декабря 1834 года, день Николы зимнего, небесного покровителя императора Николая, и праздновался он весьма помпезно. Начинался с торжественного молебна в придворной церкви, а завершался пышным балом. Вся петербургская знать в тот праздничный декабрьский день стекалась к Зимнему дворцу. Улицы и площади близ дворца буквально запружены дорогими каретами с фамильными гербами и гайдуками на запятках.

К слову, Пушкин не счёл для себя возможным явиться в день тезоименитства Государя во дворец. И раздумья свои по этому поводу поведал лишь немому «собеседнику» – дневнику: «Завтра надобно будет явиться во дворец – у меня ещё нет мундира. Ни за что не поеду представляться с моими товарищами камер-юнкерами – молокососами 18‐летними. Царь рассердится – да что мне делать?»

Нежелание ехать во дворец вовсе не в отсутствии мундира, а в самой возможности облачиться в него, столь ненавистного поэту. Вот и свояченица Коко замечает, что Пушкин «сказался больным, чтобы не надевать мундира».

«Я всё-таки не был 6‐го во дворце, – вновь признаётся в дневнике поэт, – и рапортовался больным. За мною царь хотел прислать фельдъегеря или Арнта». Видимо, император Николай всё же смягчился, и ни фельдъегерь, ни лейб-медик Николай Фёдорович Арендт в дом на Дворцовую набережную посланы не были.

А Катенька не устаёт восхищаться: «Бал был в высшей степени блистательным, и я вернулась очень усталая, а прекрасная Натали была совершенно измучена, хотя и танцевала всего два французских танца… Она танцевала полонез с императором; он, как всегда, был очень любезен с ней, хотя и немножко вымыл ей голову из-за мужа, который сказался больным, чтобы не надевать мундира. Император ей сказал, что он прекрасно понимает, в чём состоит его болезнь, и так как он в восхищении от того, что она с ними, тем более стыдно Пушкину не хотеть быть их гостем; впрочем, красота мадам послужила громоотводом и пронесла грозу».

Отдадим должное Екатерине Гончаровой: она наблюдательна, хорошо владеет пером и не ленится это делать, особенно в письмах к старшему брату.

Итак, своим тактом и обаянием Натали в тот вечер сумела отвести возможные неприятности, грозившие мужу.

Катенька счастлива, да и настроение у неё радостное, приподнятое, словно и не было прежних печалей, скучных тягостных дней! Ей хочется говорить, говорить без устали: «Мы уже были на нескольких балах, и я признаюсь тебе, что Петербург начинает мне ужасно нравиться, я так счастлива, так спокойна, никогда я и не мечтала о таком счастье, поэтому я, право, не знаю, как я смогу когда-нибудь отблагодарить Ташу и её мужа за всё, что они делают для нас, один Бог может их вознаградить за хорошее отношение к нам».

Забегая вперёд, так и хочется воскликнуть: сумела-таки Катя «отблагодарить» Пушкиных, да ещё как!

В декабре того же 1834‐го с фрейлиной Гончаровой приключился пренеприятный казус. Пушкин столь возмущён тем происшествием, что описал его в дневнике: «В конце прошлого года свояченица моя ездила в моей карете поздравлять В.К. (речь идёт о великой княгине Елене Павловне. – Л.Ч.). Её лакей повздорил со швейцаром. Комендант Мартынов посадил его на обвахту – и Кат. Ник. принуждена была без шубы ждать 4 часа на подъезде. Комендантское место около полустолетия занято дураками; но такой скотины, каков Мартынов, мы ещё не видали».

Не раз бедной Екатерине Николаевне придётся ловить на себе косые взгляды придворных дам, их мелочные знаки неуважения к «выскочке-провинциалке», непонятно за что «одарённой» фрейлинским шифром!

Однако, сёстры Гончаровы довольно быстро привыкли к Петербургу, к его насыщенной, полной удовольствиями светской жизни, и почувствовали себя истинными петербурженками. Вместе с младшей Ташей и её прославленным мужем-поэтом (барышням никак нельзя без сопровождения!) появляются на домашних вечерах, на всевозможных торжествах и увеселениях.

Вот лишь некоторые из тех зимних балов, где семейство Пушкиных-Гончаровых видели вместе: 6 января – на маскараде в Зимнем дворце, где кавалеры предстали в мундирах времён царствования Павла I; 7 или 8 января – на балу у графа Алексея Бобринского; 31 января – на дипломатическом рауте у графской четы Фикельмон. Недаром и Надежда Осиповна, мать поэта, не преминула с лёгкой укоризной заметить: «Натали много выезжает со своими сёстрами…»

Ничто не может омрачить настроения Екатерины, даже полученная весною 1835‐го весть о кончине родной бабушки Надежды Платоновны, урождённой Мусиной-Пушкиной. «Мы узнали вчера от Пушкина, – пишет она, – который услышал это от своей матери, о смерти Бабушки, однако это не помешает нам поехать сегодня вечером на “Фенеллу”. Царство ей небесное, но я полагаю, было бы странно с нашей стороны делать вид, что мы опечалены, и надевать траур, когда мы её почти не знаем».

Довольно-таки характерный штрих к образу Катеньки – что ж, горькое известие не заставит ни её, ни Александру отменить посещение оперы. И тому тотчас находится оправдание: «почти не знаем». Быть может, имела место затаённая обида, ведь бабушка Надежда Платоновна изволила пенять внучкам, что они, уехав в Петербург, бросили в Москве больного отца без попечения. Письмо то было адресовано в Зимний дворец на имя Екатерины Загряжской с просьбой «покорнейше доставить Катерине Николаевне Гончаровой». Посему, видно, обиженная укором бабушки, старшая её внучка столь бездушно, что не делает ей чести, и приняла скорбную весть.

Вид с балкона квартиры Пушкиных-Гончаровых на Неву и Петропавловскую крепость. Фото Л.А. Черкашиной. 2009 г.

…Пушкин и три сестры. Как часто отныне их видели вместе в театрах, на балах, званых обедах! И верно, то было многим непривычно: встретить одинокого прежде поэта в окружении трёх граций. По сему поводу в свете немало злословили и подтрунивали. Но, пожалуй, самая известная острота, что перелетала по светским гостиным, вызывая неизменные улыбки, принадлежала Жоржу Дантесу. Так, однажды Дантес, встретив Пушкина с женой и двумя свояченицами при входе в бальный зал, весело воскликнул:

– Voila? le pacha a? trois gueues (вот – трёхбунчужный паша)!

Шутку француза, где его, главу семейства, окрестили «главой гарема», Пушкин оценил: он от души хохотал.

На самом деле, и Пушкин о том ведал, трёхбунчужный паша по «Табелю о рангах» соответствовал генерал-аншефу армии Российской империи. Сам же бунчук – знак власти – являл собой древко с привязанным хвостом коня или яка, почитался у османов штандартом до создания регулярной армии и флота.

На верху древка красовался набунчужный знак – металлический шар или полумесяц, а ниже крепились конские хвосты, иногда заплетённые в косы и окрашенные в синий, красный и чёрный цвета. Впереди османского паши (коли тот исполнял обязанности визиря) оруженосцы торжественно несли бунчук, на конце коего развевались три конских хвоста, посему-то визирь имел титул трёхбунчужного паши. А вот перед самим султаном несли уже бунчук с семью хвостами!

…Да, поначалу беззаботно-весёлый и остроумный Жорж нравился Пушкину, а озорные его шалости и ребячества забавляли. И Дантес на правах доброго приятеля принят был в дом поэта.

Вновь, как в юные годы, три сестры вместе и неизменно обращают на себя внимание. Так, Софья Карамзина, сообщая брату Андрею в Париж о прошедших своих именинах и перечисляя гостей, кто приехал её поздравить, упоминает о «невообразимых талиях» и красоте всех сестёр: Пушкиной и Гончаровых.

Удивительно разнятся мнения современников о внешности Екатерины Гончаровой, словно речь идёт о разных людях! И если Софья Карамзина восхищена её изяществом, то барон Павел Вревский, деверь милой Зизи, не усматривал его в Катрин Гончаровой, уподобляя её… «ручке от метлы». Что и говорить, весьма оскорбительное сравнение! Зато он же, барон Вревский, «знаток женской красоты», иного мнения об её младшей сестре: «…На балах дворянства жена Пушкина – замечательная из замечательнейших среди столичных красавиц».

Право, Катенька, хоть и считалась довольно миловидной особой, но как и Александра, проигрывала в сравнении с младшей сестрой. В свете шептались о ней как о «некрасивой, чёрной и бедной сестре белолицей, поэтичной красавицы». Кажется странным, что Екатерину именуют «чёрной», будто речь идёт о представительнице негроидной расы. Но нет, «виной» тому лишь смуглый цвет её лица, что почиталось тогда большим недостатком для светской барышни.

И та же острая на язычок Софи Карамзина язвительно вопрошала по поводу Екатерины и мнимых ухаживаний за ней Дантеса, не сводившего глаз с Натали: «…Ибо кто смотрит на посредственную живопись, если рядом – Мадонна Рафаэля? А вот нашёлся охотник до этой живописи…»

Что ж, кодекс чести средь дам иной, не схожий с мужским, – они умели ранить скрытно и очень больно. Не могла и помыслить стареющая дева Софья Николаевна, что её нелестные замечания в частных письмах станут достоянием пушкинистов и целой армии читателей, будут цитироваться и в научных трудах, и в школьных сочинениях!

Но есть и другие, не столь известные суждения. Одно из них принадлежит художнику Александру Средину, гостившему у Гончаровых в начале двадцатого столетия: «Среди портретов, находящихся на Полотняном Заводе, имеются два, изображающие Екатерину Николаевну. На одном – бледной акварели – она представлена молоденькой девицей; быть может, он близок ко времени первого пребывания Пушкина на Полотняном, в середине мая 1830 года, вскоре после того, как он стал женихом Наталии Николаевны. Круто завитые тёмные букли обрамляют её розовое личико; глаза смотрят доверчиво и, пожалуй, немного наивно, черты её лица довольно правильны, а шея и посадка головы очень красивы. Радужный лёгкий шарф окутывает худенькие девичьи плечи».

Замечу – то взгляд художника!

Иное мнение, очень схожее со здравым взглядом его сына-поэта, принадлежит Сергею Львовичу: «Видел я одного Александра, Натали и двух её сестёр, которые очень любезны, однако далеко уступают Натали в красоте…»

Да, мешает сёстрам, и очень мешает, сама того не желая, добрая и любящая их Наташа.

Важное событие для всей семьи: четырнадцатого мая 1835 года Натали разрешилась сыном, наречённым Григорием. По словам поэта, она «мучилась дольше обыкновенного», но опасности для самой роженицы доктора не усматривали.

Благодаря Екатерине можно узнать о точном времени рождения её племянника: «Спешу сообщить тебе, дорогой Дмитрий, о благополучном разрешении от бремени Таши; это произошло в 6 часов 37 минут вечера. Она очень страдала, но, слава Богу, всё прошло благополучно».

В июне всё семейство Пушкиных-Гончаровых переезжает на дачу на Чёрной речке. По сему поводу Катя и Сашенька просят брата Дмитрия прислать им из «полотняных» верховых лошадей для прогулок и одну лошадь для Пушкина.

Верно, Екатерина надеялась блеснуть искусством наездницы не только перед местным обществом, – ведь совсем неподалёку от Чёрной речки, в Новой Деревне, стоял кавалергардский полк, а значит и обаятельный Жорж мог оценить её безупречную грацию всадницы! А наездницей она считалась отменной. Нет, не зря в Полотняном ещё волею дедушки Афанасия Николаевича был заведён Конный двор, где искусные берейторы обучали юных барышень Гончаровых премудростям верховой езды. Да и на породистых кровных жеребцов дедушка не скупился, его Конный двор славился на весь Медынский уезд, а, быть может, и на всю Калужскую губернию.

…Тем летом сестёр ожидало множество увеселений. Пожалуй, самыми яркими при царском дворе почитались петергофские праздники в честь именинницы-императрицы Александры Фёдоровны (и в честь её символа – «Белой розы»), что ежегодно давались в первый день июля.

На празднике 1835 года Пушкин – вместе с женой и свояченицами. Очевидец Василий Ленц, вспоминал: «Двор длинной вереницей линеек совершал процессию среди этого моря огней. На одном из этих диванов на колёсах я увидел Пушкина, смотревшего угрюмо». И молодой граф Владимир Соллогуб не поленился записать о памятной встрече: «Пушкина я видел в мундире только однажды на петергофском празднике. Он ехал в придворной линейке, в придворной свите. Известная его несколько потёртая альмавива драпировалась по камер-юнкерскому мундиру с галунами. Из-под треугольной его шляпы лицо его казалось скорбным, суровым и бледным». Сам же граф и объясняет недовольство Александра Пушкина: «Его видели десятки тысяч народа не в славе первого народного поэта, а в разряде начинающих царедворцев». Да, было от чего впасть в уныние…

Но все взоры мемуаристов прикованы лишь к поэту, и никто из них не упомянул ни о Натали, ни о её сестрах. А ведь госпожа Пушкина ехала в том же экипаже, что и её прославленный муж, и, надо полагать, сияла молодостью и красотой. Чему подтверждением письмо Надежды Осиповны дочери Ольге: «Натали, говорят, была очень хороша…» Принарядились для сего торжества и Катенька с Азей, но в блестящей праздничной кутерьме, увы, никем не замечены.

Вероятно, Екатерина Гончарова, облачённая в придворное платье с бриллиантовым шифром на корсаже, ехала в отдельном, «фрейлинском» экипаже.

Вечером того памятного дня Пушкин с красавицей-женой и свояченицами – на пышном балу в Петергофском дворце. И более Александру Сергеевичу на торжествах в честь «Белой розы» – русской императрицы Александры Фёдоровны, – побывать не довелось.

А летние праздничные дни бегут чредой – балы, балы, балы…

Вот Надежда Осиповна в письме к дочери Ольге Павлищевой не без горечи признаётся: «С тех пор, как мы в Павловском, Александр не подаёт признаков жизни: по слухам я знаю, что они веселятся, были в Петергофе и в Парголове у графини Полье». Безликое «они» в расшифровке не нуждается: это «забывший» её, мать, сын Александр вкупе с женой и свояченицами.

В том же июле Пушкин вместе с неизменным «трио» – в числе гостей на славном балу в Стрельне, что давал егермейстер Павел Николаевич Демидов, богач, владелец уральских и сибирских заводов. Екатерина подробно описывает сие роскошное торжество, вернее её впечатления больше подчинены финансовой его стороне, так как она скучала в отсутствие кавалеров.

«17 числа мы были в Стрельне… Этот праздник, на который было истрачено 400 тысяч рублей, был самым неудавшимся: все, начиная со Двора, там ужасно скучали, кавалеров не хватало, а это совершенно невероятная вещь в Петербурге. …Один ужин стоил 40 тысяч, а был самый плохой, какой только можно себе представить; мороженое стоило 30 тысяч… в общем, это ужас, что стоил этот праздник и как там было скучно», – подробнейшим образом повествует Екатерина.

Верно, только один Пушкин сумел оценить щедрость богача-мецената – насладиться изысканным десертом, знаменитым мороженым, до коего он был большой охотник! Александр Сергеевич жаловал то аристократическое лакомство, и на светских вечерах, где оно подавалось, не пропускал сего «торжественного момента». Однако мог позволить себе и посмеяться над невинной слабостью. «Одна мне и есть выгода от отсутствия твоего, – как-то шутя укорял поэт жену, – что не обязан на балах дремать да жрать мороженое». И в другом письме, рассказывая Натали о бале у графини Долли Фикельмон и предупреждая ревность жены, заранее оправдывался: «Вот наелся я мороженого и приехал себе домой – в час. Кажется не за что меня бранить».

Тогда в Стрельне Пушкин мог от души полакомиться «резановским» мороженым, названным в честь владельца модной петербургской кондитерской.

Через пять дней после «демидовского бала» – праздник в Новой Деревне, северном предместье Петербурга, где летом квартировали кавалергарды (в их числе и Жорж Дантес!), – так называемые «Праздники на Водах».

Вновь словоохотливая Екатерина берётся за перо: «У нас теперь каждую неделю балы на водах в Новой Деревне. Это очень красиво. В первый раз мне там было очень весело, так как я ни на одну минуту не покидала площадку для танцев, но вчера я прокляла все балы на свете и всё, что с этим связано: за весь вечер я не сделала ни шагу, словом, это был один из тех несчастных дней, когда клянёшься себе никогда не приходить на бал из-за скуки, которую там испытала».

Жорж Дантес-Геккерн. Неизвестный художник. 1830‐е гг.

Благодаря письмам Екатерины старшему брату так легко восстановить ход былых дней и связанных с ними восторгов и терзаний. Всё её счастье и надежда заключены отныне лишь в одном имени.

Бедная Катя откровенно признаётся Дмитрию в своих минутных успехах и очень долгих разочарованиях. Да и кому ещё можно поплакаться, ведь и у сестры Ази схожая участь, – одной лишь красавице Таше неведомо чувство обиды и одиночества, когда довольствуешься лишь ролью наблюдательницы за весело порхающими парами?!

«Ты уже знаешь, что мы живём это лето на Чёрной речке, где мы очень приятно проводим время, – вновь описывает свою жизнь Екатерина, обращаясь к брату, – и, конечно, не теперь ты стал бы хвалить меня за мои способности к рукоделию, потому что буквально я и не вспомню, сколько месяцев я не держала иголки в руках. Правда, зато я читаю все книги, какие только могу достать… Я прогуливаюсь по саду или сижу на балконе и смотрю на прохожих».

Но это лишь вступление к главной теме, и весьма болезненной. Посему насмешливостью можно предотвратить ненужные вопросы, обезопасив собственное самолюбие. «У меня множество женихов, каждый Божий день мне делают предложения, но я ещё так молода, что решительно не вижу необходимости торопиться, я могу ещё повременить, не правда ли? – иронично восклицает она. – В мои годы это рискованно выходить такой молодой замуж, у меня ещё будет для этого время и через десять лет».

Но белокурый баловень судьбы Жорж уже покорил её «молодое» сердце, прочно «укоренившись» в нём. Но в том Катенька не признаётся никому, даже поверенному в её сердечных делах брату Дмитрию.

В конце августа 1835 года Пушкины и Гончаровы покинули дачу и вновь обосновались в Петербурге на своей прежней квартире в доме Баташова. Здесь их навестила Ольга Сергеевна Павлищева, где повидалась со свояченицами брата, заметив, что они хороши, «но ни в какое сравнение не идут с Натали», ещё более расцветшей и похорошевшей за время, что она с ней не виделась. Сравнение с красавицей-сестрой будто злой рок преследует барышень Гончаровых! И с этим волей-неволей приходится мириться…

Поэт отправился в Михайловское, откуда адресует жене письма, полные нежности и заботы. Но поверяет своей Наташе и тревоги, что тяжким грузом лежат на душе: «А о чём я думаю? Вот о чём: чем нам жить будет? Отец не оставит мне имения; он его уже вполовину промотал; Ваше имение на волоске от погибели. Царь не позволяет записаться мне ни в помещики, ни в журналисты. <…> У нас ни гроша верного дохода, а верного расхода 30 000. Всё держится на мне да на тётке. Но ни я, ни тётка не вечны. Что из этого будет, Бог знает».

Ну а Катеньку Гончарову житейские вопросы минуют стороной, более волнует её будущая «блистательная зима». Так, по крайней мере, она надеется. И поверяет свои восторги и чаяния давней наперснице, гувернантке Нине Доля: «Ну, Нина, посмотрела бы ты на нас, так глазам не поверила, так мы теперь часто бываем в большом свете, так кружимся в вихре развлечений, что голова кругом идёт, ни одного вечера дома не сидим. Однако мы ещё очень благоразумны, никогда не позволяем себе больше трёх балов в неделю, а обычно – два. А здесь дают балы решительно каждый день, и ты видишь, что если бы мы хотели, мы могли бы это делать, но право, это очень утомительно и скучно, потому что, если нет какой-нибудь личной заинтересованности, нет ничего более пошлого, чем бал».

И уже более спокойно продолжает: «Поэтому я несравненно больше люблю наше интимное общество у Вяземских или Карамзиных, так как если мы не на балу или в театре, мы отправляемся в один из этих домов и никогда не возвращаемся раньше часу, и привычка бодрствовать ночью так сильна, что ложиться в 11 часов – вещь совершенно невозможная, просто не уснёшь. Не правда ли, как это странно? <…> Вот совершенно точное описание нашего времяпрепровождения, что ты на это скажешь?»

Сама же и отвечает: «Толку мало, так как мужчины, которые за нами ухаживают, не годятся в мужья: либо молоды, либо стары». Вот и главная причина расстройств сестёр – несмотря на знакомства и светские успехи, на весь тот праздный и праздничный мир, – женихов-то и нет!

Конечно же, у Карамзиных тепло и непринуждённо, но главное – в этом милом семействе легко видеться с некоторыми молодыми людьми, столь желанными для обеих сестёр: Катеньке – с Жоржем Дантесом, Сашеньке – с Аркадием Россетом.

Все надежды на предстоящую зиму, вернее на будущий бальный сезон, где она вновь сможет видеться с Жоржем, и даже танцевать с ним.

Фрейлина Гончарова, прежде робевшая в свете, обретает уверенность, а вместе с ней – и сестра Сашенька: «Теперь, когда мы уже заняли своё место, никто не осмеливается наступать нам на ноги, а самые гордые дамы, которые в прошлом году едва отвечали нам на поклон, теперь здороваются с нами первые, что также влияет на наших кавалеров».

В том же её ноябрьском послании Дмитрию есть и неожиданное признание: «Если мне случается увидеть во сне, что я уезжаю из Петербурга, я просыпаюсь вся в слезах и чувствую себя такой счастливой, видя, что это только сон». Страшный для Катеньки сон…

Но петербургская зима проходит, не привнеся заметных изменений в жизнь сестёр. Зато в душе Екатерины бушуют незримые страсти. Она влюблена. Но так несчастливо и безо всякой надежды. Предмет её любви красавец-кавалергард увлечён Натали, и каждый его нескромный взгляд на младшую сестру пронзает ей сердце. И, как знать, не испытывала ли она ревности, зависти, а быть может, глухого раздражения к Натали, царствовавшей в свете и в сердцах поклонников?!

Нет, внешне те недобрые чувства не проявлялись. Да и не могли бы. Ведь к кому, как не к Таше, обратиться за… помощью в столь деликатном вопросе? Катя знает: если Натали откажется сопровождать сестёр в их прогулке верхом, то Дантес не присоединится к ним. Она согласна лицезреть его ухаживания за Натали, слышать изысканные комплименты, увы, обращённые не к ней, лишь бы видеть Жоржа, знать, что он рядом.

Влюблённость перерастала в страсть – всепоглощающую, всепожирающую, безумную.

Никому не постичь истоки сильнейшего сердечного чувства, именуемого любовью. Но, кажется, в случае необычайной страсти Екатерины Гончаровой, барышни образованной, начитанной, к легкомысленному франту-французу, это удалось Достоевскому. Стоит вспомнить раздумья главного героя «Игрока», учителя детей отставного генерала Алексея Ивановича, кои он излагает англичанину: «Француз, мистер Астлей, это – законченная, красивая форма. Вы, как британец, можете с этим быть несогласны… но наши барышни могут быть другого мнения. <…> Теперь самый пошлейший французишка может иметь манеры, приёмы, выражения и даже мысли вполне изящной формы, не участвуя в этой форме ни своею инициативою, ни душою, ни сердцем; всё это досталось ему по наследству. Сами собою, они могут быть пустее пустейшего и подлее подлейшего. Ну-с, мистер Астлей, сообщу вам теперь, что нет существа в мире доверчивее и откровеннее доброй, умненькой и не слишком изломанной русской барышни. Де-Грие, явясь в какой-нибудь роли, явясь замаскированным, может завоевать её сердце с необыкновенною лёгкостью; у него есть изящная форма, мистер Астлей, и барышня принимает эту форму за его собственную душу, за натуральную форму его души и сердца, а не за одежду, доставшуюся ему по наследству».

Не в этом ли феномене, гениально распознанном писателем, и скрыта любовная тайна несчастной Кати?! Да и духовную сущность её избранника сумел прозреть Достоевский, будто отчеканив в слове: «самый пошлейший французишка»!

К слову, в середине 1860‐х, когда писались эти строки, Дантес благополучно существовал в своей внешне блистательной форме, а вот русской барышни Екатерины, забывшей для него, своего «героя-рыцаря», всё – отечество, веру, язык, – давно уже не было на белом свете.

Наступила весна, весна 1836 года, – последняя в жизни поэта…

В семействе Пушкиных намечалось скорое прибавление – Натали вновь была в счастливом ожидании. По сему поводу заранее была снята прекрасная дача на Каменном острове. Хозяин дачи, куда перебралась из петербургской квартиры Наталия Николаевна с детьми и сёстрами, Флор Иосифович Доливо-Добровольский, числился одним из сановных чиновников Почтового департамента.

Александра делится новостью с Дмитрием: «Мы наняли дачу на Каменном острове, очень красивую, и надеемся там делать много прогулок верхом…» Что ж, чаяния её, впрочем, как и сестры Кати, оправдались.

«Мода или петербургский обычай повелевают каждому, кто только находится вне нищеты, жить летом на даче, чтобы по утрам и вечерам наслаждаться сыростью и болотными испарениями», – осмеивала тогдашние нравы «Северная пчела».

Пушкин светским обычаям следовал, а потому весной 1836‐го нанял дачу в надежде «на будущие барыши», – ожидаемые доходы от «Современника». В Москве, куда Пушкин отправился по издательским делам, ему неспокойно, все мысли о жене, что вот-вот должна родить: «На даче ли ты? Как ты с хозяином управилась?»

Поэт снял для своего разросшегося семейства два двухэтажных дома, с крытой галереей и флигелем. В одном доме разместилась чета Пушкиных, в другом – сёстры Гончаровы, дети с нянюшками, а во флигеле останавливалась наездами из Петербурга тётушка Екатерина Ивановна Загряжская.

Дачи на Островах – Каменном, Елагином, Крестовском, именуемых «Петербургской Ривьерой», где проводила душные летние месяцы петербургская знать, слыли дорогими. Особо славились своей роскошью дачи-дворцы Белосельских, Строгановых, Нарышкиных: вкруг них были разбиты парки в романтическом стиле, с гротами, беседками, фонтанами и водопадами, перекинутыми мостками.

На старинной акварели Каменный остров предстаёт во всей своей поэтической красе, – когда-то среди особняков, утопавших в зелени и выстроившихся вдоль берега Большой Невки, красовалась и дача Доливо-Добровольских.

Кабинет Пушкина располагался на первом этаже, весь второй этаж предоставлен был Наталии Николаевне. Там, в мае 1836‐го, и огласила мир о своём появлении на свет маленькая Таша.

«Я приехал к себе на дачу 23‐го в полночь, – тотчас оповещает Пушкин друга Нащокина, – и на пороге узнал, что Наталья Николаевна благополучно родила дочь Наталью за несколько часов до моего приезда, она спала. На другой день, я её поздравил и отдал вместо червонца твоё ожерелье, от которого она в восхищении. Дай Бог не сглазить, всё идёт хорошо».

А вот и Ольга Сергеевна пеняет вернувшемуся из Москвы брату: «Всегда, Александр, на несколько часов опаздываешь! В прошлом мае прозевал Гришу, а в этом мае Наташу». Случайно ли, сознательно ли, но Пушкин и вправду после потрясения, испытанного им после рождения Маши, избегал быть свидетелем сего мучительного, но столь значимого в жизни события.

Чуть позднее Пушкин отпраздновал в семейном кругу свой тридцать седьмой день рождения, и никому из домочадцев не дано было знать, что более им вместе по столь счастливому случаю уж никогда не собраться…

После родов Наталия Николаевна долго болела, и близкие, опасаясь за её слабое здоровье, не позволяли ей спускаться вниз – первый этаж «славился» страшной сыростью. Поневоле пришлось ей стать затворницей.

А пока сёстры весело проводят летние деньки, младшая Таша всё ещё не может оправиться после рождения дочери. Даже, когда в начале июня на дачу пожаловала необычная гостья Надежда Дурова, у Натали не достало сил, чтобы спуститься к обеду и познакомиться с легендарной кавалерист-девицей.

Рассказывает о домашних новостях и Екатерина: «27 числа этого месяца состоятся крестины. Тётушка и Мишель Виельгорский будут восприемниками. В этот же день Таша впервые сойдёт вниз, потому что до сих пор Тётушка не позволяла ей спускаться… Вчера она в первый раз выехала в карете, а Саша и я сопровождали её верхом». Какой необычный экскорт! Вновь три сестры вместе.

Крестили маленькую Наташу в церкви Рождества Святого Иоанна Предтечи, там же, на Каменном острове, а её крёстными стали граф Михаил Юрьевич Виельгорский и кавалерственная дама Екатерина Ивановна Загряжская.

Светская жизнь на Островах тем летом изобиловала балами, маскарадами и концертами: ведь дворец на Елагином острове стал резиденцией для августейшей семьи.

Но и сам Каменный остров – великолепное место для отдыха, удобное во всех отношениях. Особенно для Екатерины Гончаровой, не забывавшей, что на противоположном берегу Большой Невки – летние лагеря, в коих стоит кавалергардский полк. А значит – и Жорж совсем рядом!

Княгиня Вера Вяземская много позже уверяла, что Екатерина «нарочно устраивала свидания Наталии Николаевны с Геккерном (Дантесом), чтобы только повидать предмет своей тайной страсти».

Да, то памятное лето 1836‐го дарило ей частые встречи с «предметом воздыханий» – она могла видеть его на пикниках, на верховых прогулках, в Каменноостровском театре, куда съезжалась вся петербургская знать. И, конечно, на даче, где, как ей казалось, Жорж оказывал ей особые знаки внимания, подобно галантному кавалеру. Белокурый красавец-кавалергард не отказывал себе в удовольствии наносить визиты барышням Гончаровым, но прежде всего… мадам Пушкиной.

Однако не могло укрыться от ревнивого взора Екатерины, что якобы влюблённый в неё весельчак и остроумец Дантес бросает отнюдь не платонические взгляды на младшую Ташу. И всё равно, дни те, наполненные весёлыми прогулками и частыми встречами с Жоржем, полны волшебства для Кати Гончаровой. Казалось, все вокруг влюблены друг в друга, – мир заполонила чудодейственная атмосфера любви.

Софья Карамзина исправно исполняет взятую ею роль дочери историографа: «Сегодня после обеда поедем кататься верхом с Гончаровыми, Эженом Балабиным и Мальцовым, и Николаем Мещерским, потом будет чай у Катрин в честь Александры Трубецкой, в которую влюблены Веневитинов, Мальцов и Николай Мещерский. Завтра всей компанией устраивается увеселительная прогулка в Парголово в омнибусе».

И участница той поездки Катрин Мещерская с упоением повествует о чудной прогулке: «…Мы получили разрешение владетельницы Парголово княгини Бутера на то, чтобы нам открыли её прелестный дом, и мы уничтожили превосходный обед – пикник, привезённый нами с собой, в прекрасной гостиной, сверкающей свежестью и полной благоухания цветов. <…> Креман и Силлери[1] лились ручьями в горла наших кавалеров, которые встали все из-за стола более румяные и весёлые, чем когда садились, особенно Дантес и Мальцов… <…> Что до наших мужчин, то они вовсю угостились глинтвейном, который приготовил для них князь».

С.Н. Карамзина. Художник П.Н. Орлов. 1836 г.

Таким запечатлён в истории тот давний нескучный день. Среди гостей развесёлого пикника упомянут и Дантес. Но словно тенью среди утончённых барышень и дам промелькнула Екатерина Гончарова, не сводившая влюблённых глаз с захмелевшего и «румяного» Жоржа.

Немного подробнее об упомянутой Катрин Мещерской княгине Бутера, – именно в её великолепном имении Парголово и веселилась беспечная молодёжь.

Урождённая княжна Варенька Шаховская, она же – графиня Шувалова, графиня Полье и княгиня ди Бутера. Три судьбы, три ипостаси одной русской женщины. Так уж распорядилась судьба, что свыше ей был дарован божественный дар любви. Трижды Варвара Петровна представала перед алтарём в подвенечном платье и трижды сменяла его на чёрный вдовий наряд.

Первым супругом юной княжны Вареньки стал граф Павел Шувалов, отличившийся недюжинной храбростью на ратных полях войны 1812 года и в знаменитой Битве народов под Лейпцигом. Боевой генерал-адъютант скончался скоропостижно в декабре 1823‐го, как считали, от следствий полученных ранений, оставив вдову с двумя малолетними сыновьями. И Варвара Шувалова приняла на себя управление богатейшими имениями и несметными капиталами, проявив неожиданную для молодой светской дамы хозяйственную сметку.

Недолго она жила в Швейцарии. К этому времени относятся воспоминания одного из её соотечественников: «Милая эта женщина, чрезвычайно робкая и застенчивая, вменяла себе в общественную обязанность быть для всех гостеприимной…» Вдовство графини длилось ровно три года, и уже на исходе 1826‐го она венчалась с новым избранником – швейцарцем Адольфом Полье.

Второго супруга на русский манер величали Адольфом Антоновичем, был он французом, родом из швейцарской Лозанны, и перебрался в Россию после войны с Наполеоном. Графский титул даровал ему французский король Карл X, а в России граф Полье был пожалован в камергеры, а затем – в церемониймейстеры. Любимейшим занятием Адольфа Антоновича стало благоустройство парка в Парголово, роскошной усадьбе жены близ Петербурга.

Счастливое супружество длилось недолго: в марте 1830‐го граф Полье внезапно умер. Горю вдовы поистине не было предела. Лишь только спускались лёгкие петербургские сумерки, Варвара Петровна спешила в прекрасный парк, облагороженный неустанными трудами супруга, к гроту-усыпальнице, где отныне покоился её незабвенный Адольф, и ночь напролёт молилась там, призывая покойного мужа.

Да, она умела любить страстно, самозабвенно, жертвенно. Любовь и стала той спасительной силой, что смогла уберечь от забвения её, одну из русских аристократок девятнадцатого столетия, ничем более не прославившей своего имени и не свершившей ровным счётом ничего для блага Отечества.

Пушкин гостил в Парголово вместе с женой и свояченицами, был хорошо знаком с его хозяйкой Варварой Петровной. Поэт осведомлён обо всех событиях личной жизни экзальтированной графини, – более того, они его занимают. Так в марте 1834‐го он помечает в дневнике: «Из Италии пишут, что графиня Полье идёт замуж за какого-то принца, вдовца и богача. Похоже на шутку; но здесь об этом смеются и рады верить». А вот поэт из Михайловского в сентябре 1835‐го вопрошает жену: «…Графиня Полье вышла наконец за своего принца?»

Слухи подтвердились, но не столь быстро: лишь в 1836‐м Варвара Петровна обвенчалась с Джорджио Вильдингом князем Бутера ди Ридали, чрезвычайным посланником Королевства Неаполя и обеих Сицилий в Петербурге.

Пушкиных встречали и в особняке неаполитанского посланника на званых вечерах и балах, где супруга поэта Наталия Николаевна блистала красотой и изысканными нарядами и где дамы исправно направляли свои лорнеты в её сторону, стараясь не пропустить ни мельчайшей подробности. Ведь в салоне княгини, словно на театральных подмостках, раскручивалась любовная интрига! К слову сказать, «декорации» отличались великолепием: дворец княгини называли «волшебным очаровательным замком»! Анфилада роскошных салонов утопала в зелени и невиданных заморских цветах, источавших благоухание, всё было напоено музыкой, – играл «потаённый» оркестр. А в большой зале, представленной в виде храма огня, гости замирали от восхищения: казалось, что она пылала и в её беломраморных с позолотой стенах отражались отблески невидимого пламени.

Чету Пушкиных, по обыкновению, сопровождали сёстры Гончаровы. Частый гость княгини – Жорж Дантес, как всегда нарочито, на виду у всего общества флиртующий с Натали. Вероятно, и сама хозяйка, княгиня Варвара Петровна, живо обсуждала перипетии нового «романа», разворачивавшегося на её глазах. Симпатии хозяйки тогда были всецело на стороне дамского любимца – балагура и белокурого красавца.

Нет, не могла знать княгиня, что прежде в её чудесной петербургской усадьбе взоры захмелевшего француза обращены были к другой особе, более сговорчивой и менее требовательной, нежели гордая красавица Пушкина. Ну, а княгине ди Бутера ещё предстоит сыграть свою роль в истории скорой и загадочной свадьбы.

…Сёстры Екатерина и Александра вполне оценили прелести дачной жизни: развлекались самозабвенно, словно в отместку за долгие скучные вечера в Полотняном. Позднее к их прогулкам верхом присоединилась и Наталия Пушкина. Кавалькада и вправду являла собой великолепную картину, – ведь Катенька не преминула сообщить о том брату Дмитрию: «Мы здесь слывём превосходными наездницами… когда мы проезжаем верхами, со всех сторон и на всех языках все восторгаются прекрасными амазонками».

Правда, иногда слышатся и её жалобы. Так, 13 июля вместе с Пушкиным и сёстрами побывала она в гостях на даче у графини Александры Лаваль: «Вчера у нас был такой (вечер) у графини Лаваль, что мы едва не отдали Богу душу от скуки». Думается, оттого, что в числе приглашённых не было Жоржа Дантеса. А вот в последний июльский день, когда с сёстрами он совершает прогулку в Красное Село, где в честь окончания маневров Гвардейского и Кавалергардского полков устроен пышный фейерверк, Екатерина могла видеться с «предметом» её обожания. Настроение меняется, ни о какой скуке не может быть и речи!

Как и на августовском балу, что прошёл в здании минеральных вод на Каменном острове. Сохранились воспоминания студента-юриста Николая Колмакова, живописавшего явление там Пушкина с красавицей-женой. Все взоры обращены лишь на них, и сёстры Гончаровы, как всегда, остались в тени младшей Таши. «Бал кончился, – замечает мемуарист. – Наталия Николаевна в ожидании экипажа стояла, прислонясь к колонне у входа, а военная молодёжь, по преимуществу из кавалергардов, окружала её, рассыпаясь в любезностях».

Какая яркая картинка! Впрочем, за её золочёными рамками осталась расстроенная Катя, внимавшая любезностям одного кавалергарда, обращёнными, увы, не к ней, но к сиявшей небесной красотой Таше, и ранившими ей сердце…

Для Пушкина увеселения, все эти «суетности большого света», как и надобность вывозить на балы жену с сёстрами, – тягостная обязанность. Но муза особенно благосклонна к нему в те давно промелькнувшие дни. Да и само «Каменноостровское» лето сродни Болдинской осени по божественному озарению, снизошедшему на поэта. И мыслимо ли представить русскую словесность без стихов, что явились тогда: «Отцы пустынники и жены непорочны», «Подражание итальянскому», «Из Пиндемонти», «Мирская власть»?! Счастливо завершались судьбы героев «Капитанской дочки», набело переписывались её последние страницы.

На даче Доливо-Добровольского легли на бумажный лист строки, что много позже отольются в бронзе: «Я памятник себе воздвиг нерукотворный…» На рукописи рукою Пушкина помечены место и день создания поэтического шедевра – 21 августа 1836 года, Каменный остров.

…Тогда же, в августе, до сестёр Гончаровых донеслась из Полотняного весть о свадьбе Дмитрия. На исходе июля он женился на княжне Елизавете Назаровой. И хотя Екатерина и Александра поспешили поздравить старшего брата со столь важным и радостным событием, но и встревожились, – как-то его свадьба отразится на будущем их благополучии, не разрушатся ли те давние доверительно-дружеские связи, что были меж ними, и как сложатся отношения с невесткой? Ведь Дмитрий – их единственная и надёжная опора.

Поздравила старшего брата и Натали, не забыв, правда, просить его прислать годовой запас бумаги для журнала мужа.

Начало сентября ознаменовано для Пушкиных и сестёр Гончаровых посещением Александринского театра, на сцене которого шёл гоголевский «Ревизор». Там же давали и водевиль «Царство женщин, или Свет наизнанку».

Вернувшись довольно поздно из театра, Пушкины застали у себя на даче Александра и Владимира Карамзиных. Братья решили сыграть шутку с запоздавшими хозяевами – принудить их, сонных и усталых, вести с ними светскую беседу, и ровно столько, сколько они ожидали их приезда. Александр Николаевич описал тот неудавшийся розыгрыш: «Поелику они в карете спали, то и пришли совершенно заспанные, Alexandrine не вышла… Пушкин сказал два слова и пошёл лечь. Две другие вышли к нам, зевая…» И только одна Екатерина выдержала этикет: просидела с гостями более часа, «но чуть не заснула на диване».

А через несколько дней, пятого сентября, словно в завершение летнего сезона, прогремел бал в Елагинском дворце, на коем в числе гостей были и Пушкин с женой. Повод достойнейший: бал дан в честь храмового праздника Кавалергардского полка и его августейшего шефа – императрицы Александры Фёдоровны.

На том балу фрейлина Екатерина Гончарова виделась с Дантесом, ведь на торжество приглашены все офицеры-кавалергарды полка. Котильон, вальс, мазурку дамы и кавалеры танцевали в Овальном зале, а после гости перешли в Столовую и Малиновую гостиные, где празднично накрытые столы ломились от изысканных яств.

То был день блаженства для мадемуазель Гончаровой: облачённая в придворное платье, сияющая подобно драгоценному вензелю, она с подобающей грацией могла пройтись в полонезе в паре с молодым красавцем.

В сентябре дачная жизнь для всего семейства завершилась переездом в дом на набережной Мойки. «На Мойке, близ Конюшенного мосту» – так будет звучать тот адрес дома княгини Волконской. Место отличное, в самом сердце Петербурга, и совсем неподалёку от Зимнего дворца.

«Нанял я, Пушкин, в собственном Её Светлости княгини Софьи Григорьевны Волконской доме… от одних ворот до других нижний этаж из одиннадцати комнат состоящий со службами… сроком впредь на два года…» Но прожить там поэту даровано было отнюдь не годы.

Квартира вместительна, да и ведь и семейство Пушкиных-Гончаровых разрослось до восьми человек, – и ровно его половина – молодая поросль, дети! Следует озаботиться, как разместить немалый штат домашней прислуги: четырёх горничных, двух нянь, кормилицу, камердинера, трёх лакеев, повара, прачку, полотёра! Но уединение жизненно важно для поэта, – его крепостью, «убежищем» от шумного и пёстрого квартирного мирка стал просторный и удобный кабинет, где строгое убранство соответствовало вкусу и наклонностям хозяина.

Вскоре на набережную Мойки посыльный доставил приглашение из Царского Села: Софья Карамзина отмечала у себя на даче день ангела. И как обычно живо и подробно описала сие сентябрьское торжество: «…Среди гостей были Пушкин с женой и Гончаровыми (все три – ослепительные изяществом и невообразимыми талиями), мои братья, Дантес, А. Голицын, Аркадий и Шарль Россет… Сергей Мещерский, Поль и Надина Вяземские… и Жуковский». Не преминула заметить, что бал был «очень весёлый, если судить по лицам гостей, всех, за исключением Александра Пушкина, который всё время грустен, задумчив и чем-то озабочен».

И заключает: «Он своей тоской и на меня тоску наводит». «Тоска, тоска…», – как часто прежде в задумчивости повторял то слово поэт. Но ранее он, верно, вкладывал в него совсем иной смысл…

Софья Николаевна, как всегда, наблюдательна и остроумна: «Его блуждающий, дикий, рассеянный взгляд с вызывающим тревогу вниманием останавливается лишь на его жене и Дантесе, который продолжает все те же штуки, что и прежде, – не отходя ни на шаг от Екатерины Гончаровой, он издали бросает нежные взгляды на Натали, с которой в конце концов всё же танцевал мазурку. Жалко было смотреть на фигуру Пушкина, который стоял напротив них в дверях, молчаливый, бледный и угрожающий».

Легко догадаться, что за буря чувств клокотала в ранимой душе поэта: не дай Бог быть смешным в свете, а ещё хуже – прослыть «рогоносцем»!

«Ревность закипала в его африканской крови…», словно вместе с генами от темнокожего прадеда досталось Пушкину то пылкое и болезненное чувство. Свидетельств о чудовищной ревности поэта в последние его преддуэльные дни жизни много, очень много.

Но если невзначай кто-либо из очевидцев тех дней и упомянул несчастную Екатерину, то, право, никто её не пожалел. А как обливалось слезами её бедное сердце, как трепетало и разрывалось от боли! Ничего не изменилось для неё даже после долгожданной свадьбы.

Что же могла поделать скрытая ревнивица?! Безучастно наблюдать, как боготворимый ею муж бросает страстные взоры на красавицу-сестру? Не замечать, почитать лишь шалостями супруга, терпеть, прощать?! И старательно изображать молодое счастье, счастье новобрачной…

Ранее полковые товарищи хохотали и над другой остротой холостяка Дантеса, признанного в их среде «славным малым». Один из них вспоминал, как некий граф обратился к Дантесу: «Говорят, барон, вам очень везёт у женщин». Тот не замедлил с ответом: «Женитесь, граф, и я вам это докажу на деле».

То правда, в самоуверенности и фатовстве Дантесу отказать было трудно. Вот и другой его знакомец уверял: «Он относился к дамам вообще, как иностранец, смелее, чем мы, русские, требовательнее, если хотите, нахальнее, наглее, чем даже было принято в нашем обществе».

Так иногда Жорж Дантес представлялся под своими посланиями, чаще в письмах лже-отцу барону Геккерну. Мнится ныне, что подпись та адресована не иначе как тёмным силам из Преисподней.

Но когда и почему будущий убийца поэта оказался в России?

Восьмого октября 1833 года с палубы пришвартовавшегося в Кронштадте парохода «Николай I» сошёл на берег молодой человек весьма привлекательной наружности. Звали его Жорж Дантес, и прибыл он в Северную столицу, надеясь поступить на русскую военную службу. С собой он вёз рекомендательное письмо на имя императора Николая I от наследного прусского принца Вильгельма и, следовательно, вполне был уверен, что Россия – именно та страна, где его амбициозные мечты станут реальностью. И прибыл он в далёкую северную страну из Франции, подобно многим своим соотечественникам, «на ловлю счастья и чинов».

Жорж Дантес, бывший воспитанник военного училища Сен-Сир, снискал сомнительную славу участника заговора герцогини Беррийской. Поскольку заговор, имевший целью восстановить на французском престоле старшую ветвь Бурбонов, провалился, то Дантес счёл за лучшее покинуть пределы отечества.

К слову, принц Вильгельм, будущий император германский и король прусский, чей благожелательный отзыв упрочил положение Дантеса в России, нанёс визит в Петербург летом 1834 года. Пушкину было о том ведомо: «Сюда ожидают Прусского принца и многих других гостей. Надеюсь не быть ни на одном празднике».

Надо полагать, что Дантес не упустил счастливой возможности встретиться с августейшим покровителем, дабы вновь напомнить о себе.

…Любопытно проследить, как сближались во времени и пространстве, чуть ли не графически, жизненные пути Екатерины Гончаровой и Жоржа Дантеса.

В то время как Дантес впервые оказался в Петербурге, Екатерина с сестрой ещё в Полотняном, и только через год обе они появятся в Северной столице. Вероятно, и встреча барышни Гончаровой с белокурым французом, произведшим на неё неизгладимое впечатление, произошла именно в том году. Думается, была она мимолётной, да и не значимой в тогдашнем общественном мнении, а потому и прошла незамеченной. Для всех, кроме Екатерины Гончаровой…

Молодой Дантес надеялся на успех по службе, и небезосновательно: помимо весьма важного для него рекомендательного письма, он полагался на содействие в России… бабушки, графини Елизаветы Мусиной-Пушкиной. Правда, бабушка была двоюродной, но на её покровительство Жорж Дантес всё же рассчитывал.

Немного о том необычном родстве. В восемнадцатом столетии жил весьма известный в то время Алексей Семёнович Мусин-Пушкин, возведённый в «графское Римской империи достоинство» императором Иосифом II. Граф Мусин-Пушкин был посланником в Лондоне и Стокгольме, дважды состоял в браке и ушёл в мир иной почти девяностолетним старцем, не оставив наследников. Титулованный вельможа приходился братом в одиннадцатом колене родному деду поэта Льву Александровичу Пушкину. Второй женой Мусина-Пушкина стала немка – графиня Шарлотта-Амалия-Изабелла Вартенслебен, после замужества наречённая Елизаветой Фёдоровной.

А.С. Мусин-Пушкин. Неизвестный художник 1770 г.

Её родная сестра, графиня Фредерика Элеонора, вышла замуж за генерал-майора Лотара-Франсуа-Жозефа Гацфельдта, представителя знатного немецкого рода. В 1784 году у супружеской четы родилась единственная дочь Мария-Анна-Луиза Гацфельдт, коя, повзрослев, соединилась узами брака с бароном Жозефом-Конрадом Дантесом. Она-то и стала матерью Жоржа Дантеса.

Дядя Дантеса, брат матери граф Гацфельдт, прусский посол в Париже, в своё время способствовал тому, чтобы его племянник отправился в далёкую северную державу.

…В феврале судьбоносного для России 1812‐го в Кольмаре, французском городке, огласил мир о своём появлении безгрешный ангелоподобный младенец, наречённый Жоржем-Шарлем. То был третий ребёнок и первый долгожданный сын в семье барона Жозефа Дантеса.

Пройдёт чуть более двадцати лет, и Жорж-Шарль Дантес, обворожительный молодой человек со светскими манерами, появится в Северной Пальмире. Первое упоминание о нём в дневнике Пушкина, по счастью ещё не знакомым с Дантесом: «Барон д’Антес и маркиз де Пина, два шуана, будут приняты в гвардию прямо офицерами. Гвардия ропщет».

Не зная русского языка, тем не менее в январе 1834 года Дантес был допущен к офицерскому экзамену и зачислен в Кавалергардский полк корнетом. Явная несправедливость! Потому-то и роптали русские офицеры.

Его сотоварищ Эммануил де Пина, французский монархист, в прошлом – паж короля Карла X, также принят Николаем I на военную службу. Правда, не в гвардию, а в армейский пехотный полк. Но уже в 1836‐м принуждён был подать в отставку и покинуть Россию по обвинению в краже… серебряных ложек.

Право, лучше бы уж Дантес украл ложки! Двое приезжих воришек – один украл столовое серебро, а другой – жизнь русского гения.

Но вернёмся ко времени, когда Дантес только начинал свою карьеру в России. Нидерландский посланник при русском дворе, сорокалетний холостяк барон Луи-Якоб-Теодор ван Геккерн де Беверваард, будет всячески покровительствовать молодому красавцу: поможет обрести ему светские связи, будет содействовать повышению по службе (в январе 1836‐го Жорж Дантес примерит новенький мундир поручика), а в мае усыновит его и даст свою фамилию. И это-то при живом отце «сироты» Дантеса, благополучно здравствующем во Франции!

В свете тогда ходили разные слухи: поговаривали, что Жорж Дантес – либо отпрыск королевской фамилии, либо побочный сын Геккерна, а, возможно, и родной сестры посланника. До сих пор не удалось установить, приходился ли Дантес родственником Луи Геккерну. Возможно, в каком-либо дальнем свойстве они и состояли. Пушкин, видимо, из-за ложных слухов назвал как-то Дантеса племянником барона. Ну, а то, что красавец Дантес и посланник-барон Геккерн состояли в порочной связи, секрета ни для кого не было…

В своих мемуарах Александра Арапова упоминает, что знакомство Дантеса с Геккерном случилось в одном немецком городке, где о заболевшем Дантесе проявил заботу барон Геккерн, который «с этой минуты уже не отходил более от него, проявляя заботливый уход самой нежной матери». Ну а позднее из «нежной матери» чудесным образом превратился для молодого красавца в не менее нежного «отца».

Барон Луи-Якоб-Теодор ван Геккерн. Неизвестный художник. 1830‐е гг. Из собрания Александра Савинова

Ухаживания молодого кавалергарда за Натали Пушкиной, «самой очаровательной женщиной Петербурга», всё более настойчивые, послужили причиной светских пересудов и кривотолков. Но они лишь разожгли честолюбивые мечты светского ловеласа.

Вдобавок ему льстили влюблённость Екатерины Гончаровой, её бесконечное обожание, чуть ли не граничившие с безумством. Впрочем, такая самоотверженность русской барышни была удобной, она, подобно ширме, скрывала истинные намерения француза от чужих любопытных глаз.

Воскресить течение дней последней осени в жизни поэта (и последний русской осени для Екатерины!) не составляет труда, ведь даже самые незначительные события той поры запечатлены очевидцами – в письмах, дневниках, мемуарах.

15 (?) октября

Семейство Карамзиных с царскосельской дачи, где Софья Николаевна в сентябре отмечала день ангела, перебралось в столицу.

И недавняя именинница описывает петербургскую жизнь брату Андрею Карамзину: «Мы вернулись… возобновились наши вечера, на которых с первого же дня заняли свои привычные места Натали Пушкина и Дантес, Екатерина Гончарова рядом с Александром <Карамзиным>, Александрина – с Аркадием <Россетом>… и всё по-прежнему…»

17 октября

Дантес призывает «отца» и друга барона Геккерна помочь ему в любовных интригах: «Абсолютно необходимо, чтобы ты переговорил с нею, дабы мне окончательно знать, как быть». Возможно, на недавнем вечере у Карамзиных он пытался объясниться с Натали, но получил жёсткий отпор. Госпожа Пушкина, по его разумению, никак не должна заподозрить, что будущий разговор подстроен заранее; напротив, она должна поверить, «будто я таюсь от тебя и ты расспрашиваешь её лишь как отец, интересующийся делами сына…чтобы ты намекнул ей будто полагаешь, что бывают и более близкие отношения, чем существующие…Если бы ты сумел вдобавок припугнуть её и внушить, что…»

К сожалению, несколько слов далее Дантес тщательно вымарал. Но главное сказано – «припугнуть», дабы «предмет воздыханий» стал сговорчивей и согласился на интимную близость! Не занятно ли, что ровно через месяц после сего «страстного» послания Дантес будет помолвлен с Екатериной Гончаровой?!

Ну, а пока Дантес, не без советов «доброго отца», обдумывал попытку объяснения с Натали. Что вскоре и случится.

18 октября.

Пушкин с женой и свояченицами в гостях у Валуевых. «Вечером Мари (дочь князя Петра Вяземского. – Л.Ч.) устроила у себя чай, – пометит в дневнике Софья Карамзина, – были неизбежные Пушкины и Гончаровы…»

Какое удивительное найдено ей сравнение – «неизбежные»! Что больше в нём – иронии или констатации факта?! Да, они всегда вместе – Пушкин и три сестры.

2 ноября

Поистине злосчастный день в семейной хронике поэта, полный обмана, предательства, интриг.

Жорж Дантес, прибегнув к помощи приятельницы Идалии Полетики (она пригласила ничего не подозревавшую Наталию Николаевну к себе домой), Дантес устроил у неё свидание с женой поэта. Его домогательства были Наталией Николаевной отвергнуты, и Дантес пытался даже инсценировать попытку самоубийства из-за якобы неразделённой любви.

