אדיבה גפן / Adiva Geffen

יש מקום / Somewhere

Copyright © Adiva Geffen, 2023

Russian translation rights arranged by eBookPro www.ebook-pro.com

All rights reserved

Издательство выражает благодарность литературному агентству eBookPro www.ebook-pro.com за содействие в приобретении прав.

© С. Плотников, перевод, 2026

© Издание на русском языке. ООО «Издательство АЗБУКА», 2026

Издательство Иностранка^®

В восемь двадцать шесть я родилась заново и ушла, не оставив следов.

Я должна была добиться успеха.

И теперь это непременно случится.

Подобно тому, как самолет перед взлетом прогревает двигатели, я потираю ладони, чтобы набраться смелости и поднять настроение.

Спокойно, Рут, повторяю я снова и снова. Спокойно, не торопись.

С самого утра у меня было навеянное легким ветерком предчувствие, что все произойдет сегодня ночью. Что именно сегодня ночью откроется окно возможностей.

Но прежде чем уйти, я должна исполнить определенный ритуал: прислушаться, внимательно прислушаться еще раз, улыбнуться, обнять, слегка пофлиртовать, а самое главное – сохранять спокойствие. Терпеливо отвечать на вопросы. Улыбаться не слишком много, но и не слишком мало. И не спешить – спешка привлекает внимание.

В восемь четырнадцать я закрыла за собой калитку, ведущую во двор. Медленно.

Жду.

Подхожу к машине.

Снова жду.

Спокойно, Рут.

Спокойно. В любую секунду он может передумать и посмотреть в окно. Не торопись. Только сердце, черт его дери, колотится как сумасшедшее. Бум, бум, бум, трах! Господи! Так я всю округу разбужу.

Отключаю сигнализацию.

Жду.

Сажусь в машину.

Спокойно.

Гляжу в зеркальце заднего вида. Завожу. Снова жду. На всякий случай.

Проходит минута. Вторая. Считаю до ста, потом до двухсот. Только не торопись, Рут. Спокойно.

Вокруг полная тишина. Словно я уже от всего отключилась.

Включаю реверс. Машина медленно отползает назад.

Первая скорость. Жду.

В переулке темно, а главное – там нет его.

А это что за тень? Качающийся на ветру кипарис или это он ждет в укрытии, словно тигр, готовый внезапно броситься на свою жертву? Дыши глубоко, дыши спокойно. Вдох – выдох, вдох – выдох.

Оглядываюсь по сторонам. Тишина. Медленно трогаюсь с места. Все тело напряжено, как пружина взведенного пистолета. Вторая скорость, третья, четвертая. Все, я на дороге.

Получилось!

Боже, сколько месяцев я ждала этого момента! Именно этого. Мечтала, как подойду к его машине, заберусь внутрь, заведу двигатель и исчезну, оставив всё позади. Все эти месяцы я готовилась к нему.

Четверть часа назад события стали развиваться по намеченному мной сценарию.

– Рутуш! – услышала я донесшийся с первого этажа голос. – Ты слышишь, Рутуш?

Ни гнева, ни беспокойства. Просто «Рутуш».

Наконец-то. Жду сигнала.

– Ты там, Рутуш? – Спокойствие, говорю я себе. Не торопись. Действуй по плану. – Где ты, Рути-Тути? – У него и впрямь хорошее настроение или это очередная ловушка?

– Наверху, – не успеваю я ответить, как он уже стоит рядом, внимательно разглядывая книгу, которую я читаю. Делаю вид, что читаю. А мысли мои далеко-далеко. Перебирают пункты плана.

Исход духа.

Взяв у меня из рук книгу, он как бы ненароком встряхивает ее. Знаю я эти штучки. Проверяет, не положила ли я туда что-нибудь.

– Интересная? – спрашивает он, возвращая мне книгу.

– Очень.

– Интереснее меня?

– Интереснее тебя, Шукун, ничего на свете нет, – успокаиваю я его. – Что-то случилось?

– Случилось. Сигареты. – В его голосе проскальзывает крошечная нотка гнева.

– Ой! – делаю я испуганное лицо. – Только не говори, что они закончились.

– Скажу, что ты забыла их купить. Вот они и закончились.

– Ой-ой!

– Что «ой-ой»?

– Ой прости, Шукуни! Иногда у меня в голове такая путаница, – притворяюсь я маленькой девочкой.

Прости меня. Виновата. Согрешила. Я такая тупая. Сделаю все, что ты захочешь… Сегодня мне придется быть тихой и милой овечкой.

– И где же ты забыла свою голову на этот раз?

– Не помню. Вот такая я, – верчу пальцем у виска.

Он улыбается. Улыбается или это приступ гнева?

Улыбается. Определенно улыбается. Чувствую, на этот раз все должно получиться. Спокойно, Рут. Только как же унять это чертово сердцебиение?

Господи, сделай так, чтобы все это не оказалось сном, в котором я поехала за сигаретами, а в киоске вместо продавца оказался он и притащил меня обратно в дом, стоящий на краю утеса, а потом запер в комнате и принялся сталкивать дом с утеса в море.

– И что же собирается делать моя маленькая недотепа?

Класс! Это именно то, что мне нужно.

– Побежать и принести моему Шукунчику сигареты, – отвечаю я, нарочито медленно поднимаясь с дивана.

– Откуда?

– Из киоска на углу Трумпельдора. Он работает допоздна.

– А ты откуда знаешь? Ошиваешься там, пока я на работе?

Опа! Попала на минное поле.

Во сне я послала его ко всем чертям. Ну так ведь то во сне, а что мне делать сейчас, когда все висит на волоске? Пальцы на ногах словно ледышки. Со мной всегда так, когда я нервничаю.

– Откуда я знаю, дорогой мой Шука? – сладким, как патока, голосом отвечаю я. – А ты забыл, сколько раз я ходила туда за пивом и сигаретами для тебя и твоих дружков?

– Правда, – добродушно хлопает он меня ладонью по заднице. – Ялла![1] Лети-ти-ти.

Надо же, какой он сегодня довольный!

– Лечу-чу-чу, – делаю шаг вперед и останавливаюсь. – Больше ничего не надо?

Главное – не выглядеть слишком обрадованной.

– Ты права. Погоди, – он выходит в коридор, и я слышу, как он переговаривается со Стэном. – Ты хочешь, чтобы она их принесла? Рут пойдет… Это может подождать… Принеси Стэну две пачки «Мальборо», – дает он указание, вернувшись в комнату.

– Красные?

– Нет, зеленые и фиолетовые. Разумеется, красные, – улыбается он.

Когда он улыбается, он такой обаятельный, что мне хочется прижаться к нему, послать к черту все планы и начать все сначала. Стоп! Именно из этой западни я и пытаюсь выбраться.

– А как же Эран?

– Эран! – кричит он на этот раз прямо из комнаты. – Тебе ничего не нужно? Рут принесет.

Снизу доносится что-то нечленораздельное.

– И сигареты тоже не нужны?! – кричит он снова.

Эран отвечает отрицательно, и Шукун снова переводит взгляд на меня.

– Ничего ему не надо, – улыбаясь, выносит вердикт он. – Да, прихвати еще три банки пива. Три, не шесть, и чего-нибудь перекусить. Записала?

– Все тут, – осторожно прикасаюсь к его голове, но он отдергивает мою руку.

Ошибка? Я его рассердила?

– Да что с тобой?

Он отходит в сторону. Что это? Это хорошо или плохо? Признак того, что он сейчас передумает и запретит мне выходить? Что все закончится отчаянием, как это было две недели назад, месяц, пять месяцев?

Неужели так будет продолжаться вечно?!

– Вспомнишь еще что-нибудь, позвони, – медленно бреду в сторону двери. – Я взяла мобильник.

– Деньги нужны?

– У меня есть.

Он продолжает внимательно смотреть мне вслед. Улыбаюсь. Он улыбается в ответ. Спокойно, Рут. Не торопись.

Выхожу в коридор. Он продолжает с любопытством наблюдать за мной.

Надеваю пальто. Один рукав, другой. Улыбаюсь. Поправляю воротник, застегиваю пуговицы. Терпение. Не торопись, чтобы он не догадался, что я вот-вот лопну от избытка чувств. Каждое мое движение повышает его подозрительность. В конце концов, он всего лишь маленький напуганный человечек. Это со слабаками вроде меня он герой. Потому что я всегда сдаюсь, всегда иду на уступки.

А сейчас мне нужно получить ключи от машины.

Шука нюхает мне шею и взъерошивает волосы. Ага! Значит, все в порядке. Перекидываю через плечо сумку, обматываю шею шерстяным фиолетовым шарфом и останавливаюсь.

Но я знаю, что это еще не все. Внимательно оглядев меня с головы до ног, словно ища какой-то изъян, он расстегивает пуговицы и раздвигает полы пальто. Что его не устраивает на сей раз?

– Какая же ты худая! А почему в джинсах?

– А почему бы и нет?

– Слишком обтягивающие. Вон как попа торчит.

– Вовсе нет. Наоборот, свободные, – оттягиваю ткань на животе. Он просовывает внутрь свою руку и, тяжело дыша, начинает прикасаться к разным местам. Слышу слабый стон и закрываю глаза. Все твое. Можешь делать все, что тебе угодно, только не поднимайся вверх по спине. Там, между лопаток, я приклеила липкой лентой конверт со своим маленьким сокровищем.

– Тебе нравится?

Отвечаю ему легким стоном. Дай же мне уйти! Делаю шаг вперед, намекая на то, что внизу его поджидают дружки. Вынув руку из джинсов, он отступает назад. Снова застегиваю пальто.

– А пальто-то зачем?

– Холодно.

– Пальто, да еще шарф. В дальнюю дорогу, что ли, собралась?

Господи!

– До самого Млечного Пути. Как ты догадался?

– А меня, значит, не позвала, женушка дорогая? – спрашивает он, не спуская с меня глаз.

– На улице холодно, а мне вовсе не хочется подхватить какой-нибудь вирус, – глажу его по щеке. – Ведь если я заболею, ты тоже заразишься и будешь вынужден закрыть клинику.

Вроде сработало.

– А вернешься когда?

– Примерно… недели через две.

Внимательно посмотрев на меня, он снова улыбается.

– Думаю, это займет минут пятьдесят.

– Каких пятьдесят? Ты что, сама будешь делать сигареты? Максимум десять.

– Даже больше. Я еще думала заскочить в пекарню. Там в это время как раз достают из печи свежие булочки, которые ты так любишь.

Он улыбается. Видишь, какая я? Все для тебя, мой дорогой. Только мне нужен твой «мерседес». Без него все накроется медным тазом.

– Прекрасно! Купи восемь. Нет, десять. Полчаса тебе хватит?

– Посчитай сам. Я иду до площади, пересекаю сквер, который…

– Но почему пешком?

– Так ведь моя развалюха уже месяц как в гараже. Забыл, Шукун?

Нет, ничего он не забыл.

– Может… – нерешительно произносит он, глядя на меня. Ну же! Рожай скорее!

После прошлого раза он придумал, как оставить меня без машины. Может, даже продал ее уже. Уговаривал меня отказаться от работы. То есть сидеть дома, в этой роскошной тюрьме. Как бы он был рад, если бы меня уволили из-за бесконечных прогулов. Но, догадавшись о моей ситуации, они этого не сделали. Пока.

– Верно, забыл. Знаешь что? Возьми мою. Только не хвастайся там перед всеми.

– Твою? «Мерседес»? – делаю вид, что раздумываю.

– Бери, бери, пока я не передумал.

– А если кто-нибудь, не дай бог, поцарапает ее? – спрашиваю я, с трудом сдерживая рвущуюся наружу радость.

– Что поделаешь, иди уже.

– Уверен?

– Ялла! Бери и иди! Не забудь – три пачки «Бродвей 100», а Стэну…

– Я помню, – медленно снимаю с крючка ключи. Не торопись, Рут. Не дай ему почувствовать, какой ураган бушует у тебя в груди. Так, машина моя. Еще одна маленькая месть.

– Все в порядке? – спрашивает он, пристально глядя на меня, словно просвечивая рентгеном.

– Все прекрасно.

– Ты куда-то торопишься? Кто-то ждет тебя снаружи?

– Целых четверо. Вильям, Гарри, принц Чарльз и сама королева.

– Смешно. Только вот королева уже умерла. – Улыбнулся! Еще раз. – Будешь хорошей девочкой?

– Я? С чего это вдруг?

– Отлично, пышечка моя. Только берегись акул, – бросает он, обернувшись, направляясь к своим друганам.

Что, все? В самом деле все?

Продолжаю ждать.

– Ну же, мужик, где ты там? – слышу я голос Стэна.

– В чем дело, парни? Терпение. Ну-ка, подвинься, – ворчит в ответ Шука.

Сейчас!

На полке над стиральной машиной, в маленькой комнатке, что возле кухни, Шука прячет «беретту». Оружие Судного дня, зовет он ее. Жена, знающая, что у мужа есть пистолет, десять раз подумает, прежде чем натворить глупости, любит повторять он. Кладу «беретту» в сумку. Пусть лучше будет у меня.

И вот я во дворе.

Тяжелые серые тучи заслонили полную луну, и в переулке, где стоит наш дом, темно, словно он укрыт толстым одеялом. Это мне подходит.

Спокойно, Рут. Спокойно. Помни про камеры, которые он понатыкал вокруг дома.

Уловив мое движение, датчик включает висящий над входом фонарь. Отягощенный гроздьями цветов гибискус клонится на ветру, а рядом лениво качает острой верхушкой кипарис. Поймав протянутые мне ветром зеленые пальцы, срываю одну веточку, и ноздри мои наполняет горький запах. Провожу рукой по почтовому ящику. «Прощай, дорогой, – шепчу я, – больше мы не увидимся».

Никогда.

Мишка, бродячая кошка, которую я считаю своей, кидается ко мне из кустов и начинает тереться об ноги, словно просит взять ее с собой. Ее глаза горят в темноте, как у колдуньи. Поначалу мне и впрямь хочется забрать ее, но я тут же прогоняю эту глупую мысль прочь. Прости, подружка, но это невозможно. Уверена, ты справишься и без меня, Мишка. Ведь научилась же ты убегать из дома, чувствуя его приближение. А сейчас пришел мой черед.

Чешу ее за ухом, и она, помурлыкав от удовольствия и словно все поняв, исчезает.

Медленно, словно на душе у меня полное спокойствие, приближаюсь к калитке. Останавливаюсь. Поправляю пальто, затем шарф. Я знаю, что он прячется за шторой там, наверху. Следит за каждым моим движением, каждым вздохом. Он просто не может иначе.

– Повезло тебе, – говорит мой отец. – Парень влюбился в тебя по уши.

– Ты знаешь, как все за ним гонялись? А выиграла ты, – с гордостью заявляет мать Шуки, госпожа Лили.

– Вот бы мне такого мужа, – с чувством произносит уборщица Захава.

– Это такая любовь. Он все время хочет быть со мной, дышать со мной одним воздухом, – объясняю я своей сестре Зои.

– Очень мило, – отвечает она, – но я бы так не смогла. Это больше похоже на ревность, чем на любовь. И ведь не зря говорится, что ревность черна, как могила.

– А может, ты сама ревнуешь? – возражает вторая жена отца Двора. – Найди себе кого-то, кто бы с ним сравнился.

Зои бормочет что-то нечленораздельное, госпожа Лили продолжает гордиться своим сыном, а отец видит лишь то, что хочет видеть. Все как всегда.

Спокойно, Рут. Еще немного. Береженого бог бережет.

Задерживаюсь у калитки, ощущая лопатками приклеенный к спине конверт – мой спасательный круг.

Считаю. Тридцать секунд, сорок, пятьдесят. Спокойно, Рут. А если он передумает, потребует, чтобы я вернулась, или, наоборот, попросит принести гамбургеры? Все, что ты захочешь, Шука. Шука, муженек мой. Хозяин мой. Владелец моей души, как ты выражаешься. А что же я? Я всего лишь женщина, раба мужа своего. Образы, порождающие реальность.

Слышу доносящийся из дома смех Стэна и успокаиваюсь.

Подхожу к стоянке. Сегодня «мерседесу» предстоит сыграть необычную роль. Синий кузов блестит в свете фонаря. Шука установил на «мерседес» ультрасовременные фары – второго такого нет. Борясь с дрожью в руках, нажимаю на кнопку выключения сигнализации. Двери разблокированы, и я усаживаюсь на белое кожаное сиденье. «Будь осторожна, – слышу я его голос. – Не дай бог что-нибудь поцарапать или испачкать». Господи, что это я? Езжай уже!

Опускаю боковое стекло, чтобы ему было лучше видно. Подозрительные люди нуждаются в том, чтобы им предоставили все необходимые доказательства, но даже этого иногда оказывается недостаточно.

Поправляю зеркальце, приподнимаю сиденье и снова жду.

А что, если это всего лишь сон и я сейчас проснусь?

Нет уж, не в этот раз. Теперь все наяву.

Последние месяцы я строила планы и собирала силы и средства. Столько часов потратила на проработку сценария, шаг за шагом, минута за минутой! Временами мне мерещился другой сон – подхожу я к машине, а на заднем сиденье сидит он. Бросает меня на дорогу и переезжает колесами раз пять-шесть. Пусть все видят, что бывает с неверными женами.

Слышу какой-то шорох. Это ты, Шука? Постукиваешь по двери и улыбаешься своей дьявольской улыбкой? Проверяешь, что я тут делаю? «Давай поедем вместе, – скажет он, обнимая меня, – не успела ты уйти, а я уже соскучился».

Еще раз смотрю в зеркальце.

Ни души, лишь соседские лимонные деревья.

Трогаюсь с места.

Не спеши, Рут. Движения должны быть плавными, как при замедленной съемке. Еще секунда, и я уже на дороге, огибающей наш квартал. Отсюда всего пять минут до Гедеры.

Слишком рано успокаиваться. А что, если он стоит на выезде? Нет, никого.

Спокойно, Рут. Выезжаю на шоссе и еду в сторону киоска Ами Кахлона, который мне сейчас вовсе не нужен.

Вдруг раздается телефонный звонок.

– Да.

– Ты уже выехала?

– Откуда?

– Да кончай уже со своими шуточками! Выехала?

– Только что. Вспомнил что-то еще?

– Прихвати еще две банки колы. Что ты сейчас делаешь?

– Толкаю ядро в Латвии. – Рассмешить – значит успокоить.

– Забавно. Будь осторожна.

– С ядром?

– Со всякими типами. Их кругом полным-полно.

– Хорошо, что у меня есть ты, защитник мой.

– Жду тебя, пышечка моя.

Пышечка. Пышулечка. Пышчоночка. Кто тут Шукина пышечка? Я! Он может откусить, прожевать и проглотить. Кусочек за кусочком. Пока от меня ничего не останется.

Когда-то я называла это любовью.

Я люблю эти моменты.

Безмолвие перед началом вселенского переполоха. Тишину в коридорах.

Мгновения благодати.

Я стараюсь приходить в школу на полчаса раньше остальных. Обхожу классы, подбирая с пола кожуру от мандаринов и закатившиеся в углы бумажные шарики, поправляю стулья, убеждаюсь, что все пюпитры стоят прямо и ни один из них не поломан. Закончив обход, я набираю в учительской бутылку воды, поправляю форму, провожу рукой по волосам, направляюсь на свое место у входа и жду.

Первыми приходят учителя. Все, за исключением преподавателя фортепиано Оли, которая всегда является минут на пять-шесть позже остальных. Я ее понимаю – не так-то просто оставить дома годовалых близнецов. Пробегая вверх по лестнице, она обязательно останавливается возле меня, чтобы перевести дух, и улыбается.

По правде говоря, все учителя, кроме «кислятины»-гитариста – как про себя называю его я, – улыбаются и приветствуют меня, хотя поначалу лишь с любопытством оглядывались, перешептываясь между собой: как такое пугало могло здесь оказаться? Наверное, в их глазах я выгляжу не охранником, а, скорее, генералом.

Но мало-помалу все ко мне привыкли и даже дали кличку Чок-новичок.

Без десяти два. В это время начинают появляться ученики.

– Желаю хорошего дня, Амир, – приветствую я первого из них, несущего тромбон в длинном футляре, но он, сделав вид, что не заметил меня, пытается пройти мимо.

– А как насчет «здрасьте»? – настаиваю я, и он, остановившись, улыбается.

– Привет, Чок! Большое-пребольшое здрасьте, – отвечает он, похлопывая меня по спине.

Вслед за ним приходит пианистка Дуки, скрипачи Йохи, Натан и Аарон и вся прочая честная компания. Один сует мне мандарин, другой – домашнее печенье, третий просто дружески хлопает меня по плечу. Но вот все разбредаются по классам, и вновь наступает тишина.

Как же мне повезло!

Киоск Ами Кахлона находится на самой окраине Гедеры.

«…АДОСТИ И …СЕЛЬЯ», – гласил потерявший за годы часть букв билборд, зазывая публику на давно прошедшее празднование. Под ним виднелись два плаката поменьше: «Кока-кола – вкус жизни» и криво прилепленный кусок картона, обещающий бесплатное мороженое всем, кто купит блюдо фалафеля.

В это время суток местность вокруг практически пустынна, если не считать немногочисленных завсегдатаев киоска Ами, сидящих вокруг мраморной стойки на облезлых деревянных стульях.

Медленно миновав киоск, я останавливаюсь возле почтового ящика и просовываю в щель заготовленное заранее письмо с заявлением об уходе, где в качестве причин указаны проблемы со здоровьем, считая, что Ноа, которая уже давно что-то подозревала, обо всем догадается.

Подождав несколько минут, оглядываюсь вокруг, зная, что Шука способен добежать сюда переулками, лишь бы узнать, тут ли я и не встречаюсь ли с кем.

Это мы уже проходили.

– Соскучился по тебе, пышечка моя, – пробурчит он, оглядывая всех присутствующих, чтобы определить, нет ли среди них того, с кем я попытаюсь убежать или к кому я проявляю чрезмерное внимание. – Помнишь, что я всегда говорю?

– Что все женщины – шлюхи, – процитирую я одно из его излюбленных выражений.

Слышится радостный возглас, потом вздох разочарования, кто-то в порыве гнева швырнул на землю лотерейный билет, один из стульев сломался, и сидящий на нем мужчина упал, вызвав смех расположившейся рядом парочки, пятеро подростков роются в мусорной корзине в поисках окурков.

Обычные звуки обычного вечера.

Его здесь нет.

Покидаю район, останавливаюсь на светофоре. Красный. Желтый. Зеленый… Спокойно. Внутри у меня все кипит, сердце колотится как сумасшедшее.

Проезжаю указатель на Гедеру, поворачиваю направо, еще раз направо и выезжаю на шоссе номер семь, ведущее к Ашдоду. Попетляв по второстепенным дорогам, снова выезжаю на автостраду.

Рядом с указателем «89 километров до Беэр Шевы» вижу плакат: «Не спеши. Спешка ведет к катастрофе». Верно подмечено!

А вот и указатель на Штулим. Именно туда я и направляюсь.

Сколько раз я продумывала этот маршрут! Выучила наизусть карту. Ожидая прихода Шуки, проверяла, помню ли все знаки, все повороты.

Зная Шуку как облупленного, я понимала, что в свои планы нельзя посвящать никого. Ведь он пустит в ход все свои чары, будет плакать, бить себя в грудь, рассказывать, как сильно скучает, переживает, тревожится, а главное – любит, любит, любит. И все тут же выложат ему и что, и где, и когда. «Для твоей же пользы», – как сказала мне однажды королева подозрительности Зои, попав под чары его фальшивого обаяния.

Свернув с шоссе на проселочную дорогу, я останавливаю машину и записываю на найденном в бардачке клочке бумаги три необходимых мне номера телефона. Разве кто-нибудь сегодня помнит их наизусть? Вынув симку из телефона, кладу его под колесо и несколько раз проезжаю по нему туда-сюда, а потом, тщательно собрав все обломки, складываю их в полиэтиленовый пакет.

Проехав Штулим, останавливаюсь у въезда в мошав Азрикам. Завернув симку в фольгу, закапываю ее в одном из цветочных горшков, а потом, пройдя меж полей, разбрасываю во все стороны обломки мобильника. Пускай теперь поищут!

Вокруг ни души. Лишь разбегаются испуганные ящерицы, каркают несколько разбуженных мною ворон да лают собаки, громко выражая свое негодование по поводу неурочного беспокойства.

Купив «мерседес», Шука тут же показал мне кучу установленных в нем датчиков.

– Видала? Теперь я всегда буду знать, где ты. Так что не вздумай убегать, – криво усмехнулся он.

Не колеблясь ни минуты, я отключила их, пользуясь найденным в ютубе видео для угонщиков автомобилей, а заодно сняла маячок, транслирующий местоположение «мерседеса», и отправила под колеса и его. Подъехав к круглосуточному магазинчику электроники, покупаю самый дешевый мобильник и симку, какими обычно пользуются гастарбайтеры и беженцы. Я ведь теперь тоже стала одной из них.

Еще одно дело. Открыв обнаруженный в почтовом ящике рекламный буклет, начинаю обзванивать перечисленные в нем отели.

– Добрый вечер. Стойка регистрации «Пнинат Адар». Чем могу вам помочь? – отвечает приятный женский голос.

Объясняю, что мне нужно, и слышу постукивание ногтей по клавишам.

– Вам повезло. На чье имя забронировать номер?

– Гиля Эльрои Зельцер, – отвечаю я. – Да, на пару ночей. Прекрасно.

Это дело сделано. Двигаемся дальше.

С тех пор как я ушла, не прошло и часа, и Шука, разумеется, еще ни о чем не подозревает. Думает, что я стою в очереди в булочной.

Выезжаю на четвертое шоссе и направляюсь на север. Главное – не сворачивать на шестерку. Там все записывается и за каждой машиной, за каждым пешеходом следит «Большой брат», чьи глаза ничего не упускают.

Господи! Я сделала это! Странное спокойствие охватывает меня. Пока все идет по плану.

Я свободна!

Я освободилась из плена, и у меня выросли крылья, на которых я лечу на север. Подальше от него.

Кровь струится по жилам так, словно прорвало плотину, лицо пылает, меня накрывает громадная волна энергии. Жму на педаль газа, и машина несется все быстрее и быстрее. Сто километров в час, сто двадцать, сто тридцать…

Нет, надо ехать помедленней. Нельзя получить штраф. Штраф – это веревка, на которой меня повесят.

Осталось тридцать семь километров.

Тридцать.

Прошло сорок две минуты.

Наверное, он уже начал беспокоиться. Смотрит в окно, спускается на стоянку, сердито ворчит на приятелей, которые немедленно принимаются успокаивать «ослепленного любовью парня», который минуты не может прожить без своей крали. Куда она денется, скажут они ему. Еще не было случая, чтобы она не вернулась.

Сорок шесть минут.

Ох, как я его знаю! Чувствуя покалывание в кончиках пальцев, он бормочет что-то Стэну, надевает висящий у входа синий плащ, в правом кармане которого лежит кастет, выходит из дома и пристально вглядывается туда, где стоял «мерседес».

Пятьдесят две минуты.

Не находя себе места, возвращается в дом. Наверное, с ней что-то случилось, бурчит он.

Бежит к киоску, а может, и едет, взяв машину Стэна. Спрашивает и переспрашивает: «Вы не видели женщину в желтом пальто с длинными каштановыми волосами, собранными в конский хвост на затылке, высокую, красивую?»

Но никто ничего не знает. «Да куда она денется?» – ответят ему, а шутники еще и добавят: «Лучше найди себе новую».

Волнуется ли он? Ну, если только поначалу, но тут же начинает сердиться. Достает из кошелька мою фотографию, показывает ее людям у стойки. Обвиняет владельца киоска в том, что тот прячет меня. Ищет вокруг – может, я пью пиво с одним из завсегдатаев в садике, что позади киоска.

Шестьдесят шесть минут.

Звонит мне. Еще раз, и еще. Проклиная все на свете, бросает телефон на землю, но тут же поднимает его и проверяет, не разбился ли, не дай бог, – как-никак пять тысяч шекелей. Посылая к чертям меня и весь мир, звонит снова.

Семьдесят девять минут, а я все еще здесь!

Вижу заправочную станцию. Слава богу! Мне срочно надо в туалет. Закрыто. Но выхода у меня нет. Обхожу строение и под прикрытием темноты опорожняю мочевой пузырь.

Какое странное чувство. Я могу делать все что захочу, ни у кого не спрашивая разрешения.

Пора звонить. Эйтан поднимает трубку.

– Можно Йоава?

– Что у вас? – отвечает он, как мы и договаривались. Ведь Шука может добраться и до его жены, которая запомнит, как кто-то звонил.

– Передайте ему, что мы послали ему фильм.

– Фильм?

– «Рожденная свободной».

– Думаю, вы ошиблись номером. Какой Йоав вам нужен?

– Йоав Шалмон…

– Такого здесь нет.

Все идет по плану. Эйтан знает, что надо делать. В его обязанности входит позвонить Зои и успокоить ее, а она, в свою очередь, должна успокоить отца. Главное, чтобы они не побежали в полицию и не начали давать объявления в газеты. Чтобы оставили меня в покое.

Еще один звонок. На этот раз тете.

– Оставьте ваше сообщение, желательно приятное, – раздается в трубке.

– Привет, это я. Рада сообщить, что меня приняли и я уезжаю в Бостон. Прошу прощения за спешку и, как только устроюсь, обещаю все рассказать подробно. А пока знай, что ты лучшая тетя на свете и я сильно-сильно люблю тебя.

Прервав разговор, тут же звоню снова.

– Ты должна знать, что все это случилось благодаря тебе. Без тебя я бы не… Вся эта поездка… Спасибо, тетушка.

Тетя Кармит – младшая сестра отца, о существовании которой в его рафинированной семье предпочитали умалчивать. Я узнала о ней лишь после смерти матери. Отец не захотел объяснять, в чем там было дело, и лишь когда по прошествии нескольких лет мы с ней встретились, я узнала, что произошло. Может, мне стоило взять ее с собой?

Нет уж. Я ведь уже сказала, что все буду делать сама.

Зои я звонить не стала. Когда Шука доберется до нее, а доберется он непременно, она сумеет убедить его в том, что ничего не знает, ибо так оно и будет. Я же, когда окажусь в безопасности, опубликую в газете заранее оговоренное с Зои объявление – так она поймет, что со мной все в порядке.

И снова я в машине. Продолжаю свой путь на север.

Йо-хо-хо! Путь свободен, и я, расслабившись на мягком сиденье, несусь вперед, как во сне. Легкокрылый воробушек. Младенец, чувствующий запах молока матери. До Хайфы осталось всего двадцать пять километров, а с того момента, как я покинула дом, прошло уже сто двенадцать минут.

Что предпримет Шука? Обратится в полицию? Без пяти минут профессор Шука станет выслушивать шуточки полицейских о том, что его жена сбежала на его же собственном «мерседесе», потому что нашла кого-то, у кого подлиннее? Нет, это не для него. Слишком унизительно.

Скорее всего, он позвонит Зои. Она сделает вид, что беспокоится. Он начнет угрожать, но она будет умницей и не скажет ему, что мне давно пора было уйти и что она надеется – на этот раз у меня получится.

Не сердись, сестричка. Ты должна понять. Я ничего тебе не сказала, чтобы ты не попалась в волшебные сети моего муженька, не поверила его крокодиловым слезам. Лучше тебе ничего не знать.

Как и все подозрительные люди, Шука прекрасно чувствует ложь. А уж ложь он не прощает никому.

Меня зовут Чок, я работаю охранником в городской музыкальной школе Йерухама. Но настоящее мое имя Ури, и в этом городе я поселился всего шесть месяцев назад по воле случая. Или, напротив, меня привела сюда направляющая рука судьбы.

А может быть, сам Йерухам сделал за меня этот выбор? По крайней мере, так считает мой лучший друг Моти Бен-Июн. Моти – первый человек, с которым я познакомился в этом городе, и он сразу мне понравился.

По правде говоря, с тех пор, как я здесь оказался, мне нравятся все. Даже Шимон из бакалейной лавки, который обвешивает покупателей. Даже пес соседки снизу, который лает не переставая все время, пока ее нет дома. Даже живущий в доме напротив Морди, который блокирует мою машину на стоянке. В прошлой жизни я бы точно подал на него жалобу.

Смотрю на часы. Ученица Веред из класса виолончели до сих пор не пришла. Может, стоит позвонить и спросить, не случился ли с ней, не дай бог, очередной приступ астмы? Нет, вон она – раскраснелась от быстрой ходьбы. Вздыхаю с облегчением. Что-то случилось? Нет, просто автобус опоздал.

Вдалеке показался вытянувшийся на склоне горы Кармель силуэт Хайфы.

Хайфа. Город, в котором я родилась. Мой город.

Не слушая указаний GPS, ведущего меня в центр города, поднимаюсь на гору, затем спускаюсь в направлении Кирьят-Хаим, провожу минут десять в каком-то магазине и лишь потом направляюсь прямиком в Адар Кармель.

Возможно, я перестраховываюсь, но не зря же говорят: кто обжегся на молоке, тот на воду дует. Делаю еще один кружок и лишь тогда подъезжаю к отелю.

«Пнинат Адар» находится прямо напротив муниципалитета и, как написано в уже упомянутом буклете, «представляет собой одно из самых красивых зданий, построенных из иерусалимского камня в период британского мандата, а из его окон можно любоваться морем». Это ультрасовременный, небольшой и прекрасно обставленный бутик-отель, но без роскошного лобби, ресторана или тренажерного зала.

Как будто мне это важно.

Проехав через автоматически открывшиеся ворота, спускаюсь на два этажа под землю, паркую машину за колонной и оставляю ключи на выхлопной трубе. Пусть дожидаются меня тут.

Поднимаюсь на лифте, но входные двери почему-то не спешат раздвигаться. Закрыто. И нигде никого не видно.

Что теперь?

Стучу, кричу, прошу. Ни души.

И тут меня охватывает страх. А что, если он обо всем узнал и дал указание не впускать меня?

– Перестаньте шуметь! – кричит какой-то мужчина со второго этажа. – А то я…

– Простите… Пожалуйста…

– В чем дело? – продолжает кричать он.

– Простите за беспокойство. Вы не знаете, как мне войти?

– Вы забронировали номер? – спрашивает он, постепенно успокаиваясь.

– Разумеется. Только как же?..

– Вам должны были послать код. Проверьте свой мобильник.

– А если у меня его нет?

– Тогда понятия не имею.

– Придется вам поверить, что я приличная девочка и не собираюсь разносить этот отель в клочья.

Засмеявшись, мужчина называет мне код, и тут я вспоминаю, что действительно получила сообщение из отеля, но из предосторожности стерла его.

Ночной дежурный крепко спал, положив голову на белую деревянную стойку.

– Здравствуйте, – бужу я его. – Я заказывала номер на имя Гили Эльрои Зельцер.

– Минуточку. Мне надо проверить, – вскочив со своего места, он начинает щелкать клавишами компьютера. – Да, есть такая. Удостоверение личности, пожалуйста.

Роюсь в сумочке и поднимаю руки вверх.

– Я оставила его в машине.

– Так пойдите и принесите. Комната никуда не убежит.

– Ничего не получится, – делаю я печальное лицо. – Меня привез сюда муж и тут же уехал. Его мать…

Окинув меня долгим взглядом с головы до ног, словно внутри у него был встроен прибор, способный отличить честного человека от мошенника, дежурный возвращается за стойку и начинает записывать данные, которые я после многократных повторов выдаю ему с такой уверенностью, словно от рождения была Гилей, сестрой Эйтана.

– Имя?

– Гиля Эльрои Зельцер. – Называю номер ее удостоверения личности.

– Телефон?

– Домашний или мобильный?

– Не важно. Адрес?

– Мошав Кисуфим.

– Это где?

– Недалеко от Беэр Шевы. Немного западнее. Вы не знаете, где это?

– Там, наверное, жарко.

– Ужасно. Особенно летом.

– Сколько дней пробудете у нас?

– Три. Вы можете дать мне два ключа? – Я ведь буду здесь не одна, а с мужем. Одинокая женщина в гостинице в такое время суток вызывает слишком много подозрений.

Беру со стойки два ключа и карточку для выезда со стоянки и поднимаюсь к себе в номер.

Итак, этап номер два – заселение в гостиницу – прошел успешно.

Погладив лежащую в сумке «беретту», заваливаюсь в кровать, не снимая одежды. Тепло пухового одеяла окутывает меня.

Мне хорошо и спокойно.

– Ты работаешь охранником в музыкальной школе? – удивленно спросила Яира, когда позвонила, чтобы узнать, получил ли я посланные ею документы.

– Да. Не волнуйся.

– Хорошо. – Я услышал вздох облегчения. Она все время боится, что я снова сотворю что-нибудь неожиданное.

Когда-то, в другой жизни, я надеялся, что мы все переживем вместе. Вдвоем. Что сумеем пройти по запутанному жизненному пути. Не сумели.

Она нашла для себя другой ведущий к спасению путь. Я же отыскал тропинку и скрылся.

– Куда ты снова исчез? – спросила Яира.

Куда? Если бы я знал…

– Снова исчез?

– Ты ведь всегда был таким, разве нет?

Из зеркала на меня смотрел новый Ури. Чок-новичок зовут меня теперь.

По-моему неплохо. Глаза блестят, на лице улыбка, да и цвет лица вполне нормальный, нет этой прежней болезненной серости. Я даже в весе прибавил несколько килограммов.

Видимо, надо не слишком напрягаться, позволить жизни идти своим чередом, и все будет хорошо.

Когда я покончил со своей прежней жизнью, мне хотелось лишь одного – уехать куда-нибудь подальше, насколько это возможно в нашей крошечной стране. Как можно дальше. Например, в Эйлат. Я думал, что знание английского позволит мне устроиться в один из десятков отелей, которые тянутся вдоль берега моря, но был готов мести улицы, мыть посуду на кухне, и вообще делать все, что угодно, лишь бы оказаться там, где меня никто не знает. Где никто не станет спрашивать «скажите, вы, случайно, не…», или, что еще хуже, «вы ведь Ури Хореш, верно? Я читал о вас в газете… С вами что-то случилось? Сказали, что вы немного того, да?», или «Это и впрямь ты? Как дела? Помощь не нужна?». А потом, сидя вечерком в тени авокадо или потягивая пиво в новом джакузи, будут рассказывать друг другу: «Спускаюсь я вчера на лифте и, кого бы вы думали, вижу? Ури! Клянусь! Помните его? Да-да, того самого…» А закончив перемывать мне косточки, примутся рассуждать о том, что судьба – это качели: сегодня ты наверху, а завтра уже внизу, что жизнь трудна и в ней невозможно ничего просчитать заранее.

В половине девятого я сходила в большой универмаг на соседней улице и купила все, что требовалось для третьего этапа, – маскировки.

Смешала краску с перекисью, нанесла ее на свои рыжие, каких уж и не сыщешь нигде, волосы, подождала пятьдесят минут согласно инструкции, вымыла голову, высушила ее найденным в ванной маленьким феном и превратилась, как и было обещано, в платиновую блондинку.

Из зеркала на меня смотрела совсем другая Рут. Новая. Но ведь я должна была это сделать, чтобы окончательно превратиться в Гилю Эльрои Зельцер, секретаршу отдела социального обеспечения Ашдода, чей отец погиб в результате производственной аварии, мать жила в доме престарелых, а муж находился где-то за границей, и неизвестно было, собирается ли он когда-либо вернуться.

И все же, несмотря на блондинистость, это все еще была я, Рут.

Достав из сумочки купленные в том же универмаге ножницы, я принялась укорачивать волосы.

«Не вздумай пойти в парикмахерскую. Не дай бог укоротить их хоть на миллиметр. Я люблю тебя такой, какая ты есть», – повторял Шука, обожавший мои длинные волосы и запрещавший мне прикасаться к ним. Он любил, когда лишь они прикрывали мою обнаженную грудь, покрывали наши тела во время секса, разметывались по простыне и подушкам и ласкали его чресла.

И вот теперь я с удовольствием подстригла их, как и собиралась сделать все эти долгие годы. Первым делом убрала хвост, а потом пошла по кругу. Прядь за прядью. Безжалостные ножницы сделали свою работу. Вот теперь я действительно другая. Гиля. Платиновая блондинка с короткой стрижкой.

Решила и сделала. Сама. Что хочу, то и ворочу.

Шука хотел все решать сам, принимать участие во всех моих делах, а я верила в то, что именно так и выглядит любовь. Мой мужчина от меня без ума. Ждет меня на улице после курсов, переворачивает мою сумочку после учительского собрания, обнюхивает меня после встречи с Зои, сопровождает повсюду – в поликлинику, где я сдаю анализы, в автомастерскую, чтобы починить проколотую шину, в банк… Он абсолютно уверен в том, что каждый прохожий хочет дотронуться до моей груди, каждый водопроводчик мечтает трахнуть меня на кухонном столе, что все его дружки только того и ждут, чтобы он отвернулся.

Почему ты улыбаешься почтальону? Ну и что из того, что он приносит тебе почту прямо в дом? А это что? Я видел, как ты передала ему записку. Что в ней? Номер твоего телефона? А откуда у тебя этот новый диск? Купила? С каких это пор тебе нравится Шакира? А садовнику что от тебя было надо? Ах, вы обсуждали, как подстричь фикус. Или что-то другое?

Все. Я больше не Рут, я – Гиля, и решения теперь принимаю я.

Сменила джинсы на цветастую юбку, оранжевую футболку и мокасины, а в довершение образа водрузила на нос очки в синей роговой оправе. Поглядев в зеркало, осталась довольна.

Секретарша Гиля сделала свои первые шаги.

«Здравствуй, – прошептала я отражению в зеркале, – как дела?» – и получила в ответ грустную улыбку. Не унывай, дорогая Гиля, выше голову! У тебя такие красивые глаза, такая милая улыбка…

В десять часов я спустилась в фойе.

За стойкой администратора стояла полная молодая женщина в слишком тесном зеленом костюме. Осведомившись, где в округе можно позавтракать, я попросила ее прибрать в номере.

– Как долго вы пробудете у нас, Гиля? – спросила она, сверившись с компьютером.

Ага, Гиля, значит. Шаг вперед.

– До завтра, – ответила я и добавила: – А еще на одну ночь нельзя?

– В четверг вам придется уехать, – повернула она ко мне лицо, на котором застыла улыбка снежной королевы. – Мы проводим конференцию, и все номера будут заняты.

Я пообещала освободить номер вовремя.

– К вашим услугам. Если что, звоните.

Позавтракав в ближайшем кафе, я решила попытать счастья и встретиться в качестве Гили с Элинкой, чтобы проверить, узнает ли она меня. В те далекие годы, когда мы еще жили в Хайфе, Элинка была нашей соседкой, а так как своих детей у нее не было, вся ее материнская любовь доставалась мне. Помню, как часами сидела у нее на кухне, угощаясь борщом, капустником, печеной картошкой и холодным компотом из груш и яблок.

Итак, экзамен номер один. Узнает меня Элинка или поверит рассказу Гили?

Поднявшись вверх по улице Бальфур, считающейся самой крутой в мире, я пересекла Иерусалимский проспект и оказалась в Пинат Нордау.

Дому, в котором жила Элинка, уже, наверное, лет семьдесят, и он явно нуждается в срочном ремонте.

А вот и первый сюрприз. Позвонив в дверь, я не услышала за ней привычного лая собаки.

Что случилось?

– Минуточку, – донесся до меня голос Элинки, а за ним шарканье с трудом передвигаемых ног.

Дверь открылась. На пороге стояла старушка, показавшаяся мне сильно уменьшенной копией Элинки. Господи, что делает с людьми время, с грустью подумала я. На какое-то мгновение мне даже захотелось отказаться от своей затеи, броситься к ней в объятия и объяснить свой нелепый пуримский вид[2], но как же тогда быть с проверкой?

– В чем дело? – спросила она, вперив в меня подозрительный взгляд.

– Здравствуйте. Я Гиля, Гиля Зельцер, – приветствовала я ее самой радостной улыбкой, какую смогла изобразить. Никакого впечатления. – Вы Рахель?

– Какая Рахель?

– Рахель Уолгрин.

– Нет, никакая я не Рахель.

– Так, может, вы ее знаете?

– Не знаю я никакой Рахели Уолгрин. – Она что, действительно не узнает меня?

– Тогда, может, вы знаете ее мужа Йоэля? – тяну я время, чтобы дать ей возможность присмотреться получше.

– Йоэля?

– Он маляр, а она преподает игру на фортепиано. Разве они не здесь живут?

– Мне очень жаль, но вы ошибаетесь, девочка моя, – отвечает Элинка с искренним сожалением в голосе. – А по какому адресу вы пришли?

– Улица Певзнера, дом номер один.

– А-а-а, теперь все ясно. Это улица Нордау, – лицо ее сияет. – Вы должны вернуться на улицу Бальфура и пройти еще один квартал вверх. Это недалеко.

– Может, вы слышали о ней что-нибудь? Мне сказали, она прекрасный педагог, – снова спрашиваю я, но Элинка лишь отрицательно мотает головой.

– Нет, – грустно улыбается она. – Не слышала. Жаль, что ничем не сумела вам помочь.

Еще один взгляд, еще одна улыбка, и она закрывает дверь. Удача! Только что родившаяся Гиля может продолжать свое существование.

Погруженный в мрачные мысли, я свернул не на том перекрестке и оказался у заправочной станции, расположенной на въезде в Йерухам.

«В буфете у Максима все самое свежее», – гласила вывеска над стойкой. Прекрасно. Кофе – это именно то, что мне сейчас нужно.

Неплохо было бы здесь прибрать и покрасить, подумалось мне, но запахи, струящиеся из кухни, приятно щекотали ноздри. Стоящий впереди меня гигант в вязаной шапочке цвета хаки заказал восемь порций кофе. Расплатившись, он заметил, что получил по ошибке девять чашек, обернулся и поставил одну передо мной.

– Это тебе.

– Сколько я вам должен? – спросил я, доставая кошелек.

– Да ладно тебе, – похлопал он меня по плечу. – Угощаю.

– Мне как-то неловко, – промямлил я, протягивая ему банкноту в двадцать шекелей.

– Что тебе неловко? – засмеялся парень. – Это Йерухам. Здесь всем все ловко. Между прочим, меня зовут Моти.

– Авраам. Ави, – тут же выпалил я.

Уже неделю я пытаюсь запомнить свое новое имя. Я больше не Ури. Меня зовут Авраам. Ави.

И сказал Господь Аврааму: «Ступай!»[3]

– Моего племянника тоже зовут Ави, – улыбнулся парень. – Хочу дать тебе бесценный совет. Закажи сэндвич с яичницей. Ты такого больше нигде не найдешь. Да скажи, чтобы приготовили так же, как для Моти.

– Большое спасибо.

Я пожал его огромную лапу, и он, подхватив поднос, направился к столу, где его поджидали товарищи.

Получив свой сэндвич «как у Моти» и прихватив чашку с кофе, я уселся на единственное свободное место неподалеку от них.

Компания оказалась веселой и шумной. Время от времени оттуда доносились взрывы смеха или возгласы восхищения. Кто-то хлопал товарища по плечу или гладил его по голове. Кто-то вставал, подходил к стойке, делал дополнительный заказ и приносил добычу на стол. Было видно, что все парни давным-давно знают друг друга и собираются здесь довольно часто, причем без женщин. Мечта всякого мужчины, живущего в браке, каким бы счастливым он ни был.

И тут же в горле у меня запершило, я почувствовал зависть и боль, которая так никуда и не исчезла, пустоту, которая так и не заполнилась. Тоску по своему месту. По дому.

Ведь моим домом была Яира. Она и Лиор составляли весь мой мир.

«Мерседес» я так и оставила за колонной. Ночью Эйтан перегонит его на стоянку возле больницы, где рано или поздно его обнаружит Шука.

А недалеко от лифта, как мы и договаривались, меня поджидал красный «ниссан», на сиденье которого лежал новый мобильник. Эйтан всегда отличался почти сверхъестественной эффективностью и дисциплинированностью.

Хотя поначалу, когда я посвятила его в свой план, он отказался мне помогать.

– Ты хочешь сделать ему сюрприз? – удивленно поднял брови он.

– Да. Шуке скоро стукнет сорок.

– А зачем тебе эта десятилетняя рухлядь? Ведь Шука ничего, кроме новых «мерседесов», не признает.

– Сюрприз есть сюрприз. Я хочу сделать ему…

– Что-то случилось, Рут? – Эйтана так легко не обманешь.

– Ну хорошо, машина – это часть моего плана. Я поздравлю его и…

– Что за глупости? В чем дело?

– А еще я приготовила ему другие сюрпризы…

– Выкладывай всю правду, Рути-Тути, – с подозрением посмотрел на меня Эйтан. – Что случилось?

Это прозвище он придумал мне еще в те годы, когда мы сидели бок о бок на горшках в семейном садике, прозванном «оленьим» в честь несчастного животного, которое неизвестно как туда попало на радость нам, детям. Олень годами наблюдал за нами из своей клетки, а мы кормили его душистой соломой.

Эйтан был моим братом-близнецом. Так, по крайней мере, мы любили говорить.

Он родился на два часа раньше меня в каменном доме недалеко от кинотеатра. Это было еще до того, как мой отец, назначенный окружным судьей, перевез всю семью в Гиватаим и поселился неподалеку от своих родителей. Но до того, как перебраться поближе к ветеринарной поликлинике дедушки Аарона, я успела не только посидеть с Эйтаном в «оленьем саду», но и проучиться с ним несколько лет в одном классе.

В течение всей жизни Эйтан оставался моим лучшим другом, человеком, на которого всегда можно положиться.

– Случилось то, что я хочу отпраздновать это событие…

– Ну хватит уже, Рут-Рут, – удвоение моего имени всегда служило признаком того, что он сердится.

– Эйтан, защитник ты мой, – вздохнула я, положив руку ему на плечо. – Пожалуйста, сделай так, как я прошу. Еще мне нужен новый мобильник, зарегистрированный на имя кого угодно, хоть соседской собаки.

– Только с одним условием.

– Согласна на любые условия, – поспешно ответила я. – Могу я на тебя положиться?

– Договорились.

Я заранее знала, что он хотел попросить. Нам вовсе не требуется много слов. Так уж сложилось за все эти годы.

– Только не сейчас. Дай мне еще немного времени.

– Все так сложно? – прошептал он голосом, который чуть не прорвал плотину с трудом сдерживаемых мной слез.

– Перестань, Эйтан, – успела остановить я его.

– Все будет хорошо, – снова прошептал он. – Что захочешь и когда захочешь. Я с тобой. Твой навеки Эйтан. Помнишь?

Эйтан и Рути навеки вместе.

Мы обговорили места и даты, и он обещал исполнить все в точности.

– Удачи тебе, моя сумасшедшая подружка, – пожелал он, когда позвонил доложить, что сделал все, как я просила.

– Спасибо.

– Если что-то еще нужно, скажи… – тут же добавил он.

– Спасибо, Эйтан.

– Помни, Рути-Тути, что я люблю тебя. Если только захочешь, я…

– Не надо…

Я давно поняла: Эйтан знает о том, что именно я пытаюсь от него скрыть…

Он приезжал к нам со своей женой Кармит лишь раз. Кажется, это случилось через год после их свадьбы. Ему хотелось познакомить нас с ней. Может, он надеялся, что мы станем дружить.

Я прекрасно помню этот визит.

Шука опоздал, сославшись на то, что у него была срочная операция. У него все операции срочные. Впрочем, иногда он все же ссылается на осложнения после операции или общую загруженность. У врача всегда найдется причина опоздать или срочно уйти.

Эйтан с женой сидели на диване в нашей огромной гостиной, прижавшись друг к другу, словно боялись упасть. Кармит поджимала ноги, будто опасалась коснуться черного мраморного пола – гордости Шуки. «В итальянском стиле», – пояснила я, покраснев.

Кармит была в своем роде красивой. Миниатюрная женщина с сияющими глазами и испещренной веснушками молочно-белой кожей.

Они не попробовали испеченный мной пирог и даже не притронулись к стоящему на журнальном столике блюду с фундуком, сославшись на то, что не голодны. Эйтан добавил, что они едут на вечеринку к друзьям и просто заскочили поздороваться.

Они явно чувствовали себя не в своей тарелке в помещении с устилающим черный пол шерстяным китайским ковром, индонезийскими подстилками для йоги и японскими ширмами. Не переставая восхищаться, Кармит сказала, что ей тоже хочется иметь такой круглый деревянный столик, и попросила адрес столяра. Не имея о нем ни малейшего понятия – ведь все вокруг было делом рук Шуки, – я обещала выслать его позже.

Эйтан вышел во двор покурить. Вернулся. По выражению его лица я поняла, что он заметил развешанные кругом камеры. Он спросил, продолжаю ли я заниматься фотографией. Я ответила отрицательно.

– Жаль, – произнес он. – У тебя есть талант.

– Был. Теперь я преподаю.

– У нас дома висит твоя фотография, – вмешалась Кармит. – Все гости ею восхищаются. Говорят, что…

– Нам пора, – прервал ее Эйтан, и она тут же вскочила с места.

– Подождите еще пару минут. Шука вот-вот должен прийти. Он так хотел с вами познакомиться.

Кармит тут же снова уселась на диван. Эйтан продолжал стоять.

Войдя, Шука увидел, что мы, все трое, молчим.

Пожав с преувеличенным радушием руки нашим гостям, он продемонстрировал свои хорошо известные мне чары: укорил меня за то, что я ничем их не угостила, уговорил подняться на второй этаж полюбоваться сделанным недавно ремонтом и сообщил Кармит адрес столяра. А еще, развлекая их забавными историями из своей больничной практики, Шука добился того, что они все же попробовали купленный им по дороге чизкейк и запили его охлажденным вином.

Эйтан, продолжая настаивать на том, что их ждут, то и дело порывался уйти. Кармит пыталась уговорить его остаться, но он был непреклонен.

Я проводила их до машины.

Не переставая благодарить меня за радушный прием, Кармит все время порывалась пригласить нас в гости.

– Нам надо поддерживать связь, – произнесла она, глядя на Эйтана, но тот лишь молча отвернулся. – Эйтан, – снова обратилась она к нему, – пообещай мне, что позовешь Рут и Шуку к нам в гости.

Поглядев в зеркало заднего вида, Эйтан нажал на педаль газа, даже не попрощавшись.

Уже тогда он понял то, чего еще не понимала я.

Не знаю как, но он единственный разглядел то, что на самом деле происходило в стенах нашего дома, покрытых норвежскими обоями, в заполненном японскими цветами саду…

И ведь никто другой ни о чем не догадывался. Ни отец, ни Двора, ни Шукины родители. А мою сестру Зои, которая прекрасно чувствовала любую боль, немедленно замечала любую печаль, мне приходилось избегать.

А не рассказывала я о том, что происходит, от стыда. Даже самой себе я не могла признаться в том, что деградирую как женщина, как личность.

Во-первых, найдутся те, кто скажет, что я это заслужила. А во-вторых, рассказав, я должна буду что-то предпринять. Но что? Просить помощи у свекрови, считающей своего сына образцом добродетели? Заявить в полицию и выслушивать рассуждения о том, что я сама во всем виновата? Рассказать обо всем Зои и надеяться на то, что она чудесным образом поможет мне от него избавиться?

– Не выноси сор из избы, – сказала бы, будь она жива, моя мать.

– Скажи спасибо, что он тебе достался, – хвасталась Шукой обожавшая его мать и тут же добавляла: – Мой сын мог бы заполучить любую.

– Это уж наверняка, – соглашалась я, стараясь услышать в ее голосе хоть капельку сочувствия.

– Разумеется, – гордо добавляла она. – Очередь стояла аж до Эйлата.

Все они ничего не знали, а Эйтан догадался в одночасье. Потому что мы были родственными душами.

Когда на следующий день я позвонила ему, он сказал, что Кармит получила от встречи огромное удовольствие и что он будет рад встретиться со мной.

– Со мной?

– С тобой, – подчеркнул он и добавил: – Как прежде.

Только тогда я была еще не готова к встрече. И так продолжалось до тех пор, пока мне не потребовалась его помощь.

Как мы и договаривались, ключи от «ниссана» лежали на выхлопной трубе. Сходив в номер, я принесла оттуда купленный в универмаге маленький чемоданчик и пакеты с одеждой. Спокойно, Рут. Они не должны ничего заподозрить. Пусть думают, что я пробуду у них до четверга. За все заплатит Эйтан.

Не удержавшись, я провела ключами по сверкающему боку «мерседеса», оставив на нем глубокую царапину. Жаль, что мне не удастся посмотреть, как взбесится Шука, когда заметит ее.

Спустившись в шесть вечера в фойе, я попросила разбудить меня в семь утра.

В восемь я уже сидела в машине. Начинался четвертый этап.

Интересно, что сейчас делает Шука?

Я просмотрела в интернете объявления о розыске. «Рост выше среднего, телосложение стройное, длинные рыжие волосы собраны в конский хвост, говорит на иврите и английском, в последний раз была замечена возле киоска в Гедере…» Ничего. Это значит, что, как я и думала, Шука пытается разыскать меня сам. Попросил ли он своих дружков помочь ему? Обратился ли в частное сыскное агентство? Вломился к Зои или рыщет в поисках улик по всем углам? Расспрашивает отца, директора школы, учителей, соседей, продавца в супермаркете, почтальона…

Это он делал и во всех предыдущих случаях. Только тогда мне не хватало дальновидности, и я пыталась убежать, не имея четкого плана и того, кто прикрывал бы меня, поэтому становилась легкой добычей. В этот раз я позаботилась обо всем.

Полчаса спустя я покинула Хайфу, вдыхая полной грудью воздух свободы и держа путь на север.

Прощай, доктор Шука Авишай. Без пяти минут профессор Шука. Завидный жених, уверенный в том, что все женщины мира жаждут его. Лишь спустя три года я поняла, что должна приложить все усилия, чтобы выйти из этой связи в целости и сохранности.

Даже к покупке крема для лица, нового кресла или машины мы подходим с большей тщательностью, чем к выбору будущего партнера. Старательно изучив все преимущества и недостатки крема, просим образец; усевшись в кресло, пробуем на ощупь ткань; выслушав скучные технические подробности, берем машину на тест-драйв.

В брак же мы вступаем почти вслепую, повинуясь лишь зову сердца. Разве интересуемся мы хоть какой-то информацией о своем будущем избраннике? Нет. Мы слышим звон колоколов, видим порхание бабочек, вдыхаем сладкий запах лилий – и теряем голову. Вот он встает на одно колено, протягивает ей кольцо, она восторженно отвечает «Да!», а далее следует поцелуй, выбор мелодии для свадебной церемонии, и вот уже новоиспеченная пара бодро шагает к сияющим горизонтам.

А как же образец, опрос, тест-драйв?

Когда я встретила Шуку, он казался мне просто идеальным партнером. Он был внимателен, баловал меня, окутывал песнями любви, проявлял бесконечное терпение в постели – никакого давления, все в твоем темпе, все как ты хочешь, – и мы вместе взмывали к звездам и плыли по облакам.

Что еще? Было ли что-либо еще? О да! Сколько угодно.

Умный, красивый, медик, заместитель главного врача отделения глазной хирургии с прекрасной зарплатой, а в придачу еще частная клиника, симпатичный пес, не возражавший против моей кошки, хорошие родители, принявшие меня…

Как учила нас с Зои бабушка Йона, хороший муж должен соответствовать трем критериям: иметь постоянную работу, не играть в карты и не пропивать деньги.

Для нее этого было вполне достаточно.

Одна из бывших подружек Шуки попыталась предостеречь меня. Позвонив, она предложила встретиться, чтобы «рассказать мне кое-что, что я обязана знать».

– Мне это не интересно, – оборвала ее я, подумав: «Это твоя проблема, а не моя. Тебя он бросил, а на мне женился».

– Послушайте, он совсем не тот, кем…

«Что ты там бормочешь», – подумала я, бросив трубку. Вот до чего доводит людей ревность. Ни мне, ни тебе.

– Ты ведь знаешь, верно? – спросил Шука, поцеловав мне руку, когда я рассказала ему об этом звонке.

– Что знаю?

– Какой я на самом деле.

– Надеюсь, – ответила я, засмеявшись.

– Ты должна быть уверена во мне, – нахмурился Шука. – Мы с тобой – одно целое, а ею движет лишь ревность.

– Знаю, – улыбнулась я, поддавшись его чарам.

Увы, романтика способна полностью отгородить человека от действительности.

Он любит меня. Он не даст грязным сплетням уничтожить нас. Он мой, а я его. Как же я была уверена в нем, в себе, в нас…

До первого раза.

Первая полученная пощечина ошеломила меня. Я испытала такое унижение, что, если бы не страдала слепотой любви, правильно истолковала бы знак, получила предупреждение об опасности. Но я, как, впрочем, и многие другие женщины, простила.

И не только первую пощечину, но и последовавшие за ней.

Разве мог кто-нибудь из проходящих мимо детей, похлопывающих меня по спине и сующих мне в руку яблоко или сливу, подумать о том, что всего несколько месяцев назад скромный охранник Чок был важным менеджером? Что под моим началом работали шесть маркетологов и пятьдесят продавцов, что я ездил на специально для меня заказанной серебристой «ауди», а мой любимый кофе – двойной эспрессо – приносила в кабинет блондинка секретарша. Разве догадались бы они, что еще совсем недавно именно я, проходя мимо охранника, улыбался и дружески похлопывал его по спине.

Но однажды, как в страшном сне, случилось то, что случилось, и я остался гол как сокол, а друзья покинули меня. И тогда с неба спустилась пара ангелов и, протянув мне руки, вновь поставила меня на ноги.

– Там мы все друзья и братья, где горит твой кроткий свет[4], – мурлычу я себе под нос строки из «Оды к радости» Бетховена.

И плачу. И улыбаюсь. И снова плачу.

Вдруг ко мне подходит какой-то незнакомый ученик и спрашивает:

– Это вы Чок?

Киваю.

– Вас вызывают в кабинет директора.

– Меня? Кто?

– Директор.

Опять надо мной сгущаются черные тучи. Ведь подсказывало же мне сердце, привыкшее к сыплющимся на меня со всех сторон ударам, что что-то снова должно случиться.

Увольняют? Недовольны? Кто-то пожаловался? Или просто что-то пронюхали и решили, что человеку с таким прошлым не место возле детей? А может, это Яира все им рассказала? Или Гвирц?

Нет, он бы не осмелился. Это Сарит, приставленный ко мне социальный работник. Точно Сарит. Из самых лучших побуждений позвонила им и сказала, что я – строптивый бычок.

Уж я-то точно знаю, что значит, когда тебя вызывают к директору.

В те дни, когда я сам посылал Нааму передать кому-то из сотрудников, что его «вызывают к директору», все заканчивалось в лучшем случае выговором, а в худшем – парочкой охранников, сопровождающих несчастного к выходу с заранее приготовленной картонной коробкой в руках.

Не пойду, и все. Останусь тут.

Но ведь меня позвали. К директору. В первое мгновение мне захотелось скрыться. Спуститься по лестнице, зайти в свою маленькую квартирку, прихватить кое-какие вещички и исчезнуть. Я не смогу пройти через это еще раз.

Хватит убегать, остановил я себя. Веди себя как мужчина, сходи, и будь что будет.

«Куда ты снова исчез?» – прозвучали у меня в ушах слова Яиры.

Нет. Не в этот раз. В этот раз они увидят настоящего воина.

Тогда они тоже собирались вызвать меня «наверх», но испугались и послали человека сообщить мне об увольнении.

Наама, моя верная секретарша, в тот день не явилась на работу. Опасалась, что и ее тоже зацепит разлетающимися во все стороны осколками, или не хотела мараться?

Когда посланник явился, я стоял у окна и рассматривал гигантскую стоянку, позади которой виднелась небольшая сосновая рощица, где под пристальным взглядом воспитательницы кувыркались на траве дети, а рядом на лавочке сидела старушка и с любопытством наблюдала за ними. Мир продолжал вертеться.

За моей спиной раздалось легкое покашливание. Обернувшись и приглядевшись к человеку у двери, я сразу понял, что дело швах.

Галстук, сверкающие туфли, очки, за которыми прятались его глаза. Устремив взгляд в пространство, он говорил правильным литературным языком, и каждое его слово прокатывалось по мне, как тяжелый каменный жернов.

– Можно войти?

Мне хотелось ответить отрицательно, послать его ко всем чертям, но он, не дожидаясь моего ответа, уселся на стул, достал из папки какие-то бумаги и принялся говорить, говорить и говорить, а я лишь молча смотрел, как из его рта извергаются потоки слов.

– Вам все понятно, приятель? – спросил он, остановившись.

– Я вам не приятель…

– Не заводитесь.

– Повторите, что вы сказали?

– Мы считаем, что с вашими связями вам не составит труда…

– Кто это «мы»?

– Руководство.

– Это вы теперь, что ли, руководство?

– Скоро буду.

– Как же так, если я вас ни разу не видел?

– Я работаю… в отделе внешних связей, если вы понимаете, что я имею в виду.

– И на какой же должности?

– Руководство приняло решение… Я только…

– Значит, так, господин из отдела внешних связей. Я попрошу вас выйти и…

– Не нравится мне ваш тон.

– Не нравится, значит? А вваливаться ко мне в кабинет в дурацких лаковых туфлях и объявлять, что меня выбросили на помойку, вам нравится? – Я знал, что теряю контроль над собой, но иначе уже не мог.

– Не повышайте голос.

– И голос мой вам не нравится? То есть я должен вежливо поблагодарить руководство и испариться?

– Советую вам вести себя прилично, иначе…

– Ага! Переходим к угрозам? А если я откажусь, что тогда?

– Мне очень жаль, но это не мое решение, – рука мужчины потянулась к телефону. Видимо, он собирался вызвать охрану.

– А чье же?

Мужчина пожал плечами и изобразил на лице обиду.

Тоже мне герой! Пустышка с ухоженными ногтями и начищенными туфлями. А живет, небось, в тридцатиметровой квартирке с бабушкиным ковром и по ночам смотрит порно.

– Почему бы вам не быть более покладистым? Вы расстроены?

Расстроен? Мягко говоря! Это наяву или я сплю? Вот сейчас проснусь, и все вернется на свои места.

– Простите, – произнес я помягче. – Как вас зовут?

– Какое это имеет отношение…

– Имеет! Так как, черт побери, вас зовут?

– Не сердитесь. Это вам не поможет.

– Как вас зовут?!

– Ицхак Малка.

– И с каких пор, Ицхак Малка, все это происходит?

– Это происходит прямо сейчас, – самодовольно произнес Ицхак. Так, еще один сдался, еще одним уродом меньше, читалось на его лице. Может, мне за это даже премию дадут, и я куплю себе хотя бы час любви.

– Что я должен делать? – попытался сохранить я остатки чувства собственного достоинства.

– Зайдите, пожалуйста, в бухгалтерию и разберитесь со всеми делами. У вас остались неиспользованными двадцать два дня отпуска. Да, и машина остается в вашем распоряжении еще в течение месяца…

Продолжения я не услышал. Мне захотелось разбить вдребезги окна, разбросать во все стороны стулья, разорвать в клочья бумаги, разгромить компьютеры и сжечь комнату для заседаний.

Вместо этого я выскочил из кабинета и направился к лифту, слыша, как Ицхак кричит мне вслед: «Подождите! Вы должны подписать пару документов! Да что с вами!!!»

Двери лифта захлопнулись.

– Ну же, Чок! Они ждут, – продолжал настаивать ученик, – и попросили, чтобы я вас подменил.

Прихватив с собой бутылку воды, я направился в сторону кабинета директора.

Приветливо улыбаясь, секретарша предложила следовать за ней. Хороший знак или затишье перед бурей?

Директор школы Эли Саруси восседал за огромным заваленным бумагами столом, занимавшим почти весь кабинет, а позади него на полках красовались многочисленные вымпелы и кубки.

– Заходи, заходи, Чок! – радушно приветствовал меня Эли.

Что скрывается за его улыбкой? Успокаивает? Ободряет?

– Можно?

– Конечно, – снова улыбнулся он, и на мгновение я успокоился. – Мне надо кое-что прояснить.

Нет! Он сказал «прояснить». Плохо. Прослышал о моем прошлом? Кто-то из реабилитационного центра узнал меня? Я что-то натворил? Может, это все из-за бедняги Саши, который потерял скрипку и не хотел возвращаться домой? Когда я обнаружил скрипку на складе и вернул ему, он подошел и обнял меня. Может, это нехорошо – обниматься с учениками? Может, его родители пожаловались? Господи! Только не отбирайте у меня эти маленькие радости.

– Скажи, – продолжал Эли, улыбаясь, – сколько ты у нас работаешь?

– Четыре месяца и четыре дня.

– Значит, тебя уже можно называть Чок-старичок?

Засмеялся! Напряжение мгновенно спало, тучи рассеялись, и лучи солнца осветили комнату. Не будет никакого увольнения. Раз он засмеялся, значит, мне нечего бояться.

– Кофе? – осведомился Эли. Я отказался. – Тогда, может, холодненького? Колу, например.

– Нет, спасибо. – Что-то слишком он приветливый. Подготавливает почву?

– Как хочешь. Слушай, старичок, мне тут все про тебя рассказывают. Ты, оказывается, успел всем понравиться. – И снова солнце осветило комнату. Я всем нравлюсь! Даже «кислятина» не стал жаловаться.

– Рад это слышать. Я действительно стараюсь.

– А вот ты сейчас перестанешь радоваться, – устремляет на меня директор свой строгий взгляд.

Все. Сейчас ка-а-ак… А может, это мама Баруха? Она не на шутку рассердилась, когда я сказал, что ее сыну медведь на ухо наступил. И какого черта мне надо было лезть?

– Перестану радоваться? Почему?

– Потому что все уверяют меня, что ты… как бы это сказать… можешь гораздо больше.

– Что вы имеете в виду? Я делаю все, что…

– Погоди, не волнуйся, – махнул рукой Эли. – Мне говорят, что так ты скоро совсем зачахнешь.

– С чего бы это? Я всем доволен. – Еще немного, и он скажет, что я слишком хорош для них. Знаем мы эту отговорку. Подсластить пилюлю называется.

– Мы тут подумали… Может, тебе поручить что-нибудь поинтереснее, чем стоять на входе и проверять сумки?

– Благодарю вас, господин директор, но мне нравится то, что я делаю.

– Эли.

– Мне нравится то, чем я занимаюсь, Эли.

– Мы хотели предложить тебе что-то более подходящее. Например, регистрацию учащихся.

– Я не…

– Или заведование складом музыкальных инструментов.

– Простите меня, Эли, но мне действительно нравится моя работа.

– Ты уверен? – По его лицу пробежала тень разочарования. – Мы хотели…

– Пожалуйста! Мне все здесь нравится – дети, преподаватели, атмосфера, музыка…

– У тебя слишком маленькая зарплата, и без продвижения мне будет сложно поднять ее.

– Мне вполне хватает того, что у меня есть.

Эли выглядел разочарованным.

– Огромное вам спасибо за ваши благие намерения, – попытался успокоить я его. – Но… мне действительно нравится город, нравится моя работа, а главное – я нашел здесь свой дом.

– Понимаю и ценю. И готов помочь, если что-то нужно.

– Нет-нет, ничего.

– Не стесняйся. Мне нужны такие люди, как ты.

На мгновение я заколебался. Довериться ему? Поделиться самым сокровенным?

– Я же вижу, ты хочешь что-то сказать. Не стесняйся, говори! Мы ведь в Йерухаме. Здесь один за всех и все за одного.

– Не могли бы вы разрешить мне после… Если… Нет… Я ни о чем не просил… Забудьте.

– Нет, говори! После чего? – Эли выглядел напряженным.

– Не могли бы вы разрешить мне… Когда занятия заканчиваются и все уходят… Разрешить мне играть.

– На чем?

– На рояле.

– Ты хочешь сказать, что…

– Да. Давно. Много лет назад.

– А потом? Извини, что я вторгаюсь… – произнес Эли, покраснев.

– Жизнь избрала для меня другой путь, а эта работа и музыка… пробудили старые воспоминания.

– И это все?

– Даже больше, чем все.

И тут Эли сделал то, чего я от него никак не ожидал. Встав со стула, он подошел ко мне и, не говоря ни слова, крепко обнял. И радостно проговорил:

– Считай, что ты получил разрешение, приятель. Играй когда захочешь. Хоть утром до начала занятий. А преподаватель тебе не нужен? Чтобы попрактиковаться… вспомнить.

– Спасибо, не надо.

– Только не во время уроков, ладно?

– Разумеется. Да, и еще… – Услышав эти слова, Эли отпрянул в сторону, словно говоря: «Ага! Вот оно!» – Не могли бы вы разрешить мне скопировать некоторые ноты, так как…

– Сколько захочешь! Играй в свое удовольствие. Ты классный парень. Все тобой довольны.

– Спасибо.

– Да оставь в покое свое «спасибо»! Ты – член нашего коллектива. Жду не дождусь услышать, как ты играешь.

Оказавшись в коридоре, я вздохнул полной грудью. Не уволили. Не продвинули. И я получил то, о чем не смел даже мечтать, – я снова смогу играть. Помнишь, Ури, как ты радовался, исполняя сонату Листа? А как вы играли с Лиором в четыре руки и как Яира была счастлива? Обещаю, что снова сыграю эту сонату.

Душа моя пела, и сам я едва не запел во все горло.

Господи, как же я боялся, что выйду из кабинета с той самой картонной коробкой! В точности так же, как в прошлый раз.

О том, что Яэль и Амир из мошав Хавацелет сдают комнаты, я узнала за несколько дней до побега, просматривая объявления на моем рабочем лэптопе, так как домашний компьютер Шука постоянно проверял: не флиртую ли я в интернете и не ловлю ли мужчин на сайтах знакомств. Место показалось мне достаточно уединенным, но цена! Она была просто возмутительно высокой.

Я позвонила Яэль из машины.

– Когда, говорите, вам будет нужна комната?

– Уже сегодня.

В течение нескольких минут в трубке слышалось пощелкивание клавиш. Делает вид, что проверяет.

– Вам повезло, – радостно объявила она. – Места есть. Откуда вы?

– Из Ашкелона.

– Как здорово! У меня в Ашкелоне племянница живет. Шула, библиотекарь. Не знаете такую?

– Нет, не знаю. А сколько это будет стоить? – спросила я, заранее зная, что цифра получится астрономической, будто я заказываю ВИП-номер на Манхэттене.

– А на сколько дней? – поколебавшись, поинтересовалась Яэль.

– На недельку. Если мне понравится.

Чтобы добиться моего согласия, Яэль пообещала мне бесплатный завтрак и предложила большую комнату с бассейном.

– Мы не написали про нее в объявлении, потому что сдаем ее только почетным гостям. Соглашайтесь. Будет у вас личный бассейн. Вам придется доплатить только за полотенце.

– Спасибо, но мне нужен покой, чтобы писать книгу. – Ее назойливость раздражала меня, и я уже готова была положить трубку.

– Так вы писательница?

Я пробормотала что-то нечленораздельное.

– Тогда вы нашли идеальное местечко, – обрадованно произнесла Яэль. – У нас уже жили писатели, и даже работали тут… Амир, как зовут того писателя, что занимался книгой о… Ты помнишь?

Амир не помнил.

– Ну того, что показывал тебе, как готовить картофельные оладьи… Неважно, – продолжала она. – А еще почетным гостям мы подаем домашние обеды. Прямо как у вашей мамочки. И гораздо дешевле, чем в Тель-Авиве.

Я не стала рассказывать ей, что как раз кухня была слабым местом моей матери, обладавшей при этом большим количеством других талантов.

Сделав остановку у большого торгового центра на въезде в Наарию, я, позабыв о том, что у меня уже есть чемодан, купила себе еще один – оранжевого цвета – и заполнила его парой жакетов, джинсами, рубашками, туфлями, юбкой, шапкой и шарфом.

Женщина, снимающая комнату в одиночку, да еще без чемодана, точно вызовет подозрения.

– Привет, Ноа! Это вы? – услышала я, шагая по тропинке в сторону дома.

Все верно. Теперь я Ноа.

Передо мной стояла коренастая подвижная женщина, беременный живот которой прикрывал голубой халатик. Пожав мне руку, она потащила меня показывать комнату, спроектированную известным архитектором «в итальянском стиле». Вот те на! А я-то думала, что оставила «итальянский стиль» дома.

Не умолкая ни на минуту, Яэль принялась сплетничать о гостях – тех, которые думали, будто она не догадается о том, что они не женаты, тех, которые сломали ей жалюзи, утащили полотенце… – попутно выдвигая и задвигая ящики комода, демонстрируя мне раковину «как у Ральфа Лорена», привезенные из Италии позолоченные краны, сшитое на заказ постельное белье из египетского хлопка, люстру из венецианского стекла и настоящий персидский ковер.

– А теперь посмотрите сюда. Такое вы нечасто увидите, – с гордостью указала она на полы из черного мрамора. Господи! И они тоже тут?

Покончив с демонстрацией, Яэль позвала Амира, который тут же явился, словно ждал все это время под дверью. В руках он держал поднос со стаканом сока и печеньем.

– Вот. Женушка моя испекла, – произнес он сладким голосом.

– Попробуйте, попробуйте, – настаивала Яэль. – Такого вы во всем Ашкелоне не найдете.

Да за те деньги, что вы с меня взяли, можно было слетать в Вену и привезти настоящий венский торт, а по ночам вы должны сидеть у моей постели и петь колыбельные, подумала я, но вслух ничего не сказала и вообще старалась быть приветливой и терпеливой, чтобы завоевать их расположение.

– Вы будете здесь одна? – спросила Яэль, собираясь уходить.

– Муж присоединится ко мне позже.

– Надо будет позаботиться о дополнительном одеяле и полотенцах, – задумчиво произнесла Яэль. Намек на повышение цены? Посмотрим!

– Я пока точно не знаю, – охладила ее я. – Он сейчас в Китае, и я не уверена, успеет ли он вернуться. Я вам сообщу.

Упоминание Китая оказалось ошибкой, так как тотчас же вернувшийся Амир принялся расспрашивать меня, чем именно занимается там мой муж. У него, видите ли, есть несколько идей, но не хватает связей.

– Мы позовем вас с мужем на шашлык, – обрадовался он, а Яэль, слегка покраснев, добавила, что шашлыки Амира славятся на всю Галилею.

Не прошло и часа, как они ушли, оставив меня наедине с черным мраморным полом.

В тот день, проснувшись, я увидел рядом Яиру, прильнувшую ко мне всем телом. Мы называли эту позу «ложки».

Я не осмелился пошевелиться. Мог разбудить ее, а мне хотелось продлить эти мгновения, продолжать касаться подбородком ее волос, вдыхать лимонный запах ее кожи. Дышала она тяжело, и я положил руку ей на плечо, чтобы успокоить. Она облегченно вздохнула и отодвинулась. Я продолжал лежать неподвижно, ожидая, когда она вернется.

В этот момент мой телефон разразился звуками вальса Шостаковича. Я вспомнил, как Лиор устанавливал мне этот рингтон.

– Ты уверен, что не хочешь Hives[5]? – разочарованно спросил он. – Я просто тащусь от них.

– Понятия не имею, о ком ты говоришь. Установи лучше вальс.

– Тогда давай Guns N’ Roses[6]. Теперь это уже классика.

На мгновение телефон умолк, и тут же пробудился вновь.

«Наама», – высветилось на экране, и я решил ответить.

– В чем дело? – прошептал я.

– Все в порядке, Ури? – спросила она испуганным голосом. В последнее время она стала всего бояться.

– А что такого могло случиться?

– Но… вы ведь не пришли.

– Я уже в пути. А с чего это ты так разнервничалась?

– Так ведь заседание, вы забыли? Началось в половине одиннадцатого.

– Ой!

– Что мне им сказать?

Если ты находишься на руководящей должности, тебе полагаются кабинет с окном, кофе-машина и секретарша.

– Придумай что-нибудь…

Бедняжка. Снова ей придется меня прикрывать, и она хочет, чтобы я сам придумал подходящую отговорку.

– Скажи, что меня похитили инопланетяне, что я пожертвовал почку, что меня срочно вызвали в Азербайджан… Не знаю, не могу ничего придумать…

– Вы, случаем, не больны? Может, живот? – подсказала она.

– Точно, гений ты мой! Со вчерашнего вечера. Наверное, пищевое отравление. Съел что-нибудь несвежее.

– Поправляйтесь поскорее. Я им все объясню, а вы должны помнить, что провели вчерашний вечер в больнице.

И она побежала успокаивать Гвирца. Расплакавшись, она расскажет ему о моем состоянии, и он простит. Ведь я один из его любимых сотрудников. Пока.

Тем временем Яира поднялась с постели. Я слышал, как она мурлыкала какую-то песенку. Добрый знак? Хорошее настроение в нашем доме в последнее время стало редкостью.

– Доброе утро, Яира. Ты где?

– В кухне.

Она стояла и с интересом наблюдала, как вода наполняет раковину. Яира, любовь моя. В последнее время она сильно похудела, и на осунувшемся лице, казалось, не осталось ничего, кроме горящих внутренним огнем глаз.

– Уже почти одиннадцать.

– Я решил взять отгул, – произнес я, закрывая кран.

Молчание.

– Может, сходим в итальянский ресторанчик, что открылся недавно возле оперного театра?

– Не хочется, – ответила она дрожащим голосом.

Сейчас взорвется? Только не сегодня…

– А как насчет моря? Приглашаю тебя выпить пива в баре на пляже.

– Не хочется.

– Тогда давай съездим в Яффо.

– Хватит, Ури, – она явно была чем-то расстроена.

– Что-то случилось?

– Не хочется, и все.

– Мы можем съездить к Шули и Дани…

– Хватит! – закричала она.

– Да что случилось?

– Что случилось? Это ты меня спрашиваешь, что случилось?

– Подожди, куда ты…

Следующим звуком стал треск захлопнувшейся двери.

Я никак не мог ее догнать. Не успевал я приблизиться, как она снова удалялась. Я знаю, что во всем, что случилось, она обвиняет меня. В ее глазах именно я – источник всех бед. Стоит ей увидеть меня, как с ней тут же случается приступ гнева.

И тут я вспомнил про заседание. Вот он, выход!

Я быстро оделся и отправился в офис, но, подходя к зданию, замедлил шаги. Что они скажут, увидев меня после объяснений Наамы? Я прекрасно знал, что обо мне думают коллеги. Они считают, что пяти месяцев вполне достаточно для того, чтобы смириться, успокоиться и пойти дальше, они уже устали от тоски, которую я вокруг себя распространяю, от моих тяжких вздохов и безрадостного взгляда.

Проскользнув к себе в кабинет, я принялся перелистывать бюджет, валявшийся на моем столе уже пару недель. Буквы и цифры прыгали перед глазами. Что это со мной? Я зажмурился и тут же снова открыл глаза.

– Вы здесь? – передо мной стояла верная Наама, с которой мы провели вместе семь лет.

– Нет, Наама, не здесь.

– Вам принести чего-нибудь? – спросила она, улыбнувшись.

– Как всегда, – ответил я и тут же поправился: – Нет, только воды. Я не…

– Ничего, если теплая? – спросила она, выходя.

Выглянув за дверь, я увидел, как к Нааме подбежала запыхавшаяся мадам Адлер, и понял, что дело плохо.

Вернувшись, Наама протянула мне стакан с водой.

– Заседание… Они уже добрались до третьего раздела.

– До третьего, говоришь?

Спасения не было. Это уже второе заседание, на которое я опоздал. Такое не простят никому, даже мне – ценному сотруднику, которым так гордился доктор Гвирц.

Не дойдя до комнаты заседаний, я зашел в туалет.

От сверкающей чистоты, блеска белого кафеля и запаха хлорки у меня закружилась голова. Схватившись за раковину, я сделал глубокий вдох.

– А мы тебя ищем, ищем… Все в порядке? – услышал я голос бухгалтера, вышедшего из кабинки. – Что-то ты не очень…

– Я… Отравился… – прохрипел я, и он поспешил исчезнуть, словно я был заражен смертельным вирусом.

Из другой кабинки до меня донесся шум спускаемой воды. Что я здесь делаю? Зачем пришел сюда? Все вдруг показалось глупым и никчемным. Запах лаванды проник мне в ноздри, и я вдруг понял, что надо делать.

Вернувшись в кабинет, я собрал вещи, махнул на прощание Нааме, которая изумленно смотрела на меня, прикрыв рот рукой, и вышел на улицу.

Мне был срочно необходим глоток свежего воздуха.

Вслед за поездкой в Париж, где мы, опьяненные счастьем, бродили по улицам Вечного города, выражая парижанам свою признательность, наступили сумасшедшие дни, когда, позавтракав в Эйлате, мы отправлялись на ужин в Метулу[7]. Далее последовало знакомство с его родителями, их подозрительные взгляды, одобрение отца, заявившего, что подобного жениха не сыщешь днем с огнем, восторги подруг и, наконец, предложение руки и сердца, сделанное в роскошном ресторане, где в складках салфетки Шука заранее спрятал кольцо. Увидев его, я, не колеблясь ни секунды, сказала «да». Он взял меня на руки, посетители ресторана бурно зааплодировали, а явившиеся с тортом и шампанским официанты запели свадебный марш с французским акцентом. Когда фанфары отгремели, я попросила его съездить в Хайфу и познакомиться с моей сестрой.

– Зачем? Тебе что, требуется ее разрешение?

– Что-то вроде того, – ответила я. – Она воспитывала меня вместо матери, так что постарайся ей понравиться.

– Для тебя я сделаю все, что ты захочешь, – произнес Шука, погладив меня по коленке.

Он действительно постарался. Подарил Зои букет красных роз, а когда она, усмехнувшись, поинтересовалась, с чего это вдруг такая честь, объяснил, что она теперь и его сестра тоже, и повел нас ужинать в итальянский ресторан. Когда мы ждали десерта, Шука, извинившись, сказал, что ему надо срочно встретиться с одним из коллег, и оставил нас одних, нежно ущипнув меня за щеку. Да, все было именно так.

Проглотив безо всякого стеснения три порции тирамису с клубничным мороженым, мы заказали такси, отправились к ней на квартиру и, как в детстве, завалились спать в одной кровати.

Какой замечательный день, подумала я.

– Тебе верится, что я выхожу замуж?

– Как-то не очень.

– Я так счастлива, Зои! Ты должна перестать вести себя так, будто ты – моя мать.

– Хочешь пить?

Я оставила этот вопрос без ответа. Попытка переменить тему – обычный способ Зои выразить свое неодобрение.

– Ну хватит тебе, все хорошо. В чем дело, Зои?

– Не знаю. Не важно. Просто я сама действую себе на нервы.

– Перестань видеть во всем признаки грядущих несчастий.

– Это называется «тревожный синдром».

– А у меня есть от него лекарство, называется Шука.

– Знаю, но ничего не могу с этим поделать.

– Порадуйся вместе со мной, сестричка. Ты ведь была со мной в горе и печали, так будь со мной и в радости.

– Я радуюсь.

– Радуешься, но… В чем дело?

– Посмотри на меня. Я так счастлива, что скоро лопну от восторга.

– А выражение твоего лица говорит совсем об обратном.

– Мы уже обсуждали это. Но проблема в том, что я никак не могу успокоиться.

Да что это с ней? Почему она не может за меня порадоваться?

– Что тебя не устраивает? Тебе хочется, чтобы я вечно грустила?

– Не знаю, Тути, оставь. Пойдем лучше выпьем за твое здоровье. У меня есть замечательный ливанский арак.

– Нет, тебе не нравится то, что я, твоя младшая сестра, нашла себе идеального жениха – умного, красивого, врача, чемпиона по прыжкам в высоту, – который заботится обо мне и окружает меня любовью. Думаешь, он слишком хорош для меня, да?

Мне хотелось заплакать. Заметив это, Зои обняла меня и принялась покачивать из стороны в сторону, словно младенца.

– Хватит, хватит, Тути-шмути-фрути-кути, – принялась напевать она. – Прости меня… Я очень за тебя рада.

– Так скажи об этом.

– Ненормальная ты моя, твое счастье – это и мое счастье…

– Пожалуйста, Жо, – воспользовалась я именем, придуманным мной в детстве. – Порадуйся за меня, за нас. Скоро ты станешь тетей.

– Я и правда… глупая. Завидую своей замечательной сестре. Но ведь она лишь на вид такая сильная, а внутри хрупкая, как хрусталь.

– Не такая уж я хрупкая, как тебе кажется.

– Мне остается лишь молиться о том, чтобы так оно и было. Но ты права. Тебе повезло. Ты прямо расцвела.

Мы обнялись. Мне было важно, чтобы Зои приняла Шуку и одобрила мое решение, ведь между нами существовала тесная связь, еще сильнее окрепшая после болезни матери и ее внезапного исчезновения навсегда из нашей жизни. Зои старше меня всего на два с половиной года, но, когда это случилось, она расправила надо мной крылья своей любви и заботы, что привело к многочисленным ссорам и конфликтам, однако сблизило нас еще больше.

В детстве она называла меня Тути, а я ее – Жо. Мама долго пыталась отучить нас от этих прозвищ, но ей это не удалось. Так мы и остались Тути и Жо, даже когда повзрослели.

Шуку эти прозвища очень смешили.

– А не хватит уже? – спрашивал он, обнимая нас обеих. – Вы ведь давно не в детском саду.

– Это невозможно изменить, – отвечала я.

– А кто же тогда я? Шукуш?

– А ты будешь Тутин Шука, – постановила Зои, и мы засмеялись. Втроем.

– Ты – мой любимый Шука, – погладила я его по лицу.

Я хорошо помню тот день, когда Зои поняла, что опасения ее не были напрасными.

Она появилась у нас внезапно, без приглашения, что было на нее совсем не похоже, и мне пришлось срочно замазывать толстым слоем крем-пудры свежее фиолетовое пятно. Знаю я ее. Еще объявит Шуке священную войну. У меня не было сил разбираться с ней. Что случилось, то случилось. Всего один раз. Мы люди, и нам позволено оступаться.

Шука обрадовался ее приходу и повел нас во французский ресторанчик, выбранный мной главным образом потому, что там царил приятный полумрак. Я знала – сестра чувствует, что со мной что-то происходит. Она пыталась прочесть ответ в моих глазах, но я все время смотрела в сторону. Я решила сама со всем разобраться, и ее вмешательство в наши хрупкие отношения мне вовсе не требовалось. Так я тогда думала.

Вскоре после того, как Шука сделал мне предложение, меня вызвал к себе мой начальник Ади и поинтересовался, когда я начну заниматься подготовкой к выставке, приглашение на которую уже несколько месяцев лежало в ящике моего письменного стола. С тех пор как в моей жизни появился Шука, я стала хронически отставать от графика. Его ухаживания отвлекли меня, и я задвинула мысли о выставке в самый дальний угол.

– Скоро, – ответила я, уверенная в своих словах.

– «Скоро» – это не ответ. Мне нужна дата. Ты должна помнить, что у тебя есть талант, и выставка откроет для тебя массу возможностей.

– Помнишь, Ади, о чем мы всегда говорили? Что все надо делать последовательно. Сейчас мне надо выбрать платье и покончить с остальными вопросами, связанными со свадьбой.

– Договорились. Значит, так, свадьба на первом месте, а выставка – на втором. Через девять месяцев, в конце января. Только чтобы не…

Я пообещала, что все так и сложится, ведь выставка действительно была моей мечтой. Выставка в иерусалимском музее! Но мысли мои витали совсем в иных сферах…

Это был праздник любви. И не потому только, что Шука – такой замечательный, востребованный и перспективный, что у него такие прекрасные зеленые глаза, пушистые ресницы и гибкое тело. Дело было в том, что после двух лет траура я, наконец, нашла в себе силы начать новую жизнь. Мне уже не верилось, что я когда-нибудь сумею пережить разлуку с Йораном и рискну влюбиться вновь – ведь все могло закончиться так же, как моя предыдущая любовь.

Мы познакомились еще в студенчестве. Я тогда едва успела пережить короткий и полный разочарований роман с симпатичным, но уже женатым фотографом, а сердце Йорана было разбито расставанием с его подругой детства. Он учился на археологическом факультете, а я только что получила диплом учительницы. Мы прожили вместе три года. Поначалу все шло замечательно, но на третий год наша любовь стала давать трещины. Сначала мне перестали нравиться его смех, запах его тела, его походка. Потом я заметила, что он стал отстраняться, когда я хотела поцеловать его, а временами и вовсе смотрел как на чужую.

Расставание – это ведь в своем роде смерть.

Хоть я уже знала, что у нас нет будущего, горю моему не было предела. Я погрузилась в самоанализ и постоянно чувствовала вину за то, что, скорее всего, сделала недостаточно для наших отношений.

Мы расстались в конце лета. В начале зимы я побаловала себя, купив новое пальто, сапоги и абонемент на концерт симфонического оркестра, а потом, во время очередной проверки зрения, познакомилась с Шукой, который замещал в тот день заболевшего доктора Шибона. Закапав мне глаза и подождав, пока зрачки расширятся, он позвал меня к аппарату и принялся тщательно изучать глазное яблоко.

И тут меня охватило дикое смущение. От его красоты, его улыбки, а главное – от того, как он смотрел на меня.

– Все хорошо? – спросил он, улыбнувшись. – С глазами проблем нет.

– Рада это слышать.

– Можно вас спросить, зачем вы пришли?

– Люблю ходить на проверки.

Он засмеялся. Еще одно очко в его пользу. Мне нравятся мужчины с чувством юмора.

– И все-таки?

– Из-за проблем со здоровьем у моей матери семейный врач рекомендует мне регулярно проходить обследования.

Заглянув в медицинскую карту, Шука посоветовал мне перестать волноваться, объяснив, что мать умерла от чрезвычайно редкого онкологического заболевания, не передающегося по наследству.

– Я вообще не сторонник слишком большого количества тестов. Почувствуете, что есть проблема, приходите.

– Спасибо, доктор.

– Минуточку, – вдруг произнес он, проводив меня до двери.

Я остановилась. Может, он все же что-то обнаружил?

– Китайский или французский? – спросил он шепотом, словно боясь, что кто-нибудь его услышит.

– Что?

– Я имею в виду ресторан. Вы какой предпочитаете?

Сердце мое пропустило удар. Это что, флирт?

– А может, тайский или грузинский?

– Это вы так клеитесь ко мне, доктор Авишай? – спросила я, стыдясь своей смелости.

– Я всего лишь хочу пригласить вас на ужин, – засмеялся он, откинув голову назад.

– Вы всех своих пациенток приглашаете на ужин?

– Нет, не всех. Только пациенток доктора Шибона, которого я сегодня замещаю. – Так, еще одно очко.

– А он не возражает?

– И даже из них я выбираю только самых хорошеньких, – продолжал Шука.

– А что на это скажет главный врач?

– Но ведь я же не ваш лечащий врач. Вы остаетесь под наблюдением доктора Шибона, который в лучшем случае предложит вам испеченный его женой рогалик.

– Только не рогалик! – засмеялась я. – Тогда вьетнамский.

– Сегодня вечером, – продолжал настаивать он.

Я пришла в ресторан в купленной по случаю шелковой тунике. Вечер прошел замечательно! Шука был весел и умен, внимательно слушал и не задавал лишних вопросов. А когда он символически поцеловал меня на прощанье, я почувствовала, что печаль, камнем лежавшая у меня на сердце со дня расставания с Йораном, исчезла и по телу заструилась свежая кровь.

Шука позвонил прежде, чем я успела отсчитать сорок ступенек, ведущих в мою квартиру.

– Как ты насчет завтрака?

– Когда?

– Завтра утром.

– Подходит. В девять?

– Не успеем. Да, и оденься, пожалуйста, потеплее. В Париже уже холодно.

– В Па… Что ты сказал?

– Я сказал «в Париже», – засмеялся он. – Самолет вылетает в четыре утра. Я приеду за тобой в полвторого. Ну, беги собирайся.

Я чуть не упала в обморок.

Йоран любил путешествовать. Ездил в Иорданскую долину смотреть на цветение люпинов, бродил по каньонам Негева, встречал восход солнца на Мертвом море, собирал грибы в лесах севера. Это он открыл для меня все прелести нашей маленькой страны. Иногда я ездила вместе с ним на раскопки. Мне нравилось заниматься любовью, ощущая запах свежей земли, исходящий от его тела.

Но Париж…

Париж, по которому я гуляла в своих снах.

Поездка превзошла все мои ожидания. Мы жили в небольшом отеле недалеко от Лувра, устраивали романтические ужины в уютных ресторанчиках, плавали по Сене, гуляли, обнявшись, в Булонском лесу и не пропустили ни одной выставки.

А еще был секс.

Несмотря на месяцы монашеского воздержания или именно благодаря им, тело мое познало все оттенки наслаждения, а душа вознеслась на розовые облака, полные сюрпризов. И все это благодаря Шуке, его терпению и внимательности. И со мной случилось то, что случилось бы на моем месте с любой другой девушкой, – я влюбилась.

Через пять месяцев мы поженились.

Когда Шука, в белом костюме и белых туфлях, шел ко мне по красной ковровой дорожке, он выглядел настоящим сказочным принцем, а я чувствовала себя его принцессой. Мне казалось, что жизнь будет теперь сладкой как мед. Всегда.

Кто же знал, что судьба уготовила мне совсем иное будущее?

Я видела изумленные взгляды гостей, особенно женщин, которые старались протиснуться поближе к моему мужу, – в их глазах читался вопрос: что он нашел в ней такого, чего нет во мне? Шука же, по словам одной из них, сиял, как суперзвезда. Мечта каждой женщины.

О выставке я позабыла напрочь.

Первое время после свадьбы мы жили в гостинице, ожидая окончания ремонта на роскошной вилле в Гедере, которую Шука приобрел еще до нашего знакомства. «Пока я лишь мечтал о тебе», – как выразился он.

– Почему в Гедере? – спросила меня Зои.

– А почему бы и нет?

– Ты только послушай, как это звучит. Ге-де-ра!

– И это говорит мне человек, живущий на окраине Хайфы?

– Как ты можешь сравнивать? Гедера – это дыра.

– Если бы ты видела наш дом и черные мраморные полы, ты бы такого не говорила.

– Но ведь он работает в Яффо, Тути, а редакция твоей газеты находится в Тель-Авиве. Тогда почему бы вам не жить, например, в Бат-Яме?

– Оставь в покое Бат-Ям. У нас такой дом, какого ты в жизни не видела! С огромным садом, в новом районе, построенном в деревенском стиле, без дыма и запахов…

– Ты и деревенский стиль? Не верю.

– Пойми, Зои. Мы с ним – одно целое. Это его мечта, а я – часть ее.

– Все он да он, – сердито фыркнула Зои. – А что же ты? Все? Он окончательно промыл тебе мозги?

– Прекрати поливать все вокруг ядом.

– Сделай одолжение…

– Нет, это ты сделай мне одолжение. Перестань видеть все в мрачном свете.

– Я вижу все в мрачном свете? Это ты нацепила себе на нос розовые очки и…

Я бросила трубку, так и не успев сказать ей, что ушла из газеты и начала преподавать фотографию в школе Гедеры.

После этой ссоры Зои не разговаривала со мной в течение четырех месяцев, до тех пор, пока я, зная, что Шука будет на дежурстве, не поехала к ней в Хайфу, где после пяти часов крика и выпитой бутылки водки с марципаном на закуску мы в конце концов помирились.

Опьянев, Зои поведала мне о добравшейся и до нее бывшей подружке Шуки.

– Но как она о тебе узнала? – удивилась я.

– Она сказала, что от Шуки.

– Ну понятно. Он так мной гордится, что всем обо мне теперь рассказывает. И что ей от тебя было нужно?

– Она сказала, что ты не захотела ее слушать.

– Разумеется, не захотела. И тогда она решила посплетничать обо мне с моей сестрой? Надеюсь, ты послала ее ко всем чертям? Зои, сестричка моя! Он мой муж, и я люблю его. Почему ты все время вмешиваешься? Неужели ты просто слегка мне завидуешь?

– Нет, не в этом дело. Впрочем, не знаю… Наверное, мне просто все время чудится то, чего нет на самом деле.

– Перестань, – обняла я ее. – Просто ты в стельку пьяна.

– Послушай, – пробормотала Зои, споткнувшись об угол ковра. – Она сказала мне, что…

– Не желаю ничего слышать, – перебила я, прикрыв ладонями уши. – Просто она хочет нас поссорить, как делают все брошенные женщины.

– Но мне он тоже не нравится, сестричка.

– А кто тебе нравится? Кто?! – закричала я. – Если бы нашелся еще хоть один такой, ты не была бы сейчас старой девой.

Лицо Зои покрылось красными пятнами, словно я дала ей пощечину. Увидев это, я помогла ей встать и, не переставая извиняться, повела ее к кровати.

– Ты должна с ней поговорить, – продолжала настаивать Зои.

– Спокойной ночи. Мне пора домой, – прошептала я, укрывая ее.

– Передай ему, – услышала я, выходя за дверь, – что, если он тебя хоть пальцем тронет, я ему яйца оторву.

– Ты просто сумасшедшая старая дева, и я не желаю тебя больше слушать.

Той ночью мне приснился мой кот Котчико. Когда мы в последний раз принесли его в поликлинику дедушки Аарона, ему было уже семнадцать лет. Осмотрев кота, дедушка сказал что-то маме на языке, которым родители пользовались, когда не хотели, чтобы мы понимали, о чем идет речь. Но я и так знала, что Котчико должен умереть. Он лежал на холодном металлическом столе и смотрел на меня своими умными глазами. «Послушай, Котчико, – сказала я, – ты был моим лучшим другом, а теперь нам пришла пора расстаться. Дедушка поможет тебе».

Когда мы вышли из поликлиники, мама сказала, что я смелая девочка. Она не знала, что в течение всей зимы, каждый вечер, уходя к себе в спальню, я плакала.

В ту ночь я впервые увидела во сне моего Котчико. Он лежал на металлическом столе и тянул ко мне свою пушистую лапу…

– Когда ты поймешь, что я права, не приходи ко мне, – объявила Зои на следующее утро, когда я позвонила ей узнать, как она себя чувствует.

– Хорошо.

– Впрочем, нет, приходи, ненормальная ты моя. Ты всегда можешь опереться на меня.

Но когда мне действительно потребовалась помощь, я не стала обращаться к ней. Чтобы спасти свою жизнь, мне следовало исчезнуть. Поэтому я обратилась за поддержкой к Эйтану. Сестра или отец могли невольно выдать меня или сами оказались бы в опасности. Но даже Эйтана я не стала посвящать во все подробности плана. Этот последний бой я должна была выиграть, не рассчитывая на подкрепление, скрытно и в одиночку.

Удивительно, как быстро ты, оказывается, скатываешься вниз.

Стоит тебе поскользнуться, сделать один неверный шаг, и ты уже на самом дне.

А мне было откуда падать, ведь я находился на вершине пирамиды. Оттуда я взирал на людишек, стремящихся достичь недостижимых высот, хватаясь за все, что попадется под руку, снующих по коридорам, поглядывая исподтишка на мое кресло, машину, секретаршу и кабинет с окном. Завидующих моему статусу.

И ведь никому в голову не приходит, как быстро можно оказаться в самом низу. Ведь этому не учат ни в школе, ни на факультете бизнес-администрирования. Этому может научить только сама жизнь. Но прежде чем ты начинаешь хоть что-то понимать, тебя уже выставляют из класса.

У моего отца было любимое высказывание, которое он неизменно повторял, когда кто-либо из нас приносил домой плохую отметку или жаловался на проигрыш своей футбольной команды.

– Послушай, сынок, – говорил он, обнимая меня. – Все мы – неудачники, но только сильные люди способны учиться на своих неудачах.

Хотел ли он таким образом нас утешить? Конечно, нет. Ведь если ты терпишь неудачу в чем-то очень для тебя важном, признание этого факта вряд ли тебя успокоит.

Вот только моя неудача превзошла все, что отец мог себе представить.

Мне казалось, что я контролирую ситуацию, но в действительности я много пил и стремительно скатывался на самое дно. Правда, как это ни странно, оно стало и моим спасением, ведь ниже опускаться было уже некуда.

Когда все это началось? В день увольнения? Нет, примерно двумя неделями позже.

Я все прекрасно помню. До мельчайших подробностей. Каждый поворот головы, каждый взгляд.

Был хмурый зимний день. Яира по привычке, которую она завела в последние месяцы, была погружена в одно из своих многочисленных дел. И было холодно. Чертовски холодно.

Дождь лил не переставая, временами сменяясь градом, и тогда жалюзи не выдерживали и вода, прорвавшись внутрь, стекала вниз по стене. Электричество, как это частенько случается во время зимних гроз, отключилось, и квартиру заполнила тьма. Казалось, что наступил конец света, особенно если учесть, что эту великолепную квартиру, купленную нами всего десять лет назад, завтра придется оставить. Настроение у меня было соответственное.