Встреча та, ловко подстроенная, положила начало так называемому ноябрьскому конфликту, который усилиями друзей Пушкина удалось погасить.

…Рыжеволосой красавице Идалии Полетике суждено было сыграть фатальную роль в истории пушкинской дуэли. Идалия считалась побочной дочерью графа Григория Александровича Строганова. В бытность свою русским посланником в Испании Григорий Строганов, женатый человек и отец семейства, пленился графиней-португалкой, привёз её в Россию, где вскоре и родилась Идалия. Однако Григорий Александрович не удочерил девочку, и ей пришлось жить в семье отца на положении воспитанницы. Её мать, графиня д'Эга, приняв православие и обвенчавшись с графом, на русский манер стала именоваться Юлией Павловной. Сам же граф Строганов состоял в родстве с семейством Гончаровых: он – двоюродный брат Наталии Ивановны, тёщи поэта. Следовательно, и его дочь Идалия, известная в обществе, «как очень умная женщина, но с весьма злым язычком», приходилась кузиной сёстрам Гончаровым.

Повзрослев, Идалия вышла замуж за ротмистра Кавалергардского полка Александра Полетика, однополчанина Жоржа Дантеса. Муж рыжеволосой красавицы, хоть и числился приятелем Дантеса, в дуэльной истории замешан не был. Да и от своей «деятельной» супруги Идалии отличался кротким нравом и добродушием.

В разыгрывавшейся драме болезненно самолюбивая Идалия поддерживала ловеласа-француза, всячески поощряя его ухаживания за Натали Пушкиной. По версии Петра Бартенева, поведение Идалии продиктовано местью: Александр Сергеевич якобы не внял некогда сердечным излияниям светской львицы. На протяжении всей своей долгой жизни (а прожила она восемьдесят три года) Идалия Григорьевна с необъяснимой ненавистью относилась ко всему, что было связано с именем Пушкина, к его посмертной славе. Зато Дантесу, убийце поэта, выказывала самые добрые чувства, состояла с ним и его супругой баронессой Катрин в дружеской переписке.

А до рокового выстрела на Чёрной речке Идалия находилась в добрых отношениях с кузиной Натали. Вот и в тот ненастный ноябрьский вечер Идалия пригласила жену поэта к себе, спешно покинув дом…

«Свидание» то исчислялось, по-видимому, минутами, но послужило причиной весьма долгих треволнений. Необычайно взволнованная «объяснением» Дантеса и самой встречей с ним, Натали тут же поехала к Вере Вяземской и обо всём откровенно рассказала княгине. Как ей быть, попавшей, словно птичка, в расставленные силки? А то, что «свидание» было хитроумной западней, сомнений у отчаявшейся Наталии Николаевны быть не могло. Мудрая княгиня дала ей добрый совет не говорить мужу о сём опасном происшествии, и сама обещала хранить молчание.

4 ноября

Утром в дом на набережной Мойки по городской почте Пушкину доставляют пресловутый «Диплом…», писанный по-французски: «Кавалеры первой степени, командоры и рыцари светлейшего Ордена Рогоносцев, собравшись в Великом Капитуле под председательством достопочтенного Великого Магистра Ордена, его превосходительства Д.Л. Нарышкина, единогласно избрали г-на Александра Пушкина коадъютором Великого Магистра Ордена Рогоносцев и историографом Ордена. Непременный секретарь граф И. Борх».

Тяжёлый день для супругов. Натали без утайки рассказала мужу о происшествиях последних дней. Князь Пётр Вяземский знал о том в подробностях: «…Она раскрыла мужу всё поведение молодого и старого Геккернов по отношению к ней; последний старался склонить её изменить своему долгу и толкнуть её в пропасть. Пушкин был тронут её доверием, раскаянием, и встревожен опасностью, которая ей угрожала». Известны слова поэта, сказанные им в тот день: «Жена моя – ангел, никакое подозрение коснуться её не может».

Вызов обидчику послан.

5 ноября

Узнав о посланном мужем вызове Дантесу, Натали умоляет брата Ивана Гончарова срочно отправиться в Царское Село к Жуковскому. Только он, со своим умом, тактом и доброжелательностью, может предотвратить смертельный поединок.

Бесспорно, знали о случившемся сёстры Катенька и Саша: не могли не слышать они, живя под одной кровлей с семьёй Пушкиных, гневных восклицаний поэта, не могли не видеть и слёз бедной Таши. Думается, лишь Александра сумела найти нужные слова поддержки для опечаленных и удручённых супругов.

Коко вряд ли участвовала в семейных размолвках, она и сама нуждалась в утешении: свет в одночасье померк для неё. Будто не Пушкин, а она получила сей гнусный пасквиль. Но какая смертельная угроза нависла над милым Жоржем! Он, как всегда, безвинен, – в её душе найдутся для него тысячи слов оправдания.

Ей неведома скорая перемена в её жизни: Екатерина в полном отчаянии. «Моё счастье безвозвратно утеряно, – заверяет она Дмитрия в те ноябрьские дни, – я слишком хорошо уверена, что оно и я никогда не встретимся на этой многострадальной земле, и единственная милость, которую я прошу у Бога – это положить конец жизни столь малополезной, если не сказать больше, как моя. Счастье для всей моей семьи и смерть для меня – вот что мне нужно, вот о чём я беспрестанно умоляю Всевышнего».

5–6 ноября

В то время как убитая горем Екатерина Гончарова призывала к себе избавительницу-смерть, Дантес вместе с мнимым отцом обдумывал очередную подлость. Князь Пётр Вяземский, извещённый о той низости, не забудет поведать о ней миру: «Геккерны, старый и молодой, возымели дерзкое и подлое намерение попросить г-жу Пушкину написать молодому человеку (Дантесу) письмо, в котором она умоляла бы его не драться с мужем. Разумеется, она отвергла с негодованием это низкое предложение».

Знала ли о том Катя? Неизвестно. Быть может, и она просила сестру спасти «дорогого» Жоржа, пусть даже ценой чести самой Таши и её мужа?!

7 ноября

Василий Жуковский предпринял «челночную дипломатию», дабы уладить конфликт. От флигеля Зимнего дворца, от фрейлины Екатерины Загряжской карета мчит его к дому голландского посланника Геккерна, где последний объявляет Жуковскому, что сын его Жорж Дантес давно пылает любовью к мадемуазель Катрин. И как только Пушкин отзовёт свой вызов, влюблённый Жорж немедленно предложит руку и сердце избраннице. Немало удивлённый Василий Андреевич записывает в дневнике: «Незнание совершенное прежде бывшего. Открытия Геккерна. О любви сына к Катерине… Открытие о родстве; о предполагаемой свадьбе. – Моё слово. – Мысль всё остановить».

П.А. Вяземский. Художник П.Ф. Соколов. 1824 г.

Так вот когда впервые прозвучало заветное для Катеньки слово: «свадьба»! Но она живёт ещё в счастливом неведении.

Карета Жуковского несётся к дому на набережной Мойки. Василий Андреевич приносит Пушкину нежданную новость и становится свидетелем вспышки ярости своего друга. Он в гневе от явной подлости посланника. «Его бешенство» – запишет верный Василий Андреевич.

Вечером того же субботнего дня Жуковский – в гостях у Виельгорских. Оттуда Пушкину летит записка, где Василий Андреевич заклинает поэта остановить смертельный поединок: «Но ради Бога, одумайся! Дай мне счастье избавить тебя от безумного злодейства, а жену твою от совершенного посрамления».

Следующим днём, в воскресенье, Жуковский вновь у Екатерины Ивановны Загряжской. В покоях кавалерственной дамы он встречается с бароном-посланником, который заверяет его о твёрдости намерений сына Жоржа жениться на мадемуазель Гончаровой. И вновь Василий Андреевич приказывает кучеру править по знакомому адресу – в дом на Мойке. Лаконична его дневниковая запись: «Геккерн у Загряжской. Я у Пушкина. Большое спокойствие».

На сей раз гнев и раздражение поэта сменились усталостью.

10 ноября

Откровенный разговор Пушкина с Александрой Гончаровой, он поверяет ей свои опасения: ведь плут Дантес делает предложение Екатерине с потаённой целью – избежать дуэли, а потом с лёгкостью отзовёт своё слово. Бедная невеста будет «ославлена» в обществе, да так, что позор её падет и на всех сестёр. В их числе и на замужнюю Натали!

15 ноября

Натали Пушкина приглашена на придворный бал, первый в считавшемся уже зимнем сезоне. Она является на нём без мужа, поэт в трауре по матери, Надежде Осиповне, скончавшейся в марте. Вероятно, Натали сопутствуют сёстры. Фрейлина Екатерина Гончарова обязана явиться во дворец по долгу службы, и конечно же, она – в числе придворных дам, сопровождавших императрицу. Но, увы, никем не замечена.

Зато не стихают восторги, обращённые к её младшей сестре. «Пушкина казалась прекрасной волшебницей в своём белом с чёрным платье. – Но не было той сладостной поэзии, что на Елагином», – графиня Софья Бобринская не скрывает восхищения в письме к императрице Александре Фёдоровне.

16 ноября

Пушкин и три сестры на праздничном обеде у Карамзиных, где поднимают бокалы по случаю дня рождения Екатерины Андреевны. За столом Пушкин чуть слышно шепчет графу Соллогубу: «Ступайте завтра к д'Аршиаку. Условьтесь с ним только насчёт материальной стороны дуэли. Чем кровавее, тем лучше». И после тех слов ведёт непринуждённую светскую беседу, шутит как ни в чём не бывало с хозяйкой-именинницей.

Но ещё утром Пушкин принял виконта Огюста д'Аршиака, атташе французского посольства в Петербурге, доставившего ему письмо от Дантеса. Реакция поэта известна благодаря ёмкой и эмоциональной записи Василия Жуковского: «Письмо Дантеса к Пушкину и его бешенство. Снова дуэль…»

Поздно вечером на рауте у графской четы Фикельмонов. Пушкин с женой и Екатериной Гончаровой. Ему нужно встретиться и переговорить с виконтом д'Аршиаком, секундантом противника, и самим Дантесом относительно условий поединка.

От бывшей среди гостей графини Софьи Бобринской, пристально наблюдавшей за Катрин, не ускользнуло ничего: «Под сенью мансарды Зимнего дворца тётушка плачет, делая приготовления к свадьбе. Среди глубокого траура по Карлу X видно одно лишь белое платье, и это непорочное одеяние невесты кажется обманом! Во всяком случае, её вуаль прячет слёзы, которых хватило бы, чтобы заполнить Балтийское море».

Катрин, возомнившая себя уже невестой, явилась на раут в белоснежном платье, выделявшемся на фоне траурных чёрных одежд – при дворе был объявлен траур. Её наряд выглядел крайне нелепо и неуместно, – поистине, смотрелась она «белой вороной». И слишком уж нежно ворковала с Дантесом, привлекая любопытствующие взгляды гостей. Пушкин, явно раздражённый её поведением, по замечанию очевидца, «запретил Катерине Николаевне говорить с Дантесом и… самому Дантесу сказал несколько более чем грубых слов». После чего счёл нужным покинуть раут вместе с женой и Екатериной, явно не желавшей расставаться с ненаглядным Жоржем.

Пушкин, как глава семьи, имел полное право сделать замечание беззаботной Коко, ведь дуэльная история не закончена. Да и она пока прилюдно не объявлена невестой, а от интригана-Дантеса всего можно ожидать. Что тогда будет с его несчастной, потерявшей от любви голову свояченицей?!

17 ноября

Чрезвычайно насыщенный событиями день, а для Екатерины – судьбоносный.

Утром граф Владимир Соллогуб слышит от Дантеса неожиданное признание: да, он намерен жениться на барышне Катрин Гончаровой и не сделал то ранее лишь потому, что барон Геккерн (в разговоре он именует его «стариком») не давал своего «отцовского» благословения. Но наконец-то оно получено, и вопрос о будущей его свадьбе с Катрин решён! Чрезвычайно удивлённый тем признанием Соллогуб тотчас передаёт свой разговор с Дантесом Пушкину.

События продолжают развиваться по своим непреложным законам: Соллогуб едет во французское посольство на встречу с секундантом Дантеса и вместе обсуждают условия поединка. Итак, решено: дуэль состоится 21 ноября в 8 часов на Парголовской дороге; стреляться противники будут в десяти шагах.

Об условиях дуэли граф сообщает Пушкину. В том же послании удостоверяет, что Жорж Дантес «окончательно решил объявить свои намерения относительно женитьбы», однако, весьма опасается, что в свете его свадьба будет расценена как уклонение от поединка. Посему и просит Пушкина словесно подтвердить, что он не станет приписывать «его брака соображениям, недостойным благородного человека…».

Но пока письмо к Пушкину не доставлено, он, не теряя времени, встречается с Климентием Россетом и просит доброго знакомца быть секундантом в ожидаемой дуэли.

Удивительно живой рассказ братьев Климентия и Аркадия Россетов, по счастью, записанный Бартеневым: «Осенью 1836 года Пушкин пришёл к Клементию Осиповичу Россету и, сказав, что вызвал на дуэль Дантеса, просил его быть секундантом. Тот отказывался, говоря, что дело секундантов вначале стараться о примирении противников, а он этого не может сделать, потому что не терпит Дантеса, и будет рад, если Пушкин избавит от него петербургское общество; потом он недостаточно хорошо пишет по-французски, чтобы вести переписку, которая в этом случае должна быть ведена крайне осмотрительно; но быть секундантом на самом месте поединка, когда уже всё будет условлено, Россет был готов. После этого разговора Пушкин повёл его прямо к себе обедать. За столом подали Пушкину письмо. Прочитав его, он обратился к старшей своей свояченице Екатерине Николаевне: “Поздравляю, вы невеста; Дантес просит вашей руки”. Та бросила салфетку и побежала к себе.

Наталия Николаевна за нею. “Каков!” – сказал Пушкин Россету про Дантеса».

Восклицание поэта будто повисло в воздухе и явно не окончено. Верно, оно должно бы прозвучать так: «Каков подлец!» Но для братьев Россет смысл сказанного очевиден…

Известен полный благородства и достоинства ответ Пушкина графу Соллогубу: «Я вызвал г-на Ж. Геккерна на дуэль, и он принял вызов, не входя ни в какие объяснения. И я же прошу теперь господ свидетелей этого дела соблаговолить рассматривать этот вызов как не имевший места, узнав из толков в обществе, что г-н Жорж Геккерн решил объявить о своём намерении жениться на мадемуазель Гончаровой после дуэли. У меня нет никаких оснований приписывать его решение соображениям, недостойным благородного человека».

Участь Екатерины решена, и своим счастьем она всецело обязана Пушкину! Но вряд ли то чувство владело тогда её сердцем.

Примерно в шесть вечера (день тот известен если не по минутам, то по часам!) секунданты вскрыли пушкинское письмо. Вердикт ими вынесен: конфликт прекращён, дуэли не будет! Радостную весть тотчас сообщили новоявленному жениху, который в порыве благодарности воскликнул: «Я надеюсь, что мы будем видаться, как братья!»

«Мы» в его возгласе значило: я и Пушкин. Так и хочется повторить вслед за поэтом: «Каков!» Да и слова о братьях в устах Дантеса обретают ныне иной смысл. Уж не он ли тогда библейский Каин?!

Гений тотчас прозрел фальшь, его ответ твёрд: «Никогда между домом Пушкина и домом Дантеса ничего общего быть не может».

Известны довольно откровенные записки князя Александра Трубецкого:

«За Дантесом водились шалости, но совершенно невинные и свойственные молодёжи, кроме одной, о которой мы, впрочем, узнали гораздо позже. Не знаю, как сказать: он ли жил с Геккерном, или Геккерн жил с ним… <…> Судя по тому, что Дантес постоянно ухаживал за дамами, надо полагать, что в сношениях с Геккерном он играл только пассивную роль… Манера Дантеса просто оскорбляла Пушкина, и он не раз высказывал желание отделаться от его посещений». И здесь князю можно верить, ведь он отнюдь не числил себя приятелем поэта.

После всех объяснений, случившихся тем осенним днём, Пушкин призвал свояченицу Коко и объявил ей, что отныне она – невеста.

А тем временем «папаша» с «сыном»-женихом спешат нанести визит в Зимний дворец, статс-даме Екатерине Ивановне Загряжской. Там, в её покоях, в самых учтивых выражениях от имени «сына» и с его согласия барон Геккерн объявляет о предложении руки и сердца мадемуазель Катрин Гончаровой. В тот же день тётушка пишет Жуковскому, что «жених и его почтенный батюшка» побывали у неё и что приехавший в Петербург старший брат Дмитрий Гончаров передал им благословение и согласие родителей невесты. Екатерина Ивановна тепло благодарит Жуковского за все его хлопоты в столь тревожное время, увенчав послание сакраментальным возгласом: «Итак, все концы в воду!»

То замечание породило множество толкований, и самое частое из них – барышня Гончарова была уже… не барышней, более того, она, не замужняя, ждала ребёнка от Дантеса, – страшное несчастье по тем временам и несмываемый позор!

Что имела в виду тётушка, посвящённая во все сердечные дела племянницы Катерины, говоря о концах некоего тайного происшествия, отныне надёжно спрятанных? Ведь то известное присловье не произносится по пустякам. Стоит вспомнить, что звучит оно у Пушкина в «Дубровском» и при весьма серьёзных, даже трагических обстоятельствах:

«Владимир узнал Архипа-кузнеца. “Зачем ты здесь?” – спросил он. “Ах, Владимир Андреевич, это вы, – отвечал Архип пошепту, – господь помилуй и спаси! хорошо, что вы шли со свечою!” Владимир глядел на него с изумлением. “Что ты здесь притаился?” – спросил он кузнеца. “Я хотел… я пришёл… было проведать, все ли дома”, – тихо отвечал Архип запинаясь. “А зачем с тобою топор?” – “Топор-то зачем? Да как же без топора нонече и ходить. Эти приказные такие, вишь, – озорники того и гляди… <…> Эк они храпят, окаянные; всех бы разом, так и концы в воду”».

«Спрятать концы в воду» означает скрыть нежелательные и опасные следы. Фразеологизм сей, по уверению филологов, обладает неделимым смыслом и извлекается из памяти именно в таком завершённом виде. Да и о столь радостном событии, как свадьба, подобных слов не говорится…

Но что до того Катеньке Гончаровой! Памятный ноябрьский день – пик наивысшего, невероятнейшего для неё счастья! Вечером на балу у Салтыковых объявлено о помолвке её с Дантесом, – сияющая улыбка не сходит с восторженного лица невесты. Жених, однако, по замечаниям гостей, не столь радостен… Пушкин виделся тем вечером с будущим свояком, но при встрече не счёл нужным раскланяться с ним.

Поэту пришлось вступить в объяснения с графом Бенкендорфом, указывая причины несостоявшейся дуэли: «Утром 4 ноября я получил три экземпляра анонимного письма, оскорбительного для моей чести и чести моей жены. По виду бумаги, по слогу письма, по тому, как оно было составлено, я с первой же минуты понял, что оно исходит от иностранца, от человека высшего общества, от дипломата. Я занялся розысками. <…> Барон Геккерн приехал ко мне и принял вызов от имени г-на Дантеса, прося у меня отсрочки на две недели. Оказывается, что в этот промежуток времени г-н Дантес влюбился в мою свояченицу, мадемуазель Гончарову, и сделал ей предложение».

Однако сколько сарказма вложено Пушкиным в замечание о внезапно вспыхнувшей «страсти» Дантеса! И всего-то за две недели.

Известие о свадьбе Екатерины Гончаровой с Дантесом – самая интригующая новость не только в светском Петербурге, но и далеко от его окрестностей. Словно и не было большего и невероятнейшего в мире события!

Вот уж, верно, стоголосая молва – величайшая сила, не ведающая земных границ. Как быстро и неожиданно сладилась та помолвка – недоумевали в свете. Сколь эмоционален отклик графини Софьи Бобринской: «Никогда ещё с тех пор, как стоит свет, не подымалось такого шума, от которого содрогается воздух во всех петербургских гостиных. Геккерн, Дантес женится! Вот событие, которое поглощает всех и будоражит стоустую молву…»!

Графиня Софья – близкая приятельница Александры Фёдоровны, и, безусловно, новость о свадьбе её фрейлины с неменьшим пылом обсуждалась и в будуаре императрицы. Ведь, по уверениям графини, обворожительный Дантес «женится на старшей Гончаровой, некрасивой, чёрной и бедной сестре белолицей поэтичной красавице жены Пушкина…». Это не может быть не чем иным, как жертвенным поступком!

Барон Павел Вревский, гвардии поручик и адъютант военного министра, бывший в то время в Ставрополе, сообщая брату Борису о приезде Льва Пушкина, вопрошает: «Знаете ли вы, что старшая из его своячениц, дылда, похожая на ручку от метлы… вышла замуж за барона Геккерна – бывшего Дантеса, вертопраха из последнего потока французских эмигрантов… и Кавалергардского поручика. Влюблённый в жену поэта… он желал оправдать свои ухаживания в глазах света… с чем я его поздравляю – без зависти».

Слишком уж резкие, даже непозволительные замечания в адрес Екатерины, не более как отблески его, барона Вревского, чувства брезгливости и презрения к Дантесу. Павел Александрович явно ускоряет события: письмо отправлено брату ещё в декабре, но уж слишком занимает всех будущая странная свадьба!

Анна Вульф немедля извещает баронессу Евпраксию Вревскую: «Вас заинтересует городская новость: фрейлина Гончарова выходит замуж за знаменитого Дантеса, о котором вам Ольга наверное говорила, и способ, которым, говорят, устроился этот брак, восхитителен».

Чуть позже она раскрывает сестре «секрет»: свадьба Катрин устроилась из-за полученного Пушкиным по почте «диплома с золотыми рогами». По крайней мере обиженной Анне Вульф, но всё ещё влюблённой в поэта, так хочется думать.

Из Варшавы, куда долетел слух о необычной свадьбе, Ольга Павлищева не перестаёт изумляться: «…По словам Пашковой… эта новость удивляет весь город и пригород не потому, что один из самых красивых кавалергардов и один из наиболее модных мужчин… женится на мадемуазель Гончаровой, – она для этого достаточно красива и достаточно хорошо воспитана, – но потому, что его страсть к Natalie ни для кого не была секретом. Я об этом хорошо знала, когда сама была в Петербурге, и я над этим также шутила. Поверьте мне, тут должно быть что-то подозрительное, какое-то недоразумение и что, может быть, было бы очень хорошо, если бы этот брак не имел места». Это пространное письмо Ольги Сергеевны, будто предчувствие скорой беды, адресовано отцу в Москву. Как жаль, однако, что её предостережение так и осталось втуне. Да и могла ли понять тревогу Ольги, сестры поэта, очарованная французом-женихом мадемуазель Гончарова?!

Софья Карамзина накануне «удивительной», по её словам, свадьбы спешит сообщить брату: «…Пушкин проиграет несколько пари, потому что он, изволите видеть, бился об заклад, что эта свадьба – один обман и никогда не состоится. Всё это по-прежнему очень странно и необъяснимо; Дантес не мог почувствовать увлечения, и вид у него совсем не влюблённый. Катрин во всяком случае более счастлива, чем он».

Да, Коко сияет, она на верху блаженства, – то, что совсем недавно казалось ей несбыточным, тяготило и мучило её, заставляя призывать смерть как избавительницу от страданий, вдруг свершилось!

И она готова внимать словам Дантеса, явно фальшивым, о страстной любви к ней, его невесте. И будто не желает замечать ничего, что творится вокруг, не слышать, не знать всех досужих разговоров. Екатерина боится, что её хрупкое и выстраданное счастье вот-вот вдребезги разобьётся. Или лопнет подобно мыльному пузырю. А потому каждое её слово продумано, каждый жест и каждый шаг выверен: ни один упрёк жениху не слетит с её уст.

И как благодарна Екатерина своим милым сёстрам – Александре и Натали, за их хлопоты, советы и участие в скором торжестве. Вместе они выбирают фасон и обдумывают отделку подвенечного платья, вместе обсуждают тонкости будущего церемониала. Неужели всё это случится наяву?! Как же невыносимо медленно тянутся для мадемуазель Коко декабрьские дни…

Чуть более двух лет минуло с тех пор, как Екатерина Гончарова впервые взошла в парадную дома на Дворцовой набережной, и вот она – невеста! Обручена с красавцем-кавалергардом, одним из завидных петербургских женихов!

Предсвадебная суета тяготит и раздражает Пушкина, – слишком уж очевидна низменная изнанка самого светлого, казалось бы, торжества венчания. «У нас свадьба, – сообщает поэт новость отцу в декабре 1836‐го. – Моя свояченица Екатерина выходит за барона Геккерна, племянника и приёмного сына посланника короля Голландского. Это очень красивый и добрый малый, он в большой моде и 4 годами моложе своей наречённой. Шитьё приданого сильно занимает и забавляет мою жену и её сестёр, но приводит меня в бешенство. Ибо мой дом имеет вид модной и бельевой мастерской».

Удивительно, как в двух словах Пушкину удалось прозреть всю мелочную суть Дантеса: «он в большой моде»! К тому же и «очень красивый».

О своих же делах поэт пишет крайне скупо: «Я очень занят. Мой журнал и мой Пётр Великий отнимают у меня много времени; в этом году я довольно плохо вёл свои дела, следующий год будет лучше, надеюсь».

Увы, отнимала драгоценные часы бытия поэта не столько работа, как вся та тёмная свадебная кутерьма, в кою он невольно был вовлечён. Самая излюбленная тема тех дней: в свете восхищаются Дантесом, поступившимся своей свободой ради спасения чести Натали Пушкиной, его возлюбленной дамы. Он пошёл на крайний отчаянный шаг, сделав предложение её старшей сестре, некрасивой и нелюбимой. «Не жертвенный ли то подвиг любви, не рыцарский ли поступок?!» – в умилении повторяли дамы, восхищённые «благородством» кавалергарда и его «возвышенными» чувствами.

Вот лишь один из тех возгласов, долетевший до наших дней: «Это какая-то тайна любви, героического самопожертвования, это Жюль Жанен, это Бальзак, это Виктор Гюго».

До поэта доносятся все те сплетни и возгласы, заставляя страдать от невозможности прервать лживые слухи. «Это оскорбительное и неосновательное предположение дошло до сведения Пушкина и внесло новую тревогу в его душу, – князь Вяземский осведомлён, что творилось тогда в душе друга. – Он увидел, что этот брак не избавляет его окончательно от ложного положения, в котором он очутился. Молодой Геккерн продолжал стоять в глазах общества между ним и его женой и бросал на обоих тень, невыносимую для щепетильности Пушкина».

Честь семьи превыше всего, и поэт не отступит от важнейшего жизненного принципа: «Как дворянин и отец я должен блюсти мою честь и имя, которое оставлю моим детям». Мысль не раз им повторена: «Будучи единственным судьёй и хранителем моей чести и чести моей жены…»

Однако, внешне, кажется, ничто не нарушает ход привычных событий. Беспокойный ноябрь завершился для Пушкиных пышным балом в Аничковом дворце. Вместе с супружеской четой на дворцовом балу – и фрейлина-невеста Катрин Гончарова.

Декабрь ознаменован посещением новых спектаклей в Михайловском театре, дружескими вечерами и встречами. Вместе чету Пушкиных (вероятно, и своячениц поэта) видят на службе в придворной церкви Зимнего дворца по случаю тезоименитства Государя.

На исходе декабря Пушкины-Гончаровы в гостях у Карамзиных. Является на домашнюю вечеринку и Дантес после некоей своей болезни. И Софья Николаевна вновь берётся за перо, – ведь тема, связанная с женитьбой Дантеса, поистине неисчерпаема, да и день свадьбы уже известен. Вот как видятся персонажи той мелодрамы, что разворачивается перед её глазами: «Пушкин продолжает вести себя самым глупым и нелепым образом; он становится похож на тигра и скрежещет зубами всякий раз, когда заговаривают на эту тему… Натали… ведёт себя не очень прямодушно: в присутствии мужа делает вид, что не кланяется с Дантесом… а тот снова, стоя против неё, устремляет к ней долгие взгляды и, кажется, совсем забывает о своей невесте, которая меняется в лице и мучается ревностью…»

Всё же не оставлена мемуаристкой и «счастливая» невеста, кою одолевают отнюдь не добрые чувства к младшей сестре! Однако опасную игру затеял жених, переходя все грани человеческих отношений. Ему не жаль Катрин, он будто стремится приучить её к мысли – он волен делать всё, что пожелает, а ей же без ропота надобно принимать любые его поступки и желания, слепо повинуясь.

Софья Николаевна не преминула сообщить брату в Баден-Баден, что на одном из вечеров она танцевала «мазурку с Соллогубом, у которого в этот день темой разговора со мной была история о неистовстве Пушкина и о внезапной любви Дантеса к своей невесте».

Душевное состояние Пушкина ужасно, он замкнут и угрюм. А фрейлина Карамзина не перестаёт вести свою «летопись», собирая все долетавшие до неё слухи. «Надо было видеть, с какой готовностью он (Пушкин) рассказывал моей сестре Катрин (Мещерской) обо всех тёмных и наполовину воображаемых подробностях этой таинственной истории, совершенно так, как бы он рассказывал ей драму или новеллу, не имеющую к нему никакого отношения, – повествует она брату. – До сих пор он упорно заявляет, что никогда не позволит жене присутствовать на свадьбе, ни принимать у себя замужнюю сестру».

Ах, как жаль, что все те якобы «воображаемые подробности», известные Пушкину, скрыты от нас! Но, верно, решение разорвать родственные отношения с четой Дантес-Геккерн поэт принял не вдруг, – у него имелись на то веские доказательства. Ему во что бы то ни стало нужно оградить свою семью от той грязи, которую привнесли бы в домашний круг «папаша» и «сын» Геккерны.

Наступает Новый, 1837 год. Пушкины-Гончаровы встречают его у Вяземских, в кругу добрых друзей. Среди гостей замечен и Жорж Дантес, и, верно, его присутствие весьма досаждало Пушкину – вряд ли он поднимал бокал с шампанским за будущего новобрачного. Однако жених самым мерзким, но уже привычным образом испытывал терпение поэта. От взора княгини Веры Вяземской не укрылось, что «француз продолжал быть подле» Натали.

Три сестры ещё вместе, они желают друг другу счастья в наступившем новом году, но уже пробежал меж ими холодок, наметилась лёгкая отчуждённость. Да и Катя, упоённая заветным «званием» невесты, отдалялась от сестёр всё дале и дале. Она уже более не Гончарова, но пока и не баронесса Дантес-Геккерн…

На доводы сестёр, что в будущем ей придётся довольствоваться ролью постылой жены, Екатерина убеждённо отвечала: «Сила моего чувства к нему (Жоржу) так велика, что рано или поздно оно покорит его сердце, а перед этим блаженством страдание не страшит!»

В начале января в дом на Мойке доставляют записку на имя Наталии Николаевны: граф Бенкендорф сообщает ей, что Государь милостиво изволит подарить невесте мадемуазель Гончаровой тысячу рублей на свадьбу. Царский подарок многое значит, при дворе не забыли свою фрейлину. Да и по дворцовому этикету Екатерина должна была испросить августейшее позволение на будущую свадьбу.

Накануне торжества Александрина и Наталия преподнесли невесте подарок: золотой браслет, украшенный тремя (символом трёх сестёр!) драгоценными камнями. По внутреннему ободку браслета шла выгравированная надпись: «Souvenir d’ éternelle afection. Alexandrine. Nathalie» («На память вечной привязанности. Александра. Наталия». – фр.).

В воскресенье, десятого января 1937 года, Екатерина Гончарова покинула дом на набережной Мойки, чтобы предстать в тот день уже баронессой Дантес-Геккерн. Покинула гостеприимный дом Пушкиных, чтобы всего лишь раз вернуться в него, но уже осиротелый…

Но в день свадьбы обе сестры, Александра и Натали, сопровождают старшую Катю в церковь. Так как жених и невеста принадлежали к разным конфессиям, то и обряд венчания совершался дважды: в римско-католической церкви Святой Екатерины Александрийской, что на Невском проспекте, и в православном Исаакиевском соборе.

Думается, первое венчание свершилось в базилике Екатерины Александрийской, старейшем в России католическом храме. Некогда императрица Анна Иоанновна собственноручно поставила подпись под прошением о возведении католической церкви на Невской перспективе. Случилось то почти за столетие до венчания Дантеса с Екатериной Гончаровой, – однако сам приход существовал ранее.

Храм в стиле барокко освятили в честь христианской великомученицы Екатерины, родом из Александрии, небесной покровительницы Екатерины Великой, и в её царствование в октябре 1783‐го.

Базилика Святой Екатерины Александрийской на Невском проспекте, где венчалась Екатерина Гончарова с Жоржем Дантесом-Геккерном. Гравюра с рисунка Ж. Делабарта. 1830‐е гг.

История храма сопряжена с именами многих знаменитостей: на исходе восемнадцатого столетия в соборных стенах упокоился последний король Польши Станислав Август Понятовский (позднее перезахороненный на родине); прихожанами храма числились представители звучных русских фамилий, принявших католицизм: князь Иван Гагарин, декабрист Михаил Лунин, «царица муз и красоты» княгиня Зинаида Волконская… Многие из них слыли добрыми знакомцами поэта.

Да и сам прославленный Монферран, создатель петербургского каменного чуда – Исаакиевского собора, венчался в храме Святой Екатерины, а позднее крестил в нём своего сына.

Итак, с Невского проспекта свадебный кортеж двинулся на Исаакиевскую площадь, где в лесах высилась громада строившегося храма, именованного собором Преподобного Исаакия Далматского. (Освящён во имя святого, особо почитаемого Петром I, поскольку император родился в день его памяти – 30 мая.)

И хотя величественный собор только возводился и стоял в лесах, в нём уже имелись два придела: южный – Святого князя Александра Невского и северный – Святой Екатерины Александрийской.

Древняя христианка Екатерина, принявшая мученическую кончину во времена римского императора Максимина, почиталась двумя церквями: православной и католической. Логично предположить, что обряд венчания Дантеса и Катрин Гончаровой, уже по православному канону, свершался в приделе Екатерины Александрийской. Посажёными отцом и матерью невесты были граф Григорий Строганов и его супруга.

Венчал молодую пару, вероятно, сам настоятель собора протоиерей Алексей Малов, известный во всём Петербурге проникновенными проповедями. Именно он, подобно сельскому батюшке, венчавшему героиню «Дубровского» несчастную Машу Троекурову, произнёс те самые «невозвратимые слова».

Строительство Исаакиевского собора в1838 году. Здесь венчалась чета Дантес-Геккерн по православному обряду. Гравюра с рисунка О. Монферрана

«Священник вышел из алтаря и тотчас же начал. Марья Кириловна ничего не видала, ничего не слыхала, думала об одном, с самого утра она ждала Дубровского, надежда ни на минуту её не покидала, но когда священник обратился к ней с обычными вопросами, она содрогнулась и обмерла, но всё медлила, ещё ожидала; священник, не дождавшись её ответа, произнёс невозвратимые слова».

Только невеста Катрин Гончарова, благодаря таинству святого обряда ставшая вдруг баронессой, не походила на пушкинскую героиню «бледностию и странным видом», напротив, не скрывала нахлынувших на неё радостных чувств! И уж точно с ответом священнику не медлила.

Княгиня ди Бутера с супругом, неаполитанским посланником, стали свидетелями со стороны жениха на той свадьбе отнюдь не случайно. Ведь княгиня Варвара Петровна, как и большинство петербургских дам, находила поведение красавца-жениха в его ноябрьском столкновении с поэтом образцом благородства и жертвенности.

Жаль, что мемуаристка Софья Карамзина почему-то не получила приглашения на обряд венчания, оттого и признавалась, что была разочарована, не видя, «как выглядели участники этой таинственной драмы в заключительной сцене эпилога».

Не знаем и мы. Зато известно, что в двух храмах находились братья Гончаровы: Дмитрий и Иван, прибывшие в Петербург за день до свадьбы. Но воспоминаний братья, очевидцы сего знаменательного события, не оставили.

Пушкин от участия в том семейном торжестве отказался, а Наталия Николаевна присутствовала лишь на венчании, не оставшись на свадебном ужине, исполнив волю мужа и сыскав для Кати неоскорбительную причину быстрого своего отъезда.

Вскоре Жорж и Катрин Дантес-Геккерн осмелились нанести Пушкиным свадебный визит, но поэт визита не принял, объясняя, «что между его семьей и семейством свояченицы он не потерпит не только родственных отношений, но даже простого знакомства, и что ни их нога не будет у него в доме, ни его – у них».

Позднее князь Вяземский весьма образно заметил, что «анонимные письма… лежали горячею отравою на сердце Пушкина» и что чувствительный к вопросам чести поэт не мог забыть прежних оскорблений.

Пушкин верен своему слову и не желает участвовать в том свадебном фарсе. Но ловко закрученную интригу, словно круто заведённую пружину, не остановить. События, что разыгрывались далее, не могли не переполнить чашу терпения поэта.

Вот засверкал яркими красками январский новогодний бал. Краткая, но столь значимая дневниковая запись Александра Тургенева: «Бал у французского посла (барона де Баранта. – Л.Ч.). Прелесть и роскошь туалетов. Пушкина и её сестры».

Значит, вновь взоры гостей обращены на трёх сестёр, а точнее, на старшую Катрин и младшую Натали. А что же молодой супруг Жорж Дантес? Василий Жуковский с присущей поэту-мудрецу прозорливостью отметит лживость его натуры: «После свадьбы. Два лица. Мрачность при ней (Натали Пушкиной). Весёлость за её спиною. При Тётке (Екатерине Загряжской) ласка к жене; при Александрине и других, кои могли бы рассказать, грубости. Дома же весёлость и большое согласие».

Вот уж, воистину, двуликий Янус, как древнеримское божество с двумя лицами, с юношеским и старческим, глядящими в разные стороны! Будто не к императору Александру I, а – лицемеру-французу устремлены те разящие пушкинские строки:

Александра Гончарова психологически точно обрисовала положение замужней сестры в свете и семейном кругу: «Всё кажется довольно спокойным. Жизнь молодожёнов идёт своим чередом. Катя у нас не бывает; она видится с Ташей у Тётушки и в свете… иногда хожу к ней… но признаюсь тебе откровенно, что бываю там не без довольно тягостного чувства… Катя выиграла, я нахожу, в отношении приличия, она чувствует себя лучше в доме, чем в первые дни: более спокойна, но мне кажется, скорее печальна иногда».

Важно замечание умницы Сашеньки, подметившей, что у сестры в новой её квартире, что в доме Голландского посольства, «всё кажется довольно спокойным». Увы, семейное счастье печальной Кати, выигравшей лишь «в отношении приличия», – только видимость…

Большой бал у графской четы Фикельмон, в доме австрийского посланника. Дантес верен своей низкой привычке – не отходить от Натали Пушкиной, осыпая её комплиментами. И в то же время – передавать гостям оскорбительные анекдоты о ревности Пушкина и неверности Натали, сочинённые им самим в «соавторстве» с Геккерном-«отцом».

И снова бал, назначенный на 23 января, – на сей раз Пушкины приглашены к графу Ивану Илларионовичу Воронцову-Дашкову. Отказаться невозможно – ведь бал у обер-церемониймейстера двора считался главным светским событием, «изюминкой» сезона.

Среди гостей «самого блестящего, самого модного и привлекательного дома в Петербурге» и чета новобрачных: барона и баронессы Дантес-Геккерн. Но молодой муж ведёт себя крайне неподобающе, даже вызывающе по отношению к Натали Пушкиной, словно желая показать свету, что его недавняя женитьба не более чем ширма. Николай Любимов, петербургский знакомец поэта, замечает, что женатый Дантес «не устыдился опять возобновить при всех и как бы в явное поругание над Пушкиным свои ухаживания за его женой». Позже он назовёт убийцу поэта «новым Геростратом».

Графиня Долли Фикельмон записывает в дневнике: «На одном балу он (Дантес) так скомпрометировал госпожу Пушкину своими взглядами и намёками, что все ужаснулись, и решение Пушкина было с тех пор принято окончательно».

Что же молодая супруга? Увы, она вновь довольствуется ролью молчаливой наблюдательницы. Хотя некоторые каламбуры обожаемого мужа задевали не только честь младшей сестры, но и её самой! Неприличные шутки и скабрезности гости не без удовольствия шёпотом передают друг другу: как же остроумен этот милый балагур Жорж!

Следующим январским днем – Пушкины в гостях у Мещерских. Ухаживания Дантеса вновь продолжаются. За «сентиментальной комедией» пристально наблюдает Софья Карамзина: «Пушкин скрежещет зубами и принимает своё всегдашнее выражение тигра, Натали опускает глаза и краснеет под жарким и долгим взглядом своего зятя, – это начинает становиться чем-то большим обыкновенной безнравственности; Катрин направляет на них свой ревнивый лорнет…»

В письме Софьи Николаевны есть одно важное замечание: весь спектакль разыгрывается «к удовольствию общества», великосветская «публика» чуть ли не рукоплещет от восторга. Но поэт уже принял решение. Пока тайное.

Вечером 25 января княгиня Вера Вяземская встречала гостей: Пушкина с супругой и свояченицей Азей, Дантеса с молодой женой…

Княгиня почти дословно сумела передать свою беседу с поэтом, так поразившую её: «Смотря на Жоржа Дантеса, Пушкин сказал мне: “Что меня забавляет, это то, что этот господин веселится, не предчувствуя, что ожидает его по возвращении домой”. – “Что же именно? – сказала я. – Вы ему написали?” Он сделал утвердительный знак и прибавил: “Его Отцу”. – “Как! Письмо уже послано?” – Он сделал тот же знак. Я сказала: “Сегодня?” – Он потёр себе руки, опять кивая головой. – “Неужели вы думаете об этом? – сказала я. – Мы надеялись, что всё уже кончено”. Тогда он вскочил, говоря мне: “Разве вы принимаете меня за труса? Я вам уже сказал, что с молодым человеком моё дело было окончено, но с отцом – дело другое. Я вас предупредил, что моё мщение заставит заговорить свет”».

Екатерина Дантес-Геккерн. Художник Ж.-Б. Сабатье. 1838 г.

В конце того же вечера княгиня Вяземская оповестила графа Виельгорского о письме-вызове поэта.

Утром следующего дня барон Геккерн вскрывает то письмо, где каждое слово подобно выстрелу, и приходит в неописуемое смятение. Такого послания, где его, дипломата, уподобляли грязной сводне, читать ему не доводилось. Смириться же с этой убийственной правдой значило погубить себя, погубить карьеру! Что же предпринять?! Он ведь посланник, да и с такой удобной жизнью расставаться вовсе не хочется. Весьма образно однажды заметила современница, что его, барона Геккерна-старшего, «потрясённая физиономия… впервые отказывается повиноваться дипломату».

Почтенный «папаша» бросился к графу Строганову с просьбой дать ему дельный совет, и тот его дал: за «отца» пусть ответит «сын», без дуэли после таких оскорблений не обойтись!

Как причудливо и долго шла таинственная подготовка к дуэли! И пророчества ворожей, и собственные предчувствия поэта, и реальные жизненные обстоятельства вели к одному-единственному дню – 27 января 1837 года.

Осталось свидетельство Жуковского, сколь хладнокровно дожидался развязки дела Пушкин и с каким невероятным достоинством вёл себя перед поединком: «Его спокойствие было удивительным; он занимался своим “Современником” и за час перед тем, как ему ехать стреляться, написал письмо к Ишимовой…»

Выбрано место дуэли, протоптаны в морозном снегу дорожки близ Комендантской дачи на Чёрной речке, назначен час – в пятом часу пополудни. Уже оговорены с секундантами жёсткие условия дуэли: стреляться на расстоянии двадцати шагов. Причём каждый из дуэлянтов мог сделать пять шагов и приблизиться к барьеру так, чтобы их разделяли всего лишь десять отмерянных шагов. Никто из противников не получает права первого выстрела, а ежели один из них промахнётся, то поединок начнётся вновь и на тех же условиях. По воспоминаниям секунданта поэта и его лицейского друга Данзаса, «не прочитав даже условий, Пушкин согласился на все».

Прозвучал возглас: «Сходитесь!» Пушкин готовился пустить свой пистолет в дело, но пуля Дантеса прежде нашла свою жертву. Упал в снег смертельно раненный поэт, выпал из разжатой руки и его пистолет. «…У меня ещё достаточно сил, чтобы сделать свой выстрел» – очнувшись, произнёс Пушкин. Пистолет, пришедший в негодность, – ведь стальное дуло забил петербургский снег – был заменён.

Пушкин оперся на левую руку, прицелился и выстрелил. Увидев падающего Дантеса, с возгласом «Браво!» бросил пистолет вверх.

Но именно тот, второй из дуэльной пары, из коего Пушкин успел сделать свой единственный выстрел, сослужил поэту добрую службу. Пуля лишь царапнула руку его противника. Какое благо, что светлое имя Пушкина не омрачилось тяжестью великого греха!

Дуэльный пистолет – странное приспособление, лишившее жизни русского гения. Дуэль – не отечественное «изобретение». Но на русской почве она обрела особенный национальный характер. И дворянская культура XIX столетия немыслима без дуэльных поединков, как без литературных салонов, военных парадов, светских раутов и придворных балов.

Сочетание несочетаемого: этика дуэли. Дуэль как пограничное состояние между жизнью и смертью, заключённое в графы дуэльного кодекса. Дуэль как одна из составляющих понятия чести, и прежде всего дворянской. Высшая, обостренная степень её восприятия. Без чести нет смысла жить. Или-или…

Дуэль как объект поэзии. «Певцу дуэли» Пушкину и самому суждено было стать её жертвой, принять романтическую смерть.

Последний выстрел А.С. Пушкина. Художник А.М. Волков. 1869 г.

Мог ли помыслить поэт, что в дни его молодости – его раздумий, влюблённости, озарений – где-то в далёкой Германии, в мастерской дрезденского оружейника Карла Ульбриха уже собирается пара дуэльных пистолетов – вставляют в них капсюльные замки, укладывают на зелёное сукно вместе с шомполом, пороховницей, свинцовыми пулями… и деревянный футляр защёлкивается на изящный запор. До поры до времени.

Приближались к границам Российской империи не только будущий убийца поэта, но и смертоносное оружие. Пистолеты прибыли в Россию чуть позже, чем Жорж Дантес. Путь их лежал через Веймар, столицу Тюрингии, где властвовала тогда великая герцогиня Мария Павловна (до замужества русская великая княжна), покровительница искусств и… немецких гениев Шиллера и Гёте. В декабре 1835‐го французский посол барон Амабль-Гильом де Барант, направляясь к месту новой службы в Петербург, сделал остановку в Веймаре, который Гёте остроумно именовал маленькой резиденцией, насчитывающей «десять тысяч поэтов и несколько жителей», и нанёс визит герцогине. О чём и сообщил в Париж: «Великая герцогиня, сестра русского императора, приняла меня благосклонно…»

Пара дуэльных пистолетов, «стволы роковые», проследовала вместе со своим владельцем, французским послом, через самый поэтический город в Германии, чтобы вскоре оказаться на берегах Невы. А затем – и в руках французского подданного Дантеса.

Вот пистолеты уж блеснули,Гремит о шомпол молоток.В граненый ствол уходят пули,И щёлкнул в первый раз курок.

Значимый штрих: Пушкин купил свои дуэльные пистолеты на деньги, вырученные им от продажи фамильного гончаровского серебра!

В Германию, в Веймар на исходе января 1837‐го из Петербурга летела императорская депеша.

Николай I – великой герцогине Марии Павловне Саксен-Веймарской:

«Здесь нет ничего такого любопытного, о чём я мог бы тебе сообщить. Событием дня является трагическая смерть Пушкина, печально знаменитого, убитого на дуэли одним человеком, чья вина была в том, что он, в числе многих других, находил жену Пушкина прекрасной, притом, что она не была решительно ни в чём виновата…»

Великая герцогиня Саксен-Веймарская – брату Николаю I:

«То, что ты сообщил мне о деле Пушкина, меня очень огорчило: вот достойнейший сожаления конец, а для невинной женщины ужаснейшая судьба, какую только можно встретить».

Объективности ради стоит сказать: русский император не остался безучастным к смерти поэта. Николай I пытался осмыслить причины трагедии, но возможно ли было то сделать царю, не ведая обо всех подводных скрытых «камнях» истории поединка, обо всех интригах и кознях, что опутали имя поэта? Ведь император Николай, и то известно, справедливо полагал Пушкина вкупе с его поэзией «украшением своего царствования».

Вот они, августейшие мысли, изложенные царём брату Михаилу: «С последнего моего письма здесь ничего важного не произошло кроме смерти известного Пушкина от последствий раны на дуэли с Дантесом. Хотя давно ожидать было должно, что дуэлью кончится их неловкое положение, но с тех пор, как Дантес женился на сестре жены Пушкина, а сей последний тогда же письменно отрёкся от требований сатисфакции, надо было надеяться, что дело заглушено… Но последний повод к дуэли, которого никто не постигает и заключавшийся в самом дерзком письме Пушкина к Геккерну, сделал Дантеса правым в этом деле… Пушкин погиб, и слава Богу, умер христианином…»

«Никто не постигает», – заключал император о причинах роковой дуэли, а потому и не мог осознать всю глубину национальной катастрофы, считая «Дантеса правым».

Уже в веке двадцатом была высказана гипотеза, будто бы Дантес женился на Екатерине Гончаровой, повинуясь воле русского царя. Версия подтверждалась публикацией записок, принадлежавших перу дочери Николая I. В мемуарах великой княгини Ольги Николаевны, изданных в Париже и именованных «Сон юности», оказалось немало страниц, почти неизвестных, посвящённых великому поэту. Повествовалось в них об истории женитьбы Дантеса на Екатерине Гончаровой. И вот как звучало то в русском переводе: «Дантесу было приказано жениться на старшей сестре Наталии Пушкиной, довольно заурядной особе».

Устранить досадную ошибку, явившуюся следствием двойного перевода, удалось парижскому праправнуку поэта Георгию Воронцову-Вельяминову. Чтобы сверить перевод с оригиналом, Георгию Михайловичу пришлось отправиться в Германию, в Вюртемберг, в городской архив.

Почему именно в этот город? Ответ прост: Ольга Николаевна, выйдя замуж за наследного немецкого принца, стала после вступления супруга на престол именоваться королевой Вюртембергской. О ней осталась добрая память, недаром подданные величали свою королеву славным титулом: «Виртуоз благотворительности».

Итогом поездки в Вюртемберг стала статья Воронцова-Вельяминова: «Пушкин в воспоминаниях дочери Николая I». Конечно же, подобного приказа русского царя не было, да и быть не могло! Обидная нелепость отныне была устранена наследником поэта.

…Россия до пушкинской дуэли и после неё. Две страны, две эпохи. Выстрел Дантеса обозначил смену эпох в России.

Всё же судьба была милостива к Пушкину: его выстрел – по Божьей милости! – не достиг цели. Поэт умер не убийцей: светлое имя не омрачилось тяжестью великого греха. Более того, он просил не мстить за него Дантесу. Как это важно для всей долгой и необычайно высокой посмертной участи Пушкина!

Но требовал справедливого суда другой поэт – Лермонтов. И слова те, полные праведного гнева, в одночасье разлетелись по всей России:

Вот строгий приговор Василия Жуковского: Пушкин «убит человеком без чести; дуэль произошла вопреки правилам – подло». Таких слов на ветер не бросают, следовательно, Жуковский, близкий к придворным кругам, мог знать тайные обстоятельства поединка, неведомые современникам поэта и участникам кровавой драмы.

Поговаривали, что Дантес надел под мундир то ли кирасу, то ли кольчугу. Велись ли те разговоры тотчас после дуэли (и не на них ли основано суждение Жуковского?!) или возникли много позже, в двадцатом веке? Уже не узнать. А вот то, что секундант Пушкина Константин Данзас не осмотрел должным образом перед поединком противника, доподлинно известно и ставилось в вину однокашнику поэта.

Для русских людей смерть Пушкина стала глубоким личным горем. Скорбела и Софья Карамзина, не понимавшая поначалу той трагедии, коей ей, дочери великого человека, суждено было стать свидетельницей: «Никто, я в этом уверена, искренней моего не любил и не оплакивал Пушкина».

Дальнейшие события известны: не пройдет и трёх недель после злополучной свадьбы, как в далёкое средиземноморское королевство полетит пространная депеша посланника князя ди Бутера: «Эта дуэль оценивается всеми классами общества, а в особенности средним, как общественное несчастье, потому что поэзия Пушкина очень популярна, и общество раздражено тем, что находящийся на русской государственной службе француз лишил Россию лучшего из её поэтов. Кроме того, едва прошло пятнадцать дней, как офицер сделал предложение сестре жены Пушкина, которая жила в доме покойного; говорят, что этот шаг был сделан лишь с целью прекратить пересуды, вызванные его частым посещением дома Пушкина. Дуэли здесь очень редки, и русские законы карают участников смертью…»

Следом за той дипломатической депешей будет послана и другая, весьма лаконичная: «Барон Геккерн, министр голландский, отправился вчера с тем, чтобы больше не возвращаться. Сын его, убийца г-на Пушкина, разжалован и отправлен на границу с фельдъегерем».

Сохранилась записка Идалии Полетики к Дантесу, взятого под караул за участие в смертельной дуэли: «Прощайте, мой прекрасный и добрый узник. Меня не покидает надежда увидеть Вас перед Вашим отъездом. Ваша всем сердцем».

Пишет на гауптвахту обожаемому Жоржу и Катрин: «Единственную вещь, которую я хочу, чтоб ты знал, в чём ты уже вполне уверен, это – то, что тебя крепко, крепко люблю и что в одном тебе всё моё счастье, только в тебе, в тебе одном, мой маленький S-t Jean Baptiste. Целую тебя от всего сердца так же крепко, как люблю».

Как пришла в её обезумевшую от страсти голову крамольная мысль уподобить убийцу-мужа со святым Иоанном Крестителем?! И ни слова о горе, которое супруг, «маленький S-t Jean Baptiste», принёс семье Пушкиных! Да и сама Екатерина, хоть и невольно, но стала его соучастницей. Ведь не случайно в письме к брату, говоря об Идалии, не забывает упомянуть, что та «была мила с нами во время наших несчастных событий».

Случилась трагедия национального масштаба, но она будто не задела баронессу Катрин Дантес. Память очевидцев тех горьких дней точно зафиксировала: ни тяжёлое ранение Пушкина, ни его чудовищные страдания, ни сама его смерть будто бы и не коснулись её сердца. И даже душевные муки младшей Таши не тронули Екатерину, напротив, она чувствовала себя обиженной, – ведь это её муж, Александр Пушкин, покушался на жизнь обожаемого Жоржа! Подобная чёрствость старшей свояченицы поэта, поистине облагодетельствованной им, поразила многих друзей Пушкина.

«Одна из сестёр госпожи Пушкиной, к несчастью, влюбилась в него (Дантеса), – записала в дневнике графиня Долли Фикельмон, – и быть может, увлечённая своей любовью, забыла обо всём том, что могло из-за этого произойти для её сестры; эта молодая особа учащала возможности встреч с Дантесом; наконец, все мы видели, как росла и усиливалась эта гибельная гроза!»