В шкафчике над раковиной я нашел то, что искал, – почти полную бутылку водки, оставшуюся еще с тех времен, когда мы принимали дома гостей.

Только одну рюмку, сказал я себе. Чтобы согреться. Ну в самом деле, что может случиться, если выпить одну рюмку водки? Вторая рюмка успокоила меня. После третьей закружилась голова, после четвертой меня охватил гнев, а после пятой накрыла волна депрессии, так как я обнаружил, что бутылка опустела. Тут и случилась катастрофа.

Я прекрасно помню этот момент.

Меня охватила грусть. Я понял, что не смогу дожить до конца этого вечера без своего нового друга и наставника – господина Водки, и поспешил в ближайший круглосуточный супермаркет. Порыв сильного ветра вырвал зонт у меня из рук, и только тут до меня дошло, что я вышел из дома без плаща. Одежда мгновенно промокла, но мне было уже все равно.

Держа в руке связку ключей, я побежал к машине, стараясь не плюхнуться в одну из огромных луж.

Машины на месте не оказалось.

Этого я никак не ожидал.

Угнали! Ведь не могла же она исчезнуть сама собой.

Что за черт! Именно сегодня! Я огляделся вокруг еще раз, чтобы убедиться, что это не проделки моего нового приятеля Водки. Но, увы, машина действительно исчезла.

В отчаянии я позвонил «мистеру Форду», как прозвали ответственного за корпоративные машины, чтобы сообщить о случившемся.

– Я сейчас все проверю и перезвоню вам, – последовал его обычный ответ, но что-то в его голосе насторожило меня. Он не был приветлив как обычно, словно что-то знал.

Я вернулся домой, покрывая пол гостиной лужами воды, стекающей с моего тренировочного костюма.

– Это вы? – перезвонил он через десять минут.

– И что вы узнали?

– Я все проверил, и оказалось, что сегодня вечером ее забрали.

– Что значит «забрали»?

– Не сердитесь.

– Кто забрал? Полиция?

– Мы забрали. Мне очень жаль, Ури, но таково было решение руководства.

– Что еще за решение? И ничего мне не сказали… Кто это решил?

– Простите, Ури, – он произносил слова мягко, успокаивающе. – Пожалуйста, поговорите с доктором Гвирцем…

– Но ведь еще вчера он обещал мне, что…

– А сегодня он сказал мне… Я всего лишь выполняю распоряжения начальства…

– В гробу я видел твое начальство! – заорал я.

Нет, это был не я. Это кричала водка, затуманившая мне голову. Я никогда не кричу. Тем более на симпатичного «мистера Форда».

– Пожалуйста, Ури, не надо так…

– Нет, это вы, пожалуйста, верните мою машину на место. Немедленно! Слышали?

– Что с вами?

– Я сказал немедленно! Ясно, «мистер Форд»?!

Молчание. Испугался? Переживает? Не хочет неприятностей? Пусть знает, с кем имеет дело!

– Вы слышали, что я сказал?

– Поймите, Ури, – раздался в трубке его печальный голос. – Я лишь исполняю распоряжения.

Я знал, что он прав. Ну не забрал же он мою машину по собственной инициативе. Получил, наверное, письмо по электронной почте или даже записку, написанную мелким почерком самого… Но во мне продолжал бушевать гнев, какого я прежде никогда не испытывал. Сочетание унижения и горечи, смешанных с водкой. Вдобавок ко всему я насквозь промок, мне было ужасно холодно и безумно хотелось выпить.

– Вот я вам покажу… – пригрозил я.

– Успокойтесь, Ури, и завтра…

– Завтра утром моя машина должна стоять на том месте, откуда вы ее забрали. Понятно?! Завтра! – прокричал я, бросая трубку.

Я чувствовал, что задыхаюсь. Я не мог пережить этот вечер без своего нового приятеля.

Я попытался вызвать такси, но в такую дождливую погоду все они были заняты. Прихватив с собой другой зонт, я вышел в ночь. Время от времени я пытался остановить проносящиеся мимо машины, обдававшие меня потоками воды из луж. Добравшись до супермаркета, я купил еще одну бутылку водки. Нет, две. Про запас.

– Отличная водка. Вы что-то отмечаете? – спросил продавец.

– Мой брат обручился, – ответил я, и он понимающе кивнул.

– Удачи ему, – протянул он мне кулек, в котором лежали мои новые друзья. Не дойдя до дома, я откупорил одну из бутылок и сделал большой глоток, потом второй, третий… Только чтобы согреться, сказал я себе.

Только чтобы согреться…

В пять сорок меня разбудил проехавший неподалеку трактор. За ним проследовал второй, третий, четвертый… Залаяли собаки, закудахтали куры, замычали коровы, заржали лошади, закаркали вороны, и ко всей этой какофонии присоединились вопли вступивших в драку котов. Не лучшая музыка для ушей человека, с трудом заснувшего накануне.

Я попыталась подремать, но в семь тридцать улица заполнилась голосами детей, спешивших в школу. Когда шум, наконец, стих, я закрыла глаза в надежде хоть немного поспать, но тут раздался стук в дверь.

– Доброе утро, – послышался сладкий голос Амира. – Пора вставать.

– Что случилось? – сонно пробормотала я.

– Я принес вам завтрак. Оставлю его возле двери.

Господи! Ведь только четверть девятого. Они что, с ума все посходили? Куда они так торопятся? Терпеть не могу эти съемные комнаты, а уж хозяев их и подавно.

Подождав, пока Амир удалится, я открыла дверь и забрала поднос.

Между украшенных цветами ломтиков сыра, теплых булочек и свежайшего салата лежала открытка с пожеланиями чудесного дня и список мест, которые радушные хозяева рекомендовали посетить. Не успела я принять душ, как телефон на прикроватной тумбочке ожил.

– Прошу прощения, – послышался в трубке голос Яэль. – Когда будет можно убрать комнату?

– Во второй половине дня, пожалуйста.

– Невозможно. Уборщица уходит в…

– Мне надо работать. Для этого я сюда и приехала.

– Но она должна вернуться в…

– А обо мне вы можете подумать?

– Я посоветуюсь с мужем.

Мало того что они дерут с меня такие деньги, так еще и требуют, чтобы я вошла в их положение?!

Через полчаса Яэль появилась в комнате со стаканом свежевыжатого грейпфрутового сока в руках и сладкой улыбкой на лице, и мы снова стали приятельницами. Несмотря на утренний дискомфорт, на черный мраморный пол и излишнюю роскошь, комната вполне соответствовала моим планам. Мне следовало вести себя осторожно, не привлекать внимания и не допускать ошибок.

Беззаботное утро. Делать совершенно нечего, надо только убить время, и никто никогда даже не поинтересуется, где я была и чем занималась.

Снова забравшись в кровать под египетские простыни, я включила телевизор и углубилась в созерцание научно-познавательной программы о жизни крокодилов, а после обеда вышла из домика, чтобы изучить ведущие во все стороны тропинки, стараясь не попадаться никому на глаза. На всякий случай.

Прождав достаточно времени, чтобы дать возможность горничной прибраться, а Яэль удовлетворить свое любопытство, безуспешно пытаясь обнаружить книгу, которую я пишу, я вернулась в домик, небрежно помахивая желтой тетрадкой.

В пять десять – ровно в тот момент, когда очередной рассказ о крокодилах сменился передачей о гигантских ящерицах, – позвонил Эйтан.

Я не стала отвечать, а лишь послала заранее оговоренную букву и принялась ждать. Мне приходилось думать о каждом шаге. Что, если Шука добрался до Эйтана и пытается поймать меня с его помощью?

Индейцы назвали бы меня «человеком, у которого есть опыт». Опыт трех провалов. Но я не дам Шуке снова поймать меня. Не на этот раз.

Через десять минут Эйтан позвонил снова.

Теперь, как и было условлено, я послала ему красную розу. Если бы Шука был рядом, он должен был послать в ответ зеленую. Он же прислал фотографию оленя.

«Я ищу Матана из оленьего сада», – появилось на экране.

«Кто это?» – я все еще не была уверена в том, что Шука не стоит рядом, вперив в Эйтана угрожающий взгляд.

«Ялла! Отвечай уже, дурочка».

Эйтан никогда не назвал бы меня дурочкой и не прислал бы фотографию оленя, если бы рядом стоял Шука. Этих подробностей он знать не мог.

– Скажи мне, – набросился он на меня, – что ты натворила?

– Что я натворила?

– Да, что? Шука места себе не находит.

– Я сделала то, что давно должна была. Ушла. Встала и ушла. Ведь я обещала сделать ему сюрприз, вот и сделала. Чем тебе не сюрприз?

– Ну не знаю…

– Что он тебе сказал?

– Он просто с катушек слетел. Приехал ко мне…

– Когда?

– Сегодня утром. Тебя искал, весь дом перевернул, в компьютере рылся. Мне повезло, что детей не было дома. Я признался, что ты сказала мне, что готовишь ему сюрприз. Хорошо, что я успел избавиться от его машины. Представляешь, что бы случилось, если бы он обнаружил ее у меня? А зачем ты ее поцарапала? Это его взбесило окончательно.

– Мне было важно это сделать, – с облегчением засмеялась я. – Что еще он сказал?

– Лучше тебе этого не знать. Обвинил тебя во всех смертных грехах, заявил, что ты украла у него деньги, что этот мужик… Послушай, а кто он?

– Кто это «он»?

– Твой любовник.

– Нет у меня никакого любовника, Эйтан. Нет и никогда не было.

– А Шука сказал, что у него есть доказательства.

– Глупости, – перебила я его. – А теперь слушай. Я позвоню тебе через неделю, а сейчас сотри все: номер этого телефона, который я все равно выброшу, нашу переписку, все. Сейчас же. Ты ничего не видел и ничего не слышал.

– Ты пугаешь меня.

– Я и сама напугана.

– Тебе не нужно…

– Нет.

– А ты точно позвонишь?

– Да, обещаю. Только дай мне время. Я сейчас в пути.

– Погоди минутку. Твоя сестра в истерике. Она позвонила мне и…

– Съезди к ней. Убедись, что она одна, и передай ей, что я здорова. Время от времени я буду слать ей весточки.

– Но как?

– Тебе не надо об этом знать.

– Из ее рассказа я понял, что Шука был у нее и пытался выведать, где ты. Он не поверил, когда она сказала ему…

Я положила трубку. Наш разговор и так продолжался слишком долго. Ведь Шука мог заказать прослушку телефона Эйтана.

Бедная Зои. Дорогая моя сестричка…

Как она и предполагала, ей пришлось встретиться с настоящим Шукой.

Вот поэтому я и не стала посвящать ее в свои планы. Я знала, что первым делом он отправится к ней и мольбами или угрозами попытается выведать у нее информацию.

Как и во второй раз. Только в тот раз я убежала к ней. Она обещала, что вместе мы прекрасно проведем время. Именно так и сказала.

Но это случилось во второй раз.

Когда Шука впервые поднял на меня руку, я поверила его мольбам о прощении, сказала себе, что всем нам свойственно ошибаться и не стоит делать из случившегося трагедию. А произошло это в начале второго года, примерно через четырнадцать месяцев после свадьбы. Совершенно внезапно. Хотя разве можно к такому подготовиться?

Он влепил мне пощечину, да такую сильную, что я отлетела в сторону и, ударившись об угол стола, почувствовала на лбу мокрое тепло.

Чувствовала ли я тогда боль? Скорее удивление. Нет, унижение.

Я стояла у стола и резала овощи. И тут он подлетел ко мне и нанес удар. Разве мыслимо такое предвидеть?

С головы капала кровь, а на пылающей щеке отпечатались все его пять пальцев.

И в чем же было дело? Обычная ссора. Глупые слова, которых не стоило произносить. Ничего из ряда вон выходящего. Все ссорятся, а потом выясняется, что не было к тому никакой мало-мальски серьезной причины. Просто борьба за свои права. И вдруг из маленькой искорки разгорается адское пламя.

Мне как-то попадались рассуждения психолога о том, что ссора – один из видов общения, предназначенных для снятия стресса, и что ссоримся мы в основном дома, так как считаем, что наши близкие все нам простят. Банальные фразы, которые мы выслушиваем на приеме у психолога, выкладывая по пятьсот шекелей за час болтовни с ним.

Наши с Шукой ссоры всегда случались на пустом месте. Ты забыла купить молоко и снова потеряла ключи, а ты забыл позвонить моему отцу и поздравить его с днем рождения. Ты разлила чай на мою газету, а ты куда-то засунул мои туфли. Что-то в этом роде.

В тот раз ссора началась из-за очередного пустяка. Шука заявил, что у курицы в вине, которую я приготовила, отвратительный вкус. Именно так и сказал – отвратительный. Шука вообще частенько критиковал мою стряпню, несмотря на то что я очень старалась, покупала поваренные книги, разыскивала в интернете изысканные рецепты и даже ходила на кулинарные курсы.

– Не говори таких слов, Шука.

– А что я должен был сказать?

– Что курица тебе не понравилась.

– А я говорю, что вкус у нее отвратительный, – повторил Шука, холодно глядя на меня. – И вообще, вся твоя стряпня – дерьмо.

– Может быть, и так. Но ты же знаешь, Шука, как я стараюсь. Вот даже на курсы записалась…

– Курсы-шмурсы… Вот у мамы моей такую курицу постеснялись бы на стол подавать. Сухая и жесткая.

И тут я совершила роковую ошибку, заявив, что, если вкус моей еды ему не нравится, пусть идет к своей мамочке и оставит меня в покое.

– И вообще, если хочешь знать, ее стряпня – тоже дерьмо. Этот отвратительный пудинг, который она подала…

– Что ты сказала?

– Что мне не…

– Да ты ей и в подметки не годишься!

– А по мне, так она…

– Думай прежде, чем говорить… – угрожающе произнес он, приближаясь ко мне.

– А я тебя не боюсь, Шукшук, – ответила я, отчасти даже намеренно. – Что ты мне сделаешь?

Шука вышел из комнаты, а я принялась размышлять, не приготовить ли вместо курицы салат или сэндвич, чтобы накормить его. И тут он вернулся.

Не успела я ничего сообразить, и вдруг – трах! И я оказалась на полу.

Поднявшись и глянув на Шуку, я испугалась не на шутку. Глаза его пылали, по лицу пробегали мрачные тени. Бросив нож, я схватила полотенце и закрылась в туалете. Мне надо было успокоиться, вытереть кровь и охладить пылающее лицо.

Ну что я за дура, думала я. Зачем было называть еду, которую готовила его мать, дерьмом?

Именно так я тогда и думала.

Как было написано в «Руководстве для молодых пар»: «Проверьте, какое из ваших действий вызвало его гнев». Все ясно. Во всем виновата именно я. Зачем мне вообще надо было что-то говорить? Почему, черт побери, я не промолчала?

И мать моя, пока была жива, учила меня тому же. «Проверь, что ты сделала не так? Из-за чего он поднял на тебя руку?»

Искаженная логика, порожденная столетиями угнетения.

Прошло полчаса, сорок минут, час. Боль стала утихать, кровь остановилась, но лицо продолжало пылать, а сердце – бешено колотиться от страха. Что произошло? Как такое могло случиться? Как мне не пришло в голову, что это возможно?

– Рути-Тути? – раздался осторожный стук в дверь.

Нет. Не сейчас. Я еще не готова снова увидеть его.

– Рутуш, любимая, как ты там? – послышалось за дверью.

Что за идиотский вопрос?

– Что случилось, дорогая?

Еще один идиотский вопрос. Я полностью раздавлена. За всю жизнь меня никто и пальцем не тронул. Ну, может, отец встряхнул разок и отправил в мою комнату. Это все.

– Выйди, любимая моя, – снова этот сладкий голос…

Что он сказал? Пытается выманить меня отсюда. А потом что? Ударит или погладит? С каким Шукой мне придется встретиться?

– Прости меня…

Не отвечай, молчи.

– Какое же я чудовище! Что я натворил!

Продолжай молчать.

– Ты ведь знаешь, как я люблю тебя… Я не могу без тебя…

– А почему же тогда ты сделал мне больно?

– Пожалуйста, Рути, давай помиримся. Выходи. Ну не будешь же ты сидеть там весь день.

В ответ я лишь молча пожала плечами.

– Рутуш, цветочек мой, радость души моей! Умоляю, дай мне приласкать тебя. Прости меня…

Из зеркала на меня смотрела женщина, вовсе не похожая на цветочек, скорее, напоминающая засохший куст, вряд ли способный порадовать хоть чью-нибудь душу. Побитая собака. А из-за двери продолжали нестись слова извинения.

– Ты ведь знаешь, как я люблю тебя. Ты для меня – всё. Мне ужасно стыдно, что я не смог сдержаться. Это просто ужасно… Твои слова вынудили меня совершить это…

Слова, значит, мои. А тумаки его.

Я все еще была не готова открыть дверь.

– Любимая моя…

Любимая, разлетевшаяся на тысячу мелких осколков.

– Выйди, Рутуш, умоляю. Дай мне обнять тебя.

Прислушайся к нему, прозвучал внутри сердитый голос матери. Ведь он любит тебя. Протяни ему руку. Даже в Торе[8] написано, что человека нельзя судить за содеянное в гневе. Успокойся. Не разрушай жизнь из-за одного удара. Даже из-за трех. Если бы ты сдержалась и не произнесла те ужасные слова, ничего бы не произошло.

Мой отец часто повторял китайскую поговорку: «Открывай глаза быстро, а рот – медленно».

А я поступила ровно наоборот, сказала я себе.

И открыла дверь.

Шука сидел на полу, прислонясь к стене и обхватив голову руками. Услышав скрип открываемой двери, он вскочил, прижал меня к себе и принялся целовать, ласкать и произносить слова извинения. Осторожно, терпеливо, нежно и с такой любовью, что я расслабилась, приняла и простила…

– Любимая… – прошептал он, прижавшись губами к моей щеке, на которой все еще горел след от пощечины. – Мне хотелось умереть… Ты, наверное, будешь теперь ненавидеть меня… Я недостоин быть рядом с тобой.

Он повел меня в нашу спальню, где мирно горели свечи, усадил на кровать и принялся терпеливо массировать мне ноги.

И вдруг мне стало хорошо. Приятно. Свернувшись клубочком, я прижалась к нему.

– Любимая… – провел Шука ладонью по моей спине и улыбнулся. – Как ты думаешь, а не пошалить ли нам?

И я согласилась.

Позабыв о боли, о его гневе и моем унижении, я купилась на его ласки. Будто ничего и не было.

Умелые руки Шуки принялись ласкать меня. Уж в этом-то он был мастер. Особенно когда сгорал от вожделения.

Мы занимались любовью мягко, терпеливо и преданно, дразня друг друга, как никогда раньше, и я вновь вознеслась на вершину блаженства, наслаждаясь каждым мгновением.

После, когда моя голова покоилась на его животе, а его рука гладила мои волосы, я решилась спросить, что так взорвало его. Внезапно погрустнев, Шука ответил, что и сам не понимает, откуда взялся этот гнев, что такого никогда с ним не случалось, что рука его действовала как бы сама собой и что ему так стыдно, что он даже не может говорить о случившемся.

Он пообещал, что больше этого не повторится.

И я, как последняя дурочка, тоже пообещала забыть об «инциденте», как он предпочитал это называть, и никому ничего не рассказывать.

Конечно, пообещала. Ведь не ломать же себе жизнь из-за какой-то ошибки. Побузили, и хватит.

В течение нескольких месяцев все шло замечательно. Он баловал меня, ухаживал за мной, пока я не поверила, что, возможно, эта пощечина даже сблизила нас.

Ведь не зря же все говорили, что мне повезло.

Если бы я его не разозлила, ничего бы и не было. А синие полосы, покрывающие щеку, исчезнут вместе с воспоминаниями. Нельзя же все время надеяться только на хорошее. Это развращает.

Господи! Я действительно верила во всю эту чепуху.

Вслед за первым последовали другие дни гнева и ночи прощения. Я стала подозревать, что родители Шуки догадываются о том, что происходит. Более того, я была уверена, что его отец, доктор Авишай-старший, не просто догадывается, а знает. Я поняла это по выражению его лица. Знает и молчит. Предпочитает устраниться.

Так это ваши тумаки, доктор Авишай, сделали вашего сыночка насильником? Или забота и наставления мамочки?

Я молчала, продолжая замазывать синяки крем-пудрой. Ее было у меня теперь целых шесть видов: густая, очень густая, для полного покрытия… Молчала и продолжала винить себя: если бы я не отзывалась о его матери в таком тоне, ничего бы не было. Что на меня нашло, зачем я открыла рот? Мужчинам не нравится, когда кто-то нелестно отзывается об их матерях. Мать для мужчины – святая… Если бы я не встревала… Я сама довела его…

Неужели так шепчут все женщины, разглядывая в зеркало синие пятна на лице?

Проснувшись на следующее утро, я обнаружил, что лежу на ковре посреди гостиной, дрожа от холода. В голове гудело так, словно внутри кто-то колотил огромным молотком. Проглотив две чашки кофе и приняв холодный душ, я сел в автобус и поехал на работу.

Выйдя из автобуса, я увидел у входа в здание доктора Гвирца, одетого в шерстяное пальто и с теплой шапкой на голове. Было очевидно, что он куда-то направляется, возможно, на один из изысканных обедов, которые он так любил.

С благоговением, смешанным с лестью, охранник распахнул перед Гвирцем стеклянную дверь, и тот, высоко держа голову, направился к блестящей черной «ауди», поджидающей его у самого входа, чтобы ему, не дай бог, не пришлось ступить ногой на грешную землю.

– Гвирц! – закричал я, махнув ему рукой, но он сделал вид, что не заметил меня. – Гвирц, подожди, пожалуйста! Я прошу…

Гвирц посмотрел на меня, и лицо его побледнело.

– Меня ждут, Ури. Зайди ко мне завтра.

– Нет, нам надо поговорить сегодня, сейчас, – произнес я и шагнул в его сторону. – Это ты дал указание «мистеру Форду» забрать мою машину?

– Не здесь. Завтра у меня в кабинете…

Я продолжал приближаться, глядя прямо в его испуганные глаза.

– Нет, сейчас. Почему ты забрал мою машину?!

– Она понадобилась нам.

– Но ведь мы же договаривались. Ты должен выполнять свои обещания, иначе…

– Что иначе? Ты что, забыл, что эта машина принадлежит компании? – грозно произнес Гвирц, но тут же добавил: – Послушай, Ури. Ты неважно выглядишь. Какой-то ты весь… Будет лучше, если ты поедешь домой. Я попрошу, чтобы тебя отвезли.

– Вы забрали у меня все – работу, надежду, карьеру… Даже машину! Все, что у меня было! Ничего не оставили! – заорал я.

Да, на этот раз кричал именно я, а не выпитая накануне водка.

Выйдя из машины, водитель Гвирца направился в нашу сторону, но Гвирц взмахом руки остановил его.

– Успокойся, Ури. Я на твоей стороне. Мы со всем разберемся.

В окнах стали появляться лица сотрудников, обрадованных тем, что в монотонной рутине дня появилось хоть какое-то развлечение.

– Я спокоен. Совершенно спокоен, – я подошел к Гвирцу так близко, что мой нос почти коснулся его носа. – Скажи, доктор, кто дал тебе право…

– Когда успокоишься, тогда и поговорим, а сейчас ты мне мешаешь. Отойди, – и он знаком приказал шоферу приблизиться.

Отпихнув меня в сторону, Гвирц попытался сесть в машину, и тут я окончательно потерял контроль над собой. Ярость душила меня. Я бросился к машине и одним прыжком преградил ему путь.

– Что ты делаешь? Ты совсем спятил?

Шофер и подоспевший охранник пытались оттащить меня в сторону, но я упорно рвался вперед.

Налетел порыв ветра, и с неба обрушились потоки дождя такой силы, что казалось, кто-то опрокинул над нами бассейн. Но я ничего не замечал.

– Если ты сейчас же не уберешься отсюда, – прокричал Гвирц, размахивая мобильником у меня перед носом, – я вызову полицию! Уж они-то с тобой разберутся.

– Зови кого хочешь. Я никого не боюсь.

– Полиция! – услышал я его истерический крик. – Мне угрожают…

Моя голова окончательно перестала работать. Ведь я всего лишь собирался узнать, почему он так повел себя. Хотел поговорить, обсудить, может, даже попроситься назад. Но вместо этого я – увы, это был я – схватил Гвирца за руку, вывернув ее с такой силой, что он закричал, и потащил его к небольшому складу, расположенному позади основного здания.

– Хватит, – прохрипел Гвирц, безуспешно пытаясь освободиться. – Пожалуйста, Ури, не делай глупостей.

– Замолчи!

– Что ты делаешь? Это уже попахивает судом. Отпусти меня.

– Заткнись, Гвирц!

Я понятия не имел, что собираюсь сделать. Мне просто было нужно, чтобы он замолчал и дал мне время подумать, унять шум в голове.

– Если ты сейчас же меня не отпустишь, я подам на тебя в суд!

– Заткнись! – заорал я.

Впервые в жизни я потерял контроль над собой, желая лишь одного: чтобы этот лощеный доктор почувствовал, что такое боль.

Запихнув Гвирца на склад, я запер за нами дверь. Он прижался к стене и вдруг показался мне таким маленьким, словно из него выпустили воздух. Видимо, он думал, что я собираюсь его убить. Я? Да что это со мной?

– Дай мне выйти, – взмолился он. – Мы же люди. Поговорим, найдем выход…

– Тише! – сказал я не ему, а собственным мыслям, стучавшим в моей голове.

– Что ты собираешься со мной делать?

А что, в самом деле? Я вообще ничего делать не собирался.

– Сядь.

Гвирц обрушился на пол, прислонился к стене и тяжело задышал.

– Я плохо себя чувствую, – прошептал он. – Не могу дышать. Дай мне выйти…

В глазах у меня потемнело, голова закружилась, и я был вынужден схватиться за стену, чтобы не упасть. Все, что происходило потом, напоминало сцены из фильмов, которых я обычно не смотрю: сирены полицейских машин, крики, угрозы, взломанная дверь, наручники…

Унижение.

Вот так, в наручниках, я шел к полицейской машине на глазах десятков бывших сослуживцев, взирающих на меня кто с жалостью, а кто и с улыбкой, радуясь моему падению. «Видал, какой он грустный? Будешь тут грустным. Мужик сошел с ума. В тюрьму таких!» Будут говорить друг другу, что я никогда им не нравился, что они знали, что нечто подобное должно случиться.

Надо всегда быть готовым к тому, что стоит тебе упасть, как вороны набросятся на тебя и начнут рвать твою плоть своими острыми клювами.

Ко всеобщему удивлению Гвирц повел себя благородно – не стал подавать на меня жалобу, сказал, что пошел со мной добровольно, а полицию вызвали перепуганные охранники.

Возвращая мне вещи, полицейский заявил, что мне ужасно повезло, так как в противном случае я мог бы получить как минимум два года тюрьмы.

– Возьми себя в руки, – сказала мне Яира, узнав об этой истории.

– Только если это будут твои руки, – попытался пошутить я, но она даже не улыбнулась.

– Хватит, Ури. Ну пожалуйста… – произнесла она, поднимаясь к себе в спальню. В свое отдельное царство.

Несколько дней спустя грузчики перевезли мои немногочисленные пожитки в небольшую квартирку, которую я мог себе позволить, так как выходного пособия ввиду «неподобающего» поведения не получил.

– Скажи им спасибо, Ури, за их щедрость. При таком-то поведении… – проворчал нанятый мной адвокат, сумевший все же выбить из руководства немного денег.

Как, оказывается, легко скатиться на дно.

Когда я вышел из его помпезного кабинета, солнце начало клониться к закату. Дойдя до берега моря, я уселся в один из шезлонгов, надеясь расслабиться, но ко мне тут же подбежал парнишка и потребовал плату.

– Так ведь уже почти темно, – попытался спорить я.

– Тем более! Сейчас самое время любоваться закатом.

Что мне оставалось делать?..

Временами выпадали на мою долю и счастливые деньки, чего нельзя не поставить Шуке в заслугу. Только напоминали они, скорее, короткое перемирие посреди боевых действий.

Память заполнена унизительными и болезненными воспоминаниями, торчащими во все стороны, как острые шипы, тогда как мгновения радости имеют тенденцию тускнеть и постепенно растворяться.

Хватит, говорю я себе. Забудь все, что было, и иди дальше. Освободись. Делай то, что тебе хочется.

Раньше все, что я делала, должно было нравиться Шуке, каждое лишнее слово – вызвать гнев, каждое необдуманное предложение – привести к катастрофе. Не дай бог произнести чье-то имя – старого приятеля, студента, с которым я вместе училась, актера или певца – это могло вызвать у него острейший приступ ревности.

Зато сегодня я просто проводила время, не испытывая при этом ни малейших угрызений совести: смотрела по сторонам, сидела в душистой ванне, читала, дремала, снова читала, снова дремала, а под вечер посмотрела передачу про охоту на крокодилов, сменившуюся в полночь рассказом о рыбах. Слишком скучно, подумала я и уснула.

Проснувшись, я обнаружила, что уже почти половина одиннадцатого. Комнату заливал яркий солнечный свет, и я снова закрыла глаза.

Странно, почему в этой роскошной комнате есть джакузи, но нет штор?

У дверей меня снова ждал поднос с завтраком и записка с вопросом, когда я планирую освободить комнату.

Подгоняют, значит.

Я послала Яэль сообщение, что уеду рано утром в воскресенье и хочу заплатить заранее, и получила в ответ картинку подсолнуха.

В офисе меня ждала девочка-подросток, представившаяся дочерью Яэль. Пересчитав купюры три раза, она выписала мне квитанцию и похвалила мою прическу.

– Где вы такую сделали?

– Моя сестра – парикмахер.

– Где?

– В Ашкелоне.

– Далеко… Мне нравится цвет, но мне такой яркий не разрешают, – и она с грустью провела рукой по своим кудряшкам.

– А мне как раз нравятся твои волосы. Ты просто красавица.

Когда я уже почти дошла до двери, она попросила меня подождать. У ее отца есть ко мне вопрос.

– Я немного тороплюсь.

– Минуточку, – не унималась она. – Папа!

Я остановилась. А что, если это Шука? Он наверняка уже принялся обзванивать все отели и комнаты на съем. Сообщает им мои приметы и умоляет помочь отыскать исчезнувшую жену. Чтобы поймать меня, все средства хороши.

– Ваш муж… – произнес Амир после вежливого вопроса о том, не надо ли мне чего.

– Вы о чем? – вздрогнула я.

– Вы сказали, что он приедет.

– Верно, он обещал. А в чем дело?

Только не волноваться. Спокойно, Рут.

– Вы же сказали… про Китай. У меня есть кое-какие идейки, и мне бы хотелось обсудить их с вашим мужем.

– Я рассказала ему о вас, но дело в том, что у него намечается очень важная встреча, и он вынужден задержаться.

Увидев на лице Амира разочарование, я добавила:

– Я рассказала ему, какое удовольствие получила, и он предложил вернуться сюда еще раз где-нибудь через месяц.

– Зарезервировать вам комнату? – лицо его просветлело.

– Не сейчас. Я позвоню вам.

– Пока еще на следующий месяц все свободно, – забеспокоился он. – Но все же лучше поторопиться.

Да все с вами ясно…

– Сначала мне надо проверить его расписание, чтобы не пришлось потом отменять…

И вот я снова в своей комнате. Я почитала, просидела пару часов в ванне, потом посмотрела фильм о воспитании малышей в группе орангутангов. В семь часов вечера я все еще лежала в кровати, тупо глядя на экран. А вот дома я бы сейчас готовила Шуке ужин. Как раз в это время он обычно возвращается из своей клиники, голодный, как полтора волка, как он сам любит выражаться.

– Рутуш! – кричит он прямо от входа, и я бегу к нему.

Он ловит меня в объятия, я прижимаюсь к нему, и он принимается меня обнюхивать.

– Что это за запах такой? – спрашивает он.

– Это же духи, которые ты сам мне купил.

– Я? Когда?

– На Новый год.

– Не помню. Ты с кем-то сегодня встречалась?

– С бельгийским королем.

– Не смешно.

– Хватит уже, Шука.

– Что значит «хватит», если моя жена встречается с мужчинами?

– Ни с кем я не встречаюсь, Шука.

– Тогда что это за запах?

И вот так каждый день…

Психологиня, с которой я побеседовала после третьего побега, посоветовала мне подождать. Не совершать необдуманных поступков. Тогда я сменила ее на мужчину. Этот слушал меня очень внимательно, но ничего нового не предложил.

– Почему я не должна уйти от него? Назовите мне хоть одну причину остаться!

– Подождите, пока что-нибудь не прояснится.

– Что вы имеете в виду?

– Пока у вас не появится любовник или приятель, который сможет вам помочь, чтобы вы не оставались одна.

– Значит, вы советуете мне завести любовника?

– Почему вы спрашиваете таким тоном?

– Потому что ваша идея не кажется мне хорошим решением.

– Пожалуй. Но вы относитесь к типу людей, которые не могут жить одни, – объяснил он. – Одна вы зачахнете.

Пустая болтовня.

Молча кивнув, я не стала объяснять ему, что не собираюсь искать другого мужчину. Что, если мне снова попадется такой, как Шука? Или, что не исключено, Шука прав и во мне самой есть что-то такое, что высвобождает в мужчинах демонов.

– Отношения, которые выстраивают между собой люди, следуют определенным шаблонам, от которых трудно избавиться, – объяснял психолог, пытаясь успокоить меня. – И в ваших отношениях тоже нет ничего нового.

Хорошенькое утешение! Значит, Шука бьет меня потому, что у него есть такая потребность? И я ее удовлетворяю?! За пятьсот шекелей мне хотелось услышать что-нибудь более вразумительное.

Психолог предложил, чтобы мы пришли вдвоем. Иначе, объяснил он, ничего не изменится. Но когда я попыталась обсудить это с Шукой, он и слушать ничего не захотел.

– Не вижу никакой проблемы, Рутуш, – отмахнулся он. – Надо просто хорошенько постараться. Семейная жизнь похожа на путь через минное поле, когда каждое мгновение…

– Откуда ты это взял, Шука?

– Прочел где-то, – улыбнулся он. – Так что надо научиться идти так, чтобы не подорваться.

Но, конечно, мы снова подорвались. И снова по моей вине. Я должна была остановиться, не продолжать спор, замолчать…

– Ты только посмотри, что ты со мной делаешь… Все из-за тебя! – кричит Шука, обрушивая на мою голову град ударов.

– Хватит, Шука, – молю я. – Перестань.

– Это все ты…

Я вижу в его глазах уже знакомых мне демонов.

– Хватит, Шука. Прошу тебя…

– Это ты… Ты понимаешь это?

– Что я?

– Это ты выпускаешь из меня всю эту мерзость.

Надо учиться ходить по минному полю, сказала я отражающейся в зеркале грустной женщине с распухшей кровоточащей верхней губой и синим пятном под глазом, которое вскоре станет фиолетовым, потом зеленым, потом желтым…

Что на меня нашло? Зачем я снова полезла на минное поле, спрашивала я себя.

Какой же надо быть дурочкой, чтобы поверить, что в тебя влюбился принц.

Субботним утром Шука принес мне в постель кофе с печеньем, и я с удивлением увидела, что он одет в черную байкерскую куртку.

– Прекрасного дня, моя дурочка, – поцеловав меня, он сообщил, что торопится.

– Подожди, Шука, – вскочила с кровати я. – Куда ты…

– Меня ждут.

– Разве мы не собирались пойти сегодня в галерею?

– Собирались, но обстоятельства изменились.

– Но…

– Давай перенесем этот поход на следующую неделю. Не горит ведь…

– Но ведь мы же договорились… Почему ты…

– Рутуш, дурочка ты моя, – попытался он обнять меня. – Скажи, кто работает всю неделю как проклятый, а потом нуждается в отдыхе? Ну кто?

– Ты. И я. – Он просто покатился со смеху. – Почему ты смеешься? Я тоже работаю, и тоже тяжело.

– Только я зарабатываю раз в шесть больше тебя.

– Иметь дело с двадцатью пятнадцатилетними балбесами…

– Слышали, знаем…

– Откуда такое пренебрежение?

– Откуда? А как мы расплачиваемся за этот дом, за машину? Из твоей нищенской учительской зарплаты? Ты ведь хотела поехать в Бирму, верно? А на какие шиши? Иди-ка лучше в кровать и поболтай со своей сестрой.

– Ты уже два месяца откладываешь…

– Откладываю. А сейчас решил, что на следующей неделе мы туда тоже не пойдем.

– Так не… Ты… Так нечестно!

– Может быть. Привыкай… Ялла, хватит. – И он повернулся, чтобы уйти.

– Не смей говорить со мной так! – закричала я во все горло.

– Истеричка, – пробурчал он, подходя к двери.

– Ты никуда не пойдешь!

Одним прыжком я вырвала у него из рук ключи от мотоцикла. Черт его знает, что на меня нашло.

– Что… что ты делаешь? – опешил он, глядя на качающиеся перед его носом ключи.

– Мы договаривались. Ты обещал. Почему бы нам не провести субботу вместе?

– Верни мне сейчас же ключи. И берегись, Рут.

– Не боюсь я тебя, кусок дерьма!

Неужели я действительно произнесла эти слова? Наверное. Хотя обычно я так не выражаюсь. Мы бежали по минному полю, кругом рвались мины, но ни один из нас не был готов отступить. В мгновение ока лицо Шуки покраснело и как бы даже опухло. Что мы говорили друг другу потом – не помню. И вдруг…

– Ноль без палочки! – заорала я. – Кусок… Ты…

Именно так я и сказала. Это я прекрасно помню.

– Что ты сказала?

И тут же вырвавшиеся на свободу монстры со всей яростью налетели на меня, и мне осталось лишь прикрыть руками голову, чтобы было не так больно.

Медленно-медленно, словно позвоночник мой растворился, я стала падать. Все вокруг завертелось, и я провалилась в черную пустоту.

Исчезнуть. Перестать быть. Не возвращаться.

Очнувшись, я поняла, что лежу на кровати с чем-то холодным на голове. Рядом сидел Шука, плача и гладя меня.

– Родная моя… Неужели я такое чудовище?

Не отвечать. Перестать быть. Пусть не дотрагивается до меня. Никогда-никогда.

– Больно, – сняла я с головы мешочек со льдом.

– Надо, – он снова положил лед мне на лоб. – Так тебе будет легче.

Мне хотелось лишь одного – снова провалиться в небытие.

– Мне кажется, ты сломал мне руку… Отвези меня в больницу.

– Не надо ехать в больницу. Мы просто потеряли контроль над собой, только и всего.

– Мне больно, Шука.

– Прости меня… Возьми, это поможет, – протянул он мне розовую таблетку и, наклонившись, осторожно поцеловал мои пальцы.

– Больно, – продолжала стонать я.

– Прости, любимая. Мои поцелуи вылечат всё, – шептал Шука, продолжая говорить, как он сожалеет, любит и не может жить без меня.

– Пожалуйста, Шука, поедем в больницу, – снова попросила я, но он сказал, что перелома нет. Ведь он врач, он знает.

– Только ты не должна кричать на меня. От этого я срываюсь.

Ничего этого нет, шепчу я про себя. Это всего лишь сон. Дурной и странный сон, в котором я вижу на кровати женщину с посиневшим, распухшим лицом, но это – не я. Что между нами может быть общего? Я плыву по просторам, бегу по зеленому полю, ловя взлетающие и исчезающие в небе воздушные шарики. Подождите меня! Не оставляйте меня одну в этой пустыне.

Я слышу, как он что-то говорит, обнимая меня, прижимая к себе, покрывая мою шею поцелуями. Мы ведь одно целое, произносит он. Как такое могло случиться с нами? С нами?!

Тошнота подступила к горлу. Оставь меня! Дай мне вздохнуть. Дай мне жить. Слезы текут по моим щекам. Я плачу от обиды, от удушающего ощущения безысходности.

– Все хорошо, Рути-Тути, – утешает он меня. – Все будет хорошо.

Раздался звонок в дверь. Может, это пришли спасать меня?

Шука поспешил вниз. До меня донеслись голоса мужчины и женщины и ответы Шуки, объяснявшего, что ничего не случилось. Кто кричал? Моя жена? Выпила бокал вина и разбушевалась. Спасибо за беспокойство. Она сейчас спит. Вы из дома напротив? Зайдите как-нибудь в гости. Я такие шашлыки готовлю…

Вернулся.

– Все будет хорошо, милая.

Нет, ничего не будет хорошо. С каждым разом я стыжусь себя все больше и больше. Мне хотелось сказать ему это, но из-за застрявшего в горле комка я не могла говорить.

– Я поеду с тобой в больницу, как ты просила.

– Это важно, Шука, – голос, наконец, вернулся ко мне. – Очень важно. Надо проверить, целы ли кости.

– Как скажешь.

Еще тогда мне стоило прислушаться к своему сердцу. Ведь оно не ошибается. Возможно, уже тогда я сумела бы вынырнуть из волны, захлестнувшей меня. Избежать великого поражения.

– Мы с тобой одна душа, – произнес он. – Мы любим друг друга, и только это важно. А все остальное устаканится. Верно, любимая?

Он взял меня на руки и принялся укачивать, словно я была младенцем. И вдруг мне снова стало хорошо, и я подумала «а почему бы и нет?» и кивнула, снова попадая в те же сети. Как и многие другие женщины.

– Дай мне руку и попытайся встать.

Опершись на его руку, я села, и комната закружилась вокруг меня в бешеном водовороте.

– Я плохо вижу. Все расплывается. Давай все же поедем в больницу.

– Нет, доверься мне. Я ведь врач.

– Я не могу… Мне плохо, Шука! – увидев его изумленный взгляд, я поняла, что закричала.

– Успокойся, – приподнял он мою голову. – Выпей, тебе полегчает.

И снова я погрузилась в небытие. Меня начал бить озноб, потом бросило в жар, а под конец я расплакалась.

Когда я очнулась, Шуки в комнате не было. Я позвала его раз, другой…

Где-то вдалеке мяукнула Мишка.

«Приди ко мне, Мишка», – позвала я. Вскочив в комнату через окно, она запрыгнула на кровать и свернулась клубком у меня на животе, ожидая ласки. Кошка не протянет вам лапу помощи, не бросится на вашу защиту, но есть в ней какое-то особенное понимание.

Мишка принялась тщательно, словно получив специальное задание, вылизывать лапки. Мне стало больно, и я столкнула ее. Обиженно мяукнув, она бросила на меня сердитый кошачий взгляд и неохотно спрыгнула на пол.

Медленно-медленно, чтобы снова не потерять сознание, я поднялась и направилась в туалет. Рядом с раковиной я увидела записку, написанную знакомым почерком.

«Мне очень жаль, но ты вызвала во мне что-то, что пугает меня. Пойду разбираться в своих чувствах. Вернусь вечером. Дождись меня, дорогая».

Ушел? Что ты наделала, говорю я своему отражению в зеркале. Почему ты не можешь остановиться? Ты ведь уже знакома с этим чудовищем, которое ищет любого повода, чтобы вырваться на свободу.

С каждым часом мой страх усиливался. Что, если он не вернется, не захочет больше жить со мной? С каких это пор поход в галерею стал важнее совместной жизни?

Шука вернулся под утро. Я слышала, как он вошел, закрыл за собой дверь, прошелся по комнатам…

Я продолжала лежать не шевелясь, не осмеливаясь говорить, опасаясь его реакции.

Он продолжал ходить по первому этажу, хлопая дверьми, звеня стаканами, гремя кастрюлями.

Что он там делает?!

– Доброе утро, – услышала я его голос, но не открыла глаз. Не осмелилась. – Доброе утро, женушка!

По комнате распространился запах свежеиспеченного хлеба, и я, наконец, подняла опухшие веки.

Шука держал в руках поднос со стаканом апельсинового сока и ломтями хлеба. В точности такого, как я люблю.

– Доброе утро, сладенькая моя, – пропел он как ни в чем не бывало.

И я улыбнулась.

И был вечер, и было утро…

Через неделю, вернувшись домой с работы, я увидела двух стекольщиков, меняющих окна во всех комнатах.

– Что вы делаете? – удивленно спросила я.

– Скоро кончим, – ответил тот, что пониже, с потухшей сигаретой в углу рта.

– Скажите своему мужу, что теперь у вас будет по-настоящему тихо, – добавил второй. – Мы поставили вам двойное остекление.

Все ясно. Теперь даже на помощь не позовешь.

Большинство наших друзей не считали меня настоящим мужчиной.

Я всегда был другим. Странным. Предпочитал проводить время в кругу семьи и с легкостью отказывался от встреч с приятелями, экскурсий и совместных обедов. А когда мне пришлось покинуть дом, я все время мечтал вернуться.

Как же я любил тебя, Яира!

Мне нравилось наблюдать за тем, как ты болтаешь с подругами по телефону, читаешь свои любимые стихи, складываешь белье после стирки, бросаешь в меня свернутыми в шарик носками, покрываешь ногти серебристым лаком или решаешь кроссворды. Нравилось находиться рядом с тобой на кухне, мыть посуду и смотреть, как ты тщательно вытираешь ее, мурлыча какую-то мелодию. Я любил греть твои ноги и приносить тебе по утрам в постель кофе и газету, которую ты, мгновенно пролистав, кидала в меня и просила принести другую, с хорошими новостями. И каждый раз я обещал, что постараюсь найти такую, а если не найду, то напечатаю ее сам.

И мы умирали со смеху. Как же часто мы смеялись в то время вместе!

Яира и я. Яира, переставшая быть моей.

Сэндвич с яичницей выпал у меня из рук и опрокинул чашку с кофе. Горячий напиток разлился по столу и забрызгал мне брюки. Я очнулся от воспоминаний, как ото сна, и посмотрел по сторонам… Ах да… Я на заправке в кафе при въезде в незнакомый мне Йерухам…

Моти подал знак официанту, и он тут же подбежал ко мне с салфеткой и свежим сэндвичем.

– Не волнуйтесь, – успокоил он меня, когда я, извинившись, протянул ему деньги. – Хорошего вам дня.

За соседним столиком кто-то громко засмеялся. Это они надо мной? Аппетит тут же пропал.

– Да хватит вам! – услышал я голос Моти. – Вы что, не видите, что человеку хочется покоя? Верно я говорю, Ави?

– Они мне совершенно не мешают, – ответил я.

За соседним столом зааплодировали.

– С хорошими манерами у них не очень… – извинился официант, но я лишь небрежно махнул рукой.

Видимо, заметив что-то в моем поведении, Моти пристально посмотрел на меня. Позже я узнал, что у этого великана добрейшая душа и бережное отношение к людям.

Было видно, что эта шумная компания любит проводить время вместе.

В городе, где я прежде жил, мы называли подобные встречи «заседаниями парламента». Они напоминали состязания подростков, только тогда мальчишки кидались шариками и дергали девчонок за косички, а теперь, будучи взрослыми мужчинами, они обсуждают злободневные вопросы и способы их решения, заранее зная, что никто к ним прислушиваться не будет.

Женщины подобные «заседания» не устраивают, предпочитают просто поболтать с подругами.

Яира никак не могла понять, почему из всех ее знакомых мужчин я один не являюсь «членом парламента» и не тусуюсь с приятелями с военных сборов.

– Потому что я предпочитаю проводить время с тобой, – был мой обычный ответ.

– У тебя что, совсем нет друзей? Со школы, из армии, из кибуца…

– Есть.

– Кроме Гади, я никого не знаю.

– Мне и одного хватит. И у меня есть ты. – Я проводил ладонью по ее щеке. Кожа у нее была нежная и теплая, как у младенца.

– А ты уверен в том, что он действительно твой друг?

– Абсолютно.

Я и правда был уверен в этом, пока он не нанес мне удар. Еще один удар в череде тех, что мне довелось пережить…

Я не стал объяснять Яире, что в большой компании теряюсь, даже если мне есть что сказать, не могу привлечь к себе внимание. С ней мне интереснее, чем с кем бы то ни было, жизнь без нее кажется пресной, еда – невкусной, а луна – тусклой.

– Расскажи мне, что ты прочел в газете, – улыбаясь, просила она.

Ей нравилось, когда я пересказывал содержание статей или играл на фортепиано. Больше всего ей нравился Лист. Особенно «Венгерская рапсодия», первая часть концерта номер два и этюды в моей собственной обработке, которые мы с Лиором исполняли в четыре руки.

– Вы словно танцуете вместе, – смеялась она, обнимая нас.

Четыре руки порхают по клавишам, Яира переворачивает страницы с нотами, звуки музыки заполняют восторгом наши сердца. Разлетевшаяся на крохотные осколки картина счастья…

– О чем вы с Гади говорите, когда встречаетесь?

– Обо всем.

– О девочках, сексе, машинах или футболе?

– А ты как думаешь?

– О политике.

– Не угадала.

– Тогда, может, обо мне или о детях? – смотрела она на меня с любопытством.

– Теперь угадала.

– А он не объяснил тебе, почему он до сих пор не женился? Такой видный мужчина.

– Яира! Я не задаю подобных вопросов.

– А я задаю.

– Как-то он сказал, что еще не встретил свою любовь, и спросил, нет ли у тебя сестры.

Она довольно улыбнулась. Может, я уже тогда, сам того не зная, обратил внимание Яиры на Гади?

Наша с Гади дружба зародилась, когда мы спали в одной палатке на сборах. Потом он на долгие годы уехал за границу, а когда вернулся, тут же позвонил, и я пригласил его на ужин. Он явился с букетом белых лилий в руках и в одно мгновение стал в нашем доме своим человеком. Ах, если бы я знал, насколько «своим»!

Он приходил к нам каждую неделю и всегда приносил какой-нибудь подарок.

«Вы должны попробовать эту божественную брынзу», – говорил он. Или: «Такого вина вы еще никогда не пили». Или: «Это тебе, Яира. Ты ведь так любишь анемоны». После ужина мы вдвоем отправлялись на кухню. Я мыл посуду, а Гади вытирал ее и ставил в шкаф. А потом мы пили чай с пирожными, принесенными им из недавно открывшейся кондитерской.

– Скажи, – снова спрашивала Яира. – Вот вы – два таких умных человека. О чем вы говорили вчера вечером на кухне?

– Спорили о том, есть ли Бог.

– И к какому заключению вы пришли? – спросила она серьезно.

– Что я люблю тебя, – ответил я, целуя ее в затылок. Ей нравилось, когда я удивлял ее неожиданными ответами.

Когда я все понял, было уже поздно. А может, у меня не было шанса с самого начала?

В последнее время Гади был единственным, кому удавалось порадовать, насмешить, взбодрить Яиру. Он точно знал, что и когда надо сказать, чтобы хоть немного смягчить ее печаль. А я не препятствовал этому, вероятно, потому что знал – сам я помочь ей не в силах. Как я мог поддержать ее, когда моя собственная жизнь разлетелась на мелкие осколки?

И чем больше от Яиры отдалялся я, тем ближе становился ей Гади. Это он беспокоился о том, чтобы она вовремя принимала таблетки, ела, пила, вставала с постели, покупала себе новые платья, слушала музыку, совершала пробежки по набережной. То есть жила…

А что же я? У меня не было сил…

Нет, я пытался. Будил ее песнями, приносил в постель кофе и газету. По четвергам дарил ей букет полевых цветов, которые она так любила, заказывал столик в китайском ресторанчике…

Цветы оставались вянуть на столе, а китайская кухня ей больше не нравилась.

Я пытался как-то склеить осколки прежней жизни, а Яира продолжала отдаляться. Исчезать. Словно все, что было между нами, растворилось.

Не успели первые лучи солнца разогнать остатки ночи, а петухи – разбудить всю округу, как я, собрав немногочисленные пожитки, уже пробиралась к машине, надеясь, что хозяева не проснутся и не начнут задавать лишние вопросы, интересоваться, вынюхивать, предлагая попробовать свежеиспеченный хлеб, только что сорванный с дерева инжир, домашний сыр… Мне совершенно не нужно их внимание.

Моей задачей было перейти к следующему этапу, а именно – добраться к обеду до виллы, которую я сняла в живописной друзской деревне с видом на Галилейские горы.

Уж там-то Шуке ни за что не придет в голову искать меня.

Хозяева виллы оказались очень приветливыми людьми. Они тут же предложили мне холодной воды и свежего инжира и поинтересовались, когда смогут увидеть моего мужа и детей.

– Я приехала одна, – ответила я, представившись американской журналисткой.

Я говорила с хозяевами на английском, а одна из их дочерей переводила мои ответы на арабский.

– И вы проделали весь этот путь в одиночку? – удивилась хозяйка.

– А что тут такого, мама? – вмешалась одна из ее дочерей. – Ты ведь тоже водишь машину.

– Только внутри деревни, – засмеялась хозяйка. – Должна вам сказать, что вы молодец.

– Она – единственная женщина во всей деревне, кто водит машину, – с гордостью заметил ее муж.

– Это потому, что у меня такой продвинутый муж, – снова засмеялась хозяйка.

– Продвинутый, но не настолько, как это принято у вас.

– Скоро и у нас тоже так будет, – заметила другая дочь, выглядывая из-за плеча матери.

– Это они в университете понахватались, – присоединился к общему веселью глава семьи. – Мой младший – студент.

– А старший – врач, – добавила хозяйка.

Они были тем, чего мне так не хватало, – семьей.

В этот раз я решила изобразить американку, журналистку из вашингтонской газеты, которой поручено написать статью об особенностях отдыха в Израиле. Я попросила не отвлекать меня и дать возможность самой ознакомиться с окрестностями. Улыбнувшись, хозяева кивнули и протянули мне ключи и проспект с описанием деревни.

Не успела я зайти в дом, как меня догнала красавица Схила, переводившая нашу беседу, и поставила на стол гигантский поднос с едой, которой хватило бы на целую роту отдыхающих. Чего там только не было: душистые питы, миска с домашним творогом, в центре которой блестело озерцо оливкового масла, маслины разных видов. Схила улыбнулась мне и исчезла так же быстро, как появилась.

Я поднялась на второй этаж и оглядела окрестности. Вилла находилась на краю деревни посреди огромного сада. Здесь уж точно никто не станет мне докучать. Но не стоит торопиться с выводами. Кто знает, какие ухабы ожидают меня впереди.

По привычке, приобретенной за последние дни, я провела вечер у небольшого телевизора, а потом перешла к чтению. Слава богу, что теперь не надо таскать с собой килограммы бумаги. Одним нажатием кнопки я приобрела все шесть томов «Моей борьбы» Карла Уве Кнаусгора[9], которых мне хватит дня на четыре, а потом я переключусь на «Лолиту» Набокова. В чтении есть что-то успокаивающее. Истории героев убеждают меня в том, что все дороги кем-то когда-то уже были пройдены и что бы ни ожидало меня на пути – я справлюсь.

Время от времени под прикрытием сумерек я не спеша прогуливалась по деревне, улыбаясь местным жителям, почтительно уступавшим дорогу «американской гостье», а когда проходила мимо хозяйского дома, они, приветливо кивая мне с веранды, осведомлялись, все ли в порядке, и желали мне спокойной ночи. По-английски, разумеется.

Каждое утро Схила стучалась в дверь, произносила «good morning» и оставляла на пороге поднос с завтраком, которого мне хватало на весь день: сыры, варенье, свежеиспеченный хлеб и фрукты из хозяйского сада. На вечернем подносе я находила какое-либо мясное блюдо и салат, приправленный лимоном и оливковым маслом. Царская трапеза.

После пяти безмятежных ночей я, как мы и договаривались, покинула это чудесное место. Оставила деньги под вазой с фруктами и исчезла. Когда-нибудь, сказала я себе, я обязательно вернусь сюда и извинюсь перед радушными хозяевами за ложь, которую им наплела.

Еду прямиком в Тверию, где у меня заказан номер в пятизвездочном семейном отеле.

– Сожалею, но у нас остались только свиты, – сказал администратор, когда я подошла к стойке.

– Пожалуй, это дороговато, – заметила я.

– Но мы сделаем вам скидку, – быстро добавила она.

Хорошо. Пусть будет свит.

Фойе было забито до отказа снующими туда-сюда людьми, словно намечалась какая-то вечеринка. Из динамиков неслась оглушительная музыка, на танцплощадке извивалось несколько парочек, вокруг колонн гонялись друг за другом мальчишки и девчонки в купальниках, малыши капали мороженым на диваны, мужчины в шлепках лузгали семечки, лифты непрерывно сновали вверх-вниз, и над всем этим стоял гомон десятков людей, старавшихся перекричать громкоговорители.

Лучшего места, чтобы спрятаться от Шуки, не найти. Ему нравились лишь отели, соответствующие его сверкающему «мерседесу».

– Как я и обещала, я сделала вам скидку, – подмигнула мне администратор.

Расплатившись наличными, я получила в подарок бутылку вина и корзинку с фруктами.

Номер ничем не отличался от миллиона других таких же номеров. Покрытая блестящим покрывалом кровать, над которой висела картина, нарисованная, скорее всего, женой, дочерью или внучкой хозяина отеля, шаткая прикроватная тумбочка, выцветший ковер и куча полотенец.

В отеле я провела две кошмарные ночи – матрац был слишком мягким, а подушки, наоборот, слишком жесткими, телефон постоянно звонил, а работники отеля, казалось, специально выбирали время, когда я собиралась вздремнуть, чтобы проверить бар, принести мыло, поменять белье, забрать грязные полотенца. Я решила больше никогда здесь не останавливаться.

Отдыхать надо дома, говорил Шука. В этом он был прав.

Дом был его крепостью, где не было подслушивающих ушей, подсматривающих глаз, болтливых языков, а главное – сотрудников службы безопасности, которые могли понять, что происходит, и прийти на помощь, как тогда, в Эйлате.

Шука участвовал в каком-то съезде офтальмологов. Мы поехали вместе и заселились в роскошный свит.

После ужина Шуку охватил приступ ревности. Как всегда.

– Что он тебе сказал?

– Кто?

– Бармен. Не строй из себя невинную дурочку. Я видел, как вы болтали.

– Просто он спросил, не добавить ли мне в кампари каплю лимона.

– А почему же ты ему улыбнулась?

– Потому что он сказал, что я…

– Что ты?

– Ничего. – Снова все тот же порочный круг. – Абсолютно ничего. Взяла коктейль и ушла. А улыбнулась потому, что мне было хорошо. Ведь ты здесь, вместе со мной.

– Кончай свои дурацкие игры. Что ты ему пообещала?

– Хватит, Шука, ну пожалуйста.

– Вы договорились встретиться ночью? Когда твой глупый муженек уснет?

– Даже не думали.

– Я спросил его, и он сказал…

– Хватит, Шука!

– Как тебе не стыдно?! – заорал он. – Строить глазки мужчинам в моем присутствии! Я тебе надоел? Нашла себе член подлиннее? Так, да?

Он схватил меня за руку и ударил кулаком в живот.

– Перестань! – закричала я.

– Ты хочешь, чтобы он приласкал тебя здесь? – продолжал он наносить удар за ударом.

– Хватит, Шука, – взмолилась я. – Больно!

– Больно? А так?

Оглушительная затрещина выбила весь воздух из моих легких. Я пыталась ухватиться за стол, кресло, стену, но колени мои подкосились, и я медленно-медленно сползла на каменный пол.

– Хватит, – плакала я. – Пожалуйста, хватит… Шука… Перестань! Нет! – закричала, увидев, что он снова заносит руку для удара.

Зазвонил телефон.

– Не отвечай! – закричал он и пнул меня ногой.

Я ударилась головой об угол кровати, и в глазах у меня потемнело. Я поползла в сторону туалета, а Шука поднял трубку, и до меня донесся пронзительный женский голос.

– Что вы слышали? – произнес он в ответ как ни в чем ни бывало. – Глупости. У нас все в порядке…

Шука положил трубку, но телефон зазвонил вновь. На этот раз говорил мужчина.

– Я же вам сказал, что у нас все в порядке… Что? Вы хотите поговорить с моей женой? Пожалуйста, говорите, – Шука пододвинул ко мне телефон, и я увидела в его глазах чудовище.

– Мадам, я звоню вам из фойе. Ваши соседи сообщили… – я посмотрела на отвернувшегося к окну Шуку. – Они сказали, что слышали крики. Вам нужна помощь?

– Нет, спасибо, – немедленно ответила я.

– Вы не хотите, чтобы мы поднялись?

– Я хочу, чтобы вы перестали совать нос не в свои дела. И прекратите, наконец, звонить, это ведь все-таки пятизвездочный отель!

Извинившись, мужчина положил трубку. Шука, ухмыляясь, возвышался надо мной. Записывал в свой актив еще одну победу.

Закрывшись в ванной, я смыла засохшую в волосах кровь и умылась. Когда я вышла, Шуки в номере не было. Я спрятала в чемодан порванный лифчик, свернулась калачиком на кровати и попыталась уснуть, отключиться.

Проснувшись, я увидела Шуку с букетом розовых лилий в одной руке и бутылкой белого вина в другой. Сплошные извинения и обещания. Ужинали мы в номере, подальше от любопытных глаз, а утром, еще до завтрака, покинули отель.

Это был последний раз, когда мы поехали отдыхать вдвоем.

Неделю спустя Шука попросил подвезти его на работу, так как «мерседес» находился на обслуживании.

– Будешь хорошей девочкой? – спросил он, когда мы выходили.

– Я? Хорошей девочкой? И не подумаю, – ответила я, и в глазах у него промелькнула знакомая молния.

– Отвезешь меня и поедешь прямо домой, верно?

– Разумеется, дорогой мой. Куда же еще?

– А может, ты нашла…

– В моем сердце есть место лишь для одного мужчины, и этот мужчина – ты, – попыталась я его успокоить.

– Поклянись.

– Клянусь, – промолвила я, ощутив в горле вкус желчи.

Как унизительно.

Улыбка, поцелуй, прощальный взмах руки, и вот я снова на автостраде. Дорогу передо мной закрывала громада бензовоза. И тут в голове промелькнула мысль – вот он, выход! Покончить со всем раз и навсегда. Выскочить перед ним, и наступит тишина…

Раздался громоподобный гудок, руки сами собой дернули руль вправо, и я почувствовала, как машина начинает переворачиваться. Раз, другой, третий… Очнулась я от громких криков и воя сирен. Кто-то посветил мне в лицо фонариком, кто-то сказал «дышит», кто-то поднял меня на руки и, усадив, спросил, сколько будет один плюс четыре.

– Благодарите Бога, что вы остались живы, – произнес записавший мои данные полицейский.

– Что с ней случилось? – спросил Шука, приехав ко мне в больницу.

– Потеряла управление. А может, солнце ее ослепило, – ответили ему.

Нет, вовсе не такой тишины мне хотелось.

Машину забрали в ремонт. На мой вопрос, когда я смогу получить ее обратно, Шука лаконично ответил:

– Как закончат. Ничего страшного, поездишь на автобусе.

Следующий этап. Снова еду на юг.

GPS утверждает, что поездка займет два часа. Ну и пусть, мне ведь некуда торопиться. Наоборот, лучше ехать не спеша, соблюдая все правила дорожного движения. Беглянке, которую разыскивает любящий муж, не стоит привлекать к себе внимание полицейских.

– Ави? – услышал я чей-то голос и почувствовал легкое прикосновение к плечу, словно кто-то просил разрешения войти.

Я вздрогнул и вскочил с места. Возле моего столика стоял Моти.

– Вот видите? Я же говорил вам – живой!

– Задумался? Размышляешь о смысле жизни? – засмеялся кто-то неподалеку.

– Я? Нет, просто устал, – намекнул я. Пусть лучше оставят меня в покое.

– Тогда бери свое «просто» и присоединяйся к нам!

Снова раздался смех. Им так хорошо вместе, я им только все испорчу.

– Спасибо, но мне не хочется вам мешать…

– Вперед! – подбодрил меня Моти. – Чего ради тебе сидеть одному? Знаешь, как говорят у нас в Йерухаме? Нехорошо человеку быть одному[10].

И вся компания тут же принялась напевать популярную песню, жутко фальшивя.

– Видишь, какие они ненормальные? Ялла, подвиньтесь, дайте парню присесть!

По правде говоря, мне хотелось сбросить с плеч бремя воспоминаний и присоединиться к ним: бездумно потягивать пиво, щелкая семечки и смеясь над глупыми шутками.

Подвинув стулья, парни освободили мне место между Моти и сухопарым угрюмым молчуном. Позже я узнал, что его зовут Шимон, но друзья называют его не иначе, как Шимон-болтун.

– Удобно тебе? – заботливо спросил Моти, подав Шимону знак, чтобы тот передал мой сэндвич.

– Хочешь чего-нибудь еще? – спросил парень напротив.

– Ты что, не видишь, что у него нет пива? – вмешался другой, и передо мной тут же появилась кружка с белой шапкой пены.

– Выпей, приятель, – предложил Моти. – Очень уж вид у тебя серьезный.

– За что будем пить? – подняли кружки все сидевшие за столом.

– За классного парня, который заблудился и чудом оказался на этой заправке.

– Тогда его надо передать в бюро находок, – крикнул кто-то, и зал огласился взрывом хохота.

– Не пугайте его, мужики, – хлопнул меня по плечу Моти. – Ты уверен, что хочешь знакомиться с этими идиотами?

– Рискну, – ответил я. И откуда только взялись у меня эти слова?

– Ну, если так, добро пожаловать в самую, самую, самую веселую компанию на всем юге.

– И не только, – произнесли хором остальные.

Сдвинув кружки, они затянули песню о парнях, которым нравится быть вместе, а потом со смехом представились:

– Коктейль, Колбаса, Яичница, Горчица и Тост, – выкрикивали они по очереди, давясь от смеха, и я, удивляясь самому себе, смеялся вместе со всеми.

– А тебя как величать?

– Ави. Ави Лиор Хореш.

– Значит, будешь Пахарь[11].

– И пахарь, и сеятель, – засмеялся Моти.

– Да хоть жнецом назовите, – согласился я.

– За здоровье Пахаря! – закричал Горчица, тряся светлыми кудрями.

И в этом маленьком ресторанчике на заправке в Йерухаме я вновь почувствовал вкус к жизни.

Что может быть желанней, чем смех веселой компании, думал я. Не из-за него ли решил остаться здесь, в Йерухаме? Или на меня подействовала широта сердца Моти? Так или иначе, я присоединился к этой шумной орде, где веселились, спорили, болели за «Макаби», ненавидели «Апоэль»[12], проклинали правительство, жаловались на высокие цены и налоги, сплетничали о соседях и о женщинах и при этом любили свою страну, жаркую пустыню и маленький Йерухам, который считали раем на земле.

Когда пиво развязало языки, парни принялись задавать обычные в таких случаях вопросы, и мне пришлось срочно придумывать подходящие ответы, и чем дальше продвигалось их любопытство, тем больше лжи мне приходилось громоздить.

Главное – помнить, что я Ави Хореш. Авраам.

«…из страны твоей, из дома отца твоего…»

На мгновение мне стало стыдно. Разве поступают так с людьми, предложившими тебе кофе, пиво и дружбу? И уж точно так не поступил бы Ури, окончивший с отличием университет сын Рахели и Амирама, преданный муж Яиры, любящий отец Лиора, прилежный и строгий менеджер с «ауди», кабинетом и секретаршей.

Хотя все это осталось где-то там. Далеко-далеко.

«…в землю, которую Я укажу тебе…»

Всего пять часов назад мои приятели Томер и Одед, у которых я на время остановился, спросили меня, куда я теперь направляюсь.

– Куда Господь приведет, – ответил я.

– Не знаю такого места, – сказал Одед.

– Очень определенный адрес, – засмеялся Томер.

– Я просто чувствую, что должен начать все сначала.

– И что такого есть там, чего у тебя не было здесь?

– Надеюсь, там я снова смогу найти себя.

– А к чему такая спешка? Ты что, уже прослушал все записи и прочел все книги? – спросили в один голос Томер и Одед – пара ангелов, протянувших мне руку помощи в тот момент, когда я больше всего в ней нуждался.

– Просто я должен уехать…

Эти двое, повстречавшие меня в самые трудные минуты моей жизни, все понимали без лишних слов.

– На север или на юг?

– Лишь бы подальше отсюда.

– Только не забудь позвонить, если снова будешь нуждаться в помощи, – дружески хлопнул меня по спине Томер.

– И мы тут же к тебе примчимся, – добавил Одед, – Мы уже так к тебе привязались…

– Как только устроюсь, сразу же позвоню. Обещаю!

И я поклялся ни во что не встревать, не пить, соблюдать правила дорожного движения и непременно звонить в случае необходимости.

Но парням на заправке я рассказал совсем другую, только что придуманную историю о себе.

– Как интересно, – произнес тот, которого звали Тост.

– Только грустно, – добавил Колбаса, и все принялись сочувственно похлопывать меня по плечам, а я, совершенно раскрепостившись, продолжал заливаться соловьем.

– …и тут я обнаружил, что все деньги с моего счета перекочевали на счет ее матери в Латвии.

– Вот стерва… – протянул толстяк по кличке Изюм.

– Тысяча стерв! – закричал Горчица.

– К таким даже на километр нельзя приближаться!

– И из-за нее ты все бросил?

– Ты кажешься серьезным мужчиной.

– Но ведь вы же знаете, что случается, если дома у тебя сплошные проблемы.

– Все знаем и понимаем, – вступился за меня Моти.

– А на работе меня все время кормили обещаниями, но так ничего и не дали – ни пенсионного фонда, ни медицинской страховки, а потом и вовсе сказали, что настали трудные времена, и я понял, что пора уходить.

– Вот и с моим братом так поступили, и теперь он сидит дома и чешет репу.

– Они все сейчас так делают. Приличных людей увольняют и нанимают тех, что подешевле. Сволочи…

– Ты поступил правильно, – обратился ко мне Яичница, которого, как я узнал позже, на самом деле звали Герцль. – Я бы на твоем месте тоже ушел. Не дают медстраховку! Вот гады!

– Эти богатеи такое себе позволяют…

– А почему ты решил переехать именно в Эйлат? – вдруг спросил Горчица.

– Там мне предложили работу.

– Это какую же?

– Кладовщиком. У меня даже некоторый опыт имеется…

– Да хватит вам! – снова вступился за меня Моти. – Все вам надо знать. Лучше бы спросили себя, где сейчас ошиваются ваши жены.

Все засмеялись.

– Хватит, хватит, – успокоил их Моти. – Скажи, Ави, с кладовщиком мне все ясно, но почему в Эйлате?

– Подальше от всего.

– Вот бы мне так!.. А дети у тебя есть?

– Не пришлось.

– Повезло.

– Это почему же?

– Потому что, если бы у тебя были дети, ты бы не мог вот так, ни с того ни с сего, сбежать от них в Эйлат.

Повезло. Господи, что я несу? Прости меня, Лиор, я еще не могу… Понимаешь, я должен все начать сначала, с чистого листа. Теперь я Ави. Я не хочу, чтобы они знали, чтобы жалели…

– И алименты платить не надо, – поддакнули, смеясь, остальные.

– А вот мой такой смышленый! Рассказываю я ему, значит, про пчел, а он мне – про мою жену и мясника.

Все снова засмеялись. А что я мог рассказать им про Яиру? Женщину, которую я так любил и которая перестала выносить даже мое присутствие и звук моего голоса…

– Твоя очередь, – объявил вдруг Моти.

– Что? – испугался я.

– У нас в горле пересохло, – принялись напевать все, постукивая по столу.

– А-а-а, понял, – поднявшись со своего места, я направился к стойке.

– Ави, Ави, Ави! – раздались позади меня подбадривающие голоса.

Я вернулся к столу, неся пиво, орешки и источающие чудесный запах пирожки. Еще немного, и я стану здесь совсем своим.

– Зачем же тебе искать работу в Эйлате? – снова спросил Моти. – Или у тебя там зазноба имеется?

– Да нет…

– Тогда почему бы тебе не остаться тут?

– Вы же сами сказали про увольнения…

– Давай, давай, увидишь, как здесь хорошо, – присоединился к нему парень по прозвищу Иуда-с-четвертью, потому что он везде опаздывал не меньше чем на четверть часа.

– Оставьте его в покое! Пусть едет в свой Эйлат.

– И что там есть? Море? Лужа это, а не море.

– А по набережной там ходят красотки со всего света.

– Зато люди там – дерьмо.

– А здесь что?

– Ты думаешь, он ищет красоток? – спросил Моти. – Ему нужны настоящие люди, а это мы, ему нужна работа, и у нас она есть, он ищет приличное место, и лучше Йерухама ему не найти.

– На стройке, где я работаю, как раз нужен кладовщик, – вмешался Колбаса.

– А жить будешь в моем доме, – добавил Моти. – Там квартира пустует уже целый год. Ее нужно только немного подремонтировать.

– Это чья же квартира? – осведомился Иуда-с-четвертью.

– Да перса одного, который сбежал от своей жены.

– А что такого она сделала?

– Да хватит вам! – прервал его Моти. – Что человек о нас подумает?

– Она ему всю морду располосовала, – объявил Тост.

Все засмеялись, и я вместе с ними. Теперь у меня были друзья. Решено, остаюсь, подумал я.

Моти вызвался проводить меня, рассказывая по пути о местных «достопримечательностях»: «Вон там – лавка моего племянника. Торговля не идет, пришлось закрыть. Это – новая поликлиника, но рентген до сих пор не работает. Там – бюро по трудоустройству, вечная очередь. Детский сад, директриса – моя родственница. Район новых коттеджей, только кто же их купит? Ну вот, а это мой дом».

Мы остановились у покрытого желтоватой штукатуркой четырехэтажного здания. Повсюду валялись рекламные проспекты, выпавшие из сломанных почтовых ящиков. Пока мы поднимались на третий этаж, на лестницу вышли чуть ли не все соседи, желая узнать, кого это привел с собой Моти.

Войдя в квартиру, я замер. В ноздри мне ударил запах детства.

– Познакомьтесь, это Ави, – объявил Моти своей жене и трем ребятишкам, с любопытством уставившимся на меня. – Новый член семьи.

Не задав ни единого вопроса, все пожали мне руку, и Дина, жена Моти, повела меня в пустующую комнату дочери, проходившей службу в армии, попутно снабдив полотенцем и домашними тапочками, привезенными из поездки в Марокко.

Засыпая, я слышал, как Моти звонит по телефону чуть ли не половине Йерухама и рассказывает о своем новом друге – прекрасном человеке и кладовщике мирового уровня.

Наутро он сообщил, что пустующая квартира над ним – моя и что я могу жить в ней три месяца даром при условии, что превращу это безобразие в конфетку.

– Как? – испугался я. – У меня же не руки, а крюки.

– А зачем, если у тебя есть Моти? Главное, что даром. А теперь выбирай: кладовщик на стройке, продавец в магазине электротоваров или охранник в музыкальной школе?

– Здесь есть музыкальная школа?

– Получше, чем в Тель-Авиве. Вот увидишь.

Не задумываясь ни на минуту, я выбрал охранника, и Моти пообещал тут же передать мое решение своему очередному «родственнику» директору. Выяснилось, что пол-Йерухама были родней Моти Бен-Июна, который и меня представил всем как своего дальнего кузена по бабушке.

– Все улажено, – объявил он на следующее утро. – Прекрасные люди. И музыка.

Музыка…

На заправке в Холоне меня уже ждала другая машина, заказанная Эйтаном, – маленькая «судзуки свифт», зарегистрированная на мою девичью фамилию Брин. Припарковав красный «ниссан» у ворот, как мы и договаривались, я оставила вместе с ключами записку «Спасибо. Любящая тебя Аяла[13]» – как напоминание о нашем детстве.

Следующим пунктом назначения был «Дом Дарьи», находящийся в мошаве в пятнадцати километрах от Йерухама, куда я с трудом добралась, вымотанная долгой дорогой.

– Добро пожаловать. Я Шура, – представилась женщина, у которой я получала ключи.

Синее пятно над правым глазом, повязка на локте – намеки на то, что было и что случится еще не раз. Ошибки быть не могло. Передо мной стояла моя сестра из семейства безмолвных униженных женщин. Заметив мой взгляд, она поспешила прикрыть лоб прядью волос.

Вот такие мы, униженные. Не дай бог увидят, не дай бог узнают. Стыдно. Ведь мы сами виноваты в том, что с нами происходит, сами пробуждаем в мужчинах дремлющего в них зверя. А если узнают, с этим надо будет что-то делать.

– Вам помочь с чемоданами?

– Не надо. Я одна.

– Хотите уединиться?

Молча киваю.

– Вот бы мне так! Иногда так хочется сбежать куда-нибудь на пару деньков… Да пусть хоть на пару часов. Однажды я почти села в автобус и… Неважно.

– Чтобы сбежать?

– Нет, – покраснела она и тут же добавила, спохватившись: – Но это бывает нечасто.

– Потому что… – подойдя к ней вплотную, я осторожно прикоснулась к пятну над глазом. Женщина стояла неподвижно, словно надеясь, что прикосновение облегчит ей боль.

– Потому что… Нет, вы не думайте… Он хороший человек, только ему нелегко.

– Ему? Ему нелегко?

– В мошаве все его так любят.

– И только с вами он так?

Удивленно посмотрев на меня, женщина отошла в сторону, прикрыв щеку рукой, словно я нанесла ей пощечину.

– Я знаю, что это такое, – прошептала я. – Именно поэтому я здесь.

Я улыбнулась, и женщина смущенно улыбнулась мне в ответ.

– Вы ведь верите в то, что сами во всем виноваты, верно?

– Иногда.

– И не хотите разрушать семью…

– Именно так. Семья – это важно. Очень важно. Но, клянусь, если дети узнают, я не стану ждать ни… – лицо Шуры покрылось красными пятнами, и она, поглядев на дверь, мгновенно перешла на прежний деловой тон. – Вы, госпожа, приехали слишком рано. Сейчас свободна только угловая комната. Так что давайте, решайте… Это ты, Коби? Познакомьтесь, мой муж Коби.

На моих глазах произошла удивительная метаморфоза. В мгновение ока Шура как-то сжалась, лицо ее удлинилось, и на нем застыла подобострастная улыбка.

Войдя в холл, Коби – крупный мужчина в заляпанном масляными пятнами оранжевом комбинезоне – огляделся вокруг, словно стараясь понять, что здесь произошло в его отсутствие, не рассказала ли она, не дай бог, о том, о чем ни в коем случае нельзя говорить. Что должно навсегда остаться между ними.

– Это ваша машина там, у входа? – спросил он и, когда я молча кивнула, распорядился: – Придется подвинуть. Она загораживает проход.

– Нет проблем, – произнесла я, видя, что с ним лучше не спорить, и пожала его огромную шершавую лапу, способную с легкостью раскроить череп.

Все видно невооруженным глазом – подозрительность, демонстрация силы, взгляд, рыскающий по сторонам, выбирающий, куда бы нанести следующий удар. Взяв у Шуры ключи, я поспешила ретироваться.

– Помощь не требуется? – услышала я позади себя его голос и ощутила исходящий от него тяжелый запах.

– Нет, спасибо.

– И это все?.. – удивился он, подхватывая мой чемоданчик. – А где же ваш муж?

– Надеюсь, приедет завтра. Не смог освободиться.

– Значит, вы одна? Вот бы мне так! Я бы поехал в Тель-Авив и посмотрел разом фильмов пять. Вы любите кино?

– Нет, – такому нельзя дать ни малейшего повода.

– Ну, отдыхайте, – буркнул он, удаляясь.

Комната оказалась убогой до невозможности. Двухспальная кровать, покрытая синим бархатным покрывалом, а рядом – три топчана с серыми шерстяными одеялами. На полу возле каждого – потертый коврик. В ванной – застиранные полотенца и мыло с неопределенным запахом.

Включив первым делом телефон, я увидела на экране пять сообщений от Эйтана. Плохой знак. А что, если Шука снова приходил к нему, угрожал, сумел выжать из него какие-то подробности? Что, если забрал у Эйтана телефон? Я отвечу, и он тут же вычислит меня.

– Пойми, дурочка, – объяснил Шука, доставив меня домой после второго побега. – У нас, офтальмологов, особенное зрение. Сверхъестественное. Так что лучше больше не пытайся. Обещаешь?

– Обещаю, – промямлила я.

– Громче, драгоценная моя, – приказал он, целуя меня в шею.

– Обещаю.

– И помни, что я все вижу. От меня никакая мелочь не ускользнет.

И мы оба засмеялись. Да, и я тоже.

– Пойми, любимая ты моя, – произнес он, подчеркивая каждое слово. – Ты моя навсегда. Ты – часть меня.

…Доносившийся из радио голос диктора обещал к вечеру сильные дожди. Утром она решила, что пришла пора оставить этот роскошный дом, сад с цветущим в нем жасмином, кошку… Она должна это сделать. Прошлым вечером, разыскивая ключ от пианино, который он от нее спрятал, она обнаружила в ящике комода, где хранились его трусы, «беретту» и коробку с патронами. Зачем ему пистолет, подумала она. Неужели он приготовил его для меня?

Плохо. Слишком просто и предсказуемо. Надо начать по-другому.

– Чего ты ждешь? – спросила она, глядя на окровавленное лицо в зеркале. – Беги отсюда, пока ты не превратилась в маленький некролог на последней странице газеты, в неприметную цифру статистических отчетов. Ведь он, плача крокодиловыми слезами, легко докажет всем с помощью купленного адвоката, что ты просто оступилась на лестнице…

Опять плохо. Слишком драматично. Чуткий читатель, увидев такое начало, тут же выбросит книгу и перейдет к роману, в котором цветут белые лилии, а золотые рыбки кружатся в танце любви.

– Депрессия, – объяснил ей терапевт, – вторгается во все аспекты вашей жизни. Она лишает вас того, что раньше приносило удовольствие, и даже может вызвать физические симптомы, такие как боль, усталость, расстройство сна, потерю аппетита.

Нет. Так тоже не годится.

Уже многие годы мне хочется написать книгу об униженных женщинах, уверенных в том, что они сами виноваты во всех своих бедах. Протянуть им руку помощи, дать понять, что подчинение лишь возбуждает насильников, что нужно всегда опережать их на шаг, чтобы не произошла катастрофа.

Я частенько проигрывала в уме сценарии избавления. Вот мы едем вдвоем, я резко поворачиваю руль, и машина улетает в пропасть. Вот я подаю ему яблочный пирог, сдобренный крысиным ядом. А может, лучше столкнуть его с лестницы или ударить по голове тяжелой разделочной доской?

Я восхищалась тем, как героини моего любимого фильма «Жареные зеленые помидоры» решили избавиться от деспотичного мужа. Вот только их было двое. Две отважные женщины, выступившие против всего мира. Я же была одна. Совсем одна.

– Ты моя навсегда, Рути-Тути, – произнес Шука однажды в минуту примирения, целуя меня в плечо, и по телу моему пробежала дрожь, как если бы меня коснулась бархатная кошачья лапа, скрывающая в себе острые, как бритва, когти. – Понимаешь ты это?

Я издала неопределенное мычание. Лишь бы он отстал.

– Хорошо тебе со мной, Рутуш? – не унимался он.

– Хорошо, – промурлыкала я. Черт бы его побрал!

– Ты ведь знаешь, что я от тебя без ума? – снова поцелуй в плечо, и вот уже губы его спускаются в ложбинку между грудями.

Шука, надо отдать ему должное, был прекрасным любовником, балующим меня без границ в промежутках между провалами в бездну, когда мне приходилось соблюдать осторожность, не давать ему повода для очередного взрыва.

Проблема заключалась в том, что это было невозможно. Живущее в нем чудовище ни на минуту не переставало прислушиваться и присматриваться ко мне, ища любого повода, чтобы вырваться наружу.

«Когда идешь к женщине, не забудь прихватить с собой кнут», – любил цитировать Шука слова Ницше, а вот другое высказывание Ницше – «Не позволяйте никому, находясь в состоянии влюбленности, решать что-либо за вас» – доводило его до бешенства.

После того, что случилось на Хануку, она решила поговорить со своей сестрой, попросить ее о помощи.

– Почему? – удивленно спросила сестра, когда она сказала, что должна исчезнуть.

– Потому что я больше не могу жить в жерле вулкана.

– А почему бы тебе не подумать о нем?

– На что ты намекаешь?

– Может, в тебе самой есть что-то, что сердит его.

– И что тогда?

– Тогда ты поймешь, как надо себя вести.

– Он выходит из себя, даже когда я просто покупаю цветы или варю варенье. А вчера он запретил мне петь в хоре.

– И что с того? Подумаешь, хор!

Нет, ничего сестра не поймет. Да и как такое можно понять?

И вот однажды она почувствовала, что больше так продолжаться не может, и, надев пальто, вышла из дома, чтобы принести ему пиво и сигареты…

Я остановилась. Еще один рассказ о насильнике-муже и избитой женщине. Еще одна ложь в приемном покое больницы, еще один синяк, замазанный крем-пудрой. Кому это интересно? Вот если кого-нибудь из нас найдут застреленной, задушенной или закатанной в китайский ковер, тогда им станет интересно. Тогда они примутся обсуждать, кем мы были и как утратили способность к борьбе, как не почувствовали признаков приближающейся трагедии, не поняли того, что происходит, не поговорили с отцом, сестрой, друзьями, соседями. Почему она не ушла? Почему не пожаловалась в полицию? Ведь речь идет чаще всего об образованных женщинах. А в Международный женский день наши имена назовут среди имен тысяч других женщин, и на площадях в память о нас будут звучать сладкие женские голоса…

Почему я не ушла раньше? Например, тогда, когда после очередных побоев я очнулась завернутая в ковер…

Как вообще это случилось?

А случилось это после того, как я прочла на каком-то сайте очередной бред о том, что насильники на самом деле – слабые и жалкие существа, которые мстят окружающим за свою неполноценность, что слабость противоположного пола лишь разжигает их ненависть. И я решилась ответить. Доказать ему, что я не такая. И когда в следующий раз он поднял на меня руку, я достала из-под кровати припрятанную там палку и замахнулась ею, чтобы ударить в ответ.

Я помню страх, промелькнувший в его глазах, открывшийся в изумлении рот… Но тут же ярость исказила его лицо. Вырвав у меня из рук палку, он принялся остервенело наносить удары, и я потеряла сознание.

Очнувшись, я обнаружила, что лежу со связанными руками и ногами, замотанная в ковер, словно в жесткий, причиняющий боль кокон.

– Выпусти меня.

– Сначала попроси прощения.

– Выпусти меня.

– Не слышу. Повторяй за мной: «Прости меня, Шука, я плохо себя вела».

– Выпусти…

– Ты ведь знаешь, что упрямство ни к чему не приведет, – произнес он, исчезая из поля зрения.

Дернувшись всем телом, я попыталась освободиться.

– Шука… Шука…

– Что Шука?

– Прости меня, Шука.

– Прости и что?

– Прости меня за то, что я сделала. Я больше никогда… Пожалуйста, выпусти меня.

– Ты и в самом деле просишь у меня прощения?

– Да, – прошептала я. – В самом деле…

– Хорошая девочка, – пробурчал он, разрезая путы и доставая меня из ковра – подарка его родителей.

Наутро он позвонил в школу и сладким голосом сообщил, что сегодня я не смогу прийти на работу.

– Только сегодня? – услышала я в трубке голос директрисы.

– Нет, пожалуй, ближайшие пару недель, – ответил он, глядя на меня.

Директриса заговорила о том, что я слишком часто отпрашиваюсь, и попросила меня к телефону, но он ответил, что я еще сплю и перезвоню ей после обеда.

– Привет тебе от Ноа, – произнес он, подходя ко мне. – Она просила передать, что хотела повысить тебе зарплату, а теперь сомневается из-за того, что ты часто пропускаешь работу.

Думаю, после третьего раза Ноа что-то почувствовала и именно поэтому не уволила меня.

На следующий день я отдала ковер старьевщику, который, окинув его долгим взглядом, предложил мне двести шекелей. Уломав его на пятьсот, я увидела в его глазах нескрываемую радость, ведь мы оба знали, что он стоит как минимум в двадцать раз больше. Вернувшийся домой с букетом оранжевых лютиков Шука не произнес по поводу исчезновения ковра ни слова, а матери сказал, что отдал его в чистку.

Наконец-то он что-то понял, подумала я. Теперь все будет хорошо. Каким все-таки наивным может быть человек…

Дождавшись наступления сумерек, я решила пройтись по мошаву.

– Вам подать ужин? – услышала я и, обернувшись, увидела Шуру с двумя серыми одеялами в руках – близнецами тех, что лежали в моей комнате.

– Спасибо, не надо. Я кое-что прихватила с собой.

– Ну хотя бы суп. Фасолевый. Он такой вкусный! – произнесла она с таким видом, словно я обидела ее.

Какое мне до нее, в сущности, дело? Мне бы с собой хоть как-то разобраться. Но мне стало ее жалко.

– Ладно, давайте.

– Я принесу его в комнату. Когда вы вернетесь?

Было видно, что ей хочется высказаться, выплакаться в жилетку. Готова ли я к этому? Что я могу ей дать? Телефон скорой помощи? Совет о том, какой крем-пудрой лучше пользоваться или как правильно прикрывать голову?

– Через пару часов.

– Где ты?.. – услышала я голос Коби, зовущего ее, свою неотъемлемую собственность, и на лице Шуры снова появилась подобострастная улыбка.

– Видите, он хочет, чтобы я всегда была возле него. Жить без меня не может, – прошептала она.

Как мне это знакомо!

– Жить не может?

– Он ведь неплохой человек, заботится обо мне. Вы знаете, он всю одежду мне покупает, даже лифчики…

Именно так. Заботится, дает, покупает. Лепит из тебя все, что ему заблагорассудится. Ведь ты всего лишь бессловесная тряпичная кукла в его руках. Плавали, знаем.

– Видите эти туфли? На прошлой неделе привез.

– Удобные?

– Какое это имеет значение? Главное, это доказывает то, что он любит меня… Позвоните мне, когда вернетесь.

Она опустила голову и поспешила на зов мужа.

– Где ты была? Я тебя целый час ищу! – донесся до меня крик, а наступившая затем тишина подсказала мне, что Шуре в очередной раз досталось.

Шука тоже всегда знал, какие именно туфли мне нужны.

– Видите? – с гордостью произносил он. – Это все ей купил я. Я просто не могу пройти мимо витрины магазина без того, чтобы не подумать о ней.

– Понимаешь, как тебе повезло? – вторила Шуке его мать. – Забрала у меня мое сокровище.

Когда он в первый раз купил мне голубой брючный костюм, я была счастлива до небес. Видите, как он заботится обо мне? Постепенно он стал покупать мне все – платья, туфли, даже шелковое белье. Он прекрасно умел баловать, особенно после того, как приносил меня в жертву своему чудовищу.

Через пару недель после первой оплеухи я увидела на нашей стоянке белую машину с высоким капотом и блестящим бампером.

– Что за хрень? – пробурчала я себе под нос, думая, что мою машину угнали.

И вдруг из-за машины вышел ухмыляющийся Шука.

– Что смешного? – рассердилась я. – Я звоню в полицию.

– Дорогая моя… – он протянул мне деревянную коробочку, в которой на розовой бархатной подушечке лежали ключи.

– Что это значит?

– Это значит, что отныне моя избранница будет ездить не на каком-то там «мини-купере», а на новой машине.

А мне как раз гораздо больше нравился мой старенький «купер».

Покупает, приносит, заказывает, приказывает, бьет головой об стену, дарит бриллиантовый браслет, ставит синяк под глазом, шлет букет белых лилий, разбивает в кровь лицо…

У меня оставался единственный выход – бежать.

Продолжая размышлять, я вышла за пределы мошава и набрала номер Эйтана.

– Можно Амирама?

– Не бойся, я один, – ответил Эйтан.

– Мне нужен Амирам. Я звоню по поводу вашего заказа…

– Значит, так. Я Эйтан из оленьего сада, что в маленьком переулке недалеко от улицы Арлозоров.

– Что еще за олений сад?

– Там была олениха, которой мы приносили листья салата. Помнишь?

После этой фразы я, наконец, успокоилась.

– Ты забрал машину со стоянки?

– Все в порядке. Где ты?

– Тебе лучше не знать.

– Звонил твой отец…

– Отец? Что Шука с ним сделал?

– Твой отец спросил, нет ли у меня какой-либо информации, и обещал ничего не рассказывать Шуке.

– Послушай, Эйтан, я уже говорила, что этот путь я должна проделать сама. Пожалуйста, перестань задавать вопросы. Когда я пойму, что пришло время, я тебе позвоню.

– Так ты…

– Да, – прервала я его.

– Ненормальная. Ты думаешь, я не знал?

– Мне неважно, знал ты или нет.

– Тебе еще что-нибудь нужно?

– Чтобы ты забыл о моем существовании.

– Ну уж нет.

– Всего на несколько месяцев…

Прервав разговор, я достала из телефона сим-карту и закопала ее под гигантской сосной. В чемодане у меня лежало еще несколько карт, припасенных заранее.

Когда я сбежала от Шуки во второй раз, он нашел меня через три дня.

Это случилось за несколько дней до Пурима, когда мы должны были пойти на вечеринку к одному из его приятелей. В спальне уже лежали приготовленные костюмы: арабского шейха для Шуки и японки – для меня.

– Что это? – спросил Шука, проведя рукой по краю кимоно.

– Костюм японки.

– То есть гейши. Ты что, намереваешься соблазнять мужчин?

– Да ну тебя, Шука, – попыталась успокоить я его. – Просто мне дала его учительница математики.

– И ты ни о чем не подумала?

– Ни о чем, Шука.

– Ты хочешь быть гейшей?! – в мгновение ока чудовище вырвалось наружу, и я уже ничего не могла с этим поделать…

Через два дня после потери сознания от удара головой об стол я, прихватив с собой кое-какие вещички и зубную щетку, сбежала к своей сестре.

– Какой сюрприз! А где Шука? – поинтересовалась она, открывая мне дверь.

– На сборах.

– Приехала навестить меня? – обрадовалась Зои, заключая меня в объятия, и я почувствовала себя так, словно нахожусь в самом безопасном месте на свете.

– Да, решила проветриться. Месяц выдался очень тяжелый, – солгала я своей сестре. Единственному близкому мне человеку.

Промямлив что-то неопределенное, Зои повела меня в спальню. Спать. Забыться в глубоком сне.

На третий день раздался стук в дверь. На пороге стоял небритый Шука в помятой рубашке. Я тут же спросила его, как проходят сборы, и он все понял. Сказал Зои, что приехал на пару дней в увольнительную и, не обнаружив меня, страшно перепугался, а потом, опустившись на колени, перецеловал все пальцы у меня на ногах. Все до единого.

И Зои, моя вечно подозрительная Зои, ему поверила.

– Разве можно было уехать, не оставив записку? Видишь, как он испереживался? – спросила она, когда я выходила за дверь.

И даже тогда я не смогла признаться себе в том, что я – еще одна униженная женщина.

Остановив машину возле цветочного магазина, Шука купил мне букет из семидесяти роз.

«Этого никогда больше не случится, – плакал он. – Хочешь, я начну принимать лекарства? Хочешь, поедем вместе в Индию или в Коста-Рику? Я сделаю все, что ты захочешь, только не уходи, ведь ты – единственная, кто меня понимает».

Ну вот, подумала я. Он готов измениться. Вместе мы сумеем побороть его чудовище.

Почему женщины не уходят от насильников? Ведь в нормальных отношениях нет места страху. Все остальное – лишь горы лжи, которые мы сами громоздим, чтобы убедить себя в обратном. Ведь мы помним не то, что было на самом деле, а то, что мы хотим помнить.

За несколько дней до Дня независимости Шука вернулся домой часа в три ночи. Где он провел все это время, было неясно, но разило от него за версту.

Я, разумеется, уже спала.

В то время Шука позволял себе – с моего «разрешения» – устраивать раз в неделю «вечер отдыха», как он это называл. Я не возражала. Пусть снимет напряжение, думала я. Правда же заключалась в том, что мне хотелось иметь свои, тихие вечера.

Проснулась я от грохота захлопнувшейся двери. Войдя в дом, Шука тут же принялся разыскивать меня, пиная по дороге все, что попадалось на пути.

Меня здесь нет. Я во сне, догоняю воздушный шарик где-то далеко-далеко.

– Жена моя… Рут… Где ты?! – кричал он, поднимаясь по лестнице, оступаясь и проклиная все на свете.

Услышав, как он открывает дверь спальни, я сразу поняла, что нахожусь в опасности.

Не отвечать. Делать вид, что сплю и ничего не слышу.

– Это я, – начал он трясти меня. – Проснись, вставай.

Я продолжала лежать с закрытыми глазами.

– Проснись. Смотри, что я принес тебе, – улегшись на меня сверху, Шука попытался запихнуть в меня свой мягкий член. – Помоги ему, – продолжал он, надавливая мне на шею. – Приласкай, сделай что-нибудь…

Не открывая глаз, я попыталась вернуться в сон. К женщине в красной юбке и синей блузке, бегущей по желтому полю под голубым небом, в котором сияло весеннее солнце.

– Что ты лежишь как бревно?

– Я сплю, Шука.

– Вот теперь уж точно нет. Возьми и приласкай его, – сунул он мне в руку что-то мягкое и теплое.

– Нет, – ответила я, пытаясь столкнуть Шуку. – Пожалуйста, хватит. Ты пьян. Я так не хочу.

– Что значит не хочу? – закричал он. – У тебя есть обязанности перед мужем.

– Я тебе ничего не должна.

– Ты… что? Не должна? Ах ты, сука… – и он ударил меня кулаком изо всех сил.

Еще удар. Мгновенно я ощутила на правой щеке что-то теплое и мокрое. Кровь. Не дожидаясь третьего удара, я оттолкнула Шуку, и он упал на пол. Вскочив с кровати, я побежала в сторону ванной, стараясь попасть туда прежде, чем Шука придет в себя.

Но Шука оказался проворнее меня. Он стоял в коридоре без штанов с торчащим вперед членом. Распахнув дверь ванной, он затащил меня внутрь.

– А сейчас ты будешь делать то, что я скажу, – прорычал он и, схватив мою голову обеими руками, потянул ее вниз.

Руки нащупали бутылку шампуня. Схватив ее, я ударила Шуку по голове. Раз, второй, третий…

– Ты… Хватит… Ты что… Что ты делаешь? – перепугался он на мгновение. Увы, его испуг длился недолго.

Больше я ничего не помню.

Очнувшись на полу в ванной, я увидела рядом с собой Мишку, свернувшуюся в клубочек у моей руки.

– Прости меня, Мишка, – сказала я, сама не зная почему, и осторожно встала на ноги.

Вроде ничего не сломано. Лоб покрыт пятнами запекшейся крови.

– Все в порядке, Мишка, – произнесла я, и она тут же исчезла.

Смыв с лица и рук кровь, я медленно поплелась в спальню.

Утром я позвонила директрисе:

– Извините. Я поскользнулась на лестнице и, по-видимому, сломала…

– Не беспокойся, – прервала меня она. – Желаю тебе скорейшего выздоровления.

– Но ведь я обещала снимать церемонию на День независимости…

– Пусть это тебя не волнует, – ответила директриса и добавила: – Береги себя.

Неужели они о чем-то догадываются?

«Вся страна покрыта флагами…» – неслась из открытого окна знакомая с детства песня.

– Почему ты позволяешь ему делать с собой такое? – спросила я у женщины в зеркале. – Надо бежать отсюда, и как можно скорее.

Это был первый раз, когда я решилась уйти. Помирившись, мы назвали это в шутку «временным решением».

В тот раз Шука, видимо, зная, куда я побегу, нашел меня сразу. Мой отец, осторожный судья, предпочитавший быть точным в своих суждениях, попался в его ловушку и выдал меня. Возможно, это случилось от излишней самонадеянности. Отец каждый день имел дело с матерыми лжецами и мошенниками и не думал, что его сумеет обвести вокруг пальца собственный зять.

– Я люблю вашу дочь, – произнес Шука, пожимая руку отца. – Иногда с ней бывает нелегко. Да и я, надо сказать, не сахар, но… Рут – любовь всей моей жизни.

Отец смахнул слезу, а его жена поспешила подать нам чай.

– Ступайте домой, дети, – произнес он. – Любовь всегда побеждает.

– Знаешь, как я беспокоился? – спросил Шука по дороге домой. – Бегал по всему району, думал, что ты… Два дня не мог прийти в себя, не оперировал…

Я молча слушала его словоизлияния.

– Скажи хоть что-нибудь, извинись, объясни…

Я продолжала молчать.

– Не слышу извинений. Ведь это ты сбежала.

– За что я должна извиняться? Ведь это ты ударил меня, ты должен извиниться первым.

– Если тебе это настолько важно, прошу у тебя прощения… Но ведь мы же просто поссорились.

– Поссорились? Да ты чуть… – я прервалась на полуслове. Не надо снова лезть на минное поле. – Неважно.

– Главное, я понял, что не смогу отказаться от тебя. Никогда.

Я промолчала. Главное сейчас – добраться домой, положить голову на подушку и заснуть. На неделю, месяц, год…

– Шука, – все же осмелилась промолвить я. – Я ведь ушла потому, что боялась тебя. Боялась, что в следующий раз…

– Обещаю тебе, что следующего раза не будет.

– Ты мне это уже говорил однажды.

– Знаю. Но ведь я же стараюсь. Знаешь, как я по тебе соскучился? Давай подумаем, что я могу сделать, чтобы снова зажечь тебя. – Положив ладонь мне на коленку, он начал осторожно подниматься вверх.

– Я хочу, чтобы мы пошли к психологу, – ответила я, оттолкнув его руку.

– Если тебе это так важно, иди.

– Нет, мы должны пойти вдвоем.

– Для чего?

– Чтобы понять. Тебя, меня, всё… Это мое условие. Так больше продолжаться не может…

– Только не надо мне угрожать, – прервал меня он, но тут же смягчил тон: – Ладно, пойдем вместе. Довольна?

Его рука снова поползла вверх по моему бедру. И я не стала его отталкивать. Ну вот, уже прогресс, думала я. Пойдем к психологу и поймем, как надо жить. Выпустим его чудовище из клетки, и пусть убирается восвояси.

Всю ночь мы занимались любовью. Шука был совсем другим – терпеливым, понимающим, внимательным.

– Видишь, женушка? – произнес он, когда мы сидели на веранде, прихлебывая розовое вино. – Мы с тобой вдвоем навсегда. Навсегда. Ты принадлежишь мне, а я тебе.

И я в очередной раз поверила, что он наконец все понял, что мы научимся жить вместе. Ведь меня с детства учили, что любовь всегда побеждает.

И продолжала щебетать в золотой клетке…

Когда жить стало невмоготу, я закрыл пианино на ключ. Когда же мне снова захотелось поиграть, ключ куда-то исчез. Я перебрал всю одежду, перевернул весь дом, заглянул под каждый шкаф, но ключа не было. И тогда я подумал, что это, наверное, знак, намек свыше перестать прикасаться к клавишам. Слушать музыку я тоже перестал.

– Вы уверены? – спросила меня секретарша директора, когда я пришел к ней подписывать договор.

– Уверен. Почему вы спрашиваете?

– Потому что вы… выглядите не как охранник, а, скорее, как…

– Вас это смущает?

– Нет, – засмеялась она. – Вам сказали, что рабочий день продолжается восемь часов?

– Да.

– Начало работы в полдень. Если кто-то из учителей остается после девяти вечера или случаются длинные репетиции, вы будете получать надбавку.

– Прекрасно.

– Если хотите, можете приходить пораньше и помогать с уборкой. За это тоже полагается надбавка.

– Замечательно.

– А еще вам полагаются пенсионные и медицинская страховка, – с гордостью добавила она, – и двухнедельный отпуск.

– Спасибо.

Бросив на меня быстрый взгляд, она сделала в тетради какую-то пометку.

Еще и двух дней не прошло, а у меня уже есть новое имя, квартира – если так можно назвать сарай, в который я вселился, – работа с пенсионными, страховкой и оплатой сверхурочных, форменная рубашка, на которой изображен силуэт здания музыкальной школы, дверь высотой три метра, которую я должен охранять, дети, спешащие на занятия, а главное – музыка.

А сверх всего этого у меня есть Моти Бен-Июн со всеми его родственниками и веселой, шумной и щедрой компанией.

Хотя наедине с собой я все еще вынужден бороться с обуревающими меня мыслями и подступающим к горлу комком.

Хватит, говорю я себе в таких случаях. Выпрямись, держи выше голову. Ведь ты родился заново и идешь по новому пути. Чего еще желать?

Да, мне очень повезло. У меня есть друг, новая компания и наполненный светом город, в который я влюбляюсь с каждым днем все больше и больше.