«Та, которая так долго играла роль сводницы, стала, в свою очередь, возлюбленной, а затем и супругой, – уверял Александр Карамзин в марте 1837‐го. – Конечно, она (Екатерина) от этого выиграла, потому-то она – единственная, кто торжествует до сего времени, и так поглупела от счастья, что, погубив репутацию, а может быть, и душу своей сестры, госпожи Пушкиной, и вызвав смерть её мужа, она в день отъезда послала сказать ей, что готова забыть прошлое и всё ей простить!!!»

Тётушка Загряжская, узнав о предосудительном поведении Катрин и её заявлении, дескать, она «прощает Пушкину», сделала племяннице строгий выговор, и лишь тогда молодая баронесса, словно осознав тяжесть вины и образумившись, всплакнула. Вряд ли её раскаяние было искренним, да и сами слёзы «предназначались» лишь для тётушки.

Тревожилась Катрин лишь за здоровье и судьбу супруга и была несказанно счастлива, узнав, что ему не грозит какая-либо серьёзная опасность. Надо полагать, что она облегчённо вздохнула, узнав о более чем мягком приговоре мужу.

…После поединка был назначен суд. По решению военного суда первой инстанции (полкового) Дантес и секундант поэта Данзас приговорены были к смертной казни через повешение, что согласовывалось с Воинским уставом Петра I, бывшего тогда в силе.

Но ещё прежде, до окончания дела, стало известно, что столь строгая кара не будет применена к подсудимым. Весть эта сильно повлияла на поведение Дантеса: оправившись от первого страха, он стал вновь развязным и самоуверенным. Военный суд постановил: «Геккерна, за вызов на дуэль и убийство на оной камер-юнкера Пушкина, лишив чинов и приобретённого им российского дворянского достоинства, написать в рядовые с определением на службу по назначению Инспекторского департамента». В отношении же дела поэта-дуэлянта предлагалось: «По случаю его смерти предать забвению».

Нет, последнее решение суда, по счастью, не исполнено и по сей день. Спустя два столетия русскими людьми не забыто убийство Пушкина и надо полагать – не забудется!

…В императорский кабинет Зимнего дворца спешно доставлено увесистое военно-судное дело, в тот же день, 18 марта, Николай I начертал на нём августейший вердикт: «Быть по сему, но рядового Геккерна, как не русского подданного, выслать с жандармом за границу, отобрав офицерские патенты».

Следующим мартовским днём разжалованный кавалергард-поручик был посажен в открытые сани и довезён до границы Российской империи.

Не прошло и двух недель, как Екатерина отправилась вслед за любимым. В одном экипаже вместе с так называемым «свёкром» бароном Геккерном. Первого апреля 1837 года то ли карета, то ли зимняя кибитка, увозившая из Петербурга «родственников», пересекла русскую границу. Тот весенний день и стал для баронессы днём прощания с родиной. Последним. Более не судьба была ей увидеть Россию.

Вместе со «свёкром» она добралась до Берлина, где заключила в пылкие объятия молодого супруга. Из Германии чета двинулась в сторону к французской границе и вскоре достигла Сульца. Путь барона Геккерна из Берлина лежал в Гаагу, – надобно было срочно упрочить свою деловую репутацию, сильно пошатнувшуюся после отставки его как посланника при русском дворе. Но самые страшные неприятности для него позади, барон-дипломат убеждён: он всё уладит, да и сама дуэль вскоре забудется…

Его послужной список давал ему уверенность так думать: ведь он служил самому Наполеону, даровавшему ему в 1813‐м звание барона Первой французской империи; был секретарём дипломатических миссий в Лиссабоне, Стокгольме и Берлине. С 1823‐го барон Геккерн – поверенный в делах Голландии в Санкт-Петербурге, а с 1826‐го года – чрезвычайный посланник и полномочный министр при императорском дворе.

И хотя барон отправился в Гаагу под предлогом отпуска, но император Николай I посчитал, что на сём дипломатическая миссия посланника в России завершена.

В деле военного суда прозвучали обвинения, касавшиеся его лично: «Министр, будучи вхож в дом Пушкина, старался склонить жену его к любовным интригам со своим сыном»; сверх того, «он поселял в публике дурное о Пушкине и жене его мнение на счёт их поведения».

Барону Геккерну предстояла долгая жизнь. И он будет следовать мрачной тенью за своим возлюбленным «отпрыском»-убийцей. Пока не упокоится на фамильном погосте в Сульце, рядом со всеми персонажами кровавой «пьесы», разыгранной в Петербурге, по его, посланника королевского двора, «сценарию».

Одна из загадок, связанная со скоротечным замужеством Екатерины, что и нынче не даёт покоя пушкинистам: была ли она в «счастливом ожидании» будучи ещё невестой? Многие исследователи утверждают о надуманности сей гипотезы. Но, на их беду, остались письма и свидетельства не только современников, но и самих наших «героев»: Жоржа и Екатерины.

Эльзасский городок Сульц, что уютно «улёгся» в долине Рейна близ подножия Вогезских гор, стал свидетелем семейной жизни Катрин: и благостных её дней, связанных с рождением и взрослением детей, и очень-очень печальных.

Замок в три этажа, с характерной островерхой башенкой на углу, одной из своих сторон выходит на улицу, именованную «д’Антес». Внук баронессы Катрин Луи Метман так описывал родовой особняк: «Дом с высокой крышей, по местному обычаю, увенчанный гнездом аиста, просторные комнаты, меблированные без лишней роскоши, лестница из вогезского розового камня – всё носило характер эльзасского дома состоятельного класса. Скорее господский дом, нежели деревенский замок, он соединялся с просторным двором, превращённым впоследствии в сад…»

Во дворе замка Дантесов. Фотография. 2018 г. Из архива Ксении Любомировой

Давным-давно, по приезде из России, молодая пара поселилась в боковом флигеле или крыле, пристроенном к замку ещё в восемнадцатом столетии. Здесь, на втором этаже, и находилась спальня баронессы. От былого её убранства, увы, ничего не осталось.

Сколько горьких тайных слёз было выплакано Катрин в этой самой спальне – никому и никогда не узнать! Она хотела казаться счастливой и, как прежде в Петербурге, старалась не замечать всех «странностей» обожаемого ею Жоржа, особенно его «привязанности» к барону-«отцу».

В спальне Екатерины имелся ограждённый чугунной решёткой балкон, выходя на него, она могла любоваться цветником внутреннего дворика. Тогда ещё на лужайке не возносил к небу свои старые ветви клён-великан, по семейной легенде, посаженный Дантесом в честь рождения долгожданного сына.

Как и прежде, на решётке исторического балкона запечатлены фамильные гербы Дантесов и баронов Геккернов, а меж ими «читается» монограмма самого Жоржа Дантеса-Геккерна. Вот уж нетленная «чугунная память»!

Иногда супруги совершали дальние поездки. Известно, что в июне 1837‐го они вместе с бароном Геккерном отправились в Баден-Баден. С целью встретиться с пребывавшим на немецком курорте великим князем Михаилом Павловичем, дабы возобновить добрые отношения с царским двором. Однако младший брат императора даже не соизволил ответить на обращённые к нему приветствия барона и баронессы.

О другой поездке, уже в Париж, Катрин оповещает брата Дмитрия. «Я воспользовалась моим пребыванием здесь, – пишет она в мае 1838‐го, – чтобы заказать свой портрет, который у меня просила мать».

Речь идёт о миниатюре, заказанной художнику Сабатье в один из нечастых приездов четы Дантес-Геккерн в Париж. Тот изобразил Екатерину на фоне ниспадающей бархатной завесы в белом платье с прозрачными воздушными рукавами, (по последней парижской моде!) со скрещёнными на узенькой талии концами кружевной накидки, со взглядом тёмных миндалевидных глаз, то ли печальных, то ли безучастных.

Долгое время миниатюрный портрет, присланный маменьке из Франции, украшал один из кабинетов дворца в Полотняном Заводе. Кстати, при Наталии Ивановне в доме соседствовали на стенах, разделённые лишь дверным проёмом, портреты двух её зятьев: Александра Пушкина и Жоржа Дантеса.

Переписка Екатерины с родными ведётся в довольно скупом режиме: самый частый её адресат – брат Дмитрий. Он же сообщает в Сульц и семейные новости: «Живут (сёстры) очень неподвижно… Натали чаще грустна, чем весела, нередко прихварывает, что заставляет её иногда целыми неделями не выходить из своих комнат». Сёстры молчат, если не считать нескольких писем, полученных от них Екатериной. Александра и Наталия живут в Полотняном Заводе затворницами, не позволяя себе никаких, даже самых невинных, развлечений.

Грустным свидетельством тому их совместное письмо старшей сестре: «Мы точно очень, очень виноваты перед тобою, душа моя, давно к тебе не писали, разные обстоятельства были тому причиною… М-м Сирку́р поблагодари за память… услугами её пользоваться не можем, ибо мы из чёрных шлафоров не выходим… Двери нашего красного замка крепко заперты…»

Кто знает, скольких душевных мук стоили младшей Таше эти строки! И сколь много в них кротости и такта! Ничем не посмела попрекнуть Катю, повинную в том, что ныне все свои наряды приходится ей сменить на «чёрный шлафор».

В письме упоминается некая мадам Сиркур, готовая предложить сёстрам модные парижские уборы. Да, это же родная сестра Семёна Хлюстина, что прочила некогда в мужья Катеньке младшая Таша! Анастасия Семёновна, в замужестве графиня де Сиркур, – близкая приятельница Катрин, она обожает и свою бывшую соседку по калужскому имению, и её красавца-мужа, не уставая им восхищаться.

И если многие русские, жившие тогда в Париже, отказывались принимать чету Дантесов-Геккерн, то двери дома госпожи де Сиркур были всегда распахнуты перед ними. Не только в Париже, но и в Вене не желали видеть у себя ни барона, ни баронессы из Сульца. Вспомнить хотя бы признание графини Долли Фикельмон, бывшей в то время с супругом-послом в австрийской столице: «Мы не увидим госпожи Дантес, она не будет бывать в свете и в особенности у меня, так как она знает, что я смотрела бы на её мужа с отвращением».

Графиня Анастасия де Сиркур, урождённая Хлюстина, подруга Катрин Дантес

Но вернёмся к мадам Сиркур. Объективности ради стоит заметить, что Анастасия Семёновна слыла весьма образованной дамой, – владела немецким, французским и английским, изучала древнерусскую литературу, историю религии, постигала философию, её литературный салон в Париже, близ Елисейских Полей, пользовался благосклонным вниманием знаменитостей того времени. Француз-супруг, граф Адольф де Сиркур, разделял взгляды и пристрастия жены, изучал историю и философию, сотрудничал с одним из литературных журналов.

Перу графини принадлежат статьи о русской литературе. Более того, она была знакома с Пушкиным и оставила восторженный отзыв от встречи и бесед с ним в Петербурге, где в 1835‐м побывала вместе с супругом.

Уже после гибели поэта графиня де Сиркур будет писать Василию Жуковскому: «В течение этого, слишком короткого пребывания в Петербурге, я часто видела Пушкина… Его дар прозрения по отношению ко всему, что он видел только умозрительно, поразил меня так же, как поэтический оборот, который по поводу всего принимала его мысль без его ведома. Его беседа обнаруживала зрелость, которую я ещё не находила в его лучших стихах».

Непостижимо, как разумение русского гения уживалось у мадам Сиркур с дружескими чувствами к его убийце!

…Всеми силами выстраивает баронесса Катрин в письмах в Россию мнимую семейную идиллию. Чуть оправившись от родов, физических и моральных страданий (увы, опять она разрешилась дочерью!), пишет в Полотняный Завод, будто вновь уверяя всех и прежде всего себя, как счастлива она в новом отечестве!

«Я чувствую себя превосходно, уже три недели, как я совершенно поправилась. Вот что значит хороший климат, не то что, не прогневайся, в вашей ужасной стране, где мерзнут с первого дня года и почти до последнего. Да здравствует Франция, наш прекрасный Эльзас, я признаю только его. В самом деле, я считаю, что, пожив здесь, невозможно больше жить в другом месте, особенно в России, где можно только прозябать и морально, и физически». Письмо Катрин брату датировано 1840 годом, и жизнь её в «прекрасном Эльзасе» будет отмеряна всего лишь тремя годами…

Баронесса Екатерина Дантес-Геккерн. (Фрагмент). Художник А. Бельц. 1840 г.

Тоска по родине, по близким людям нет-нет да и прорывалась в посланиях к Дмитрию: «Иногда я переношусь мысленно к Вам и мне совсем нетрудно представить, как Вы проводите время, я думаю, в Заводе изменились только его обитатели… Напиши мне обо всём, об изменениях, что ты делаешь в своих владениях, потому что, уверяю тебя, дорогой друг, всё это меня очень интересует, может быть, больше, чем ты думаешь, я по прежнему очень люблю Завод, ведь я к нему привыкла с раннего детства…» Екатерина, по сути, глубоко одинока среди чужих людей и даже в собственной семье, где она, увы, нелюбима.

Среди многих разочарований самая большая и неподдельная её радость – дочери, три прелестных сестрёнки: Матильда-Евгения, Берта-Жозефина и Леони-Шарлотта. С какой материнской гордостью Екатерина рассказывает о них любимому брату: «Мои дети так же красивы, как и милы, и особенно, что в них замечательно, это – здоровье: никогда никаких болезней, зубки у них прорезались без малейших страданий, и если бы ты увидел моих маленьких эльзасок, ты бы сказал, что трудно предположить, чтобы из них когда-нибудь вышли худенькие, хрупкие женщины… В любую погоду, зимой и летом, они гуляют; дома всегда ходят в открытых платьях с голыми ручками и ножками, никаких чулок, только очень короткие носочки и туфельки, вот их костюм в любое время года. Все при виде их удивляются и ими восхищаются. У них аппетит, как у маленьких волчат, они едят все, что им нравится, кроме сладостей и варенья».

Да, баронесса нежная и заботливая мать, не чаявшая души в своих девочках, и ей доставляет истинное наслаждение слышать похвалы горожан в адрес её милых крошек. О старшей Матильде она замечала: «Все удивляются её поразительному сходству со мной»; восхищалась и второй дочерью: «Берта… очень хороша, она блондинка с голубыми глазами». После рождения третьей девочки, увы, нежеланной для матери, Екатерину Николаевну буквально обуревает желание подарить мужу столь долгожданного наследника.

Дочери четы Дантес-Геккерн. Слева направо: Леони, Матильда и Берта. Художник Л. Фишер. 1843 г.

Известно, что в марте 1842‐го ей пришлось пережить материнское горе: родился мальчик, но, к несчастью, мёртвый… По обету, данному бедной Катей, она, босая, совершала каждодневные паломничества в одну из церквей бенедиктинского монастыря Тиренбах, в базилику Нотр-Дам де Тиренбах (Notre-Dame-de-Thierenbach) или Пресвятой Марии Помощницы. И усердно молилась перед святым образом, прося Мадонну даровать ей желанного сына. Верно, обещая духовно переродиться, став истинной католичкой.

Вот как звучит то семейное предание из уст племянницы Александры: «У неё (Екатерины) одна за другой родились три дочери, своим появлением на свет нанося ей тяжёлый удар. Она знала, что муж жаждет иметь сына, и хваталась за эту мечту, как за последнее средство вызвать в нём искру благодарной любви.

Экзальтированный склад ума приготовлял в ней благоприятную почву для католической пропаганды. Искусный аббат улавливал страждущую душу для царства небесного земной приманкой. Он настойчиво твердил ей, что Мадонна сжалится над ней, прекратит её душевные муки, даруя сына, но необходимо отречься от еретических верований: тогда она заслужит любовь мужа и в единой истинной римской церкви обретёт счастье и покой.

При первых признаках её… беременности, жители Soultz с удивлением смотрели, как чужеземная госпожа с босыми ногами отправлялась в отдалённую капеллу, слёзно молясь перед изображением Божьей Матери…»

Страстные мольбы были услышаны небесами, и в сентябре 1843‐го баронесса разрешилась сыном Луи-Жозефом. Однако век молодой матери исчислялся неделями: в октябре того же года в родильной горячке, как свеча на ветру, угасла её недолгая жизнь.

«Впрочем, похороны её состоялись в Soultz по католическому обряду, – замечает Александра Петровна. – Из трёх сестёр Гончаровых, так строго воспитанных в православном духе, одна только Наталия Николаевна сохранила ненарушимо до смерти внушённые заветы и прилагала все старания привить их своим детям».

Исполнила ли Екатерина свой обет – изменить отчую веру, подобно тому с какой лёгкостью она некогда поменяла родину?! Ведь в первые годы, оказавшись во Франции, она страдала от невозможности бывать на православных службах. Приехав весной 1838 года вместе с мужем в Париж, Екатерина говела и причащалась в русской посольской церкви, не пропуская воскресных богослужений. Но так было поначалу, со временем же мысли о перемене веры всё чаще приходили к ней.

Рискну предположить, что графиня Анастасия де Сиркур, не без влияния её русской подруги мадам Свечиной, перешедшая в католичество, склоняла к тому же и баронессу Катрин. Но последовала ли та советам приятельницы, обратилась ли из глубоко верующей православной в ярую католичку? Кто может ныне дать ответ?

Осталось свидетельство – письмо самого барона-вдовца Дмитрию Гончарову: «Она получила необходимую помощь, которую наша <католическая> церковь могла оказать её вероисповеданию». Да можно ли ему, фальсификатору, верить?! Ведь известно другое послание Дантеса, адресованное князю Ивану Гагарину, в коем он заявляет, что покойная его жена приняла католичество, но скрывала то, дабы не огорчать родных.

В зале дворца-музея Сульца. Видны: парадный портрет Екатерины, печь из замка Дантесов и чугунный манекен с мишенью. 2007 г.

Не тайна, перед свадьбой Дантеса император Николай I настаивал на обязательстве жениха «не отвлекать будущей жены от православной греко-российской веры». В отечественных архивах уцелел редкостный документ – послание Екатерины Гончаровой, направленное «Его Сиятельству господину обер-прокурору Святейшего синода» графу Протасову. Оно достойно того, чтобы привести его полностью: «Милостивый государь, граф Николай Александрович. Вступая с Высочайшего дозволения в брак с поручиком лейб-гвардии Кавалергардского полка поручиком бароном Геккерном, я соглашаюсь на его желание, чтобы дети, могущие последовать от нас, были крещены в его католическом исповедании. О чём для Вашего Сиятельства для объявления, где следует и имею честь уведомить. С совершенным почтением имею честь быть Вашего Сиятельства покорнейшею слугою фрейлина Екатерина Гончарова».

У надгробия Екатерины Дантес-Геккерн, урождённой Гончаровой. Сульц. 2018 г.

Малоизвестное то прошение датировано декабрём 1836 года. А чуть ранее граф Карл Нессельроде обратился к графу Протасову с той же просьбой: «Покорнейше прошу, Ваше Сиятельство, сделать зависящее от вас распоряжение по домогательству нидерландского посланника…»

Верное слово употребил Карл Васильевич, как величали всесильного министра иностранных дел и одного из ярых недругов Пушкина, в отношении барона-«отца» – «домогательство»!

Стоит заметить, что и Пушкин не питал добрых чувств к зловредной чете: ведь и супруг-министр, и его жена Мария Дмитриевна принадлежали к близким приятелям барона-«отца» и барона-«сына». Друзья поэта усматривали в сочинении пасквильного «Диплома Ордена Рогоносцев» и прочих анонимок авторство госпожи-министерши Марии Нессельроде. Не только друзья, – сам император Александр II позднее утверждал: «Ну так вот теперь знают автора анонимных писем, которые были причиной смерти Пушкина: это Нессельроде».

Не успокоилась графская чета и тогда, когда поэта уже не было в живых: так, по уверению Александра Карамзина, «кружок Нессельроде» и после смерти Пушкина пытался всячески очернить его память.

Зато графине Нессельроде на свадьбе Екатерины Гончаровой с Дантесом уготована была почётная роль – посажёной матери жениха. Право, под стать «сыну» и его «достойнейшая родительница»! Позднее барон Геккерн уверял приятеля Карла Нессельроде, что его несчастный «сын» Жорж браком с Гончаровой «закабалил себя на всю жизнь».

Простреленную на дуэли с Пушкиным руку Дантес лечил в Каннах. По странной прихоти судьбы в этом курортном городке на Лазурном Берегу позже поселится внучка поэта, будут жить и его правнуки. Да, те самые полуденные края, о которых мечтал Пушкин и коих ему не довелось увидеть.

Надо полагать, что и убийство величайшего на земле поэта не принесло особых душевных терзаний Дантесу. Да и рана, полученная им на дуэли, столь незначительная, не помешала свершить ему удачную политическую карьеру: в 1843 году Дантес-Геккерн – член Генерального совета департамента земли Верхний Рейн, затем – председатель Генерального совета и мэр Сульца. В апреле 1848‐го трон под королём Франции Луи-Филиппом резко пошатнулся, а бывший подданный бывшего короля барон Дантес-Геккерн, напротив, прочно уселся в кресло депутата Национального собрания Франции, что по округу Верхний Рейн – Кольмар.

Интересен эпизод, относящийся ко времени острой политической борьбы во Франции. И связанная с ним история жёсткого столкновения Виктора Гюго с Дантесом-Геккерном.

Не секрет, что знаменитый писатель не чурался общественной и политической деятельности. Так, являясь депутатом Национального собрания, он, как французский сенатор от департамента Сена, выступил против изменения конституции. Всё это грозило государственным переворотом и облегчало путь к нему для президента республики Луи-Наполеона Бонапарта (позднее он же именовался императором Наполеоном III). Летним днём 1851‐го в Национальном собрании разгорелись жаркие дебаты, на коих защитником прав и свобод граждан выступил Виктор Гюго. В стихотворении «17 июля 1851 года. Сходя с трибуны» он заклеймил правых депутатов, своих противников, в числе которых был и Дантес-Геккерн, назвав всех тех безумствовавших господ «грубой толпою» и «грязью», что обратится в прах. Все они тогда кричали, шикали, топали ногами, пытаясь прервать пламенную речь оратора-писателя.

Вот они, те гневные его строки, обращённые против противников свободы:

А в обширном примечании к своему стихотворению Виктор Гюго не забыл упомянуть Дантеса-Геккерна, язвительно заметив, что тот неплохо устроился: «Теперь – сенатор. 30 000 франков жалованья в год».

Как тут не вспомнить, что давным-давно в России графиня Софья Бобринская в восторге уподобляла Дантеса-жениха благородным героям Виктора Гюго! Сам же прославленный романист был иного мнения о бароне-сенаторе, особо бесновавшимся в Национальном собрании, слушая его речь.

Казалось, всё складывалось для Дантеса на редкость удачно. Чего стоило хотя бы дружеское расположение Наполеона III, нового французского монарха! Это его родной дядюшка Наполеон I некогда принёс России столько страданий и потерпел в ней самое сокрушительное поражение!

Сам император Наполеон III соизволил несколько раз гостить в Сульце, в фамильном замке Дантесов. О, достойный предмет гордости карьериста-сенатора! Вспомним, Виктор Гюго не жалел для последнего монарха Франции самых уничижительных сравнений, называя его «подленьким человечишкой», «пигмеем», «шакалом» и «ничтожеством». Вот уж, верно, под стать друг другу оба «приятеля»!

В бытность Дантеса мэром Сульца его стараниями, всё же он числил себя роялистом, над порталом городской мэрии разметал тяжёлые крылья золотой орёл, символ имперской Франции.

Августовский день 1863‐го стал памятным для пятидесятилетнего Дантеса: не без тщеславия примерил он пышные эполеты офицера Почётного легиона. Замечу, тот год запечатлён и в семейной хронике Гончаровых-Пушкиных-Ланских, только памятью иного рода: в ноябре не стало на белом свете Наталии Николаевны, и настоятель Казанского собора совершил чин отпевания над бывшей его прихожанкой.

Ну, а сам Дантес продолжил делать успехи в военной и политической карьере, добившись звания командора. Но тут грянула революция 1870 года, похоронившая Вторую империю во Франции. А следом – Франко-прусская война и захват Германией части Эльзаса. Чутко, впрочем, как и всегда, внимая веянию времени, Жорж Дантес предпочёл за нужное обратиться в обывателя и довольствоваться тихой провинциальной жизнью.

Барон Жорж Дантес-Геккерн. 1860‐е гг.

Нет, не заслужил Дантес ни чинами, ни званиями, ни наградами доброй памяти в потомстве. Его проклятием стала роковая дуэль в январском Петербурге. Однажды французский романист Поль Эрвье сравнил убийцу русского поэта с Геростратом: «Если д'Антес принёс смерть Пушкину, то Пушкин дал ему бессмертие, как Эфесский храм Артемиды тому, кто его разрушил».

Якобы встречая на европейских курортах русских, Жорж Дантес рекомендовался: «Барон Геккерн, который убил вашего поэта Пушкина». О том упоминает Александр Никитенко, профессор русской словесности, литературный критик и цензор: «На днях, когда мы гуляли с нашей милой знакомой М.А.С., и этот человек нам снова встретился, она сказала: «Знаете, кто это? Мне вчера его представили, и он сам мне следующим образом отрекомендовался: “Барон Геккерн, который убил вашего поэта Пушкина”. И если бы вы видели с каким самодовольством он это сказал, – прибавила М.А.С., – не могу вам передать, до чего он мне противен! И действительно, трудно себе вообразить что-либо противнее этого, некогда красивого, но теперь сильно помятого лица, с оттенком грубых страстей… При Наполеоне III он был сенатором, но теперь лишён всякого значения. О его семейных обстоятельствах говорят очень дурно; поделом коту мýка».

Было ли то на самом деле или те слова Дантесу, ненавидимому русскими, ему приписаны? Мог ли он их произнести?

Важно другое – говорил так барон или нет, он это сделал. Итальянская исследовательница Серена Витали нашла пронзительно-точные слова его «деянию»: «Только в России убийство Поэта равно Богоубийству».

Вспоминал ли на закате дней барон Дантес-Геккерн о жизни в Петербурге, о том, как «отблагодарил» русских за гостеприимство, каялся ли в своём смертном грехе? Судя по его настрою, нет. Напротив, чрезвычайно гордился жизненными успехами. Внук барона Луи Метман почти дословно передал «дедушкину благодарность» фатуму: «Дед был вполне доволен своей судьбой, и впоследствии не раз говорил, что только вынужденному из-за дуэли отъезду из России он обязан своей блестящей политической карьерой, что, не будь этого несчастного поединка, его ждало незавидное будущее командира полка где-нибудь в русской провинции с большой семьёй и недостаточными средствами».

«Достижения» Дантеса в России: убил русского гения и женился на русской барышне. И то и другое будто бы сделано им нехотя, по чужой воле, очень злой и завистливой.

…Одну из глав «Пиковой дамы» Пушкин предварил эпиграфом: «Homme sans moeurs et sans religion!», что с французского переводится как «Человек, у которого нет никаких нравственных правил и ничего святого!»

Да и героиня повести Лизавета Ивановна, воспитанница старой графини, слышит отзыв о своём незнаемом пока ею поклоннике – «у него профиль Наполеона, а душа Мефистофеля» и «что на его совести по крайней мере три злодейства». А затем и сама называет Германна «чудовищем».

Будто к самой Екатерине Гончаровой относится позднее прозрение героини:

«Итак, эти страстные письма, эти пламенные требования, это дерзкое, упорное преследование, всё это было не любовь!»

И вновь пушкинское пророчество:

«Не чувствуя раскаяния, он (Германн) не мог однако совершенно заглушить голос совести, твердившей ему: ты убийца старухи!»

Как всё это, однако, соотносится с характером и судьбой избранника несчастной Екатерины! Есть в том некий мистицизм: и сама повесть, где вымысел искусно переплетён с реальностью, написана осенью 1833‐го, – именно тогда Дантес вступил на русский берег, опубликована же в следующем, судьбоносном для Екатерины Гончаровой году, когда в Петербурге впервые ей встретился красавец-сердцеед.

Появляется на страницах повести непреложный атрибут дуэли: пистолет, направленный Германном на старую графиню, есть упоминания о «поединке» и «приёмном сыне». А строки о «роковой среде» заставляют поистине содрогнуться – ведь именно в среду на Чёрной речке прогремел смертельный выстрел!

Совершенно необъяснимо, но в «Пиковой даме» Пушкин назвал свой последний час, угадав его вплоть до минуты: «Он взглянул на часы: было без четверти три. Сон у него прошёл; он сел на кровать и стал думать о похоронах графини».

«Пиковая дама», в переводе Проспера Мериме, «соавтора» русского гения, увидела свет во Франции в 1849‐м и тотчас стала там самым известным творением Пушкина. «Я нахожу, – писал именитый переводчик другу поэта Сергею Соболевскому, – что фраза Пушкина совершенно французская фраза, то есть французская фраза XVIII века, потому что нынче разучились писать просто».

О повести, имевшей фантастический успех среди читателей, заговорили: о ней горячо спорили, ею восторгались.

Значит, мог полюбопытствовать и прочесть «Пиковую даму» на родном ему языке и Жорж Дантес. Но вряд ли барон содрогнулся от тех провидческих фраз, будто обращённых к нему покойным поэтом напрямую, из другого мира… Нет, Дантес не сошёл с ума подобно пушкинскому Германну!

Герб эльзасского города Сульца

Он по-прежнему благоденствовал, подчас скромно именуя себя «виноградарем» из Сульца.

Как-то, встречаясь с Ксенией Сергеевной Любомировой, наследницей рода Гончаровых, часто слышала от неё о судьбе несчастной баронессы. Мне казалось странным, что она так рьяно защищает свою далёкую родственницу. «Понимаешь, – пыталась втолковать она мне, – ведь Екатерина не виновата. Так уж случилось, что она влюбилась в этого прохвоста Дантеса. Влюбилась как кошка!»

Ксения Сергеевна, первая из нынешних Гончаровых, побывала в Сульце. Я хорошо запомнила её яркие живые рассказы о старинном замке, где сохранились немногие предметы былого интерьера, того времени, когда хозяйкой дома была молодая баронесса Катрин, в их числе и каминная решётка с фамильным гербом Дантесов…

Некогда в замке хранились два девичьих альбома Екатерины Гончаровой. Ещё живя в Полотняном Заводе, в деревенской глуши, она исправно заполняла альбомные листы стихами Пушкина, Баратынского, Дельвига. Переписала в альбом Катрин и грибоедовскую пьесу «Горе от ума» (в 1833‐м в домашней библиотеке Дмитрия Гончарова уже имелась эта книга, позже отобранная для себя Пушкиным), что дало французскому исследователю Андре Менье назвать Екатерину Гончарову «без всякого сомнения девушкой культурной, хорошо разбирающейся в поэзии и далеко не лишённой вкуса».

Видимо, альбомы, как память о молодых летах, были дороги баронессе, коль она захватила их с собою в далёкий путь. А сам замок в веке нынешнем обратился… гостиницей: в бывшем «семейном гнезде» разместились отель «Château d’Anthés» («Шато д’Антес») и небольшой ресторан при нём.

Из родового замка Дантесов в краеведческий музей Сульца перекочевали старинные печи, топившиеся в замке ещё с восемнадцатого века. Одна – нарядная, облицованная бело-голубыми изразцами, другая – более скромного вида, чугунная, с фамильным гербом.

В числе музейных экспонатов, связанных с жизнью четы Дантес-Геккерн: бронзовое с эмалью православное распятие, взятое с собой Екатериной из России, быть может, из калужской усадьбы или московского дома; самовар, предметы столового сервиза.

Уцелел и гипсовый слепок руки баронессы Катрин: будто сквозь века протянута потомкам изящная гончаровская кисть с запечатлённым на безымянном пальце обручальным кольцом. А ведь руку свояченицы Коко при встречах неоднократно целовал и Пушкин…

Но более всего поразил Ксению Сергеевну стоящий в музейном зале чугунный манекен: к чёрной мужской фигуре во фраке, отлитой в полный рост, с вьющимися волосами, на уровне воображаемой груди прикреплена деревянная мишень. На том зловещем манекене любил упражняться в стрельбе из пистолета тогдашний владелец замка барон Дантес. Правда, уже после его высылки из России. Но в кого он ещё мыслил направить смертоносное оружие?!

Украшают музейный зал и несколько семейных портретов. В их числе и Матильды-Евгении, старшей дочери Екатерины, вальяжной полной дамы. Запечатлён кистью французского художника и сам владелец замка Жорж Дантес-Геккерн: седой, благообразного вида господин с самоуверенно-наглым взглядом.

Ксения Сергеевна долго не могла отвести глаз от буквально заворожившего её портрета Екатерины. Некогда парадный портрет баронессы, украшавший родовой замок, передан был её потомками в мэрию. Оттуда уже он «перекочевал» в городской музей. Почему-то французские потомки баронессы не сочли нужным забрать портрет русской прапрабабушки к себе, а оставили его первоначально в мэрии, а затем в музее. Будто сдали в аренду, потому как имеют определённый доход от открыток с изображением баронессы Дантес-Геккерн.

Катрин представлена на полотне художником Анри Бельцом в полный рост, в нарядном белом платье, будто оттеняющем её «ослепительную талию». С открытых классически очерченных плеч ниспадает отороченный горностаем синий бархатный палантин. В изящно опущенной руке баронессы не менее изящная золотая лорнетка; её тёмные волосы, разделённые прямым пробором, убраны в модную по тем годам причёску. Катрин молода, она богата, но неизбывная печаль будто застыла в её спокойном и слегка безразличном взгляде…

Ксения Любомирова, наследница рода Гончаровых, в Сульце. 2007 г.

Много лет Ксения Сергеевна лелеяла заветную мечту – выкупить и перевезти сей прижизненный портрет Екатерины, написанный маслом в 1840 году, в Полотняный Завод, где бы он достойно украсил гостиную дворца-музея Гончаровых. Об этом Ксения Сергеевна доверительно признавалась мне. И не единожды мы, уже совместно, делали попытки вернуть то живописное полотно, никому, за исключением немногих туристов, не интересное во Франции, на родину бедной Кати, в Россию. Вовлекли в тот проект и государственного мужа – Валерия Васильевича Сударенкова, на ту пору губернатора Калужской области и председателя Комитета по науке, культуре, образованию… Совета Федерации. Кроме того, входил он в Государственный экспертный совет при Президенте России по особо ценным объектам культурного наследия. Так что в лице сенатора Сударенкова мы обрели достойного и сильного единомышленника!

Как член Парламентской Ассамблеи Совета Европы, он частенько бывал в исторической столице Эльзаса Страсбурге, от коего рукой подать до Сульца. Валерий Васильевич – а ведь именно благодаря его усилиям возродился из руин дворец Гончаровых в Полотняном Заводе, обретший затем статус музея, – решил произвести «разведку боем» в самом Сульце. Прежде же подключил дипломатические каналы, дабы уладить возможные препятствия при покупке Россией старинного портрета. Увы, отклика с французской стороны не последовало…

Валерий Васильевич Сударенков, калужский экс-губернатор, в Полотняном Заводе. Фото Л.А. Черкашиной. 2008 г. Публикуется впервые

Не без грусти замечу, дальнейшие наши попытки (при такой-то мощной поддержке!) успехом не увенчались: частная собственность – великая «европейская ценность». Да и сам портрет баронессы Катрин (а он по-прежнему принадлежит её потомкам) привлекает в Сульц гостей, а значит, приносит доход, посему с ним экономически невыгодно расставаться. Так и остался он всего лишь экспонатом в скромном провинциальном музее.

Видно, не судьба Екатерине Николаевне и после жизни, даже в виде портрета, вернуться на родину, где участь её по-прежнему волнует многие умы.

Валерий Васильевич тогда немало подивился, как любовно горожане хранят память Дантеса! Да, он, будучи мэром Сульца, немало способствовал его благоустройству: расширил главную площадь, установив в её центре фонтан со статуей святого покровителя города, перестроил здание мэрии. Но вот сама дуэль, что случилась в далёкой России, по здешнему понятию всего лишь… любовный конфликт меж молодыми людьми.

Побывал тогда Сударенков и в гостинице, в кою обратился фамильный замок, и в ресторане, носившими имя Дантеса. А для русского человека – убийцы Пушкина! Поклонился праху баронессы Катрин и был несказанно тронут, увидев одиноко лежавший на её надгробии красный цветок…

Но обратимся к рассказу Ксении Любомировой, совершившей путешествие из немецкого Баден-Бадена во французский Сульц. К слову, тот же путь был некогда доступен и баронессе Дантес-Геккерн.

«Прежде всего, мне хотелось побывать на могиле Екатерины, почтить её память, – вспоминала Ксения Сергеевна. – И пока я думала, как же мне отыскать городской некрополь, автомобиль почти уткнулся в него. Поразило, что, в отличие от русских кладбищ, в эльзасском некрополе не было ни единого деревца, ни кустика, и оттого казался он очень мрачным, настоящим “городом мёртвых”. Тотчас явилась беспокойная мысль, а как в этом каменном лабиринте отыскать мне могилу нашей Кати?

Я пошла по главной дорожке, и – о чудо! – она вывела меня к фамильному захоронению Дантесов-Геккернов. Среди замшелых потемневших плит словно полыхнула одна, беломраморная, сиявшая выбитой на ней надписью на французском».

Оставит мёртвый след, подобныйУзору надписи надгробнойНа непонятном языке.

Не столь давно надгробную мраморную плиту Екатерины Гончаровой обновили, и она светлым пятном выдаётся средь мрачных, потемневших от времени надгробий Дантеса и Геккерна. И сделано то руками русских людей, хранящих память о самой Екатерине, так причудливо и несчастливо соединившей свою жизнь с судьбой величайшего поэта. И, увы, с его убийцей!

Припомнились тогда Ксении Сергеевне слова Александры Гончаровой, такие простые, но идущие от сердца, что нет более на белом свете «бедной Кати» и осталось лишь молиться за её душу Господу…

В некрополе эльзасского городка упокоились все участники кровавой драмы: главный «кукловод» барон Геккерн, его мнимый сын Жорж Дантес и бедная Катя, добившаяся-таки заветного звания баронессы Дантес-Геккерн. Но какой ценой!

Барон Луи Геккерн дожил до девяноста трёх лет и в 1884 году был погребён на кладбище Сульца, неподалёку от могилы «невестки» Катрин Дантес-Геккерн. Она скончалась 15 октября 1843 года, в возрасте тридцати четырёх лет, через несколько недель после рождения поистине вымоленного ею сына.

В фамильном некрополе Дантесов-Геккерн. (Крайняя справа – Ксения Любомирова.) Сульц. 2007 г.

Есть надпись: едкими годамиЕщё не сгладилась она.

Дантес, по завещанию барона Геккерна получивший всё его состояние, пережил щедрого «отца» на одиннадцать лет и в 1895 году был похоронен на фамильном погосте.

«Ну а в Сульц наследники французского барона и его русской жены наведываются редко, – Ксения Сергеевна вздохнула, перекрестилась и продолжила свой рассказ. – Вот я и встретилась с моей несчастной родственницей, – о ней столько слышала семейных преданий от мамы Ольги Дмитриевны, урождённой Гончаровой. Встреча через века.

Одно неприятно поразило меня: похоронена бедная Катя в ногах у Дантеса (!), а слева от него – упокоилась дочь Леони-Шарлотта, та самая, что страстно любила Пушкина и ненавидела отца, его убийцу. Да, в нашем роду известно, что русскому языку девочку научила жившая одно время в Париже её кузина и тёзка матери Екатерина Гончарова. Она, выпускница Сорбонны и Бернского университета, сумела передать двоюродной сестре свою любовь к русскому гению.

Но первым из Гончаровых побывал в Сульце брат Иван в 1842 году. Погостил недолго, верно, не столь ласковый приём был оказан ему зятем. К слову, владелец замка при встрече напомнил Ивану Николаевичу о долге Гончаровых перед Катрин. Русский гость саркастически отметил “бескорыстие, с которым он (Дантес) говорит о деньгах”.

Назову вещи своими именами, – Дантес был омерзительным типом и редкостным негодяем! Это правда. Так считали и в нашей семье.

Как правда и то, что Екатерина любила его безумно, и готова была ехать за ним не то, что во Францию, – на край света, в самые дикие и суровые места! Ведь надо помнить тогдашние настроения друзей и знакомых молодых супругов (даже августейшей четы!): Дантес не был развенчан, а в глазах многих, в особенности недругов поэта, представлялся… героем.

Иван Гончаров приехал в Сульц из Баден-Бадена с благой целью поддержать сестру, потерявшую в одночасье и родину, и близких ей людей. Хоть и уверяла Катя в письмах всех – братьев, сестёр, маменьку, как чудесно ей живётся в сем благословенном краю и как безмятежно текут её дни, на душе-то у неё не было ни тепла, ни спокойствия. Не хотела выглядеть несчастной, вот и разгадка её печальных дум. То правда, русский человек так всегда нуждается в сопереживании, в сочувствии, а ей надлежало скрывать свои чувства».

К слову, навещала Екатерину в её новом отечестве и кузина-интриганка Идалия Полетика, пылавшая необъяснимой любовью к убийце Пушкина. Свидетельством чему и письмо самой Идалии чете Дантес, датированное октябрём 1841 года: «Я получила такое удовольствие видеть вас обоих, что увидеть вас ещё раз стало для меня навязчивой идеей. Я рада, что видела вас обоих такими счастливыми, что я люблю уноситься в ваш дом в ожидании, что это смогу сделать реально».

Вообще-то, Сульц – маленький провинциальный эльзасский городок. Хотя и с давней историей: ведь впервые Сульц (от Sulza – «солёный источник») упомянут в седьмом веке в дарственной герцога Эльзаса Адальриха, отдававшего земли женскому монастырю. Сам же герцог – отец чтимой в этих краях Святой Одиллии Эльзасской.

Когда в Сульце поселилась баронесса Екатерина, в городе насчитывалось чуть более трёх тысяч обывателей. Сейчас в нём – более семи тысяч горожан. Из достопримечательностей – фамильный замок Дантесов, средневековая церковь Святого Маврикия, городская ратуша да муниципальный исторический музей. Музей разместился в замке, датируемом второй половиной тринадцатого века, позднее несколько перестроенном. Сам же старинный замок внесён в список исторических памятников Франции.

В день приезда Ксения Любомирова отправилась в музей, и первое, что увидела там – старую надгробную плиту бедной баронессы Дантес, сей «мрачный памятник».

Некогда на замшелой мраморной плите отнюдь не дружеским, а услужливым резцом была начертана иная дата смерти Екатерины. Да и возраст её оказался вымышленным! Верно, «постарался» вдовец-барон, ему казалось малопристойным, что почившая супруга была старше его на целых три года!

Вот прежняя памятная надпись в русском переводе: «Здесь покоится Катерина Гончарова, баронесса Геккерен, родившаяся в Москве, умершая в Сульце 20 октября 1843 года в возрасте 32 лет».

Тогда и подумалось Ксении Сергеевне: коль Дантес мог сфальсифицировать возраст почившей жены, то, верно, ранее ему не стоило особых усилий изменить дату рождения первенца, дочери Матильды, на более позднюю. Благопристойность не нарушалась: выходило, что до венчания с будущей супругой близких отношений не было, а всё, как и положено, случилось чуть ли не в первую же брачную ночь! Столь поистине математическая точность в делах интимных весьма подозрительна.

Известна реакция тётушки Загряжской на скорую свадьбу племянницы, когда она воскликнула, что дело наконец разрешилось, и отныне – «все концы в воду». Конечно, толковать, что значил отклик тётушки-фрейлины можно двояко. Думается, в ту тайну Екатерины, помимо тётушки (а ведь она плакала перед свадьбой племянницы!), посвящены были и сёстры, им она могла бы открыться, доверив всё то своё ужасное положение, в котором так бездумно или безумно очутилась. Но ни одна из них, ни Александра, ни Натали, ни единым словом не обмолвились о том – честь сестры не должна пострадать!

Принято считать, что Матильда-Евгения родилась 19 октября 1837 года. Сколько здесь роковых совпадений: в год смерти Пушкина у его убийцы родилась дочь; и появилась она на свет в святой для поэта день Лицея. Но очень важный аргумент в сём деле: на свидетельстве о рождении баронессы Матильды-Евгении Дантес-Геккерн, что сохранилось среди семейных документов, нет подписи врача. А это уж более чем странно! Ведь у остальных детей, также родившихся в Сульце, такая подпись имеется.

«В дом Дантесов тогда я не смогла попасть, – сокрушалась Ксения Сергеевна, – к тому времени он был продан в частные руки, на первом этаже размещалась ранее галерея, на второй же, прежде жилой этаж, посетители не допускались. Ныне знаю, – в доме разместился отель. И в нём предприимчивый хозяин, дабы привлечь русских туристов, дал названия апартаментам, присвоив им имена Александра Пушкина, Натали Гончаровой, Катрин Дантес, Наполеона III, бывавшего в гостях у барона Дантеса-Геккерна. Появился в отеле и портрет Александра Сергеевича. Как это мерзко, однако: дом убийцы украшает портрет убиенного им человека!»

Как ни странно, но городской герб Сульца заставил содрогнуться гостью из России, – в окоёмах белого креста, красно-кровавых, «расселась» четвёрка воронов. Целая чёрная стая!

Ведь с вороном прочно связаны приметы: чёрная птица приносит сглаз, предвещает несчастье, близкую смерть! – поверье то было известно Ксении Сергеевне. Правда, геральдисты подчас именуют ворона символом предусмотрительности и долголетия. Однако ещё в средневековой Европе чёрному ворону отводилась зловещая роль – мрачного атрибута смерти и войны. Тогда и припомнились нашей путешественнице пушкинские строки:

Парижские потомки Пушкина. Слева направо: Стефано Тури, Надежда Бэр, автор книги Л.А. Черкашина, Гавриил Бэр.1999 г.

Ворон ворону в ответ:Знаю, будет нам обед;В чистом поле под ракитойБогатырь лежит убитый.Кем убит и отчего…

Чёрное вороньё, как некое мистическое предвестие беды! Вот уж «достойный» герб для города, кровно соединённого с убийцей русского гения!

Да и Пушкин в «Капитанской дочке» приводит старую калмыцкую сказку, что звучит из уст Пугачёва, о вороне, питавшемся мертвечиной и жившем триста лет, и об орле, жаждущем живой крови, но век коего краток.

В браке с Екатериной Гончаровой у Жоржа Дантеса было четверо детей: дочери – Матильда-Евгения, Берта-Жозефина, Леони-Шарлотта – и сын Луи-Жозеф-Жорж-Шарль. По иронии судьбы все они приходились двоюродными сёстрами и братьями детям поэта.

Сведений о детях Дантеса немного, да и те довольно отрывочны: старшая, Матильда-Евгения (1837–1893), вышла замуж за бригадного генерала Жана-Луи Метмана; её сестра Берта-Жозефина (1839–1908) стала женой графа Эдуарда Вандаля, главного директора почт.

Леони-Шарлотта (1840–1888), младшая из сестёр, замуж выйти так и не пожелала. Известно, что при рождении была весьма прохладно встречена матерью-баронессой, не желавшей скрывать своего разочарования. Ни муж, ни «свёкор» также не испытали радости при пополнении «коллекции барышень д’Антес». Будто предчувствовали, каким исключением явится девочка во внешне благопристойном и респектабельном семействе.

Ей, поклоннице русского гения, дарована была необычайная судьба. Луи-Жозеф Геккерн-Дантес рассказывал корреспонденту газеты: «Пушкин! Как это имя связано с нашим! Знаете ли, что у меня была сестра, – она давно покойница, умерла душевнобольной. Эта девушка была до мозга костей русской. Здесь, в Париже, живя во французской семье, во французской обстановке, почти не зная русских, она изучила русский язык, говорила и писала по-русски получше многих русских. Она обожала Россию и больше всего на свете Пушкина».

Удивительное признание! Леони-Шарлотта не побоялась бросить в лицо отцу обвинение в убийстве Пушкина. Конечно же, барон-отец счёл дочь сумасшедшей и постарался упечь её в лечебницу для душевнобольных. Что ж, свершённое злодеяние не забылось, оно невольно висело на памяти Дантеса тяжёлыми кровавыми веригами. И не оправдаться ему никогда, не вымолить прощения ни при жизни, ни после неё…

С младшей дочерью Дантеса встречался и знаменитый парижский коллекционер, собиратель Пушкинианы Александр Фёдорович Онегин, заверявший, что Леони-Шарлотта была девушкой одарённой. Известно, что она прошла самоучкой сложнейший курс Политехнического института, и, как говорил её брат, «по словам своих профессоров была первой».

Скончалась Леони-Шарлотта в доме умалишённых в июне 1888‐го. Врачи поставили пациентке необычный диагноз, полагая, что «сумасшествие её было на почве загробной любви к дяде».

Луи-Жозеф Геккерн-Дантес (1843–1902), невольно ставший причиной смерти своей несчастной матери, избрал военную стезю, стал продолжателем рода. Женат был на Марии-Луизе Шауэнбург-Люксембург. Так причудливо распорядилась судьба, что в Париже ныне живут потомки и Дантеса, и Пушкина.

…После смерти жены Жорж Дантес буквально засыпал письмами Дмитрия Гончарова с требованием выделить ему крупную денежную сумму, некогда положенную на содержание Екатерины. «Совершенно возмутительно под разными вздорными предлогами не выполнять взятых священных обязательств перед сиротами», – гневался Дантес, человек весьма и весьма состоятельный. Он требовал денег, зная, что гончаровское имение – на грани разорения. Будто эти строки не о пушкинском Германне, а лично адресованы Дантесу: «Деньги – вот чего алкала его душа!»

Но какая трогательная забота вдовца о своих сиротах, будто это и не он осиротил детей Пушкина! Судьбы же сыновей и дочерей поэта, лишившихся отца в столь раннем возрасте, его не волновали, похоже, он не давал себе труда даже задуматься о том.

К чести Наталии Ивановны Гончаровой, тёщи и Пушкина, и Дантеса, стоит сказать, что она предложила зятю-французу взять всех четверых внуков к себе на воспитание. «И, если бы моё предложение могло быть принято вами, а именно – доверить мне ваших детей, чтобы быть им матерью, это было бы для меня драгоценной обязанностью…» – с чувством писала она зятю в Сульц. Нельзя не вспомнить: до конца своих дней Наталия Ивановна носила траур по Пушкину.

Ну а Дантес затеял долгий судебный процесс против Гончаровых, требуя взыскать с них часть наследства покойной супруги. Воистину, не было предела алчности барона! Имел дерзость просить содействия самого русского императора. «Слёзное» прошение француза-сенатора Николай I перенаправил шефу жандармов Алексею Орлову, дабы «склонить братьев Гончаровых к миролюбивому с ним (Дантесом) соглашению».

Всё же позднее Опека, учреждённая над детьми Пушкина, посчитала нужным отвергнуть все претензии чужеземца. Решение сколь логичное, столь и справедливое!

Библейская истина: «Нет ничего тайного, что не стало бы явным» зримо воплотилась в наши дни. На исходе двадцатого века случилось событие, не оставившее никого равнодушным. Правнук Дантеса, прежде отказывавший многим пушкинистам в изучении семейного архива, передал итальянской славистке Серене Витале письма прадеда. Послания те Жорж Дантес адресовывал из Петербурга «отцу» барону Геккерну, когда тот лечился за границей.

В предисловии к книге «Пуговица Пушкина» Серена Витале пишет: «Барон Клод Геккерн, умерший в 1996 году, позволил мне изучать его семейный архив. Я бесконечно благодарна его памяти за доверие, которым он так щедро меня одарил, за гостеприимство и дружбу, которую он мне оказал, за удивительные истории, которыми он поделился со мной…» Бесспорно, те более чем удивительные истории проливают свет на многие скрытые до сей поры факты.

Однако ещё ранее отрывки из писем Дантеса цитировал писатель Анри Труайя. И более, в течение многих лет потомки барона-убийцы никого не допускали к семейным тайнам, сберегавшимся в их архиве.

По уверению Клода Дантеса-Геккерна, баронесса Катрин – единственная из трёх сестёр Гончаровых, понимавшая и ценившая гений Пушкина! Сей оригинальный взгляд господина Геккерна «обязан» прежде всего… альбомам со стихами, что прабабушка Катрин привезла с собой из России. Споря с теми, кто называл её, старшую сестру красавицы Натали Пушкиной, дамой весьма непривлекательной, барон Клод уверял: «Прекрасный портрет, написанный Бельцом, свидетельствует о благородном и светлом изяществе модели. Нежные записки, которые писал ей Жорж д’Антес, когда стал её женихом и позже мужем, благоговейно сохраняемые в <семейных> архивах, показывают, что Катерина умела заслужить любовь».

Что же, право думать так нельзя отнять у наследника Дантеса. Но, зная все обстоятельства странной свадьбы, давным-давно случившейся в Петербурге, и всей недолгой жизни бедной Кати, берусь утверждать: увы, она не была любимой, но умела любить!

Вторая дочь супружеской четы Гончаровых явилась на свет в июне 1811‐го, – в мирном ещё предвоенном году, – под Петербургом, на мызе княгини Барятинской. И наречена была в честь небесной покровительницы Александры Римской, древней христианской мученицы.

Ранние годы Сашеньки мало чем отличались от младенчества её сестёр.

Летние месяцы юные барышни Гончаровы проводили в фамильных имениях: Ильицыно, что под Зарайском, и в калужском Полотняном Заводе, зимние – в Москве, в доме на Большой Никитской.

Вместе сёстры взрослели, обучались грамматике и языкам, постигали светские премудрости, танцевали на первых балах. Но всё изменилось с замужеством младшей Ташеньки, словно из «трио» сестёр Гончаровых выпала самая юная и прекрасная. В нарушение всех семейных канонов: вначале родителям дóлжно озаботиться судьбою старших дочерей, подыскав им достойных мужей. Вышло иначе: младшая Натали уже именуется госпожой Пушкиной, а старшие – Екатерина и Александра так и не переменили своих девичьих фамилий.

Сашенька Гончарова. Неизвестный художник. 1810‐е гг.

Выбор женихов невелик, но всё же он был. И Александрина могла создать семью в свои молодые годы, иметь любимых чад не менее чем её многодетные сёстры. Но являлись неодолимые обстоятельства, – то в виде самодурства матери, то в образе нерешительного жениха. И лишь вечные спутницы – грусть и чёрная меланхолия – не покидали несчастную Азеньку, как ласково звали её в семье.

Весною 1831‐го – ровно через год после помолвки Натали – в семействе Гончаровых радостное событие: руки Александрины просит сосед, калужский помещик.

Достойнейший жених тридцати шести лет от роду, сын генерал-майора Юрия Поливанова, сослуживца славного Суворова, и сам подполковник в отставке. К тому же Александр Поливанов – уездный предводитель дворянства, да и поместье жениха по соседству с гончаровской усадьбой.

Участие в том сватовстве, причём самое живое и уже на родственных правах, принимал сам Пушкин: советовался по сему весьма деликатному делу с дедушкой Афанасием Николаевичем, главой семейства, и с «любезным Войнычем», другом Павлом Нащокиным. Встречался и с женихом: однажды, в конце мая того же года, в Петербурге, в трактире Демута, что на набережной Мойки; в другой раз – во флигеле Зимнего дворца, у тётушки Екатерины Загряжской, рекомендуя ей своего тёзку Александра как будущего племянника.

Но маменька Наталия Ивановна заняла в сем деле непримиримую позицию, что явилось причиной ссор и размолвок с зятем-поэтом. С одной стороны, она противилась замужеству Александры, с другой – столь же рьяно вмешивалась в супружескую жизнь младшей дочери, давая той наставления и материнские «советы», как управлять мужем! Возможно, втайне желая оставить и младшую при себе.

Почему Наталия Ивановна столь яростно воспротивилась счастью дочери? Возможно, виной тому воззрения и горькая судьба брата жениха Поливанова, замешанного в «декабрьском бунте» 1825 года, быть может, и личная неприязнь к будущему зятю. Как знать?

Увы, помолвки Александра и Александрины не свершилось… И жизнь бедной Сашеньки потекла по знакомому тихому руслу. Вновь безотрадные дни в Полотняном. Она много читает, и сентиментальные любовные романы дарят ей минутное утешение. Даже маменька Наталия Ивановна, чуть смягчившись, пишет сыну Дмитрию: «Сёстры просят тебя абонироваться на книги и их им привезти».

Не забывал Александру и брат Иван, желая порадовать её, присылал в Полотняный из Петербурга множество нот. Он, одарённый тонким слухом, разделял музыкальные пристрастия Сашеньки.

Редкие выезды к соседям-помещикам. Так, побывав в соседнем селе Троицком, в гостях у Семёна Хлюстина, Александра откровенно признаётся в своих «преступных» мыслях: «…У Семёна прелестная библиотека. Я умирала от желания украсть у него некоторые из его прекрасных книг».

Письмо адресовано Таше в Петербург, и в нём же Сашенька просит сестру быть её ходатаем перед Пушкиным – выслать ей его поэтический сборник: «…Не будет ли он так добр прислать мне третий том его собрания стихотворений. Я буду ему за это чрезвычайно благодарна».

Она знает наизусть почти все его стихи. Пожалуй, никто из многочисленных Гончаровых так не увлекался пушкинской поэзией!

Из любимых развлечений остаются прогулки верхом, благо Сашенька, как и сёстры, бесстрашная наездница, да музицирование. Верно, мелодии, извлекаемые из фортепиано, вторили невесёлому расположению души любительницы музыки и поэзии.

Александрина Гончарова. Неизвестный художник.

Конец 1820‐х – начало 1830‐х гг.

Ещё один жених, подобно метеору, промелькнул на жизненном небосклоне Сашеньки…

Как мечталось младшей Натали устроить счастье незамужних сестёр! И те сокровенные желания вверяла супругу. Однако Пушкин надежд жены не разделял, вспомним его ответ: «Ты пишешь мне, что думаешь выдать Катерину Николаевну за Хлюстина, а Александру Николаевну за Убри: ничему не бывать; оба влюбятся в тебя; ты мешаешь сёстрам, потому надобно быть твоим мужем, чтоб ухаживать за другими в твоём присутствии, моя красавица».

Вот они те ключевые слова, обращённые поэтом к жене: «ты мешаешь сёстрам». Вердикт жёсткий, но точный!

Да, Александрина, хоть и походила на Ташеньку, но вместо благородной бледности младшей сестры кожа её не светилась той матовой свежестью, а была блекло-желтоватого оттенка. Черты лица казались пародийно-грубоватыми, да и «косинка» Натали, делавшая взгляд красавицы таинственно-неопределённым, у Александры казалась почти косоглазием.

Вот это-то подмеченное многими «предательское сходство» с Натали, в особенности, когда сёстры находились рядом, невольно бросалось в глаза. И бедная Александра заметно проигрывала младшей, казавшись особой малопривлекательной.

Не случайно и сестра поэта Ольга как-то заметила: «Они красивы, эти невестки, но ничто в сравнении с Наташей». Так что Пушкин судил весьма здраво, заметив, что красота жены мешает сёстрам очаровывать столь вожделенных избранников, ведь все их взгляды и мечтания устремлены лишь на Натали.

Были ли у названного поэтом Убри какие-нибудь виды на барышню Александру Гончарову? Вряд ли. Но очень уж хотелось Натали Пушкиной видеть этого подававшего большие надежды молодого человека мужем любимой Сашеньки.

Всё же он действительно был молод для Александры, младше её лет на пять! Но зато считался в Калуге одним из завидных женихов.

Итак, Сергей Павлович Убри (именно о нём упоминает Пушкин), в прошлом лицеист, а с 1833 по 1837 год – чиновник по особым поручениям при калужском гражданском губернаторе Бибикове. В Калугу отправился за «провинность»: произнёс страстную обличительную речь, в коей призывал дворянство составить оппозицию против чиновников! Так что, оказавшись в Калуге (не по доброй воле, да ещё со служебным выговором в придачу!), он не мог не познакомиться с одним из лучших тамошних семейств – Гончаровыми. Не исключено, что бывал у них в гостях в Полотняном Заводе. И хорошо знал сестёр, коль Натали прочила ему в невесты Александру. Да и с калужским губернатором Бибиковым, под началом коего служил Сергей Убри, Гончаровы числились в родстве.

Дядюшка несостоявшегося жениха Пётр Убри, управляющий Коллегией иностранных дел, был хорошо знаком поэту. Под его начальством служил некогда Пушкин: три года – после окончания Лицея и до высылки в Южную Россию. Однажды Пётр Яковлевич «сделал строгое замечание» молодому поэту за его бурную ссору с одним чиновником в петербургском Каменном театре, и Пушкин дал обещание «воздержаться впредь от подобных поступков».

Вероятно, поэт знал племянника бывшего своего «высоконравственного» начальника, но о встречах с Сергеем Убри неизвестно. Лишь однажды Пушкин упомянул его имя в письме к жене. К слову, оставив тем имя Сергея Павловича в истории, поскольку сведения о нём весьма скудны.

Зато его кузен Павел Убри обрёл почти мировую известность. Прежде всего, как успешный российский дипломат: на Венской конференции перед началом Крымской войны стал доверенным лицом князя-политика Александра Горчакова. И позднее Павла Петровича Убри именовали «правой рукой» канцлера Горчакова (то было лестным сравнением!), лицейского однокашника поэта.

Кстати, светлейшему князю Александру Михайловичу Горчакову, министру иностранных дел при Александре II, судьба определит стать последним в живых из лицейских товарищей Пушкина (и последним канцлером Российской империи!) – он умер в почтенном возрасте в феврале 1883‐го. Свидетель триумфа друга юности, он поздней своей кончиной словно ответил на его давний поэтический вопрос:

Павел Убри, дипломат и кузен несостоявшегося жениха Александры. Фото 1850-е г.

Кому ж из нас под старость день ЛицеяТоржествовать придется одному?

Следуя указаниям канцлера Горчакова, чрезвычайный и полномочный посол в Германии Убри направлял политику «Союза трёх императоров» (Александра II, Франца Иосифа I, кайзера Вильгельма I) в дружественное русло. Между Россией, Австро-Венгрией и Германией имелся тогда целый ряд договоров и соглашений.

Да, плечи Павла Убри «тяготил» увесистый дипломатический багаж: советник миссии в Берлине, советник посольства в Париже, чрезвычайный посланник и полномочный министр в Пруссии и Мекленбург-Шверине. В Париже он сумел близко сойтись и наладить доверительные отношения с Отто фон Бисмарком.

И вот в 1879 году в чине действительного статского советника Павел Петрович направляется в Австро-Венгрию как чрезвычайный и полномочный посол России. Уезжает один: пятью годами ранее, в Потсдаме, его постигла семейная трагедия: жена Екатерина, урождённая княжна Мещерская, купаясь жарким июньским днём в реке, утонула…

Послом в Австро-Венгрии вдовец Убри пробыл три года, именно в то время, когда хозяйкой Бродзянского замка была баронесса Александра фон Фризенгоф, а некогда – барышня Гончарова, что давным-давно прочили его кузену в невесты.

Всё же знакомая фамилия ещё раз промелькнула в жизни Александры, будто их судьбы незримо пересеклись. Вряд ли дипломат Урби и баронесса фон Фризенгоф встречались под австро-венгерскими небесами, – хотя как знать? Ведь Александре Николаевне доводилось не раз посещать имперскую Вену и подолгу жить там, особенно в зимние сезоны, а имя русского посла Павла Убри было у всех на слуху. Быть может, оно напомнило баронессе Александре давние годы в калужской глуши, когда она так страстно мечтала вырваться из неё, а Таша убеждала сестру обратить свой взор на молодого чиновника с нерусской фамилией и подумать о замужестве.

На исходе жизни бывший посол Павел Петрович Убри вновь востребован, – уже как член Государственного совета. Испросив себе заграничный отпуск, славный дипломат не успел насладиться красотами Италии – смерть застала его в Неаполе, в феврале 1896‐го. Погребён (по собственному ли завещанию, по настоянию ли родных?) в фамильном имении Клястицы Витебской губернии, в ограде семейной церкви.

Невидимо склоняясь и хладея,Мы близимся к началу своему…

Баронесса Александра Фогель фон Фризенгоф почила пятью годами ранее, в августе 1891‐го, навеки упокоившись в фамильной часовне в Бродзянах. Так завершилась эта отнюдь не любовная история.

Но была другая история любви. Увы, не со счастливым концом…

По приезде в Петербург, в дом Пушкиных, случилось знакомство Александры Гончаровой с Аркадием Россетом, братом красавицы-фрейлины Россет-Смирновой. Много позже Наталия Николаевна не без грусти и сожаления упомянет о нём в письме к Петру Ланскому: «Это давнишняя большая и взаимная любовь Сашиньки».

Доверимся её словам, сказанным отнюдь не всуе.

Александр Россет (брат Аркадия) – почти ровесник Александры Гончаровой, уроженец Одессы. Сын коллежского советника Иосифа (Осипа) Ивановича Россета, инспектора Одесского портового карантина. Француз на русской службе, его отец слыл другом славного своего соотечественника – герцога Ришелье. Матушка Надежда Ивановна, урождённая Лорер, овдовев, вышла замуж вторично за генерала-артиллериста Ивана Карловича Арнольди. Именно отчим способствовал зачислению Аркадия, впрочем, как и его братьев, в Пажеский корпус.

Окончив курс в 1830‐м, недавний камер-паж примерил мундир прапорщика лейб-гвардии Конной кавалерии. Служили с ним в полку и братья Карамзины, с которыми он свёл короткое знакомство.

Всего через год Аркадий Россет принял боевое крещение. Под командованием генерал-адъютанта Карла Бистрома (его портрет кисти Доу украшает Военную галерею Зимнего дворца) участвует в подавлении Польского восстания. Вот те дни и те «горячие точки», в коих отличился девятнадцатилетний прапорщик, и его награды:

5 мая 1831 года – бой близ Старого Акаца; 6–7 мая – битва под Соколовым (орден Святой Анны с надписью «За храбрость»); 8 мая – бой при деревне Рудке; 9 мая – сражение под Тыкоцином (орден Святой Анны с бантом); 14 мая – баталия под Остроленкой, крупнейшая и весьма чувствительная для поляков, ведь потери, понесённые ими, в особенности гибель старых солдат, ослабили польскую армию (золотая сабля с надписью: «За храбрость»); 19 августа – 8 сентября – осада и штурм Варшавы.

Аркадий Осипович Россет. 1850-е гг.

Битва под Остроленкой, в которой участвовал Аркадий Россет. Художник Ю. Коссак. 1873 г.

Сентябрьским утром русские полки через распахнутые ворота победным маршем вошли в капитулировавшую столицу, и генерал-фельдмаршал Иван Фёдорович Паскевич отправил историческую депешу императору Николаю: «Варшава у ног Вашего Величества».

Одному из тех, кто заставил поляков сложить свои знамёна к ногам победителей, прапорщику Аркадию Россету, несказанно повезло: ему посчастливилось не войти в число десяти с половиной тысяч убитых и раненых русских солдат и офицеров.

Итак, восстание в Польше подавлено, и в Российской империи появился новый орден: Николай I повелел причислить к отечественным наградам и польский орден Белого орла (белый орёл на фоне мальтийского креста возлежит на золотом двуглавом орле). Среди первых пожалованных им стал отличившийся в Польской кампании генерал-фельдмаршал светлейший князь Варшавский, граф Паскевич-Эриванский. Полководец, хорошо знакомый Пушкину по Арзрумскому походу.

Тот «блистательный поход, увенчанный взятием Арзрума», закончился для поэта в июле 1829 года. Тогда-то он и простился с Иваном Фёдоровичем Паскевичем: «Граф предлагал мне быть свидетелем дальнейших предприятий. Но я спешил в Россию…» На память о славном походе Пушкин получил от графа Паскевича-Эриванского турецкую саблю, особо почётную награду за подвиги на поле боя; и хранил её «памятником… странствования вослед блестящего героя по завоёванным пустыням Армении».

…Подобно славному генерал-фельдмаршалу, любимцу императора, к ордену Белого орла будет представлен и Александр Россет. Правда, много позже.

Однако со взятием Варшавы кампания не завершилась: как апофеоз жарких боёв – преследование изрядно потрёпанных отрядов поляков до границы с Пруссией и награда русскому офицеру Россету – польский орден «Virtuti militari» («Военной доблести» – лат.)

Пушкин летом того памятного 1831 года, не переставая, следит в Царском Селе за тревожной политической и военной ситуацией.

Вот они, его знаменитые грозные строки, обращённые к «Клеветникам России», плоды раздумий и вдохновения:

Иль нам с Европой спорить ново?Иль русский от побед отвык?Иль мало нас? Или от Перми до Тавриды,От финских хладных скал до пламенной Колхиды,От потрясённого КремляДо стен недвижного Китая,Стальной щетиною сверкая,Не встанет русская земля?..

Знакомые те строфы увидели свет в сентябре 1831‐го в брошюре «На взятие Варшавы», составленной их трёх стихотворений Пушкина и Жуковского. Но легли на бумажный лист ранее, в начале либо в середине августа, ещё до взятия Варшавы!

В полные драматических известий дни, когда рождалась та страстная патриотическая ода, Пушкин пишет князю Петру Вяземскому: «Если заварится общая, европейская война, то, право, буду сожалеть о своей женитьбе, разве жену возьму в торока».

Необычное признание. Быть может, единственный раз, когда Пушкин не сожалеет о женитьбе (нет, он счастлив с юной супругой в то царскосельское лето!), но, приоткрывая завесу грядущих дней, предполагает такую возможность. И думает о ней потому, что готов отправиться на войну – брать штурмом Варшаву! Ведь воинский опыт, хоть и небольшой у него есть – участие в деле на Кавказе, в перестрелке в долине Инжа-су.

Тем достопамятным днём – 14 июня 1829 года – Пушкин впервые получил боевое крещение. В лагере под Саган-лу, услышав о появлении турок, он скачет к месту перестрелки. Подхватив казачью пику, бросается с нею на неприятеля… Пушкин видит и страшные следствия войны: первого убитого – обезглавленный труп казака, – и множество раненых, от рядового до генерала Остен-Сакена.

События того не столь уж давнего для поэта июньского дня навечно впечатались в его память. Но тогда, в годы Арзрумского похода, Пушкин холост, и ему легко рисковать своей одинокой жизнью. А ныне?! И впрямь, жену с собой на войну не возьмёшь, её-то к конскому седлу не приторочить!

«Европейская война» тогда, по счастью, не «заварилась», а Польская кампания увенчалась победой русских войск. И прапорщик Аркадий Россет под бравурные марши и восторженные «ура!», со множеством боевых наград на груди вернулся в Россию. И тотчас в Петербург. Ведь там жила единственная и любимая сестра Александра, фрейлина императрицы Александры Фёдоровны, тепло к ней расположенной. И в том не было ничего удивительного, фрейлину Россет любили многие, знавшие её.

Любили за живой ум и меткость суждений, за обаяние и милый нрав. Не только родные братья (а их было четверо: Клементий, Аркадий, Иосиф и Александр), – в поклонниках Александры Россет числились Одоевский, Жуковский, Вяземский, Лермонтов, Хомяков. И, конечно же, Пушкин, яснее всех постигший душу и характер красавицы:

Простое сердце, ум свободныйИ правды пламень благородныйИ как дитя была добра;Смеялась над толпою вздорной…

Не менее чем душевные качества влекла воздыхателей яркая природная красота фрейлины Россет: в её венах бурлил «коктейль» французской, русской и грузинской крови. Какими только поэтическими титулами не увенчали Александру Осиповну: «донна Соль», «дева-роза», «черноокая Россети»! Какими только сравнениями не именовали её обожатели, словно соревнуясь в их меткости и изысканности! Но более всего восхищали сиявшие умом и благородством тёмные глаза красавицы-фрейлины. Вкруг очаровательной Александры образовался целый сонм друзей и поклонников.

Но уже в январе 1832‐го всем им пришлось потесниться: «черноокая Россети» предстала перед алтарём придворной церкви Зимнего дворца с женихом Николаем Смирновым, состоятельным и весьма успешным чиновником Министерства иностранных дел. Для бесприданницы Россет то была поистине блестящая партия. К ногам Александры, казалось, брошены все блага мира, – все, кроме… любви. Её замужество, по сути, стало жертвенным, как позже она и сама признавалась, что «продала себя за шесть тысяч душ для братьев». В их числе – и для брата Аркадия!

Россет-Смирнова дружила с Софьей Карамзиной, дочерью историографа, Аркадий же – с братьями её подруги. В тот интимный кружок входил и Александр Сергеевич, затем в него влились и Натали Пушкина, позднее – сёстры Катенька и Сашенька.

Вероятно, у Карамзиных на одном из домашних вечеров взгляды Аркадия Россета и Александры Гончаровой нечаянным образом скрестились, – меж ими пролетела та самая божественная искра. И для обоих наступила чудесная, упоительная пора, пора первой любви, время недомолвок, тайных признаний и надежд.

Им не приходилось придумывать мест для свиданий – Аркадий Россет был вхож в дом Пушкиных и на правах близкого приятеля виделся с домочадцами поэта, и, конечно же с милой его сердцу Сашенькой. Аркадию легко было увлечь барышню Гончарову рассказами о жарких боях под Варшавой и ратных опасностях, суждениями о литературных новинках и спорных статьях – и умница Сашенька с восторгом и умилением внимала ему.

Портрет А.О. Смирновой-Россет. Художник П.Ф. Соколов. 1835 г.

Ведь собеседником Россет слыл интересным. Не зря его привечали и удостаивали дружбой многие замечательные люди, в их числе и Николай Васильевич Гоголь. Так, будучи за границей, Гоголь просил Аркадия Россета принять на себя хлопоты по публикации «Ревизора». Писатель доверил честнейшему своему молодому приятелю распоряжаться деньгами, вырученными за новое издание «Ревизора», для чего создан был особый комитет. Сколь много значило и для Аркадия доверие славного писателя!

…Встречались молодые люди не только на тихих званых вечерах, но и на блистательных петербургских балах, коих в те годы было великое множество. Ведь не зря старшая Екатерина (не без женского тщеславия!) упоминала о светских успехах, своих и Александрины: «Теперь, когда нас знают, нас приглашают танцевать; это ужасно, ни минуты отдыха, мы возвращаемся с бала в дырявых туфлях».

О, эти туфли с протёртыми о блестящий паркет лёгкими подошвами – символ веселья и предмет гордости обеих сестёр! И самым частым партнёром в котильоне, мазурке и контрдансе для мадемуазель Александрины был высокий молодцеватый прапорщик Аркадий Россет.

Однако не всё так легко и безоблачно в столичной жизни для Александры: порой на неё находят приступы ипохондрии, – надежда на замужество, увы, тает с каждым новым балом. По сему поводу она иронизирует в письме к брату Дмитрию: «Нет, право, как жаль, что бедная Любка так мучилась. Одна моя Ласточка умна, за то и прошу её беречь!.. Никакой свадьбы. Пусть она следует примеру своей хозяйки. А что? Пора, пора! А пора прошла, того и гляди – поседеешь».

И всё же сквозь насмешливые строчки о лошадях Любке и Ласточке (видимо, одна из них неудачно ожеребилась) проступают боль и обида далеко уже не юной барышни.

Похоже, подобное «самобичевание» доставляет ей успокоенность, да и, слава Богу, есть кому излить душу. Но письма к брату наполнены и прозаическими мольбами: Александрина, впрочем, как и старшая Катя, постоянно теребит его: денег, денег и ещё раз денег! Вот они, самые частые просьбы, слегка закамуфлированные под насмешливой улыбкой: «Твой образ, в окладе из золота и ассигнаций, всегда там – у меня на сердце».

Дмитрий высылает незамужним сёстрам немалое по тем временам содержание – каждой по четыре с половиной тысячи рублей в год. Но что значат эти деньги в Петербурге?! Уходят, как песок меж пальцев. Ведь надо иметь дорогие туалеты для выхода в свет, тратиться на экипажи, горничных, да мало ли ещё всяких непредвиденных расходов?

Так Александра просит Дмитрия об одной услуге, и, как всегда, в своей излюбленной саркастической манере: «Я предполагаю взять учителя музыки, и если бы мой братец был так мил, он бы дал мне для этой цели 40 рублей в месяц; право, сделай такое благодеяние, было бы жаль пренебрегать таким прелестным талантом».

Она, как и прежде на Полотняном Заводе, находит утешение в игре на фортепиано, и отголоски её музыкальных пристрастий звучат в письмах к Дмитрию:

«Ваню (брата Ивана Гончарова. – Л.Ч.) целую, пришлю ему на днях славный вальс Шопена»;

«У меня есть для него (Ивана) славная штучка: новая опера “Норма” Беллини, хочет ли он, чтоб я ему прислала или сам он за ней приедет. Чудо как хороша»;

«Ты, наверное, знаешь, что я беру уроки пиано… Это единственная вещь, которая меня занимает и развлекает. Только занимаясь моими заданиями, я забываю немножко мои горести».

В чём же они? Александра вроде бы откровенна со старшим братом: «Я тебе расскажу, о чём думает девушка двадцати четырех лет; не всегда же о мушках».

«Но о чём же тогда, спросишь ты? – тотчас вопрошает она. – Ах, прости, я забыла, что это тема, которой я не должна касаться…» Тема и вправду болезненная – лучше лишний раз её не затрагивать. Но Дмитрию и не нужно ничего объяснять.

Волнуют Александру не только её личные обстоятельства, не забывает она ещё в апреле напомнить брату: близится «день рождения Пушкина 26 числа, невозможно нам обойтись без подарка». Следовательно, для сего случая просит его выслать денег.

А.Н. Гончарова. Неизвестный художник. Конец 1820‐х —1830‐е гг.

Но прежде Александре довелось стать свидетельницей другого дня рождения: в середине мая на свет появился племянник Григорий.

Спустя две недели она адресует брату обнадёживающее письмо: «Таша чувствует себя, слава Богу, довольно хорошо, но всё же она пока довольно слаба; она ещё не покидает своей комнаты…»

Сёстрам пришлось изрядно поволноваться, видя все немыслимые мучения младшей. Но и порадоваться её материнскому счастью, которого им ещё не довелось испытать. И доведётся ли?!

Лето 1835 года. Дача Миллера на Чёрной речке, куда всё семейство с новорожденным Гришей перебирается в середине июня. Вот и перемены. Всё же любопытно проследить, как меняется настроение сестёр Гончаровых и какие новые надежды сулит им дачная жизнь.

Коль они уже оказались за городом, возникает вполне естественное желание – блеснуть перед местным обществом искусством лихих наездниц. Характер сестёр под стать амазонкам – волевой и решительный. Чему невольно свидетельствует и сама Александра: «Но самый горячий конь покорится, если всадник так искусен, как я».

Неизбежные хлопоты в связи с переездом. Но более всего беспокоит сестёр отсутствие верховых лошадей: «Мы переезжаем на Чёрную речку, следственно, лошади необходимы. Ещё раз повторяю тебе от имени трёх очаровательных сестёр, ради Бога, не отказывайте нам…»

Сашенька просит брата прислать также конскую сбрую, женские седла для всех сестёр и одно, мужское, для Пушкина. По её письму можно узнать, что на Полотняном имелась некая породистая кобыла по кличке Матильда, любимица Таши.

Просьбу Дмитрий не замедлил исполнить, и праздная публика не раз любовалась явлением в живописных окрестностях трёх грациозных амазонок. Восторги публики, особенно её мужской половины, не могли не льстить сёстрам.

В письме Александры промелькнуло однажды имя старого знакомца, светского льва князя Мещерского: «Да, знаешь ли ты, что Платон Мещерский поселился здесь. Не думай, что это имеет какую-нибудь связь с только что сделанными размышлениями (о петербургских женихах. – Л.Ч.), нет, мне он вдруг в голову пришёл».

Не потому ли, что князь Платон Мещерский – бывший поклонник младшей сестры? И некогда его ухаживания за Натали заставляли ревновать самого Пушкина – соперник достойный: князь Платон молод, пригож, богат.

…Пролетело лето, семейство Пушкиных-Гончаровых вернулось в Петербург. И Александра погрузилась в привычное для себя состояние меланхолии: «Так грустно иногда приходится, что мочи нет; не знаю, куда бы бежала с горя. Только не на Завод. Кстати, что это у тебя за причуды, что ты хочешь нас туда вернуть? Не с ума ли сошёл, любезный братец…»

Значит, Дмитрий Николаевич в то время полагал, что его сёстрам будет лучше в фамильной усадьбе, и приглашал их перебраться вновь в Полотняный. Но отчего так? Не из-за их ли частых сетований на судьбу?

Вот и безжалостный «автопортрет» Сашеньки, вылившийся однажды из-под её пера: «А знаешь ли, я не удивлюсь, если однажды потеряю рассудок. Ты себе не представляешь, как я переменилась, раздражительна, характер непереносимый, мне совестно окружающих людей. Бывают дни, когда я могу не произносить ни слова, и тогда я счастлива; надо, чтобы никто меня не трогал, не разговаривал со мною, не смотрел на меня, и я довольна».

Словно опомнившись, резко обрывает себя: «Полно говорить вздор!»

То правда, характер у Азеньки отнюдь не ангельский, в чём она искренне признаётся и, похоже, раскаивается.

Но вот другое её откровение, сделанное тотчас после болезни: «Я не могу не быть благодарной за то, как за мной ухаживали сёстры, и за заботы Пушкина. Мне, право, было совестно, я даже плакала от счастья, видя такое участие ко мне, я тем более оценила его, что не привыкла к этому дома».

Верно, более всех в семье, видя резкие скачки в настроении Александрины, страдала Натали. Ей больно за сестру, но чем она может помочь ей? Кроме того, сколько иных тревог заставляют горько сжиматься её сердце, то дети болеют, то печален муж, которому так порой несладко… К тому же вечная нехватка денег!

Да и Александра заверяет брата о почти финансовом крахе в семье Таши: «Что касается денег за бумагу, то Пушкин просит передать, что он их ещё не получил и что даже когда они у него будут, он ничего не может тебе уплатить вперёд в настоящее время».

Грустно Пушкину, нерадостно Таше, безотрадно и ей. Но уже через месяц настроение Сашеньки чуть-чуть выравнивается. Возможно, благодаря встречам с Аркадием Россетом. Но он опять медлит с решением. И столь долгожданные для мадемуазель Александрины слова замирают на его устах.

«Мы очень приятно проводим время то у Карамзиных, то у Вяземских, дня не проходит, чтобы мы туда не ходили, – признаётся она брату. – И общество действительно очаровательное; одна беда: множество мужчин, но все юноши, нет подходящей партии, и выходит, что из пустого в порожнее переливаем, больше ничего».

Право, мысль о замужестве не покидает обеих сестёр. И как ни скрывает Александра боль и разочарование, как ни насмешничает над собой и Катей, чувства те зримо проступают на пожелтевшем листе добротной гончаровской бумаги.

Оба, и Александра Гончарова, и Аркадий Россет, стали невольными свидетелями последних дней жизни Пушкина, томительных и скорбных. И оба они, сколь могли, пытались сгладить ту несносную для поэта ситуацию.

Три амазонки. Неизвестный художник. 1830‐е гг.

Александрине ведомы были «чудесные» обстоятельства замужества Кати, те злокозненные интриги, что велись против Пушкина и Натали, и ныне канувшие в Лету. Иначе вряд ли явилось её откровение: не может она без мучений и ужасной тоски видеть «то, что происходит в этом подлом мире».

После столь внезапной свадьбы Катрин Александра, хоть и считала себя покинутой – всё же легче коротать безрадостные дни с такой же незамужней сестрой, – не прекратила встреч с ней. И была вхожа в дом Геккернов. Но, по её же признанию, «не без довольно тягостного чувства». Визиты те были более важны для Кати, потому-то, преодолевая неприязнь к её молодому супругу и новоявленному «свёкру», Александра переступала порог их дома.

Похоже, Пушкин понимал её чувства и не лишал свояченицу своей дружбы. Более того, он откровенен с Александриной, делясь с ней опасениями, что ловелас Дантес не женится-таки на бедной Коко.

Только ей, Александре (единственной из семьи!), Пушкин счёл нужным поверить фатальную тайну: в тот злосчастный день – 26 января 1837‐го – он отправил письмо-вызов барону Геккерну: дуэли не избежать!

По сей день не стихают споры об одном письме Густава фон Фризенгофа. «Ваша тётка (Александра. – Л.Ч.), – повествует барон племяннице, – перед своим чрезвычайно быстрым отъездом на Завод после катастрофы была у четы Геккерн и обедала с ними. Отмечаю это обстоятельство, ибо оно, как мне кажется, указывает, что в семье и среди старых дам, которые постоянно находились там и держали совет, осуждение за трагическую развязку падало не на одного только Геккерна, но, несомненно, также и на усопшего».

Что за старые дамы, державшие совет в доме Геккернов, эдакие «судьи в чепцах»?! Письмо барона явно наводит на мысль, что Александрина навещала Катю и её мужа после смерти Пушкина. И чуть ли заодно с Геккернами не осуждала убитого поэта за поединок?!

По счастью, нашлись доказательства, опровергающие сие послание, составленное спустя полвека после злосчастной дуэли. К тому же не очевидцем событий! Александра Гончарова действительно навещала сестру, обретшую заветное обручальное кольцо, обедала в её доме, да вот только до 27 января 1837 года!

И уж никак не могла она, видя невыносимые страдания бедной Таши – её страшные конвульсии, призывные крики по ночам и дневные рыдания, – бывать в доме убийцы Пушкина. С её прямотой и преданностью памяти поэта то было невозможным, предательство несовместимо с душевным строем Александрины.

В те зимние дни впервые трагическим образом соединились имена Пушкина и Лермонтова. Петербург взбудоражен страшной вестью о кончине поэта и одновременно – безжалостным приговором его убийцам, грозной элегией «Смерть поэта»:

И вы не смоете всей вашей чёрной кровьюПоэта праведную кровь!

Вот голоса современников, расслышанные в начале февраля тридцать седьмого:

Александр Тургенев: «Стихи Лермонтова прекрасные»;

Граф Александр Бенкендорф: «Вступление к этому сочинению дерзко, а конец – бесстыдное вольнодумство, более чем преступное»;

Николай Любимов: «Из появившихся стихов на его смерть замечательнее прочих Лермонтова»;

Император Николай I: «Приятные стихи, нечего сказать… Пока что я велел старшему медику гвардейского корпуса посетить этого господина и удостовериться, не помешан ли он; а затем мы поступим с ним согласно закону»;

Софья Карамзина: «Вот стихи, которые сочинил на его смерть некий господин Лермонтов, гусарский офицер. Я нахожу их такими прекрасными, в них так много правды и чувства, что тебе надо знать их. <…> Мещерский принёс эти стихи Александре Гончаровой, которая попросила их для сестры, жаждущей прочесть всё, что касается её мужа, жаждущей говорить о нём, обвинять себя, плакать».

Что ж? веселитесь… Он мученийПоследних вынести не мог:Угас, как светоч, дивный гений,Увял торжественный венок.

В письме к брату Софья Карамзина упоминает Александру, желавшую достать те стихи, о которых говорил весь Петербург. Именно она принесла ходившие по рукам в списках лермонтовские стихи в дом на Мойке, и она же сочла нужным вручить их обезумевшей от горя младшей сестре. Знала, что читать Натали будет мучительно больно, но гневные строфы неведомого ей Лермонтова будут целительны для страждущей души. Подобно горькому, но сильному лекарству.

Убит!.. К чему теперь рыданья,Пустых похвал ненужный хорИ жалкий лепет оправданья?Судьбы свершился приговор!

О чём думала, в чём упрекала себя молодая вдова, вновь и вновь повторяя те горестные строфы. Вероятней всего, рыдала… То было первое, пока ещё заочное знакомство Натали с Лермонтовым. Будет и другое…

Старшая Екатерина, баронесса Дантес-Геккерн, ещё в Петербурге, и она слышала о лермонтовских стихах, произведших столь оглушительный эффект. Верно, читала и эти строки:

Его убийца хладнокровноНавел удар… спасенья нет:Пустое сердце бьётся ровно,В руке не дрогнул пистолет.

Но что ей до того? Все помыслы – лишь о нём, её бедном «безвинном» Жорже!

Не мог щадить он нашей славы;Не мог понять в сей миг кровавый,На что он руку поднимал!..

Да и эти полные презрения к французу-убийце строки не тронули сердца баронессы Дантес-Геккерн!

Александра верна памяти поэта. Ведь не побоялась разыскать вольнодумные и опасные стихи (чему есть августейшая резолюция!), принести их в осиротевший дом. При жизни Пушкина многие усматривали в её дружестве с поэтом… интимную связь. Свидетельством тому досужие доводы, но вряд ли они честны и правдивы.

Доверимся чувству: нет, не мог Пушкин, оберегая честь семьи, плести интрижку со свояченицей, да ещё в стенах собственного дома! Но тёмные слухи, сплетни, толки, намёки, – увы, вся та паутина лжи и зависти, опутавшая жизнь поэта, осталась в дневниках, мемуарах, старых письмах близких и чужих ему людей.

Александра Гончарова. Художница Н. Фризенгоф. 1841 г.

Нет, речь не о поэтической «златой цепи», а золотой цепочке от нательного крестика, что и по сей день приводит нетвёрдые умы в замешательство либо в смятение.

Так, в начале прошлого века Пётр Бартенев делится «сенсацией» с пушкинистом Щеголевым: «Княгиня Вяземская сказала мне, что раз, когда она на минуту осталась с умирающим Пушкиным, он отдал ей какую-то цепочку и попросил передать её от него Александре Николаевне. Княгиня исполнила это и была очень изумлена тем, что она, принимая этот загробный подарок, вся вспыхнула, что и возбудило в княгине подозрение».

Среди записей Бартенева достоянием читателей стал и другой рассказ, записанный им со слов четы Вяземских: «Потом взял (Пушкин) у неё (Александры) цепочку и, уже лежа на смертном одре, поручил княгине Вяземской возвратить ей эту цепочку, но непременно без свидетелей. <…> По кончине Пушкина кн. Вяземская исполнила это поручение его и прибавила, что он приказал отдать цепочку именно без свидетелей. Та вспыхнула, и сказала: “Не понимаю, отчего это!”»

Другая история. Однажды Пушкин попросил у Ази её кольцо с бирюзой (а ведь бирюза считалась оберегом от насильственной смерти, и поэту то было ведомо), какое-то время не снимал его с руки и после вернул кольцо владелице. Что за странная прихоть? Ведь у Александра Сергеевича был перстень с бирюзой, подаренный ему Нащокиным. Возможно, просьба поэта к свояченице была обращена прежде того подарка, ведь призрак насильственной смерти от некоей «белой головы» витал давно и над его кудрявой поэтической головой.

Но и золотая цепочка, возвращённая Александре Николаевне поэтом, и бирюзовое кольцо, незримо хранившее тепло пушкинских рук, обратились в святыни. Дорогие её сердцу реликвии она увезла с собой в Австрийскую империю и ревностно сберегала их.

Читатели, открывшие изданный в 1908 году журнал «Новое время» и увидевшие на его страницах эти строки, были весьма взбудоражены: «Раз как-то Александра Николаевна заметила пропажу шейного креста, которым очень дорожила. Всю прислугу поставили на ноги, чтобы его отыскать. Тщетно перешарив комнаты, уже отложили надежду, когда камердинер, постилая на ночь кровать Александра Сергеевича, <…> нечаянно вытряхнул искомый предмет. Этот случай должен был неминуемо породить много толков, и хотя других данных обвинения няня не могла привести, она с убеждением повторяла мне: “Как вы там ни объясняйте, это воля ваша, а по-моему – грешна была тётенька перед вашей маменькой”».

Так Александра Арапова переложила слышанную ей от няни тёмную историю то ли о потерянном крестике, то ли о цепочке для него.

Другое свидетельство, касавшееся «греховности» бедной тётушки, вновь принадлежит её племяннице: «Сама Наталия Николаевна, беседуя однажды со старшей дочерью о последних минутах её отца, упомянула, что, благословив детей и прощаясь с близкими, он ответил необъясненным отказом на просьбу Александры Николаевны допустить и её к смертному одру, и никакой последний привет не смягчил это суровое решение. Она сама воздержалась от всяких комментариев, но мысль невольно стремится к красноречивому выводу».

Так ли это? Ведь много позже барон Густав фон Фризенгоф сообщал племяннице-мемуаристке: «После катастрофы Александра Николаевна видела Пушкина только раз, когда привела ему детей, которых он хотел видеть перед смертью». Иначе, чем со слов жены, он не мог знать таких подробностей.

Значит, всё-таки виделась с поэтом в его последние земные часы! Да и другие мемуаристы подтверждали, что детей приносили по очереди для прощания с умирающим отцом, но приносила их Александрина.

Можно понять ныне Александру Петровну Арапову, урождённую Ланскую, трепетно любившую мать и пытавшуюся (к слову, единственную из семерых детей Наталии Николаевны!) обелить память её от злословия. И мемуары те не пропали втуне, то были первые попытки очистить имя жены поэта от многолетних грязных наветов.

Есть на страницах мемуаров строки о необъяснимой тревоге Александры Николаевны перед помолвкой с бароном фон Фризенгофом: невеста «сильно волновалась, перешёптывалась с сестрою о важном и неизбежном разговоре, который мог иметь решающее значение в её судьбе». Многие пушкинисты придают им факт достоверности, мол, те «перешёптывания» лишний раз подтверждают: свояченица Азя состояла с поэтом не только в родственных отношениях…

Право, мало ли о чём могли говорить меж собою сёстры?! Ведь для Александры Николаевны дни перед венчанием были поистине судьбоносными!

И всё же, почему Пушкин доверился лишь Александре, поведав ей о письме-вызове барону? Не потому ли, что Сашенька была его страстной поклонницей и много ранее, ещё до женитьбы на Натали, наизусть знала его стихи; не потому ли, что она, как «добрый ангел», – так называла её княгиня Вера Вяземская, – жертвенно взвалила на себя многие обязанности по дому, в том числе и по воспитанию детей. И как не вспомнить анекдот о любимце-сыне, «рыжем Сашке», поведанный Пушкиным другу Нащокину: «Ему запрещают (не знаю зачем) просить, чего ему хочется. На днях говорит он своей тётке: “Азя! Дай мне чаю! я просить не буду”». Весьма показательно, что именно к тётушке Азе, своей воспитательнице, обращается мальчик.

Дети Пушкина. Слева направо: Григорий, Мария, Наталия, Александр. Художница Н. Фризенгоф. 1841 г.

А вот и другое, почти забытое ныне обстоятельство: за считаные дни до дуэли (но вызов Геккерну ещё не отправлен) Пушкин под заклад столового серебра, собственности Азеньки, получил у ростовщика более двух тысяч рублей. Деньги, столь нужные поэту, – и ведь свояченица не отказала ему в той его просьбе.

Однако не все современники желали верить лишь в дружеские чувства Пушкина к Александрине. Сплетни (ах, какие соблазнительные!) разносились по столичным гостиным, разлетались по далёким провинциальным усадьбам. Вот ранее отвергнутая поэтом Анна Вульф не упускает случая посудачить, ссылаясь в письме к матери, что сведения исходят из верного источника – сестры Пушкина: «Ольга утверждает, что он очень ухаживает за своей свояченицей».

Те намёки больно ранят ревнивое и всё ещё любящее сердца стареющей и одинокой Анны. Как и запавший в памяти ранний, довольно-таки опасный каламбур её приятельницы Ольги Сергеевны: «Александр представил меня своим жёнам, теперь у него их целых три».

Князь Александр Трубецкой, друживший с Идалией Полетикой, много позже предался «воспоминаниям»: «…Гончаровых было три сестры: Наталья, вышедшая за Пушкина, чрезвычайно красивая и чрезвычайно глупая, Екатерина, на которой женился Дантес, и Александра, очень некрасивая, но весьма умная девушка… Вскоре после брака Пушкин сошёлся с Александриною и жил с нею. Факт этот не подлежит сомнению. Александрина созналась в этом г-же Полетике». Замечу, Александра Гончарова отнюдь не была в дружеских отношениях с кузиной Идалией и уж признаваться ей в столь интимных вещах не стала бы!

Злословила по сему поводу и острая на язычок Софья Карамзина. Описывая вечер у Мещерских, случившийся за три дня до смертоносной дуэли, она живописует его как некое театральное действо, где у каждого гостя своя роль, то трагикомичная, то драматичная. Вот и незамужняя Гончарова, одна из «героинь» той «комедии нравов»: «Александрина по всем правилам кокетничает с Пушкиным, который серьёзно в неё влюблён и если ревнует свою жену из принципа, то свояченицу – по чувству».

Всё легко поддаётся психологической дешифровке: Александрина, делая вид, что кокетничает, хочет отвлечь Пушкина от его тягостных наблюдений за Дантесом, не отходящим от Натали, предотвратить неизбежную вспышку гнева, а он, в свою очередь, включаясь в ту игру и понимая, как несносно быть одинокой в многолюдном обществе, делает ей комплименты. Но досужими «зрителями» тот внешний и ни к чему не обязывающий флирт принимается за влюблённость поэта, и причем серьёзную! Вряд ли в минуты гнева и раздражения Пушкину до любовных объяснений!

Но есть другая, более важная для Александрины причина любезничать с поэтом, и явно нарочито. Не желала ли она тем привлечь внимание Аркадия Россета и вызвать у робкого воздыхателя хоть подобие ревности?! Он в числе гостей Мещерских, но почему-то обойдён вниманием Софьи Карамзиной, как один из «персонажей» той «пьесы», что разыгрывалась у всех на глазах.

Хозяина дома, князя Петра Ивановича, Россет застал играющим в своём кабинете в шахматы с Пушкиным. «Ну что… вы были в гостиной; он уже там, возле моей жены?» – спросил поэт, смутив неожиданным вопросом молодого человека.

Дантеса, женатого уже на Екатерине, но не оставившего нарочитых ухаживаний за Натали Пушкиной, поэт не назвал по имени, но Аркадий Россет понял, о ком шла речь, и замешкался с ответом. Александр Сергеевич, увидев смущение молодого человека, сказал ему несколько лестных слов. Аркадий смешался ещё более, покраснел, и Пушкину показалось то забавным.

К слову, и Александра Смирнова-Россет записала в дневнике, правда, уже об иной партии, разыгранной тем же январским вечером: «Накануне провели вечер у Мещерских. Пушкин играл в шахматы с Михаилом Виельгорским. Он шутил, жена его была тут же с Екатериной Дантес. Дантес приехал очень поздно за женою, он был дежурным по полку в этот день. Раз только Пушкин взглянул на Дантеса, рассыпавшегося перед дамами, и прошептал: “Этот господин заслуживает урока”. Потом прибавил: “Этот офицер сделает мне мат, я его беру”. И он отнял офицера у Виельгорского, который думал, что вся фраза относится к офицеру шахматному…»

Жизненная партия оказалась куда драматичнее шахматной!

…Всего лишь через пять дней Аркадию Россету выпала страшная миссия – перенести охладевшее тело поэта с дивана, на котором застала его смерть, на стол. Россет запомнил те свои ощущения и через много лет восклицал:

– Как он был лёгок!

Осенью 1838‐го, когда Александрина вернулась в Петербург, она могла ещё застать там Аркадия Россета.

Первое её ноябрьское письмо в Полотняный Завод: «Мы ведём сейчас жизнь довольно тихую. Таша никуда не выходит, но все приходят ее навестить и каждое утро точат у нас лясы. Что касается меня, то я была только у Мари Валуевой, Карамзиных и Мещерских. Со всех сторон я получаю приглашения, но мне пока не хочется выезжать, да и туалетов у меня ещё мало».

А уже в начале следующего, 1839 года в жизни Александры Гончаровой произошло знаковое событие (увы, не на любовном фронте!): благодаря хлопотам тётушки Загряжской она получила заветный шифр, пополнив ряды фрейлин императрицы Александры Фёдоровны. Но не переехала во дворец, а осталась жить с сестрой и её детьми.

На вензель, двум сестрицам данный…

В апреле одна из приятельниц сестриц сообщит ту новость в Сульц. Верно, Екатерина Дантес-Геккерн не без любопытства читала эти строки, напоминавшие ей столь недавнее её дворцовое прошлое: «Александрина получила шифр по просьбе тётки-покровительницы. Александрина сделала свой первый выход ко Двору в Пасхальное утро. Она выезжает и бывает иногда на балах, в театре, но Натали не ездит туда никогда».

Отклик Екатерины доброжелательным не назовёшь: «Слышала об этом стороною, что Александрина стала совершенною сумасбродкою, говорят, что получение шифра совсем вскружило ей голову, что она стала невероятно надменной».

А вот младшая Таша с радостью замечает перемену в сестре: «Мадемуазель Александрина всю масленицу танцевала. Она произвела большое впечатление, очень веселилась и прекрасна как день». Александра расцветала буквально на глазах. И куда делась её чёрная меланхолия?! Быть может, она связывала свои успехи при дворе с надеждой возвыситься в глазах Аркадия? Справедливо полагая, что эти изменения в её судьбе подвигнут робкого воздыхателя сделать важный шаг.

Минуло два года после трагедии. Явились обстоятельства, которые легко могли отмести прежние злобные наветы: сама императрица незримо «взяла под крыло» Александру! Ведь барышня с запятнанной репутацией никак не могла бы стать фрейлиной государыни, но мадемуазель Гончарова удостоилась сей чести. Более того, императрица Александра Фёдоровна, встретив её на балу у Кочубеев, изволила ласково с ней говорить.

Александрина польщена вниманием и другой августейшей особы – на дворцовом рауте великий князь Михаил Павлович, брат императора, вёл с нею светский разговор. Значит, Сашенька Гончарова могла высоко держать голову!

«Я уже была на нескольких балах, в театре и прошу тебя верить, что я в высшей степени блистательна», – уверяет она брата Дмитрия. Редкостное признание, сорвавшееся с её уст. Единственно, что тревожит фрейлину императрицы, – нужда в дорогих бальных нарядах. Отныне она должна выглядеть достойно, а посему в Полотняный летят её просьбы брату Митеньке, – прислать денег на красивые и модные туалеты. Быть может, не без затаённой мысли: с их помощью скорее пленить сердце Аркадия.

Аркадий Россет, хоть и был влюблён в умницу Сашеньку, но так и не решился предложить ей руку и сердце. Отчего же? Возможно, его любовный пыл охладил трезвый расчёт, барышня Гончарова, увы, бесприданница, какой некогда была и любимая сестра. А для него, небогатого дворянина, прапорщика лейб-гвардии Конной кавалерии, факт сей представлялся значимым.

Потом уже, после смерти Пушкина, Александра почти на два года покинула Петербург, уединившись в Полотняном Заводе, где и делила с Ташей все тяготы её вдовьей жизни. Да, это так, поступившись счастьем, Александра принесла в жертву младшей сестре свою молодость.

За невыносимо долгие для влюблённых два года разлуки чувства Россета (в отличие от Александры!) охладели, и желанного для Сашеньки замужества так и не свершилось…

Первые пушкинисты – Пётр Бартенев и Яков Грот – успели записать со слов Аркадия Россета рассказы о встречах с поэтом.

О своей любви к Александре Гончаровой он с присущим ему благородством умолчал, зато признался, что «полюбил» Пушкина, был у него «домашним человеком» и о поэте «вспоминал… с особенной теплотою».

Вне всяких сомнений, с не меньшим жаром на склоне лет Аркадий Осипович вспоминал Александрину, давние свои тайные муки и неосуществлённые желания.

Как сложилась его дальнейшая жизнь уже без милой Сашеньки?

В то самое время, когда она, не наречённая невеста, грустила в своём калужском имении, Аркадий Россет печатал по военной стезе строевой шаг. В декабре 1838 года (Александра вновь в Петербурге) он произведён в штабс-капитаны. Ещё через год – в капитаны и жалован за усердие в службе бриллиантовым перстнем!

Словно некий злой рок тяготел над влюблёнными. Капитану Россету дан приказ: инспектировать части артиллерийских гарнизонов Сибирского и Оренбургского корпусов, его не было в Петербурге долгих пять месяцев.

…А значит, воспоминания о Сашеньке начинали таять.

Встречи их имели место и позднее, чаще всего у Карамзиных и Валуевых, петербургских приятелей Пушкина. Ироничный Пётр Вяземский (его дочь княжна Мария замужем за графом Петром Валуевым) не упускает случая подтрунить над затянувшимся ухаживанием Аркадия Россета. И делает то со свойственными ему остроумием и весёлостью:

«Вчера всевозможные Петры обедали у Валуевых… Хотя Россетый и не Пётр, но всё-таки считаю не излишним доложить, что и он изволил кушать и даже выпил одну рюмку шампанского, задумавшись с глазами навыкате, и произнёс какое-то слово вполголоса. Мне послышалось: Александ… Впрочем, удостоверить не могу»;

«Аркадий Осипович Россети очень был тронут нежным воспоминанием одной персоны (тут другая… изволила затянуться пахитоской и сказать: как он мил, этот Аркаша!)».

Те письма князя, датированные июнем – июлем 1841‐го, предназначались для глаз обеих сестриц: Александрины и Натали, гостивших тем летом в Михайловском. Думается, Пётр Андреевич хотел подбодрить Сашеньку, – нет, Аркадий Россет её не забыл, не стоит отчаиваться! Однако в тот год ей минуло тридцать…

Ничего не изменилось и по возвращении в Петербург. Жизнь обеих сестёр по-прежнему тиха и уныла. Строки из письма Натали: «Мы остались вдвоём, читали каждая в своём углу. Нами овладела такая чёрная меланхолия, что я готова была плакать весь вечер. Что касается Саши, то её и голоса почти не слышно. Что это – предзнаменование несчастья или счастья? Будь что будет, во всяком случае – да будет воля Божия».

Грусть молодой вдовы объяснима, ещё так свежи воспоминания о погибшем муже. Но Александра… И кому же повествует о «чёрной меланхолии» увядающей невесты младшая сестра? Своей приятельнице баронессе Наталии фон Фризенгоф, чьи фамилия и титул в будущем по законному праву жены перейдут Сашеньке Гончаровой. Ну, не мистика ли?!

Слышен голос и самой Александры: «Мы иногда бываем обе, и Таша и я, в таком тоскливом настроении, что малейшее проявление интереса к нам со стороны близких так живо чувствуется: поверь мне, ты имеешь дело не с неблагодарными сердцами». Единственный человек, готовый помочь словом и делом, и кому можно поплакаться – брат Дмитрий. У него всегда найдутся слова утешения. А они так нужны бедной Сашеньке.

Встречи с Аркадием Россетом, уже мимолётные, всё же случались. Возможно, меж ими произошло некое объяснение, положившее конец затянувшемуся любовному роману. Неизвестно.

Зато известно – в феврале 1842‐го Россет любовался, и не без гордости, золотым блеском полковничьих эполет. Казалось, всё складывалось отличным образом на ратном поприще, не мешала карьере и хлопотливая семейная жизнь. Но слегка пошатнулось здоровье (уж не на почве ли любовных переживаний?!), и летом следующего года, испросив отпуск, Россет едет лечиться за границу. Вероятно, перед отъездом Аркадий Осипович навестил сестёр Наталию и Александру, живших тогда в Петербурге, по замечанию Петра Плетнёва, «совершенно монашески». Если так, тому свиданию с милой Александрой суждено было стать последним…

Осенью 1843 года в Петербург из Сульца донеслась печальная весть о кончине баронессы Дантес-Геккерн. Думается, Александрина и Натали, обнявшись, вместе поплакали о ранней смерти сестры, припомнив светлые дни юности. «Нашей бедной Кати нет больше на свете, помолимся за неё», – горестный вздох Александры.

«О, как играет музыка! Они уходят от нас… совсем, совсем навсегда, мы останемся одни, чтобы начать нашу жизнь снова. Надо жить… Надо жить…»

Быть может, подобно чеховской героине, утешала Александра и опечаленную Натали. Да, жизнь сестёр, скорбящих по старшей, в довершение всех горестей изобилует вечной нуждой, преследующим их призраком нищеты. Но у жизни, как ведомо, свои тайные намерения…

Денег, что не всегда регулярно присылает старший брат, не хватает, посему нескончаемы к нему жалобы и просьбы. В утрированно-мрачных красках живописует Азя своё житьё: «В конце концов я буду вынуждена ходить в костюме Евы. Мне стыдно перед прачкой, которая насмехается над моим бельём. Вот до чего я дошла». Натали лишь деликатно замечает: «Положение Саши ещё более критическое, чем моё, и совершенно в порядке вещей, что я ей отдавала всё, что мы получали от тебя».

Что ж делать? Ведь Сашенька – фрейлина Её Величества, ей нужно являться при дворе, а значит и расходов у неё больше.

Однако, грядут разительные перемены. Вскоре Александре предстоит иная жизнь – в новой семье младшей сестры, утратившей магическую фамилию и сменившей вдовий терновый венец на подвенечный из флёрдоранжа. Ничего не остается боле, как порадоваться счастью Таши и потужить о собственной неприкаянности. Видно, злой рок судил ей остаться «вечной барышней» Гончаровой.

Хотя однажды, в том значимом для обеих сестёр 1844‐м, Александра упоминает о некоем таинственном поклоннике: «Ты меня спрашиваешь, дорогой брат, какие у меня новости о П. Увы! Никаких! Однако я видела однажды летом сестру прекрасного Перса, и если верить её прекрасным словам, то чувства её брата ни в чём не изменились. Что касается меня, то я стараюсь об этом больше не думать, чтобы не обмануться в своих надеждах. Пусть всё будет, как Бог даст».

Похоже, под экзотическим прозвищем скрыто имя Аркадия Россета, о неизменности же любви брата к Сашеньке могла поведать его сестра «черноокая Россети». Верно, сам Россет не в Петербурге, нет о нём и новостей. Но лишь для Александры.

Всё же через пять лет он вновь появляется в Северной столице и наносит визит обеим сёстрам. «Россет пришёл вчера пить чай с нами, – пишет Натали Ланскому. – Это давнишняя большая и взаимная любовь Сашеньки. Ах, если бы это могло кончиться счастливо. <…> Прежде отсутствие состояния было препятствием. Эта причина существует и теперь, но он имеет надежду вскоре получить чин генерала, а с ним и улучшение денежных дел».