Яира пришла бы в ужас. Директор отдела маркетинга стал простым охранником? И где? В Йерухаме, который даже в новостях никогда не упоминается. Как ты мог так опуститься?

А как мы смогли стать совсем чужими друг другу?

Вечер. Осенний ветерок колышет ветви деревьев, сбрасывая с них пожелтевшие листья. В эти часы, когда свет тускнеет и чувство боли обостряется, я подхожу к пианино, стираю с него пыль, регулирую высоту стула и открываю крышку. Вот они, клавиши. Вот они, ноты. Но отвыкшие от игры руки не слушаются меня, и я, закрыв крышку, отхожу к окну.

– Я иду наверх, а ты? – спросила она, вставая с кресла, в котором дремала по вечерам.

– Еще нет, – попытался я подбодрить ее, зная, что само мое присутствие раздражает ее. – Ветер… Ночью, наверное, будет дождь.

– Разве это важно?

– Я люблю дождь. Ты помнишь, что мы познакомились под дождем?

– Устала…

– Еще рано. Я останусь здесь.

– Как хочешь, – произнесла она таким тоном, словно я был чужим человеком, и прошла мимо, надеясь, что я не передумаю.

А что же я? Мне так хотелось, чтобы она остановилась и прижалась ко мне, поцеловала меня в лоб. А я бы протянул руку и крепко обнял ее, чувствуя тепло ее тела, как это случалось прежде. Как я истосковался по ее прикосновениям! Пусть будет хотя бы одно, легкое, быстрое, невольное… Как я нуждаюсь в тебе, Яира! Но тебя нет… Хорошо ли тебе сейчас? Помнишь ли ты эти моменты любви?

В пять часов пятьдесят одну минуту утра, через восемь дней после того, как оставила дом, я выехала на дорогу, ведущую к конечному пункту назначения. Разумеется, если все пойдет по плану.

Йерухам. Город, выбранный мной после многих часов обдумывания, взвешивания и поисков в интернете. Город в пустыне, который отныне должен стать моим новым домом.

Когда в семь часов утра я въехала в него, жители, завернувшись в одеяла, еще досматривали последние сны. Что вам снится, думала я. Догадываетесь ли вы, что к вам прибыла странница, ищущая утешения?[14]

Полчаса назад я простилась с Шурой.

– Шура, – прошептала я. – Откройте, пожалуйста.

Прислонив ухо к двери, я услышала шум отодвигаемого стула, бой часов и голос Шуры, предлагающей мужу продолжать спать.

– Что случилось? – спросила она, стоя на пороге, завернутая в гигантскую желтую ночную сорочку, испещренную красными пятнами. Медового цвета волосы, прежде всегда укрытые платком, разметались по плечам. Если их как следует уложить и нанести чуток косметики на лицо, ее можно было бы назвать хорошенькой. Вот только муж явно ей запрещал все это, предпочитая считать ее уродиной.

– Что случилось? – спросила она снова, на этот раз спокойнее.

– Не волнуйтесь. Я пришла сказать, что должна срочно уехать.

– Но почему?

– Аллергия. Видимо, природа – не для меня.

– Не понимаю. Что-то не так с комнатой?

– Нет, просто что-то цветет неподалеку, и мне требуется срочная помощь.

– И куда же вы поедете в такой час?

– В Беэр-Шеву.

– Но это же так далеко! Подождите, мой муж отвезет вас.

– Ничего, это уже не в первый раз. Один укол, и все будет в норме. Надеюсь, я даже смогу вернуться. Детям очень не понравится, если…

– Так мне сохранить за вами комнату?

– Не знаю… – начала было я, но, увидев на ее лице разочарование, быстро добавила: – Я не буду забирать деньги.

– Спасибо… Мой муж… Он всегда беспокоится… Что, например, комната не прибрана или еда… Понимаете?

Прекрасно понимаю. И всегда и во всем виновата будешь ты.

Накинув халат, Шура вышла проводить меня до машины.

– Шура! Где ты? – услышала я голос Коби, и на лице Шуры появилась смущенная улыбка.

– Берегите себя, Шура, – улыбнулась я.

– И вы тоже. Удачи вам!

– Постарайтесь иногда находить время и для себя. Вы это заслужили.

– Я знаю, – произнесла она и вдруг, обняв меня за талию, положила голову мне на грудь.

В ноздри мне ударил запах лука и дрожжевого теста. Запах фартука моей бабушки, запах дома, запах того времени, когда я думала, что жизнь проста.

Так мы стояли, обнявшись, не говоря ни слова, чувствуя боль друг друга. И в это мгновение, устав от одиночества, я чуть не рассказала ей обо всем. О том, что было, и о том, куда я стремлюсь.

– Где ты, жена? – продолжал кричать Коби. – Дети вот-вот встанут. Жена!

Вот так всегда. Словно она не человек, а собака. Разомкнув объятия, Шура грустно улыбнулась мне и пошла в сторону дома.

В зеркальце заднего вида я видела ее спину. Вот она вошла в дом, и снова до меня донеслись крики. На мгновение мне захотелось выйти из машины, зайти в дом и забрать ее с собой.

– Вперед! – прикрикнула я на себя. – Думай в первую очередь о себе.

На юг. В Йерухам.

Выйдя в тот вечер из дома, я обнаружил, что все улицы заполнены народом.

Водители нервно сигналили, пытаясь выбраться из пробок, между машинами сновали велосипеды и электросамокаты, а пешеходы, которым никак не удавалось перейти дорогу, проклинали и тех и других.

Я брел, сам не зная куда. Пройдя мимо театра «Габима», спустился по бульвару Ротшильда и углубился в сеть маленьких улочек, ведущих к морю.

«Красный бар» – гласила вывеска заведения, возле которого я остановился. У входа стояла доска с объявлением, из которого я узнал, что этим вечером посетители могут получить два напитка по цене одного – именно то, что мне было нужно. После пяти или шести стопок боль притупилась, и меня охватило странное спокойствие. Вот так бы и жить всегда в сладком тумане…

На обратной дороге я прихватил в какой-то лавочке бутылку водки.

– Вы уже пьяны, – произнес продавец, протягивая мне бутылку.

Я? Пьян? Глупости, успокоил я себя. Я вполне могу себя контролировать. Надо выпить еще, чтобы забыться. Иначе мне не пережить грядущую ночь, завтрашний день, следующий месяц… Пережить свое падение.

«Даже со дна пропасти можно найти путь к вершине», – говаривал мой отец. Вот только в моем случае, как в дешевом сериале, все пути вперед оказались заблокированы.

А обратного не было.

Поначалу я прихватывал с полки одну-две бутылки. Как бы невзначай, словно не за этим шел в магазин. Ну выпью три-четыре стопки, говорил я себе, и что? Надо только, чтобы голова немного затуманилась, тогда и боль пройдет.

– Вы уверены? – спросила у меня кассирша, увидев в пакете сразу три бутылки, и я промямлил в ответ что-то про встречу одноклассников.

В следующий раз я пошел в магазин, расположенный в другом районе, а потом стал покупать по одной бутылке в разных магазинах.

Это было на стадии, когда я еще испытывал стыд и делал вид, что ничего не происходит.

Стоило мне вернуться в квартиру, как боль возвращалась. Мне хотелось снова держать Лиора за руку, слышать, как он поет, смеется, злится, играет на пианино. От Яиры он унаследовал серые глаза и сияющую улыбку, а от меня – непослушную шевелюру, любовь к природе и музыкальные способности. С той минуты, когда я впервые запеленал его своими руками, вдохнул сладкий аромат его маленького тельца, меня переполнили любовь и нежность, больше не покидавшие мое сердце ни на мгновенье.

И вдруг все исчезло. А может, ничего и не было? Может, все это был лишь сон, а теперь наступило пробуждение. И осталась только водка. Мой единственный верный союзник, который никогда не предаст.

Тяжелее всего было по утрам. Помимо изжоги, головной боли и головокружения меня охватывало отвращение. От запаха немытого тела и нестираного белья, от дома, превратившегося в берлогу, от всего, что меня окружало. А страшнее всего, что опереться было уже не на что.

«Разве ты не видишь, что становишься алкоголиком?» – спросила мрачная фигура с посеревшей кожей, глядевшая на меня из зеркала.

Глупости, возразил я себе. Я всегда могу остановиться. Ведь все зависит лишь от меня. «Нет, приятель, – шептал я стоящей передо мной бутылке, – не ты управляешь мной, а я тобой».

Однако правда заключалась в том, что я уже привык к действию алкоголя. Водка притупляла боль и затуманивала разум, что приносило мне облегчение, ведь любая мысль разрывала меня на тысячу кровоточащих кусков.

А потом я обнаружил существование виски. Всего полбутылки этой желтоватой жидкости унимало боль. Главное было не пить в барах, не встречаться с себе подобными – депрессивными, униженными, несчастными людьми, жаждущими рассказать кому-нибудь о своей пустоте, своих муках и в ответ услышать похожую историю. Одиночество стало синонимом моего существования.

Так скатывающийся с горы камень постепенно набирает скорость, и вот его уже невозможно остановить…

Припарковав машину на крошечной стоянке заправочной станции, расположенной на въезде в Йерухам, я зашла в кафе с громким названием «Огни Парижа».

В ноздри мне ударил приятный запах кофе. Поверив стоящему за деревянной стойкой курчавому пареньку в расшитой кипе, что все у них «с пылу с жару», я взяла чашку кофе и два многообещающего вида сэндвича с яичницей. Расположившись лицом к двери – привычка, приобретенная с тех пор, как я перестала быть Рут и стала Гилей, – за слегка облупленным шатающимся столиком, я принялась разглядывать немногочисленных посетителей заведения и водителей, выходивших из машин, чтобы поразмяться.

Сколько еще меня будет терзать страх, что в дверях появится рыскающий повсюду Шука и, схватив меня за волосы, потащит обратно?

«Огни Парижа» были именно тем пристанищем, где можно провести часок-другой, перед тем как отправиться в мой новый приют – туда, где я заблаговременно сняла квартиру.

Йерухам.

Самое удаленное место в Израиле от всего, где мне довелось побывать. Маленький городок на краю света, обещающий мне убежище и утешение.

Трое мужчин вошли в кафе и немедленно направили на меня любопытные взгляды – что делает в такой ранний час эта блондинка с короткой стрижкой на захолустной заправочной станции? Я сделала вид, что погружена в созерцание экрана своего мобильника.

До меня донеслись голоса, спорившие о том, что заказать, и скрип отодвигаемых стульев. Было ясно, что в покое они меня не оставят.

– Как дела? – передо мной стоял самый высокий из троицы.

– Спасибо, хорошо. – Следовало оставаться вежливой, но отстраненной. Только так можно избавиться от любопытных приставал.

– Экскурсия по югу страны?

– Нет, я здесь живу.

– В Йерухаме? – недоверчиво покачал головой мужчина. – Как же я никогда вас не видел?

– А вы знаете здесь абсолютно всех?

– Разумеется, – ответил он, и вся троица засмеялась.

– Разве вам не говорили, что вы должны у него зарегистрироваться? – пошутил его приятель.

– Он у нас за мэра. Король Моти, – добавил третий.

– Просто Моти, – произнес высокий, широко улыбнувшись. – А что делает прекрасная незнакомка в столь ранний час в нашем «Париже»?

– Я только… То есть мы… на стадии переезда.

– Ясно.

– Мы собираемся переехать сюда. Мой муж… приедет через месяц.

– Сразу видно, что вы учительница, – произнес кто-то за соседним столиком. – Это хорошо. Учителей всегда не хватает.

– Где вы собираетесь жить? – спросил мужчина в зеленой шапке.

– Почему вы спрашиваете?

– Просто так.

– Какая тебе разница? – хлопнул Моти по спине обладателя зеленой шапки.

– У каждого человека есть адрес, данный ему Богом[15].

– В песне поется немного по-другому.

– Ай да Моти. Он у нас не только король, но еще и поэт, – засмеялись все, и я вместе с ними.

– Если вам понадобится ремонт, – произнес третий, протягивая мне визитку, – обращайтесь ко мне. Я этим уже двадцать лет занимаюсь. Спросите кого угодно.

– Такого мастера вы даже в Тель-Авиве не найдете, – подтвердил Моти.

– Иуда, – представился ремонтник. – Запомните?

– Очень приятно. Гиля. Этими вопросами занимается мой муж, Асаф, – улыбнулась я, кладя визитку в карман.

Кивнув, Иуда поспешил вернуться на место. Дай бог, чтобы они не стали интересоваться, чем собирается заниматься в Йерухаме мой муж.

И вдруг я почувствовала, что сделала правильный выбор.

Проехавшись по пустым в это время улицам города, вглядываясь в здания и немногочисленных прохожих, я еще больше убедилась в этом. Да, здесь я смогу начать свою жизнь.

Пользуясь инструкциями агента, который за соответствующую плату обо всем заранее позаботился, я с легкостью нашла свой новый дом, явно нуждавшийся в обновлении фасада. Третий подъезд, второй этаж.

На ступеньке у входа сидел прыщавый парнишка и уплетал за обе щеки огромный сэндвич, осыпая все вокруг себя крошками. Увидев меня, он пробурчал что-то похожее на ругательство и не сдвинулся с места.

– Можно? – осведомилась я.

– Куда?

– На второй этаж. Я здесь живу.

– Не живете.

– Откуда ты знаешь?

– На втором этаже живут Смуджи.

– А теперь там буду жить я. Второй этаж, четвертая квартира.

– А-а-а, так вы будете жить вместо этих персов? – почесал затылок парнишка.

– Не знаю я никаких персов. Дай пройти.

– А что мне за это будет?

– Я не скажу твоему отцу, что ты прохлаждаешься на ступеньках вместо того, чтобы быть в школе.

– Какая хитрая, – пробурчал парнишка, неохотно подвигаясь в сторону, и добавил, вставая: – Сигаретки не найдется?

– Не курю и тебе не советую. Смотри, какой ты красавчик.

– Вы мне еще лекцию про рак прочтите. Не хотите давать, не надо, – произнес парнишка, усаживаясь обратно на ступеньки.

На лестничной площадке остро пахло хлоркой. Там и сям виднелись лужи, оставшиеся после утренней уборки.

Ну что, Шука. Попробуй найти меня тут. Поговори-ка с этим прыщавым.

А вот и квартира Гили и Асафа. Гиля – это, стало быть, я: крашеная блондинка с короткой стрижкой и в очках.

Давным-давно, еще до того, как один окулист положил на меня глаз, а потом припечатал кулаком, я была Рут – фотокорреспондентом и преподавателем фотографии. Но Рут больше нет. Она исчезла, испарилась.

Квартира в точности соответствовала описанию. Все пространство маленькой комнаты занимала кровать, на спинке которой висели полотенца и несколько дополнительных одеял, пахнущих нафталином.

После двух недель непрерывных скитаний я в конце концов добралась до пятого этапа, то ли временного, то ли окончательного. Пока все идет по плану. Я нашла уголок, где мне хотелось бы остаться. Место, где ничто не напоминает мне о Шуке. Рут я или Гиля, не важно. Главное, что я теперь не его Рутуш.

Сдвинув в сторону скрипучие жалюзи, я открыла окно и бросила взгляд на окрестности. Ворвавшийся в комнату теплый ветер принес с собой незнакомые мне ароматы пустыни, окружавшей со всех сторон город, связанный с остальным миром единственной исчезающей за горизонтом дорогой. Никто меня здесь не знал, и я не знала никого, словно только что появилась на свет.

Разложив по ящикам шаткого комода немногочисленные пожитки, я решила отпраздновать свое прибытие. Спускаясь по лестнице, снова увидела прыщавого паренька, на этот раз он поглощал питу. Соус капал ему на кроссовки, но парень не обращал на это ни малейшего внимания. Рядом с ним восседала веснушчатая девица, встретившая меня широкой улыбкой.

– Это вы теперь будете жить вместо персов?

– Не квартира, а сарай. Они, уезжая, даже крышку от унитаза стырили, – подал голос паренек.

– Зачем ты ее пугаешь?

– Гиля, – представилась я, пожимая руку девушки. – Мой муж Асаф приедет через несколько недель.

– Очень приятно. Самеди, – ответила девушка, добавив: – А это Авакуш.

– Авраам или Авнер? – попыталась угадать я.

– Ави, – ответил парень, отказываясь пожимать мне руку. – Только Самеди зовет меня Авакуш.

– А ты знаешь почему?

– Потому что ты дурочка, – ответил Ави, и оба покатились со смеху.

– Вам помощь не требуется? – спросила Самеди.

– Спасибо. У меня все есть, даже новая крышка для унитаза. Не подскажете, где здесь супермаркет?

– Есть вредно. От этого толстеют, – вмешался Ави.

– Да ладно тебе, – прервала его Самеди. – Мне кажется, самый лучший товар у Ализы.

– Да, у нее как в Тель-Авиве. Что ни возьми – конфетка, – и они снова затряслись от смеха.

Эх молодость, молодость… Все-то им смешно. Все-то им прекрасно. Все кажется им возможным, пока, проснувшись в одно прекрасное утро, они не поймут, что жизнь – это бег с препятствиями.

– Пойдемте, я покажу вам, – произнес Ави, вставая и протягивая Самеди руку.

И мы все втроем отправились в супермаркет, который, по авторитетному мнению Ави и Самеди, был единственным стоящим местом в городе. Ави принялся насвистывать какую-то совершенно незнакомую мне мелодию, Самеди присоединилась к нему, но ее мелодия была явно другой, и тогда я засвистела «Если хочешь, чтобы я показал тебе город…».

Ну вот, не успела я приехать, а у меня уже появились друзья.

Со всех сторон меня окружали похожие друг на друга как две капли воды многоэтажки, нуждающиеся в ремонте. На автобусной остановке, прислонясь к столбу, стоял молодой солдат. Двое садовников поливали из шланга небольшую клумбу в центре площади. Молодая мать толкала перед собой коляску. Три женщины шли по тротуару бок о бок, напоминая дракона с тремя головами.

– Почему на улицах так мало людей? – спросила я своих новых знакомых.

– В Йерухаме, в отличие от вашего Тель-Авива, все работают, – последовал ответ.

Название Тель-Авив они произнесли так, словно оно было синонимом «Города грехов».

Когда мы добрались до супермаркета, в витрине которого красовалась вывеска «Купи и насладись», Ави посоветовал мне сказать кассирше, что сюда меня направила дочь Рухамы Шошани, и оба подростка исчезли.

Что делает жителей Йерухама такими довольными жизнью, подумала я. Пустыня? Безоблачное синее небо? Разлитое вокруг спокойствие?

– Вы чья? – спросила у меня кассирша, когда я прикатила к ней полную тележку.

– Что значит «чья»?

– К кому вы приехали? Я вас здесь раньше не видела… Верно? – добавила она, обращаясь к уборщице.

– К Рухаме Шошани, – ответила я. – Меня сюда Самеди послала.

– Молодец, – произнесла кассирша. – Как сейчас Рухама?

– В смысле?

– Она такая бедняжка, столько перенесла…

– Сейчас получше, – неуверенно отозвалась я. О чем это она?

– Она от него девять месяц не отходила.

– Девять месяцев, – поправила я, надеясь узнать что-нибудь еще.

– Вот я и говорю. Девять месяц возилась с ним, но Господь решил забрать его. А девчонка как?

– Замечательная.

– Смотрите за ней. Вы ведь сестра, верно? Явное сходство.

Пробормотав что-то неопределенное, я спросила, нет ли у них белого вина или водки, так как бутылок с алкоголем я на полках не обнаружила.

– Разумеется, я держу их подальше.

– Почему?

– От мальчишек прячу. Они думают, что алкоголь сделает их мужчинами.

Вернувшись из подсобки, она протянула мне бутылку водки подозрительного вида и белое вино без этикетки.

– Самое лучшее, – произнесла она. – Сладкое, как Самеди, и крепкое, как Рухама.

– А сухого у вас нет?

– Зачем оно вам? От него изжога бывает. А это все покупают. Верно, Давид? – обратилась она к мужчине, расставлявшему по полкам консервные банки.

Расплатившись – к явному удовольствию Ализы – наличными, я вернулась в свою квартиру и принялась за дело. Вымыла водкой ванну, протерла плитку, оказавшуюся не серой, а ярко-синей, и продолжала скоблить и тереть все вокруг в течение пяти часов.

Вот и еще два дня прошло, а я пока на свободе.

Завтра настанет новый день.

Когда Амир, начальник отдела кадров, пригласил меня на обед, я вздрогнул.

– Приходи в «Пастель» к двум. Ты ведь знаешь, где это?

Тут бы мне сразу и догадаться.

– В «Пастель»? Ты уверен?

– А почему бы и нет?

– Дорого.

– А разве мы не заслужили? – спросил он, покраснев.

Когда мы закончили обсуждать заказ – целая рыба на двоих или порционные блюда, – за столом воцарилось неловкое молчание.

– Так в чем же все-таки дело? – спросил я.

– Что значит «в чем»?

– Мы работаем вместе уже много лет, и ни разу за все это время я не удостоился чести отобедать с тобой, тем более в таком роскошном ресторане.

Официантка поставила перед нами мисочку с красным соусом и корзинку с ломтями пахучего хлеба, и мы молча приступили к еде.

– Так в чем же дело? – не унимался я.

– Видишь ли, – начал Амир, обмакнув кусочек хлеба в соус и оставив на скатерти несколько красных пятен. – Мы… Я… Как тебе объяснить… Я за тебя беспокоюсь.

– А ты не беспокойся.

– Но я же вижу признаки того, что…

– Все в порядке. Просто время настало нелегкое. Мы стараемся идти вперед…

– Ты можешь говорить со мной без обиняков. Я на твоей стороне.

– У нас сейчас трудности, но все будет хорошо.

– Трудности?

– Ты ведь знаешь, – провел я рукой по краю накрахмаленной салфетки, – что жизнь продолжается, несмотря ни на что. Даже если в сердце у тебя дыра.

– Понимаю, – произнес Амир, принимаясь за второй кусок. – Почему ты не ешь? Хлеб такой вкусный! И что же ты делаешь со своей дырой?

– Стараюсь не провалиться в нее.

– Вина? – прежде чем я успел отказаться, он подозвал официантку, и они принялись шептаться. – Я заказал нам белого. Говорит, отличное. Так что же все-таки происходит? Рассказывай.

– Белое подойдет.

– А что с Яирой?

– Она не любит вино.

– Я имел в виду, как она?

– Ей ужасно тяжело. Потерять ребенка… Каждый день она переживает этот кошмар с самого начала.

– Вы не пытались обратиться к психологу?

– Пытались. Ничего не получилось. Не верю я в них.

– У тебя просто нет выбора.

– Что это значит?

– Давай будем называть вещи своими именами, – продолжал Амир, макая кусочек хлеба в соус. – Тебе требуется помощь. Я поговорил с доктором Гвирцем, фирма оплатит тебе половину стоимости.

– Стоимости чего?

– Услуг психолога. Не борись с этим один.

Фирма оплатит… То есть мне было посвящено целое заседание с повесткой дня «как нам решить проблему с Ури».

– Ты просто обязан с кем-то поговорить. – Кусочек хлеба отправился в рот Амира. – Не держи это в себе. Если я правильно понимаю, ты недавно ушел из дому.

Не совсем так. Сколько еще всякого им известно?

– Какое это имеет значение?

– Так это ты ушел или тебя ушли? – по взгляду Амира я понял, что он знает правильный ответ.

– Может, вы перестанете совать нос в мои дела? – повысил я голос, и люди вокруг стали удивленно оглядываться. «Пастель» – не место для криков.

– Ури, – улыбнулся Амир, давая посетителям понять, что я вовсе не собираюсь открывать в ресторане стрельбу. – В мои обязанности, помимо всего прочего, входит знать, что происходит с сотрудниками, и вовремя принимать меры. Иногда достаточно просто наклеить пластырь, а иногда требуется и операция…

– И как это связано со мной?

– Видишь, ты уже сердишься.

– Я сержусь из-за того, что нам так и не подали рыбу, – пробурчал я, махнув рукой официанту, занявшемуся посетителями за соседним столиком. – Сервис здесь уже не тот, что прежде.

– Мы все уже не те, что прежде. Ведь не зря же говорится, что нельзя дважды войти в одну и ту же реку. Если же говорить о сервисе, то это, как ты понимаешь, основа основ всякой компании…

– Не вижу связи.

– Связь в том, что ты сейчас не в форме, и это отражается на работе всего отдела. Люди жалуются…

– Неправда, – ответил я. – Наши показатели вполне на уровне, а люди всегда предпочитают жаловаться вместо того, чтобы приложить усилия.

– Признайся, что последний квартал вы профукали… Мы проверили жалобы и пришли к выводу, что…

В этот момент на стол приземлились две тарелки с рыбой, плавающей в белом соусе.

– Продолжай.

– Меня попросили переговорить с тобой.

– Кто попросил?

– Разве это важно? Важно то, что ты нуждаешься в помощи. Ты все время ходишь угрюмый, люди сторонятся тебя, опасаясь твоей реакции. Ты понимаешь, о чем я говорю?

– Мой отдел трижды удостаивался звания лучшего в компании.

– И о чем это говорит?

– Это говорит о том, что я предан своему делу, и Гвирц всегда считал меня ценным сотрудником. Допустим, в последний месяц я не…

– Не один месяц, а восемь. Мы больше не можем…

– Кто это «мы»?

– Послушай, – положив вилку, Амир оглянулся вокруг. – Что было, то прошло. Сейчас начальство недовольно. Нам кажется, тебе не удастся что-то изменить без соответствующей помощи. Нам очень жаль, но компания должна…

Амир продолжал говорить, но я его уже не слышал. У меня было лишь одно желание – вывалить рыбу ему на голову и полить сверху белым вином. И чтобы не воплотить это желание в жизнь, я решил прервать обед.

– Ой! Который час? – вскочил я с места. – Я опаздываю. Спасибо за угощение. Забери мою рыбу и отнеси ее детям. Или Гвирцу.

Пробравшись между столиками, я выскочил на лестницу, ведущую в музей, и побежал вниз, чтобы затеряться в просторах огромных залов.

Зачем они послали ко мне этого идиота? На что он намекал?

Компания оплатит мне услуги психолога.

То есть они думают, что я сошел с ума?

По пути домой я купил бутылку белого вина, в точности такого, что осталось стоять на столе в «Пастели», где-то там, далеко-далеко.

Когда я проснулась, комнату заливал солнечный свет. Сочетание горячей ванны с вином, пусть и неизвестного происхождения, сделало свое дело – я проспала целых одиннадцать часов. А может, причиной этому было опьянение свободой?

Не вставая с кровати, я принялась разглядывать солнечные лучи, проникающие в квартиру сквозь неплотно прикрытые жалюзи и освещающие каждый ее уголок.

Часы показывали одиннадцать двадцать. Вперед, сказала я себе. Пора приниматься за поиски работы. Показать всем, что я не беглянка, ищущая убежища, а одна из них.

Доехав до центра города, я оставила машину на стоянке возле Дворца культуры и пошла дальше пешком. Мне хотелось впитать в себя этот город, надышаться им, а уж потом начать что-нибудь искать.

Улица Цви Бурштейна. Не Освободителей Негева[16] и не Илии Пророка, а Цви Бурштейна. Хм… Интересно, как затесался сюда этот господин с вполне европейским именем?

Мне захотелось узнать, кто такой этот Цви, и я обратилась за разъяснениями к прохожим. Двое подростков, услышав мой вопрос, недоуменно пожали плечами. Влюбленные, державшиеся за руки, ответили, что они сами здесь новички. И лишь молодая мать, толкавшая перед собой коляску с улыбчивыми сопливыми близнецами, протянув каждому из них по четвертинке яблока, поведала мне, что улица названа в честь одного летчика.

– И какая же связь существует между летчиком и улицей в сердце пустыни?

– Это потому, что его отцом был Моше Бурштейн.

– А кто такой этот Моше?

– Сразу видно, что вы не здешняя. У нас его все знают. Он основал городскую фабрику, – улыбнулась мамочка.

В этот момент близнецы, у которых закончились яблоки, ударились в рев, и она, смущенно улыбнувшись, продолжила свой путь.

Остальную информацию мне предоставил Гугл. Оказалось, что упомянутая фабрика трудоустраивала большинство жителей города, предоставивших ее основателю право назвать главную улицу в честь сына, погибшего при крушении самолета. И хотя фабрика давно закрыта и никого из семьи Бурштейн в городе уже нет, память о них осталась здесь навсегда.

Йерухам удивил меня чистотой и ухоженностью, обсаженными пальмами проспектами, зелеными площадями и улыбчивыми жителями, которые гордились своим городом и любили его. Может, и мне перепадет часть этой любви?

Я расположилась в одной из маленьких кофеен, торгующей помимо кофе всеми видами лотерейных билетов, и принялась наблюдать за посетителями. Как и в киоске Ами Кахлона, оставшемся где-то далеко-далеко, это были в основном мужчины. Купив несколько билетов, каждый отходил в свой угол и принимался священнодействовать, надеясь увидеть в квадратиках заветные цифры. Потом, проклиная все на свете и обещая никогда больше этого не делать, снова бежали к стойке, чтобы купить очередную пачку билетов. Иногда до меня доносились восторженные возгласы счастливцев, которые на выигранные деньги вновь покупали билеты. И так по нескончаемому кругу…

На примыкающей к кофейне детской площадке малыши резвились на качелях и требовали от уставших мам раскачивать их посильнее. Несколько пышнотелых женщин толкали тележки из супермаркета, доверху груженные покупками. Прохладный ветерок колыхал листья деревьев и нес по мостовой обрывки бумаги, в окнах ближайших домов отражалось солнце, ярко сияющее в небе пустыни даже в зимние месяцы.

Выйдя из кофейни, я огляделась.

– Вам помочь? – возле меня остановился мужчина лет сорока, державший за руку девочку в черных гольфах.

– По правде говоря… Нет, спасибо.

– Мне кажется, вы заблудились. Вы не здешняя?

– Приехала в гости, – улыбнулась я. – Красивый у вас город.

Пора было приниматься за поиски работы. В своем положении я готова была на все, что гарантировало мне статус обычного жителя этого города.

Первой на моем пути оказалась расположенная на углу улицы скобяная лавка, заполненная стройматериалами, моющими средствами, лампочками и прочими товарами для дома. В дальнем углу помещения виднелся кабинет хозяина.

– У меня есть опыт работы в торговле. Проверьте, – обратилась я к нему.

– Но мне никто не нужен.

– Я готова месяц работать бесплатно.

– Понимаю, но мне не нужны продавцы. А как насчет уборки? – спросил он, бросив быстрый взгляд на мои руки. – Готов платить выше минимума.

– Видите ли…

– Так как?

– Убирать я тоже умею, но продаю гораздо лучше.

– Все ясно, но не сейчас. Возможно, когда станем расширять бизнес… А вот уборщица нам сейчас нужна. Если решите, можете начинать хоть сегодня.

– Хорошо, – ответила я. – Если не найду ничего другого.

– Звоните, – протянул он мне визитную карточку.

Отыскав несколько подходящих объявлений в городской газете – воспитательница в яслях, сиделка для отца Орит Леви и официантка в ресторане, – я вспомнила, как Йоран говорил о том, что женщины, в отличие от мужчин, всегда востребованы в качестве поварих, уборщиц, воспитательниц и сиделок.

В ресторане мне заявили, что уже взяли на работу двух подростков. В булочной попросили прийти через неделю. Должность кладовщика в поликлинике тоже оказалась занятой, и охранник у входа посоветовал мне обратиться в городской клуб.

Только не клуб, сказала я себе. Слишком на виду. Если Шука будет продолжать искать меня, он в первую очередь пойдет в школу или в клуб.

И тут я увидела то, что искала. В витрине парикмахерской висел написанный неуверенным почерком плакат: «Требуется работница. Хорошие условия. Спросить Вики».

Попробовать?

– Вики скоро вернется, – произнесла, не поднимая головы, девушка, обслуживающая клиентку за маникюрным столиком. – У вас на когда очередь?

– Я по поводу работы.

– Ах, по поводу работы… – протянула девушка, на вид ей было лет шестнадцать.

– Так вам нужна работница или нет?

– Вы себя имеете в виду?

– А в чем дело?

– Не знаю… Не уверена, что вы подойдете, – заметила девушка, опуская руку клиентки в тазик с розовой водой.

– Ой, горячо! – запротестовала та, но маникюрщица уверила ее, что рука скоро привыкнет.

– Откуда тебе знать, подойду я или нет?

– Нам нужна уборщица. Согласны?

– Предположим, что да. Что я должна сделать?

– Понравиться Вики, – усмехнулась клиентка.

– У вас есть опыт работы в парикмахерской? Что мне сказать Вики? – спросила девушка.

– Что я хочу поговорить с ней. Я могу подождать.

– Вы серьезно? – удивилась клиентка.

– Работа есть работа, – улыбнулась я.

– Вы правы…

Внимательно посмотрев на свои ногти, женщина добавила:

– Меня, между прочим, зовут Шули. Если начнете работать здесь, мы будем видеться довольно часто.

– Шули – наша постоянная клиентка, – подтвердила маникюрщица. – Вы уверены, что хотите подождать? Про Вики ничего нельзя сказать наверняка…

Взяв в руки журнал, я быстренько пролистала его: скидки на смягчитель для волос, новый метод удаления пятен на коже, статья о том, как бороться с изжогой при беременности…

За окном парикмахерской текла размеренная городская жизнь: прохожие не спеша шли мимо, машины гудели, матери толкали перед собой коляски с младенцами. Время от времени кто-то открывал дверь и справлялся, не вернулась ли Вики, рассыльный доставил в парикмахерскую рулоны фольги и коробки с шампунем, женщина в зеленой юбке поставила на стойку пакет, источающий умопомрачительный запах яичницы с луком, и, заметив меня, улыбнулась.

Закрыв глаза, я почувствовала наполняющее душу спокойствие. Ни прошлого, ни будущего, лишь эта маленькая парикмахерская в центре Йерухама – тюбики с краской, вывешенные для просушки полотенца и бутылки с шампунем…

– Она… хочет поговорить с тобой, – услышав голос маникюрщицы, я открыла глаза.

Передо мной стояла женщина с огромными глазами, улыбкой во все лицо и поражающей своими размерами попой, закутанная в пестрый шарф, призванный скрывать ее пышные формы.

– Это вы ищете работу?

– Я увидела ваше объявление и подумала… Да, я ищу работу.

Бросив на меня изучающий взгляд, Вики задумалась.

– Я не подведу, – уверила ее я.

– Только… много платить я не смогу. Зато есть чаевые.

– Согласна.

– И у вас… Признайтесь, что у вас нет опыта.

– Нет, но я быстро обучаюсь. Испытайте меня.

– Откуда вы?

– Из Нагарии. Вы там были?

– Нет, и не собираюсь. А сейчас вы живете в Йерухаме?

– Только что переехала. Мой муж… Он умер… Ладно, долго объяснять.

– Ничего, говорите.

– Что было, то прошло, и я хочу начать свою жизнь с чистого листа.

– Понимаю. Когда это случилось?

– Пару месяцев назад. Проклятая эта болезнь… Он так мучился.

Услышав сочувственный вздох, я поняла, что стена недоверия начала рушиться.

– Дети есть?

– Не успели.

– Кто-то может за вас поручиться?

– Нет. Я никогда не работала в парикмахерской, но я прилежная, аккуратная, а самое главное, мне нужна работа.

– Все хорошо, но лучше, чтобы был опыт, – с сомнением произнесла Вики.

– Да что с тобой, Вики? – вмешалась Шули. – Какой опыт? Стирать полотенца, протирать полы и мыть голову? Не смеши меня.

– А ты разве хочешь, чтобы тебе нанесли не ту краску? – не унималась Вики.

– По крайней мере, она не станет воровать деньги из кассы или тайком принимать клиентов на дому.

– Может, ты и права. Главное, чтобы человек был хороший, – согласилась Вики.

– А ты помнишь, Вики, кем я была, когда пришла сюда? – вмешалась маникюрщица. – Абсолютный ноль. А сейчас? У меня очередь на неделю вперед.

– Главное – оставаться людьми, – подвела итог Вики. – Так как вас?..

– Гиля.

– Гиля? Гиля… – произнесла Вики, словно пробуя мое имя на вкус. – Ну что ж. Удачи вам, Гиля.

Заранее извиняясь, она предложила мне зарплату вдвое меньше той, что я получала в школе.

– Сейчас зима и посетителей не так много. Вот наступит лето, люди станут чаще стричься, тогда и чаевые пойдут, – подвела итог Вики. – И все они ваши, не то что у Сасона.

– Согласна. Поверьте, вы не пожалеете. Когда начинать?

– А сегодня вы можете?

– Разумеется, могу.

– Тогда вперед. Только чтобы завтра этого маскарада не было, – показала она на мою одежду.

– Почему?

– Вам это не подходит. Верно я говорю? – спросила она в воздух, и я услышала утвердительное мычание Шули и маникюрщицы.

Мы пожали друг другу руки, и Вики принялась объяснять мне мои обязанности: как открывать и закрывать парикмахерскую, что делать с мокрыми полотенцами и мусором, как нарезать фольгу и сколько раз в день мыть полы и раковины.

– Если я буду довольна, ты тоже будешь довольна, – закончила она. – Дело ведь не только в зарплате, верно, Шули?

Оглядев нас обеих, Шули пожелала мне успеха и, оставив маникюрщице чаевые, сунула мне в руку двадцатишекелевую банкноту.

– Бери, бери. Это тебе на удачу, – подмигнула мне Вики, и все засмеялись. Хороший знак.

Не прошло и двух дней, как я приехала в Йерухам, а у меня уже появилось собственное царство с полной ответственностью за мытье голов и полов, заказ шампуня и красок. А еще у меня появились новые подруги: Шули, Вики и девочка-маникюрщица, которую звали Нуки. Она предложила называть меня не Гиля, а Гили, для созвучности – Вики, Нуки и Гили.

– Тогда лучше не Гили, а Билли, – возразила Вики. – Легче запомнить.

– Гили-Билли, – вынесла вердикт Шули.

Пусть будет Билли, подумала я, какая разница. Главное, что теперь у меня есть свой райский сад. За весь день к нам зашли лишь трое клиентов, так что у меня было достаточно времени, чтобы освоить свои новые обязанности – складывать в стопку высушенные полотенца, осторожно мыть клиентам голову, не забывая о легком массаже, и подавать Вики нарезанные полоски фольги.

Вики называла такие дни днями цвета беж. Обычные дни назывались оранжевыми, а самыми удачными были фиолетовые, когда ей срочно приходилось вызывать подкрепление.

Незадолго до закрытия Вики передала мне ключи и еще раз прошлась по моим обязанностям. Я должна была приходить в восемь утра, включать бойлер, протирать полы и зеркала, а перед уходом собирать использованные полотенца и потом относить их в стирку. Еще мне полагалось будить Вики по утрам, а по пути на работу покупать в бакалейной лавке молоко для кофе и печенье для посетителей.

– И запомни, Гили-Билли, все чаевые – твои, – добавила она в конце.

– Спасибо, Вики. Буду стараться.

И тут Вики сделала то, чего я никак не ожидала, – заключила меня в пахнущие медом и мятой крепкие объятия, словно найдя, наконец, родственную душу.

– Ты справишься, чувствует мое сердце, – произнесла она. – А оно никогда не ошибается.

Так началась моя новая жизнь. Жизнь Гили-Билли, мойщицы зеркал, полов и голов. Все хорошо, улыбнулась я своему отражению в только что протертом зеркале. Все прекрасно.

По дороге домой я купила в магазине подержанных товаров покосившийся на один бок вентилятор.

– Вид у него не очень… – начал оправдываться продавец.

– Все хорошо, – ответила я, протягивая ему заработанные за день деньги. – Все просто замечательно.

Наш некогда цветущий дом превратился в бесплодную пустыню, а между мной и Яирой пролегла бездонная пропасть.

Поначалу она тихо плакала в своей комнате, потом стала окружать себя коконом глухого молчания, а позже и вовсе начала сторониться меня, отворачиваясь, когда я хотел поцеловать ее или погладить по щеке. Поднималась в нашу спальню, оставляя меня дремать на диване в гостиной, отвечала односложно и на мои предложения не реагировала, а на Гади – откликалась охотно.

Гади то, Гади сё, он даже пса нашего стал выгуливать.

По вечерам, надев кроссовки, она отправлялась на прогулку по набережной. Знал ли я об этих прогулках? Конечно. Тут и слепой бы догадался. Но я продолжал делать вид, что ничего не происходит, ведь в противном случае следовало что-то делать.

Однажды вечером я спустился во двор вынести мусор, а поднявшись в квартиру, почувствовал висевшее в воздухе напряжение. Цвет его лица. Ее распущенные волосы. Оба они избегали моего взгляда. В доме пахло грехом.

Мог ли я в тот момент предотвратить неизбежное?

– Все в порядке, ребята? – небрежно спросил я, чувствуя себя полным идиотом.

– Просто замечательно, – ответила Яира и повернулась к плите, чтобы разогреть суп, принесенный Гади из ресторана.

Гади откупорил бутылку ее любимого шардоне.

Все, что случилось потом, я запомнил до мельчайших подробностей.

– Тебе повезло.

– Я тоже так думаю.

– Может, у Яиры все-таки есть сестра? – спросил он снова, и я по привычке засмеялся, не отдавая себе отчета в том, что его интересовала она сама. Ведь он был моим лучшим другом, человеком, на которого всегда можно было положиться.

– Ну ты даешь, урод. Такой алмаз отхватил! – произнес он, впервые познакомившись с Яирой. Уродом он в шутку называл меня, считая, что я красивее него.

С тех пор он не переставал увиваться вокруг нее. Я же считал, что она принадлежит мне и только мне.

Однажды он спросил меня, почему мы не женимся.

– А куда торопиться? – ответил я, ведь нам тогда было чуть больше двадцати.

– Берегись! Если ты на ней не женишься, я ее у тебя украду.

– Что значит «украду»? Ты ведь мой друг, разве не так?

– Я пошутил, Ури, – поспешил он успокоить меня. – Чего ты так разволновался?

Когда мы поженились, Гади в Израиле не было, но, вернувшись, он очень быстро завоевал симпатию Яиры.

И вот теперь я явственно увидел написанную на их лицах вину.

– Нам надо поговорить.

– Не сейчас.

– Послушай, Ури…

Женщина, которую я так любил, была готова нанести мне последний удар.

– Пожалуйста, – взмолился я. – Я так устал.

Им нужно было сказать мне что-то очень важное. Но я не хотел слушать и лишь молча налил себе стакан вермута. Потом второй, третий…

– Хватит, Ури. Перестань уклоняться. Нам надо поговорить, – настаивал Гади.

Но я, словно ребенок, закрывающий руками лицо, продолжал делать вид, что не замечаю невидимых нитей, соединяющих их.

Однако это не помогло.

Когда они все же сказали мне то, что я и так давно уже знал, мне хотелось лишь одного – умереть. Исчезнуть. Перестать существовать.

– С тех пор, как все это случилось, ты ведь догадывался… – услышал я голос Яиры.

Ну что ж… Гади добился своего. А я лишь стоял и молча слушал свой смертный приговор. Не закричал, не дал Гади в морду, как, наверное, стоило бы сделать.

– Когда это началось? – спросил я Яиру, прежде чем мы разошлись спать по своим комнатам.

– Ты ведь не видишь меня, не чувствуешь. В этом корень всех твоих проблем. Ты слишком замкнут, – ответила она.

– Ты имеешь в виду, что…

– Подумай, – продолжала она. – Где ты был все это время? А Гади был рядом.

– Яира, любимая моя, ведь случилась катастрофа. Каждый из нас был погружен в свою боль…

– И ты оставил меня одну.

– Яира, прошу тебя. Чувство вины не дает мне покоя. Не совершай необратимых поступков. Мы должны быть вместе.

– Все изменилось. Я уже не та, что прежде.

– Я не мог протянуть тебе руку помощи, потому что сам тонул. Все вокруг меня обрушилось. Дай мне еще один шанс.

– Спокойной ночи, – произнесла она, закрывая дверь спальни, дверь своего мирка, в котором мне уже не было места.

До этого вечера я все еще верил, что любовь победит, что мы очнемся и соберем осколки нашей прежней жизни. Она посмотрит на меня своими карими глазами и протянет мне руку…

– Но почему он? – осторожно спросил я следующим утром, чтобы не дай бог не рассердить ее.

– Давай не будем об этом, – ответила она, давая понять, что говорить больше не о чем.

– Он был моим другом.

– Нашим другом, – поправила она, глядя в пространство.

– Нет, – запротестовал я. – Настоящий друг не стал бы…

– Хватит. Ты ничего не понимаешь.

– Посмотри на меня, Яира. Это я, Ури, твой лучший друг.

– Уже нет, – пробормотала она. – Теперь мой друг Гади.

– Что ты сказала? – повысил голос я.

– Не кричи, – произнесла Яира, подняв руку, словно для того, чтобы защититься от удара. – Что бы я делала сейчас без Гади? Просто умерла бы, и все.

Ты права, Яира. Без него мы бы умерли.

Поднявшись наверх, я несколько минут простоял у двери, ведущей в комнату Лиора. Нашего Лиора. Открыл ее.

Я не стал садиться на его постель, не стал класть голову на подушку, все еще хранившую его запах. Без сил я опустился на ковер около кровати и позвал нашего пса, который теперь всегда сидел возле этой комнаты. Тяжело дыша, он подошел ко мне и лег рядом.

Он не мог жить без Лиора. Так же как и я.

Проснулась я от звона будильника. Экран телефона показывал шесть часов утра.

Где я? Что случилось? И тут я все вспомнила. Сегодня начинается моя новая жизнь в качестве Гили-Билли, мойщицы голов в парикмахерской Вики в Йерухаме.

– Будь с клиентами повежливее, – наставляла она меня вчера. – Меньше спорь, больше слушай, и получишь хорошие чаевые. Верно, Нуки?

– Абсолютно. И про массаж не забывай, – вставила та свои две копейки.

Ну что ж, жизнь налаживается. У меня уже есть и квартира, и работа. Шука, узнав о ней, просто лопнул бы от смеха, да и сестра ни за что бы не поверила. Ведь я всегда мечтала о выставках, мастер-классах, семинарах…

Я достала конверт и проверила, сколько денег осталось от подарка тети Кармит, который она сделала мне, когда я сказала, что собираюсь учиться.

– Учиться чему? – спросила она тогда, хитро улыбаясь.

– Учиться. В Бостоне.

– Так-так…

Я знала, что она о чем-то догадывается. Ведь не зря же она сказала однажды, что у меня самые грустные глаза на свете.

– Тетя, – прошептала я. – Помнишь, как ты пообещала помочь мне, не задавая вопросов?

– Помню и исполню свое обещание, – ответила она. – Ступай с богом.

Она все поняла. Когда придет время, я позвоню ей, чтобы все объяснить и извиниться за ложь.

Что лучше купить в первую очередь: холодильник, плиту или телевизор? Не торопись, Гили-Билли. Не вызывай лишних подозрений. Тебе не нужны слухи, порожденные каким-нибудь необдуманным поступком.

Раздался звонок в дверь, и по коже моей тут же пробежали мурашки. Кому я понадобилась? Неужели это Шука?! Вычислил меня и явился.

– Открой, Гиля!

Спокойно. Она назвала меня Гилей. Про Гилю знают только в Йерухаме. Это вам не Шукина Рути-Тути. Но, подойдя к двери, я в нерешительности остановилась. Если что, со второго этажа[17] не прыгнешь.

– Гиля! Это я, Самеди. Почему ты не открываешь?

Это всего лишь Самеди. Быстренько спрятав конверт, я поспешила открыть дверь.

– Доброе утро, – улыбнулась Самеди. – Как спалось?

– Прекрасно, – не рассказывать же ей, что полночи мне снились кошмары.

– Это от мамы, – протянула она мне что-то теплое, завернутое в полотенце.

– Что это?

– Спроси кого хочешь в Йерухаме, – с гордостью добавила Самеди. – Лучше выпечки не найдешь.

Приподняв краешек полотенца, я почувствовала сладкий запах сдобы.

– Пахнет замечательно! Спасибо.

– Потому что на масле, а не на каком-то там маргарине. Не забудешь вернуть полотенце?

И не успела я произнести слова благодарности, как Самеди исчезла.

Так начался мой второй день в Йерухаме.

Застелив постель, я подвинула кровать так, чтобы она не загораживала вход в крохотную спаленку, составила список необходимых покупок и села завтракать самым вкусным на свете хлебом.

В семь тридцать, держа в руке ключ и записку с адресом, я пересекла квартал и поднялась в квартиру Вики. Проклиная на чем свет стоит парикмахерскую и меня заодно, Вики заявила, что я уволена, – где это видано будить приличных людей в такую рань? Тогда, перейдя в гостиную, я набрала ее номер, и это сработало. Сегодня люди не пропускают телефонных звонков: кто знает, может, звонят передать, что вы получили наследство или вас нашла любовь вашей юности?

– Да! – раздался в трубке сонный голос.

– Вам звонят из сервиса пробуждения и усыпления. Вы уже встали или нам срочно высылать команду будильщиков?

– Это ты, Гили-Билли?

– Так точно! Уволенная Гили-Билли, – ответила я, и Вики чуть не лопнула со смеху, пообещав не увольнять меня как минимум до завтра.

Верьте не верьте, но я уже успела привязаться к своей начальнице Вики, которой сбежавший муж оставил в наследство лишь разбитое сердце да кучу долгов.

Первый этап прошел успешно. По дороге в парикмахерскую я купила молоко, кофе и печенье.

– Будет непросто, – пожелал мне успеха продавец бакалейной лавки. – Но вы должны помнить, что у Вики золотое сердце.

Объяснив, что Вики всегда берет для себя печенье с джемом, а соленое для клиентов, он уложил в пакет упаковку молока, мешочек молотого кофе, банку растворимого и салфетки, а затем записал все покупки в гроссбух.

– Напомните ей, что послезавтра начинается новый месяц. Пусть не забудет заплатить.

Проходя мимо прачечной, я прихватила стопку выстиранных полотенец и, нагруженная всем этим добром, направилась в парикмахерскую, насвистывая песню Наоми Шемер «Если хочешь, чтоб я показал тебе…». Почему именно ее? Не знаю. Все было хорошо, просто замечательно, но мелодия звучала в голове, не переставая.

В восемь тридцать я принялась за уборку. Протерев зеркала, вымыла пол, раковины и даже стены.

Войдя в десять часов в парикмахерскую, Вики просто остолбенела от восторга.

– Боже мой, – похлопала она меня по спине, прижав к себе, словно вернувшуюся блудную дочь. – Клиенты подумают, что они не туда попали. А я и не догадывалась, что стены здесь белые… А раковина-то! Спасибо, дорогая.

Вечером мне доставили из магазина подержанных товаров телевизор и плиту, которая, если верить обещаниям продавца, будет выглядеть совсем как новая – достаточно лишь как следует ее вымыть. А как насчет холодильника? Шалом из бакалейной лавки обещал мне найти его через пару дней.

Телевизор удивил меня качеством изображения. Плита же никак не хотела отмываться. Ну ничего, подумала я, никуда она от меня не денется.

Ни в газете, ни в телевизионных новостях я не обнаружила никаких признаков того, что меня кто-то разыскивает. Хороший знак? Скорее тревожный. Если Шука никому не сказал о моем исчезновении, значит, он действует в одиночку и с течением времени его злость лишь растет, а это очень опасно. Уж кому как не мне это знать.

Остается надеяться лишь на то, что мои перемещения, постоянно сменяемые телефоны, новое обличье и другое имя сделают свое дело.

Каждый вечер с тех пор, как меня застало врасплох это ужасное известие, я подходил к большому окну и, прислонясь лбом к стеклу, всматривался в ночной мрак, словно ожидая, что все чудесным образом изменится к лучшему. Или, наоборот, я снова увижу вестников смерти…

В тот вечер, услышав звонок и распахнув дверь, я ожидал увидеть тебя, Лиор, но на пороге стояли два незнакомых парня. Они словно старались спрятаться друг за друга и избегали смотреть мне в глаза.

– Вы господин Хореш? – спросили они.

– Да. В чем дело?

– А еще кто-нибудь есть дома?

– Почему вы спрашиваете?

– Ваша жена дома?

– Да. Так в чем же все-таки дело?

Высокий парень толкнул локтем того, что пониже.

– Вы должны поехать с нами в больницу, – произнес тот, прочистив горло.

– Зачем?

– Потому что… Случилась…

Нет! Не продолжайте. Не хочу ничего знать!

– Понимаете… Случилась авария, – закончил фразу высокий.