Не счесть перемен у Аркадия Россета: его карьера на взлёте. Он назначен для особых поручений к Виленскому военному губернатору, а помимо того – к Гродненскому, Минскому и Ковенскому генерал-губернаторам. Дел не счесть.

…Образ Сашеньки бледнеет, меркнет, всё далее уходит в прошлое.

Дни нынешние приносят повышения в звании, а значит – новые обязанности и заботы. Уже в марте следующего, 1851‐го Россет, как отличный службист, произведён в генерал-майоры и назначен гражданским губернатором Вильны.

Минуло четверть века беспорочной службы Аркадия Россета, и на его генеральском мундире один за другим заблестели ордена: Святого Георгия, Святого Станислава, Святой Анны с мечами.

Должность исполняет ревностно, за что его ожидает монаршее благоволение, император Николай I доволен своим губернатором.

В тот год луч надежды просиял для Александры: вот-вот её затянувшееся девичество уйдёт в прошлое. Ей сделано предложение руки и сердца, она – невеста. Как волшебно звучит то удивительное слово!

Летом 1851 года Александра Николаевна с сестрой и двумя племянницами впервые покидает пределы отечества. В красавице-Вене она встречается с женихом-бароном, и, может быть, романтическая аура австрийской столицы преобразует её чувства в подобие любовных.

Календарь Российской империи словно нехотя отсчитывал дни и месяцы до того заветного апрельского дня, когда после долгих препон и волнений Александра Гончарова предстанет пред алтарём с бароном Густавом фон Фризенгофом. Осенью ей предстоял долгий путь в тогдашнюю Австрийскую империю, в имение мужа (как странно и волнительно было Сашеньке называть барона супругом!), в неведомые Бродзяны.

Более уж никогда не свидеться ей с милым Аркадием, и даже думать о нём она не вправе! Отныне с былым возлюбленным её разделяют не только вёрсты и земные границы, но – границы незримые.

…Генерал Россет в Вильне долго не задержался: с октября 1857 года он – не только военный губернатор Минска, но одновременно и гражданский.

Очередной приказ заставил его покинуть белорусскую губернию. Он призван содействовать Временному распорядительному комитету, ведавшему устройством новых поселений в южных краях России. Деятельный Россет и на этом поприще добился успехов, за что произведён в генерал-лейтенанты, а его мундир украсил орден Святого Владимира.

Поистине, Аркадий Осипович свершил блестящую военную карьеру! Но и в отставке его ждала славная стезя: на исходе 1865‐го он утверждён в должности товарища министра государственных имуществ. И вот исполнение давней мечты – ему пожалована высокая награда – орден Святого Александра Невского!

Россет – уже сенатор, но с особой привилегией: без обязательного присутствия на заседаниях Правительствующего сената. Возможно, виной тому – слабое его здоровье.

В последние свои годы Аркадий Осипович обосновался в Первопрестольной. Похоже, он так и не обзавёлся семьёй, оставшись навек холостяком. Что ж, не судьба. Его, давнего поклонника Сашеньки Гончаровой, не стало в августе 1881‐го.

…Был ли Аркадий Россет на открытии памятника Пушкину в Москве в июне предыдущего года? Довелось ли ему стать участником небывалого народного торжества на Страстной площади, лицезреть отлитую в бронзе задумчивую фигуру поэта, кого он так ясно помнил живым, слышать речи именитых писателей и поэтов? Думается, да.

Как верно и то, что достигшая Бродзян весть о кончине сенатора Россета заставила баронессу, владелицу замка, втайне пролить немало слёз. Ведь оплакивала Александра Николаевна свою единственную любовь – только с Аркадием Россетом она и была счастлива, но так мучительно и так недолго.

Ах, как непросто складывались отношения Александры с Петром Петровичем Ланским! Словно вся её прежняя любовь к Пушкину, безграничное почитание поэта вылились в ненависть ко второму мужу сестры.

А поначалу ничто не предвещало будущих гроз. Ведь Александра со свойственной ей проницательностью сумела оценить характер избранника сестры. «Таша выходит замуж за генерала Ланского, – спешит она известить Дмитрия о будущей свадьбе. – Он уже не очень молод, но и не стар, ему лет 40. …У него благородное сердце и самые прекрасные достоинства. Его обожание Таши и интерес, который он выказывает к её детям, являются большой гарантией их общего счастья».

В это «общее счастье» почему-то не «вписалась» сама Сашенька, идиллии в отношениях с новым родственником не случилось.

Да Александра со всей прямотой и резкостью её характера, видимо, и не пыталась скрывать раздражение и частую досаду на нового свояка. Этот семейный разлад приносил Наталии Николаевне немало огорчений: «Я от души молюсь Богу, чтобы не было никакого злопамятства с обеих сторон. Вы оба хорошие люди, с добрейшими сердцами, как же так получается, что вы не ладите».

Вопрос поистине риторический… Всеми силами старалась она примирить двух близких ей людей. По счастью, сбереглись письма Натали к мужу, где слышен мягкий, чуть укоряющий её голос:

«Я прочитала Саше часть письма, которая её касается… Увы, что ты хочешь, невольно я являюсь немножко причиной её отчуждения в отношении тебя, что тут поделаешь: раньше я принадлежала только ей, а теперь тебе и ей. Не может быть, чтобы в глубине сердца она не отдавала тебе должное, не ценила благородство твоего характера»;

«В конце концов, можно быть счастливой, оставшись в девушках, хотя я в это не верю. Нет ничего более печального, чем жизнь старой девы, которая должна безропотно покориться тому, чтобы любить чужих, не своих детей, и придумывать себе иные обязанности, нежели те, которые предписывает сама природа. Ты мне называешь многих старых дев, но проникал ли ты в их сердца, знаешь ли ты, через сколько горьких разочарований они прошли и так ли они счастливы, как кажется…»;

Наталия Пушкина с дочерью Машей. Художница Н. Фризенгоф. 1841 г.

«Ты, может быть, опять скажешь, что я не права, что женщина может быть счастлива не будучи замужем. И всё-таки нет, я убеждена в обратном. …Ничто не может заполнить пустоту, которую оставляет любовь. Потеря всякой надежды на чувство ожесточает характер женщины. Печально пройти по жизни совсем одной»;

«Я передала твою благодарность Саше. Вот уже неделя, как она в плохом настроении, я редко слышу звук её голоса. Так что, как видишь, твоё присутствие в этом случае не имеет значения. Она всегда была такая, даже в те времена, когда ей было семнадцать лет и всё будущее было перед нею»;

«Что мне доставило огромное удовольствие, это твоё внимание к моей сестре. Как я была бы счастлива, если бы в вашей совместной жизни, когда ты вернёшься, было бы больше согласия, чем раньше. Лишь бы она могла выбросить из головы мысль, что ты когда-нибудь имел что-либо против неё, и понять, что ты питаешь к ней только привязанность. Самое моё горячее желание, чтобы она была справедлива к тебе и ценила благородство твоего сердца, и здесь я надеюсь на время и на Бога. <…> Во всяком случае я полагаю, что её немножко ревнивый характер страдает от того, что моя любовь к ней теперь разделена – ей нужна горячая привязанность, и если провидению будет угодно, как я о том молюсь, даровать ей счастливое замужество, счастье сгладит неровности её нрава и даст возможность проявиться её многим хорошим качествам».

Почти по Пушкину:

И сердцем ей желать все блага жизни сей,Весёлый мир души, беспечные досуги…

Но, пожалуй, все страдания старой девы (даже в самом том сочетании заключена некая несуразность!) Наталия Николаевна сумела облечь в формулу женской неустроенности. Те размышления навеяны не судьбой безымянной особы, но жизнью её несчастной Саши. Каждое слово Наталии Николаевны пронизано болью за будущность родной сестры. Нет, истину молвил Пушкин, заметив однажды, что у его Наташи «пречуткое сердце»!

Зачастую ей самой несладко в новом семейном союзе, ведь надлежало гасить ссоры, что как искры вспыхивали между Александрой и супругом, сглаживать обоюдные неудовольствия меж двумя родными для неё людьми.

Отдадим должное выдержке генерала Ланского: он с терпением сносил резкости свояченицы и, внимая просьбам жены, старался быть снисходительным. Но ни его подарки, ни добрые слова, казалось, не могли поколебать упрямства и нелюбви Александры Николаевны. К слову, ведь не генерал был зачинщиком ссор с Александрой, напротив, всячески старался «умилостивить» строптивую свояченицу. Вспомним, осиротевшие дети поэта приняли отчима тепло, да и он заботился о воспитании маленьких Пушкиных точно так же, как и о родных дочерях. Вне сомнений, Пётр Петрович пользовался безграничной любовью и уважением всех домочадцев. Всех, кроме свояченицы Александры.

Будто подслушанный разговор младшей сестры с мужем: «Сашинька просит тебя поблагодарить за твоё любезное к ней внимание; она, кажется, была тронута теми строками, что ты адресуешь ей в моём письме, она надеется, что ты на неё не рассердишься за то, что она сама тебе не пишет, но ты ведь знаешь, что для её самых обязательных писем я служу ей секретарём, поэтому и здесь я снова являюсь передатчиком её чувств, что я и делаю».

С каким тактом и любовью пытается Натали внести мир в семью! Ей иногда удаётся сломить упорство Александры, и та, словно нехотя, покоряется просьбам сестры ответить Ланскому либо поздравить его. «Несмотря на мою непреодолимую лень, – начинает она с невольным раздражением, – я всё же хочу приписать несколько слов к письму Таши, чтобы поздравить Вас с днём Ангела, пожелать Вам счастья, благополучия, здоровья, а также поблагодарить за добрые слова в мой адрес в Ваших письмах. Тысячу раз благодарю Вас, верьте моей искренней преданности».

Вряд ли и сам именинник верил той «преданности»! Заверения и пожелания счастья Петру Петровичу лишь форма вежливости, сквозь кою сквозит неизбывная неприязнь. Да и пресловутая ложка дёгтя в бочку мёда ей брошена – с замечания о собственной лени, то бишь, нежелания сказать добрые слова в адрес Ланского. Поистине, ревность Сашеньки к нему, «похитителю» любимой сестры, затмевает все другие её добрые чувства.

Восемнадцать лет прожила Александра под кровом младшей Таши, став невольной свидетельницей её супружеских радостей и огорчений. Вместе переживала с ней роковые дни зимы 1837 года, ту семейную катастрофу, утешала, возвращала к жизни младшую сестру. И после страшной беды ей, не познавшей счастья замужества, пришлось делить с Ташей тяготы её вдовьей жизни. А затем – почти восемь лет провести в новой семье сестры.

«Я в таком мрачном настроении, в таком глубоком сплине, – не раз признаётся Александра, – что я покидаю тебя, дорогой Дмитрий, чтобы не очень докучать тебе».

Как же ёмко сумел выразить Пушкин былые те волнения: «…Зрелый возраст ужасается своего уединения»!

Что и говорить, жизнь старой девы не сулит особых отрад, а вот печалями одаривает щедро. Судьбы увядающих барышень схожи, будто написаны под копирку. Вот и приятель поэта Алексей Вульф искренне сочувствует незамужней сестре Анне: «Жалобы её на жизнь, которую она ведёт, справедливы: положение девушек её лет точно неприятно; существование её ей кажется бесполезным, – она права. К несчастью, девушки у нас так воспитаны, что если они не выйдут замуж, то не знают они, что из себя делать. Тягостно мыслящему существу прозябать бесполезно, без цели».

Так и Александра Гончарова безрадостно жила в семье сестры, отчаявшись создать собственную, полноценную. Точно найденное слово «прозябать» звучит и в её раздумьях: «Что касается меня, то я живу и прозябаю, как всегда. Годы идут и старость с ними, это печально, но верно. Ничто не вечно под луною, и все иллюзии исчезают».

Александра вышла замуж поздно, в пору своего сорокалетия. К тому времени Наталия, после долгого вдовства, именовалась генеральшей Ланской. И в том счастливом замужестве, где явились на свет ещё три дочери, более всего её тревожила незадавшаяся судьба бедной Ази. Хотя характер у сестры был далеко не ангельский и мрачное настроение редко покидало её, но преданность и благородство оставались сутью Сашеньки.

Год 1839‐й. В Петербург прибыл чиновник австрийского посольства барон Густав Фогель фон Фризенгоф. В Северной столице немец-дипломат появился вместе с русской женой Наталией Ивановной, связанной узами родства с Гончаровыми.

Верно, именно тогда Александра впервые встретилась с кузиной Наталией и её супругом-бароном, но явно его не заметила, ведь все её чувства и надежды обращены к милому Аркадию.

Ближе с бароном Густавом познакомилась, когда помогала ему ухаживать за больной женой. Баронесса Наталия – воспитанница Софьи Ивановны Загряжской, родной тётушки сестёр Гончаровых, и её мужа, француза по происхождению, писателя, учёного и художника Франсуа-Ксавье де Местра, а на русский манер – Ксаверия Ксаверьевича. Он не единожды являл образцы храбрости в войнах с Наполеоном и дослужился до генерал-майора русской императорской армии. Ксавье де Местр был дружен с родителями Пушкина, он – автор двух известных миниатюр: Надежды Осиповны, матери поэта, и Пушкина, запечатлевшего его в самом нежном возрасте.

Граф Франсуа-Ксавье де Местр венчался с фрейлиной Софьей Загряжской в январе 1813 года в церкви Зимнего дворца, то придворное торжество почтили своим вниманием две императрицы: вдовствующая Мария Фёдоровна и супруга Александра I Елизавета Алексеевна. У молодой четы один за одним рождались дети, но все они, к несчастью, покидали белый свет в младенчестве. После горьких утрат глубоко скорбящие супруги решились взять на воспитание маленькую Наталию, вероятно, племянницу Софьи Ивановны.

Бытуют версии: воспитанница Наталия, в девичестве якобы Иванова, была то ли дочерью самого Ксавье де Местра, то ли незаконной наследницей Александра Ивановича Загряжского, владельца тамбовской усадьбы Знаменское-Кариан и родного брата тётушки Софьи. Думается, достоверна последняя версия, к тому же и родилась девочка в Тамбове, там же и крещена.

Воспитывали супруги Местры приёмную дочь с любовью и тщанием, сумев дать ей превосходное образование. Всё семейство проводило годы и месяцы под небом прекрасной Италии, там Наталия, весьма привлекательная и умная барышня, встретила своего суженого – барона Густава фон Фризенгофа. В Неаполе, где в то время в австрийском посольстве служил жених-дипломат, была отпразднована свадьба.

Редкостное свидетельство Петра Плетнёва, близкого друга поэта, именовавшего маститого француза «изумительным стариком»: «Граф и графиня живут одни – двое умных и живых стариков; нельзя изобразить, как интересно видеть 80‐летнего графа Местра со всею готовностью души участвовать в умственных занятиях. До сих пор он пишет брошюры по части физики и отсылает их в Париж. Ещё за два года он написал несколько картин масляными красками. У него зрение и слух вполне сохранились до этих лет. <…> Графиня говорит, что в её положении это одно удовольствие ей осталось. Она родная тётка жены А. Пушкина и была по отцу Загряжская. У них была воспитанница Иванова, которая теперь замужем в чужих краях и которой в альбом Жуковский написал одну из лучших своих пьес “Поляны мирной украшенье”…»

Элегию, известную как «Мотылёк и цветы», автор вписал в альбом, тогда ещё барышни, Наталии Ивановой, много позже увезённый ею в Бродзяны, австрийское имение мужа.

Поэтическое создание Жуковского впервые увидело свет на страницах журнала «Северные цветы на 1825 год». С примечанием: «Стихи, написанные в альбоме Н.И. И., на рисунок, представляющий бабочку, сидящую на букете из pensée (анютины глазки. – фр.) и незабудок». Немаловажно, Пушкин высоко оценил достоинства сего творения друга и учителя. Верно, ему было ведомо, что за адресат скрывается за загадочными инициалами «Н.И. И.».

Самые искусные врачи Петербурга оказались бессильны пред внезапным смертельным недугом, – баронесса Наталия фон Фризенгоф умерла в октябре 1850 года. И упокоилась в Северной столице под сенью Александро-Невской лавры. На могильной плите усопшей значилась её наследственная фамилия – Загряжская.

…Той осенью Александрина днями не отходила от постели больной, всячески пытаясь облегчить страдания баронессы. Совместные заботы, надежды и волнения сблизили уже немолодых людей: Густава фон Фризенгофа и Александру Гончарову.

Думается, в те дни барон сумел оценить доброе и преданное сердце своей помощницы. В послании к брату Адольфу – изъяснение тогдашних чувств: «Ты знаешь, что обе сёстры Гончаровы, начиная с первого нашего пребывания здесь, стали нашими – Натальи и моими – близкими приятельницами и что у нас была, в особенности к Александрине, большая симпатия, вызванная оценкой её характера. Когда моя Наталья перед своей смертью переехала в город, Александрина, у которой было больше свободного времени, была её постоянной собеседницей, а в последние печальные дни и её неутомимой сиделкой. Естественным последствием этих предшествовавших событий было то, что в течение целой зимы я охотнее всего бывал у Ланских и находился преимущественно в общении с Александриной, с которой одной во всем Петербурге я мог сколько угодно говорить о своей Наталье… и находил утешение и поддержку». Право, письмо-исповедь…

Барон Густав Фогель фон Фризенгоф. Неизвестный художник. 1852 г.

Но вот любопытно, писала к Адольфу фон Фризенгофу и сама Александра. Она уверяет будущего деверя, что, зная привязанность его к брату Густаву и племяннику Грегору (сын-подросток Наталии и Густава), льстит себя надеждой, что добрые те чувства хоть немного будут перенесены и на неё.

Видимо, послание, исполненное самых изысканных и трогательных выражений, тронуло Адольфа, – он благожелательно отнёсся к выбору младшего брата, чем и способствовал скорой его свадьбе.

Став супругой барона-вдовца, Александра Николаевна приняла на себя обязанности мачехи для Грегора фон Фризенгофа, в будущем известного общественного деятеля, основоположника метеорологии в Словакии.

…Сколь много говорят и позднейшие записочки барона-жениха к Александрине! К несчастью, как и он, распрощавшейся с молодостью, но всё ещё милой и привлекательной. Густав не устаёт повторять:

«Я тебя люблю как всегда, а больше или меньше – было бы невозможно»;

«Я тебя обожаю и жду с нетерпением»;

«Правда ли, дорогая подруга моего сердца, что ты меня любишь, как и раньше. Я был бы счастливейшим из мужчин, если бы был совершенно в этом уверен»;

«Я тебя обожаю, я тебя люблю так, как не могу выразить словами, и больше, чем ты меня, хотя ты меня и очень любишь, но невозможно любить меня так, как я тебя люблю».

Лавина чувств нежданно обрушилась на Александру. Возможно ли, что немецкий барон-педант превратился вдруг в пылкого юношу?! Но чудо случилось. Самые ласковые и нежные слова обращены к ней: «ангел моего сердца», «солнце души моей».

А вот как подписывал барон те любовные послания: «Мадемуазель Александрине Гончаровой, самой лучшей из невест» или «Любимейшей из невест». Довольно забавными выглядят те старомодные витиеватые подписи, будто сделанные владельцем некоего восточного гарема!

И наконец-то столь долгожданное послание жениха-барона: «Через месяц, моя Александрина, будет 18 апреля, твоё сердце радуется»!

Но до той желанной записочки, где назван день скорой свадьбы, минет томительных полтора года, полных тревог и ожиданий. Хотя вопрос о замужестве был почти решён и оговорён ещё весною 1851 года, однако Густав фон Фризенгоф в сомнениях: не поторопился ли он с предложением? Ему нужно время, чтобы утвердиться в собственном намерении. Прежде всего, в глазах брата, во мнении тётушек, многочисленных кузин и кузенов.

Нет, в столь важном деле спешка не нужна, а барону мнится, что родные невесты намекают ему на более скорую свадьбу. Стоит вспомнить, что и за невестой Наталией, ставшей его первой женой, Густав Фризенгоф ухаживал долгих пять лет, прежде чем сделал ей предложение!

Однако его любовная страсть к Александре не вяжется с рвением соблюсти светские приличия! Чуткое сердце Наталии Николаевны почувствовало в том некую фальшь: «Но так как он разгневался на меня за то, что я имею неверное представление о его чувствах и считаю его способным забыть всякое приличие и жениться на Сашиньке до того, как минет год, значит, я верно угадала – правда глаза колет. Он хотел бы, чтобы я верила в то, что скорбь его ещё так свежа, но я к ней отношусь спокойно, так как не могу её сочетать с пылкостью его чувств к моей сестре».

В 1851 году Натали со старшими дочерями и Александрой отправились за границу. Не исключено, в том заграничном турне барон вызвался сопровождать сестёр. Так то или иначе, но в июле все они, впятером, наслаждались красотами Вены, родного города жениха.

Из австрийской столицы письма-откровения Натали летят в Петербург, мужу. Ах, как боится она неосторожным словом повредить будущей свадьбе! Пеняет и супругу, что он взял неверный тон в общении с будущим свояком. Барон истолковал разговор с ним, как желание сбыть Александру поскорее с рук, и очень раздражился по сему поводу. «Я тебе больше ничего не скажу, – пишет она Ланскому, – что думаю об их женитьбе; то, что было только простым предположением, было так плохо принято Фризенгофом, который вообразил, что я хочу избавиться от Саши при проезде через Вену, что я рассердилась на вас обоих: на тебя за твою болтовню, на него – за то, что он не воспринял вещи такими, какими они есть на самом деле. Вот причина того, что я вспылила.

Но всё это между нами, я тебя умоляю, я делюсь своими мыслями только с тобой, я даже не буду говорить об этом с Сашей, я так теперь всего боюсь».

Как неожиданно перекликаются чувства Натали с монологом одной из чеховских героинь!

«Милая моя, прекрасная сестра, я всё понимаю; когда барон Николай Львович оставил военную службу и пришёл к нам в пиджаке, то показался мне таким некрасивым, что я даже заплакала… Он спрашивает: “что вы плачете?” Как я ему скажу! Но если бы Бог привёл ему жениться на тебе, то я была бы счастлива».

Удивительно, но даже баронский титул жениха, названный в пьесе Антона Павловича, явился в жизни, но уже – другой «троицы»!

Любящая Натали всячески сглаживала все натянутости и шероховатости – ведь на кону счастье бедной сестры: единственный и последний шанс Сашеньки обмануть судьбу. Но порой и её нервы сдают, она не сдержалась в разговоре с Густавом, «вспылила», по собственному признанию. Верно, и плакала, оставшись одной. Сколько было треволнений по поводу замужества Александры – не счесть! И как не похожа вся та предсвадебная история на любовный роман, скорее, на бюрократический…

Думается, препоны, выдвигаемые боязливым женихом, надуманные и весьма обидные для Александры, били по её самолюбию. Но что же лучше: вновь вернуться в семью сестры и ссориться с её мужем или обрести независимость в замужестве?! Верно, скрепив гордость, она решилась претерпеть унизительное для себя положение.

И уж кому, как не Наталии Николаевне, понять, что творится в душе Александры? Пытается постичь и чувства, что движут её «пылким» женихом? Потому-то на время младшая сестра становится семейным психологом: «А Фризенгоф, не успел он овдоветь, как принял в качестве утешения любовь Сашиньки, и перспектива брака с нею заставила его забыть всё своё горе… Что касается Фризенгофа, то при всём своём уме он часто в некоторых вещах доходит до крайностей; тому свидетельством его опасение не соблюсти приличие и боязнь общественного мнения до такой степени, что он становится просто бесхарактерным. Женщина должна всему этому подчиняться, законы света были созданы против неё. Но преимущество мужчины в том, что он может не бояться, а он несчастней всех и всего боится. Пример тому – его любовь, он дрожит, как бы его брат или венские друзья о том не догадались. Из-за этого он не решается назначить свадьбу раньше, как того желал бы и он сам».

Да, будущий зять руководствуется отнюдь не сердцем, он страшится мнения брата Адольфа, а также суждений тётушек и приятелей. Словесный портрет, нарисованный Наталией Николаевной, симпатии не вызывает. Увы, но барон-немец единственный претендент на руку сестры, приходится принимать его таким, каким он есть. Принимать, но не любить….

Казалось, волнениям несть конца, ведь барон Густав, хоть и влюблён в Александрину, требует исполнения светских приличий: брак не может быть заключён прежде годичного траура по первой жене. Но вот уже и этот срок миновал, и Бог знает, что может случиться далее!

В начале нового, 1852 года барон фон Фризенгоф собственной персоной прибывает в Петербург, где останавливается в доме бывшего тестя Ксавье де Местра, не столь давно овдовевшего. Быть может, та ранняя петербургская весна – самая романтичная для барона Густава: именно тогда чуть ли не каждый день спешил лакей к дому невесты Александры с любовными записочками от жениха.

В апрельском Петербурге только и разговоров о случившейся необычной свадьбе, хоть и скромном домашнем торжестве. И осенью супружеская чета, будто опасаясь толков и домыслов, покинула Россию. Словно следуя пушкинскому совету: «Блажен, кто находит подругу, тогда удались он домой…»

С собой, в имение Бродзяны, новоиспечённая баронесса фон Фризенгоф в числе памятных вещиц захватила и настольные часы, свадебный подарок от государыни Александры Фёдоровны.

Вернуться в Россию ей, бывшей фрейлине Её Величества, более была не судьба.

Бродзяны могли бы стать местом паломничества пушкинистов, ведь именно здесь долгие годы жила любимая свояченица поэта Азинька, Александра Гончарова. Это название преследовало меня давно, однако лишь дразнило воображение, и наконец-то давняя мечта обрела реальные контуры.

Старинный замок удобно устроился в лесистой долине реки Нитры, неподалёку от Братиславы, в окрестностях словацкого городка Партизанска. В Бродзяны добралась лишь к ночи. И каково же было моё волнение, когда на мраморной доске, укреплённой у входа в замок, ярко освещённого уличными фонарями, прочла: «Литературный музей имени А.С. Пушкина». Музей, конечно же, был закрыт. Городок спал. Выросший из темноты парка замок походил на мрачную средневековую крепость с узкими оконцами-бойницами. Старинный ров, полукругом опоясывавший дом, как и некогда прекрасный каскад парковых прудов, густо поросли болотной ряской.

Полночь. Духота августовского дня сменилась ночной сыростью, крупные звёзды выложили загадочный узор в чёрном небе над замком. Где-то глухо пробили часы; стихли чьи-то шаги и смех, музыка, доносившаяся из далёкого ночного кабачка. Тени былых владельцев Бродзян проступили в сумраке аллей… В лунном свете таинственно мерцал пушкинский бюст. Удивительно всё же – где только, в каких странах, не встретишь памятники поэту?! Вот и в Словакии тоже есть свой Пушкин.

И ещё думалось о том, как далеко развела судьба сестёр Гончаровых от их родного Полотняного Завода…

В пять утра рассвело, и замок не казался уже столь мрачным и угрюмым, да и сам парк – не таким заброшенным. До открытия музея времени оставалось предостаточно, и можно было обследовать окрестности имения. На одном из холмов, примыкавших к посёлку, из-за верхушек елей едва пробивался островерхий купол. Узкая тропка, изрядно пропетляв по крутому склону, вывела к каменной часовне. По обе стороны от входа в неё – ряды мраморных досок с выбитыми латинским шрифтом знакомыми именами.

Вот и она, баронесса Александра Фогель фон Фризенгоф, урождённая Гончарова, владелица Бродзян, умершая 9 августа 1891 года, на годы пережив супруга барона Густава фон Фризенгофа. Здесь же покоится их дочь Наталия, в замужестве – герцогиня Ольденбургская, зять Антон-Гюнтер-Фридрих-Элимар, герцог Ольденбургский, внучка Александрина-Густава-Фредерика, принцесса Ольденбургская, скончавшаяся в двадцать четыре года от злой чахотки. Вся семья нашла вечный приют в этой печальной усыпальнице.

Жаркий и сухой август уже вызолотил верхушки деревьев, и резная листва платанов выстлала и крышу часовенки, и поляну перед ней…

Часовня-усыпальница баронов Фризенгофов и герцогов Ольденбургских в Бродзянах

Таким же августовским днем 1968‐го одна из местных жительниц, поднявшись к часовне, по обыкновению, помянуть умерших, застыла в ужасе. Сбежавшимся на её крик людям открылась жуткая картина: на поляне, покрытой золочёной листвой, валялись человеческие кости, истлевшие фраки и обрывки кружев. Искали ли в склепе драгоценности грабители или этот варварский акт был неким знаком протеста против тогдашнего ввода советских войск в Чехословакию?! Осталось то тайной. Но вандализм есть вандализм, и оправдать его нельзя ничем.

Останки особ некогда владетельного семейства бережно собрали и замуровали в стены часовенки-склепа. Так надёжней в этом неспокойном мире.

Бродзяны не случайно называют русским островком в Словакии. Александра Николаевна, приехав после замужества в это имение, расположенное в живописном краю Белых Карпат, постаралась захватить с собой как можно больше вещей, напоминавших ей о далёкой России: книг, альбомов, нот, картин. Да и жизнь здесь во многом текла по давно заведённому в России порядку, даже кушанья в доме готовились русские.

Многие годы баронесса Александра фон Фризенгоф провела в Бродзянах, ставших для неё тихой гаванью. Здесь же, в стенах замка, отпраздновала вместе с мужем двадцатилетие своей свадьбы, а дочь Наталия посвятила родителям стихи в честь их знаменательного юбилея.

Вроде бы всё устроилось в неприкаянной жизни Александрины. Но была ли она счастлива в том своём позднем замужестве?! Не испытывала ли сожалений, что так и не стояла под венцом с любимым Аркадием? Да и сама свадьба с бароном Густавом не была ли неким шагом отчаяния, желанием изменить постылую судьбу?! Будто вопреки самой женской природе Александра познала счастье материнства, в довольно зрелые годы дав жизнь единственной дочери.

Она сумела обуздать судьбу почти так, как некогда силой воли усмиряла вздыбившегося жеребца. И в выборе своей женской доли следовала более рассудку, нежели чувствам.

Право, могла ли Александра полюбить чопорного и малопривлекательного немца?! Ведь и Натали, знавшая душевный строй сестры, не написала бы тех строк: «Он такой немец мнительный и вспыльчивый, он так любит всё усложнять, что Сашиньке будет трудно сладить с его характером. Придётся ей взяться за это дело очень осторожно».

Но тут же приводит в пример первую супругу барона: «Не знаю, как Ната сумела так хорошо взять над ним верх, потому что ей удалось так обуздать его характер, что он стал покорным слугой своей жены, и надо отдать ему справедливость – он был замечательным мужем».

Однако сей странный брак длился долго – целых тридцать семь лет! Ровно столько было отпущено земной жизни Пушкину…

Замок на берегах Нитры и его хозяйка, «тётушка Фризенгоф», славились своим радушием и гостеприимством. Не прерывались связи и с отчим домом баронессы, что на берегах далёкой калужской речки Суходрев. Приезжали погостить к сестре братья: Дмитрий, Сергей, Иван.

Бывала здесь и любимая младшая сестра Наталия со своими чадами: старшими – детьми Пушкина и младшими – девочками Ланскими. Сёстры, как и прежде, поддерживали тёплые родственные отношения. Семилетняя Наташа Фризенгоф любила сиживать на скамеечке у ног красавицы-тётки, а та ласково гладила племянницу по милой головке.

Оказавшись вдали от родины, Александра Николаевна не обратилась чужеземкой, чему свидетельством её письмо брату Ивану: «Я так глубоко сожалею, что не знаю никого из твоих детей. Мне очень тяжело, что я им совсем чужая, принимая во внимание мою любовь к вам обоим, мои дражайшие добрые друзья… Мы живём по-прежнему, очень довольные своей судьбой. Маленькая Таша растёт хорошо… Живя вдали от военных бедствий, мы страдаем только душою, когда какая-нибудь прискорбная неудача случается с русскими. Да ниспошлёт им Господь помощь в их неудачных сражениях и дарует им славную победу в обороне Крыма. Мысль о множестве семей, переживающих горе потери своих близких, заставляет нас содрогаться».

Даже по этим строкам легко представить, какой была в жизни Александра Гончарова, сколь изначально много заложено в её характере доброты, сострадания, воли, страсти. И патриотизма! Нет, не зря так доверительно дружески относился к ней Пушкин, не зря столь трепетно любила её, подругу и верную помощницу, младшая сестра.

Наталия Николаевна Пушкина. Художник В. Гау. 1842 г.

Покидая Россию, Александрина увезла с собой альбом с видами Полотняного Завода – дорогих её сердцу мест. «Я была бы так счастлива приехать отдохнуть на несколько месяцев в наш тихий дом в Заводе», – теперь, спустя много лет она уже мечтала о родной усадьбе. А ведь ранее сама мысль о том, чтобы распрощаться с петербургской жизнью, приводила Александру в трепет…

Ныне в экспозиции словацкого музея всего лишь одна фотография калужского имения Гончаровых с запечатлёнными на ней въездными Спасскими воротами и церковью Преображения Господня.

При жизни Александры Николаевны в замке была собрана богатейшая библиотека в несколько тысяч томов. И теперь в мемориальных залах на полках книжных шкафов теснится множество книг в тиснённых золотом кожаных переплётах. В их числе – книги из знаменитой русской библиотеки Смирдина, издателя и петербуржского знакомца Пушкина.

Из Петербурга баронесса Александра привезла для отрока-пасынка Грегора книгу: «История для детей в рассказах». Повествовалось в ней о начальных веках русской истории и первых правителях Древней Руси – князьях Рюриковичах: Игоре, Святославе, Владимире Святом, Ярославе Мудром, Александре Невском…

Книга «История для детей…» и сама обратилась историей, ведь её автору, писательнице Александре Ишимовой, адресовано последнее письмо Пушкина! Всего за несколько часов до роковой дуэли, январским утром, поэт берёт в руки перо: «Милостивая государыня Александра Осиповна. Крайне жалею, что мне невозможно будет сегодня явиться на Ваше приглашение <…> Сегодня я нечаянно открыл Вашу историю, и поневоле зачитался. Вот как надобно писать!..»

Не эту ли книгу, что перед поединком держал в руках Пушкин и «поневоле зачитался» ею, захватила с собой в Бродзяны Александра Николаевна?!

Стоит заметить, что сама писательница Ишимова полюбила Наталию Пушкину, «нашед в ней интересную, скромную и умную даму». Замечание то Петра Плетнёва откосится к сентябрю 1843 года, когда сёстры вместе жили в Петербурге – значит, и Александра была знакома с автором «Истории для детей…»

В гостиной будто и по сей день ждёт хозяйку раскрытый старинный рояль, помнивший теплоту её рук. На нём – любимые ноты творений Чайковского, Бетховена, Штрауса, чьи мелодии часто звучали в стенах старого замка. А прежде – в петербургском доме на Мойке.

Устраивались в замке званые обеды и музыкальные вечера, на подмостках домашнего театра разыгрывались пьесы, в коих играла небольшие роли и баронесса Александра.

Ныне былая хозяйка дома пристально взирает на гостей с овального портрета в гостиной. Некогда пред ним застыл и заворожённый Николай Раевский, первым из пушкинистов открывший старинный замок, как некую Словацкую Атлантиду. «Принято считать, что умная Азя Гончарова… была некрасива, – размышлял писатель. – Чуть заметное косоглазие Наталии Николаевны, которое нисколько её не портило, у старшей сестры было много сильнее. Позировать, а позднее сниматься анфас она обычно избегала. Однако бродзянские портреты Александры Николаевны показывают, что в молодости она была далеко не так некрасива, как обычно думают. <…> На большом овальном портрете, несомненно пушкинских времён, у Ази Гончаровой очень миловидное и духовно значительное лицо».

Замок в словацких Бродзянах. Ныне – Литературный музей имени А.С. Пушкина

Неизвестный петербургский живописец запечатлел мадемуазель Гончарову в те давние годы, когда она имела счастье именоваться свояченицей Александра Сергеевича.

Маленькая Натали, наречённая в честь красавицы-тётки, родилась восьмого апреля 1854 года в Вене, где и была крещена по православному обряду.

Подрастала дочь, и мать Александра Николаевна пристально наблюдала за её развитием: «Я, конечно, занята исключительно своей дорогой дочерью, которая уже становится в некотором роде сознательным существом. Она очень умна, а её способность все схватывать на лету просто необыкновенна, так что развить ум этой маленькой головки не составит труда, если Бог нам её сохранит. Она также подаёт мне надежду стать хорошей музыкантшей, потому что занимается музыкой с большим увлечением». Письмо Александры Николаевны адресовано в Россию брату Ивану Гончарову. У шестилетней девочки открылись вокальные данные: она неплохо поёт. С интересом берётся за кисть и карандаш, хорошо рисует.

И всё же волнения, связанные с достойным воспитанием единственной наследницы, не покидают мать-баронессу. «Девочка растёт, как дикое растение, – жалуется она брату Ивану. – Она должна ходить в церковь, но не может этого делать, уже четыре года как мы не говели. Счастье ещё, что у неё есть ярко выраженная склонность к набожности, и для меня важно, чтобы она знала, к какой религии она принадлежит».

Беда в том, что в Бродзянах нет православной церкви, что негоже для дочери-подростка, – это-то и удручает Александру Николаевну. А до Вены – путь неблизкий. Юная баронесса Натали растёт весьма эксцентричной барышней, но склонной к поэзии, живописи, музыке. Сочиняет элегии, а поэтические сборники украшает собственными рисунками, изучает языки, музицирует, пишет маслом пейзажи.

Есть множество подтверждений – урождённая баронесса фон Фризенгоф получила превосходное образование: владела пятью иностранными языками, в их числе – словацким и чешским, читала в подлинниках работы немецких философов Канта и Шопенгауэра.

Вся жизнь этой необыкновенной женщины связана с любимыми ею Бродзянами. Современники, упоминая об экзальтированности Наталии Густавовны, отдавали должное её уму, доброте и талантам. Тёмными ночами она любила скакать в окрестностях Бродзян, называя те свои романтические прогулки «лунными эскападами». Мчавшаяся на лихом скакуне амазонка, озарённая лунным светом, с развевавшейся в ночи вуалью на шляпе и в окружении стаи великолепных поджарых борзых, – то дивное видение вызывало восторг гостей и окрестных жителей.

Сомнений быть не может – первые уроки верховой езды преподала дочери Александра Николаевна, в прошлом сама искусная наездница.

По счастью, баронессе Натали не довелось подобно маменьке испытать страданий старой девы: в 1876 году она вышла замуж за герцога Элимара фон Ольденбургского. Жених-аристократ вёл свой древний знатный род от королевской шведской династии! Правда, власти великого герцогства сочли сей брак морганатическим, не признав за молодой супругой права именоваться герцогиней.

Дом Ольденбургов являл собой владетельную немецкую династию, имевшую с пятнадцатого века близкие связи с Данией, а представители династии правили или были приближены к августейшим особам в Норвегии и Дании, Исландии и Греции, Швеции и России. Посему к вопросам брака требования здесь предъявлялись строжайшие: невеста должна принадлежать к известной аристократической и богатой фамилии, желательно королевской крови.

Влюблённый герцог Элимар тому запрету не внял и посему немало претерпел из-за своей непризнанной именитыми родственниками женитьбы. В довершение нравственных упрёков последовали меры действенные, материального характера: молодого супруга лишили доходов Ольденбургского Дома. Впрочем, у него оставалось весьма солидное состояние, да и романтичную Натали он обожал всем сердцем, ничуть не раскаиваясь в своей женитьбе, свершённой наперекор всем законам.

Много позже, уже овдовев, Наталия Густавовна принуждена была принять для детей, рождённых в том браке, признанном морганатическим – сына Александра и дочери Фредерики, титулы графа и графини фон Вельсбург, по названию одного из замков Ольденбургского Дома. Однако свой высокий титул гордая и независимая Натали всё же сумела сохранить и именовала себя не иначе как герцогиней Ольденбургской.

После смерти мужа, а потом и дочери Наталия Густавовна окончательно переселилась в выстроенный ею на вершине холма замок, поблизости от часовенки, где покоился прах дорогих ей людей, и вела там почти отшельническую жизнь. Не забывая, правда, заботиться о простых обывателях Бродзян. Престарелые его жители коротали дни в обустроенной герцогиней богадельне, а крестьянские ребятишки водили хороводы вкруг рождественской ёлки и одаривались подарками.

От некогда романтического замка, прозванного за причудливость архитектурных форм «Вавилоном», ныне остались лишь живописные руины. Битая, чудом уцелевшая лестница ведёт… в никуда. Лишь кое-где уцелели обломки каменных стен со стрельчатыми проёмами окон и крохотные островки мозаичного пола. Где-то здесь и была спальня герцогини Ольденбургской с созданным по её проекту необычным стеклянным потолком. Засыпая, она любила смотреть на яркие бродзянские звёзды…

Герцогиня Наталия Ольденбургская. 1870‐е гг.

О той удивительной спальне впервые я услышала от Игоря Леонидовича Новосильцова, в 1991‐м приехавшего из Флориды к московскому родственнику Игорю Гончарову. В то время ему сравнялось почти девяносто, но памятью, да и жизненной силой Игоря Леонидовича Бог не обидел. И рассказчиком он был замечательным.

В начале тридцатых, когда семья русских эмигрантов Новосильцовых бедствовала в Праге, матушке Игоря Леонидовича пришло из Бродзян письмо, в коем престарелая герцогиня приглашала внучатую племянницу с сыновьями к себе в гости. Описывая свои любимые занятия, та вскользь упомянула и о своей романтической спальне в замке. Возможно, именно эти строки и побудили тогда Новосильцовых отказаться от приглашения – не пристало гордым российским дворянам являться бедными родственниками ко двору титулованных и столь владетельных иноземных особ.

Свою увлекательную книгу «Портреты заговорили» Николай Раевский начинает с сетований на одну русскую даму, умышленно назвавшую ему неверный титул родственницы. Тем самым безымянная дама лишила писателя исторического знакомства с герцогиней Ольденбургской. А Раевскому так мечталось выведать у неё фамильные тайны, сопряжённые с именем Пушкина!

Приведу эти строки: «В 1933 году в лесах под Прагой был необычайный урожай белых грибов. Казалось бы, что между грибами и материалами, относящимися к Пушкину, связи нет никакой, но на этот раз она оказалась налицо. В один светлый, горячий июльский день я собирал белые грибы в дубовом лесу… Рядом со мной прилежно нагибалась и осторожно извлекала из травы крепкие упругие грибки старая дама, внучка одного из братьев Натальи Николаевны Пушкиной. Фамилии называть не буду. Её уже давно нет в живых.

Присели отдохнуть. Дама не раз рассказывала мне о гончаровском имении Полотняный Завод, где она выросла. На этот раз она хитро и приветливо улыбнулась и спросила:

– Николай Алексеевич, а вы знаете, что в Словакии живёт дочь Александры Николаевны Гончаровой, герцогиня Лейхтенбергская? Я на днях получила от неё письмо…»

Далее автор повествует о попытках добиться расположения своей спутницы, подробно разузнать о названной ею титулованной особе и, увы, о безуспешных поисках герцогини Лейхтенбергской.

Но кто она, та неведомая собеседница Раевского, пустившая его по обманному следу?! И почему писатель скрыл её имя? Чтобы разгадать давнюю историю, поведанную в жанре литературного детектива, мне пришлось отправиться… в Испанию. Именно в страну, «где апельсины зреют», пушкинскую страну-мечту, протянулась одна из ветвей родового древа Гончаровых.

Итак, я еду в испанский городок Сан-Кугат-дель-Вальес, знаменитый своим собором в честь Святого Севера, епископа Средневековья, древним мостом, возведённым чуть ли не римлянами, и красивейшими окрестностями. Но сюда не пролегают туристические тропы, достаточно того, что красавица-Барселона (а Сан-Кугат неподалёку от неё) магнитом притягивает к себе поклонников Гауди и Пикассо со всего мира.

И цель у меня другая. Я еду на встречу с Натальей Новосильцовой, моей соотечественницей. Знаю, у неё необычное родословие, единое с избранницей великого Пушкина Натали Гончаровой!

Родословное древо Гончаровых прочно вросло в историю России, а ветви распростёрлись надо всем миром. Такова судьба всех деревьев-патриархов. Но не каждому роду даётся столь много богатств и потерь, славы и гонений…

Три века Гончаровых, словно в каждом столетии эстафету подхватывает кто-то из огромного клана: в восемнадцатом – удачливый заводчик Афанасий Гончаров, патриарх рода, в девятнадцатом – хрупкая красавица Натали, принявшая в замужестве лучезарную фамилию, в двадцатом – её тёзка-художница Наталья Гончарова, знаменитая «Амазонка авангарда». На кого из Гончаровых падёт эта миссия в веке нынешнем, кто поддержит славу фамилии? Время всё расставит по своим местам.

На грани девятнадцатого и двадцатого столетий старинная калужская усадьба Полотняный Завод жила особой, неведомой прежде жизнью. Театр захватил умы молодого поколения Гончаровых, её владельцев, стал не просто увлечением, а чуть ли не смыслом жизни. В Красном доме, что стоял на отшибе от родового дворца, в том самом, где останавливался Александр Пушкин, приезжая в гости к Гончаровым, оживали настоящие театральные страсти. Ставились спектакли и оперы. А сам владелец имения, Дмитрий Дмитриевич-младший, обладая прекрасным тенором, исполнял ведущие партии в операх, созданных по мотивам пушкинских творений.

Да и в усадебном парке – театре под открытым небом – молодёжь разыгрывала сцены из «Евгения Онегина». А барышни Гончаровы, одетые по моде минувшей эпохи, изображали героинь любимого романа.

Одна из них, Ольга (в будущем – бабушка Натальи Новосильцовой), дружила со своей тёзкой, дочерью управляющего имением в Полотняном Заводе Леонарда Книппера, обрусевшего немца. Оленька Книппер самозабвенно играла на сцене Народного театра и была страстно влюблена в партнёра по сцене Дмитрия Гончарова. Старший брат Ольги Гончаровой и будущий владелец Полотняного Завода, Дмитрий Дмитриевич-младший, слыл демократом: первым в России установил восьмичасовой трудовой день для рабочих своей бумажной фабрики, устроил для них бесплатную лечебницу, читальню, а престарелым – назначил пенсию. Был он человеком передовых идей, интересным собеседником, тонким знатоком искусства, да и сам не чуждался творчества.

Но мечта начинающей артистки стать госпожой Гончаровой так и не осуществилась: мать жениха, и она же хозяйка усадьбы, воспротивилась подобному мезальянсу. И отцу предполагаемой невесты было тотчас отказано от места, пришлось Леонарду Книпперу с дочерью покинуть Полотняный Завод.

В будущем Ольге Книппер предстояла иная, завидная, судьба: стать женой великого Чехова и прославленной мхатовской актрисой!

Ну не мистика ли, именно ей довелось сыграть роль одной из чеховских сестёр в гениальной пьесе мужа?! И, бесспорно, она не могла не знать о судьбе трёх сестёр Гончаровых, память о коих ещё была так свежа в старинной усадьбе, и в особенности о младшей из них, принявшей как венец имя госпожи Пушкиной!

Много позже Ольга Леонардовна с теплотой и нежностью вспоминала свою театральную юность: «Мы упросили отдать этот дом (Красный дом. – Л.Ч.) в наше распоряжение, и вся наша жизнь сосредоточилась в этом доме. Мы устроили сцену и начали дружно составлять программу народного театра. Мы играли Островского, водевили с пением, пели, читали в концертах. Наша маленькая труппа пополнялась рабочими и служащими писчебумажной фабрики Гончаровых. Когда в 1898 году мы открывали Художественный театр «Царём Фёдором», я получила трогательный адрес с массой подписей от рабочих Полотняного Завода, – это была большая радость, так как Полотняный Завод оставил в моей памяти незабываемое впечатление на всю жизнь».

А Дмитрий Гончаров, вопреки материнским наставлениям, всё-таки женился на актрисе, обладательнице великолепного сопрано Вере Бергман, игравшей вместе с ним на театральных подмостках.

Последним торжеством, что размахом и пышностью подивило обитателей Полотняного, стала свадьба Ольги Гончаровой с Леонидом Новосильцовым, представителем славного рода.

Родоначальник боярской, а потом и дворянской фамилии Яков Новосилец, окольничий князя Владимира Храброго, мог бы гордиться своими далёкими потомками, верой и честью служившими России: Василием Яковлевичем Новосильцовым, президентом Мануфактур-коллегии, сенатором в царствование Анны Иоанновны, графом Николаем Николаевичем Новосильцовым, государственным деятелем, облечённым особым доверием Александра I, Николаем Александровичем Новосильцовым, защитником Севастополя в годы Крымской войны, и его сыном Леонидом Николаевичем, русским офицером и политическим деятелем: членом I и IV Государственной думы, участником Первой мировой.

Имя Леонида Новосильцова в роковом для России семнадцатом, как Председателя Главного комитета Союза офицеров армии и флота, было на слуху: у одних, классовых противников, вызывало жгучую ненависть, у других, яростных борцов с большевизмом – чувство восхищения и безмерного уважения. Полковник Новосильцов не единожды встречался с Колчаком, участвовал в создании Добровольческой армии, став вдохновителем её Первого Кубанского похода. Но вся борьба, все его неимоверные усилия не могли изменить ход истории…

В тревожном 1920‐м вместе с женой и детьми (из семерых в живых осталось лишь трое: сыновья Игорь, Олег и дочь Вера) он покинул Россию. Новороссийск стал последним в его жизни русским городом.

А потом начались долгие мучительные скитания: Болгария, Королевство Сербов, Хорватов и Словенцев… Но и вдали от родины Леонид Новосильцов старался быть ей полезным: помогал обустраиваться русским беженцам, преподавал в кадетском училище, работал на благо «Общества офицеров-артиллеристов и ревнителей военных действий».

…После его кончины овдовевшая супруга перебралась в чешскую столицу.

Наташа Новосильцова родилась в уже оккупированной фашистами Праге, за «тысячи вёрст» от родового гнезда, но имя ей было дано наследственное, в честь славной красавицы-тётушки. Позже появилась на свет младшая сестрёнка Ирина.

В Праге Олег Леонидович, отец Наташи, её бабушка, да и она сама пребывали в незавидном статусе русских эмигрантов.

Наталья Олеговна хорошо помнит рассказы бабушки о юных годах в Полотняном Заводе, наполненных памятью о Пушкине и его избраннице. Ведь даже комната, что была отведена ей в гончаровском дворце, прежде принадлежала красавице Натали.

Любила вспоминать бабушка о давней пражской жизни. Однажды она распечатала письмо, в коем немолодая уже герцогиня Наталия Ольденбургская любезно звала её, свою родственницу с сыновьями Игорем и Олегом, в гости в Бродзяны.

Какая пропасть, так казалось бабушке, разделяла её, бедную русскую эмигрантку, и герцогиню! Позже она сожалела, что упустила тот единственный шанс не только повидать Наталию Ольденбургскую, но и услышать из её уст историю фатальной для России дуэли. Ведь свидетельницей тех тягостных дней в Петербурге довелось стать родной матушке герцогини Александре Николаевне. Бесспорно, знала неведомые подробности давнего поединка и её единственная дочь Наталия.

В январе 1937 года, в канун столетия со дня смерти Пушкина, старая герцогиня Ольденбургская умерла. И вместе с ней ушла в небытие тайна последних земных дней жизни поэта.

– Бабушка с грустью признавалась мне, – говорит Наталья Олеговна, – что всю жизнь чувствовала за собой вину перед пушкинистами: за тот давний так и не состоявшийся визит к герцогине Ольденбургской. В какой-то мере и перед Николаем Раевским, ведь она умышленно назвала ему иной титул.

Так вот кто была та пожилая дама, что летом 1933‐го собирала грибы в дубовой роще под Прагой! Ольга Дмитриевна Новосильцова, в девичестве Гончарова.

Любопытная деталь: в эмигрантских кругах Николая Раевского прозвали «Пышкой», – то ли из-за его тучной комплекции, то ли из-за пылкого и взрывного нрава. Правда, он чуть ли не преследовал Ольгу Дмитриевну, домогаясь заполучить заветный адрес. Но та, отличавшаяся скромностью и деликатностью, свойственной всем Гончаровым, не желала беспокоить старую именитую родственницу.

Несмотря на все усилия, свидеться с Наталией Ольденбургской Раевский так и не успел, в Бродзянах он оказался лишь весной 1938 года.

Тогдашний владелец имения граф Георг Вельсбург, внук герцогини, раскрыл перед восхищённым гостем шкатулку, на дне которой среди потемневших от времени фамильных ценностей сверкнула золотом цепочка от нательного крестика. Та самая, бросившая некогда тень на нравственный облик Александры Николаевны и, по словам Раевского, «самая волнующая из бродзянских реликвий».

Герцогиня Ольденбургская хранила драгоценности, в их числе и золотую цепочку, в простой шкатулке из фанеры, будучи убеждённой, что грабители не позарятся на сей незамысловатый ящичек.

Вновь слово Николаю Раевскому: «Графиня Вельсбург, старавшаяся показать мне всё, что могло меня интересовать, сняла с пальца старинное золотое кольцо с продолговатой бирюзой и сказала, что оно перешло к ней от герцогини, а ей досталось от матери. Кольцо Ази Гончаровой, почти наверное то самое, о котором княгиня Вера Фёдоровна Вяземская, жена друга Пушкина, рассказывала издателю “Русского архива” пушкинисту П.И. Бартеневу. Однажды поэт взял у свояченицы кольцо с бирюзой, некоторое время носил его, потом вернул».

Благодаря супружеской чете Вельсбургов – Георга и Марии-Рут, их благожелательности, – русскому гостю открылись сокровища замка: впервые он увидел неизвестные портреты владельцев Бродзян, их близких: Наталии Пушкиной-Ланской, детей поэта; впервые прочитал документы столетней давности; впервые пролистал старинные альбомы. Ему выпало счастье держать в руках редчайшее свидетельство: «Извещение Министерства Императорского двора… о том, что их Величества изъявляют согласие на брак фрейлины Гончаровой».

Но сколь оставалось непознанного, сколько открытий суждено было свершить Раевскому, если бы… Если бы не наполеоновские планы Адольфа Гитлера: в марте 1939‐го немецкие полки маршем, почти без сопротивления, вошли в покорную и покорённую Чехословакию. В считаные часы одно из развитых государств Восточной Европы прекратило своё существование. И надежды Николая Алексеевича ещё не раз посетить Бродзяны, прикоснуться к тайнам, хранимым старым замком, рухнули в одночасье.

Наталья Новосильцова, наследница Гончаровых, с написанною ею иконой. Каталония. Фото Л.А. Черкашиной. 2014 г. Публикуется впервые

Ровно за год до аннексии Чехословакии Гитлер выступил в Рейхстаге с пламенным призывом бросить взгляд на якобы плачевное положение судетских немцев в этой стране. Но прежде «звоночком» для Европы, да и всего мира, стал «аншлюс» Австрии: передел европейских границ начался! И совсем скоро шаткий мир разорвали первые взрывы Второй мировой.