– Какое отношение это имеет ко мне?

– Ваш сын… Нам очень жаль… Он…

– Его нет дома, – ответил я, все еще не понимая, что происходит, ведь такие слова не сразу доходят до сознания.

– Он в отделении скорой помощи. Вы должны поехать с нами.

– Не понимаю. Что мне делать в отделении скорой помощи? – твердил я, как будто защищаясь от надвигающегося ужаса.

– По всей вероятности, он… Нам сказали, что его мотоцикл потерял управление, и…

– Когда это случилось?

– Час назад.

Ошибаетесь, ребятки. Убирайтесь. Не нужны вы мне тут.

– С моим сыном… С Лиором все в порядке. Произошла какая-то ошибка, – пробормотал я, захлопывая дверь. Лишь бы ничего не слышать.

– Что с ним? – с трудом прошептал я, снова открыв дверь.

– Плохо… – ответил тот, что пониже, поправляя очки.

– Он в тяжелом состоянии… – добавил второй, и только тут до меня начал доходить смысл их слов, и сердце застучало, как сумасшедшее.

– Кто там, Ури? С кем ты говоришь? – услышал я голос Яиры.

Но ответить я был не в состоянии. Я замер в дверях, не в силах двинуться с места.

И тут до меня дошло, что ничего уже не будет таким, как прежде. Это говорило мне сердце, которое никогда не ошибается.

Глаза мои прикованы к дороге, высматривают тебя, Лиор. Поговори со мной, сын мой, повторяю я вечер за вечером. Что, если бы той ночью, когда с небес низвергались потоки воды и дороги стали скользкими как стекло, ты остался дома? Что, если бы я прислушался к Яире и купил тебе небольшую, но безопасную машину вместо проклятого мотоцикла? Что, если бы я не был таким глупцом?

А может, все это лишь кошмарный сон и ты вот-вот помашешь мне рукой и скажешь: «Привет, папчик! Что ты делаешь там, у окна? Снова беспокоишься обо мне? Я же просил тебя не волноваться. Со мной все в порядке». «А ты потолстел, папчик, – произнес бы ты, похлопывая меня по животу, и добавил: – Почему в этом доме вечно нечего есть?»

В этом доме.

В доме, где тебя уже нет.

В доме, над которым клубятся черные тучи.

Яира в депрессии, я в депрессии, даже пес твой в депрессии. Сидит или лежит, почти не притрагиваясь к еде, целыми днями у тебя под дверью и тихонько скулит. Иногда мне хочется так же, как он, лечь у двери и ждать, когда тебя выпустят оттуда, где ты сейчас.

Депрессия – неотъемлемая часть скорби, повторяю я снова и снова слова психолога, задача которого, как он сам заявил, помочь человеку продолжать жить как прежде, и тогда, с течением времени, в конце тоннеля забрезжит свет.

Свет?

Откуда возьмется свет во мраке, окружившем нас со всех сторон?

Яира ходить к психологу отказалась. Сказала, что справится сама. Без меня…

Той ночью, когда из-за занавески вышел врач и на лице его без всяких слов читался ответ, она повернулась ко мне и произнесла слова, которые навсегда останутся в моей памяти, будут жечь мою душу, как раскаленный металл…

– Убийца! Ты! Это ты убил его, и меня вместе с ним! – кричала Яира, а я лишь молча пытался обнять ее, не дать ей упасть.

Подоспевшая на помощь медсестра вколола ей что-то в руку, и она, бросив на меня взгляд, который я никогда не забуду, потеряла сознание.

Там, за занавеской, лежал мой сын, которого я сам отправил на смерть… Да, это он – мой Лиор, мой мальчик.

Яира попросила оставить ее наедине с сыном. «Всего на несколько минут, – сказала она, – но без тебя». И я согласился.

Когда она вышла, глаза ее были опухшими, а лицо покрыто красными пятнами. Я протянул руку, чтобы поддержать ее, но она, не обратив на меня внимания, прошла мимо.

Лиор! Как же мне хотелось еще хоть раз прикоснуться к твоим непослушным волосам, которые не брала ни одна расческа, вдохнуть твой запах, услышать твой раскатистый смех, обнять тебя. Всего лишь на час. На один только час, и больше я никогда не стану просить.

А сколько еще я должен был сказать тебе, сколько песен спеть, сколько красивых мест показать. Но, увы, не успел. Слишком коротким оказалось счастье…

– Хватит, папа, перестань…

– Ты здесь? Где ты?

– Маме сейчас тяжело. Не обижай ее.

Но ведь и мне тяжело, хотелось сказать мне. Я тоже не сплю по ночам, а услышав, как она плачет во сне, хочу утешить ее, но она лишь отворачивается к стене.

Мне хотелось рассказать сыну о местах, где я постоянно ищу его: о холме на берегу моря, где мы падали в изнеможении после долгого бега, площадке перед детским садом, где когда-то мы расставались каждое утро…

Ах, если бы можно было обратить время вспять! Почему ты отдаляешься от меня так быстро? Подожди, сын мой, всего одну минуту. Мы ведь так и не договорили. Возьми меня с собой, Лиор.

Почему я встал на твою сторону, когда Яира умоляла меня отказаться от этой затеи с мотоциклом? Ну почему мотоцикл, спрашивала она снова и снова, почему не какой-нибудь «фиат»? Вот получишь водительские права, и мы сразу же его купим.

– Почему я согласился с тобой?

– А помнишь, что ты сказал маме? Что на «фиате» тоже можно врезаться в столб.

Да, именно так я и сказал тогда.

Потому что спятил.

– Выбирайте, – произнес парень в зеленом спортивном костюме и с длинными волосами, собранными на затылке в конский хвост. – Тут около тысячи образцов.

– А бабочки есть?

– Сколько хотите, – протянул он мне потрепанный от интенсивного использования каталог.

– С чего это вдруг? – спросила Рухама, когда я сказала ей, что хочу сделать татуировку.

– А что здесь такого?

– Необычно. Тебе ведь уже не шестнадцать. Так почему?

– Просто захотелось.

– Вот так просто захотелось?

– Да. Захотела и сделала.

– Хорошо, что ты к нам приехала, – улыбнулась Рухама. – Каждый день я учусь у тебя чему-то новому. Так и надо – делать то, что ты хочешь.

В том-то и дело. Вот уже пять месяцев я чувствую себя бабочкой, порхающей без страха там, где захочется. А теперь у меня и друзья появились, которых не надо бояться, которых можно пригласить к себе в дом или пойти к ним. Я могу улыбаться почтальону или парню, подметающему тротуар возле дома, покупать все, что взбредет мне в голову, приходить домой, когда мне вздумается, идти спать, когда мне захочется, и готовить лишь ту еду, что нравится мне самой. Если захочу, полечу на воздушном шаре в Антарктиду или пойду пешком в Мозамбик. Если только захочу. А пока что я потратила половину своей первой зарплаты на совершенно ненужные мне сапоги бордового цвета, торшер, вышитую скатерть и мохнатые банные полотенца. И вот теперь на моей правой руке будет красоваться татуировка бабочки, а еще одна, побольше, будет на левом бедре. Потому что я так хочу.

С каждым днем Шука отдалялся от меня все больше и больше. Эйтан, мой тайный помощник, передал Зои, что со мной все хорошо, и попросил ее не волноваться, не искать меня и не подавать виду, что ей что-либо известно, а она, в свою очередь, должна была успокоить отца.

– А ты? – спросил он.

– Что я?

– Можно мне навестить тебя?

– Еще нет, Эйтан.

– Как скажешь.

– Так будет лучше всем.

Невзрачная прежде квартира превратилась в уютный уголок. Несколько ковров, привезенных Рухамой с блошиного рынка в Беэр-Шеве, добавили цвета, новая мебель заполнила пустое пространство, и повсюду теперь стояли горшки с цветами, которые, несмотря на сухой климат пустыни, чувствовали себя прекрасно.

При этом мне приходилось быть осторожной. Такое активное обустройство могло привлечь внимания грабителей, поэтому я никогда не расставалась с конвертом, в котором держала все деньги. Лишь на четвертый месяц я купила пылесос – совершенно незаменимую в Йерухаме с его песчаными бурями вещь. Покупка обрадовала всех соседей и особенно Рухаму, которая, с моего разрешения, стала распоряжаться, кто и когда может им пользоваться.

– Слишком ты добрая, – объяснила она. – Если бы не я, его бы уже давно украли.

Больше всего мне нравились поездки в пустыню, распахивавшую передо мной свои просторы всякий раз, как я покидала город. Запахи пустыни приносили мне покой, которого я искала. Время от времени ко мне присоединялись Рухама и Самеди, а иногда и Вики с неизменной корзинкой пирожков в руках.

– Откуда вы друг друга знаете? – спросила она меня однажды.

– Здесь познакомились, а что?

– Вы ведете себя почти как сестры.

Может, между нами и впрямь образовалась родственная связь и у меня теперь появилась еще одна сестра? Вики виднее.

Единственное, чего мне не хватало, так это моей камеры. Мне хотелось ощущать в руке ее тяжесть и снимать все вокруг: пейзажи пустыни, детей, строителей, дворников, трепещущие на дереве листья, крохотный мирок под камнем – открывать с ее помощью то, что недоступно невооруженному глазу.

Я нуждалась в ней, как пекарь в дрожжах, гончар в глине, художник в кисти, а парикмахер – в ножницах. Всякий, кто когда-либо занимался фотографией, легко поймет меня. Не зря, наверное, все мои попытки взяться за перо провалились. Чтобы рассказать миру о своих чувствах, мне требовалась камера.

До знакомства с Шукой я любила бродить с ней по рынкам, переулкам старого Яффо и пляжам или путешествовать по просторам Израиля, подбирая очередную тему для рассказа.

Пока Шука не наложил вето на мои занятия фотографией, я могла снимать приближающуюся бурю, корзиночки для пыльцы на задних лапках пчел, выпученные глаза лягушек. Но больше всего мне нравилось фотографировать людей – испуганных, счастливых, грустных, покорных или, наоборот, торжествующих победу. Я была словно наделена дополнительными чувствами, позволяющими мне найти правильный ракурс и передать настроение.

Мне нравилось фотографировать. Нажимать на кнопку и бежать в темную комнату, чтобы поскорее узнать, что получилось.

Шуке же мое занятие не пришлось по вкусу, и он не преминул выразить свое недовольство. Правда, поначалу, в период ухаживания, он пытался несколько раз присоединиться ко мне, но потом сказал, что это ужасно скучно, а позже и вовсе запретил мне притрагиваться к камере.

– Как ты не понимаешь, – заявил он, – что твое занятие фотографией разрушает гармонию наших отношений?

– Не понимаю, Шука. Каким же образом оно ее разрушает?

– Ты должна принадлежать мне, а я – тебе. От начала и до конца.

– Разумеется, Шука. Я вся твоя, но почему ты запер камеру в шкафу?

– Потому что она отнимает тебя у меня. Фотография – твое дело, в котором мне нет места.

– Ты всегда можешь…

– Откажись от нее, милая. – Шука смотрел на меня полными любви глазами. – Я уверен: мы сумеем найти что-то не менее интересное, что понравится нам обоим.

– Ты знаешь, насколько… – пыталась возражать я.

– Знаю, но мне хочется, чтобы мы все делали вместе, ты и я. Я верю, что, если мы будем вдвоем, восходы станут красочнее, а море – синее, – произнес он, улыбаясь своей обезоруживающей улыбкой. И я, как и все романтические натуры, считающие подобные заверения признаком всепоглощающей любви, позволила Шуке спрятать камеру, купленную для работы над моей первой выставкой под названием «В пути».

И вот теперь пришло время купить новую камеру, чтобы запечатлеть изнывающую от зноя, жаждущую дождя пустыню, сверкающие над ней в ночи звезды и красочные восходы.

В интернете продавалось немало подержанных камер по доступным ценам, но я боялась воспользоваться этой возможностью, так как понимала, что Шука, зная мое пристрастие к фотографии, сумеет таким образом меня вычислить.

«А не попросить ли Эйтана купить мне камеру?» – подумала я, но сразу отказалась от этой идеи. Он и так помог мне достаточно. На сестру тоже не стоило рассчитывать, так как Шука, само собой, следит за ней, надеясь, что она наведет его на мой след. Я не сомневалась, что чувство уязвленного самолюбия не позволит ему отказаться от своих намерений.

В понедельник, когда парикмахерская была закрыта, я отправилась в магазин, над входом в который висел плакат: «Борис, профессиональный фотограф из Москвы с двадцатилетним стажем». Услышав, какая камера мне нужна, он чуть не упал со стула.

– Что вы хотеть?

– А что вас так удивило?

– Очень дорого, госпожа, – произнес он, с грустью глядя на протянутую мной бумажку с названием камеры. – Такой у меня нет. Но если вы хотеть, есть другие, тоже неплохие.

– А почему не эту?

– Ужасно дорого. Просто страшно.

– Понимаете, она нужна мне для отца, – сделала я грустное лицо. – Ему скоро исполнится восемьдесят, и он всю жизнь мечтал о такой камере. Мы хотим сделать ему подарок от всей семьи.

– А-а-а, – улыбнулся Борис. – Для отца попробуем сделать.

Полистав блокнот, он набрал номер и стал что-то говорить по-русски, а потом, наморщив лоб и наклонив голову набок, пообещал мне, что все будет в порядке. Его люди обо всем позаботятся.

– Какие еще ваши люди? – испугалась я.

– Не беспокойтесь, – улыбнулся он. – Хороший люди. Старый друг.

Через неделю он зашел в парикмахерскую с известием о том, что один из его друзей нашел для меня камеру.

– Только нужны деньги. Наличные, – прошептал он.

– Вот вам задаток, а остальное разделим на пять платежей.

Он стал спорить, говорить, что «его люди» хотят получить все деньги сразу, но я была непреклонна.

– Вы же видите, какая у меня тут зарплата.

– Но вы же сами сказали, что хотеть эта камера. Есть сильно дешевле.

– Хорошо, пусть будет три платежа. Идет?

Тяжело вздохнув, Борис согласился, а через три дня с видом победителя вручил мне большую коробку, в которой лежала именно та камера, о которой я мечтала. От радости я готова была расцеловать его при всех.

Свернув купюры в рулон и сунув их в карман, Борис сказал, что знаком с людьми, которым может понадобиться фотограф, и готов замолвить за меня словечко.

– Спасибо, – вежливо ответила я. – Только вот отец далеко живет.

Борис понимающе кивнул.

Не успела я достать из коробки свое сокровище, как все взгляды устремились на меня.

– Фотоаппарат? – разочарованно спросила Вики.

– Правильно, фотоаппарат.

– Зачем он тебе? Ты что, фотограф?

Я объяснила, что фотография – мое хобби.

Батарея была заряжена почти полностью. Привинтив объектив, я протерла линзы, погладила камеру, подняла ее к глазам, снова погладила и направила на полку с бутылками шампуня. Клик. Потом повернулась к раковине, за которой стояла наша новая уборщица Шули – Вики взяла ее на работу после того, как повысила меня в должности. Клик. Улыбнувшись, она подхватила ведро. Клик. Продавец сэндвичей, пес Лили, полка с голубыми полотенцами. Клик, клик, клик. Какое наслаждение!

– Нет! – закричала Вики, прикрыв лицо ладонями, когда я приблизилась к ней. – Пожалуйста, не надо. Я нефотогеничная.

– А теперь будешь. – Клик.

– Еще ни разу хорошо не получилось.

– Всего одна улыбка, и все. – Клик.

В отличие от Вики, посетительницы салона не стали стесняться. Напомадив губы и нацепив на лица голливудские улыбки, они принялись задирать ноги, поворачиваться в профиль, подмигивать. Мне всегда нравилось наблюдать за реакцией людей, на которых нацелена камера. Ее «взгляд» никого не оставляет равнодушным, даже если кто-то делает вид, что это не так.

– Ты только погляди, как вышло, – удивилась Нуки, глядя на экран. – А сними-ка меня с другой стороны. Так будет еще лучше.

– А у меня вообще ни одной фотографии нет, – пожаловалась Шули. – Дети только внуков и фотографируют.

– В следующий раз я приду с дочкой. Снимешь нас вместе? – спросила одна из посетительниц.

Интерес был так велик, что у меня тут же родилась идея – каждый посетитель получает за дополнительную плату свое фото с новой прической, – которой я не замедлила поделиться с Вики. Та, по обыкновению, мгновенно привела все доводы против, но быстро сдалась, довольная тем, что жители Йерухама смогут увидеть творения ее рук.

А через несколько дней родилась идея выставки.

Нуки сказала о ней как бы между прочим, когда занималась ногтями госпожи Шруки, а та не переставая нахваливала фотографию, которую я вручила ей накануне.

– Какая еще выставка? – удивилась Вики. – Займись-ка лучше полотенцами.

– Пораскинь мозгами, Вики, развесим вокруг фотографии посетительниц…

– И зачем это вам? – спросила госпожа Шруки.

– Такого больше нигде нет.

Идея была принята Вики на ура. Выставка! В ее парикмахерской!

Мне же ее энтузиазм совсем не понравился. Сейчас не время, думала я. Неужели мне придется из-за нее оставить Йерухам и двигаться дальше?

– И бизнес лучше пойдет, – восторженно присоединилась Малка, наша постоянная клиентка.

– Дело не в бизнесе, а в искусстве, – обиделась Вики. – Бизнес и так хорошо идет.

– А будет еще лучше, – вступила в разговор племянница Вики Мали, мечтавшая создать в городе империю сервиса для женщин.

– Это будет выставка портретов наших постоянных клиентов, – вынесла вердикт Вики. – Такого в Йерухаме еще не было.

Все посетительницы салона с энтузиазмом присоединились к ней.

– Ну а ты что скажешь? – обратилась она ко мне, и я увидела в ее глазах огонек, означающий, что возражения не принимаются.

– Скажу, что мне эта затея не нравится.

– Пойдем-ка, – потащила она меня в подсобку, подальше от чужих ушей. – Что это на тебя наехало?

– Что на меня наехало?

– Тебя же все просят. Новые зеркала, люстры, соцсети – все это замечательно, но все равно недостаточно, чтобы расплатиться с долгами, которые мне оставил этот гад. Подумай, как расцветет бизнес!

– Я думаю, что…

– Это нужно мне. Очень нужно. Весь Йерухам будет стоять в очереди на эту выставку.

– Не уверена, что…

– Уверенной можно быть лишь в том, что в один прекрасный день нас не станет. Так по рукам?

Попалась. И зачем мне нужно было лезть? Почему я не могла продолжать мести пол и раскладывать полотенца?

– Повторяю еще раз. Я не думаю, что…

– А ты не думай, а делай, – раздался голос хозяйки магазина сувениров Сюзан из-под груды фольги, покрывающей ее голову.

– Но ведь это всего-навсего хобби.

– А получается очень хорошо, – возразила Юлия, доставившая в салон цветы.

– Дайте мне попрактиковаться, ну хотя бы год.

– Почему год? Ты думаешь, я проживу еще год? – пошутила Вики.

– Мне очень жаль, Вики, но я не согласна.

Услышав эти слова, посетители возмущенно задвигали стульями.

Вики не на шутку рассердилась и объявила мне бойкот – перестала здороваться, стала сама покупать печенье и даже подала в газету объявление о поиске новой сотрудницы. Потом она решила повлиять на меня с помощью Самеди и Рухамы. Те пришли ко мне домой и принялись уговаривать, увещевать и даже пригрозили лишить меня моей любимой Рухаминой халы.

– Мне кажется, ты делаешь ошибку, – произнесла Рухама. – Это важно… Не только для Вики, но и для меня с Самеди. А ведь мы здесь твоя единственная семья.

Именно так, я не ослышалась. Она сказала «семья».

– Я так рада быть частью твоей семьи.

– Ты ей была с самого начала.

– Ты ведь знаешь, что я очень это ценю… – слова застряли у меня в горле.

Рухама обняла меня, и мы вместе заплакали и засмеялись сквозь слезы.

И я сдалась. Точнее, сделала вид. Не могла же я сказать им, что эта выставка положит конец моему пребыванию в Йерухаме.

Надо было начинать думать о том, куда двигаться дальше. На север? Попробовать обосноваться в одном из поселений? Ведь там тоже есть парикмахерские и всегда не хватает рабочих рук.

Хуже всего, что Вики хотелось славы – мэр города перерезает красную ленточку, интервью с фотографом, отзывы, даже короткий фрагмент на телевидении.

Но, во-первых, пыталась я успокоить себя, вряд ли Шука узнает о выставке, которую проводят где-то на краю света. Какое ему дело до нее?

Во-вторых, кто сказал, что надо спешить? Можно продолжать фотографировать и под разными предлогами откладывать открытие выставки. В-третьих…

Пора уносить ноги, и точка.

В парикмахерской царило всеобщее оживление. Идея выставки словно придала всем дополнительные силы. Все началось с того, что Вики с согласия клиентов попросила меня фотографировать их во время работы мастеров – с мокрой головой, с полосками фольги в волосах, под сушилкой и за маникюрным столиком. Потом она объявила, что главный приз – бесплатная укладка волос в течение года – достанется тому, кто победит в конкурсе на лучшее название выставки. Следом за ней Дина, жена Моти, переговорив с одним из своих «родственников», объявила, что после парикмахерской выставка переедет в зал для приема посетителей муниципалитета. И вот уже секретарь заведующего городским домом культуры во время мытья головы говорит мне о том, что хорошо было бы открыть у них курсы фотографии для детей и взрослых…

Господи! Как я умудрилась забыть об осторожности и что мне теперь делать? Надо бежать, но что подумают обо мне жители города, открывшие мне свои сердца? Ничего, сказала я себе, настанет день, я вернусь и все им объясню.

Я перестала спать по ночам, когда поняла, что деваться некуда. В парикмахерской клиенты записывались на неделю вперед, являлись в своих лучших нарядах и, стараясь убедить меня в том, что именно их я должна запечатлеть, давали щедрые чаевые и приносили подношения в виде домашней еды и выпечки. Каждое утро Вики и Нуки доставали из почтового ящика конверты с вариантами названия выставки и обновляли претендентов на победу на доске объявлений.

После долгих пререканий и криков комитет, состоявший из «родственников» Моти, присудил первое место названию «Осветли свою жизнь» и назначил открытие выставки на День независимости, до которого оставалось три месяца. Значит, самое большее через месяц мне надо исчезнуть.

– Кто из вас фотограф? – осведомился председатель комитета, когда пришел познакомиться с нами.

– Она, – указала на меня Вики.

И начался обратный отсчет.

На моих плечах, словно многотонная скала, лежит груз вины.

Мне надо научиться жить с болью, смотреть на мир открытыми глазами.

Я видел, как земля приняла тебя, сам бросил горсть в твою могилу, но все еще не могу смириться с тем, что больше не увижу тебя.

И несу свою вину, как горб на спине…

А что же Яира?

Есть ли у нас хоть малейший шанс?

В те дни, когда мне казалось, что шанс есть, я пытался сказать ей, что вместе мы все победим. Как тогда, когда после третьей процедуры она поняла, что не сможет больше родить. Как тогда, когда мне удалили опухоль из легких. Как тогда, когда пятилетний Лиор лежал в больнице с менингитом. Но она отвергла все мои попытки.

– Я верю в то, что надо пройти курс реабилитации, а не носить боль в себе, – начинал я.

– Перестань.

– Смотреть на все открытыми глазами.

– Пожалуйста, Ури, оставь меня в покое.

– Там, в группе, были люди, которые рассказывали…

– Оставь меня в покое!

– Мне кажется, что…

– Мне неинтересно знать, что тебе кажется.

«Лечение позволит вам понять, – объясняла кудрявая девушка-психолог с большой задницей, – что и после тяжелой утраты можно продолжать жить и ставить перед собой новые цели».

После трех сеансов я ушел от нее.

Я не мог жить без страданий, они помогали мне бороться с чувством вины. Я нес этот крест и склонялся под ним все ниже и ниже.

Издалека донеслись раскаты грома, от которых задрожали стекла. Дождь усилился.

Я смотрел, как Яира запирает входную дверь и пересекает кухню, перед тем как подняться наверх, и подумал: а не пойти ли вслед за ней? Лечь рядом, и пусть она свернется клубочком у меня под боком, как раньше. Я поглажу ее по спине, скажу что-нибудь нежное, и, может, она даже засмеется, как тогда, когда все казалось ей смешным. Помнишь, Яира, как по утрам ты спрашивала меня, отчего мы так хохотали прошлым вечером… Наш мальчик называл нас парочкой ненормальных, и ты любовно шлепала его полотенцем, и мы все снова смеялись…

Я окликнул ее. Если она остановится, это будет хорошим знаком. Но она не остановилась, и мы снова разлетелись в разные стороны, как случайно пронесшиеся друг мимо друга кометы.

В окнах соседних домов погас свет. Покончив с дневными заботами, люди отправились спать, позволяя снам уносить их в небывалые страны, и лишь я остался стоять у окна, прислонясь лбом к холодному стеклу.

Я лежу на ковре в твоей комнате, Лиор, не отрывая взгляда от телефона. Может, мне стоило пойти проветриться, поговорить с другими людьми, послушать оперу Верди? Вместо этого я пялюсь на стену за твоей кроватью, выкрашенную в оранжевый цвет. «Почему вдруг оранжевый?» – спрашивал я тебя. «Сам не знаю, так вышло», – отвечал ты, смеясь.

Я поднимаюсь, включаю радиатор и возвращаюсь к кухонному окну. Вон бредут, обнявшись, две подружки. Может, одна из них даже знала тебя…

Часы показывают три тридцать. Я снова в твоей комнате, провожу рукой по холодной постели и опускаюсь на ковер, подзывая свистом твоего пса. Подняв голову, он тяжко вздыхает и не двигается с места.

Завтра надо будет попробовать заново, говорю я себе. Закажу столик в итальянском ресторанчике на улице Бен-Йегуда, где готовят любимую лазанью Яиры. Посидим, поговорим. Только если ты захочешь, Яира. Или куплю билеты на «Волшебную флейту». Ты ведь так любишь Моцарта…

Звон будильника напоминал оглушительный крик: «Вставай! Начался новый день!» Но голова была полна обрывками снов, и я так и остался лежать. А может, лучше и вовсе не вылезать из кровати? Для чего?

Яира тоже еще не вставала. Вскоре после аварии она начала принимать таблетки, которые погружали ее в тяжелый сон. Вчера вечером, пока они не подействовали, она несколько часов ворочалась в постели. Когда же я подошел к ней и протянул руку, чтобы погладить ее по голове, она лишь молча повернулась на другой бок.

Звякнув в последний раз, будильник обиженно замолчал. Я накрыл голову одеялом и попытался отключиться, перестать присутствовать в мире, где нет тебя, заснуть и снова увидеть тебя во сне…

Иногда меня посещают странные мысли о том, что сон – это явь, а вот часы бодрствования, когда дом наполняется скорбью, это как раз сон, который окончится, как только мы все проснемся.

Тихонько, чтобы не разбудить Яиру, я прокрался в ванную. В зеркале отражался смутно похожий на меня незнакомец. Глаза запали, кожа посерела, волосы поседели, будто рука судьбы провела по ним своей кистью.

Не забыть бы про заседание.

Мне надо сосредоточиться и как следует подготовиться к сегодняшней встрече, где будет обсуждаться, какие именно супы мы будем рекламировать к Песаху. Господи, дай мне сил, чтобы с умным видом рассуждать о преимуществах тыквенного супа перед гороховым, который так обожает доктор Гвирц. Мысленным взглядом я окидывал недавно отремонтированный зал заседаний, в центре которого красовался лакированный стол, на котором секретарша Гвирца, госпожа Адлер, уже, несомненно, разложила рекламные проспекты зеленого – олицетворяющего природу – цвета.

Если не поторопиться, я снова опоздаю, а уж более тяжкого преступления, чем опоздание, по мнению Гвирца, просто не существует.

Заседание. Длиннющее обсуждение результатов продаж нового, более полезного майонеза с добавлением чеснока и горчицы. Нет, сегодня на повестке дня «Тунимон» – революционные консервы из тунца с добавлением лимона, придуманные возглавляемым мной отделом маркетинга.

Нет, не могу…

Чуть больше года прошло с тех пор, как я поменял должность креативного директора рекламной компании на должность начальника отдела маркетинга фирмы «Гвирц, технологии продуктов питания». Значительное продвижение: существенное повышение зарплаты, личная секретарша, автомобиль, кофе-машина, кабинет с окном, выделяемый лишь любимцам доктора Гвирца…

Моя верная Наама, наверное, высматривает мою машину на стоянке и заранее придумывает уловки, к которым придется прибегнуть, если я не приду, чтобы не вызвать гнев Гвирца.

Провожу рукой по щеке. Двухдневная щетина. Надо побриться. Начальство мне уже не раз намекало, что положение обязывает. Я заметил, что сотрудники начали приглядываться ко мне, стараясь понять, насколько глубоко я погружен в свое горе. Многие теперь сторонятся меня при встрече, будто горе – это заразная болезнь. А некоторые даже открыто говорят о том, что нельзя вечно находиться в трауре, пора двигаться вперед.

Но как? Как, скажите, двигаться хоть куда-то, когда порой нет сил даже встать с постели?

Я снова вспоминаю тебя, Лиор, и улыбаюсь своему отражению в зеркале. Помнишь, как ты приносил в ванную стул величиной с себя самого, взбирался на него и наблюдал за тем, как я бреюсь? Где папа? Вот он. А вот это тоже кусочек папы, смеялся ты, указывая на мое отражение.

– Где вы? – кричала Яира. – Что вы там делаете?

– Наряжаемся в снежного человека, – отвечал я, и мы с Лиором покатывались со смеху.

– А разве уже Пурим? – присоединялась она к нашей игре. – Ладно, выходите уже, завтрак на столе.

Черт! Заседание!

Никогда не думал, что можно отключиться вот так, стоя у раковины. Даже если я выйду прямо сейчас, в лучшем случае опоздаю на полчаса. Пожалуй, стоит остаться дома. Присоединиться к Яире и дождаться вместе с ней наступления темноты.

Я вернулся в кровать. Может, мне снова удастся увидеть тебя…

Яира еще спала, свернувшись калачиком. Последние три месяца она почти не вылезала из постели, наверное, из-за таблеток, которые выписал ее брат Амир.

– Не спорь, – сказал он. – Ей надо спать, отдыхать телом и душой. Мне кажется, тебе бы это тоже не помешало.

Но я отказался. Хождение по ночам из комнаты в комнату приносило мне своего рода утешение. Погружение в воспоминания. Помнишь, как ты любил, когда я купал тебя? Мы обливали водой друг друга и все вокруг. Оборачивая тебя зеленым полотенцем, Яира говорила, что у нее не один младенец, а целых два.

В ушах у меня звучит мелодия Листа. Помнишь, как тебе нравились его симфонии? Все тринадцать… А «Весну священную» помнишь? А «Танец огня»?

– Только не «Танец смерти», – предостерегала нас Яира. Словно в воду глядела…

– Что сыграть для вас сегодня вечером, ваше высочество? – спрашивали мы с Лиором.

– А что у вас в репертуаре? – осведомлялась, помахивая веером, Яира, делая вид, что сидит в роскошной ложе венского дворца.

– Моцарт, Бетховен. Или ваше высочество желает послушать ноктюрн Шопена или адажио Альбиони?

– Сыграйте мне вот это, – просила она, покопавшись в нотах.

– Лист, – говорил Лиор. – Опять Лист, мама?

– Разве ты забыл, откуда приехали твои бабушка с дедушкой?

Яира была без ума от Листа.

А когда-то и от меня.

Через несколько недель после того, как заведующий отделом культуры городского муниципалитета пожал руку Вики, я обнаружила на доме, в котором жила, написанную от руки вывеску: «Станцея первой помощи для ваших питомцев. Аткрыто с 6 утра до 8 вечера».

Это было бы забавно, если бы не создавало дополнительных проблем. Ведь я нуждалась в тихом и уединенном местечке, а тут Самеди, никого не спросив, что называется, проявила инициативу.

Удивительней всего было то, что соседи не только не стали возражать, но и приняли ее идею с огромным энтузиазмом.

– Это лишь на время, – объяснила Самеди, добавив, что собирается заказать настоящую вывеску.

– Нет ничего более постоянного, чем временное, – засмеялась я. – А как насчет ошибок?

– Какая разница? – возразила Самеди. – Кому надо, поймет.

Но на следующее утро ошибки были исправлены, а по краям вывески Самеди нарисовала рыбок.

– Почему рыбок? – спросила я.

– Это все, что я умею рисовать, – ответила Самеди. – Рыбок, гномиков и грибы.

Хотите верьте, хотите нет, но через неделю художник доставил нам настоящую вывеску, на которой помимо рыбок красовались рожицы кота и гуся.

Продолжая размышлять о том, не подвергает ли меня участие в проекте Самеди дополнительному риску, я все же не смогла отказать ей в помощи.

А началось все с птенца.

Однажды утром по дороге в парикмахерскую я увидела на тротуаре молодого голубя. Заметив меня, он захлопал крыльями, пытаясь взлететь, но безуспешно.

Бедняга, видимо, потерял всякую надежду спастись и не сопротивлялся, когда я наклонилась, чтобы взять его в руки. Найдя возле мусорного бака пустую картонную коробку, я осторожно поместила в нее раненую птицу и вернулась домой.

Набрав номер Вики, я сообщила ей, что сегодня вынуждена задержаться. Недовольно проворчав что-то нечленораздельное, она попросила меня поторопиться, так как сегодня мы готовим невесту, пять ее сестер, мать и бабушку к свадьбе.

Рухама, курившая на балконе, увидела, как я возвращаюсь домой с коробкой в руках, и немедленно пришла выяснить, в чем дело. Я показала ей своего «клиента».

– Клиента? Он что, покупает у тебя фалафель?

– Так мой дедушка называл своих пациентов.

– Симпатичный клиент, только несчастный. Что ты собираешься с ним делать?

Я объяснила.

– Помощь нужна? – спросила Рухама, и я утвердительно кивнула.

Птенцу повезло. Он попал в хорошие руки.

В Хайфе, где я росла, дедушка был самым известным ветеринаром. Его поликлиника находилась недалеко от нашего дома, и мама посылала меня туда отнести ему обед или просто узнать, как идут дела.

– Посиди у него немного, – говорила она каждый раз. – Он любит, когда ты помогаешь ему.

Скорее всего, уставшей от меня маме просто хотелось немного побыть одной, но я воспринимала ее просьбы всерьез.

«Почему ты всегда отправляешь к дедушке меня? Почему не Зои?» – спрашивала я, и мама отвечала, что у каждого на этом свете есть свои обязанности.

У входа в клинику меня встречал дед в белом запятнанном халате и с неизменной трубкой во рту.

– А вот и ты! – радовался он. – Тебя тут столько клиентов дожидается!

Поначалу я отказывалась помогать ему, и тогда он стал вознаграждать меня за работу – покупал мне карандаши и бумагу для рисования. Я чистила клетки, поила и кормила дедушкиных питомцев. Позже он разрешил мне наблюдать за перевязками и даже за операциями.

Больше всего мне нравилось слушать, как дедушка разговаривал со своими пациентами, объясняя, что он собирается делать. Для меня это было своего рода колдовством. Услышав дедушкин голос, кот протягивал ему свою когтистую лапу, пес умолкал и даже гусь прекращал щипаться.

– Он для них все равно что доктор Айболит, – объяснял мне отец. – Когда я был мальчишкой, тоже помогал ему, и мы много времени проводили вместе.

Когда наша мама покинула нас, я приходила в дедушкину поликлинику за утешением. Слушая, как он говорил хомячку: «Завтра опять встанет солнце» или голубю с перевязанным крылом: «Жизнь продолжается, и скоро ты снова будешь летать», я знала, что эти слова адресованы мне, что таким образом он пытается подбодрить и меня, и себя.

Я скучала по нему, особенно в те дни, когда, после гневных вспышек мужа мне приходилось гримировать синяки. Жаль, что теперь дедушка не мог поговорить со мной, приласкать, утешить, сказать, что все пройдет и я снова буду летать.

– Доброе утро, дорогие мои пациенты, – произносил он, заходя в поликлинику и включая свет.

Переходя от клетки к клетке, он проверял, хорошо ли они спали, блестит ли их мех или перья, гладил их по головам, словно желая прочесть их мысли.

Поначалу, протягивая дедушке сверток с обедом, я в страхе выбегала из кабинета. Меня пугал вид собаки с ампутированной лапой или голубя с поломанным крылом. Но дедушка, проявляя бесконечное терпение, учил меня сопротивляться страху. И вскоре я стала помогать ему, даже когда пушистый мех кота был покрыт пятнами засохшей крови.

Увидев, что я хватаю все на лету, он стал учить меня азам своей профессии и даже возложил на меня постоянные обязанности, такие как прививки от бешенства или измерение температуры.

Если меня спрашивали, кем я хочу стать, когда вырасту, я неизменно отвечала: ветеринаром – и дедушка горделиво поднимал голову. Мама же хотела, чтобы я стала служащей и ходила не в запятнанном халате, а в деловом костюме и туфлях на высоком каблуке.

Все изменилось, когда я записалась в класс фотографии, совершенно очаровавшей меня.

– Я буду фотографировать животных, – сказала я разочарованно поглядевшему на меня дедушке, – и мы сможем вместе поехать в Африку. Ты будешь лечить слонов, а я – снимать их.

Но дедушке моя идея не понравилась, ведь он мечтал оставить мне в наследство свою поликлинику. А когда я показывала ему фотографии, где он, улыбаясь мне, гладил хомяка или кошку, ворчал, что все это ерунда, что я упускаю свое истинное призвание.

Откуда ему было знать, что в один прекрасный день, убегая от Шуки, я буду прятаться в его заброшенной поликлинике, все еще хранившей запах лекарств и животных. Зато Шука быстренько догадался и через пару дней явился за мной. Это был мой третий побег.

– Прости меня, – произнес Шука, становясь на колени и обнимая меня.

Поцеловав мои ноги, он заплакал.

– Это не я. Это какой-то совсем другой Шука пытался задушить тебя. Я хочу от него избавиться. Верь мне. Дай мне еще один шанс. Без тебя наш дом – могила.

И я поверила, потому что хотела верить.

Вспомнив навыки, приобретенные в дедушкиной поликлинике, я положила голубя на стол и принялась осторожно ощупывать его, чувствуя пальцами удары крохотного сердечка. Он все еще был в шоке. Не бойся, маленький, тебе повезло. У Рухамы было доброе сердце и проворные руки. Пока я обрабатывала рану, она держала птенца и даже говорила ему что-то, совсем как мой дедушка, а потом отнесла к себе домой к огромному удовольствию Самеди. Через пару дней птенец, которого Самеди назвала Пуки, уже весело бегал по всей квартире.

Через неделю, когда птенец снова начал летать, я зашла к Рухаме.

– И что теперь, тетя Гили? – спросила Самеди, которая с некоторых пор решила называть меня тетей.

– Отпускаем.

– Кого? Пуки?

– Да. Ему нужен простор. Он не может жить в квартире.

– Откуда ты знаешь? Может, он предпочитает остаться здесь, – спросила Самеди, целуя птенца.

Все ясно. Она влюбилась в своего первого питомца.

– Пуки рожден быть свободным, – ответила я, и Самеди попросила оставить голубя еще на один день. Потом еще на один. На третий день она объявила мне, что готова.

На следующее утро мы вышли на балкон. Заплаканная Самеди не переставала спрашивать, уверена ли я, что голубь улетит, а не окажется в лапах бродячих котов. Осторожно прижав его к сердцу, она прошептала пару прощальных слов, посадила своего питомца на перила и стала ждать. Немного поворковав, голубь шагнул раз, другой и, наконец, взмахнув своими маленькими крылышками, взмыл в небо.

– Лети! – прокричали мы ему вслед.

Вечером мы втроем устроили небольшой праздник в честь выздоровления нашего первого пациента.

Неделю спустя Самеди пришла ко мне с кошкой, один глаз которой опух. Следом шла плачущая хозяйка.

– Вот, нашла тебе нового клиента, – Самеди протянула мне кошку. – Познакомься, это Моци.

– Сейчас она притащит тебе всех несчастных этого города, – произнесла Рухама, сияя от счастья.

– Тебе есть чем гордиться.

Самеди помогала мне во всем, и я с радостью наблюдала за тем, как она осторожно промывает воспаленный глаз Моци, попутно объясняя ей – совсем как дедушка, – что она делает. Словно понимая ее слова, кошка спокойно лежала на столе, слегка касаясь Самеди своей мягкой лапой.

И пошло-поехало. Сосед привел мне своего попавшего под машину пса, близнецы из соседнего дома – простудившегося хомячка, кто-то оставил у дверей кролика в клетке. И вот уже моя маленькая квартирка превратилась в станцию первой помощи попавшим в беду животным.

– Вырасту, стану ветеринаром, – говорила Самеди, с гордостью поднимая голову, когда ее называли «наш доктор Дулиттл».

– Я помогу тебе осуществить твою мечту, – пообещала я.

– Ты уверена, что у меня получится?

– Уверена.

– Правда? Ведь отметки у меня не очень…

– Ты умная и прилежная, – уверила ее я. – И потом, зачем же здесь я?

– А как этого добиться?

– Для начала ты должна получить высокие оценки по нужным предметам. Ясно?

– Ясно.

Кто я такая, чтобы читать проповеди Самеди? Тоже мне, праведник. Сама поверила в ложный образ счастья, подавила свои мечты и сдалась. Потому что он этого хотел. Потому что просил. И я подумала, что ради любви должна отказаться от призвания…

Слух о нашей маленькой клинике прошел по всему району, и мы даже стали взимать за визиты символическую плату, которая шла в «фонд мечты» – так мы назвали счет, который я открыла на имя Самеди, чтобы помочь ей с учебой. Рухама была довольна, Самеди – счастлива, а я, позабыв про все свои страхи, думала, что и впрямь нашла свой райский уголок. Семью, друзей, любимое дело, а главное – покой.

Но судьба, которая, казалось, уже вывела меня из тоннеля, снова сменила курс.

Увидев в местной газете большую статью об открывшейся в городе станции первой помощи больным животным, я не на шутку перепугалась. Автор не преминул упомянуть о том, что клинику открыла недавно приехавшая из центра страны женщина, которая к тому же вскоре организует в Йерухаме выставку фотографии.

Плохо, а самое главное – опасно. Оскорбленный Шука, пылая жаждой мести, без сомнения, продолжает разыскивать меня. А тут тебе все подробности: выставка фотографии, лечение животных… Но ведь статья уже вышла, так что мне остается только надеяться, что местная газета какого-то Йерухама вряд ли его заинтересует.

И все-таки я сняла на всякий случай четырехкомнатную меблированную квартиру в Ор-Акиве, сказав хозяйке, что возвращаюсь в Израиль из Австралии. Она не стала задавать лишних вопросов, и я послала ей щедрый задаток для того, чтобы избежать их и впредь.

Говорить с корреспондентом не имело смысла, ведь он желал мне только добра. К тому же я узнала в нем человека, который принес нам заболевшего кота. Питомец перестал есть и целыми днями лежал в углу. Ласками и уговорами Рухама вернула его к жизни, сообщив хозяину, что бедняга скучает по кошке, попавшей под машину.

– Это он вам сказал? – засмеялся мужчина.

– Разумеется, – объяснила Рухама. – Ему нужна пара.

– Как и всем нам.

Он обвел взглядом мою квартиру, заставленную клетками и фотоинвентарем, и вдруг спросил:

– А как же вы?

– Я?

– Где ваша пара?

– Я еще морально не готова к новым отношениям. Боль слишком велика, – ответила я, услышав, как Рухама шепчет ему что-то о моем умершем муже.

Самеди нашла коту молодую кошечку, и журналист был так доволен, что, не спросив нашего разрешения, написал большую статью, в которой поведал жителям города о нашей чудесной клинике. В статье он также упомянул о парикмахерской и готовящейся в ней выставке. И все бы ничего, но к статье прилагалась фотография. На переднем плане Самеди держала на руках серого кота, а позади нее стояла я. Блондинка с короткой стрижкой, в очках и широкой полосатой рубахе. Я сама с трудом узнавала себя на этом снимке, но все-таки…

Что будет, если…

Успокойся, говорю я себе. Ведь это всего лишь маленькая местная газетенка. Как она может попасть к Шуке?

Но сердце подсказывало мне, что пора двигаться дальше, и я с грустью принялась готовиться к неизбежному. Необходимо достать новое удостоверение личности, а для этого я снова должна просить помощи у Эйтана, который имел нужные связи.

А как же Рухама и Самеди? Оставить их? А Вики, а моя любимая парикмахерская? От этих мыслей мне стало грустно. Вот Самеди помогает мне перевязывать коту лапу, вот Рухама приносит свежеиспеченную халу, вот Вики заключает меня в объятия… И сердце мое разрывается от боли. Наверное, не надо было мне позволять этим людям стать частью моей жизни.

Хорошо, что я догадалась снять квартиру в ОрАкиве. Здесь мне нет спасения, надо двигаться дальше.

И снова надо мной сгущаются черные тучи страха, и я вздрагиваю от каждого телефонного звонка. Прошла неделя, за ней другая. Все газеты уже выброшены, но страх так и не покидает меня.

Прошел месяц. Жители Йерухама стали готовиться к Песаху. В воздухе запахло весной. А я все продолжала откладывать свой отъезд, надеясь, что все образуется само собой.

Среда, семнадцатое июля, первый день работы на новом месте в новом городе.

Семнадцать всегда было для меня счастливым числом. Семнадцатого марта родился мой брат Авнер, а семнадцатого апреля – мой отец Шимон. Семнадцатого августа меня призвали в армию, а семнадцатого октября – да к тому же ровно в 17:00 – я познакомился с Яирой. Лиор появился на свет в 23:55 шестнадцатого октября, не дотянув до счастливого числа всего пять минут… И когда пришла беда, мне стало казаться, что, задержись он в утробе матери еще немного, все в нашей жизни пошло бы по-другому.

Глупости, ругал я себя. Какое это имеет значение?

Дождавшись, когда часы показали семнадцать минут восьмого, я отпер двери музыкальной школы. Обычно я не суеверен, не обращаю внимания на переходящих дорогу черных кошек и прочую ерунду, но к числу семнадцать отношусь с особым почтением.

Семь часов семнадцать минут семнадцатого июля. Все указывает на то, что на этот раз мне должно повезти. Некоторые скажут, что это ерунда, но в моей ситуации мне просто необходимо было на что-то опереться, увидеть проблеск света в конце тоннеля.

И вот, облаченный в униформу, оставленную – как я и просил – в шкафчике под номером семнадцать, я заступил на свое первое дежурство.

– Добро пожаловать, – приветствую я каждого входящего, и они, останавливаясь, окидывают меня удивленными взглядами.

– Вы… новенький?

– Так точно, – улыбаюсь я в ответ. – Меня зовут Ави. Ави-новичок. Сегодня мой первый рабочий день.

«Ого!» – говорят одни. «Удачи!» – желают другие. «А что стало с Эли?» – спрашивают третьи. «Посмотрим, сколько вы продержитесь», – сомневаются четвертые. «Попросите, чтобы вам дали стул», – советуют пятые. Некоторые молча кивают или вовсе проходят мимо. Такие тоже встречаются.

После обеда потянулись ученики, бравшие частные уроки. Мамы несли за малышами футляры с инструментами, а те, что постарше, шли одни.

– Меня зовут Ави, – повторяю я снова и снова, чтобы не дай бог не перепутать. – Ави Хореш. Я – ваш новый охранник.

– Привет, Ави, – смеется Хагит, у которой я подписывал контракт.

– А с полицией у вас нет проблем? – спросила кадровичка, когда я уже поставил на контракте свою подпись.

– Все чисто, можете проверить, – уверенным тоном ответил я и, дрожа от страха, протянул ей свое новое удостоверение личности. Лишь бы она не стала задавать неудобные вопросы или, что еще хуже, копаться в Гугле, которому все известно…

Но мой вид, видимо, не вызвал у нее никаких подозрений.

– Ясно, – поставила она на бланке какую-то отметку. – Вы знаете, сколько будете получать?

– Да, мне все объяснили.

– И вас это устраивает? – посмотрела на меня она, надеясь, что я не стану просить у нее добавки.

– Абсолютно, – поспешил ответить я.

– Можно спросить, почему вы хотите занять эту должность?

– А это важно?

– По правде говоря, да, – прошептала она. – Нам нужен человек, который не уволится через месяц из-за того, что его не устраивает зарплата или хочет перейти в столярную мастерскую.

– Видите ли, – улыбнулся я. – Я начинаю жизнь с чистого листа.

– Здесь? В Йерухаме?

– У меня здесь друзья.

– Кто, например? – уставилась она на меня изучающим взглядом.

– Моти Бен-Июн.

– Кто? Моти, который тоже здесь работает?

– И маляр Иуда…

– Знаю, знаю, – вздохнула с облегчением она. – А что вы оставили в прежней жизни?

– Свою бывшую, друзей, работу, половину квартиры и кучу воспоминаний.

– А ваша бывшая…

– Все сложно. Сейчас я здесь, а там будет видно.

Хагит улыбнулась. Откуда ей знать, что перед ней стоит один из обиженных жизнью. Ходячее клише. Лузер, потерявший за несколько месяцев абсолютно все. Стать охранником музыкальной школы было для меня сейчас вершиной мечтаний.

Через час мне сообщили, что я принят.

Мне пришлось приложить немало усилий, чтобы тут же не позвонить Яире. Ведь я всегда делился с ней всем – удачами и провалами, горем и радостью. Пока все это в один прекрасный день не кончилось…

Позвоню. Не сегодня. Может, завтра или через неделю…

– Удачи вам, Ави Хореш, – помахала мне рукой Хагит.

– Здесь я не Ави Хореш, а Ави-новичок, – ответил я с улыбкой.

– Познакомьтесь, – указала она на меня проходившему мимо директору. – Это Ави, которого рекомендовал Моти.

– Вот этот? – он окинул меня недоверчивым взглядом.

– Этот. Правда он похож не на охранника, а на генерала? – с гордостью произнесла Хагит.

– Ну здравствуйте, протеже Моти, – улыбнулся директор.

– Здравствуйте, господин директор, – улыбнулся я в ответ.

– Удачи, Ави-новичок, – пожал он мне руку.

Все, кто был рядом, засмеялись, и я почувствовал себя так, будто попал в рай.

Так я получил имя Ави-новичок, а потом кому-то показалось, что созвучнее будет Чок. Чок-новичок. Мне это прозвище понравилось. Похоже, я становлюсь своим в этом городе.

Привет, Чок! Как дела, Чок? Принести тебе стул, Чок? Чок-новичок.

Увидев меня, люди улыбаются, справляются о здоровье, похлопывают по спине. Уборщица Нава приносит мне каждое утро бутылку холодной воды. И лишь главный бухгалтер муниципалитета Хана, чьи седые волосы собраны в пучок на затылке, молча проходит мимо. Правда, как мне сказали, она обиделась на весь свет после того, как ее муж погиб в результате производственной аварии, и почти ни с кем не разговаривает. Но я не отчаиваюсь.

– Доброе утро, Хана!

– Что? – вздрогнула она. На лице недовольная гримаса,

Но я так легко не сдаюсь.

– Я сказал «доброе утро». Пусть у вас всегда будут лишь хорошие новости!

Через месяц произошло нечто невероятное – она улыбнулась мне. Даже она!

– Привет, Хана! – машу я ей рукой каждое утро.

– Привет, Чок! – отвечает она, улыбаясь.

Я проверяю на входе сумки и ранцы – смотрю, нет ли там подозрительных предметов, – слежу за тем, чтобы в здание не входили посторонние. Но основная моя задача – обеспечить тишину. Пожалуйста, дети, не бегайте и не кричите, дайте остальным спокойно заниматься.

Именно этого мне в последнее время так не хватало – тишины.

А теперь я ее обрел. Тишину. И спокойствие.

Правда, Моти утверждает, что я не замечаю очереди в бюро по трудоустройству, фабрик, находящихся на грани банкротства, закрытых магазинов и так и не открывшуюся поликлинику.

– Зато я вижу людей, – отвечаю ему я.

– Странный ты парень, – не выдержал Горчица, – и друзья у тебя, видимо, тоже были странные.

– Кто бы они ни были, их уже нет, – ответил я, и Моти поспешил перевести разговор в другое русло.