К слову, самого писателя ждала незавидная судьба, – в победном мае сорок пятого, когда советские войска вошли в Прагу, он был тотчас арестован и по этапу отправлен в сибирский Минусинск. Причина той немилости соотечественников – участие Раевского в Белом движении и… «связь с мировой буржуазией». В далёком двадцатом вместе с остатками армии Врангеля он, офицер Белой гвардии, отплыл к берегам Турции, а далее кружной эмигрантский путь через Грецию, Болгарию и привёл его в Прагу…

– А ещё бабушка любила рассказывать о былой жизни в России, – продолжает Наталья Новосильцова.

Ольга Дмитриевна дружила с женой Толстого и знала от Софьи Андреевны о привычках и пристрастиях её великого мужа. Так Лев Николаевич любил встать пораньше, надеть холщовую рубаху и вместе с крестьянами отправиться в поле на покос. После работы, по обыкновению, вместе с косцами устраивался под деревом полдничать. И вдруг, в разгар крестьянской незатейливой трапезы являлся лакей, посланный заботливой супругой, с серебряным подносом в руках и в белых перчатках! Толстой очень сердился, в сердцах бросал поднос с завтраком, а дома пытался объяснить жене всю ошибочность и бестактность её поступка.

Запомнилась и другая бабушкина история. Она не без гордости уверяла, что одна из Гончаровых вышла замуж за английского герцога, вице-короля Индии! Красивая семейная легенда не что иное, как отголоски роскошной свадьбы, сыгранной в Лондоне в далёком 1916‐м. Тогда правнучка Пушкина, красавица-графиня Нада де Торби, она же и правнучка императора Николая I, обвенчалась с принцем Джорджем Маунтбеттеном. Вот его-то родной брат Луис, сделавший головокружительную военную карьеру, и был в своё время вице-королём, а затем генерал-губернатором Индии! Верно, о той аристократической свадьбе немало судачили обитатели калужской усадьбы. Всеобщее изумление необычным родством и запомнилось юной Оленьке Гончаровой.

Сама Ольга Дмитриевна, хранившая в памяти множество семейных преданий, дожила до преклонных лет и скончалась вдали от родного дома. Свой последний приют обрела она на погосте православной Ново-Дивеевской обители, под Нью-Йорком…

Наталью Новосильцову всегда волновала судьба далёкой родственницы Екатерины Дмитриевны, славная и печальная одновременно.

Появилась та на свет в Полотняном Заводе в 1841 году в семье Дмитрия Николаевича Гончарова и была наречена Катей в честь сестры отца, с коей его связывала нежная дружба. Первая женщина врач-физиотерапевт в России, Екатерина Гончарова окончила университет в швейцарском Берне. За её плечами была ещё и Сорбонна, она стала первой русской, получившей диплом магистра медицины этого прославленного французского университета.

Российские газеты восторженно писали о том событии: «Недавно госпожа Гончарова, происхождением из Подмосковья, в зале Парижской медицинской школы с блеском защитила диссертацию, достаточную для завоевания докторского звания в медицине, сдала требуемые экзамены и получила требуемый докторский ранг. Честь и слава ей!»

Это она, Екатерина Гончарова, научила русскому языку и любви к Пушкину одну из дочерей несчастной своей тёзки баронессы Дантес-Геккерн. К слову, одну из трёх французских сестёр! Что и дало повод Жоржу Дантесу считать дочь Леони-Шарлотту психически не вполне здоровой. Мало того что она до безумия любила Пушкина, боготворила поэта и знала все его творения и чуть ли не молилась перед портретом поэта, висевшем в её комнате, с тем же неистовством возненавидела его, родного отца!

Час расплаты за давнее преступление всё же настал для былого искусителя женских сердец и автора пагубных интриг. Покой его внешне респектабельной жизни был нарушен в собственной же семье. Месть убийце русского гения свершилась самым неожиданным для него образом.

И окровавленная теньЕму являлась каждый день.

«Будешь меня помнить! Предаю тебя твоей совести», – месть дуэлянта Сильвио из пушкинского «Выстрела», довольствовавшегося унижением своего обидчика. Подобно герою повести мог бы произнести те слова и сам Пушкин.

Младшая дочь Дантеса стала живым укором отцу, вечным напоминанием о свершённом им злодеянии.

…Вернувшись в Россию, в усадьбу Полотняный Завод, Екатерина Дмитриевна посвятила себя врачеванию: лечила фабричных рабочих и окрестных крестьян, причём делая это безвозмездно. Кроме того, помогала неимущим деньгами, дровами, одеждой…

– Папа называл её тётей Катей, – продолжает Наталья Олеговна, – она умерла на родине. Последние дни и месяцы жизни бедствовала, голодала.

Единственная живая душа, делившая с ней все несчастья, кошка Бэла. Какое-то время любимица спасала Екатерину Дмитриевну от голодной смерти: ловила и приносила хозяйке голубей. А тётушка – в семье её считали революционеркой, так как в юности она увлекалась марксизмом, и даже вела переписку с его основоположниками, – отказалась покидать Россию, убеждая домочадцев: «Меня не тронут!» Что ж, большевики её и вправду не тронули, великодушно позволив… умереть от голода.

Так что решение главы Новосильцовых покинуть революционную Россию стало спасением для семьи.

Из Чехословакии Новосильцовы перебрались в Венесуэлу: в далёкой стране прошли годы юности Наташи и её сестры Ирины. А испанский язык стал для сестёр родным, как и русский.

В памяти Наташи оживает яркая картинка: вот она идёт по улице южноамериканского городка, и прохожие заглядываются на её роскошную, пепельного цвета косу. Некоторые, с чисто детским любопытством подбегают, чтобы потрогать необычную косу, настоящая ли?

Из Венесуэлы путь изгнанников лежал в Северную Америку, там, во Флориде, обосновались отец Олег Леонидович, дядюшка Игорь и тётушка Вера.

Отец построил для семьи деревянный дом в русском стиле, а мачеха, талантливая художница, превратила его в сказочный терем, разрисовав стены и потолок под «палех» и лубок. Во Флориде Олег Новосильцов подружился с Игорем Сикорским, гениальным авиаконструктором и (об этом мало известно!) глубоким философом и богословом. Олег Леонидович посещал все службы в православной церкви, возведённой его верующим другом.

С детства Игорь Сикорский благоговел перед памятью русского гения, с той ранней поры, как его отец профессор-психотерапевт Иван Алексеевич Сикорский работал над уникальным трудом – генеалогии рода Пушкиных! Да и стихи любимого поэта звучали в отчем киевском доме будущего изобретателя.

Братья Олег и Игорь Новосильцовы дружны были по жизни, да и характерами схожи, оба – энергичные, деятельные. Так в смутные для России недавние девяностые Игорь Леонидович создал общество «Сеятель русского православного зарубежья», призванное помогать монастырям, фермерским хозяйствам. Часто бывал в России: привозил элитные семена, сельскохозяйственную технику в Оптину Пустынь, в Полотняный Завод, в окрестные калужские сёла. За что и получил награду – медаль Святого Благоверного князя Даниила Московского – из рук самого Патриарха Алексия II.

Так уж привелось, что Игорь Леонидович оказал реставраторам, возрождавшим из руин дворец Гончаровых, бесценную услугу – ведь он оставался единственным, кто помнил былое расположение комнат, их прежнее убранство, да и множество забытых ныне деталей. Поведал о своей необычной просьбе: перед отъездом в эмиграцию матушка спросила, что бы он желал сделать напоследок, в память о семейном гнезде. И не посмела отказать сыну в его просьбе провести последнюю ночь во дворце, в спальне фельдмаршала Кутузова, на его кровати! Ведь комнаты в фамильном дворце, где жил Михаил Илларионович, поколениями Гончаровых почитались неприкосновенной святыней!

Исторические и семейные хроники родовой усадьбы вместили в себя множество событий. В Отечественную войну 1812 года истинно судьбоносные действия разворачивались в вотчине Гончаровых. В боевых сводках тех дней часто фигурирует Полотняный Завод: 14 октября – русская армия занимает выгодные позиции в окрестностях усадьбы Гончаровых, 15 октября – главная квартира генерал-фельдмаршала Голенищева-Кутузова меняет свой адрес: из сельца Детчино она переходит в Полотняный Завод. Старый дворец Гончаровых обращается штабом русской армии, её мозговым центром!

Фельдмаршал разместился в комнатах третьего этажа (позже названных Кутузовскими) весьма скромно обставленных, с невысокими потолками. Там же, в левом ризалите, располагался и Главный штаб русской армии.

Из Полотняного Завода фельдмаршал Кутузов отдавал приказы русским войскам. На одном из них, полном предчувствия близкой победы над Наполеоном, «дерзнувшим угрожать России», рукой Михаила Илларионовича проставлена дата: «17 октября 1812 года», означено и место: «Полотняные Заводы».

А в домовой церкви Преображения Господня молитвы о победе русского оружия возносил сам Михаил Илларионович Кутузов! Есть в том и тайная символика: из Полотняного Завода, по сути, и началось изгнание французов из российской земли!

Так что давняя просьба Игоря Новосильцова – провести прощальную ночь в родном доме в спальне Кутузова – не была пустой блажью, подростком он желал приобщиться к русской истории!

А вот жить ему довелось уж очень далеко от России. Последние годы вместе с братом, детьми и племянницами обосновался в Соединённых Штатах Америки. Понемногу большой семейный дом начал пустеть: племянницы Наталья и Ирина, решив начать самостоятельную жизнь, отправились вновь за океан, в Европу. Благо испанским владели в совершенстве, посему там, «под миртами Испании прекрасной», обе и укоренились. Сёстры, получив университетское образование, избрали для жизни разные города: Ирина – Мадрид, а Наталья – Барселону.

Помимо испанского, Наталья Новосильцова в совершенстве владеет и редкостным каталонским языком. У неё необычная для Испании профессия, и звучит она так: «Профессор культуры и цивилизации России Барселонского автономного университета».

В Барселоне пробились и младые ветви древнего рода: наследники, дочь и сын Натальи уже носят испанскую фамилию отца Лопес де Менесес. Дочь названа Натальей, а внучка – Ольгой, в честь прапрабабушки. Сын Хорхе, а по-русски Георгий, живёт в Швейцарии, и у него тоже есть дети.

Не столь давно в Испании по инициативе сестёр Новосильцовых прошёл съезд Гончаровых, представителей славной фамилии, живущих во Франции и России, Италии и Германии, Норвегии и Болгарии. Ну не чудо ли?! Наследники Афанасия Гончарова «расселились» на четырёх континентах и говорят ныне на шестнадцати языках! Такая вот удивительная статистика.

Как не подивиться: в сегодняшней Барселоне живёт наследница Коростовцева, одного из братьев-купцов, кто выкупил знаменитую «Бронзовую бабушку»? И тем самым спас статую, назначенную в качестве приданого Натали Гончаровой, от переплавки.

По поводу «Бронзовой бабушки» было немало хлопот и беспокойств, продать её удалось лишь осенью 1836‐го «коммерции советнику» заводчику Францу Берду. Ещё несколько лет пролежал заброшенный памятник (кстати, переплавленная статуя должна была пойти на барельефы Исаакиевского собора!) на дворе литейного завода, пока случайно не попался на глаза братьям Глебу и Любиму Коростовцевым, уроженцам Екатеринослава. Именно их заслуга в том, что статую императрицы выкупили на пожертвования богатых горожан, а затем торжественно воздвигли в центре губернской столицы, на площади перед кафедральным собором, который когда-то заложила сама Екатерина. На пьедестале выбили слова: «Императрице Екатерине II от благодарного дворянства Екатеринославской губернии в 1846 году».

На Соборной площади памятник простоял почти семь десятилетий: в 1914‐м, когда Россия вступила в войну с Германией, городские власти в патриотическом порыве решили перенести статую бывшей немецкой принцессе с главной площади, водрузив её во дворе Екатеринославского исторического музея.

Уже в Великую Отечественную, когда в Днепропетровск (бывший Екатеринослав) вошли фашистские войска, немецкая трофейная команда, разыскивавшая музейные ценности, вывезла августейшую «бабушку» в Германию. Случилось то в ноябре 1941‐го. И следы легендарного памятника, сопряжённого с именами Пушкина и Гончаровых, затерялись…

По одной из версий, бронзовая Екатерина отправилась в Берлин в личную коллекцию Геринга. Затем якобы была переплавлена, так как фашистская Германия испытывала нехватку в цветных металлах, и бронза от былой статуи пошла на оснащение немецкой подлодки.

Всё это лишь предположения, не исключено, что памятник с такой долгой и многотрудной историей уцелел и ждёт своего возрождения.

Наталья Олеговна считает Нину Мартино, чей русский прадедушка некогда принял участие в спасении статуи императрицы, близкой приятельницей.

Как закручены порою людские судьбы! Подобно остросюжетному сериалу: с интригами и счастливыми развязками. И чтобы проследить все неожиданные хитросплетения и повороты, нужно постоянно сверяться с историей целого рода.

Мог ли и помыслить Александр Сергеевич, мечтавший об Испании и воспевший её, что в двадцатом веке близкие Натали, а значит – его свойственники, изберут родиной эту прекрасную страну?! И что его портреты и томики стихов займут почётные места в гостиных и библиотеках потомков Гончаровых? В Мадриде и Барселоне.

Да и сама Барселона, основанная карфагенянином Гамилькаром Барке, отцом древнего полководца Ганнибала, – как магически звучит имя его славного сына для русского уха! – прямой отсыл к Пушкину, точнее к его чёрному прадеду Абраму Ганнибалу.

И не только поэтические сборники обретут «прописку» в квартирах «русских испанцев», но и многие фамильные раритеты. Особенно Наталья Олеговна дорожит старинными ложками из Полотняного Завода.

Серебряные ложки уже давно не используются по своему прямому назначению. У них – особый статус семейной реликвии, и достаются они из буфета только для почётных гостей, и то лишь для того, чтобы ещё раз подтвердить свою связь со славным российским родом.

Ложка с монограммой патриарха рода – предмет особой гордости и сродни фамильному гербу. Что могла бы рассказать старая ложка под волшебным пером сказочника Андерсена? Как только что отлитая серебряных дел мастером, новенькая и сверкающая, украшенная инициалами своего владельца «А.Г.», вместе с похожими на неё как две капли воды «сёстрами», появилась в доме Афанасия Николаевича Гончарова. Да не просто в доме, а в настоящем дворце, выросшем на берегу извилистой речки Суходрев! И как хозяева и именитые гости, в коих не было недостатка в гостеприимном доме, вкушали ими яства, что чредой разносили вокруг парадного стола вышколенные лакеи.

Имя одного из гостей Гончаровых навсегда вошло в историю отечественной и мировой культуры – Александр Сергеевич Пушкин. Дважды он побывал у Гончаровых в Полотняном Заводе, вначале женихом, потом – супругом и отцом семейства, и очень полюбил те живописные места.

Почти невероятно (но это так!) – одной из этих серебряных ложек мог легко управляться за праздничным обедом сам Пушкин! Вот она, история обыкновенной ложки, поведанная, как любил говаривать поэт, «домашним образом».

Серебряные ложки, приданое Ольги Гончаровой-Новосильцовой, вместе с владелицей совершили невероятное путешествие из калужской глубинки в Болгарию, Сербию, Чехословакию, а затем и в США. И уже оттуда исторические ложки, подаренные внучкам, «отправились» в Испанию. Путь русских реликвий в эмиграции сложный, порой драматический, одни из них навсегда «потеряли» владельцев и, утратив их имя, превратились в безликий антиквариат. Другим «повезло» стать символом семейных традиций, зримой памятью о далёкой родине.

Всю сознательную жизнь Наталья Олеговна, воспитанная в православных традициях, изучает каноны древнерусской живописи. Эта любовь к иконописи, святому наследию далёкой прародины, обрела ныне действенные формы: Наталья Новосильцова – соавтор красочных альбомов по искусству Древней Руси. Благодаря её точному и образному переводу сакральный смысл шедевров Третьяковской галереи стал доступен и испанцам. В последние годы она и сама взялась за кисть, стала писать иконы: лики Николая Чудотворца, Георгия Победоносца, святой княгини Ольги…

Как знать, может быть, одна из написанных ею икон займёт место в воскрешённой церкви Преображения Господня близ старинных Спасских ворот, разрушенной в богоборческие советские годы? В родовой калужской усадьбе Полотняный Завод, обретшей ныне заповедный статус.

Во многом именно ей, хрупкой красавице Натали, жене и музе великого Пушкина, обязан своим возрождением из небытия фамильный дворец, смертельно израненный в годы Великой Отечественной. Случилось это памятное событие не так уж и давно, в юбилейном пушкинском году. Не столь давно настал черёд и для храма, ещё дореволюционными историками признанного «древним и замечательным по своей архитектуре и летописи».

Боль и беда гончаровской усадьбы: в недоброй памяти тридцатых годах разрушили церковь во имя Преображения Господня, заложенную ещё в середине восемнадцатого века первым владельцем усадьбы Афанасием Абрамовичем Гончаровым, и родовую усыпальницу. А на их месте возвели… фабричную столовую. Призыв возродить святыню долгое время считался несбыточной мечтой, но вот диво наших дней: белокаменная церковь, как в стародавние времена, красуется ныне при въезде в усадьбу, образуя единый ансамбль с древними Спасскими воротами.

Наталья Новосильцова верит и в другое чудо: когда в Полотняном Заводе зазвонят колокола фамильного храма, тот звон будет услышан и в далёкой Барселоне! Для неё, не утратившей кровной связи с Россией.

Но вернёмся вновь в словацкие Бродзяны. Ведь именно там хранилось ранее эпистолярное наследие Александры Гончаровой: альбом с пушкинскими стихами и рисунками, дневники, возможно, и письма поэта к ней. На исходе Второй мировой, в апреле 1945‐го, Пушкинская комиссия Союза писателей СССР направила генерал-лейтенанту Тевченкову, члену военного совета Второго Украинского фронта (в районе боевых действий фронта находились Бродзяны), письмо с просьбой: «Принять заблаговременные меры к сохранению находящихся в этом замке рукописей, книг и других культурных ценностей для того, чтобы обеспечить в дальнейшем возможность розысков среди них пушкинских материалов».

Почти одновременно ещё одно письмо адресовано в Чехословакию: «Как нам стало известно, в 1934 году Чехословацкая Академия наук вела с графом Георгом Вельсбургом, владельцем замка Бродзяны близ Нитры, переговоры о приобретении у него альбома, заполненного собственноручными рисунками и автографами Пушкина. Альбом этот перешёл к графу Г. Вельсбургу по наследству, так как в числе его предков была баронесса Фризенгоф, сестра жены Пушкина, урождённая Александра Гончарова… Неизвестно, чем закончились эти переговоры. Есть только сведения о том, что приобрести этот альбом у графа Георга Вельсбурга хотел граф Гаррах, живший в Вене, который является, по-видимому, также собственником и других автографов Пушкина».

Далее шли просьбы советских писателей к чехословацким учёным «принять возможные меры содействия к переходу пушкинских рукописей в состав национального достояния русского народа».

Однако ещё в начале 1945 года граф Вельсбург отправил из Бродзян в Вену, в свой наследственный особняк, все фамильные ценности. Три тяжело гружённые товарных вагона до станции назначения так и не дошли… Бесценный багаж (нельзя исключить, что в числе тех семейных реликвий находился и альбом барышни Александрины с рисунками поэта и строфами его стихов!), увы, был утерян…

Кто знает, где и когда отыщутся те безвестные пушкинские автографы?! Помимо словацких Бродзян, исследователи называют Эрлаа, австрийское имение герцога Ольденбургского, чешский город Теплице, имения Граупен и Винздорф в Богемии, венгерскую столицу. Но и архив в Бродзянах хранит немало загадок для пытливых умов.

А ведь то, что заветный альбом в замке баронов фон Фризенгоф был, сомнений нет. Ведь не могла Азенька Гончарова, поклонница поэта, делившая с ним кров более двух лет, не попросить Александра Сергеевича украсить свой девичий альбом его стихами. Да и без альбомной культуры не представить ныне саму пушкинскую эпоху. Недаром дядюшка поэта Василий Львович велеречиво именовал альбом «памятником души»!

Верно, сей «памятник души» Александрины Гончаровой хранил посвящённые ей автографы и рисунки Пушкина, Василия Жуковского, князя Петра Вяземского и, бесспорно, Аркадия Россета.

Ведомо, Александр Сергеевич отнюдь не любил писать в альбомы уездных барышень иль светских дам:

Но совсем иное дело, когда речь заходит о близком человеке. Как отказать любимой свояченице в невинной просьбе? Как не порадовать и не занести в её «in-quarto», альбом в четверть листа, несколько приветственных строк?

Что и говорить, «благосклонный взор» далёких потомков заслужила всякая строчка великого поэта, любой росчерк его пера! Альбом Александры Гончаровой пытались разыскать многие соотечественники поэта. Ещё не отгремели победные салютные залпы, ещё шли жестокие бои за Вену и Прагу, а в Москве, голодной и неустроенной, уже озаботились поисками заветного альбома.

Одним из тех, кто вошёл с советскими войсками в освобождённые Бродзяны, был Николай Вильям-Вильмонт. Личность незаурядная: доктор филологических наук, переводчик-германист, автор трудов о немецкой классической литературе и философии. Перед началом Великой Отечественной он – доцент Литинститута. В совершенстве владевший немецким, Вильям-Вильмонт был, конечно же, востребован в Красной Армии. Пройдя дорогами войны, в самом её конце оказался в политуправлении Второго Украинского фронта, чьи войска и вели бои за словацкие Бродзяны.

Александра Николаевна Гончарова. Неизвестный художник. 1840‐е гг.

Чуда не случилось, альбома с пушкинскими автографами держать в руках Николаю Николаевичу не довелось. Но зато посчастливилось узнать от местных старожилов: герцогиня Ольденбургская сберегала альбом матери-баронессы! Давние те свидетельства стоят доверия.

Однако не только иноземные оккупанты преуспели в разграблении богатств старинного замка. Немало «посодействовали» тому и жители окрестных сёл, из осиротевшего замка растаскивались картины, мебель, выламывался дорогой паркет… А по вековым дубам и платанам в бродзянском парке прошёлся безжалостный крестьянский топор. Множество книг из домашней библиотеки постигла печальная участь: одни – пошли на растопку, другие – оказались выброшенными. Так из груды «ненужных» книг и бумаг случайно извлекли подлинник письма барона Густава фон Фризенгофа – его послание племяннице-мемуаристке о последних перед роковым поединком днях в доме на Мойке.

Не иначе как фантастическим образом уцелели немногие реликвии в разграбленном замке, ведь в годы Второй мировой в нём разместились румынские солдаты, отнюдь не горевшие желанием сохранить убранство исторического дома. Кто знает, сколько мебели и книг пошло тогда на растопку печей и каминов?! По счастью, сбереглась одна диковинка – гербарий трав из михайловских рощ и лугов, собранный в августе 1841 года.

Тем летом в Михайловском вместе с детьми и с сестрой Александрой жила вдова поэта Наталия Пушкина. Там же, в пушкинской усадьбе, гостила и чета Фризенгоф. «Мы связаны нежной дружбой с Натой, и Фризенгоф во всех отношениях заслуживает уважения и дружеских чувств, которые мы к нему питаем», – сообщала об их приезде Натали брату Дмитрию.

Баронесса прекрасно владела карандашом, запечатлевшим милые семейные сценки: детей поэта за обеденным столом, маленького Гришу Пушкина, оседлавшего дубовый сук, Натали Пушкину, трогательно прислонившуюся к берёзке, и её дочь Машу.

Остались в альбоме Наталии Ивановны и шаржи на соседок из Тригорского. В один из августовских дней она сделала очередной набросок: располневшая, схожая с колобком Аннет Вульф в необъятно пышной юбке сидит, отвернувшись от художницы, явно не желая позировать (та, вероятно, делала шарж-набросок исподтишка), держа в руке платочек. Рисунок снабжен насмешливой подписью: «Anqe de Triqorsky» (Тригорский Ангел).

Ревность к былой обожательнице мужа, верно, ещё жила в сердце Наталии Николаевны. Вспомним, что у вдовы поэта хранились не только рукописи мужа, но и вся его переписка, письма Анны в том числе, ведомо о том было её подруге-баронессе. Отсюда и явная недоброжелательность к бедной Аннет.

Вскоре Наталия Николаевна принимает приглашение хозяйки тригорского дома. В то время у Прасковьи Александровны гостит дочь баронесса Евпраксия Вревская, воспетая Пушкиным милая Зизи.

Обе – и вдова поэта, и баронесса – искренне не желали понять и простить друг друга: у каждой нашлось бы достаточно оснований для смертельных обид.

И вновь Наталия Фризенгоф, рисуя портреты обитательниц дома, не поскупилась придать желчный комизм образу баронессы Вревской, та предстаёт на рисунках оплывшей и жеманной барыней. Безобидные на первый взгляд портреты-шаржи – но так и сквозит в них насмешка и открытая неприязнь! – донесли отнюдь не дружественную атмосферу той встречи: противостояние былых муз поэта не завершилось с его уходом.

Остался в альбоме и портрет Александры Гончаровой, с чуть наивным, по-детски обиженным взглядом, запечатлела баронесса Фризенгоф и Сергея Львовича, отца поэта, трогательного старика, сидящего в кресле. Не зря кто-то из современников сказал о художнице-любительнице, что она «носит сердце на кончиках пальцев», – так трогательны и поэтичны многие её зарисовки.

Неистощимая на выдумки Наталия Фризенгоф и предложила собрать гербарий, что считалось тогда модным светским увлечением. Собирали травы и цветы все: дети Пушкина, сёстры Наталия и Александра, сама баронесса.

Памятный тот гербарий, заключённый в альбом, Наталия Фризенгоф увезла с собой в Бродзяны. И тотчас по приезде в замок распечатала конверт с приветственным письмом от Натали Пушкиной. «Я очень жалею, милая Ната, что Вы живёте в чужой стране, без друзей, – пишет её милая кузина, вспоминая проведённые вместе дни в Михайловском. – Хотя настоящие друзья встречаются редко, и всегда чувствуешь себя признательной тем, кто берёт на себя труд ими казаться. Вы, по крайней мере, можете сказать, что оставили истинных друзей здесь, они Вам искренне сочувствуют!»

…Спустя полтора столетия по образцу из Бродзян, хранящему память о цветах, ныне почти позабытых – кореонсисе, гайлярдии, петунии – восстановлены цветники в мемориальных пушкинских усадьбах: Тригорском, Петровском и Михайловском. Сберегли гербарные листы, своим изящным «рисунком» схожие со старинными гравюрами, лесные и полевые травы, столь знакомые Пушкину: вереск, тысячелистник, пижму, хвощ.

Под каждым альбомным листом, исполненным соразмерности и гармонии, сделана памятная надпись – когда и кто нашёл цветок.

Исторический гербарий помещён ныне в особое хранилище, слишком хрупки и недолговечны цветы и травы, да и возраст у «михайловской реликвии» весьма почтенный, приближающийся к двум столетиям!

Немало в бродзянском замке портретов друзей, родственников поэта, его детей. Любительские карандашные зарисовки – Александра, Марии, Григория и Наташи Пушкиных, сделанные Николаем Ланским, племянником Наталии Николаевны, запечатлели облик детей поэта в годы их юности.

В одной из мемориальных комнат, закрытой от губительных солнечных лучей особыми полотняными шторками, висит акварельный портрет Наталии Пушкиной работы Вольдемара Гау. На ней – тридцатилетняя Натали в горькую для неё пору вдовства – в строгом коричневом платье, с переброшенной через руку мантильей, отороченной соболем. И с неизбывной печалью в прекрасных зеленовато-карих глазах…

И, быть может, самая трогательная реликвия, уцелевшая в Бродзянах: в дверном проёме гостиной, на косяке, каким-то чудом сохранились отметки роста Наталии Николаевны, её детей. Карандашная отметка удостоверяет: избранница поэта имела рост 173 сантиметра, удалась в мать и младшая дочь – у Наташи Пушкиной был точно такой же рост.

Наверное, это одно из немногих мест в мире, где старый паркет хранит лёгкие следы божественно прекрасной Натали. В мире, где ей пришлось претерпеть самую тонкую лесть и самую низкую хулу. Последний раз она, страдавшая уже неизлечимым недугом, навестила Бродзяны за год до кончины.

«Успешное лечение в Вилдбаде, осень в Женеве и первая зима в Ницце оказали на здоровье матери самое благоприятное влияние. Силы восстановились, кашель почти исчез… Отец со спокойным сердцем мог вернуться на службу в Россию, оставив нас на лето в Венгрии, у тётушки Фризенгоф… Но за период этой разлуки случилось обстоятельство, сведшее на нет с таким трудом достигнутый результат. Дурные отношения между моей сестрой (Наталией Дубельт. – Л.Ч.) и её мужем достигли кульминационного пункта; они окончательно разошлись и, заручившись его согласием на развод, она с двумя старшими детьми приехала приютиться к матери», – строки из мемуаров Александры Араповой.

Свидетельницей того раздора и бурных семейных сцен довелось стать Александре Николаевне. Обстоятельства резко обострились, когда в Бродзяны пожаловал Михаил Дубельт, зять Наталии Николаевны. Поначалу он пытался просить у жены прощения, но встретив с её стороны непреклонность, проявил свой злобный и ревнивый характер. Все благие попытки Александры Николаевны примирить молодых супругов и успокоить сестру успехом не увенчались.

«Целыми днями бродила она (Наталия Николаевна) по комнате, словно пытаясь заглушить гнетущее горе физической усталостью, и часто, когда взор её останавливался на Таше, влажная пелена отуманивала его. Под напором неотвязчивых мыслей она снова стала таять как свеча, и отец, вернувшийся к нам осенью, с понятной тревогой должен был признать происшедшую перемену. Забрав с собой сестру и её детей, мы направились в Ниццу на прежнюю виллу, оставленную за нами с весны».

Так о последней встрече двух любящих сестёр Александры и Наталии, почти неразлучных по жизни, повествует мемуаристка.

…Я покидала Словакию. И вновь белоснежная «Шкода» мчалась по автострадам, оставляя позади словацкие, а потом чешские города и селения. И Бродзяны, как прежде, казались мне чем-то далёким и недоступным.

И вот о чём думалось: жаль, однако, что баронесса Александра фон Фризенгоф не оставила воспоминаний! Равно как и её дочь герцогиня Наталия Ольденбургская. Более того, перед кончиной старая герцогиня сожгла свой личный архив, вероятно, и часть бумаг, принадлежавших матери. Что, впрочем, было согласно с последней волей баронессы.

…Горели пушкинские письма в камине дома Екатерины Ушаковой в Москве, обращались пеплом послания поэта к Евпраксии Вульф, брошенные в печь рукою её дочери в Тригорском. Да и сам поэт в Михайловском сжёг любовные письма графини Елизаветы Воронцовой.

Как знать, не преданы ли были огню бесценные листки, хранившие бег пушкинского пера, и в словацких Бродзянах?! Быть может, прав классик, утверждавший, что рукописи не горят, а вот старые письма горят, и даже очень-очень жарко.

В грозное военное лето 1812‐го, когда на ратных полях решалась судьба России, произошло одно, неприметное тогда событие: в тамбовской глубинке, в имении Знаменское-Кариан родилась девочка Таша Гончарова. Она появилась на свет 27 августа, буквально на следующий день после Бородинской битвы.

В церковных святцах в этот день значилось лишь одно женское имя, не совсем благозвучное. Зато предыдущий, день святой Наталии, в народе издавна называли Натальиным. Так в честь небесной покровительницы и нарекли девочку Наталией.

Глава семейства Афанасий Николаевич записал в дневнике о памятном событии: «1812‐го года 27‐го августа в Тамбовской губернии в селе Кареяне родилась 5‐я дочь Наталья в 3 часа утра. Крестили 8 сентября. Восприемники Загряжской и матушка Ка. Ан. (Екатерина Андреевна. – Л.Ч.). Именины её 26 августа». Крестили девочку в сельской Знаменской церкви, и будто бы тогда было дано ей некое знамение…

Наталия Гончарова родилась «под доходивший гул Бородинской битвы». «Она всегда говорила, – вспоминала дочь Александра, – что исторический день лишает её возможности забыть счёт прожитых годов».

Гончаровы, как и многие дворянские семьи, вынужденные покинуть свои родовые гнезда, искали спасения в тихой Тамбовской губернии. Тем более что здесь было старинное богатое имение Знаменское-Кариан, принадлежавшее родственникам Загряжским. Николай Афанасьевич Гончаров вывез своё семейство в это безопасное место из Полотняного Завода, где расположилась тогда ставка фельдмаршала Кутузова, а неподалёку, под Малоярославцем, произошла одна из самых кровавых и жестоких битв Отечественной войны 1812 года.

Николай Афанасьевич Гончаров. Неизвестный художник. 1810‐е гг.

Николай Гончаров привёз жену и четверых малолетних детей в усадьбу к шурину Загряжскому, где вскоре и появилась на свет Таша.

Первый свой год жизни из отпущенных ей судьбой пятидесяти одного Наталия Гончарова провела на тамбовской земле. Никогда больше не суждено ей будет вернуться на свою родину в Знаменское-Кариан.

Имение это прежде принадлежало деду Наташи гвардейскому генерал-поручику Ивану Александровичу Загряжскому (умершему ещё до рождения Таши, в 1807 году) и его братьям Николаю и Борису, знатным екатерининским вельможам.

К тому времени, когда Гончаров привёз семейство в Знаменское, самого хозяина имения, Александра Ивановича Загряжского, там не было – он воевал с французами: храбрый генерал-майор был смертельно ранен в Пруссии в 1813 году.

Много позже по разделу между наследниками имение Знаменское-Кариан перейдёт к сёстрам Екатерине Ивановне и Софье Ивановне Загряжским, а Наталии Ивановне Гончаровой будет выделено другое имение – Ярополец, неподалёку от Волоколамска.

Тётушка Екатерина Ивановна Загряжская поистине обратилась в ангела-хранителя семьи Пушкиных. Кавалерственная дама, фрейлина двора Его Императорского Величества, она души не чаяла в своей любимице Ташеньке.

Усадебный дом Загряжских. Знаменка. Фото Л.А. Черкашиной. 1997 г.

Екатерине Ивановне замужем быть не довелось, равно как и иметь собственных детей. Может быть, потому-то всю свою нерастраченную любовь перенесла на племянниц. Но более всех – на младшую Наташу.

Баловала тётушка не только Натали (оплачивала её наряды, делала ей дорогие подарки), но и самого Александра Сергеевича. Не забывала никогда о днях рождения поэта, чему подтверждением многие его письма.

И даже когда Натали приняла у себя старших сестёр в Петербурге, то во всех хлопотах, связанных с их переездом, представлением ко двору, самое деятельное участие принимала опять-таки Екатерина Ивановна. «Нельзя нам всем на тётку навалиться, из одной тётки двух не сделаешь», – полушутя предупреждал Пушкин свою Наташу.

…Сколько раз по прихоти новых владельцев старинное село меняло название: Знаменское-Кариан, Загряжское, Кариан-Строганово. Ныне же именуется Знаменкой, и главная достопримечательность городка – фамильный особняк, где открылся музей Наталии Гончаровой. К слову, единственный в России! Память о ней, избраннице русского гения, всегда, и в те годы, когда имя её было унижено, и ныне, когда восторжествовала справедливость, благоговейно хранилась здесь, на её родине.

На старых фотографиях дома, где родилась Наташа Гончарова, можно разглядеть две пушечки, стоявшие прежде по краям парадной лестницы. Стояли они здесь, видимо, и при Загряжских, такие же малые пушки были некогда и в пушкинском Михайловском.

Когда-то с открытой веранды особняка открывался величественный вид на храм Знамения Божьей Матери. Построен он был при Загряжских на средства крестьянской общины. Позднее, при графе Павле Сергеевиче Строганове, для росписи храма приглашались лучшие петербургские живописцы, прежде расписывавшие Исаакиевский собор.

Знаменская церковь считалась одной из самых красивых и богатых на тамбовской земле. И стоять ей до наших дней, если бы в послевоенном сорок шестом не разобрали церковь на кирпичи. Первая попытка не удалась: кирпичи были намертво сцеплены, строили-то старые мастера. Решили взорвать – церковь разрушили, а колокольня чудом устояла. И высится ныне она над притихшим посёлком неким перстом, скорбно воздетым из-под земли.

Беда Знаменки – исчезнувшая церковная метрическая книга, та самая, что хранила запись о крещении Наташи Гончаровой. Книга эта вместе с подобными в не столь далёкие времена пылилась в архиве райкома партии, не вызывая ни у кого особого интереса. Лет тридцать назад, когда Тамбовский областной архив пожелал-таки принять исторические документы из Знаменки на хранение, именно этой книги за 1812‐й год и не оказалось. Где она теперь? Бог весть. Быть может, затерялась где-то на дачном чердаке среди ненужных вещей или надёжно скрыта от чужих глаз в частном собрании?

Руины Знаменской церкви, где крестили Наташу Гончарову. Фото Л.А. Черкашиной. 1997 г. Публикуется впервые

А вот старый знаменский парк живёт: липовая аллея, дубовая… Могучим дубам, живым свидетелям тех далёких дней, лет под триста, – немые великаны помнят, верно, и первые шаги маленькой Таши.

Детство Наталии Гончаровой. Будто белое пятно в её биографии, пустые страницы в книге её бытия. А без них, этих самых благодатных лет жизни, невозможно постичь сущность избранницы поэта, её характер, пристрастия, душевные порывы…

Ранние годы в Полотняном Заводе. Воспитание маленькой Таши поручено дедушке Афанасию Николаевичу, при всей взбалмошности характера бывшему человеком добрым, чадолюбивым. Более всех из внуков обожал младшую: души не чаял в своей Ташеньке. И уже, будучи в зрелых летах, Наталия Николаевна вспоминала те светлые дни раннего детства, столь отрадные её сердцу.

«Самые затейливые, дорогие игрушки выписывались на смену не успевших ещё надоесть; глаза разбегались, и аппетит пропадал от множества разнообразных лакомств, – так, вспоминая рассказы матери, живописала её дочь Александра, – от нарядов ломились сундуки, и всё только вращалось около единой мысли: какую бы придумать новую лучшую забаву для общей любимицы. Она росла, словно сказочная принцесса в волшебном царстве».

И вот сказка прервалась: маменька затребовала Ташеньку в Москву!

В тиши затерянной в калужских лесах усадьбы и в московском доме на Никитской свершалось неприметное чудо: маленькая Таша Гончарова день за днём прилежно исписывала тетрадь за тетрадкой, благо бумаги было вдосталь, и бумага была своя, «гончаровская», лучшая в России.

Бумажная мануфактура Гончаровых в Полотняном Заводе. Фото Л.А. Черкашиной. 2009 г. Публикуется впервые

И заполнялись чистые страницы, и в детскую головку ложились знания о далёких странах и загадочных морских архипелагах, о мифах Древней Греции и основах российского синтаксиса, о походах персидского царя Дария I и правилах французской грамматики.

Что это – мистика, перст судьбы? Десятилетняя (девятилетняя ли?) Таша записывает в аккуратно разлинованной тетрадке: «Кто хочет писать Русские стихи, тот должен иметь предварительное понятие о стопе, о рифме, о строфе или куплете…»

Она пишет о шестистопных и пятистопных стихах дактило-хореических, которыми «писали старинные наши стихотворцы» и где «последняя стопа в стихе была всегда хорей, а предпоследняя дактиль». Приводит в пример написанные «шестистопными стихами ямбическими» поэму Хераскова «Россияда», философское послание Ломоносова к графу Шувалову «Письмо о пользе стекла», трагедии Княжнина.

Таша Гончарова знает, что пятистопные ямбические стихи «не очень употребительны, их можно найти только в баснях» и что «цезура бывает в них после двух первых, а иногда и после трёх стоп».

Познания девочки в области стихотворчества скромными отнюдь не назовешь – ямб от хорея она без труда отличала с детства.

Ученье делалось на время твой кумир…

Ещё одна ученическая тетрадь вложена в большой синий конверт. На обложке Наташа прописью выводит название нового предмета «Курс мифологии» и ставит дату – 23 мая 1822 года. Все записи девочка ведёт на французском языке. Древние мифы проштудированы ею досконально – имена прославленных богов, богинь, героев Греции и Рима мелькают на тетрадных страницах.

От них просто невозможно оторваться. Перелистываю тетрадку по русской истории – Наташа пишет о Куликовской битве, о царствовании Ивана III, о покорении Сибири Ермаком, о великой смуте семнадцатого столетия, начавшейся с убийства царевича Дмитрия. Борис Годунов, князь Пожарский, Минин, польский королевич Владислав, сын Сигизмунда III. Призвание первого самодержца из Дома Романовых Михаила Фёдоровича…

Вот тетрадь по географии за 1827 год. В ровные столбцы вписаны наименования островов и архипелагов: Мальдивы, Цейлон, Мальта, Родос, Формоза, Японские, Никобарские, Парасельские острова… Ловлю себя на мысли, что современный четырнадцатилетний подросток вряд ли сможет показать на глобусе и половину географических названий, упомянутых Натали. Да и не только подросток…

Далее следует подробнейшее описание российских губерний. А вот она приступает к изучению Китая, точнее, всех его многочисленных провинций. Государственное устройство, географическое положение, климат, особенности… Да ведь это просто энциклопедические познания!

Мелькают на страницах названия государств, морей, рек. Некоторые страны, что когда-то изучала Наташа, уже не встретишь на политических картах мира.

Вот что важно – всем своим шестерым детям: Дмитрию, Екатерине, Ивану, Александре, Наталии и Сергею, несмотря на семейный разлад и житейские невзгоды, родители-Гончаровы сумели дать превосходное образование.

Страница из ученической тетради Наташи Гончаровой. Начало 1820‐х

Детей в семье старались воспитать достойно, не нарушая фамильной традиции: на эти цели дедушка Афанасий Николаевич выделял из своих доходов по 40 тысяч рублей ежегодно – «для профессоров и наук» он не скупился. В 1825 году, когда старший сын Дмитрий готовился к выпускным университетским экзаменам, на дом к Гончаровым приглашали профессоров…

И если братьям Гончаровым претензий по поводу их образования никто и никогда не предъявлял, то в отношении сестёр их было более чем предостаточно. Прославленный Московский университет окончил старший брат Натали Дмитрий. Известно, что студенты этого лучшего в России университета и давали некогда уроки сёстрам Гончаровым: Кате, Сашеньке, Таше.

Думаю, первые ученические опыты Натали сохранила её маменька. И могла ли предположить Наталия Ивановна, что эти ученические тетрадки в будущем сослужат добрую службу – снимут с младшей дочери обвинения в её необразованности и скудости интересов. Сколько их было – в земной и посмертной судьбе Натали!

Так долго о невесте поэта говорили лишь как о «малообразованной шестнадцатилетней девочке»! В одной из чудом уцелевших тетрадок Наталии Гончаровой есть сочинение о просодии – искусстве стихосложения, поражающее глубиной литературных познаний Таши. А ей-то всего сравнялось десять лет! В свои столь юные годы она могла не только отличить «ямб от хорея», но и достаточно свободно ориентироваться в русской поэзии.

История – дама с причудами: ныне в особняке на Большой Пироговке хранится и перешедший туда архив Коллегии иностранных дел, документы которого Пушкин тщательно изучал во время работы над «Историей Петра» и где даже на одном из дел вроде бы сохранилась его пометка.

Теперь, быть может, на соседних стеллажах рядом с древнейшими манускриптами хранятся и ученические тетради Наталии Гончаровой. На их последних страницах, исписанных круглым детским почерком, синеют маленькие прямоугольники штампов: «Государственный архив древних актов». Детские Наташины тетрадки тоже стали достоянием истории, документами государственной важности.

Ученические записи хранят немало размышлений, любопытных заметок, поэтических описаний и наблюдений. В архивном собрании собраны тетради по всемирной истории, синтаксису, географии, античной мифологии. Все это – своеобразная лаборатория становления её личности, духовного мира. Это её шаги навстречу к Пушкину.

Да, случись всё иначе, учили бы её лишь рукоделию, танцам, этикету, как то и принято было в дворянских семьях начала девятнадцатого века, и превратилась бы Натали Гончарова в милую уездную барышню, воспитанную на «чувствительных романах»…

Большинство её записей на французском языке и требуют особо бережного перевода. Это поистине бесценные сокровища – непознанная духовная Атлантида, – с помощью которых легко возродить мир детства ушедшей эпохи.

Вряд ли Пушкину довелось читать сочинение будущей избранницы об искусстве стихотворчества. «Просодия учит стопосложению и механическому составу стихов…» – приступает к теме Наташа Гончарова. И далее размышляет о том, чем различаются между собой ямб и хорей, дактиль и анапест и в чем особенность пиррихия.

Пишет «о стихе дактило-хореическом» и «анапесто-ямбическом», о рифмах, кои «разделяются на мужские и женские, на богатые и полубогатые», и о том, как «сочетание мужских стихов с женскими производит красоту в стихотворстве».

Приводит в пример неровные стихи, которыми «по большей части пишутся басни и сказки»:

И как неожиданно сбылись те строки, что когда-то Натали девочкой записала в ученическую тетрадку. Ныне же в этих безыскусных строках старой басни чудится некое предчувствие беды…

Суть басни проста и гениальна: никогда истинному певцу не ужиться с крикливым вороньим хором.

Это последняя строка. Перевёрнута последняя страница… А чуть ранее вот оно, двустишие:

В тетрадке по русской грамматике – тоже неожиданная строка: «На тебе рука моя!» Другая запись мудрой девочки Таши Гончаровой: «Люди с неудовольствием смотрят на совершенства других, думая, что их слова помрачают их, что их добрые качества унижают их».

Спустя два столетия, когда о судьбе Наталии Гончаровой столь много известно, кажется, что те её детские откровения несут некий провидческий смысл.

На раннем портрете Наташа Гончарова – серьёзная, неулыбающаяся девочка, в облике которой ничто не предвещает будущую красавицу. Наверное, нелепо было бы представить Наташу в детстве этакой маленькой отшельницей, которая только и делала что прилежно училась. Нет, она (впрочем, как и юный Пушкин) любила шалости, и маменька не раз упоминает о «Ташиных проказах».

Наташа Гончарова. Неизвестный художник. 1810‐е гг.

Любила Таша сажать цветы, и дедушка, присылая ей разные семена, радовался, что внучка – «охотница до цветов»: «Хоть тем веселюсь, хоть будет кому за временем и за моими цветниками присмотреть».

С детских лет вместе с сёстрами брала уроки верховой езды и слыла отличной наездницей. Играла в шахматы. И много позже, уже женой поэта, совершенствовала свое искусство.

«Благодарю, душа моя, за то, что в шахматы учишься. Это непременно нужно во всяком благоустроенном семействе: докажу после», – поощрял жену поэт. К слову, по уверениям современников, Натали Пушкина считалась лучшей шахматисткой Петербурга. Да и сам поэт говорил, что играла она изрядно.

Любила музыку. Вместе с Пушкиным слушала оперы в лучших театрах Москвы и Петербурга, бывала на концертах музыкантов-виртуозов. Не раз упоминает она о «прекрасной музыке», «о превосходном оркестре Гунгля, который всегда слушаешь с удовольствием».

Свидетелями тех былых увлечений стали скупые строчки из писем, воспоминания подруг Натали и ещё – старые ученические тетрадки.

Чем больше вчитываюсь в страницы, исписанные рукой Наташи Гончаровой, перелистывая пухлые, почти академические фолианты сброшюрованных школьных тетрадей, тем более убеждаюсь, – не будь этой заложенной в детстве привычки к постоянному труду, вряд ли воздушная красавица, госпожа Пушкина, могла бы справиться со своими будущими обязанностями – светскими и семейными, и справиться достойно.

Как хорошо! вот сладкий плод ученья!

Края страниц, тронутых желтизной, истрепались, строки кое-где стёрлись, стали расплывчаты. И под флером тончайшей, бережно подклеенной архивистами папиросной бумаги проглядывают, словно сквозь дымку столетий. Но старые орешковые чернила стойко сохранили свой цвет, да и кляксы, несмотря на весьма почтенный возраст, казалось, вот-вот сорвались с кончика гусиного пера. И, быть может, на ту же страницу следом капнули горькие детские слёзы…

Стало понятным, отчего Натали, в отличие от своих сестёр, имела близорукость: недостаток этот, явно не наследственный, а благоприобретённый…

Привычка заниматься глубоко и вдумчиво осталась у Наташи Гончаровой на всю жизнь. И эту свою основательность она передала детям: сыновья Пушкина – Александр и Григорий – с отличием учились в гимназии, а затем в Пажеском корпусе. К дочерям же – Марии и Наталии – на дом приглашались учителя. Девочек учили общеобразовательным предметам, а также иностранным языкам, музыке, рисованию.

…Таша завершала учёбу в своём домашнем лицее. Семнадцатилетняя барышня Гончарова, уже увидевшая свет и познавшая неотразимость и силу своей красоты, она, как и прежде, исписывает летящим девичьим почерком новые тетрадки по немецкой грамматике. Последние её конспекты помечены 1829 годом. Она – невеста поэта.

В небесном лике юной девы поэт сумел разглядеть не менее прекрасную и нежную душу и сколько раз в жизни порадовался, что не ошибся в своём выборе. Юная супруга поэта произвела благожелательное впечатление и в светском обществе. «Госпожа Пушкина, жена поэта, здесь впервые явилась в свет, – записала в дневнике графиня Долли Фикельмон, – она очень красива, и во всем её облике есть что-то поэтическое – её стан великолепен, черты лица правильны, рот изящен, и взгляд, хотя и неопределённый, красив; в её лице есть что-то кроткое и утончённое; я ещё не знаю, как она разговаривает, – ведь среди 150 человек вовсе не разговаривают, – но муж говорит, что она умна».

Натали Пушкина. Художник А. Брюллов. Конец 1831 г. – начало 1832 г.

Замечание графини более чем просто любопытно, ведь современники в уме Натали обычно отказывали, – всё затмевала её редкостная, божественная красота. Что ж, поверим последнему замечанию графини, а значит и Пушкину.

В чём только не обвиняли Наталию Николаевну многочисленные биографы поэта! Не было, дескать, у неё интересов ни к музыке, ни к живописи, ни к поэзии, и «неоткуда было возникнуть». Эта предвзятость проявлялась буквально во всем – даже вполне безобидные строчки из пушкинских писем толковались ей во вред.

«Наталья же Николаевна, по некоторым сообщениям, – уверял пушкинист Вересаев, – в то время совсем ещё даже не читала Пушкина, вообще же всю жизнь была к поэзии совершенно равнодушна».

Так ли это? Читала ли юная Натали стихи Пушкина, будучи его невестой? Вопрос не праздный. Хорошо известно, что сестра Александрина знала наизусть многие пушкинские поэмы. А Натали? Она ведь, как и её сестры, выросла в родовом имении Полотняный Завод, где имелась богатейшая библиотека.

И вновь открываю ученические тетрадки Наташи: «Чтение полезных книг служит к изощрению разума»; «Желающий чести человек, читая полезные книги, просвещает свой разум…» Девяти лет от роду (!) Наташа знает уже о пользе книг.

Правда, не все книги в дедушкиной библиотеке предназначались для молодых барышень. От чтения некоторых из них, фривольного содержания, предостерегал свою молодую жену Александр Сергеевич, «…не марай себе воображения, женка», – советовал он.

Те две недели, что провёл Пушкин в Полотняном в августе – сентябре 1834 года, он буквально зачитывался книгами из домашней библиотеки. Его частенько видели несущим кипы старинных фолиантов. Тогда же поэт отобрал нужные ему сочинения. Из реестра отобранных поэтом для себя и детей книг видно, что в библиотеке Гончаровых имелись редчайшие книги, такие как: «Журналы Петра Великого», «Летописец царя Ивана Васильевича», «О градах китайских», «Семейная и дружеская переписка Фридриха II, Прусского короля», «Очерки Теодигэ о Доброте Бога, Свободе человека и происхождении Зла».

Числились в реестре многие учебники, очевидно, те самые, по которым в детстве занималась Наташа Гончарова: «Уроки арифметики» и «Древняя история», «Астрономическая география» и «Риторика», «Курс мифологии» и «Французская грамматика». Отложены были Пушкиным томики поэтических сборников, в их числе книги собственных стихов и поэм.

Пушкинские стихи читали, заучивали наизусть сёстры Гончаровы. И конечно же, их не могла не знать Наташа, ведь она и сама имела склонность к поэзии. Лишь одно детское стихотворение Наташи спустя два столетия чудесным образом сохранилось. Своё поэтическое напутствие брату Ивану она записала в альбом, хранящийся ныне в отделе рукописей Российской государственной библиотеки. Единственно обретённое стихотворение юной Таши, написанное по-французски, в переводе звучит так:

На память от искренне тебе преданной сестры Натали Гончаровой. 23 февраля 1822 года».

Ах, как жаль, что об этих ученических опытах Натали не дано было знать её строгим критикессам Марине Цветаевой и Анне Ахматовой. Тогда, как знать, резкость суждений их о жене поэта смягчилась бы. Ведь она была одной с ними, поэтической, крови…

Детское стихотворение Наташи Гончаровой, посвящённое брату Ивану. 1822 г.

«Нет в природе величественнее, очаровательнее зрелища, как зрелище неба при восхождении и захождении солнца, которого вид составлен из много различных отливов света, разливающихся по облакам…» – давным-давно записала в тетрадке девочка-поэтесса Таша Гончарова.

Та девочка …иль это сон?..

«Я женат – и счастлив», – признавался после свадьбы Пушкин. Но счастье было столь недолгим…

«Ежели мы под счастием будем разуметь такое состояние души, в котором бы она могла наслаждаться в сей жизни новыми удовольствиями; то оно невозможно по образованию души нашей и по множеству неприятностей, с которыми часто невольным образом встречаемся в сей юдоли печалей». Эти откровения безымянного философа восемнадцатого столетия Наташа в детстве переписала в ученическую тетрадь. И как точно соотнеслись они в будущем с её счастливой и трагической судьбой.

День встречи поэта и его избранницы, – какими странными и непредсказуемыми путями вела к нему судьба! Если заглянуть в историю рода Пушкиных-Гончаровых, то представится величественно-трагическая картина.

День этот предопределён всем ходом истории, не только русской, но и общемировой. Не притязай Османская империя к землям Чёрного континента, так и остался бы маленький Ибрагим в Абиссинии, в отчем доме, а не стал бы заложником турецкого султана. А значит – не привезён в Россию, в подарок русскому царю Петру Великому!

Должен был прибыть в Киев ко двору великого князя Всеволода II Ольговича далёкий предок поэта серб Ратша, граф Савва Рагузинский – доставить из Константинополя в Москву арапчонка, засидевшаяся в девках Мария Пушкина – выйти замуж за сына царского арапа, гетман Пётр Дорошенко – потерпеть поражение и попасть в плен к московскому царю, генерал Иван Загряжский – похитить лифляндскую баронессу, калужский купец Афанасий Гончаров – построить полотняные заводы, его правнук Николай – встретить в Петербурге красавицу Наталию Загряжскую, а подпоручик лейб-гвардии Измайловского полка Сергей Пушкин – увлечься «прекрасной креолкой»… И будто бы все эти разновеликие события – интриги, похождения, злодейства, царствования, войны – имели собой одну-единственную цель: привести Александра Пушкина и юную Наташу Гончарову на Тверской бульвар в дом Кологривовых.

С высоты наших дней, как из космических далей, легко созерцать и оценивать чьи-то чужие жизни, их причудливую вязь во времени и пространстве. Каким необычным был для Пушкина год 1828‐й от Рождества Христова! Сколь много вместил он в себя любви и творческих озарений, отчаяния и призрачных надежд. Мучительные подспудные поиски своего Дома, желание жить и «познать счастье».

Но вот год на исходе. Декабрьская предновогодняя Москва полнится слухами – Пушкин приехал! Приехал так нежданно, что никого из друзей не успел (или не захотел?) оповестить.

Князь Пётр Вяземский извещает жену: «Здесь Александр Пушкин; я его совсем не ожидал. Он привёз славную поэму “Мазепа”, но не Байроновского, а своего. Приехал он недели на три, как сказывает, ещё ни в кого не влюбился, а старые любви его немного отшатнулись…»

Пушкин прибыл в Первопрестольную из Тверской губернии, из Малинников, столь милых его сердцу «Вульфовых поместий». Ему так не терпится показать друзьям новую поэму. Написана она была ещё осенью, написана на едином дыхании, в те счастливейшие мгновения, когда под напором поэтических строк рушатся незримые плотины, и стихи текут мощно и вольно.

«В первый раз Пушкин читал нам “Полтаву” у Сергея Киселёва при Американце Толстом и сыне Башилова…» – вновь свидетельствует князь Вяземский. А поблизости от шереметевского особняка на Поварской, где жил тогда полковник в отставке Сергей Киселёв, буквально в пяти минутах ходьбы – стоило лишь по Скарятинскому переулку свернуть на Большую Никитскую, – стоял ничем не примечательный, прозаического вида деревянный одноэтажный дом с антресолями, и три его окна с распахнутыми ставнями безучастно смотрели на улицу.

И жила в том доме со своими сёстрами и братьями, строгой матушкой и отцом, страдавшим тяжким душевным недугом, шестнадцатилетняя Таша Гончарова. Жила обычной жизнью московской барышни: мечтала о первых балах и поверяла свои девичьи секреты сёстрам Катеньке и Азе, исправно посещала службу в приходском храме, как то было заведено в семье, и прилежно училась, исписывая лёгким летящим почерком одну за другой тетрадки по всемирной истории и мифологии, немецкому синтаксису и географии.

И не могла знать тогда юная Натали, что судьба уже готовит ей встречу с ним, её суженым! И что в те декабрьские дни Александр Пушкин уже в Москве, и чтобы видеть его, не надо даже закладывать экипаж – он совсем рядом, в доме на соседней улице! Читает друзьям свою новую поэму…

Преддверие встречи. Тайное сближение судеб. Время начало свой незримый отсчёт.

Пройдёт не более двух недель, и на исходе декабря поэт встретит юную красавицу в доме Кологривовых, что на Тверском бульваре, на балу у танцмейстера Йогеля.

Владельцы дома, супруги Пётр Александрович и Прасковья Юрьевна, на ту пору жили на московской окраине, в особняк на Тверском бульваре переехали позднее. Небезынтересно, что о хозяйке дома есть упоминание в прославленной грибоедовской пьесе:

Урок танцев. Старинная гравюра. 1820–1830‐е гг.

Балы даёт, нельзя богаче,От Рождества и до поста,И летом праздники на даче.

Кончился Рождественский пост, и по всей Москве нескончаемой чредой загремели балы. Слава о балах, что давал Йогель в особняках московской знати, перелетала из дома в дом.

Йогель – легендарный танцмейстер, обучавший искусству танца дворянских детей. На исходе восемнадцатого века Пётр Андреевич, так окрестили его на русский манер, был приглашён из Франции в качестве учителя танцев для артистов крепостного театра Бибикова. Затем француз открыл в Москве школу танцев для отпрысков знатных фамилий, где обучение их начиналось с шести лет. Искусство танцевать почиталось совершенно необходимым для жизни в большом свете, сколь для барышень, столь и для кавалеров. Вспомним, что и пушкинский Онегин:

Легко мазурку танцовал,И кланялся непринужденно;Чего ж вам больше? Свет решил,Что он умён и очень мил.

И маленького Сашу Пушкина с сестрой Ольгой возили на уроки танцев в дома Сушковых и Трубецких, а также на детские балы к Петру Йогелю.

Современники отзывались о танцмейстере-французе с неизменным восхищением: «К достойным особенного внимания старинным учителям бальных танцев в Москве принадлежит Йогель, который в своей молодости получил отличное воспитание: он изучил русский, французский языки и музыку как нельзя лучше, о бальных танцах нечего и говорить; кто в Москве не знает об его таланте? Сквозь его руки прошли три поколения! С искусством Йогель соединяет неоценимые достоинства общежития. Он находчив, остёр, всегда весел и любезен».

Не обошёл вниманием столь колоритную фигуру и Лев Толстой, оставив яркий образ учителя танцев, равно как и описание его балов, на страницах «Войны и мира»: «У Йогеля были самые весёлые балы в Москве. Это говорили матушки, глядя на своих “подросточков”, выделывающих свои только что выученные па; это говорили и сами подростки, танцевавшие до упаду; это говорили взрослые девицы и молодые люди, приезжавшие на эти балы с мыслию снизойти до них и находя в них самое лучшее веселье… Особенного на этих балах было то, что не было хозяина и хозяйки: был, как пух летающий, по правилам искусства расшаркивающийся добродушный Йогель… было то, что на эти балы ещё езжали те, кто хотел танцевать и веселиться, как хотят этого тринадцати– и четырнадцатилетние девочки, в первый раз надевающие длинные платья».

Известно, что танцмейстер снимал для детских балов особняки московских вельмож. Любопытен отзыв, датируемый апрелем 1827‐го, об одном из празднеств славного Йогеля: «Нестор наших танцмейстеров дал бывшим и настоящим ученицам и ученикам своим блестящий бал в доме М.С. Татищевой, на Моховой. Почти все танцующие в обществах дамы и кавалеры были на бале своего учителя, который угощал их весьма усердно. Танцевали в двух залах – и танцевали всё, от польского до попурри. Услужливый хозяин с юными танцовщицами был танцмейстером: управлял танцами их и, следовательно, забаву обращал им в пользу. Гостей было до 300; разъехались в 2 часа за полночь: для танцмейстерского бала слишком поздно. Надлежало бы на этот раз из внимания к детям отступить немного от светского правила – съезжаться в полночь; но не отступили».

Вот на таком же весёлом балу у Йогеля, годом позже, и свела судьба Пушкина с Натали. «В белом воздушном платье, с золотым обручем на голове, она в этот знаменательный вечер поражала всех своей классической, царственной красотой. Александр Сергеевич не мог оторвать от неё глаз, испытав на себе натиск чувства, окрещённого французами coup de foudre (удар молнии. – фр.). <…> Она стыдливо отвечала на восторженные фразы, но эта врождённая скромность, столь редкая спутница торжествующей красоты, только возвысила её в глазах влюблённого поэта» – так, со слов матери, записала дочь Александра.

Натали Гончарова в тот знаменательный вечер будет прекрасна, как юная богиня. Пушкин подойдёт к ней, завороженный и покорённый юной царственной красотой. А она, увидев подле себя именитого поэта, словно сошедшего к ней небожителя, в ореоле славы и всеобщей любви, смущённая его комплиментами, опустит прекрасные глаза. И это естественное движение чистой души скажет ему главное. Она будет узнана!

А Пушкин будет вспоминать: «Когда я увидел её в первый раз, красоту её едва начинали замечать в свете. Я полюбил её, голова у меня закружилась…» И на странице рукописи меж стихотворных строк лёгкое перо поэта впервые набросает милый ему образ.

С детства знавшая младшую Гончарову Надежда Еропкина вспоминала: «Натали ещё девочкой-подростком отличалась редкой красотой. Вывозить её стали очень рано, и она всегда окружена была роем поклонников и воздыхателей. <…> Воспитание в деревне на чистом воздухе оставило ей в наследство цветущее здоровье. Сильная, ловкая, она была необыкновенно сложена, отчего и каждое её движение было преисполнено грации. Глаза добрые, весёлые с подзадоривающим огоньком из-под длинных бархатистых ресниц. Но покров стыдливой скромности всегда вовремя останавливал слишком резвые порывы. Но главную прелесть Натали составляло отсутствие всякого жеманства и естественность». Да, невзирая на обожателей и на бесчисленные их комплименты, юная красавица умела хранить скромное достоинство.

Закружилась ли голова у самой Натали на балу при встрече с прославленным поэтом? Быть может. Ведь она с сёстрами читала пушкинские стихи, со тщанием переписывая их в свой девичий альбом.

С того благословенного дня, дня первой встречи на балу в доме Кологривовых, в жизнь Пушкина, в его мечтания и надежды полновластно войдет робкая красавица Натали Гончарова. Войдёт, чтобы остаться в ней навсегда. «Пушкин познакомился с семейством Н.Н. Гончаровой в 1828 году, когда будущей супруге его едва наступила шестнадцатая весна. Он был представлен ей на балу и тогда же сказал, что участь его будет навеки связана с молодой особой, обращавшей на себя общее внимание» – так писал Павел Васильевич Анненков. Вероятней всего, о первой встрече с Пушкиным рассказала ему сама Наталия Николаевна! Не случайно биограф поэта однажды заметил: «По стечению обстоятельств никто так не поставлен к близким сведениям о человеке, как она».

И как точно необычное то свидетельство соотносится с признанием Пушкина невесте: «…Заверяю вас честным словом, что буду принадлежать только вам, или никогда не женюсь». И, надо полагать, слово своё сдержал, – ведь сказано то не пылким юношей, но зрелым мужем, знающим цену и словам, и поступкам.

Шестнадцатилетняя Натали – младшая из сестёр Гончаровых… Оставшиеся в набросках воистину пророческие пушкинские строки:

И жертвой пламенных страстейСудьба Наталью назначала…

Судьба! Всё-то знает о своём приятеле, и всё-то предвидит князь Пётр Андреевич: «Он… ещё ни в кого не влюбился, а старые любви его немного отшатнулись…»

«Отшатнулись»! Словно деревья под порывом ветра. Или чтобы яснее указать дорогу к ней. Единственной. И Аннет Оленина, и Софья Пушкина, и графиня Елизавета Воронцова, и Катенька Ушакова – все они лишь былые увлечения.

Светский сплетник Вяземский. Спасибо ему! Он запечатлел в своих письмах незримое: поток любовной энергетики Пушкина, стремительное его развитие. Будто разыгрывается некая музыкальная пьеса с бесконечно меняющимися темпами: аджеволе – «ещё ни в кого не влюбился»; адажио – «вероятно, он влюбится»; анданте – «он опять привлюбляется»; аллегро – «влюбляется на старые дрожжи». И в завершение – мощные мажорные аккорды! – признание самого Пушкина: «голова у меня закружилась».

Образ юной Натали, встреченной в Москве и поразившей воображение небесной ангельской красотой, глубоко запечатлелся в душе поэта.

В жизни избранницы поэта, сколь удивительно счастливой, столь и трагичной, было немало таинственных знамений и пророчеств, что ждут ещё своей разгадки. И вот одно из них, по времени совпадающее с первым знакомством юной красавицы и поэта.

Небесная покровительница была необычайно щедра к Наталии Гончаровой, одарив её сполна и божественной красотой, и чуткой душой, и предобрым сердцем. Шестнадцатилетняя Натали, только что увидевшая свет, и, быть может, сама того не желая, затмила редкостной красой всех сверстниц – московских дев.

Натали Гончарова, как одна из самых очаровательных московских барышень, приглашалась для участия в живых картинах – весьма модном тогда светском развлечении. Удивительно, но благодаря воспоминаниям и письмам современников можно узнать ныне, какими картинами восхищались именитые гости в тот предновогодний вечер в генерал-губернаторском особняке на Тверской.

Завсегдатай светских салонов Александр Булгаков, в будущем московский почт-директор, полагал, что великолепнее всех была живая картина, «изображавшая Дидону»: «Лазарева была восхитительна, хотя её бесконечно длинные ниспадавшие волосы придавали ей скорее вид прелестной Магдалины. Но кто была очаровательна, – это маленькая Алябьева – красавица; маленькая Гончарова, в роли сестры Дидоны, была восхитительна».

Публика в восторге требовала вновь и вновь повторения изящной сценки. «А что за картина была в картинах Гончарова!» – восторгался Пётр Вяземский. В памяти князя так свежи впечатления от живых картин, виденных им на святочном балу у московского генерал-губернатора. И пишет он Пушкину в Петербург, словно поддразнивая приятеля, безнадёжно влюблённого в первую московскую красавицу.

Натали Гончарова и Александра Алябьева – две восходящие звезды на московском небосклоне, словно вступили меж собой в негласное состязание. Да и Вяземский в письме к Пушкину, сравнивая юных красавиц, отмечал у Алябьевой классическую красоту, а у Гончаровой – романтическую, и заключал: «Тебе, первому нашему романтическому поэту, и следовало жениться на первой романтической красавице нынешнего поколения».

Той далёкой ныне весной балы в Первопрестольной шли беспрестанной чередой. Вот что сообщал биограф поэта Анненков о московских событиях, что предшествовали сватовству Пушкина: «В 1830 году прибытие части Высочайшего Двора в Москву оживило столицу и сделало её средоточием веселий и празднеств. Наталия Николаевна принадлежала к тому созвездию красоты, которое в это время обращало внимание и, смеем сказать, удивление общества. Она участвовала во всех удовольствиях, которыми встретила древняя столица августейших своих посетителей, и между прочим – в великолепных живых картинах, данных Московским генерал-губернатором князем Дмитрием Владимировичем Голицыным. Молва об её красоте и успехах достигла Петербурга, где жил тогда Пушкин. По обыкновению своему он стремительно уехал в Москву, не объяснив никому своих намерений, и возобновил прежние свои искания».

А.В. Алябьева. Художник П.З. Захаров (Чеченец). 1844 г.

В марте того же года произошло ещё одно знаменательное событие – император Николай I, впервые обратив внимание на юную Натали, отметил её любезность и красоту в беседе с Наталией Кирилловной Загряжской, родственницей Гончаровых.

Знал о царских комплиментах и Пушкин. Подтверждение чему – его письмо к невесте, где, описывая свой визит к старой кавалерственной даме, фрейлине двух императриц, Пушкин отмечает, что она «повторила мне комплименты Государя на ваш счёт – и мы расстались очень добрыми друзьями».

Романтический облик Натали Гончаровой, усиленный образами ее героинь в живых картинах, оставил яркий след в душе и памяти поэта.

И вновь его письмо к невесте. Пушкин только что покинул Москву и уже спешит поделиться дорожными впечатлениями с милой Натали: «…За несколько вёрст до Новгорода я нагнал вашего Всеволожского… Мы закончили путь вместе, подробно обсуждая картины князя Голицына».

Журнал «Московский телеграф» вышел в свет с литографией картины Пьера Нарцисса Герена, где Эней, спасшийся из горящей Трои и волею судеб оказавшийся в Карфагене, повествует царице о своих странствиях. Там же для читателей модного журнала прилагалось «изъяснение картинки»: «Московские любители изящных искусств припомнят, что в числе живых картин, представленных нынешнею зимою у князя Д.В. Голицына, была и Геренова Дидона. Карфагенскую царицу представляла М.А. Ушакова; Энея и Аскания – князь А.С. Долгорукий и А.С. Ланской; сестру Дидоны – Н.Н. Гончарова».

В живой картине вместе с юной Наташей находим и Александра Сергеевича Ланского – ему досталась роль сына Энея Аскания. Не правда ли, какое роковое сочетание имени первого мужа Наталии Гончаровой с фамилией её второго супруга?! Самого же Энея играл князь Долгоруков – тоже Александр Сергеевич! Будущее подчас, словно позабавясь над смертными, слегка приоткрывает свою завесу, но им не дано распознать тайных знамений.

Ну, а живые картины и участие в них первой московской красавицы были тогда поистине у всех на устах.

Дидона и Эней. Художник П.-Н. Герен. 1812 г.

«Итак, я в Москве, – такой печальной и скучной, когда вас там нет. У меня не хватило духу проехать по Никитской», – признавался невесте влюблённый поэт.

Сколь много значила в жизни Пушкина эта старинная московская улица, названная так по имени находившегося в самом её начале Никитского женского монастыря. «Её высокоблагородию милостивой государыне Наталье Николаев не Гончаровой. В Москве, на Никитской в собственном доме» – так будет адресовать свои послания к невесте Александр Пушкин.

Строки о Никитской остались лишь в черновых набросках. В дом на этой старинной московской улице юной красавицы впервые ввёл поэта граф Фёдор Толстой. Именно через графа Толстого в апреле 1829‐го поэт передал предложение руки и сердца Натали Гончаровой. Но той весной в руке Натали поэту было отказано – Наталия Ивановна сослалась на молодость дочери. Правда, отказ не был окончательным – оставалась надежда.

Пушкин решится на объяснение с маменькой невесты: «…Граф Толстой передал мне ваш ответ: этот ответ не отказ, вы позволяете мне надеяться. Не обвиняйте меня в неблагодарности, если я всё ещё ропщу, если к чувству счастья примешиваются ещё печаль и горечь; мне понятна осторожность и нежная заботливость матери! – Но извините нетерпение сердца больного и опьянённого счастьем. Я сейчас уезжаю и в глубине своей души увожу образ небесного существа, обязанного вам жизнью».

Пушкин едет на Кавказ в действующую армию, подвергается смертельному риску, участвует в сражении, совершает опасное путешествие в Арзрум. Целых пять месяцев он разлучён с Натали, и после долгих странствий, в первый же день по возвращении поэт спешит на Никитскую, в дом Гончаровых.

Было утро, дети пили чай в столовой, а мать, Наталия Ивановна, ещё почивала в постели. Вдруг раздаётся на крыльце стук, и вслед за ним в столовую, из прихожей, где торопливо раздевается Пушкин, влетает калоша. Первый его вопрос – о Натали, за нею тотчас посылают, но она не смеет выйти без разрешения строгой маменьки. А маменька ещё не соизволила проснуться. Таким остался этот сентябрьский день в памяти Сергея Гончарова, младшего брата Натали.

В день возвращения в Москву, в марте 1830 года, Пушкин едет на концерт в Благородное собрание, и первую, кого он встречает – Натали!

События тех дней, предшествовавших помолвке поэта, легко воссоздать, ведь сохранилось столько писем очевидцев. Вот что накануне пишет брату Екатерина Ушакова: «В Москве новостям и сплетням нет конца, она только этим и существует, не знаю, куда бы я бежала из неё и верно бы не полюбопытничала, как Лотова жена. Скажу тебе про нашего самодержавного поэта, что он влюблён (наверное, притворяется по привычке) без памяти в Гончарову меньшую. Здесь говорят, что он женится, другие даже, что женат. Но он сегодня обедал у нас, и кажется, что не имеет сего благого намерения, mais on ne peut répondre de rien (но нельзя отвечать ни за что. – фр.).

Его брат Лев приехал с Кавказа и был у нас, он очень мил и любезен и кампанию сделал отлично, весь в крестах. Вот его bon mot (острота. – фр.) про Александра Сергеевича, когда он его увидел бегущего на гулянье под Новинским за коляской Карсов:

В скорую свадьбу поэта не верила, пожалуй, лишь одна Катенька Ушакова. Не хотела верить. И как всё изменилось для неё за один, казалось бы, месяц. Ведь она была почти невестой поэта. Ведь так полагал и князь Вяземский: «Из Москвы уже сюда пишут, что он (Пушкин) женится на старшей Ушаковой. Почему же нет? А шутки в сторону, из несбыточных дел это ещё самое сбыточное».

И вновь ревнивые строчки Екатерины Ушаковой: «Карс день со дня хорошеет, равномерно, как и окружающие её крепости, жаль только, что до сих пор никто не берёт штурмом – … недостаток пушек и пороху».

Екатерина Ушакова. Рисунок А.С. Пушкина. 1829 г.

Слово «пушек» в письме жирно подчеркнуто, и, верно, не случайно. Похоже, тогда для Екатерины забрезжила слабая надежда, что «штурм» крепости отменяется – Пушкин почти отказался от бесплодных попыток взять «Карс», ведь с «маминькой Карса» он явно не ладил…

Пушкин так шутливо называл Натали Гончарову, представлявшуюся ему столь же неприступной, как и турецкая крепость Карс. Но в этом прозвище заключена и надежда, ведь крепость несколько раз бралась русскими войсками и в последний раз незадолго до описываемых событий – в 1828 году.

Как быстро наметился перелом – светская молва словно точнейший барометр. «Все у меня спрашивают: правда ли, что Пушкин женится? – вопрошает княгиню Веру Пётр Вяземский. – В кого же он теперь влюблён, между прочим? Насчитай мне главнейших…»

Считать долго не пришлось. Ровно через месяц из Петербурга летит жене его новое письмо: «Нет, ты меня не обманывала. Мы вчера на обеде у Сергея Львовича выпили две бутылки шампанского, у кого попусту пить двух бутылок не будут. Мы пили здоровье жениха».

А вот и дядюшка Василий Львович не может скрыть восторга: «Александр женится. Он околдован, очарован, огончарован. Невеста его, сказывают, милая и прекрасная. Эта свадьба меня радует и должна утешить брата моего и невестку».

И не дано было знать пресненской барышне Катеньке Ушаковой, что тем же числом, что и её письмо к брату, было помечено и жизненно важное для Пушкина послание. Граф Бенкендорф ответствует на прошение поэта: «Его Императорское Величество с благосклонным удовлетворением принял известие о предстоящей вашей женитьбе и при этом изволил выразить надежду, что вы хорошо испытали себя перед тем как предпринять этот шаг и в своём сердце и характере нашли качества, необходимые для того, чтобы составить счастье женщины, особенно женщины столь достойной и привлекательной, как м-ль Гончарова… Что же касается вашего личного положения… в нём не может быть ничего ложного и сомнительного… никогда никакой полиции не давалось распоряжения иметь за вами надзор».

Письмо графа Александра Бенкендорфа предназначалось будущей тёще поэта, опасавшейся за благонадёжность жениха своей Ташеньки. И надо полагать, было незамедлительно ей представлено.

Преград для свадьбы больше не существовало. Словно прорвалась некая плотина, и события понеслись стремительным потоком. В начале апреля 1830 года поэт вновь делает предложение, и оно принято! Поистине, он был «счастлив совершенно» и, подобно своему герою Петру Гринёву, мог бы воскликнуть: «…А много ли таковых минут в бедной жизни человеческой?»

Наталия Ивановна Гончарова.

Неизвестный художник. 1810‐е гг.

Необычайной радостью Пушкин спешит поделиться с матерью и отцом: «Мои горячо любимые родители, обращаюсь к вам в минуту, которая определит мою судьбу на всю остальную жизнь. Я намерен жениться на молодой девушке, которую люблю уже год – м-ль Натали Гончаровой…

Я получил её согласие, а также и согласие её матери. Прошу вашего благословения не как пустой формальности, но с внутренним убеждением, что это благословение необходимо для моего благополучия – и да будет вторая половина моего существования более для вас утешительна, чем моя печальная молодость».

Дядюшка Василий Львович благословил любимого племянника самым поэтическим образом. Кстати, он, в отличие от многих, не отказывал в любви к жениху красавицы-невесты, верил в их обоюдную любовь.

…Благодаря судьбу, ты любишь и любим.Венчанный розами ты грации рукою,Вселенную забыл, к ней прилепясь душою.Прелестный взор её тебя животворитИ счастье прочное, и радости сулит.

Племянник-поэт, как известно, дядюшкиному совету внял. Но самые важные для Пушкина строки: «Ты… любим»!

И вновь письмо поэта к родителям: «Могу вам сказать лишь то, что вы уже знаете: что всё улажено, что я счастливейший из людей и что я всей душой люблю вас».

А вскоре близким и друзьям семьи от имени Николая Афанасьевича и Натальи Ивановны Гончаровых будут вручены приглашения на торжество по случаю помолвки их дочери «Натальи Николаевны с Александром Сергеевичем Пушкиным, сего Майя 6 дня 1830 года».

Не секрет – у первой московской красавицы Натали до замужества было немало воздыхателей. В их числе – и студенты Московского университета, целый кружок её поклонников. Ими даже выпускался рукописный журнал «Момус» (в греческой мифологии – бог насмешки и порицания), и на его страницах появлялись стихи и сценки, живописующие страдания безнадёжно влюблённого в барышню Гончарову студента Давыдова.

Уже потом, после свадьбы, Пушкин беззлобно посмеивался над своим молодым и неудачливым соперником, а тогда страсть студента Давыдова (в искренности его чувств к Натали сомнений не было!) заставила поэта-жениха изрядно поволноваться. Как знать – всё могло обернуться и по-другому. А вдруг неискушенная в сердечных делах Натали не смогла бы противиться столь пылким ухаживаниям и предпочла бы себе в мужья не именитого поэта, а человека молодого, преданного ей, подающего надежды – будущего учёного! И верно обладавшего неведомыми ныне достоинствами.

Неспроста же приятель поэта и сам поэт Николай Языков в октябре 1830‐го сообщал брату как свершившийся факт, что свадьба Пушкина расстроилась и его Мадонна выходит замуж за князя (!) Давыдова. Отголоски московских сплетен долетели тогда и до Пушкина. Первое упоминание о сопернике-студенте – в письме к невесте из Болдина в ноябре того же года: «Прощайте, мой ангел, будьте здоровы, не выходите замуж за г-на Давыдова и извините мое скверное настроение». Не забывает о нём Пушкин и после свадьбы: в письмах к жене он не единожды напоминает ей о былом обожателе:

«У Вяземской… увидел я твоего Давыдова – не женатого (утешься)»;

«Сегодня еду слушать Давыдова, не твоего супиранта, а профессора; но я ни до каких Давыдовых, кроме Дениса, не охотник»;

«Твой Давыдов, говорят, женится на дурнушке. Вчера рассказали мне анекдот, который тебе сообщаю. В 1831 году, февраля 18 была свадьба на Никитской в приходе Вознесения. Во время церемонии двое молодых людей разговаривали между собою. Один из них нежно утешал другого, несчастного любовника венчаемой девицы. А несчастный любовник, с воздыханием и слезами, надеялся со временем забыть безумную страсть etc. еtc. еtc. Княжны Вяземские слышали весь разговор и думают, что несчастный любовник был Давыдов. А я так думаю, Петушков или Буянов или паче Сорохтин. Ты как? не правда ли, интересный анекдот?»

Последнее письмо отправлено жене в сентябре 1832‐го – в Первопрестольной всё ещё судачат о свадьбе поэта, наделавшей столько шума. Конечно, Пушкин называет «супиранта» Давыдова любовником своей Натали с изрядной долей иронии, сравнивая его с «героями» собственного романа «Евгений Онегин» и поэмой дядюшки «Опасный сосед». Да и в пушкинскую эпоху любовниками подчас называли влюблённых.

Расточал свои комплименты юной Натали и князь Платон Мещерский. Он состоял на службе при московском архиве Коллегии иностранных дел, оттого-то Пушкин именует его «Архивным».

Пушкин не раз встречался с князем Мещерским в московских литературных салонах: у Зинаиды Волконской, «царицы муз и красоты», и Александра Булгакова. Князь был богат, остроумен, «джентльмен с ног до головы», и при желании мог легко вскружить голову молоденькой барышне – не случайно его называли «тогдашним Московским львом». Сохранился и его словесный портрет: «Молодой человек замечательно умный, образованный и хотя не красавец в прямом смысле этого слова, но обладавший весьма приятной наружностью. Он был среднего роста, брюнет, с матовой белизной лица и выразительными чёрными глазами».

Уже в Петербурге до Пушкина доходят слухи о светских успехах Натали Гончаровой. Поэта тревожат известия из Москвы, и в ответном письме Вяземскому он, как бы невзначай, спрашивает приятеля: «Правда ли, что моя Гончарова выходит за Архивного Мещерского?» И полушутя, чтобы скрыть свои опасения, добавляет: «Что делает Ушакова, моя же?» Так что волнения Пушкина были отнюдь не напрасными.

Нет, за князя Мещерского Наталия Гончарова замуж не вышла. Не захотела. Не только Пушкин, как принято считать, но и она сама сделала свой выбор.

И сделала его, робкая и покорная, казалось бы, Наташа вопреки желанию матушки. Ведь Пушкин в глазах Гончаровой-матери не считался выгодной партией для дочери. Не благонадежен, не красив и, главное, не богат. А калужское имение Полотняный Завод, давно уже переставшее приносить баснословные доходы, как в былые времена при патриархе гончаровского рода Афанасии Абрамовиче, – на грани разорения. Поправить дела мог разве что удачный брак Натали… Да и выдать замуж младшую дочь первой, когда две старшие – девицы «на выданье» – значило нарушить веками заведенный порядок.

Сколько копий сломано в словесных баталиях – вышла замуж Наталия Гончарова по любви или без оной?! И как-то повелось, что в любви к поэту ей традиционно отказывают. Предлоги выдвигаются самые разные: не понимала, кто просит её руки, потому как не читала Пушкина; хотела скорей вырваться из-под тяжёлой родительской опеки, не знала… не желала…

И, как самый важный аргумент в пользу того, что Натали никогда не любила своего жениха и мужа, приводится письмо самого поэта к матери невесты. Вот послание Наталии Ивановне, адресованное ей пятого апреля 1830‐го: «Сколько мук ожидало меня по возвращении! Ваше молчание, ваша холодность, та рассеянность и то безразличие, с какими приняла меня м-ль Натали… У меня не хватило мужества объясниться, – я уехал в Петербург в полном отчаянии. Я чувствовал, что сыграл очень смешную роль, первый раз в жизни я был робок, а робость в человеке моих лет никак не может понравиться молодой девушке в возрасте вашей дочери. Один из моих друзей едет в Москву, привозит мне оттуда одно благосклонное слово, которое возвращает меня к жизни…»

«Благосклонное слово», столь живительное для поэта, получено благодаря дружескому участию Петра Вяземского. На балу у князя Дмитрия Голицына, увидев Натали Гончарову и зная, что с ней должен танцевать Иван Лужин, штаб-ротмистр лейб-гвардии Конного полка, князь попросил приятеля как бы невзначай заговорить с молодой красавицей и её матушкой о Пушкине. Иван Дмитриевич просьбу исполнил: мать и дочь отозвались о поэте весьма благоприятно и велели ему кланяться. В Петербурге Лужин передал Пушкину добрые слова и поклон от Гончаровых.

В том же письме Наталии Ивановне, удивительно искреннем, почти исповедальном, Пушкин делится с будущей тёщей и своими страхами: «Только привычка и длительная близость могли бы помочь мне заслужить расположение вашей дочери; я могу надеяться возбудить со временем её привязанность, но ничем не могу ей понравиться; если она согласится отдать мне свою руку, я увижу в этом лишь доказательство спокойного безразличия её сердца. Но будучи всегда окружена восхищением, поклонением, соблазнами, надолго ли сохранит она это спокойствие? Ей станут говорить, что лишь несчастная судьба помешала ей заключить другой, более равный, более блестящий, более достойный её союз; – может быть, эти мнения и будут искренни, но уж ей они безусловно покажутся таковыми. Не возникнут ли у неё сожаления? Не будет ли она тогда смотреть на меня как на помеху, как на коварного похитителя? Не почувствует ли она ко мне отвращения?»

Но чего стоит хотя бы это малоизвестное свидетельство! Одна светская дама делится с приятельницей впечатлениями о спектакле в зале Благородного собрания, где ей встретились Пушкин и Натали: «Утверждают, что Гончарова-мать сильно противилась браку своей дочери, но что молодая девушка её склонила. Уверяют, что они уже помолвлены, но никто не знает, от кого это известно… Она кажется очень увлечённой своим женихом, а он с виду так же холоден, как и прежде…»

А письмо самой Натали к дедушке Афанасию Николаевичу – главе семейства, где она заверяет его, что благословение маменьки дано согласно с её «чувствами и желаниями»!

Противились будущему замужеству Наташи не только матушка, но и родственники, очень уж неблагонадёжным казался жених. В истории сватовства и женитьбы Пушкина весьма важным, а, быть может, и решающим стало ещё одно «благосклонное слово». Чтобы получить его, пришлось прибегнуть к ходатайству всесильного Бенкендорфа: «Г-жа Гончарова боится отдать дочь за человека, который имел бы несчастье быть на дурном счету у Государя… Счастье моё зависит от одного благосклонного слова Того, к кому я и так уже питаю искреннюю и безграничную преданность и благодарность».

Монаршее слово было дано. Но кто знает, какое сопротивление пришлось преодолеть юной Натали! Она отстаивала своё право на любовь.

Одни жалели её: «Бедная! Она так молода, так невинна, а он такой ветреный, такой безнравственный…»

Другие – завидовали, третьи – пророчили несчастья.

Май 1830 года. Как ждала и как боялась тогда приезда жениха Натали! Вот через Спасские ворота, что вели в усадебный двор, въехала дорожная коляска, и кони, как вкопанные, застыли у парадного крыльца. И вот Александр Пушкин, легко спрыгнув на землю, с восхищением оглядывал великолепный дворец. По парадной лестнице поднялся на второй этаж, в гостиную, где встречал поэта глава семейства – Афанасий Николаевич и где ждала его красавица-невеста…

Вид на дворец Гончаровых через Спасские ворота. Фото Л.А. Черкашиной. 2002 г.

А может быть, Натали, заслышав звон дорожных колокольцев, выбежала на открытый балкон, чтобы издали увидеть жениха?

Александр Пушкин жил тогда в Красном доме, выходившем своим фасадом к прудам. Вокруг разбиты прекрасные цветники, в оранжереях – диковинные заморские растения. «Земным раем» называли этот чудесный уголок… Дед, Афанасий Николаевич, с гордостью показывал будущему родственнику своё богатейшее имение. По преданию, именно в те дни он выпустил в пруд щуку с золотым кольцом – «золотую рыбку» – со словами: «На счастье молодых!»

В гончаровском дворце, в парадной столовой, торжественно отпраздновали день рождения поэта – ему исполнился 31 год. И надо думать, дед не поскупился отметить этот, уже семейный праздник, и были откупорены бутылки дорогого шампанского, а на стол из собственных оранжерей поданы персики и ананасы… Редкие минуты счастья в жизни поэта. Но ведь то был счастливый день и в жизни его избранницы!

Вместе с Натали Пушкин подолгу гулял по аллеям старинного парка. Наконец, они наедине, – и старые рощи надежно укрывали влюбленных от сторонних любопытных взоров. Как замирало тогда сердце у семнадцатилетней Натали, как жадно и недоверчиво слушала она признания жениха!

Когда в объятия моиТвой стройный стан я заключаю,И речи нежные любвиТебе с восторгом расточаю,Безмолвна, от стесненных рукОсвобождая стан свой гибкой,Ты отвечаешь, милый друг,Мне недоверчивой улыбкой…

У неё, как и у всякой барышни, был свой заветный девичий альбом. И она, конечно же, просила поэта написать ей на память стихи. Разве мог отказать ей в том Пушкин, не любивший делать поэтические подношения светским красавицам!

Стихотворные строчки легко ложатся на альбомные страницы. Натали читает их и отвечает жениху стихами же. Он вновь пишет ей, и она, не боясь выглядеть смешной в глазах знаменитого поэта, откликается ему: в стихах признается в любви!

Альбом этот, поистине бесценный, ныне не сохранился. И никогда уже не услышать и тех канувших в небытие стихов Пушкина, и поэтических опытов его невесты. Но остались воспоминания счастливцев, кому довелось некогда перелистывать альбомные страницы…

«Я читал в альбоме стихи Пушкина к своей невесте и её ответ – также в стихах, – сообщал Безобразов весной 1880 года Гроту. – По содержанию весь этот разговор в альбоме имеет характер взаимного объяснения в любви».

Строки те достойны доверия. Ведь авторство письма принадлежит Владимиру Павловичу Безобразову, человеку весьма известному: экономисту, публицисту, академику Императорской Санкт-Петербургской академии наук, тайному советнику и сенатору. Современники отзывались о нём, как о «европейском публицисте», замечая, что господин Безобразов «отличался общительностью, простотой, весёлостью, симпатичным обращением, не чуждался светских увеселений и увлечений». Вот ему-то, гостившему у Гончаровых в их калужской усадьбе, и довелось держать в руках девичий альбом Натали.

Своё послание Владимир Павлович адресует другому, не менее замечательному человеку – Якову Карловичу Гроту, российскому филологу, академику и действительному тайному советнику. А в прошлом – выпускнику Царскосельского лицея, – его Грот окончил в 1832 году с золотой медалью. Ещё будучи воспитанником Лицея, имел счастье встретиться с Пушкиным.

Кажется весьма значимым, что не ускользнул от глаз русского учёного сам тон альбомных признаний – «взаимного объяснения в любви»!

Тогда Пушкина это забавляло. Возможно, он даже хвалил невесту за удачные рифмы. Но пройдёт не так много времени, Натали станет его женой и отношение к поэтическому творчеству молодой супруги изменится.

Внучки Афанасия Николаевича, в их числе и любимица Наташа, росли бесприданницами, и это обстоятельство весьма осложняло им жизнь. Да и не только барышням Гончаровым!

Как тут не вспомнить откровения поэта: «Тёща моя отлагала свадьбу за приданым, а уж конечно не я. Я бесился. Тёща начинала меня дурно принимать и заводить со мною глупые ссоры; и это бесило меня. Хандра схватила (меня) и чёрные мысли мной овладели. Неужто я хотел иль думал отказаться? но я видел уж отказ, и утешался чем ни попало. Всё что ты говоришь о свете справедливо; тем справедливее опасения мои, чтоб тётушки да бабушки, да сестрицы не стали кружить голову молодой жене моей пустяками. Она меня любит, но посмотри, Алеко Плетнёв, как гуляет вольная луна etc. Баратынский говорит, что в женихах счастлив только дурак; а человек мыслящий беспокоен и волнуем будущим. Доселе он я – а тут он будет мы. Шутка! От того-то я тёщу и торопил; а она, как баба, у которой долог лишь волос, меня не понимала да хлопотала о приданом, чёрт его побери». Письмо то Пушкин-жених отправил Петру Плетнёву из нижегородского сельца Болдино осенью 1830 года.

Однако житейские мысли о приданом дочери-невесты беспокоили не одну Наталию Ивановну. Занимали они и матушку героини «Капитанской дочки». Вспомним, как Василиса Егоровна, комендантша Белогорской крепости, сетует на то горестное обстоятельство:

«Одна беда: Маша; девка на выданьи, а какое у ней приданое? частый гребень, да веник, да алтын денег (прости Бог!), с чем в баню сходить. Хорошо, коли найдётся добрый человек; а то сиди себе в девках вековечной невестою».

Ну а приданое Натали – сущие пустяки для Пушкина по сравнению с недавним открытием: «Она меня любит»! Нет, не мог поэт всуе написать тех слов близкому другу!

А вот и голос самой Натали слышен в письме поэта: «Сегодня от своей получил я премиленькое письмо; обещает выйти за меня и без приданого. Приданое не уйдёт. Зовёт меня в Москву…»

Когда впервые Александр Пушкин, ещё женихом, приехал в Полотняный Завод, «Бронзовая Бабушка», статуя Екатерины II, заказанная прадедом Натали в память посещения императрицы гончаровской усадьбы, по-прежнему пылилась в подвалах дома. Ей была уготована незавидная участь – пойти на переплавку, чтобы хоть как-то поправить финансовые дела семейства. Наташина свадьба была уже не за горами. Статуя была назначена в качестве приданого Натали. Весила она сотни пудов и стоила, по расчетам, сорок тысяч рублей. Именно от её успешной продажи во многом зависело, когда же наступит долгожданная свадьба. Оттого-то и признаётся невесте поэт: «Я раскаиваюсь в том, что покинул Завод – все мои страхи возобновляются, ещё более сильные и мрачные».

Отныне от статуи, «заводской Бабушки», как называл её Пушкин, зависело всё – душевное спокойствие, счастье, сама его жизнь! Она, «бронзовая гостья», таинственным образом вторглась в судьбу поэта и, словно живая властная государыня, противилась его близкому счастью.

Вначале поэт подсмеивался над столь нелепым препятствием, задавая невесте полушутливые вопросы: «Что поделывает заводская Бабушка – бронзовая, разумеется? Не заставит ли вас хоть этот вопрос написать мне?»; «Что дедушка с его медной Бабушкой? Оба живы и здоровы, не правда ли?»; «Афанасию Николаевичу следовало бы выменять… негодную Бабушку, раз до сих пор ему не удалось её перелить. Серьёзно, я опасаюсь, что это задержит нашу свадьбу…»

Потом Бабушка начинает ему досаждать – он не выдерживает и начинает гневаться: «За Бабушку… дают лишь 7000 рублей, и нечего из-за этого тревожить её уединение. Стоило подымать столько шума! Не смейтесь надо мной, я в бешенстве. Наша свадьба точно бежит от меня…»

Поэт, обращаясь с просьбой о высочайшем позволении на переплавку памятника, его не видел и знал о нём, верно, только со слов Афанасия Николаевича.

Много позже Александр Сергеевич отнёсся великодушно к замечательному памятнику, который, по его словам, «был отлит в Пруссии берлинским скульптором».

…Статуя Екатерины II являла собой величественное бронзовое изваяние высотой более трёх метров. Сохранилось её описание: императрица была представлена «в малой короне на голове, в римском военном панцире поверх длинного широкого платья, опоясанного поясом для меча, в длинной тоге, падающей с левого плеча. Левая рука приподнята, правая же опущена с указывающим перстом на развернутую книгу законов, ею писанных…».

«Бронзовая Бабушка», данная Натали Гончаровой в приданое. Памятник Екатерине Великой в Екатеринославе. Открытка начала XX в.

Пушкин извещает графа Бенкендорфа, что не столь давно «господин Гончаров, дед моей жены, сильно нуждаясь в деньгах, собирался расплавить колоссальную статую Екатерины II». Поэт признается, что прежде думал, что та всего лишь «уродливая бронзовая глыба», однако «статуя оказалась прекрасным произведением искусства, и я посовестился и пожалел уничтожить её ради нескольких тысяч рублей…»

Занимала судьба «медной Бабушки» и двадцатилетнюю Натали. В годовщину своей свадьбы – 18 февраля 1833 года – она обратилась к «Его Сиятельству милостивому государю» князю Петру Волконскому, министру двора: «Я намеревалась продать Императорскому Двору бронзовую статую, которая, как мне говорили, обошлась моему деду в сто тысяч рублей и за которую я хотела получить 25 000. Академики, которые были посланы осмотреть её, сказали, что она стоит этой суммы. Но не получая более никаких об том известий, я беру на себя смелость, князь, прибегнуть к Вашей снисходительности».

Князь Волконский ответил госпоже Пушкиной вежливым отказом, сославшись на «очень стеснённое положение, в котором находится в настоящее время Императорский Двор». Продать статую поэту удалось, но выручил за неё он не так уж много – всего три тысячи ассигнациями.

А тогда, весной 1830‐го, от решения Афанасия Николаевича зависело – быть ли свадьбе, выделит ли он внучке приданое?

Но сколько было препятствий прежде, до свадьбы поэта. И не материального характера, а совсем иного рода! Афанасию Николаевичу «доброжелатели» нашёптывали о Пушкине самые гнусные сплетни. И первой, кто встала на защиту чести своего жениха, была его Наташа!

«Любезный дедушка! – пишет ему Натали. – Узнав через Золотарёва сомнения ваши, спешу опровергнуть оные и уверить вас, что все, что сделала Маминька, было согласно с моими чувствами и желаниями. Я с прискорбием узнала те худые мнения, которые Вам о нём внушают, и умоляю Вас по любви Вашей ко мне не верить оным, потому что они суть не что иное, как лишь низкая клевета. В надежде, любезный дедушка, что все ваши сомнения исчезнут при получении сего письма, и что вы согласитесь составить моё счастие, целую ручки ваши и остаюсь навсегда покорная внучка ваша Наталья Гончарова».

Писал деду Натали и Александр Пушкин: «Позвольте мне, милостивый государь Афанасий Николаевич, ещё раз сердечно Вас благодарить за отеческие милости, оказанные вами Наталии Николаевне и мне. Смею надеяться, что со временем заслужу ваше благорасположение. По крайней мере, жизнь моя будет отныне посвящена счастию той, которая удостоила меня своего выбора и которая так близка Вашему сердцу».

О той же, первой поездке Пушкина в Полотняный Завод, сохранилось поистине бесценное свидетельство его матери Надежды Осиповны: «Он очарован своей Наташей, говорит о ней как о божестве, он собирается в октябре приехать с ней в Петербург… Он мне рассказывал о великолепном имении старого Гончарова, он даёт за Наташей 300 крестьян в Нижнем… Малиновские говорят много хорошего о всей семье Гончаровых, а Наташу считают ангелом».

Вырвавшись из долгого своего «болдинского заточения», Пушкин вновь в Москве. Первый визит в один из декабрьских дней 1830 года к Гончаровым принёс разочарование: Наталия Ивановна устроила поэту-жениху далеко не любезный приём. Но примирение состоялось, и Гончарова-мать вместе с будущим зятем и дочерью-невестой совершает паломничество по московским монастырям и соборам, возит их на поклонение к чудотворной Иверской иконе.

А по Москве – только и разговоров, что о предстоящей свадьбе Пушкина! Первоначально поэт собирался венчаться в домовой церкви князя Сергея Михайловича Голицына на Волхонке, но митрополит Московский Филарет не дал на то своего разрешения. И тогда выбор пал на храм Большого Вознесения у Никитских ворот, приходской храм невесты.

Потянутся томительные дни ожидания. И вот, наконец, решено – свадьба назначена на среду: 18 февраля 1831 года, последний день перед Великим постом, когда по церковным канонам можно венчать. А накануне, во вторник, Пушкин проводит в снятом им доме на Арбате весёлый «мальчишник». Сам же поэт, по воспоминаниям, был необычайно грустен.

Возможно, его одолевали те же мысли, что и ранее: «Женат – или почти. Всё, что бы ты мог сказать мне в пользу холостой жизни и противу женитьбы, всё уже мною передумано. Я хладнокровно взвесил выгоды и невыгоды состояния, мною избираемого. Молодость моя прошла шумно и бесплодно. До сих пор я жил иначе как обыкновенно живут. Счастья мне не было… Мне за 30 лет. В тридцать лет люди обыкновенно женятся – я поступаю как люди, и вероятно не буду в том раскаиваться. К тому же я женюсь без упоения, без ребяческого очарования. Будущность является мне не в розах, но в строгой наготе своей. Горести не удивят меня: они входят в мои домашние расчёты. Всякая радость будет мне неожиданностию».

Тем же вечером, после дружеской пирушки, Пушкин спешит к невесте, на Большую Никитскую. По заведённому тогда свадебному этикету невеста также прощалась со своей девичьей жизнью, собирая подруг на «девичник»…

А на следующий день, февральским утром, Пушкина ждало неприятное известие: Наталия Ивановна послала сказать будущему зятю, что свадьбу придётся отложить, поскольку «у неё нет денег на карету».

Но этот досадный случай никоим образом не мог считаться серьёзным препятствием: Пушкин деньги послал, и к парадному крыльцу гончаровского дома, «тёщину терему», был подан свадебный экипаж! Отсюда, из дома на Никитской, свершила свой путь к храму Большого Вознесения Наталия Гончарова, чтобы предстать перед алтарём с женихом Александром Пушкиным.

Невеста была очень хороша под венцом, «совершенством красоты» называли её те, кому посчастливилось быть на свадебном торжестве. Венчанию предшествовал так называемый «Брачный обыск» – жениха и невесту троекратно «обыскивали», проверяли, не дали ли они ложных показаний.

Храм ещё строился, и венчали молодых в одном из действовавших его приделов, в трапезной. И в церковной метрической книге появилась обычная по тем временам запись: «Февраля восьмого на десять числа в доме коллежского Асессора Николая Афанасьевича Гончарова женился 10 класса Александр Сергеич Пушкин 1‐м браком. Понял за себя Коллежского Асессора Николая Афанасьевича Гончарова дочь девицу Наталию Николаевну Гончарову».

По воспоминаниям друзей, венчание поэта было омрачено странными явлениями: «упали с аналоя крест и Евангелие, когда молодые шли кругом», в руках у жениха погасла свеча. При обмене кольцами одно из них упало на пол. И поэт посчитал их за дурные приметы. “Tous les mauvais augures” (все плохие предзнаменования. – фр.)», – сказал тогда побледневший Пушкин.

Венчание поэта в храме Большого Вознесения.

Художник Е. Устинов. 1990‐е гг. Из собрания Л.А. Черкашиной

«Самая свадьба поэта была ознаменована многими дурными приметами, которые, по народному поверью, не предвещают счастья и благоденствия молодым. Посещая дом невесты, Пушкин обратил внимание на вывеску гробовщика, жившего насупротив окон квартиры Гончаровых. Это неприятное memento mori заронило в ум Пушкина первую мысль написать “Гробовщика” – одну из повестей Белкина… Заметим ещё, что в феврале 1831 года над Москвою тяготело всеобщее уныние, следствие недавней холеры…»

Ровно через шесть лет все те роковые приметы, о коих упоминали знакомцы Пушкина и сам поэт, сбылись…

«Итак, свершилась эта свадьба, которая так долго тянулась, – извещал брата Александр Булгаков, – Ну да как будет хороший муж! То-то всех удивит, никто этого не ожидает, и все сожалеют о ней. Я сказал Грише Корсакову быть ей milady Byron (миледи Байрон). Он пересказал Пушкину, который смеялся только».

Все недобрые пророчества меркли пред столь долгожданным и выстраданным счастьем. «Я женат – и счастлив, – писал Пушкин вскоре после женитьбы, – одно желание моё, чтоб ничего в жизни моей не изменилось – лучшего не дождусь. Это состояние для меня так ново, что кажется я переродился».

«Перерождение» поэта было явным и для его друзей. Одно из редких и, пожалуй, самых образных замечаний о Пушкине тех дней: «Пьян своею женою»! Именно так из Рима (!) писал знакомец поэта, писатель и критик Степан Шевырев.

Летит письмо молодого супруга к «Милостивому государю дедушке Афанасию Николаевичу» в Полотняный Завод: «Спешу известить Вас о счастии моем и препоручить себя Вашему отеческому благорасположению, как мужа бесценной внучки Вашей Натальи Николаевны…» Несколько строк допишет к письму мужа и Натали: «Любезный дедушка! Имею счастие известить Вас наконец о свадьбе моей…» «Наконец», – пишет она, значит и для неё свадьба была долгожданным и радостным событием!

Дом Хитрово на Арбате, в приходе церкви Живоначальной Троицы, – первый семейный дом Пушкина. Поэт нанял второй этаж арбатского особняка загодя до свадьбы – в январе 1831 года. Владельцы особняка – губернский секретарь Никанор Никанорович Хитрово и его супруга Екатерина Николаевна той зимой, испугавшись холеры, уехали из Москвы в свое имение в Орловской губернии.

После венчания в арбатской квартире был дан праздничный свадебный ужин, – торжеством распоряжался брат поэта Лёвушка. Князь Пётр Вяземский, его десятилетний сын Павлуша и Павел Воинович Нащокин приехали на Арбат ранее новобрачных и на пороге дома благословили их святым образом.

Посажеными родителями со стороны жениха стали князь Пётр Вяземский и графиня Елизавета Потемкина, со стороны невесты – её двоюродный дядя Иван Нарышкин, сенатор и тайный советник, и Анна Малиновская, жена начальника Московского архива Министерства иностранных дел. Она же и мать близкой подруги Натали Катеньки Долгоруковой.

В доме на Арбате молодым супругам предстояло прожить счастливейшие дни в их жизни. Но его стены помнят и слёзы юной Натали. Удивителен рассказ княгини Веры Вяземской, поведанный ей самою Наталией Пушкиной: «Муж её в первый же день брака, как встал с постели, так и не видал её. К нему пришли приятели, с которыми он до того заговорился, что забыл про жену и пришел к ней только к обеду. Она очутилась одна в чужом доме и заливалась слезами».

Александр Пушкин. Неизвестный художник. 1831 г. Портрет написан в Царском Селе

Так ли оно было на самом деле? Свидетельств тому нет, да и быть не может. Вспомнить хотя бы пушкинский наказ жене: «Никто не должен знать, что может происходить между нами; никто не должен быть принят в нашу спальню. Без тайны нет семейственной жизни».

Бытует, правда, некая легенда: поэт, в слезах от восторга, якобы простоял всю ночь на коленях у брачной постели! Но эта пастораль слабо согласуется с живым пушкинским темпераментом!

О, как милее ты, смиренница моя!О, как мучительно тобою счастлив я,Когда, склоняяся на долгие моленья,Ты предаешься мне нежна без упоенья,Стыдливо-холодна, восторгу моемуЕдва ответствуешь…

Живо и другое предание, также документально не подтвержденное, – будто бы во время свадебного ужина Пушкин увлёкся с друзьями беседой о литературе, и бедная невеста от обиды не смогла сдержать слёз…

А 20 февраля – день памятный для Натали. Впервые она приглашена на бал уже как госпожа Пушкина! Бал дан в особняке Анастасии Щербининой, дочери знаменитой россиянки – княгини Екатерины Дашковой, сподвижницы Екатерины Великой.

Один из гостей почтенной Анастасии Михайловны, чиновник Министерства иностранных дел Александр Кошелев, оставил памятную запись: «Вчера на бале у Щербининой встретил Пушкина. Он очень мне обрадовался. Свадьба его была 18‐го, т. е. в прошедшую среду. Он познакомил меня со своею женою, и я от неё без ума. Прелесть как хороша».

А через два дня снова праздник в Большом театре – благотворительный маскарад в пользу пострадавших от холеры.

Александр Булгаков как всегда добросовестно сообщает брату в Петербург все московские сплетни и новости: «На Пушкина всклепали уже какие-то стишки на женитьбу; полагаю, что не мог он их написать, неделю после венца…» В завистниках и злопыхателях у молодой четы недостатка не было.

На десятый день после свадьбы Натали впервые пришлось выступить в роли хозяйки – новобрачные приглашали к себе на Арбат гостей. «Пушкин славный задал вчера бал, – восхищался Александр Булгаков. – И он, и она прекрасно угощали гостей своих. Она прелестна, и они как два голубка. Дай Бог, чтобы всегда так продолжалось… Ужин был славный; всем казалось странным, что у Пушкина, который жил всё по трактирам, такое вдруг завелось хозяйство…» И старый меценат, князь Николай Юсупов, поспешил оказать честь молодой чете.

Первый мартовский день пришёлся на завершение Масленицы. Катанье в санях, блины у Пашковых, – Москва, как говаривали, тряхнула стариной. Праздникам и веселью, казалось, не будет конца.

Как и поздравлениям поэту с женитьбой. Екатерина Карамзина уверяет Пушкина в светлом будущем: «Я повторяю свои пожелания, вернее сказать надежду, чтобы ваша жизнь стала столь же радостной и спокойной, насколько до сих пор она была бурной и мрачной, чтобы нежный и прекрасный друг, которого вы себе избрали, оказался вашим ангелом-хранителем, чтобы ваше сердце, всегда такое доброе, очистилось под влиянием вашей молодой супруги…»

Шлёт свои искренние пожелания поэту Пётр Плетнёв: «Поздравляю тебя, милый друг, с окончанием кочевой жизни… Полно в пустыне жизни бродить без цели. Всё, что на земле суждено человеку прекрасного, оно уже для тебя утвердилось. Передай искреннее поздравление моё и Наталье Николаевне: целую ручку её».