Моти с приятелями совершили маленькое чудо: превратили снятую мной развалину в место, где можно жить, – покрасили стены, сменили полы и плитку в ванной, укрепили перила балкона, протерли немытые годами окна. Притащили откуда-то новую дверь и кое-что из мебели: платяной шкаф, слегка шатающийся стол и диван-кровать.

– Оставь, мы сами, – отвечали они на все мои попытки помочь.

– Ну хоть лестницу дайте подержать.

– Ладно, – соглашались они, смеясь.

Они смеялись всегда. Смеялись, когда Иуду уволили с работы, когда Горчица был вынужден скрываться от кредиторов в Араде, когда жена заведующего отделением банка сбежала из дома с каким-то бедуином. Моти утверждал, что смех дан человеку, чтобы справляться с трудностями.

– Да ты с ума сошел, парень! – произнес он, увидев, какой взнос я сделал в «Фонд Моти для борьбы с чрезвычайными ситуациями».

– А ты не суй свой нос, куда не требуется, – возразил я, и мы снова засмеялись.

В магазине подержанных товаров, который содержал Элиша, родственник Моти, я приобрел небольшой холодильник, плиту и духовой шкаф, а у другого его родственника, Шимона, – несколько ковров и посуду.

Когда ремонт закончился, я почувствовал себя так, словно живу как минимум в Виндзорском замке. Компания не преминула отпраздновать это событие. Один принес вино, другой – горячие пирожки, третий – пиво и арахис, я купил торт, и все подняли бокалы за здоровье нового жителя Йерухама и за удачу Иуды, который нашел работу в Беэр-Шеве.

Когда парни спросили, почему я не пью, я сослался на проблемы со здоровьем. Больше подобных вопросов не последовало.

Вечером Моти, решивший, что я слишком худой и меня следует подкормить, притащил приготовленные его женой Диной тефтели с печеными баклажанами.

– Моти… Я и так чуть не лопнул днем, – запротестовал я.

– Не беспокойся, – улыбнулся Моти.

– Я не привык, чтобы…

– Так привыкай, – возразил он, макая ломоть хлеба в соус. – А теперь выкладывай.

– Что?

– Что ты здесь делаешь и почему согласился стать охранником.

– Но ведь мне нужна работа, разве не так?

– Я людей насквозь вижу, – произнес он, не отрывая от меня взгляда. – Там, в твоей прошлой жизни, ты ведь не был ни кладовщиком, ни…

– Оставь, Моти, – попытался остановить я его.

– Так что же случилось?

– Ну пожалуйста…

– И все же?

– Теперь это уже неважно. Я здесь, и все у меня хорошо.

– А что ты думаешь обо мне?

– Что ты классный парень.

– Спасибо. Но классный я там или нет, я твой друг. И не просто так, а навсегда. Так и запиши.

Я посмотрел на него и почувствовал, как к горлу подкатывает ком. Что скажет Моти, когда узнает, что я лузер? Ноль без палочки, да еще и пьяница. Ведь я с самого начала скармливаю ему одну ложь за другой. Я указал ему на помятую пачку сигарет на столе, он протянул мне одну, и мы молча закурили. Комок в горле мало-помалу отпускал.

– Ну что, теперь можешь говорить? – спросил Моти.

– Моти, – пробормотал я, – Ты ведь сказал, что ты мне друг.

– Все равно что брат, – ответил он, кивнув.

– Дай мне время.

– Сколько пожелаешь.

– Моти, если ты думаешь, что я какой-нибудь преступник в бегах…

– Ты что, с Луны свалился? Я же вижу людей насквозь. Ты думаешь, я каждого встречного подзываю к своему столику?

– «Сделай ему яичницу, как для меня», – засмеялся я, но Моти даже не улыбнулся.

– Я же вижу, что ты мучаешься, что с тобой что-то случилось. Но, между нами, я не верю ничему из того, что ты пытался нам тогда втюхать. Жена от него сбежала в Латвию… Ага!

Что я мог сказать ему в ответ?

– Дай мне время. Прошу тебя. Я еще не готов.

Моти молча потушил сигарету.

«Только бы он не ушел, не оставил меня одного», – думал я.

– Пожалуйста, Моти…

– Эй, приятель, – Моти поднялся, притянул меня к себе и крепко обнял, – не будь идиотом. Я же сказал, что все вижу. Ты – стоящий человек. Когда захочешь…

– Я знаю. Спасибо.

– К твоим услугам мои широкие плечи и вагон родни, – произнес он, и мы снова засмеялись.

Когда он ушел, я почувствовал себя как мальчишка, нашедший нового друга.

Через неделю после прибытия в Йерухам я дала в «Маарив» объявление, предназначавшееся Зои: «Доктор Нимчик, ортопед, открывает прием в своей новой клинике».

Это был наш условный знак. Опасаясь потерять друг друга, мы договорились о нем еще в детстве, так рано закончившемся для нас обеих.

Когда наша мама, вместо того чтобы заплетать мне косички по утрам или помогать Зои с домашними заданиями по математике, переселилась под роскошную мраморную плиту на кладбище, мы изобрели новую игру «что будет, если».

Что будет, если папа тоже заболеет и умрет.

Или оставит нас одних.

Или дедушка уедет в другой город.

Или бабушки не станет.

Или нас почему-либо разлучат.

– А что будет, если тебя украдут? – спросила однажды Зои, глядя на меня глазами, полными слез.

– С чего это меня украдут? – ответила я вопросом, дрожа от страха.

– Вокруг столько плохих людей…

– И все-таки, почему ты вдруг решила…

– А почему мама вдруг умерла? – спросила Зои, и мы обе заплакали.

– Никто не осмелится украсть меня, – пообещала я. – Клянусь.

– И меня тоже.

– А как я найду тебя, если ты потеряешься? – спросила я, продолжая плакать.

– Не начинай! С чего это я вдруг потеряюсь?

– А с чего это вдруг мама оказалась на кладбище? – задала я вопрос, на который у нас не было ответа.

– Давай договоримся, – предложила Зои. – Если, скажем, ты или я решим убежать или просто потеряемся…

– Надо будет обратиться в полицию, – перебила ее я, плача навзрыд, словно это уже случилось.

– Запомни, – улыбнулась Зои, вытирая мне слезы. – Мы должны рассчитывать только на себя. Если мы будем вместе, нам нечего бояться. Итак, предположим, ты захочешь убежать…

– Но почему?

– Не знаю. Мало ли что. Я умру, если не смогу найти тебя! – не выдержала Зои, и мы обе снова разрыдались.

– Я тоже. Но если так, то… Что мы будем делать?

– У меня есть идея, – ответила Зои. – Надо будет дать объявление в газету. Так мы будем знать, что все в порядке.

– В какую газету?

– Давай… в «Маарив», ведь это мамина газета. В раздел «Требуются».

– А что напишем?

– Доктор Нимчик, ортопед, открывает прием в своей новой клинике.

Все ясно. «Вышибалы»[18] – любимая книга Зои, зачитанная ею до дыр. И каждый раз, когда храбрый солдат Нимчик погибает, она обливается слезами, надеясь, как мне кажется, что в следующий раз каким-то чудесным образом все кончится хорошо.

Когда мы обо всем договорились и поклялись вечно хранить наш секрет, я, наконец, успокоилась.

Зои, моя Зои. Мир казался ей полным всяческих опасностей. На нее сильно повлияла травма, которую она пережила в детстве. Я в силу молодости смотрела на мир с бо́льшим оптимизмом. Она же из опасения снова потерять близкого человека отваживала всех мужчин и так и не вышла замуж.

Я дала объявление в «Маарив» и была абсолютно уверена в том, что Зои станет искать его и непременно обнаружит.

Но мне следовало соблюдать осторожность и не оставлять никаких следов, поэтому я заказала его по телефону в Беэр-Шеве, а деньги послала почтой без обратного адреса.

– Поставьте его, пожалуйста, на видное место.

– Не беспокойтесь.

– И выделите жирным шрифтом.

– Это стоит на двадцать процентов дороже.

Когда я согласилась, женщина из отдела объявлений спросила меня, на чье имя выписывать квитанцию.

– Авицур Мейирович, – тут же ответила я и на ходу сочинила какой-то адрес.

Спустя три дня я обнаружила в газете напечатанное жирным шрифтом объявление, о котором две девчонки, боявшиеся потерять друг друга, договорились много лет назад. Увидев его, Зои должна была успокоиться, сообщить отцу о том, что я жива-здорова, и терпеливо ждать. Главное, чтобы они не заявили в полицию или, не дай бог, не поместили в газете мою фотографию. О Шуке я не беспокоилась, зная, что в своей ярости он не станет искать чьей-либо помощи, а постарается поймать меня сам.

С тех пор, как я обосновался в Йерухаме, прошло три месяца.

Парни из компании Моти, встречая меня в магазинчике Хавивы, приветливо улыбаются, а соседи приносят по пятницам свежеиспеченную халу, рыбную похлебку или фаршированные кабачки.

– Мама просила передать, – произносит соседский мальчишка, протягивая мне накрытую полотенцем кастрюлю и ожидая заранее припасенный мной леденец или пакетик чипсов.

– Это все из-за запаха, – объяснила мне Дина, когда я сказал ей, что мне неудобно оттого, что соседи так меня опекают.

– Из-за запаха? – не понял я. – Какого запаха?

– Если на лестнице пахнет едой, надо поделиться с соседями. Так у нас принято.

– Со всеми соседями?

– Нет, но с одиноким мужчиной – нужно, – ответила она и, помолчав, добавила: – Скажи, ты можешь помочь?

– Кому?

– Господину Туржеману со второго этажа. Его недавно уволили, и мы собираем деньги на учебники для его дочери.

– Хватит? – спросил я, протянув ей стошекелевую купюру.

– Ты настоящий друг, – ответила она.

– Я знаю, как тяжело, когда тебя увольняют. В один момент ты теряешь все, что у тебя было.

– Именно так, – согласилась она, уходя.

Мое скромное жилище постепенно заполнялось вещами. Невестка Моти принесла зеленый коврик в ванную, его жена – набитое заново кресло, кто-то еще из родственников – журнальный столик, к которому Моти тут же приладил отвалившуюся ножку. А однажды, переполошив весь подъезд, к дому подъехал подъемный кран и доставил мне через балкон огромный телевизор. Звук у него, правда, был так себе, зато размер экрана впечатлял. По ночам, когда я ворочался в постели, ожидая долгожданного забвения, телевизор помогал мне отвлечься от горьких мыслей.

Время шло, а мне так и не становилось легче.

Каждый раз, когда я пытался проскользнуть в мир снов, на меня словно наваливалась огромная скала, и ночь превращалась в поле боя. В часы, когда тьма опускалась на землю, погружая город в сон, и лишь налетающий из пустыни ветер носился по улицам, воспоминания обрушивались на меня с прежней силой. После нескольких часов безуспешной борьбы я сдавался и утыкался взглядом в экран, пытаясь найти в мелькающих на нем образах хоть какое-то утешение.

А еще меня не покидало чувство вины. Оно давило на меня изнутри и разрывало на части. Я вспоминал поминки и снова видел взгляды соседей, сидевших за столом на принесенных Гади стульях… В моих ушах звучали приглушенные вздохи родственников и слова, не произнесенные лишь из уважения к нашему горю. Это ты во всем виноват. Что ты наделал? Убил собственного сына.

«Хватит, – умоляю я, – уйдите, оставьте меня в покое. Я уже за все заплатил».

Но стоило отступить одним воспоминаниям, на их место приходили другие: гнетущая тишина, наступившая в доме после поминок, и затем сдавленный плач Яиры, день за днем…

За пять месяцев, что я нахожусь в Йерухаме, сложились определенные ритуалы, которые дают мне чувство принадлежности к общности, к окружающим меня людям.

Возьмем, к примеру, воскресенье – день, когда парикмахерская загружена меньше всего.

– Может, в ваших Тель-Авивах дела обстоят по-другому, – не перестает повторять Вики, – а у нас происходит так: самый загруженный день – вторник, потому что в этот день обычно устраивают свадьбы. Ты только подумай: сделать укладку невесте – это минимум полдня. А ведь с ней, как правило, приходит мама и всякие там тетушки. В среду тоже все занято, это день свиданий. Четверг – день развлечений, поэтому к нам приходит много молодежи. В пятницу и субботу к нам тянутся старушки, которые хотят показать невесткам за субботней трапезой, что они еще хоть куда. А в воскресенье нас посещают лишь те, у кого случилось что-то непредвиденное вроде рождения внука.

В этот день Вики принимала на дому религиозных клиенток, предпочитающих приводить в порядок свои парики подальше от любопытных глаз, а я, распланировав все заранее, трудилась не покладая рук, чтобы наша парикмахерская – я уже действительно считала ее нашей – блестела и благоухала.

– Что теперь? – спрашивала Вики, когда я, закончив работу, поднималась в ее квартиру.

– Ничего.

– Выкладывай. Знаю я тебя, ненормальную.

– Значит, так. Есть у меня одна идея…

– Знаем мы твои идеи…

– Которая не будет стоить тебе ни шекеля.

– Свежо предание, – вздыхает Вики. – Бесплатный сыр бывает только в мышеловке. Так что за идея?

Такой диалог неизменно повторяется каждое воскресенье.

– Почему бы нам не создать свою страничку в популярной соцсети?

– Мне эта идея не нравится.

– Ты старомодна, Вики. Сегодня это работает в сто раз лучше, чем объявление в газете. Вот дали мы недавно объявление, и каков результат?

– Оставь, лучше зайди поешь. Вон какая ты худышка, – смеется Вики, прекрасно зная, что я не откажусь. И это тоже часть ритуала.

На следующий день я драю зеркала с такой силой, что скрип слышен даже на улице, и угрюмо молчу – делаю вид, что сержусь.

– Что это ты сегодня такая кислая? Мало мне забот? – спрашивает Вики.

Но я лишь молча брызгаю синей жидкостью на следующее зеркало.

– Ну хватит, Гили-Билли. Что с тобой?

– Почему ты меня никогда не слушаешь?

– Опять ты за свое? Зачем нам эта твоя сеть? Что здесь, Тель-Авив?

Но я не сдаюсь и заявляю, что уже создала страничку, с помощью которой мы станем продвигать наш бизнес. Наморщив лоб, Вики осторожно проводит по волосам клиентки, словно умоляя их проснуться, и вдруг, схватив ножницы, принимается неистово стричь, укладывать, намазывать голову чем-то белым и обрызгивать лаком.

– И чем хороша эта твоя сеть-шметь? – спрашивает она в конце концов.

– Можно публиковать фотографии причесок, – объясняю я, – рекламировать скидки, рассказывать о новшествах, о поступлении новых продуктов, выяснять, когда у того или иного клиента день рождения, узнавать, не заболел ли кто…

– И все это там есть?

– Конечно. Например, мы сможем рассказать, что купили новую сушилку для волос и теперь сушка занимает вдвое меньше времени.

– На саван у меня и так денег хватит, – не сдается Вики.

– Надо постоянно идти вперед, чтобы не остаться на месте, – цитирую я слова мамы, которые она повторяла мне каждое утро.

– Я здесь, между прочим, уже двадцать два года. Разве это ни о чем не говорит? Кто не хочет, пусть не приходит.

– А ты не интересовалась парикмахерской Авива, что открылась через дорогу? – пускаю я в ход свой последний аргумент.

– Нет, а зачем? Разве это парикмахер? Он и голову-то мыть не умеет.

– А ты поинтересуйся и поймешь.

– Что?

– У него на стене висят дипломы, в том числе один из Парижа. И на страничке в той самой соцсети они тоже есть. А еще там есть фотографии причесок, которые он делает.

– Да купил он дипломы эти. Только дурак ему поверит. А у меня – фирма, и все это знают.

– Все это так, – спешу согласиться я, – но я вижу, что некоторые наши клиенты стали проходить мимо.

– Почему?

– Потому что людям нравится, чтобы все было респектабельно, – слово «респектабельно» оказывало на Вики магическое действие.

– А руки мои, значит, больше им не нравятся?

– Разумеется, нравятся, но… Давай сделаем так, чтобы люди записывались к тебе за месяц вперед.

– А с сетью твоей они будут это делать?

Молча киваю в ответ.

– Уверена?

Снова киваю.

– Ну хорошо, раз ты хочешь, я тоже хочу, – и, крепко обняв меня, она вручает мне швабру.

Еще одна маленькая победа.

Спустя пару дней происходит очередной спор, в результате которого над входом появляется светящаяся вывеска «Парикмахерская Вики – самое яркое место в городе».

Через месяц мы повесили новые зеркала, сменили старый линолеум на гранитную плитку, поставили по углам кадки с цветами, а на кухне появилась машина для приготовления эспрессо и несколько столиков с цветными стульями.

– Что теперь? – спрашивает Вики, когда в очередное воскресенье я поднимаюсь в ее квартиру.

– Мне кажется, что…

– Не пройдет, – тут же перебивает она. – Пора бы тебе угомониться, Гили-Билли.

– Но ведь стулья…

– Чем они тебе не нравятся? Люди говорят, что неудобные? Пусть сидят у себя дома…

В итоге, уступив моим доводам, Вики приобрела современные кресла с расслабляющим массажем, а я анонсировала на странице в соцсети вторую стрижку за полцены и другие трюки, призванные вернуть клиентов. И парикмахерская снова ожила.

Вики объявила, что я приношу ей удачу, и предложила стать партнером. Я начала возражать. Вики сначала обиделась, потом расплакалась, потом раскричалась и в итоге заявила, что увольняет меня. А вечером в знак примирения пришла ко мне домой с коробкой шоколадного печенья собственной выпечки.

– Мы решили поднять тебе зарплату, – объявила она.

– Кто это «мы»?

– Я и моя партнерша, – подмигнула мне она.

– И на сколько?

– А в чем дело?

– Хочу знать, достаточно ли у нас денег, чтобы ими разбрасываться.

– Хватит. Ты теперь будешь моим менеджером.

– При одном условии, – согласилась я.

– Все, что захочешь, дорогая.

– Каждый четверг мы будем заказывать в магазине у Юрия свежий букет.

– Каждый четверг?

– Да, а летом даже два раза в неделю.

Вики скривилась.

– Это важно, Вики. А если нет…

– То что?

– Я буду продолжать мыть зеркала.

И мы обе звонко рассмеялись. Неотъемлемая часть ритуала.

Время шло, и Шука с его Гедерой остались где-то далеко-далеко. По совету Вики я добавила к своей блондинистости несколько голубых локонов и один розовый.

– Нравится? – спросила она. – Пожалуй, стоит добавить один зеленый.

– Подожди, надо привыкнуть.

– Не надо. В этом вся ты, – объявила она, довольная результатом.

– Что ты имеешь в виду?

– Красивая, яркая, особенная, а в сердце – сумбур.

– Сумбур? С чего ты взяла? – вздрогнула я.

– Я же говорила тебе, что все вижу. Если будет нужно, я всегда рядом.

Как она обо всем догадывается?

Прошло шесть месяцев, потом семь. Жизнь постепенно налаживалась. По пятницам Рухама и Самеди приходили ко мне встречать Шабат, а по субботам я преодолевала семьдесят две ступеньки, ведущие в квартиру Вики, и вместе с ее многочисленной родней наслаждалась «лучшей храйме[19] на всем Ближнем Востоке».

Когда в доме наступил траур, все дела взял в свои руки Гади.

Он занимался организацией похорон и поминок, а потом объявил, что ставит своей целью вернуть нас к прежней жизни. Он покупал нам билеты на разные концерты, ездил с нами на экскурсии, приносил новые книги и настоял на том, чтобы Яира записалась на курс в университете, который, как оказалось позже, он тоже посещал.

Так постепенно, шаг за шагом, он взял нашу жизнь в свои руки…

И вот настал день, когда Яира объявила, что наняла адвоката, который будет заниматься нашим разводом.

Я был в шоке. Развод?

– Почему? – спросил я ее.

– Разве не ясно?

– Куда ты торопишься? – спросил я, чувствуя, как ком подступает к горлу.

– Тороплюсь? А ты думал, что так будет продолжаться вечно?

– Я думал, что может быть… Что все уляжется и…

– Перестань, – сухо прервала меня она. – Не трать время. Советую тебе тоже нанять адвоката.

– Для чего?

– Надо все сделать по-людски. Для того они и существуют.

К чему спешить, возражал я. Давай лучше вместе пойдем к психологу, попробуем во всем разобраться. Ведь мы любили друг друга. Все можно исправить, дать жизни еще один шанс.

– Ведь ты всегда говорила, что, если оступишься, я всегда буду рядом, чтобы подхватить тебя.

– А теперь ты сам подставил мне ножку.

– Дай мне время… Яира… Ты ведь знаешь, что я люблю тебя…

Махнув рукой, Яира исчезла в спальне, где мы когда-то ласкали друг друга.

Давай, предложил я, все продадим и уедем на год в Индию, снимем домик в Тоскане или приобретем в Галилее молочную ферму. Или просто возьмем тайм-аут, подлечимся и станем жить дальше. К чему так спешить с разводом? Зачем позволять адвокатам все решать за нас?

Яира ответила, что не выносит даже моих прикосновений, не может дышать в одной со мной комнате и что всему пришел конец.

Во всем виноват ты. Ты во всем виноват, повторяла она.

И я покатился вниз так стремительно, словно почва ушла из-под ног. Ведь Лиор и Яира составляли весь мой мир, а теперь их у меня не стало…

Я сижу в своем кабинете и смотрю в стену. В груди давит, и по вискам струится пот.

Дыши глубже, говорю я себе, постарайся успокоиться.

Словно легкий ветерок приласкал мое лицо. Это ты, Лиор? Подожди, не уходи…

Нет… Это сквозняком потянуло из приоткрытой двери, и бумаги на моем столе разлетелись по кабинету. Я поднял голову – в дверях стояла Наама.

– Вам ничего не нужно? – встревоженно спросила она.

– Нет, Наама, все в порядке.

– Вы кричали, – произнесла она. – Так громко, что было слышно даже в курилке.

Неужели я схожу с ума?

Со временем те немногие друзья, что у нас были, стали исчезать из нашей жизни. Придумывали любые предлоги, чтобы избежать встречи: то слишком холодно, то слишком жарко, то мама у кого-то заболела. Раньше мы вместе ходили на море, смотрели фильмы, встречали дни рождения. Теперь эти люди избегали нас, словно мы были прокаженными.

В доме воцарилась мертвая тишина.

Даже пес перестал лаять. Через несколько недель после похорон он перестал есть и еле переставлял лапы. Ветеринар сказал, что он больше не хочет жить.

Так же как и я.

Наверное, было бы лучше, если бы нас обоих усыпили.

Шло время, надежда на примирение угасала с каждым днем. В конце концов я сказал Яире, что не стану больше ее уговаривать, и предложил нанять общего адвоката.

– Мне это не подходит, – ответила она. – Каждый должен советоваться со своим адвокатом.

– Яира, – попытался возразить я. – Ты ведь всегда говорила, что я самый умный из всех, кого ты знаешь. Что же изменилось теперь?

– Не знаю. Ты уже не тот, каким был. Да и я уже не та.

– Я все тот же Ури, в которого ты влюбилась когда-то. Слегка побитый жизнью, но все еще твой лучший друг.

– Уже нет. Если тебе нужен совет, Гади может назвать тебе несколько имен.

Наш пострел везде поспел. Всё. Она больше не со мной.

– Ну так что ты решил?

– Почему ты говоришь со мной таким тоном? Что с тобой случилось?

– Случилось? Ты прекрасно это знаешь. Из-за тебя он… Если бы не ты…

– Перестань, Яира, – взмолился я.

– Ты… Ты отнял у меня сына, – ударив меня кулаком в грудь, она разрыдалась.

– Иди ко мне…

Я хотел обнять ее, приласкать, поплакать вместе с ней, но она отпрянула, словно боялась меня, и произнесла, исчезая в спальне:

– Позвони адвокату. Давай не будем больше тянуть.

Когда все попытки сблизиться потерпели крах, жалость в моем сердце уступила место гневу. И этот гнев, как я понял позже, помог мне справиться с чувством вины. Я нашел в нем своего рода утешение, освобождение от ответственности, и мне стало будто легче. До тех пор, пока однажды вечером, в пылу какого-то спора, она не подошла ко мне, пристально глядя в глаза.

– Что с тобой, Яира?

– Почему ты все еще здесь?

– Но ведь это и мой дом.

– Дом – это место, где люди любят друг друга.

– Я надеюсь, что…

– Убирайся, – гневно произнесла она и замахнулась, словно собиралась меня ударить.

– Перестань, Яира. Ну пожалуйста.

В глазах ее горел незнакомый мне прежде огонь. Подняв руку, чтобы защититься от удара, я ненароком задел ее, и она яростно закричала.

– Прости, – поспешил извиниться я. – Ты ведь знаешь, что я не собирался…

– Ты меня ударил!

– Нет… Я не… Прости, я не хотел… Ты же знаешь меня, я бы в жизни…

– Нет, уже не знаю. Буду очень рада, если, проснувшись утром, не увижу тебя.

– Прости, Яира…

Глядя мне прямо в глаза, она заявила, что подаст на меня жалобу в полицию, и пусть все узнают…

Через месяц меня уволили с работы, а еще через несколько дней я снял маленькую, заставленную мебелью квартирку неподалеку от дома, где мы прожили столько лет вместе. Мне все еще хотелось быть поближе к Яире. Она вспомнит обо мне, упрямо думал я, придет, постучит в дверь, и я, не спрашивая ее ни о чем, приму все как должное и крепко-крепко, как раньше, обниму. А потом заварю ее любимый чай с корицей, мы спустимся на набережную, посидим в кафе, и она все поймет.

Но ничему из этого, увы, не суждено было случиться.

По ночам меня мучили кошмары. Не в силах уснуть, я кружил по своей маленькой квартирке, умоляя Лиора прийти и поговорить со мной, с тоской вспоминая дни, когда мы втроем – Яира, Лиор и я – были одной семьей. Вот мы, папа с мамой, раскачиваем своего сына на качелях, а он заливается смехом и кричит:

– Выше, папа! До самого неба!

– Вот так? Осторожно, сынок.

– Еще выше!

Мне нравится слышать твой голос, сынок…

– Выше, папа, выше!

Вверх-вниз, вверх-вниз… В темноте ночи я слышу твой звонкий смех.

Кто еще слышит его теперь?

Сегодня Ицхак Глосс, адвокат, с которым я обо всем договорилась, когда начала планировать свой побег, должен передать Шуке прошение о разводе. Изменить уже ничего нельзя.

Не ошиблась ли я?

Меня снова стали посещать ночные кошмары. Раз за разом Шука ловил меня. Иногда он выставлял меня голой, с плакатом «проститутка» на шее, на всеобщее обозрение, иногда подвешивал над пламенем костра, а иногда запирал в одной из пустующих клеток дедушкиной ветеринарной клиники.

И это повторялось снова и снова. Каждую ночь.

Должна ли я была пойти на этот шаг? Не только напомнить о своем существовании, но еще и начать процесс исключения его из своей жизни. Несомненно! Мне никогда не удастся начать жизнь сначала, пока я его законная жена. Хорошо еще, если мне вообще удастся выжить.

А может, Шука даже обрадуется этому обстоятельству? Что, если он нашел себе новую боксерскую грушу? Я, конечно, все еще его жена, но в то же время олицетворяю все зло мира. Может, он обрадуется, что ничего мне не должен?

Три года семейной жизни научили меня тому, что Шука совершенно непредсказуем. Его чудовище могло пробудиться, когда я подавала ему недостаточно горячий, по его мнению, суп или когда он слышал, как я смеялась, разговаривая с кем-нибудь по телефону. А что, если мое прошение побудит его к решительным действиям? Что, если он начнет издеваться над моим отцом или угрожать Зои?

Но я просто обязана положить конец нашим отношениям.

Ицхак Глосс прекрасно знал нашу семью и, увидев меня, первым делом справился о здоровье отца и сестры. Когда я рассказала, зачем пришла, его глаза заблестели. Видимо, далеко не всякий клиент вносит разнообразие в серые будни адвоката, заполненные составлением завещаний или договоров на аренду квартиры.

– Можно мне узнать…

– Чем меньше вы будете знать, тем лучше, – ответила я. – Пожалуйста, ни о чем не спрашивайте, а лишь ответьте на вопрос, готовы вы мне помочь или нет.

– Вы ведь знаете, что на меня можно положиться.

– И все-таки…

– В принципе, да. Только давайте предположим, что Шука получит прошение о разводе, подготовленное в моей конторе. Станет он мне угрожать или нет?

– Вам нет, – ответила я. – Вы мужчина и официальное лицо. Он не осмелится. Не такой уж он герой.

Через два дня, которые Глосс попросил на раздумья, он сообщил мне, что согласен.

– Я торчу в этом кабинете вот уже двадцать лет и занимаюсь в основном завещаниями и разделом имущества. Я уважаю вас и вашу семью и буду рад вам помочь.

– Надеюсь, что и на этот раз все закончится рутинным подписанием документов. Думаю, мы не станем ничего делить, даже чайник.

– Я сделаю все, что от меня зависит.

Достав календарь, мы договорились о дате вручения прошения, обсудив все возможные варианты. Шука мог никак не прореагировать, и в таком случае Глосс должен будет обратиться в суд с просьбой о признании брака недействительным; а мог взять да и подписать все бумаги, не раздумывая. Хуже всего, если он обратится в раввинский суд, объявив меня неверной женой.

– Так что вы думаете?

– Не знаю.

– Поясните.

– Легко мне точно не будет.

– Тогда зачем ждать? Почему не подать прошение прямо сейчас?

– Мы же договорились, что вы не станете задавать лишних вопросов.

Я оставила ему конверт с деньгами, и он проводил меня до машины, надеясь узнать какие-нибудь подробности или же опасаясь, что мой благоверный поджидает меня на улице с ножом в руке.

– Вы мне позвоните?

– Обязательно, – пообещала я. – Через несколько дней после того, как вы подадите прошение.

– Вы не думаете, что…

– Я ничего не знаю. Просто постарайтесь помочь мне. Пожалуйста.

– Передавайте привет вашему батюшке.

И мы пожали друг другу руки.

Всем известно, что развод стоит денег. Больших денег. Поэтому лишь богачи позволяют себе разводиться, да еще и не по одному разу. Беднякам приходится терпеть.

Шука не позволял мне иметь свой банковский счет, а с его счета я имела право снимать столько, что даже не расходовала всю мою нищенскую учительскую зарплату. Что касается занятий фотографией, с ними мне пришлось покончить.

– Очень тебя прошу, Рути-Тути, оставь это занятие ради меня, – повторял Шука, которого совершенно не прельщала мысль о том, что его невеста будет проводить время в компании привлекательных мускулистых корреспондентов, спать в палатках и просыпаться от щебета птиц. Ведь он, Шука, вот-вот должен возглавить самое большое в Израиле офтальмологическое отделение.

– Какая тебе разница? – шептала я ему на ухо, пытаясь успокоить.

– А вдруг ты найдешь кого-нибудь привлекательнее меня.

– Ни за что.

– Или моложе меня.

– Ни за что.

– Ну тогда богаче меня.

– Шука, ты и впрямь думаешь, что я…

– Неважно. Ты, по-видимому, просто не понимаешь, как я тебя люблю.

– И ты просишь, чтобы я оставила свое любимое дело?

– Я был бы рад, если бы ты сделала это ради меня. Но если ты хочешь…

– Насколько это важно для тебя?

– Мне будет очень тяжело, милая, – на его красивом лице отобразилась печаль, которой я прежде не знала. – Ждать тебя по ночам, беспокоиться, представляя, что ты делаешь, с кем ты смеешься… А может, у тебя в волосах запутается летучая мышь…

И я согласилась.

Почему я это сделала? Потому что поверила ему. Потому что посчитала, что так и должно быть. Ведь мы собираемся создать семью, и, если Шуке мешают мои занятия, я должна уступить. Зои всегда говорила, что любовь, как известно, слепа, но оказалось, что она к тому же глуха и нема. Когда сестра спросила меня, что случилось, я ответила, что подпала под сокращение штатов. Мне вовсе не хотелось выслушивать ее нравоучения.

– Что это на тебя наехало? – спросил главный редактор, когда я объявила ему, что ухожу.

– Я не могу… Семья…

– Глупости, – рассердился он, желая мне лишь добра. – Ты – самый лучший фотограф во всей редакции.

– Я думаю, что вернусь через пару-тройку лет, а сейчас семья для меня важнее.

– Никто обычно не возвращается. Пропадает интерес, падает уровень… Поверь мне, я на твоей стороне. Мне очень не хочется тебя потерять.

– Благодарю.

– Ты ведь знаешь, я на похвалы не мастак. Подумай еще раз, не уходи. Я готов прибавить зарплату…

– Дело вовсе не в этом. Мы ждем ребенка, – солгала я.

Что еще мне оставалось делать? Сказать, что я отказываюсь от любимого дела лишь потому, что оно не нравится моему будущему мужу? Потому что считаю, что именно так должна поступать любящая супруга? Какой же дурочкой я была тогда!

– Вот здорово! – воскликнул редактор. – Ну и шустрые же вы! Тогда не имею ничего против. Ступай и подари миру еще одну красавицу, а через три месяца возвращайся. Я не буду брать никого другого.

И поползли слухи: Рут ждет ребенка.

Через несколько месяцев после свадьбы я прошла курсы переквалификации и устроилась на полставки учителем фотографии в одну из расположенных неподалеку школ, так как Шука решил, что я не должна перенапрягаться. Я все-таки не хотела совсем оставлять любимое дело, надеясь когда-нибудь к нему вернуться. Шука был счастлив и не переставал хвалить меня.

В мой первый рабочий день он проводил меня до самой учительской.

– Не нужно… Я знаю дорогу, – отнекивалась я.

– А я хочу увидеть, как все устроится, тогда я смогу представлять тебя, когда буду далеко.

Окинув комнату пристальным взглядом, Шука перекинулся парой слов с учительницей физкультуры и, чмокнув меня в щеку, удалился. Все были в восторге. Включая меня.

Порой, когда занятия были во вторую смену, Шука поджидал меня после уроков у ворот школы. Поначалу я искренне радовалась, но потом стала подозревать, что он просто проверяет, на работе ли я, не болтаю ли по дороге домой с кем-нибудь из учителей, и прилагала все усилия, чтобы не сердить его. Но это не помогло. Шука, ослепленный всепожирающей ревностью, находил другие причины для ссор, заканчивающихся моими слезами. И хорошо еще, если только слезами.

Когда мы отпраздновали годовщину свадьбы, в претензиях Шуки появилось нечто новенькое: он стал подозревать меня не только в измене, но и в безудержной трате денег. В период ухаживания он был щедрым и даже расточительным: заказывал нам в ресторане самое дорогое вино, покупал мне шикарные духи и роскошные платья. И вдруг оказался ужасным скупердяем во всем, что касалось семейных расходов.

– Зачем ты купила этот дорогущий хлеб? Мне вполне хватит обычного, – выговаривал он мне. Или: – Что плохого в мороженом мясе? Моя мама прекрасно умеет его готовить…

По его словам выходило, что я ужасная транжира и всегда покупаю слишком много, плачу слишком дорого и при этом все у меня выходит невкусным.

По какому-то негласному соглашению раз в месяц мы отчитывались друг перед другом в своих расходах. И если поначалу этот странный ритуал казался мне смешным и милым и сопровождался большим количеством выпитого вина и шуток, то со временем он стал унизительным и болезненным.

– Что это за двести сорок покупок на рынке? Ты что, кормишь всю улицу? Крем для лица за сто двадцать шекелей! Совершенно несерьезно… А это что? Туалетная вода для твоего любовника? Ну-ка, покажи квитанцию… Зачем нам новые простыни? У тебя есть на них какие-то особые виды? Верни обратно в магазин.

Поэтому, когда я стала готовиться к побегу, я поняла, что у меня нет иного выхода, кроме как обратиться за помощью к тетушке Кармит.

Как я оказался в приемном отделении больницы «Изхилов», в моей памяти не сохранилось совершенно. Первые дни после операции вспоминались очень смутно. Откуда-то доносились приглушенные голоса, и порой ощущалось легкое покачивание. Покачивание и голоса.

А потом меня стали донимать кошмары и острая боль, которая пронизывала все тело и не давала мне покоя ни днем ни ночью.

– Лиор, сын мой, где ты?

– Папа…

– Мне не хватает воздуха, помоги мне, дай мне руку.

– Не бойся, папа, я рядом, открой глаза.

– Подойди ко мне, сынок, я не вижу тебя.

– Ты должен проснуться, папа.

– Дай мне руку, и я пойду за тобой.

– Это невозможно, папа, меня здесь нет. Проснись.

– Подожди, сынок, куда же ты? Не оставляй меня здесь. Я боюсь. Давай пойдем с тобой туда…

– Нельзя, папа… Проснись.

Я попытался подняться, опереться на него, задержать его, но он исчез.

Помогите мне… Кто-нибудь слышит меня? Пожалуйста… Я здесь, я жив…

Вокруг меня двигались какие-то тени, а я парил во мраке, не чувствуя опоры. Есть здесь кто-нибудь? Помогите мне, протяните руку, выведите из мрака. Может, они думают, что я уже умер? Тогда они закопают меня в землю, поставят сверху большой камень и оставят меня одного. Послушайте! Я еще жив. Надо подать какой-нибудь знак. На какое-то мгновение я приоткрыл глаза, но яркий свет ослепил меня, и я снова смежил веки.

Все вокруг было ослепительным, пронизывающим, болезненно-белым. Где я?

– Помогите… Я погружаюсь во тьму…

– Ты слышал? Он что-то сказал, – услышал я голос, донесшийся до меня словно с другого конца Вселенной.

– Кто?

– Вон тот. Готова поклясться, что он что-то сказал.

– Ошибаешься, это я говорила, – раздался еще один голос.

Помогите! Собрав последние силы, я приподнял голову. Вот он я. Посмотрите на меня.

– Теперь и я видела. Он пошевелился, – донеслось до меня, и я снова уронил голову на подушку.

Только не исчезайте, не оставляйте меня одного. Помогите мне, пожалуйста. Заберите меня отсюда…

– Ты уверена?

– Клянусь! Я видела, как он приподнял голову, – раздался голос совсем близко, и я снова попытался приподняться.

– Ури! Вы ведь Ури? Вы слышите меня? – снова второй голос.

– Ничего у тебя не выйдет.

– Если вы слышите, – кто-то коснулся меня, – пошевелите пальцами правой руки.

– Да не выйдет ничего, говорю.

Я изо всех сил пытался пошевелить пальцами. Подождите, я здесь…

– Проснитесь, Ури! Подайте какой-нибудь знак! – Кто-то потряс меня за плечо, и мне наконец-то удалось шевельнуть пальцем.

Да, я вас слышу, помогите мне.

– Видишь? Я была права, – победно произнесла женщина. – Он пошевелился.

– Доброе утро, Ури! – кто-то приподнял меня, и я наконец открыл глаза.

– Он волнуется, – на мой лоб опустилась прохладная рука. – Сейчас.

Голос был таким мягким и приятным, что я не смог сдержать слез.

– Не волнуйтесь, сейчас мы вас усадим. Вам не нужно ничего делать, просто обопритесь на нас.

Горячие руки подхватили меня и положили под спину несколько больших подушек. Я открыл глаза, и все вокруг закружилось в бешеном темпе.

– Все хорошо, Ури.

Одна из медсестер поднесла к моим губам сосуд с чем-то теплым и сладким. Я хотел спросить, что произошло и где я нахожусь, но язык меня не слушался.

– Меня зовут Юдит, – представилась медсестра. – Успокойтесь, все хорошо.

– Где я? – удалось наконец произнести мне.

– Вы в больнице. Все будет хорошо… Посмотри, он весь дрожит. Подай одеяло.

Меня накрыли вторым одеялом, медсестра вытерла мне лицо и поправила подушки. И тут я увидел свои перевязанные ноги и трубки, тянущиеся к беспрестанно пикающим приборам. Больница? Но почему?

В палату вошла еще одна медсестра и поставила передо мной поднос с ломтями нарезанного хлеба и белой кружкой, в которой дымилась какая-то жидкость.

– Приятного аппетита. Вы, наверное, проголодались.

Юдит поправила трубки и наконец объяснила, что меня привезли с переломом бедра и поэтому потребовалась операция.

– Вам страшно повезло.

– Повезло?

– Скажите спасибо.

– Что случилось?

– Авария, да не простая, а прямо как в кино, – улыбнулась Юдит.

– Как?

– Что как? – она помахала пачкой каких-то бумаг. – Если верить тому, что тут написано… вы въехали прямо в столб.

– Почему?

– Написано, что вы были пьяны, – произнесла Юдит, смутившись. – Простите, но так тут написано…

– И что?

– Все будет хорошо. Операция прошла успешно. Скоро придет ваша жена. Полиция сообщила ей об аварии, а она попросила оповестить ее, когда вы очнетесь.

Жена? Попросила? Скоро придет? Ко мне?

Хочу ли я этого? Смогу ли я это перенести?

Сменив мне пижаму, медсестры побрили меня.

– Чтобы жена видела, какой вы красивый, – засмеялась самая молодая.

Я не стал говорить ей, что Яира уже давно не замечает меня.

Когда Яира вошла, все взгляды устремились на нее, и в палате воцарилось неловкое молчание. Господи, какой же она была красавицей! Синие джинсы подчеркивали ее стройную фигуру, на лице никакой косметики, длинные волосы заплетены в косу, как тогда, когда я впервые увидел ее.

Вот только сердце, мудрое сердце, видит яснее разума. Передо мной стояла красивая и совершенно чужая женщина. Неужели я потихоньку отвыкаю от привычки любить ее? Неужели она теряет контроль над моей душой?

Одна из сестер протянула Яире стеклянный графин, и та поставила в него букет оранжевых лютиков. Цветы, которые я дарил ей каждую зиму. Ищет пути к примирению? Нет. В ее глазах не было ни проблеска доброты. Стараясь не смотреть в мою сторону, она молча уселась на стул, сцепив руки на коленях, словно опасаясь саму себя.

Я поблагодарил ее за цветы, и она, будто очнувшись, спросила, как я себя чувствую, нет ли болей, не знаю ли я, кто делал операцию, сколько я должен здесь оставаться и еще множество вежливых и совершенно ненужных вопросов. А когда вопросы закончились, заговорила о какой-то ерунде. О друзьях, с которыми встречалась, о соседских детях, о своей маме, в очередной раз сменившей сиделку, и, видимо, чтобы порадовать меня, о том, что нашла, наконец, ключ от фортепиано.

Через несколько минут она смолкла, и снова наступила тишина, которую нам нечем было заполнить. Яира сидела, сцепив пальцы в замок, как она всегда поступает в минуты смущения, а я продолжал молча смотреть на нее. Мне нечего было ей сказать.

Между тем самый главный вопрос – что нам делать дальше – так и остался без ответа.

– Гади считает… – произнесла вдруг Яира, собираясь уходить.

– Пожалуйста, Яира…

– Гади предложил, чтобы ты пожил у нас какое-то время. Мы поговорили с горничной, и она…

– Яира…

– Не сердись, я всего лишь предложила.

– Мне не нужны его одолжения.

– Он думает, что… Можно подать жалобу и получить от муниципалитета…

– Хватит, Яира!

– Мне пора, – выпрямилась она. – Ты справишься?

– Завтра начнется курс реабилитации.

– И как долго он будет продолжаться?

– Пока не знаю…

Я видел, что Яира хочет что-то сказать, но медлит. На ее красивом лице читались два чувства: нерешительность и сострадание.

– Ты только не расстраивайся… – начала она, но вдруг покраснела и осеклась.

Я молча смотрел на нее.

– Я хотела сообщить тебе, что мы…

Нет, Яира, я еще не готов. В отчаянии я изо всех сил надавил на кнопку вызова медсестры. Еще раз, и еще… Ну же! Где вы там? Уведите ее отсюда! Не хочу ничего больше слышать.

– Я устал. Будет лучше, если ты сейчас уйдешь, – произнес я.

– Мы хотим поехать в Индию…

Желчь подступила к моему горлу. Именно о такой поездке для нас двоих я всегда мечтал. Плывем на лодке, едем на велосипедах, поднимаемся в горы… Фестиваль огней в Индии, карнавал в Бразилии, Акрополь, музеи Парижа…

– Ты не сердишься?

Я отрицательно покачал головой.

– Я думаю, что поездка… поможет мне…

– Счастливого пути.

– Мы ничего не планировали, ничего не заказывали…

Замолчи. Хватит. Снова нажимаю на кнопку. Помогите мне, уберите ее…

– Гади считает, что стоит оформить развод перед поездкой… Надо только подписать, а остальное он сделает сам… Мне жаль, Ури, но для нас обоих будет лучше, если все уже закончится, – продолжала Яира.

Я в изнеможении закрыл глаза. У меня не было больше сил.

– Делайте, как сочтете нужным. Прости, но я действительно очень устал, – сумел прошептать я.

В палату, наконец, вошла Юдит и помогла мне лечь.

– Я постараюсь завтра зайти, – произнесла Яира, дойдя до двери.

Поняв все с первого взгляда, Юдит протянула мне таблетку снотворного, и я снова закрыл глаза. Исчезнуть, ни о чем не думать…

Но в палате еще долго стоял терпкий запах духов, всегда окутывающий Яиру.

На следующий день я позвонил ей и попросил прислать документы для подписи. Лишь бы не видеть ее снова.

– Я думала, что…

– Мне больно, Яира.

– Я не хотела… Думала помочь…

– Я знаю.

– Ты сердишься. Я знаю, что…

– Все нормально, – ответил я, кладя трубку.

Первая выставка, в которой мне довелось принять участие, проходила в Нетании.

Когда мне предложили присоединиться к трем другим участникам, я согласилась не раздумывая, главным образом из-за того, что меня привлекло ее название: «В пути».

Я решила сконцентрироваться на центральной автобусной станции Тель-Авива, постоянно заполненной снующими во всех направлениях людьми. Я люблю их снимать, но одной любви было мало. Чтобы состязаться с другими участниками, мне нужна была камера с дорогим объективом и набором фильтров. Кроме того, мне пришло в голову печатать фотографии не на бумаге, а на алюминиевой фольге, что также стоило немалых денег.

– Как это ни прискорбно, но средств у нас нет, – признался организатор выставки Идо, сумевший пригласить интересных участников, но не позаботившийся о финансировании.

– Вы понимаете, сколько денег я должна вложить?

– Зато вас узнают как художника. Не собираетесь же вы всю жизнь просидеть в газете.

– Тогда я вынуждена отказаться от участия, хотя мне очень жаль.

– Мне тоже, – эхом отозвался Идо и добавил: – Но с некоторой долей вероятности вам удастся продать что-нибудь из своих работ.

Услышав эти слова, я тут же решила во что бы то ни стало найти необходимую сумму, ведь мне было очень важно, чтобы мои фотографии оценили настоящие профессионалы.

Помочь мне вызвалась моя лучшая школьная подруга Шломит. С момента нашей первой встречи в девятом классе я буквально прикипела к ней. Да и могло ли сложиться иначе? Худая, бледная и вечно во всем сомневающаяся «заучка» восхищалась смелой, веселой и сексуальной Шломит.

Когда Шломит исключили из школы «за неподобающее поведение», она, прокляв всех учителей во главе с директором, сплясала на радостях дикий танец и немедленно перевелась в школу с сельскохозяйственным уклоном где-то в центре страны. Продержавшись там всего три четверти, попала в школу для трудных подростков, откуда ее тоже выкинули спустя весьма непродолжительное время. Виделись мы в то время гораздо реже, однако дружба наша продолжала крепнуть. По сравнению с яркой безудержной Шломит, обладающей чудесной способностью делиться всем, что у нее было, без остатка, я казалась хрупким комнатным растением. Но, вероятно, именно поэтому я стала хранительницей всех ее секретов и сама время от времени делилась с ней своими немногочисленными проблемами.

Проведя бо́льшую часть недолгой армейской службы на гауптвахте за невыполнение приказов, оставление поста, потерю оружия и кучу других нарушений, Шломит поступила в «Бейт Цви»[20], где, по ее словам, нашла свое призвание. Время от времени навещая меня, она привозила с собой тексты ролей, которые я помогала ей заучивать наизусть.

Когда Шломит перешла на второй курс, мы почти перестали общаться. Время от времени она звонила мне, извинялась за занятость и без умолку болтала об учебе и о своих успехах: главных ролях в «Дяде Ване», «Медее» или «Страданиях Иова».

– Скоро я буду играть в «Смешной девчонке»[21], – позвонила она мне однажды.

– Скажи когда.

– Ты обязательно должна прийти и подарить мне букет цветов. Минуточку, – вдруг переменила тему она. – Что это я все о себе да о себе… А как ты? Ну-ка, давай выкладывай!

– Все как обычно.

– Что случилось?

– Почему ты спрашиваешь?

– Голос у тебя какой-то не такой.

– Что ты имеешь в виду?

– Фальшивый. Ну-ка, признавайся, что происходит.

– Неважно.

– Пара стопок текилы поможет?

– Ты ведь занята…

– А как насчет четырех стопок?

– Я сегодня не смогу. И потом, мы же увидимся на премьере. Девушка с букетом в первом ряду – это я, – попыталась я отшутиться.

Через полчаса раздался стук в дверь. На пороге стояла Шломит с бутылкой текилы в руках.

– Ну, Рути, выкладывай.

– Ты же должна быть на репетиции.

– Да выперли они меня с этой постановки, гады, – прижала меня к своей груди Шломит. – Говори, или я рассержусь.

– Только не это, – улыбнулась я.

– Давай, давай. Зачем иначе я тебе нужна?

Не знаю почему, но ее слова прорвали какую-то плотину, и я разрыдалась. Шломит усадила меня на диван, крепко обняла и дала выплакаться.

– А теперь валяй.

– Помнишь, что мы всегда говорили?

– Разумеется. Мечты должны сбываться. У нас даже пароль такой был… Так в чем же дело?

И я рассказала ей о своей мечте, которой, скорее всего, не суждено сбыться. О многих тысячах долларов, отделяющих меня от обладания профессиональной камерой и другим оборудованием, необходимым для участия в выставке.

– Так, все ясно, – прервала меня Шломит. – И что ты собиралась делать? Сидеть и лить слезы?

– А что еще мне остается? Порезать вены или ограбить банк?

– А что? Неплохая идея. Сколько тебе нужно?

Услышав мой ответ, она присвистнула и надолго задумалась.

– Двадцать тысяч долларов, – повторила она названную мной сумму. – Не так страшно. У меня есть идея.

– Я у тебя и шекеля не возьму. И у друзей твоих тоже.

– А кто сказал, что я собираюсь их тебе давать?

– Никто.

– Я не собираюсь одалживать тебе денег. Я предлагаю заключить сделку. Ты создашь настоящие произведения искусства, а я их продам.

– Ты не знаешь…

– Знаю, и получше тебя. С этого момента я становлюсь твоим агентом. А ты у нас будешь гением фотографии.

– Агентом? А как же театр?

– Да ну его! Сары Бернар из меня все равно не получится. Начинай фотографировать!

– Минуточку, мой новоиспеченный агент. Чтобы начать фотографировать, требуется то самое оборудование, которого у меня нет.

– Дай мне десять минут! – воскликнула Шломит, убегая.

Вернувшись, она выпалила:

– Ну, что я говорила? Что бы ты без меня делала? Один из моих друзей готов одолжить тебе камеру и все прочее.

– А взамен?

– Он хочет пять процентов с продаж.

– Он думает, я несу золотые яйца?

– Какая тебе разница! Успокоилась? За работу!

К нашему глубокому разочарованию, на открытии выставки не было ни ценителей искусства, ни представителей СМИ.

Стоя возле своих огромных фотографий, я подсчитывала процент, который мне предстояло выплатить, и мысленно готовилась стать кем угодно, хоть официанткой.

В отличие от меня, Шломит в деловом костюме и туфлях на высоком каблуке не переставала объяснять посетителям, что перед ними – Пикассо от фотографии, ездила к некоторым из них домой, чтобы показать, как будут смотреться мои произведения на стенах их гостиных, и даже уговорила посетить выставку корреспондента газеты «Ха-Арец».

– Ты не поверишь! – позвонила она на десятый день, задыхаясь от возбуждения.

– Что случилось?

– Ты гений, а я – самый лучший на свете агент. Сегодня одна из посетительниц купила пять из семи твоих работ. За полную цену! Даже не попросила сделать скидку!

– И кто она такая?

– Какая тебе разница? Она заплатила наличными. Я, как мы и договаривались, оставила себе двадцать процентов, а все остальное – твое. Интересно, что скажут в банке, когда ты вернешь им ссуду.