В марте того года знакомец поэта литератор Яков Иванович Сабуров размышляет в одном из писем: «Здесь не опомнятся от женитьбы Пушкина; склонится ли он под супружеское ярмо… Как справится он с тем, чтобы нарушить привычный ритм своей жизни?.. Во всяком случае, на худой конец, больше будет прекрасных строф; итог писателя – это его книга, а как он к ней приходит – его дело. Пусть брак, семья станут лишним томом в его библиотеке материалов – я согласен: она будет лишь богаче и плодотворнее…»

Но были и те, кого якобы беспокоила судьба Наталии Пушкиной. «Знаешь ли, что Пушкин женился? – Егор Энгельгардт, в прошлом директор Лицея, вопрошает Фёдора Матюшкина, однокашника поэта. – Жена его москвичка, как говорят, очень любезная, образованная и с деньгами. Жаль её: она верно будет несчастлива. В нём только и было хорошего, что его стихотворческий дар, да и тот, кажется, исчезает…»

Как это, однако, фальшиво звучит из уст столь уважаемого человека!

В Москве только и разговоров, как изменился после женитьбы поэт, – стал спокойнее, рассудительней, а его молодую жену считали достойной «такой метаморфозы». Так, по крайней мере, полагала Екатерина Евгеньевна Кашкина, двоюродная тётка Прасковьи Александровны, тригорской соседки поэта. Но здравые суждения «приправлены» изрядной долей сарказма: «Она (жена Пушкина) столь же умна, как и красива, – осанка богини, с прелестным лицом; и когда я его встречаю рядом с его прекрасной супругой, он мне невольно напоминает портрет того маленького очень умного и смышлёного животного, которое ты угадаешь и без того, чтобы я тебе назвала его». Вот уж, поистине, ложка дёгтя в бочке мёда!

Молодых супругов видели вдвоём, прогуливавшихся по Тверскому бульвару. «Я заметил много красивых женщин на прогулке; среди прочих заметно блистала жена поэта Пушкина», – сделал в дневнике запись англичанин Фрэнкленд, повстречавший чету Пушкиных в начале мая, незадолго до их отъезда в Петербург.

И хотя арбатская квартира была нанята ровно на полгода – до двадцатых чисел июля, уже в марте, своём «медовом месяце», поэт просит Плетнёва подыскать ему дачу в Царском Селе: «…Мочи нет, хотелось бы… остановиться в Царском Селе. Мысль благословенная! Лето и осень таким образом провел бы я в уединении вдохновительном, вблизи столицы, в кругу милых воспоминаний…»

Просьбы Пушкина всё настойчивее: «Ради Бога найми мне фатерку – нас будет: мы двое, 3 или 4 человека да 3 бабы. Фатерка чем дешевле, тем разумеется лучше… Садика нам не будет нужно, ибо под боком будет у нас садище… Ради Бога, скорее же!»

Ещё в январе, незадолго до женитьбы, Пушкин словно предчувствовал будущие семейные осложнения: «Я не люблю московской жизни. Здесь живи, не как хочешь – как тётки хотят. Тёща моя та же тётка».

Супружеская жизнь Пушкина впервые подверглась столь серьёзным испытаниям. Он, муж, глава семейства, принимает волевое и единственно верное решение: «Я был вынужден уехать из Москвы во избежание неприятностей, которые под конец могли лишить меня не только покоя; меня расписывали моей жене как человека гнусного, алчного, как презренного ростовщика, ей говорили: ты глупа, позволяя мужу и т. д. Согласитесь, что это значило проповедовать развод… Не восемнадцатилетней женщине управлять мужчиной, которому 32 года. Я проявил большое терпение и мягкость, но, по-видимому, и то и другое было напрасно. Я ценю свой покой и сумею его себе обеспечить».

Ах, как неприятно было читать эти строки Наталии Ивановне, и как негодовала она на зятя-поэта, быть может, разгадавшего её тайные намерения!

…Дорожный экипаж увозил молодую чету из Первопрестольной, и одной из причин сего скорого свадебного путешествия стали ссоры Пушкина с его несговорчивой тёщей, пытавшейся расстроить будущую свадьбу Александры.

А вслед экипажу летела депеша, адресованная петербургскому обер-полицмейстеру: «Находящийся в сей столице под секретным надзором полиции известный поэт, отставной чиновник 10‐го класса Александр Пушкин, выехал из Москвы в Санкт-Петербург вместе с женою своею, за коим во время пребывания здесь в поведении ничего предосудительного не замечено». Но о той странной депеше ни Пушкину, ни его молодой жене не дано было знать.

Свадебное путешествие в мае 1831‐го – и куда? В Царское Село! Пушкину хотелось поскорее увезти юную жену от московских тетушек и кумушек, от их советов и наставлений, мечталось очутиться вдруг «в кругу милых воспоминаний».

Супруги сняли небольшую дачу с мезонином и верандой, принадлежавшую вдове придворного камердинера Анне Китаевой. Дача – всего в нескольких минутах ходьбы от Лицея и Екатерининского парка. Здесь Пушкины прожили с мая по октябрь. И доставили немало удовольствия всем любопытствующим, наблюдавшим, как Пушкин под руку гулял возле озера с женою, одетой в белое платье и наброшенной на плечи, «свитой» по тогдашней моде, красной шалью.

Став женой русского гения, Натали приняла как венец магическое имя Пушкина и с той самой минуты перестала принадлежать лишь себе. Теперь и на неё, как и на знаменитого супруга, были направлены взоры тысяч людей – испытующие, восхищенные, завистливые, ревнивые. Отныне она рядом с Пушкиным, и ей даже «дарован» своеобразный титул – «поэтша».

Безоблачные месяцы жизни молодой четы! Поистине, те летние месяцы озарены поэтическим вдохновением: написаны «Сказка о царе Салтане…», «Бородинская годовщина», «Клеветникам России», готовились к изданию «Повести Белкина».

В Царском Селе увидело свет и письмо Онегина Татьяне. Как знать, не будь того обожествления поэтом своей Наташи, не легли бы на рукописный лист строфы, без коих нельзя представить русскую любовную лирику:

Молодая супруга помогала поэту – переписывала набело его рукописи. Была и первой слушательницей новых стихов. «Я… поднималась вместе с его женой в его кабинет… Когда мы входили, он тотчас начинал читать, а мы делали свои замечания», – вспоминала фрейлина Россет.

Не всё так благостно, есть в мемуарах Александры Осиповны и колкие язвительные строки: «Так как литература, которою угощает меня Пушкин, наводит смертную скуку на его жену, то после чтения я катаю её в коляске, чтобы привести её в хорошее положение духа»;

«Ужасно жаль, что она так необразованна; из всех его стихотворений она ценит только те, которые посвящены ей: впрочем, он прочёл ей повести Белкина, и она не зевала». Достойный образчик светского злословия! Можно сказать, классического.

Дача Китаевой в Царском Селе. Фото Л.А. Черкашиной. 2002 г.

«Раз, когда он (Пушкин) читал моей матери стихотворение, которое она должна была в тот вечер передать Государю, жена Пушкина воскликнула: “Господи, до чего ты мне надоел со своими стихами, Пушкин!” Он сделал вид, что не понял, и отвечал: “Извини, этих ты ещё не знаешь, я не читал их при тебе”. Её ответ был характерен: “Эти ли, другие ли, всё равно. Ты вообще надоел мне своими стихами”. Пушкин будто бы ответил: “Натали ещё совсем ребёнок. У неё невозможная откровенность малых ребят”».

Запись эта принадлежит Ольге Смирновой, дочери Александры Осиповны. Пушкинисты до сих пор спорят о том, фальсифицированы ли «Записки А.О. Смирновой, урождённой Россет» или нет. Но даже если Ольга Николаевна и добросовестно передала воспоминания матушки, то не кроется ли в них ревность Натали, её способ самозащиты, такой по-детски наивный? И дело вовсе не в том, что будто бы она не любила и не понимала поэзию, – ей просто хотелось, чтобы Александра Россет, красивая и умная женщина, которой вполне мог увлечься её знаменитый супруг, поскорее покинула бы их дом…

Поверим Жуковскому, на правах соседа и старинного приятеля, часто бывавшего в гостях у поэта, – он не ошибся: «А женка Пушкина очень милое творение… И он с нею мне весьма нравится. Я более и более за него радуюсь тому, что он женат. И душа, и жизнь, и поэзия в выигрыше».

Новое стечение обстоятельств – двор переезжает из Петербурга в Царское Село из-за вспыхнувшей эпидемии холеры. И здесь, прогуливаясь с мужем по живописным аллеям парка, юная красавица Пушкина встретится с российским самодержцем и его августейшей супругой – Александрой Фёдоровной. Но и для поэта та встреча с императрицей станет первой и весьма значимой для него в будущем.

Как ни странно, но Александра Фёдоровна тогда проявила больший интерес не к Пушкину, – её поразила необычайная одухотворенность молодой супруги поэта. Фрейлина Александра Россет запишет в дневнике: «Императрица сказала о Natalie: “Она похожа на героиню романа, она красива и у неё детское лицо”».

Мать поэта, Надежда Осиповна, сообщит последние новости дочери Ольге: «Император и императрица встретили Наташу с Александром, они остановились поговорить с ними, и императрица сказала Наташе, что она очень рада с нею познакомиться и тысячу других милых и любезных вещей. И вот она теперь принуждена, совсем этого не желая, появиться при Дворе».

Сколько юных красавиц были бы в восторге от столь оглушительного успеха – Наташа готова лишь подчиниться монаршей воле… Дедушке, Афанасию Николаевичу, в Полотняный Завод летит её трогательное письмо:

«Я не могу спокойно прогуливаться по саду, так как узнала от одной из фрейлин, что Их Величества желали узнать час, в который я гуляю, чтобы меня встретить. Поэтому я и выбираю самые уединённые места».

На даче в Царском Селе поэт поздравил свою Наташу с днём рождения – ей исполнилось девятнадцать.

Время в России неспокойное – кругом холера, и до Москвы долетают злые слухи, что Пушкин якобы стал её очередной жертвой, а бедная беременная жена – молодой вдовой.

Закончилось Царскосельское лето, наполненное волнениями и яркими впечатлениями: дворцовыми праздниками, знакомствами, встречами с друзьями. Наступила благодатная осень, близился и заветный лицейский день. Но встретить его поэту в Царском Селе не довелось, незадолго до славной годовщины Пушкины переехали в Петербург.

Вот он, адрес первой семейной квартиры поэта в Петербурге. Во всяком случае, так принято считать, – всего несколько дней прожили Пушкины на Вознесенском проспекте у Измайловского моста в доме Берникова по возвращении из Царского Села. В середине октября 1831‐го поэт привозит свою Натали в дом на Галерной. Понравилась ли ей квартира на унылой петербургской улице, где сплошь дома да камень, после роскоши царскосельских садов? Да и задавалась ли таким вопросом Натали, – ведь рядом был Он, знаменитейший в России поэт, её муж, и она уже носила под сердцем его дитя…

Ах, как говорливы камни! Они впитали в себя голоса, звук шагов, шелест платьев, смех, ночные всхлипывания… И готовы говорить, говорить без умолку. Им надо столько успеть рассказать, пока они есть, пока безудержное всесильное время не источило их и не лишило памяти.

…Вероятней всего, переехать на Галерную посоветовал Пушкиным Дмитрий Гончаров, временно поселившийся на ней, а затем навестивший сестру и её мужа-поэта в Царском Селе. Петербургские новости добросовестно описывает он «Любезнейшему Дедушке»: «Прибывши сюда благополучно… переехал в Галерную улицу в дом Киреева… Я видел также Александра Сергеевича, между ими царствует большая дружба и согласие; Таша обожает своего мужа, который также её любит; дай Бог, чтоб их блаженство и впредь не нарушалось. Они думают переехать в Петербург в октябре, а между тем ищут квартиры».

Квартиры, что сдавала внаём вдова тайного советника Ольга Константиновна Брискорн, были: «в бельэтаже одна о 9, а другая о 7 чистых комнатах с балконами, сухим подвалом, чердаком … на хозяйских дровах по 2500 рублей в год». На одну из них и пал выбор Александра Сергеевича.

Прежде таких дорогих квартир в Петербурге снимать Пушкину не приходилось. «Женясь, я думал издерживать втрое против прежнего, вышло вдесятеро», – пенял он на дороговизну петербургской жизни другу Нащокину.

Когда-то в Москве, устав от нравоучений тёщи, поэт мечтал о вольной жизни в столице: «То ли дело в Петербурге! Заживу себе мещанином припеваючи, независимо и не думая о том, что скажет Марья Алексеевна».

На новой квартире Пушкиным предстояло прожить осень, первую в их совместной жизни, встретить Новый, 1832 год и его весну. Сюда, на Галерную, из мастерской Александра Брюллова, брата великого Карла, возвращалась с портретных сеансов Натали, художник работал тогда над акварельным портретом красавицы Пушкиной. Супруг жаждал поскорее увидеть творение мастера: «Брюллов пишет ли твой портрет?»

Несколько недель, пока Пушкин уезжал по делам в Москву и жил у Нащокина, Натали пришлось быть одной. На Галерную, в дом Брискорн, «Милостивой государыне Наталии Николаевне Пушкиной» доставлялись из Москвы его письма.

Исполненные любовных признаний и беспокойства: «…Тоска без тебя; к тому же с тех пор, как я тебя оставил, мне всё что-то страшно за тебя. Дома ты не усидишь, поедешь во дворец, и того и гляди, выкинешь на сто пятой ступени комендантской лестницы».

Первые месяцы супружеского счастья или, по Пушкину, покоя и воли. А ведь ещё недавно друзей Пушкина так занимала его будущая свадьба: не погасит ли проза семейной жизни святой огонь поэзии?

Опасения напрасны: увидели свет восьмая глава «Евгения Онегина», третья часть «Стихотворений Александра Пушкина», подготовлен альманах «Северные цветы», изданный в пользу осиротевшего семейства друга Дельвига.

Мудрец Василий Жуковский, пристально наблюдая за душевным состоянием женатого Пушкина, нашёл, что его семейная жизнь пошла на пользу и поэзии.

В этом доме Натали и сама дерзнула писать стихи, или, точнее, послать их на отзыв мужу. «Стихов твоих не читаю. Чёрт ли в них; и свои надоели. Пиши мне лучше о себе, о своём здоровьи», – её робкие поэтические опыты Пушкин безжалостно пресёк. Почти как Онегин, резко одернувший милую Татьяну после её первых робких признаний. Продолжала ли Натали втайне от мужа заниматься стихотворчеством? Кто может сейчас ответить…

Супружеская жизнь потребовала от неё вскоре иных забот, и дом на Галерной стал для Натали своего рода «школой молодой хозяйки», а муж – первым наставником в житейских делах. Пушкин недоволен слугами: Василием и Алёшкой, их дурным поведением. И выговаривает жене, не проявившей должной твёрдости с ними, да ещё принявшей без его ведома книгопродавца: «Вперёд, как приступят к тебе, скажи, что тебе до меня дела нет; а чтоб твои приказания были святы».

Жизнь в доме вдовы тайного советника по какой-то причине Пушкиных не устроила. Возможно, дело было в самой Галерной: в веке девятнадцатом, как и ныне, ни единое деревце на ней не радовало глаз – сплошная каменная «першпектива». Рискну предположить, что, думая о будущем младенце, Наталия Николаевна хотела подыскать квартиру где-нибудь в зелёном уголке Петербурга. Видимо, дом Алымова на Фурштатской улице вблизи Таврического сада (да и окна самой квартиры выходили на бульвар) удовлетворял её пожеланиям. Как-никак, а место это считалось аристократическим кварталом Литейной части Петербурга.

В начале мая 1832‐го чета Пушкиных перебирается на Фурштатскую: слуги перетаскивают в экипаж вещи, Александр Сергеевич бережно усаживает в карету отяжелевшую супругу. Наталия Николаевна на сносях…

Уже из новой квартиры Пушкин поздравляет Прасковью Александровну Осипову с рождением и крестинами внука: «Кстати о крестинах: они будут скоро у меня на Фурштатской в доме Алымова. Не забудьте этого адреса, если захотите написать мне письмецо».

В доме Алымова в семействе поэта случилось радостное прибавление: родилась дочь Маша. Здесь Пушкин пережил все волнения, свойственные молодому отцу, и, как признавался друзьям, плакал при первых родах и говорил, что обязательно убежит от вторых. С оттенком иронии и явного самодовольства сообщает он о счастливом событии княгине Вере Вяземской: «Представьте себе, что жена моя имела неловкость разрешиться маленькой литографией с моей особы. Я в отчаянии, несмотря на всё своё самомнение».

Сергей Львович, не раз бывавший в гостях у сына и невестки, – иного мнения. Отец поэта в умилении от маленькой Маши и своими восторгами спешит поделиться с дочерью: «Она хороша как ангелок. Хотел бы я, дорогая Оленька, чтоб ты её увидела, ты почувствуешь соблазн нарисовать ее портрет, ибо ничто, как она не напоминает ангелов, писанных Рафаэлем».

Появление на свет Маши Пушкиной дало повод и для нового… злословия. «Пушкин нажил себе дочь, – замечает Энгельгардт. – Но стихотворство его что-то идёт на попятную».

В доме на Фурштатской бывал и патриарх гончаровского рода дедушка Афанасий Николаевич. Будучи по делам в Петербурге, он ходатайствовал о получении субсидий для имения либо же о разрешении на продажу майоратных владений. И, конечно же, не преминул навестить свою любимицу Ташу. Поздравил внучку с новорождённой, положил той «на зубок» пятьсот рублей и крестил правнучку Машу.

Вслед за дедушкой ещё одна «гостья» из Полотняного Завода «пожаловала» на Фурштатскую – «медная Бабушка». Бронзовая статуя Екатерины Великой, назначенная Наташе в качестве приданого, царственно «возлежала» во дворе дома Алымова. «Я хотел бы получить за неё 25 000 р., что составляет четвертую часть того, что она стоила… – обращается Пушкин к Бенкендорфу. – В настоящее время статуя находится у меня (Фурштатская улица, дом Алымова)».

Видимо, этот петербургский адрес помнился Натали необычным подарком – поэтическим подношением от графа Дмитрия Ивановича Хвостова, чьи стихотворные опусы не раз вызывали усмешку её мужа. Стихотворение «Соловей в Таврическом саду» сопровождалось любезным посланием графа:

«Свидетельствуя почтение приятелю-современнику, знаменитому поэту Александру Сергеевичу Пушкину, посылаю ему песенку моего сочинения, на музыку положенную, и прошу в знак дружбы ко мне доставить оную вашей Наталье Николаевне».

«Жена моя искренно благодарит Вас за прелестный и неожиданный подарок», – спешит с ответом Пушкин и обещает на днях «явиться с женою на поклонение к нашему славному и любезному патриарху».

Напевала ли Наталия Николаевна подаренную ей «песенку»? Впрочем, почему бы и нет? Ведь однажды Пушкин в разговоре со старой уральской казачкой обмолвился: красавица-жена будет петь её старинную песню.

Ну, а граф Хвостов, польщенный благосклонным отзывом Александра Сергеевича, не преминул сделать запись, что «музыка на сей голос и со словами помещена в Музыкальном журнале г. Добри». Но разыскать ноты славной песенки, что когда-то порадовала Натали, пока так и не удалось.

После рождения первенца Натали ещё более похорошела, и князь Вяземский извещает о том супругу: «Наша поэтша Пушкина в большой славе и очень хороша».

Ему вторит и молодой граф Владимир Соллогуб: «Самого хозяина не было дома, нас приняла его красавица жена. Много видел я на своём веку красивых женщин, много встречал женщин ещё обаятельнее Пушкиной, но никогда не видывал женщины, которая соединила бы в себе такую законченность классически правильных черт и стана. Ростом высокая, с баснословно тонкой тальей, при роскошно развитых плечах и груди, её маленькая головка, как лилия на стебле, колыхалась и грациозно поворачивалась на тонкой шее; такого красивого и правильного профиля я не видел никогда более… Да, это была настоящая красавица, и не даром все остальные даже из самых прелестных женщин меркли как-то при её появлении. На вид она была сдержана до холодности и мало вообще говорила».

В записках графа есть и весьма тонкие наблюдения, объясняющие многое в грядущих событиях: «В Петербурге, где она блистала, во-первых, своей красотой и в особенности тем видным положением, которое занимал её муж, – она бывала постоянно и в большом свете, и при Дворе, но ее женщины находили несколько странной. Я с первого же раза без памяти в неё влюбился; надо сказать, что тогда не было почти ни одного юноши в Петербурге, который бы тайно не вздыхал по Пушкиной; её лучезарная красота рядом с этим магическим именем всем кружила головы; я знал очень молодых людей, которые серьёзно были уверены, что влюблены в Пушкину, не только вовсе с нею не знакомых, но чуть ли никогда собственно её даже и не видевших».

…В сентябре Пушкин выехал в Москву «поспешным дилижансом». Дом на Фурштатской опустел: Наталии Николаевне вновь предстояла разлука с мужем. А ему – новые тревоги: «Не можешь вообразить, какая тоска без тебя. Я же всё беспокоюсь, на кого покинул я тебя! на Петра, сонного пьяницу, который спит, не проспится…; на Ирину Кузьминичну, которая с тобою воюет; на Ненилу Ануфриевну (прислуга Пушкиных. – Л.Ч.), которая тебя грабит. А Маша-то? что её золотуха…? Ах, женка душа! что с тобою будет?»

Но «женка душа» вполне освоилась с ролью не только супруги, матери, но и хозяйки. «Ты, мне кажешься, воюешь без меня дома, сменяешь людей, ломаешь кареты, сверяешь счеты, доишь кормилицу. Ай да хват-баба! что хорошо, то хорошо».

Наталия Пушкина. Художник В. Гау. 1841 г.

В этих стенах Натали довелось испытать и чувство, прежде ей почти неведомое. Верно, ревнивые строки молодой жены доставляли поэту особое, ни с чем не сравнимое удовольствие. Как радостно отшучивался Пушкин: «Грех тебе меня подозревать в неверности к тебе и в разборчивости к женам друзей моих. Я только завидую тем из них, у коих супруги не красавицы, не ангелы прелести, не мадонны etc. etc.».

Дом Алымова, единственный из всех петербургских адресов женатого Пушкина, не сохранился: на его месте в конце девятнадцатого века воздвигнут великолепный каменный особняк. А вот ангелочки, с коими Сергей Львович сравнивал некогда маленькую Машу, и по сей день взирают на прохожих с фасада изысканной в стиле барокко лютеранской церкви-ротонды Святой Анны, что на другой стороне улицы. Как и в те достопамятные времена, когда по Фурштатской прогуливались супруги Пушкины.

Возвращение из Москвы осенью 1832‐го сопряжено было для Пушкина с большими беспокойствами. «Приехав сюда, нашёл я большие беспорядки в доме, – пишет он в начале декабря Нащокину, – принуждён был выгонять людей, переменять поваров, наконец нанимать новую квартиру…» К хлопотам хозяйственным добавились и семейственные. В том же письме поэт доверительно сообщает другу: «Наталья Николаевна брюхата опять, и носит довольно тяжело. Не приедешь ли крестить Гаврила Александровича?»

Именно так Пушкин хотел почтить память своего далёкого предка, снискавшего славу в Смутное время. Но Наталия Николаевна с этим именем не согласилась, и сына нарекли Александром.

Грядущее событие не осталось незамеченным, и князь Вяземский в начале 1833 года спешит поделиться с Жуковским собственными «наблюдениями»: «Пушкин волнист, струист, и редко ухватишь его. Жена его процветает красотою и славою. Не знаю, что делает он с холостою музой своей, но с законною трудится он для потомства, и она опять с брюшком».

Итак, в декабре того же 1832 года Пушкины перебрались с Фурштатской на новую квартиру в дом Жадимеровского, что на углу Большой Морской и Гороховой. Стоили новые апартаменты недешево – три тысячи триста рублей банковскими ассигнациями в год.

Дом на Большой Морской памятен светскими успехами Натали, от его парадной экипаж доставлял первую красавицу Петербурга в Зимний и в Аничков, на Дворцовую и Английскую набережные к особнякам Лавалей, Фикельмонов и Салтыковых. Зима в тот год выдалась на редкость весёлой: костюмированные балы, рауты, музыкальные вечера и масленичные гулянья казались одним нескончаемым празднеством. В феврале 1833‐го на маскараде жена поэта в облачении жрицы солнца имела особый успех – тогда сам Николай I провозгласил ее «царицей бала».

И в этой светской блестящей суете грустные раздумья одолевали Пушкина: «…Нет у меня досуга вольной холостой жизни, необходимой для писателя. Кружусь в свете, жена моя в большой моде – всё это требует денег, деньги достаются мне через труды, а труды требуют уединения».

Но муза не покидает поэта: появляются новые главы романа «Дубровский», ложатся на бумагу строфы поэмы «Езерский», переписывается набело баллада «Гусар», рождаются стихи. Пушкин приступает к «Истории Пугачева», днями пропадая в архиве…

В доме на Большой Морской кипит литературная жизнь: захаживает к Александру Сергеевичу молодой Гоголь, живущий поблизости, на Малой Морской. Бывает в гостях Владимир Даль, декабрём 1832‐го он помечает в записной книжке свой первый визит на Большую Морскую.

Отсюда Пушкины часто выезжают в театр (у них – своя ложа), к Карамзиным, к Жуковскому. Александр Сергеевич становится членом Английского клуба и частенько туда захаживает, благо клуб находится неподалёку от дома, на набережной Мойки, у Синего моста.

От дома Жадимеровского рукой подать до Невского проспекта, а там – великолепный книжный магазин Беллизара и лавка Смирдина, где всегда можно купить литературные новинки, такое соседство не могло не радовать Пушкина.

В доме на Морской случались и семейные торжества: в феврале 1833 года в его стенах праздновали девятнадцатилетние Сергея Гончарова, по сему случаю у виноторговца Рауля было заказано шампанское «Мадам Клико»; в мае Пушкины (в гости к сыну и невестке пожаловали родители поэта) снова собрались за праздничным столом поднять бокалы с шампанским за здоровье годовалой Маши. Здесь, на Морской, поздравляли именинника Александра Сергеевича.

Пушкин с женой в Петергофе. Художник Н. Ульянов. 1937 г.

Летом Пушкины перебрались на дачу на Чёрной речке. На даче Миллера в июле 1833 года поэт вновь испытал радость отцовства – на свет появился сын, его любимец и отрада. «Рыжим Сашей Александр очарован; говорит, что будет о нём всего более тосковать, – Надежда Осиповна делится с дочерью наблюдениями, – Всегда присутствует, как маленького одевают, кладут в кроватку, убаюкивают, прислушивается к его дыханию; уходя, три раза его перекрестит, поцелует в лобик и долго стоит в детской, им любуясь. Впрочем, Александр и девочку ласкает исправно».

Ну а в следующем, 1834 году для семейства Пушкиных настали разительные перемены – с ними в Петербурге поселились барышни Гончаровы – Екатерина и Александра. Вместе, под одним кровом, они жили в доме на Дворцовой набережной, а потом – в доме на Мойке, ставшем свидетелем последних земных часов поэта.

Наталии Николаевне довелось встретить печальные торжества: не случившуюся «серебряную» свадьбу, четверть века со дня кончины поэта и пятидесятилетие со дня его рождения. И год, когда Пушкину могло бы сравняться шестьдесят, последний юбилей мужа в её жизни…

Тридцать пять лет – со дня встречи с поэтом и до своей кончины – Наталия Николаевна прожила с его именем. Почти столько, сколько отпущено было Пушкину земной жизни. Она пережила его на двадцать семь лет, долгих лет душевных страданий.

И всё же Пушкину не пришлось стать свидетелем увядания милой Натали. Бог уберёг его от этого невесёлого зрелища. Наталии Николаевне пришлось испить горькую вдовью чашу… Но не довелось ей достигнуть преклонных лет, обратившись в старуху. Будто природа не смогла допустить увядания одного из самых своих прекрасных и совершенных творений.

…В свете молчаливость Наталии Николаевны принимали за холодность и высокомерие. Ей ведомо было о том: «Несмотря на то, что я окружена заботами и привязанностью всей моей семьи, иногда такая тоска охватывает меня, что я чувствую потребность в молитве. Эти минуты сосредоточенности перед иконой, в самом уединённом уголке дома, приносят мне облегчение. Тогда я снова обретаю душевное спокойствие, которое часто раньше принимали за холодность и в ней меня упрекали. Что поделаешь? У сердца есть своя стыдливость. Позволить читать свои чувства мне кажется профанацией. Только Бог и немногие избранные имеют ключ от моего сердца».

И редкостной красотой своей не возгордилась, искренне считая её не собственной заслугой, но даром Божьим. Значит, зачем-то дана была она ей. За красоту свою и претерпела. Таков Вышний промысел: вся её жизнь – испытание. Наталия-мученица.

Ею восхищались, ею любовались. Даже там, где суетные мысли о женских прелестях непозволительны. Сколь много было красавиц в Москве и Петербурге! Сколь много блистательных имен, ныне безвестных и давно канувших в Лету! Но её имя осталось. В истории России, в антологии мировой поэзии, в памяти потомков.

Промелькнул краткий век Наталии Гончаровой-Пушкиной, земной, робкой, грешной и святой. «Кто без греха, бросьте в неё камень!» Библейская притча, памятная всякому, не уберегла вдову поэта от горьких и неправедных упреков.

Наталия Николаевна переносила их с кротостью и смирением, и лишь однажды во время заграничного путешествия, когда дочь Александра нашла в гостинице якобы забытую на столе книгу и, не подозревая дурного, начала читать матери статью о Пушкине и его роковой встрече с Наталией Гончаровой, «той бессердечной женщиной», погубившей поэта, она, помертвев, воскликнула: «Никогда меня не пощадят, и вдобавок перед детьми!»

Лишь однажды то её утверждение было опровергнуто. И кем же? Михаилом Лермонтовым! Перед своим отъездом на Кавказ он случайно встретился у Карамзиных с Наталией Пушкиной. Лермонтов подсел к ней и завёл необычный разговор, отличный от светской беседы. Александра Арапова со слов матери верно передала атмосферу давней той встречи: «Он точно стремился заглянуть в тайник её души и, чтобы вызвать её доверие, сам начал посвящать её в мысли и чувства, так мучительно отравлявшие его жизнь, каялся в резкости мнений, в беспощадности осуждений, так часто отталкивавших от него ни в чём перед ним не повинных людей.

Мать поняла, что эта исповедь должна была служить в некотором роде объяснением; она почуяла, что упоение юной, но уже признанной славой, не заглушило в нём неудовлетворенность жизнью. Может быть, в эту минуту она уловила братский отзвук другого, мощного, отлетевшего духа, но живое участие пробудилось мгновенно и, дав ему волю, простыми, прочувствованными словами она пыталась ободрить, утешить его, подбирая подходящие примеры из собственной тяжёлой доли. И по мере того, как слова непривычным потоком текли с её уст, она могла следить, как они достигали цели, как ледяной покров, сковывавший доселе их отношения, таял с быстротою вешнего снега, как некрасивое, но выразительное лицо Лермонтова точно преображалось под влиянием внутреннего просветления».

Наталия Пушкина. Художник Т. Райт.1844 г. Портрет вдовы поэта в виде открытки, выпущенной в 1937 г., к столетию со дня смерти Пушкина

А в конце сего долгого доверительного разговора Лермонтов вдруг признался: «Когда я только подумаю, как мы часто с вами здесь встречались!.. Сколько вечеров, проведённых здесь, в этой гостиной, но в разных углах! Я чуждался вас, малодушно поддаваясь враждебным влияниям. Я видел в вас только холодную, неприступную красавицу, готов был гордиться, что не подчиняюсь общему, здешнему культу, и только накануне отъезда надо было мне разглядеть под этой оболочкой женщину, постигнуть её обаяние искренности, которое не разбираешь, а признаёшь, чтобы унести с собою вечный упрёк в близорукости, бесплодное сожаление о даром утраченных часах! Но когда я вернусь, я сумею заслужить прощение и, если не слишком самонадеянна мечта, стать когда-нибудь вам другом. Никто не может помешать посвятить вам ту беззаветную преданность, на которую я чувствую себя способным.

– Прощать мне вам нечего, – ответила Наталья Николаевна, – но если вам жаль уехать с изменившимся мнением обо мне, то поверьте, что мне отраднее оставаться при этом убеждении».

Более им не довелось встретиться, и, узнав о смерти Лермонтова на поединке, она глубоко опечалилась. Будто потеряла родного ей человека… А позднее призналась дочери: «Случалось в жизни, что люди поддавались мне, но я знала, что это было из-за красоты. Этот раз была победа сердца, и вот чем была она мне дорога. Даже и теперь мне радостно подумать, что он не дурное мнение обо мне унёс с собою в могилу».

…Всю свою жизнь Наталия Николаевна по пятницам (день смерти Пушкина) постилась и молилась. В молитвах черпала силы, молитвы спасали от отчаяния, в первые дни после кончины поэта близкие всерьёз опасались за её рассудок.

В том страшном горе дано было Наталии Пушкиной утешение: её муж не стал убийцей! Но жертвой. Великой искупительной жертвой. Бог отвел его руку от тяжкого преступления. Пушкин умер как христианин, исповедавшись и причастившись святых тайн. И всех простив.

После гибели мужа Наталия Николаевна тяжело болела: несколько дней не прекращались страшные конвульсии, ночами напролёт она рыдала и призывала к себе Пушкина… С большим трудом её спасли от безумия.

В те горькие февральские дни Натали было ниспослано утешение. Беседы со священником, духовником царской фамилии, Василием Бажановым. Князь Пётр Вяземский пишет, что каждый день вдова поэта исповедуется отцу Бажанову и что он «очень тронут расположением души ея и также убеждён в непорочности её». Более того, называет свою духовную дочь «ангелом чистоты».

Протопресвитер В.Б. Бажанов. Старинная гравюра

Свидетельство поистине бесценное, но, к несчастью, не расслышанное в хоре голосов родных, друзей, приятелей, недругов поэта, судивших молодую вдову.

Да, Натали Пушкиной предстояло ещё раз стоять под венцом. После семилетнего вдовства её вторым мужем стал генерал Пётр Ланской, трепетно любивший красавицу-жену и заботившийся не только о ней, её спокойствии и благополучии, но и о детях, – своих и Пушкина. Их брак длился долгие девятнадцать лет.

…В мае 1863‐го, к великой радости Наталии Николаевны, закончилось наконец-то двухлетнее путешествие, предпринятое для её лечения: из Ниццы она вернулась в Петербург. Тогда же, по возвращении жены, генерал Ланской снял квартиру в доме на Екатерининском канале. Осенью того же года Наталия Николаевна, будучи на крестинах внука Александра в Москве, вернулась в Петербург. В дороге, в холодном вагоне поезда простудилась.

Всех детей она, уже смертельно больная, благословила, всем близким сказала добрые слова, со всеми попрощалась.

Придёт ужасный час, твои небесны очиПокроются, мой друг, туманом вечной ночи,Молчанье вечное твои сомкнёт уста…

Утром 26 ноября Наталия Николаевна, по своей воле, приобщилась святому таинству. В памяти дочери Александры скорбный осенний день запечатлелся в мельчайших подробностях: «Когда часы пробили половину десятого вечера, освобожденная душа над молитвенно склонёнными главами детей отлетела в вечность!.. Несколько часов спустя мощная рука смерти изгладила все следы тяжких страданий. Отпечаток величественного, неземного покоя сошёл на застывшее, но всё ещё прекрасное чело. Для верующей души так очевидно было, что там, у подножия Вседающего Христа, в вечном блаженстве, она обрела награду за суровый приговор людской несправедливости!»

Как напоминает её христианская кончина смерть поэта! Жизнь Наталии Николаевны, благодаря первой записи деда Афанасия Николаевича Гончарова о рождение внучки и последнего свидетельства дочери Александры, может быть просчитана до дней и даже часов! Самых счастливых и самых скорбных…

И рукою Александры Ланской на обороте последней фотографии матери начертано, что скончалась та «в Петербурге на Екатерининском канале, у Казанского моста, в доме Белгарда». Неподалёку от величаво-грандиозного Казанского собора.

В метрической книге Казанского собора за 1863 год осталась запись под номером сто семь о кончине вдовы поэта: «Генерал адъютанта Петра Петровича Ланского супруга Наталья Николаевна Ланская в возрасте 51 года от воспаления лёгких». Известен день её отпевания – 30 ноября. В тот ненастный осенний день настоятель Казанского собора протоиерей Григорий Дебольский читал над своей бездыханной прихожанкой святые псалмы: «Живый в помощи Вышняго, в крове Бога небеснаго водворится…»

А ведь величественный Казанский собор, памятник и ратной славы, стал первым, который увидел юный Александр Пушкин, прибывший в Северную столицу держать экзамены в Лицей. В сентябрьский день 1811 года митрополит Амвросий в присутствии императора Александра I, при огромном стечении народа (среди петербуржцев были будущий поэт с дядюшкой Василием Львовичем), освятил Казанский собор. Бывал в нём Александр Сергеевич и в зрелые годы, чему свидетельством его поэтический шедевр, обращённый к фельдмаршалу Кутузову. Вспомним, как бережно хранилась память славного полководца в поколениях Гончаровых.

Непостижимо, но, вглядываясь в давно минувшую жизнь, можно заметить проступающие из мрака дней некие потаённые знаки.

…Странный каприз судьбы. Из окон изящного дома, словно любующегося собой в зеркале Екатерининского канала, Наталия Николаевна могла видеть известный в Петербурге книжный магазин. То была книжная лавка, принадлежавшая при жизни Пушкина книгопродавцу Сленину, и находилась она на углу Невского проспекта. Когда-то именно здесь, в её витрине была выставлена копия знаменитой «Мадонны» Рафаэля. И у славной картины часами простаивал влюблённый поэт, сравнивая её со своей прекрасной невестой, похожей на флорентийскую мадонну «как две капли воды». И не здесь ли родились строки пушкинского сонета, даровавшие вечную жизнь Натали? Незримые тайные нити, связующие в одну цепь давно минувшие и забытые дни…

На исходе того рокового 1863 года, в декабре, в газете «День» появится некролог, написанный Петром Бартеневым: «26 ноября сего года скончалась в Петербурге на 52‐м году Наталья Николаевна Ланская, урождённая Гончарова, в первом браке супруга А.С. Пушкина. Её имя долго будет произноситься в наших общественных воспоминаниях и в самой истории русской словесности. К ней обращено несколько прекрасных строф, которые и теперь, через 35 лет, когда всё у нас так быстро меняется и стареет, ещё приходят на память невольно и сами собой затверживаются. С ней соединена была судьба нашего доселе первого, дорогого и незабвенного поэта. О ней, об её спокойствии заботился он в свои предсмертные минуты. Пушкин погиб, оберегая честь её. Да будет мир её праху».

И уже в другом столетии, двадцатом, в правоте тех слов не усомнится поэт-изгнанник Георгий Адамович и облечёт их в некую формулу, незыблемую ипостась её судьбы, ошибочно даровав ей графский титул: «Она не графиня Ланская, а опять и навсегда – Пушкина, по имени первого мужа, давшего ей бессмертие».

Забытая запись, что сделал в позапрошлом веке некий заезжий немец, оказавшийся в Северной Пальмире. Однажды, на одном из островов «Петербургской Ривьеры», среди великолепных дач, утопающих в садах, где он имел обыкновение прогуливаться, мимо него пронеслась всадница, в амазонке и шляпе с пышным страусовым пером. «Это было как идеальное видение, как картина, выступавшая из пределов действительности и возможная разве в “Обероне” Виланда», – восхищённый путешественник не верил собственным глазам. Тем прекрасным видением была… Натали Пушкина.

Сохранилось множество портретов самой загадочной красавицы XIX столетия. Свою невесту, а позже и жену любил рисовать сам Пушкин: на рукописях, рядом со стихотворными строфами соседствуют начертанные рукой поэта портреты его «Царицы», его «Кумира», его «Ангела»!

Как верно заметил однажды Стендаль: «Красота – это лишь обещание счастья». Божественные черты Натали запечатлены на живописных полотнах и бумажных листах: маслом и акварелью, карандашом и орешковыми чернилами. Её портреты принадлежат кисти модных художников, обласканных вниманием высшего света и августейших особ: Александра Брюллова, Вольдемара Гау, Ивана Макарова, Томаса Райта, Тимолеона фон Неффа.

Осталось немало портретных зарисовок, сделанных близкими людьми Наталии Николаевны: племянником Николаем Ланским, невесткой Софьей Пушкиной, кузиной Наталией Фризенгоф.

Но это все зримые образы Натали Гончаровой-Пушкиной-Ланской. Есть в потаённой галерее её ликов и другие, ассоциативные, – такой она виделась современникам. Словно в античной трагедии Натали принуждена менять маски, примеряя чужие легенды и судьбы на собственную жизнь, как маскарадные костюмы: Психея становится Ундиной, Ревекка обращается Венерой, Евтерпа предстаёт Мадонной.

Итак, мистический маскарад! И по законам жанра звучат голоса из прошлого. Голоса людей, давно канувших, как и сама героиня, в небытие… И вновь воскрешённых силою слова!

Из письма Ольги Сергеевны Павлищевой, сестры поэта:

«Что касается моей belle soeur (невестки. – фр.), то она здесь в большой моде; она вращается в самом высшем свете, её находят прекраснейшей из всех и прозвали её Психеей».

Психея олицетворяла для древних греков человеческую душу, дыхание. Изображалась в виде молодой красавицы с крыльями бабочки. В мифах то её преследует Эрот, то она мстит ему за некую измену, то меж ними вспыхивает безумная страсть.

Психея – младшая и самая красивая из трёх дочерей царя. Красота её была столь совершенной, что слава о ней распространилась по другим землям. Но Психея глубоко несчастна: она страдает, что лишь её красота, а не душа привлекает воздыхателей. Но о том не дано было знать прекрасной Афродите.

Богиня воспылала гневом, ведь почести, к коим она столь привыкла, воздаются её сопернице! Призвав сына Эрота, повелевает ему вдохнуть в сердце Психеи любовь к отвратительнейшему из существ.

Исполняя высшую волю, безутешный царь-отец отводит любимицу на неприступную скалу, где будущий супруг – некое чудище – вот-вот похитит красавицу. Но зловещие планы Афродиты смешал бог ветра Зефир: своим лёгким дуновением он переносит Психею в волшебный замок, где та становится женой… незримого существа. Психея счастлива, она буквально купается в блаженстве. И посвящает сестёр в радости своей новой удивительной жизни.

Зависть – злая царица. Сёстры нашёптывают ей, что незримый супруг – будто бы страшный дракон, готовый проглотить её вместе с еще неродившимся младенцем, и призывают убить его во время сна. Легковерная Психея с зажжённым светильником спешит в спальню мужа, где перед её взором предстаёт… спящий красавец Эрот. Невольно залюбовавшись им, не замечает, как горящее масло проливается на плечо бога. От боли Эрот просыпается и, возмущённый вероломством супруги, улетает…

Долго искала возлюбленного несчастная Психея, пока кто-то не надоумил её поклониться Афродите. Став служанкой богини, ей пришлось исполнять немыслимые причуды своей своенравной госпожи. Психее предстояло пройти жестокие испытания, прежде чем Эрот, простив её, заручился согласием небожителей на супружество с ней.

Злые сёстры понесли наказание: в надежде, что Зефир унесёт их в замок Эрота, как прежде младшую сестру, прыгнули с утёса и разбились…

Каким необъяснимым образом античный миф накладывается на земную судьбу Наталии Пушкиной! Вот они, эти мистические «странные сближения», что любил подмечать поэт.

Как и Психея, Натали – младшая из трёх сестер. И старшая Екатерина, ставшая женой убийцы поэта, сыграла неблаговидную, а возможно, и роковую роль в истории пушкинской дуэли.

Подобно Психее Натали немало претерпела и от людской зависти, и от непонимания: все любовались лишь её божественной красотой, считая холодной и надменной красавицей. «Только Бог и немногие избранные имеют ключ от моего сердца!» – с грустью признавалась она. За свою легкомысленность, хотя вины её в обычном понимании и не было, она понесла суровое наказание, и всю жизнь не покидало её чувство раскаяния.

Из мемуаров Василия (Вильгельма) Фёдоровича Ленца, пианиста и музыкального критика:

«Однажды вечером, в ноябре 1833 года вдруг – никогда этого не забуду – входит дама, стройная как пальма, в платье из чёрного атласа, доходящем до горла (в то время был придворный траур). Это была жена Пушкина, первая красавица того времени. Такого роста, такой осанки я никогда не видывал – incessu dea patebat (когда она появилась, то казалось, что видишь богиню). Благородные, античные черты её лица напоминали мне Евтерпу Луврского музея, с которой я хорошо был знаком. Князь Григорий (Волконский), подошед ко мне, шепнул на ухо: “Не годится слишком на неё засматриваться…”»

Евтерпа (или Эвтерпа) – с древнегреческого «увеселяющая». В греческой мифологии – одна из девяти муз, дочерей Зевса и Мнемозины. Муза лирической поэзии и музыки, изображалась с двойной флейтой в руках.

Из ученической тетради Наташи Гончаровой (май 1822 г.):

«Музы обитают на Парнасе и на Геликоне, где бьёт источник Гиппокрена и где обычно пасётся конь Пегас, который имеет крылья и летает посредством их. Музы являются дочерями Юпитера и Мнемозины, что означает Память, которая приходится дочерью <Урана> и <Геи>. Музы вместе с Аполлоном покровительствуют искусствам и наукам; их девять, почему их и называют девятью сёстрами или дочерями <Мнемозины>; у каждой из них есть особое предназначение…»

Являться муза стала мне…

В числе девяти мифических сестер Наташа называет Евтерпу – музу лирической поэзии и Каллиопу – музу поэзии эпической. Вероятно, не была ею забыта и Полигимния – муза торжественных песнопений, но край страницы уже не читается…

Не могла ведать тогда девятилетняя девочка, что вечно юные Парнасские девы уже покровительствуют её будущему суженому, а сам он давно припал к Гиппокрене – источнику, дарующему вдохновение поэтам, что выбил копытом крылатый Пегас.

Из письма Александра Булгакова брату Константину:

«Был изрядный ужин… За одним столом сидели мы и Пушкин-поэт; беспрестанно подходили любопытные смотреть на двух прекрасных молодых. Хороша Гончарова бывшая… <…> Он, кажется, очень ухаживает за молодою женою и напоминает при ней Вулкана с Венерою».

Из письма Ольги Сергеевны мужу Николаю Ивановичу Павлищеву:

«В физическом отношении они (чета Пушкиных) представляют совершенный контраст: Вулкан и Венера».

Венера (venus с латинского – любовь) в римской мифологии богиня любви, весны, цветущих садов, плодородия. Позднее богиню стали отождествлять с греческой Афродитой.

Знаками Венеры считались голубь и заяц, символ плодородия, а из цветов – роза и мирт. Римляне посвящали великое множество святилищ и алтарей в честь богини, но самым известным считался возведённый Юлием Цезарем храм Венеры Прародительницы. Богиню почитали как покровительницу счастливого супружества.

Из письма Софьи Николаевны Карамзиной:

«Ведь даже горесть, которую он оставлял своей жене, и этот ужас отчаяния… теперь уже совершенно утихло! – а он-то знал её, он знал, что это Ундина, в которую ещё не вдохнули душу».

Строки те написаны в зловещем для России 1837‐м, вскоре после гибели поэта. Три январских дня, самых тяжёлых в жизни Натали. Кто может оценить глубину её страданий?! Нравственные мучения едва ли легче физических, а порой и вовсе – нестерпимей.

Мы не знаем и никогда не узнаем, как казнила себя Наталия Николаевна, как возвращалась памятью к мужу, как хотелось ей изменить такое недавнее прошлое. Сделать бы другой шаг, иной жест, сказать одно лишь слово – и все могло бы быть по-другому. Не случилось… «Что делает жена? – спросил умирающий Пушкин. – Она, бедная, безвинно терпит! В свете её заедят».

Предсмертное пророчество поэта сбылось. И так неожиданно скоро… Но знать бы ему, что имя его Наташи будет предано злословию и в грядущем веке. Но что по сравнению с её страданиями значила людская молва? Та самая соль на вечно кровоточащую рану. Жизнь после Пушкина была для неё и страданием, и, по-христиански, великим очищением…

Ундина – от латинского unda – волна; в западноевропейской мифологии – русалка, дух воды. Она поднимается из волн, окутанная туманом, и не может долго существовать вне водной стихии.

Выходя на берег, Ундина принимает облик прекрасной девы, расчёсывающей златые волосы. Своими прелестями соблазняет заплутавших путников. Всё подчинено единственной мечте: родить от земного мужчины дитя и тем самым обрести бессмертную человеческую душу. А бывшего возлюбленного пением и красотой увлекает за собой в глубины…

В 1835‐м в «Библиотеке для чтения» появились главы повести «Ундина» Фридриха де ла Мотта Фуке. «Жуковский перекладывает на русские гекзаметры “Ундину”, – пишет князь Пётр Вяземский Александру Тургеневу. – Я браню его, что не стихами с рифмами, что он сажает Ундину в озеро, а ей надобно резвиться, плескаться, журчать в серебристой речке».

Ундина в переводе русского поэта стала иной – она кротка, смиренна, и сердце её преисполнено благодарности к Богу за дарованную ей бессмертную душу.

Из мемуаров Александры Араповой:

«Одно из её появлений при Дворе обратилось в настоящий триумф. <…> Екатерина Ивановна выбрала и подарила племяннице чудное одеяние в древнееврейском стиле, – по известной картине, – изображавшей Ревекку. Длинный фиолетовый бархатный кафтан, почти закрывая широкие палевые шаровары, плотно облегал стройный стан, а лёгкое из белой шерсти покрывало, спускаясь с затылка, мягкими складками обрамляло лицо и, ниспадая на плечи, ещё рельефнее подчеркивало безукоризненность классического профиля».

О знаменитой красавице Пушкиной после нескольких лет её уединения вспомнили при дворе: Натали стала вновь появляться на балах и маскарадах. В начале 1843 года в Аничковом дворце был дан костюмированный бал. По своему обыкновению, скромная красавица выбрала самый дальний уголок бальной залы. Но была замечена. «Смотрите и восхищайтесь!» – с этими словами Николай I подвёл Натали к супруге, императрице Александре Фёдоровне.

«Да, прекрасна, в самом деле, прекрасна! – приветливо кивнула ей государыня – Ваше изображение таким должно бы было перейти потомству». Императрица, испросив разрешение у госпожи Пушкиной, тотчас же повелела придворному живописцу Гау запечатлеть её прекрасные черты.

Саму же виновницу торжества в тот вечер, где она предстала в образе библейской красавицы, переполняли иные чувства. «Мне кажется, легче было провалиться сквозь землю, чем выстоять под всеми, точно впившимися в меня взглядами», – позже признавалась она дочери Александре.

Христос воскрес, моя Ревекка!

Ревекка («берущая в плен» – с древнееврейского) – одна из библейских праматерей, жена Исаака, мать братьев-близнецов Иакова и Исава.

Авраам, живший вдалеке от родных мест, задумал найти сыну Исааку супругу на родине, отправив в долгий путь слугу. В Харане посланник повстречал у колодца Ревекку, поразившую его не только своей красотой, но и необыкновенной приветливостью.

Выбором слуги Исаак остался доволен и женился на красавице. Но в течение двадцати лет брак был бесплоден. После долгих молений Ревекке суждено было наконец-таки стать матерью, но ещё до рождения близнецов ей снизошло божественное откровение: её сыновья станут родоначальниками двух народов.

Из воспоминаний Николая Михайловича Смирнова, чиновника Министерства иностранных дел, впоследствии калужского губернатора и сенатора:

«Прекрасный профиль, стройный стан, величавая поступь Пушкиной, жены поэта, ставит ее, конечно, наряду первых красавиц, её муж справедливо называл её своей Мадонной, у неё лицо Рафаэлевских мадонн, и что ещё лучше, она любезна и этим выигрывает против всех соперниц красоты».

Из письма Ольги Сергеевны Павлищевой:

«Она (Натали) из таких красавиц, каких встретить редко не только в России, но и в Европе, и Александр совершенно прав, называя её Мадонной».

Из письма Василия Жуковского Александру Пушкину:

«…Прошу и тебя с твоею грациозною, стройносозданною, богинеобразною мадонистою супругою пожаловать ко мне…»

Из дневника графини Долли Фикельмон:

«Это очень молодая и очень красивая особа, тонкая, стройная, высокая – лицо Мадонны, чрезвычайно бледное, с кротким, застенчивым и меланхолическим выражением, – глаза зеленовато-карие, светлые, прозрачные…»;

«Самой красивой вчера была, однако ж, Пушкина, которую мы прозвали поэтической, как из-за её мужа, так из-за её небесной и несравненной красоты. Это – образ, перед которым можно оставаться часами, как перед совершеннейшим созданием Творца».

Мадонна с младенцем («Бриджуотерская Мадонна»). Художник Рафаэль Санти. 1504–1507 гг.

Мадонна (итал. Madonna – сокращенно от Mia Donna – Моя Госпожа) – Дева Мария.

В июле далёкого 1830 года Пушкин любовался картиной кисти Рафаэля, выставленной в витрине книжного магазина на Невском проспекте. Поэт не мог оторвать глаз от чудесного образа Мадонны: в её лике виделись ему небесные черты невесты. «Прекрасные дамы просят меня показать ваш портрет, – пишет он Натали Гончаровой в Москву, – и не могут простить мне, что его у меня нет. Я утешаюсь тем, что часами простаиваю перед белокурой Мадонной, похожей на вас как две капли воды; я бы купил её, если бы она не стоила 40 000 рублей».

Оборотная сторона памятной открытки с дарственной надписью Бориса Борисовича Пушкина Л.А. Черкашиной. Публикуется впервые

«Как две капли воды» – не случайное сравнение поэта, оно – ключевое. Так удивительно похожи его Натали и эта флорентийская дева. Прежде всего своей идеальной чистотой. Чистотой во всем – в помыслах, поступках. В чертах лица, схожих с божественным ликом. И будущими, скрытыми за тайной завесой времён великими страданиями.

«Бриджуотерская Мадонна» Рафаэля вдохновила Пушкина на создание шедевра – сонета «Мадонна», гимна великой и светлой любви. Один шедевр, живописный, пробудил к жизни другой, поэтический:

Исполнились мои желания. ТворецТебя мне ниспослал, тебя, моя Мадонна,Чистейшей прелести чистейший образец.

Да, ей предстояла горькая, но и великая судьба, судьба Мадонны. И это заветное слово было произнесено, став названием чудесного пушкинского сонета.

Загадочная, многоликая Натали… Но осталась она в поэтической истории России Мадонной. Пушкинской Мадонной на все времена.