– Пять моих работ? Ты уверена?

– Абсолютно! Я уже рассказала об этом парочке журналистов, которые немедленно тобой заинтересовались.

– Покупательница не назвала себя?

– Сказала только, что ее зовут Кармит.

Я знаю лишь одну Кармит. Свою исчезнувшую тетушку.

Несколько дней спустя меня пришли навестить двое незнакомцев – парни, которые нашли меня после аварии, вызвали скорую помощь и сопровождали в больницу.

Юдит поставила возле кровати пару стульев и усадила на них парней. Они положили на прикроватную тумбочку коробку шоколадных конфет и со смущенным любопытством принялись разглядывать меня.

– Я Одед, а это Томер, – представился тот, что выглядел постарше.

– Очень приятно, а меня зовут Ури. Ури Шавит.

Наступило неловкое молчание.

– Когда вас собираются выписывать?

– Не знаю. Спасибо вам. Юдит сказала, что это вы нашли меня и привезли в больницу… Еще раз спасибо.

– Это он вас нашел, – произнесли они одновременно, указывая пальцами друг на друга, и засмеялись.

Я тоже засмеялся вместе с ними. В их компании мне почему-то стало хорошо.

– Думаю, зрелище было не из приятных…

– Глупости. Что было, то прошло. Главное, сейчас все у вас в порядке.

– Мне повезло, – произнес я.

– Да, – согласился Одед. – Вам повезло, что у Томера такой острый глаз.

– Простите, что втянул вас в это дело, – нашел в себе силы я. – Жизнь иногда преподносит нам такие сюрпризы… Вы ведь понимаете.

Они закивали и одновременно покраснели. Позднее я узнал, что эти двое многое делали синхронно – старые друзья, все этим сказано. «Как мы с Яирой когда-то давным-давно», – пронеслась в моей голове грустная мысль.

– По правде говоря, вы выглядели совершенно потерянным.

– Так оно и было на самом деле, – признался я, и они придвинули стулья поближе к кровати.

– После операции мы зашли к вам в палату, – начал Одед.

– Хотели узнать, как вы себя чувствуете. Вы разговаривали во сне… – подхватил Томер, но смутился и замолчал.

Одед ободряюще похлопал друга по плечу.

– И что же я сказал?

– Обрывки слов, фраз… Вы хотели от чего-то скрыться…

– Вы нашли меня не в самый лучший период моей жизни.

– И все время звали какого-то мальчика. Просили, чтобы он взял вас с собой… Вы обращались к нему как к сыну.

– Это и был мой сын.

– Лиор? – Одед положил свою ладонь поверх моей. – Мы знаем.

В их глазах было столько понимания, что я вдруг заговорил – словно плотину прорвало. Я рассказал им о своей боли, тоске, кошмарах, лжи и предательстве – обо всем, что пережил за последнее время. Верно говорят: порой легче излить душу незнакомцу, чем отцу или брату.

«Вот выслушают они, – думал я, – кивнут, посочувствуют, пожелают скорейшего выздоровления, скажут, что непременно надо снова увидеться, попросят звонить время от времени. А уходя попрощаются и забудут оставить номер телефона».

– Эти не такие, – возразила Юдит, когда я поделился с ней своими мыслями, после того как парни вышли. – Настоящих людей видно за версту.

И правда – на следующий день они вернулись. С новой коробкой конфет, теплыми носками и удивительным предложением – переехать в их дом после курса реабилитации.

Я категорически отказался.

– Не возражай, – произнес Одед, – Ты должен прийти в себя, встать на ноги.

– Так ведь я прохожу здесь курс реабилитации, – сказал я. – Вот врачи и поставят меня на ноги.

– Нет, – не согласились они. – Тебе нужна не только физическая реабилитация.

«Не нужна мне ваша жалость, – думал я. – Да и вообще, что у меня с вами общего?»

Но парни не сдавались. У них большой дом, сказали они, и там я смогу прийти в себя и собраться с силами, чтобы начать все заново.

– Но сначала я должен пройти… – мне было трудно произнести это слово. – В учреждении…

– Мы знаем, – просто ответили они. – Пройти курс лечения от алкоголизма. А потом сразу к нам. И не спорь.

– Так будет правильно, – сказал Одед.

– Правильнее не бывает, – добавил Томер.

Я слушал их и едва сдерживал слезы.

Парни изложили продуманный заранее план. У них в доме есть бассейн, который очень пригодится в моем состоянии, жить я буду в гостевой комнате на первом этаже, чтобы не ходить лишний раз по лестнице, а докучать мне никто не станет, так как работают они допоздна.

– Но я тоже не хочу докучать вам, – пытался возражать я.

– А ты и не будешь. У нас есть Сирин, – сказал Томер.

– Сирин?

– Познакомишься, сразу полюбишь, – добавил Одед.

И мы договорились, что они отвезут меня в клинику, а после курса лечения заберут домой.

Так они и сказали: домой.

Отец клялся, что не видел свою сестру целую вечность и понятия не имеет, где она живет.

– Оставь, – отвечал он на любую мою попытку узнать о ней хоть что-нибудь.

– Но почему? Между вами черная кошка пробежала?

– Не хочу говорить о ней.

– Что такого она сделала, чтобы заслужить твое проклятие?

– Из-за нее твоя бабушка умерла, не дожив до старости, – ответил отец. – Прошу, перестань копаться в прошлом.

Тогда я поехала к Зои, но она знала еще меньше меня и вообще была уверена, что наша тетя давным-давно скончалась.

Шломит посоветовала мне нанять частного детектива, а Эйтан – порыться в интернете.

– Если она совершила что-то постыдное, это должно было попасть в газеты, – уверенно сказал он. – Не забывай, что твой дедушка был самым известным ветеринаром в Хайфе.

После нескольких часов поиска я обнаружила в архиве городской газеты за 1964 год короткую заметку о том, что мой отец, который в то время учился на юридическом факультете, был найден без сознания в одном из переулков Нижнего города.

Мой отец?!

Я принялась просматривать газеты того периода и обнаружила статью о модели по имени Кармит, снимавшейся обнаженной в каком-то журнале, и несколько сильно размытых фотографий.

– И из-за этого вы исключили ее из своей семьи? – снова спросила я отца.

– Было кое-что и похуже, – ответил он. – Она была… Ты ведь понимаешь?

– Нет.

– Наркотики, – прошептал он, словно само звучание этого слова могло нанести мне вред. – Ты не представляешь себе, с кем она связалась…

– А как ты оказался без сознания в том переулке?

– Хотел помочь ей, но они поймали меня и… Три дня я пролежал в больнице. Не спрашивай меня больше ни о чем. Для меня она давно умерла.

Через неделю я встретилась с Кармит. Когда она пришла забирать купленные ею фотографии, Шломит, помогая упаковывать их, незаметно послала мне сообщение. Через полчаса мы втроем уже сидели в ближайшем баре, потягивая любимый коктейль тетушки – апероль шприц.

– Почему ты купила мои работы? – спросила я.

– Они мне действительно понравились. А кроме того, начинающий художник всегда нуждается в поддержке. И кого же мне поддерживать, как не тебя?

– Расскажи мне…

– Оставь, – пожала плечами она. – Просто молодая была, водилась с хиппи, курила травку… Отец что-то узнал и тут же послал брата спасать меня… Случилась свара…

Она рассказала, что пыталась помириться, извиниться, но пропасть, возникшая между ней и остальными членами семьи, с годами лишь ширилась.

– Главное, что я нашла тебя, – накрыла она мою руку своей ладонью.

– И не только нашли, но и спасли, – вмешалась Шломит и, прежде чем я успела остановить ее, рассказала всю историю с выставкой.

– Теперь я всегда буду с тобой. Так и знай. Ну что, еще по одной?

Я влюбилась в тетушку с первого взгляда. Мне нравилось то, как небрежно она держала сигарету, как белое платье облегало ее фигуру, идеальную даже в шестьдесят шесть лет. Да, я нашла ее с опозданием, но ожидание стоило того.

В трудные дни после расставания с Йораном она всегда была рядом, а когда я рассказала ей о знакомстве с Шукой, радовалась вместе со мной, но на свадьбу все же не пришла. Как-то раз я спросила, почему у нее нет детей. Оказывается, Кармит всегда считала, что из нее не получится хорошей матери. «Возможно, – прибавила она, – именно поэтому оба мои мужа оставили меня».

– Я совершила ошибку, – призналась тетушка однажды. – Была бы у меня сейчас дочь твоего возраста и такая же красавица. А вы? – спросила она в свою очередь. – Вы хотите иметь детей?

Что я ответила ей тогда? Уж точно не правду. Свои раны, как явные, так и скрытые, я не показывала никому.

– Лучше обо всем говорить вслух. Скажешь, и становится легче, – произнесла она, видимо догадываясь о том, что со мной происходит. Но я не могла рассказать о своих бедах даже ей и продолжала носить на сердце камень.

Будь тетушка Кармит помоложе, я бы точно позвала ее с собой.

Реабилитация была долгой и изматывающей, а сразу вслед за ней начался курс лечения от алкоголизма. Я старался не пропускать ни одного сеанса. Мне нужно было доказать себе, что я справлюсь. И не только себе, но и Яире и всем остальным.

И конечно же тебе, Лиор.

Через четыре с половиной недели наблюдающий меня психиатр объявил, что я могу выписываться. Но куда мне идти? К кому? Никто из друзей не знал, что со мной случилось, а Яира сейчас где-то далеко-далеко. В мире не осталось никого, кому я мог бы рассказать о том, где оказался.

Парни ждали меня на ступеньках у входа в клинику. Помогли доковылять до машины, положили рядом костыли и выехали на дорогу. У меня не было сил спорить с этими ангелами-хранителями.

На стоянке возле дома нас ждала Сирин – женщина с широкими бедрами, вечно смеющимися глазами, стянутыми на затылке канцелярской резинкой волосами, с сердцем огромным, как океан, и бесконечным терпением.

Пока Одед и Томер корпели целыми днями в своем антикварном магазинчике, она следила за тем, чтобы я вовремя просыпался, совершал утренние прогулки и плавал в бассейне. И при этом успевала выполнять всю работу по дому.

– Где ты всему этому научилась? – спросил я ее однажды.

– Я воспитала шестерых братьев.

– А свои дети у тебя есть?

– Не довелось.

– Что-то случилось?

– Просто все время думала, что еще успею, а теперь уже поздно.

В моем распоряжении была огромная библиотека и бесчисленное количество кассет с музыкой и фильмами, а спустя некоторое время я обнаружил на втором этаже рояль. Каждое утро Сирин помогала мне подняться наверх, и я часами играл для нее.

– А кто такой был этот Лист? – спросила Сирин, услышав «Венгерскую рапсодию», а когда я рассказал ей, заметила, что эта музыка наполняет энергией весь дом. – Даже моя швабра танцует в такт мелодии и сама подметает комнаты, – со смехом добавила она.

Три месяца спустя Томер, Одед и Сирин провожали меня в дорогу.

Сирин протянула мне еще теплый пакет с обедом, а Томер и Одед вручили ключи от машины.

– Езжай с миром, – произнес Одед.

– Успехов! – добавил Томер.

– Но как же… – смущенно забормотал я. – Я не…

– Вернешь, когда сможешь, – хором ответили они. – Мы и с одной управимся.

– Но…

– Все равно она стоит у нас без дела, – засмеялись парни.

Как же мне с ними повезло, подумал я.

Помахав на прощание, они ушли в дом. Сирин крепко обняла меня, словно сына, отправляющегося покорять мир, и сунула мне в руку камень с черными и красными буквами.

– Бери, бери, – произнесла она. – Даю слово, он принесет тебе удачу.

Как я мог сомневаться, если сама Сирин дала мне свое слово?

Семь с половиной месяцев прошло с моего прибытия в Йерухам, и я чувствую, что нашла здесь убежище и новый дом.

Вот только эта фотография в газете. Мысли о ней, словно жужжащие над ухом комары, лишают меня сна.

С другой стороны, успокаиваю я себя, каким образом Шуку может заинтересовать газета провинциального города, в котором он никогда не был?

День за днем я утешаю себя рутиной и делами, которые постепенно превращаются в традиции. Пристрастие к рутине сродни употреблению наркотиков, подменяющих иллюзиями суровую действительность.

А комар все вьется над ухом, все звенит…

Ицхак Глосс уже отправил Шуке документы о разводе. Когда мой муж их получит, гнев затмит его разум. И Шука, выпустив на свободу своих демонов, снова выйдет на охоту.

А тут еще эта дурацкая выставка… Как я умудрилась во все это вляпаться?

Но пока я все еще пытаюсь оттянуть неизбежный отъезд. Еще на несколько дней. Еще на несколько недель… Пока позволяет судьба.

Каждый вечер, убедившись, что все вокруг сияет чистотой, я закрывала парикмахерскую и отправлялась на прогулку по городу, ставшему моим домом. Ничто не может сравниться с вечерними часами в Йерухаме, когда яркий свет солнца – жаркого летом и холодного зимой – уступает место серым и голубым тонам и пустыня становится похожей на застывшее море.

Я бродила по окрестностям, наслаждаясь покоем и вечерним ветром, и всегда завершала прогулку в городском Доме культуры, куда приходила, чтобы послушать пианиста, – ритуал, которым многие жители города завершали свой трудовой день.

Когда я входила, гигант-охранник у входа, улыбаясь, отдавал мне честь. Он уже знал, что я пришла сюда не затем, чтобы забрать сына с занятий, а просто чтобы послушать музыку.

– Соблюдайте тишину! – сердился он, если кто-либо из собравшейся в фойе толпы произносил хоть слово.

Ровно в девять часов, когда последний ученик покидал здание и в классах гас свет, происходило чудо. Звуки рояля, поначалу неуверенные, но с каждым тактом набирающие силу, заполняли пространство здания, поднимались ввысь и вновь спускались в фойе. Мелодия, то спокойная и нежная, то грустная, как плач ребенка, то неистовая, как дикий танец, ласково обнимала меня, увлекала за собой и всегда дарила успокоение и ощущение счастья.

В первый раз я оказалась в Доме культуры совершенно случайно. Прошел сильный дождь, и Вики попросила меня отнести сапоги ее племяннику, у которого как раз заканчивались уроки в музыкальной школе. Войдя в фойе, я обнаружила там толпу людей, глаза которых были устремлены куда-то ввысь, а головы покачивались в такт мелодии.

– Кто это играет? – поинтересовалась я у охранника.

– Вы здесь впервые? – спросил он, улыбнувшись.

– Да.

– Так вы не знаете? Здесь его все знают. Это Чок, мой друг, – с гордостью произнес он.

– Он местный?

– Он здесь уже полгода, и мы больше не зовем его Чок. Теперь он Лист. Понимаете почему?

– Лист – это красиво. Он преподает фортепиано?

– Нет, он такой же охранник, как и я, но совершенно особенный человек. Слышите? Замечательно, правда?

– Лично мне больше всего нравится его соната, – произнес старик, опирающийся на инкрустированную палку.

– В си миноре? – спросил возвышающийся над ним молодой человек в очках.

– А я люблю «Венгерскую рапсодию», – присоединилась к обсуждению женщина в цветастом платье.

– Ш-ш-ш, – прошептал охранник, закрывая глаза. – Не мешайте. Слушайте.

Когда музыка стихла, он подошел ко мне и представился:

– Моти. Рад был познакомиться. Приходите завтра, не пожалеете, – произнес он на прощание.

С тех пор почти каждый вечер я присоединялась к собирающейся в фойе толпе слушателей. Вот Йоси стоит в обнимку со своей женой Мирьям и осторожно отбивает пальцами ритм на ее плече. Вот Сара из магазина электротоваров – закрыла глаза и покачивается всем телом в такт мелодии. Вот Барух из пекарни – взмахивает руками, словно дирижер. Вот слепой Реувен, которому Моти подставляет стул, там братья Лиор и Шимон из страховой компании, а рядом со мной Шошана из поликлиники. Мы не произносим ни слова, сосредоточенно прислушиваемся и позволяем музыке гипнотизировать нас.

Каждый раз представление завершалось мелодией песни «Проснуться завтра утром…»[22], но даже когда раздавался негромкий стук крышки рояля, никто не двигался с места. Все, словно зачарованные, продолжали стоять в фойе, а пианист в униформе охранника с кипой нот в руках спускался со второго этажа и, проходя мимо, улыбался нам. Рядом с ним неизменно вышагивал гигант Моти.

Слушая пианиста, я вспоминала, как Зои играла на флейте, которая досталась ей в наследство от бабушки Таты и хранилась в футляре из вишневого дерева, выстланном синим бархатом. Мама, которой в юности пророчили карьеру оперной певицы, мечтала о том дне, когда мы сможем аккомпанировать ей. И если флейта предназначалась Зои, то меня ожидало черное пианино, стоявшее в гостиной. «Две барышни и дама» – заочно называла она наше будущее трио, которому так и не суждено было состояться. Все детство мы слышали арии Верди, Шуберта, Моцарта и Бизе в мамином исполнении.

– Запомните, доченьки мои, жизнь не всегда складывается так, как вам бы хотелось, – повторяла она и тут же добавляла: – Но мечты надо обязательно воплощать в реальность.

Однако мечту спеть на большой сцене маме не удалось воплотить в жизнь, как и мне не удалось стать фотографом. Вместо этого я вышла замуж за рыцаря на белом коне, только конь оказался черным, а рыцарь – злым и жестоким.

Зои училась играть на флейте, а я после окончания пятого класса должна была приступить к урокам игры на фортепиано. Вот только мамина болезнь спутала все планы.

В праздничные вечера Зои доставала из футляра флейту, и мама после долгих уговоров соглашалась спеть нам. Поначалу ее голос звучал робко, но мало-помалу набирал силу, и тогда все соседи выходили на балкон. А когда мама заканчивала петь, ее награждали бурными аплодисментами. Папа называл такие импровизированные концерты выступлениями бродячих музыкантов.

Флейта осталась у Зои, а пианино, которое никто не открывал, пылилось в папиной квартире вместе с моей камерой, Танахом в медном переплете – подарком дедушки – и множеством других вещей, которые не перекочевали в мою новую жизнь. И вот теперь мне иногда хочется купить пианино и начать учиться в музыкальной школе Йерухама. Ведь учиться, как известно, никогда не поздно. Даже если тебе уже почти тридцать пять.

Спокойно, Рут, не торопись, усмиряю я свой пыл. В конце концов, я всего лишь скромная работница в сфере услуг, но и так уже высовываюсь больше чем надо. Выставка, уход за бездомными кошками, а теперь еще и фортепиано? Так меня даже начинающий детектив разгадает.

Если, конечно, Шука пустил детективов по моему следу.

Если он не отказался от своей затеи.

Нет. Я Шуку знаю. Он никому не отдаст свою любимую боксерскую грушу. Не откажется от своих планов, даже если создаст новую семью. Такие, как Шука, не отпускают своих жертв.

«Ты моя навеки», – звучат в моих ушах его слова, и сердце ускоряет свой ритм.

Я здесь уже двести двадцать четыре дня, но иногда меня все еще охватывают приступы паники.

Успокойся, Рут. Может быть, в следующем году ты купишь себе флейту. А пока успокойся.

Два-три раза в неделю мы с Моти отправляемся по утрам за город. Шагаем по застывшей от ночного холода земле и любуемся восходящим солнцем, лучи которого ласкают пробуждающуюся пустыню, окружавшую Йерухам со всех сторон.

– Скажи, – внезапно спросил Моти во время одной из таких прогулок. – Тебе не хочется поменять работу? С такой-то головой, как у тебя…

– Мне и так хорошо. А ты, Моти? С твоими связями и лидерскими качествами… Почему бы тебе не поискать что-нибудь другое?

– Я – это совсем другая история. Чем только не занимался. У меня даже бизнес свой был. Не пошел.

– Почему?

– Оставь…

– Расскажи, – попросил я. – Мы ведь друзья.

– Да ерунда. Набрал кучу ссуд, не сумел ими правильно распорядиться и обанкротился. Эта работа тоже дело временное… Но ты-то как? Все ведь видят, что ты не…

– Хватит, Моти.

– Ты ведь знаешь, что я твой друг? – спросил Моти, и у меня в горле тут же образовался комок.

– Знаю. А еще я знаю, как прекрасна пустыня в утренние часы. Эта тишина лечит душу. Давай насладимся ею, а то скоро нам пора возвращаться.

– И детей у тебя нет?

Я отрицательно покачал головой.

– Как же так?

– Так случилось,

– Но я же вижу, как дети тебя любят, а они всё чувствуют. Что случилось?

Словно острый нож воткнули в кровоточащую рану. Надо прекратить этот разговор, прежде чем правда вырвется наружу. Ведь тогда я снова буду вынужден уехать и начать все сначала на новом месте.

– Слушай, друг, хватит.

Моти остановился и вдруг, крепко обняв меня, прошептал мне на ухо:

– Прости, я не хотел ни в чем копаться. Просто если у тебя какие-то проблемы…

– Нет никаких проблем, поверь мне.

– Ты ведь меня знаешь, – продолжил Моти. – Я не отстану. Меня ничто не испугает.

– Да все у меня в порядке. Не беспокойся.

– Ну хорошо, – согласился Моти. – Только ты ведь знаешь, как у нас говорят? В Йерухаме без Моти ни одно дело не делается. Скажи, – спросил он снова, – ты пошел на эту работу, потому что скучаешь по своим детям?

– С чего это ты вдруг? – вздрогнул я.

– Тогда…

– Я сделал такой выбор, потому что, работая охранником, не надо думать.

– И все?

– И потому что люди вокруг очень приятные.

– А еще?

– А еще я люблю слушать музыку.

Только бы Моти не стал копать, только бы не пытался разузнать обо мне…

Я любил наши утренние прогулки. Любил слушать рассказы Моти о матери, всю жизнь проработавшей уборщицей в школе, а в пятьдесят лет решившей стать учительницей, об отце, погибшем во время производственной аварии, о брате, изучающем юриспруденцию, о сестре, вышедшей замуж за религиозного еврея и совсем оторвавшейся от семьи, и о прочих многочисленных родственниках и знакомых.

Взамен я рассказывал ему о том, как правильно вести бизнес – о рекламе, маркетинге, розничной торговле. Моти планировал оставить работу охранника и открыть в центре города магазин электротоваров, а я составлял для него бизнес-план и учил распознавать подводные камни.

– Сколько ты знаешь! – удивлялся Моти в конце каждой нашей беседы. – Хочешь стать моим партнером? Заработаем деньжат…

Но я хотел лишь покоя.

– Скажи, у тебя есть братья?

– Есть один.

– Ты с ним общаешься?

– Моти!

– Я просто хочу знать, кому звонить, если с тобой что-нибудь случится.

– Перестань обо мне беспокоиться.

Но, придя домой, я достал папку, озаглавил ее «На черный день» и сложил в нее номера телефонов и адреса Яиры и Одеда с Томером – трех человек, которым я еще был нужен.

Впрочем, нужен ли я теперь Яире?

Когда я позвонил, Томер тут же взял трубку и позвал Одеда.

– А, блудный сын, – засмеялись они в один голос.

– Не забывайте, что я вам в отцы гожусь.

– Да, папочка, – снова засмеялись они.

– Ты все еще доволен своей новой жизнью? – спросил Томер.

– Как слон.

– И… ты все на той же работе? – поинтересовался Одед.

– Да. Она мне подходит.

– Я за, – согласился Томер.

– А как твое сердце?

– Ну вы же знаете. Тоскует. По Яире, по вам.

– Мы тоже скучаем по тебе. Очень-очень. Когда разрешишь, мы приедем тебя навестить.

Я рассказал, что оставил их адрес на случай, если со мной что-нибудь случится.

– С чего это вдруг? – удивился Томер. – Ты, часом, не?..

– Нет, – успокоил я их. – Просто если заболею или… На всякий случай. Как там Сирин?

– Прекрасно! Собирается вместе с нами к тебе в гости и всю кухню обещает прихватить.

Созданный мной уютный мирок рассыпался в мгновение ока. А ведь я знала, что однажды это случится, и должна была подготовиться, чтобы защитить себя. Умом я все это понимала, но вот сердце… Сердце оказалось плохим советчиком.

Когда в тот воскресный день я вышла из дома, Рухама, высунувшись в окно, прокричала мне вслед, что по радио обещали дождь.

– Дождь? И ты им веришь? – усмехнулась я.

– Надень сапоги, чтобы не промочить ноги.

– Ерунда. Дождь в Йерухаме все равно что песчаная буря в Антарктике.

Махнув на прощание рукой, я продолжила путь.

Я и понятия не имела, что меня ждет в этот день. Может, и впрямь лучше было остаться дома, дождаться обещанного дождя и слушать его стук по закрытым жалюзи…

В тот день я пришла в парикмахерскую позже обычного, так как Самеди попросила меня помочь ей подготовиться к экзамену по химии.

– Нужно сдать химию на отлично? – удивленно спросила она, когда я объяснила ей, что иначе она не сможет осуществить свою мечту стать ветеринаром. – Думаешь, у меня получится – на отлично?

– Конечно. Посмотри в зеркало и скажи себе: «Я самая умная на свете».

– Но как? Еще вчера они называли меня тупицей. Из-за того, что у меня нет отца, они думают, что…

– Покажи им, что ты и впрямь умнее всех.

– Не преувеличивай, тетушка, – в последнее время Самеди стала называть меня тетушкой, что мне нравилось гораздо больше, чем Гили-Билли.

– А кто у тетушки умница?

– И кто же?

– Моя Самеди, – обняла ее я, ощущая запах весенних цветов, исходящий от ее волос.

– Ты так думаешь?

– Уверена, – кивнула я. – И не забывай одно важное правило: будешь верить в себя – всего добьешься.

Она должна была добиться успеха, и я знала, что всегда буду защищать ее. Даже если мне придется делать это без ее ведома.

Моя мама, даже когда проводила бо́льшую часть времени в постели, пробуждаясь лишь затем, чтобы получить очередную порцию обезболивающего, постоянно напоминала нам с Зои: «Если будете верить, все у вас получится, и все, что вы захотите, будет вашим».

Зои верила. Она хотела стать психологом и социальным работником и добилась своего. А я отказалась от всего. Хотела стать фотографом, но уступила Шуке, хотела иметь троих детей, а оказалась втянутой в кошмар. Неужели за то, что я верила в любовь, меня и наказали?

Не прошло и часа, как Самеди знала все, что требовалось для экзамена. Ее острый ум впитывал материал с неимоверной скоростью.

– Сегодня вечером я не смогу быть в клинике, – сказала она, когда я уже собиралась уходить.

– Что-то случилось?

– Мама попросила меня помочь ей.

– Не беспокойся, я тебя подменю. Что мы говорим в таких случаях?

– Что живем только раз…

– А мечты…

– Должны сбываться, – засмеялась Самеди.

– И помни: успех не придет к тебе сам, его надо добиваться, – произнесла я, устремляясь вниз по лестнице.

Откуда мне было знать, что меня ждет.

Придя в парикмахерскую к обеду, я обнаружила там нашу уборщицу Шули, которая обычно начинала свой рабочий день рано утром, чтобы закончить все дела и успеть в школу.

– Что ты здесь делаешь, Шули? – удивленно спросила я. – Мы ведь договаривались, что ты не должна пропускать учебу.

– Ты забыла про Хануку[23]? В этом году она начинается очень рано.

Действительно. Моя первая Ханука в Йерухаме.

Впервые в жизни я не буду в этот вечер зажигать свечи, тереть картошку для драников, топать ногами, распевая «Мы пришли прогнать тьму», и страдать от изжоги, вызванной чрезмерно жирной пищей.

Сегодня мы зажигаем первую свечу у Рухамы, которая готовит лучшие в Йерухаме драники – причем жарит их не только из картошки, но и из цветной капусты и шпината. А мне поручено купить у Шанталь «самые лучшие в мире» пончики.

Меня ждал прекрасный вечер в кругу вновь обретенной семьи.

– К тебе приходил гость, – объявила Шули, покраснев.

Я не ослышалась? Она сказала «гость». Сердце мое ушло в пятки.

– Кто?

– Он не назвался, лишь задал несколько вопросов.

– Каких вопросов?

– Всяких. Откуда ты, сколько времени тут работаешь, где живешь и есть ли у тебя приятель.

Приятель? Все, попалась.

– И что ты ему ответила? – спросила я, стараясь говорить спокойно.

– Что ничего не знаю.

– Прекрасно.

– А когда он спросил, как же так, ответила, что не сую нос в чужие дела.

– Замечательно.

– А он… Нет, не он, а второй, который пришел потом, спросил, не твои ли это фотографии.

Второй? Он послал за мной двоих?

– А ты что?

– Ответила, что твои, а он сказал, что они сделаны очень профессионально, обрадовался тому, что скоро будет выставка, и всё сфотографировал.

Фотографии, мои фотографии! Так я и знала!

Силы покинули меня. Я не могла даже дойти до стула. Тело сотрясал озноб, голова пылала. Бросив на меня удивленный взгляд, Шули принялась протирать зеркала.

– Совсем забыла, – обернулась она ко мне. – Они спросили, в котором часу ты приходишь, и обещали вернуться.

– Обещали вернуться? – Сердце было готово выскочить из груди.

– Сказали, что ты будешь рада. Ты их знаешь?

– Нет. Совсем не знаю.

– Первый сказал, что знаком с твоим приятелем, который очень скучает по тебе, и спросил твой адрес, а когда я ответила, что не знаю, выписал его из журнала.

– Как они выглядели?

– Смешно, странно. Они выглядели как братья.

Плохо. Очень плохо.

– Он сказал, что ты знаешь, почему они здесь, и что все будет хорошо, – добавила Шули, и я, чтобы не расстраивать ее, ласково погладила ее по щеке.

Да, я знаю, зачем они здесь. Вне всякого сомнения, это сыщики, которых Шука послал, чтобы вернуть меня. А может, это были отец с Эйтаном? Или я зачем-то понадобилась адвокату. А все та статья в газете и выставка. Я знала, что это дорого мне обойдется.

– Первый сказал, что скоро приедет тот, кто тебе очень дорог, – добавила Юлия.

Шука. Они сообщили Шуке. Мне надо было уехать сразу после того, как в газете появилась статья. Чего я ждала? Почему не прислушалась к голосу разума? Опять любовь подвела меня.

– Ты сердишься?

– Вовсе нет, – успокоила я ее. – Сможешь сбегать в супермаркет?

– С удовольствием.

– Нам нужен кофе, – открыла я дверцу шкафчика, словно проверяя. – Молотый и растворимый. А еще печенье, хлорка, фольга и несколько тряпок. Да, и прихвати бутылку хорошего вина. Ведь у нас гости.

Я протянула ей банкноту, и она подмигнула мне с понимающим видом. Догадалась ли она о чем-нибудь? Вытерев руки о фартук, Шули исчезла.

Мне надо было поторапливаться.

Если я права и это действительно посланники Шуки, дело могло обернуться весьма плачевным образом. К счастью, мой конверт всегда при мне. Люди в Йерухаме неплохие, но кражи и взломы случаются тут постоянно.

Минуточку. Не могу же я исчезнуть как преступник, на которого началась облава. Мне надо вернуться, объяснить все Рухаме и рассказать Самеди о счете, открытом на ее имя.

Я оставила Вики записку, где сообщила, что сегодня меня на работе не будет, и пошла в туалет, окно в котором было достаточно большим, чтобы через него выбраться из парикмахерской незамеченной. Спрыгнув на землю, я огляделась. Никого, только несколько автомобилей припарковано по сторонам.

Куда теперь? Вернуться домой? Но как? Взятую напрокат машину я вернула, а новой так и не обзавелась. Автобусная остановка находится слишком далеко. Улицы пустынны. Мне некуда пойти, не подвергая опасности близких мне людей.

Было холодно, очень холодно. Лишь тот, кому доводилось жить в пустыне, знает, как низко может опуститься температура зимой. Стоял декабрь, солнце хоть и заливало город ярким светом, но было не в состоянии согреть остывшую за ночь землю. Куртка осталась в парикмахерской, но я побоялась вернуться за ней. Что, если те двое уже пришли и, прихлебывая кофе, болтают с Шули, стремясь выяснить как можно больше подробностей?

Я осторожно двинулась по улице, заходя время от времени в подъезды и выглядывая оттуда, чтобы определить, не идет ли кто-нибудь следом.

Улица была пустынной. Слишком пустынной. Время от времени по ней проезжали фуры, спешившие доставить привезенные с севера товары. Прошла женщина с ребенком, отчаянно вопящим на всю округу. Какой-то мальчишка подбросил ему мяч, и малыш успокоился. Две старушки, укутанные в шерстяные платки, прошли мимо, удивленно глядя на меня. Я вспомнила о забытой в парикмахерской куртке и тут же почувствовала, что продрогла до костей.

Мне срочно был нужен магазин одежды, чтобы купить что-нибудь теплое. Декабрьский холод леденил мое тело и замедлял мысли. Но все магазины находились на главной улице, а появляться там было слишком опасно.

Надо поскорее исчезнуть.

Рухама, дорогая моя Рухама! Простишь ли ты меня? А что подумает Вики? Что приютила беглую преступницу? А что, если Шука пригрозит развалить ее дело? Я почувствовала, что слезы вот-вот вырвутся наружу и зальют всю улицу, весь город.

Я старалась идти как можно медленнее, словно вышла на прогулку. Главное – не паниковать. Спокойно, Рут. Еще несколько сотен метров, и нужно снова зайти в подъезд, чтобы оглядеться.

Надо добраться до моего района, дойти до улицы Скорпионов и оттуда посмотреть на вход в мой дом. Проверить, там ли они.

Издалека я увидела два высоких столба, устремленных в небо, – символ Йерухама. Что-то в этой привычной умиротворяющей картине усилило чувство моего одиночества. Все то же небо, те же деревья, листья трепещут на ветру, и только я не могу найти себе места.

Вокруг, как всегда в это время дня, было тихо. Город погружен в послеобеденный отдых. Зайдя в соседний дом, я поднялась на площадку второго этажа и выглянула в окно. Напротив моего подъезда была припаркована серая машина, на переднем сиденье которой сидели два молодых парня. Один курил, а второй пристально смотрел в сторону входа.

Надо было прислушаться к голосу разума и сбежать, как только вышла эта чертова статья!

Парни вышли из машины. Один огляделся по сторонам, выбросил окурок в урну и вернулся на свое место, второй направился в сторону подъезда.

Надо предупредить Рухаму, чтобы ничего им не говорила и не строила из себя героиню. Эта парочка может быть опасной.

Отойдя на пару улиц, я набрала ее номер.

– Добрый день, – произнесла я, надеясь, что она не почувствует дрожь в моем голосе.

– Что? – прошептала она.

– Где ты?

– В Беэр-Шеве.

– Что ты там забыла?

– Я в поликлинике. Как раз сейчас у меня очередная проверка.

– В чем дело, Рухама? – испугалась я.

– Ничего особенного. Обычная маммография. А что с тобой?

– Думаю, я оставила на плите кастрюлю, – раз она не дома, не стоит ее беспокоить.

– Ничего ты не забыла. Я заходила к тебе, чтобы взять пылесос, плита была выключена.

– Удачи тебе с проверкой.

– Спасибо. Значит, в семь?

– Что в семь? – вздрогнула я.

– Приходи ко мне в семь.

Бедная моя голова, от страха совсем потеряла способность думать. Что мы будем делать у нее в семь?

– Ну конечно, – вспомнила я. – Первая свеча. Я покупаю пончики и фруктовый салат, захожу за Вики, и мы вместе идем к вам.

– Значит, в семь.

Самеди натирает картошку, Вики готовит свои знаменитые тефтели из шпината. Все готовятся к вечеринке, которая не состоится. Надеюсь, Самеди хотя бы сдала экзамен по химии.

Посмотрев на часы, я успокоилась. Рухама после обследования обязательно застрянет на рынке, у Самеди после обеда компьютерные курсы, соседи с первого этажа работают где-то далеко, так что, скорее всего, в доме никого нет.

В универмаге на краю квартала я купила три шерстяных шарфа, солнцезащитные очки, уродливую шерстяную шапку, рубаху, в которую можно было поместить парочку Вики, и пару шерстяных носков. Когда я, переодевшись, вышла из туалета, продавщица в изумлении уставилась на меня. Неважно. Главное, что я выгляжу не так, как на фотографии в газете.

Спокойно, Рут. Спокойно, Гили-Билли. Без паники. Ничего не случилось. Шапка, очки и рубаха сделают свое дело. Главное – не бояться.

Остановившись у парикмахерской, я снова увидела серую машину. Видимо, не обнаружив никого у меня дома, парни снова вернулись сюда. Я ускорила шаг.

Куда идти теперь? Поглядев на свое отражение в витрине магазина, я немного успокоилась. Я была похожа на бездомную, а вовсе не на ту женщину, которую Шука любил до ненависти.

Так куда же? Они знают, где я живу, где работаю, а может, собрали обо мне еще какую-то информацию. Я не имею права подвергать своих друзей опасности.

Вывеска на здании, расположенном напротив парикмахерской, гласила: «Зубной врач. Специалист по имплантации». В приемной сидела разношерстная толпа: старики, молодежь и даже несколько совсем маленьких детей с мамочками. Замечательно. Прекрасная возможность побыть в тепле и безопасности.

Секретарша оторвалась от каких-то бумаг и бросила на меня подозрительный взгляд.

– Чем я могу вам помочь?

– Я к доктору Симхе.

– Вы записаны на прием?

– Нет, но у меня болит зуб.

– Займите очередь.

– А как насчет первой помощи?

– Придется подождать.

Прекрасно! Сколько угодно, хоть три дня.

– Как долго?

Секретарша пожала плечами. Заняв свободное место в дальнем конце комнаты, я взяла в руки журнал и принялась раскачиваться из стороны в сторону. Больные заходили в кабинет, выходили из него, а я продолжала раскачиваться, разглядывая рекламу крема для удаления пятен на коже, лосьона от выпадения волос и новой модели подгузников.

В пять тридцать, когда недолгий зимний день начал клониться к закату, секретарша попросила меня зайти в кабинет. Доктор Симха оказался невысоким толстячком в зеленых очках. Усадив меня в кресло, он принялся постукивать по зубам, выясняя что, где и как долго болит, и, разумеется, нашел дупло, которое следовало подлечить. «Вам повезло, – заявил он, – Если бы вы подождали еще пару дней, пришлось бы лечить корневой канал».

В шесть двадцать я вышла из поликлиники вместе с доктором Симхой, двумя пломбами во рту и заметно похудевшим конвертом в руках. Но денег мне было не жаль. Во-первых, я согрелась, а во-вторых, наступила долгожданная темнота. Я подошла к парикмахерской и осторожно заглянула в окно.

И увидела их.

Они сидели за столом и болтали, как пара старых приятелей.

Моя Вики и Шука. Шука и Вики.

Обосновавшись в Йерухаме, я сообщал Томеру и Одеду обо всем, что со мной происходит, – о новых друзьях, о квартире, о работе, – и постоянно порывался вернуть им машину. Но каждый раз они отказывались. Томер уверял, что эта развалина не стоит даже страховки, которую приходится за нее платить, а Одед обещал перевести ее на мое имя.

– Вы сумасшедшие, – говорил я.

– Не преувеличивай, – смеялись они в один голос. – Главное, чтобы ты на ней не врезался в очередной столб.

– Я не могу так, – настаивал я. – Я хочу за нее заплатить.

В итоге мы договорились, что я буду выплачивать за машину по триста шекелей в месяц, и я регулярно высылал им чеки, несмотря на то что те оставались не обналиченными.

После всего пережитого мне все-таки необыкновенно повезло.

Я любил свою работу. Мне нравились дети, преподаватели, родители, болтающие со мной в ожидании своих чад, но больше всего мне нравилось то, что в течение всего рабочего дня я мог слышать музыку. Иногда пронзительную до слез, иногда мягкую и успокаивающую, иногда неистовую, как мустанг, скачущий по прериям. Во время уроков, когда все дети были в классах, я мог расслабиться, прислониться к стене, закрыть глаза и слушать.

Со временем я познакомился со всеми тридцатью учениками, знал, что исполняет каждый из них, и мог предсказать, кто старательно закончит учебный год, кто бросит учебу на полпути, отдав предпочтение футболу, а кого из ребят коснулась рука самого Господа.

– Как поживает Шуман, Элияху? – спрашиваю я кудрявого парнишку.

– Тяжело идет. У него такие сложные этюды…

– Не сдавайся, – подбадриваю я. – Разучивать его этюды – это все равно что проходить отбор в сборную по баскетболу.

– Ты опаздываешь, Наор, – поторапливаю я бледного мальчика, плетущегося по коридору. – Тебя ждет сам Бах.

– Куда ему торопиться? – нахально отвечает тот.

– А как же учитель? Он тоже должен ждать? Шевели ногами, Наор. Вперед, Йерухам! – и мы оба смеемся.

Моя любимица Рахель, наделенная многими талантами, всегда улыбается мне и желает здоровья. Эта девочка из тех, кто добивается успеха, несмотря ни на что. Главное, чтобы после армии она тут же не завела детей, тогда скрипку придется отложить в сторону.

– Я слышал, как ты играешь сонату. Просто чудесно!

– Правда? – краснеет она.

– Я даже разволновался, – улыбаюсь я. – Только…

– Что только?

– Вторая часть, аллегро, должна быть веселой. Покажи нам, что ты умеешь веселиться.

Мне нравился наш оркестр. Кларнетисты, трубачи, саксофонисты. Иногда я помогал виолончелистам нести их тяжелые инструменты. Порой, спускаясь в зал для репетиций, переворачивал пианисту ноты, а иногда, придя пораньше, помогал оркестру настроиться.

– Ну-ка, дайте мне ля, – обращался я к первой скрипке. – Ля. Ля.

Еще один маленький кусочек счастья.

Учителя, заметив, что я поладил с детьми, то и дело просили меня повлиять на кого-либо из них, ученики рассказывали о своих проблемах, советовались, задавали вопросы, и даже родители порой хотели услышать мое мнение о своих «гениях».

– Вы меня спрашиваете?

– Ну да. Как там мой?

– Что я понимаю? Я всего лишь охранник.

– Охранник, но с большим сердцем, – улыбались они, протягивая мне завернутый в хрустящую бумагу кусок пирога. – Присматривайте за ним.

Этим я и занимаюсь. Присматриваю за всеми.

Шука и Вики.

Сомнений быть не могло.

Как можно было не узнать этот дурацкий хохолок на затылке, который он отрастил в погоне за модой, идеально чистые коричневые мокасины, безукоризненно выглаженные брюки и кожаную куртку, привезенную с симпозиума в Испании?

Он добрался до меня даже здесь, вторгся в мир, созданный моими собственными руками, и теперь разрушает его.

Оба выглядели довольными до неприличия. Болтали, смеялись, прихлебывали кофе из купленных мной чашек и стряхивали пепел в новые пепельницы. Встав со стула, Шука сказал что-то такое, отчего Вики расхохоталась.

Они смеются надо мной? К черту все!

Шука протянул Вики коробочку – скорее всего, с кольцом или браслетом, который предназначался мне, – и та восхищенно покачала головой. Известное дело. Даже мой отец, бывший судья, немало повидавший на свете, увидев жемчужные серьги, подаренные мне Шукой, пришел в полный восторг и не почувствовал подвоха.

Почему Вики все время смеется и довольно качает головой? Что он ей рассказывает? Как объясняет свой приезд и мое исчезновение? Что она собирается делать дальше? Судя по всему, он и Вики околдовал своей магией. Когда надо, он умел быть обаятельным, щедрым, единственным в своем роде.

Наивная, доверчивая Вики поверит ему, как и многие до нее. Будет говорить, что я неблагодарная тварь, а он – чувствительный и любящий муж. «Скажи спасибо, что тебе так повезло, – будет отчитывать она меня. – Таких, как он, днем с огнем не сыскать. Какое кольцо он тебе купил… Скажи, мало тебе было месяца в Париже? Что на тебя наехало? Как бы мне хотелось, чтобы у меня был такой муж, а не тот поганец, который забрал у меня все деньги и сбежал с маникюрщицей».

Кольцо. Однажды полицейский, заметив на моем пальце то кольцо с брильянтом, тоже сказал, что мне повезло.

Вернувшись к зданию, где располагалась зубная поликлиника, я вошла в подъезд и, прислонившись спиной к двери, принялась ждать. Издалека доносились звуки ханукальных песнопений. Вечер Хануки, а я сижу тут, в подъезде. «Мы пришли прогнать тьму»… А вокруг меня – сплошная тьма.

Спрашивает ли себя Вики, почему я не пришла за ней? А Рухама? Наверное, послала Самеди узнать, почему я опаздываю, а та, вернувшись, сообщила ей, что меня нет дома…

Дорогая моя Вики, мысленно пытаюсь я передать ей, прислушайся ко мне, поверь мне. У меня не было выбора. Я убежала, потому что иначе жить было нельзя. Я сделала это, когда зародившаяся во мне новая жизнь прервалась. Другого пути не было. Оставаться означало медленную смерть.

Когда я обнаружила, что в моем теле происходят чудесные превращения, что в нем растет ребенок, наш ребенок, я поняла, что мне нужно очень осторожно сообщить об этом Шуке. Чтобы предотвратить его гнев, я решила преподнести ему радостную весть в легкой и шутливой форме. Он всегда говорил, что не хочет иметь детей, но я верила, что, повзрослев, а возможно, под влиянием семьи и друзей, он передумает.

Врач-гинеколог, осмотрев меня, радостно сообщила то, о чем я и так уже давно догадывалась.

– Вы на девятой неделе, – улыбнулась она. – Желаю удачи.

В ту ночь я никак не могла уснуть.

Минул второй месяц. Я прислушивалась к крошечному существу, растущему во мне. Не беспокойся, малыш, гладила я себя по животу, я сумею защитить тебя. И мне казалось, что я уже ощущаю внутри себя его движения.

А ребенок продолжал расти и готовиться к встрече с большим миром.

Не волнуйся, утешала я себя. Мы будем семьей – мать, отец и ребенок. Картина полного счастья. Твое дыхание успокоит отца, вместе мы научимся любить тебя и себя.

Еще несколько недель, и вот я уже в конце третьего месяца.

– Ты поправилась, дорогая, или это мне показалось? – спросил Шука однажды вечером.

– Почему ты спрашиваешь? – вздрогнула я.

– Не знаю. Что-то в тебе изменилось. Ты какая-то… Все в порядке?

В полнейшем. Более того, во мне родилась надежда.

– Слишком много вафелек ешь, – добродушно шлепнул меня по попе Шука.

Мне надо было хорошенько продумать, как сообщить ему эту новость так, чтобы не рассердить его. Не разгневать. Ведь он уже объяснял мне, что сейчас не годится заводить ребенка, что наша жизнь прекрасна и без него, что мы живем не в том мире, где можно нормально воспитывать детей, и вообще дети – это обуза.

Поначалу я думала привлечь на свою сторону Шукину мать, мечтавшую понянчить внуков, да та всегда принимала сторону сына и даже в этом случае не осмелится ему перечить. Его отец предпочитал никогда не выражать собственного мнения, чтобы избежать бури. Что же касается Зои, она и так всегда была для Шуки как красная тряпка для быка.

Я начала поиск в интернете. Каких идей там только не обнаруживалось! Кто-то предлагал поехать с мужем в Париж и там, в самом романтическом городе мира, поведать ему о том, что скоро нас посетит аист. Кто-то настаивал на Дубае. Кто-то советовал нанять певцов…

Я остановилась на пикнике. Просто, доступно и Шуке нравится.

Соломенная корзинка, подстилка, белое вино, сыр, немного фруктов и… Знаешь, Шука…

Шука выглядел довольным. Раскрасневшись от выпитого вина, он прилег на подстилку, привлек меня к себе и даже принялся мурлыкать какую-то мелодию. Хороший знак.

«Шука, – вертелись в моей голове, прокрученные, наверное, уже тысячу раз слова, – любимый мой, светоч души моей, я хочу сказать тебе нечто замечательное…»

И я произнесла эти слова вслух.

– Что ты сказала?

– Я в конце третьего месяца.

– Ну и что? Разве ты не этого хотела?

– Конечно, хотела. Я хочу, чтобы мы стали настоящей семьей. Ты только подумай, какой замечательный у нас будет ребенок. Твой и…

– Хватит. – Лицо Шуки исказилось.

Подожди, дай ему время переварить новость, успокаивала я себя.

– Третий месяц, говоришь?

– Конец третьего. Осталось еще шесть, Шакшук, – провела я рукой по его волосам.

Мне казалось, что дела обстоят не так плохо. Шука не закричал, не рассердился, задал вопрос и замолчал. Собирается с мыслями?

– Я чувствую себя прекрасно. Даже тошноты нет.

Никакой реакции.

– Хочешь еще вина?

Отказался.

– Может, сэндвич? Есть один с тунцом и еще один…

– Пошли, – буркнул Шука и принялся быстро складывать оставшуюся еду в корзинку.

Свернув подстилку, мы направились к машине. Шука чуть не бежал впереди, а я едва поспевала за ним.

Плохо дело, подсказывало мне сердце.

– Так, значит, все это угощение, весь этот «светоч души» ты приготовила лишь для того, чтобы сообщить мне, что завела себе ребенка?

– Нам, Шука, нам.

– Ты уверена, что он от меня?

– Конечно, любовь моя. Твой и мой. Наш.

– Откуда ты знаешь?

– Шука, у меня нет мужчины, кроме тебя. Ты ведь знаешь, как я верна тебе.

– Не притворяйся. Не понимаю, как ты могла забеременеть от меня?

– Но ведь мы занимаемся сексом…

– Ты же сказала, что принимаешь таблетки.

– Иногда даже с таблетками…

– Не морочь мне голову. Ты разве забыла, что я врач?

Я промолчала. Не стала говорить ему, что именно гинеколог объяснила мне, что такое может случиться, что я ничего не планировала, но теперь… По его лицу было видно, что мы приближаемся к грани, за которой каждое слово могло разбудить в нем чудовище.

Он успокоится, подбадривала я себя. Поразмыслив, свыкнется с этой мыслью. Ведь он сам сказал в начале нашего пути, что хочет создать семью.

– Кому ты уже успела рассказать?

– Только тебе, Шука. Вот будет здорово, если он будет похож на тебя. Ты станешь… – начала я и тут же смолкла.

Следующее слово, которое я должна была произнести, – отец – наводило на Шуку страх, вызывало в нем отвращение, а ведь я хотела, чтобы все прошло спокойно. По своей наивности я думала, что время будет работать в мою пользу и что в конце концов он тоже станет счастлив.

Зайдя в дом, я закрылась в ванной. Пусть он переведет дух, посидит в садике, может, даже немного вздремнет…

– Где ты? – услышала я его шаги в спальне, но промолчала. – Рут! – Я попыталась уловить оттенок его голоса. Радуется, намекает, гневается? – Рут, мне надо… Где ты?

– Что ты думаешь о том, чтобы сообщить твоей маме? – предложила я. – Вот она обрадуется!

Шука продолжал ходить из комнаты в комнату.

– Ну что ты там, собираешься выходить? – пнул он ногой дверь ванной. Сердится?

– Они так мечтают о внуке, – продолжала я. – Всего две недели назад она…

– Ну, открой уже, пожалуйста… Мне нужно…

Хороший знак или плохой? Я совсем запуталась.

– Сейчас, – произнесла я, нажимая на кнопку слива.

Все будет хорошо, прошептала я отражающейся в зеркале женщине. Первые дни будет трудно, а потом он привыкнет. Что поделать, если так случилось. Не бойся, малыш мой, все будет хорошо.

– Ну что, ты выходишь?

Заводится или, напротив, успокаивается? Где он?

Нанеся на лицо немного макияжа, я сбрызнула себя его любимыми духами, глубоко вдохнула, натянула на лицо улыбку и вышла.

– Есть хочешь? У меня в холодильнике такая вкусная запеканка… – начала я и осеклась. Передо мной стоял Шука, которого я еще никогда не видела. На его лице было написано все.

– Сука, – процедил он сквозь зубы. – Что ты со мной сделала?

– Давай сядем и…

– Ты думала, что сумеешь одурачить меня? Пикник-шмикник…

– Нет, вовсе нет, но…

– С кем ты трахалась?

– Шука, я не…

Лицо Шуки побагровело, глаза бешено сверкали, кулаки сжались. Чудовище пробудилось и вот-вот вырвется наружу.

Я стояла перед ним, не подавая вида, что до смерти напугана, чтобы выиграть время. И когда он на минуту отвернулся, помчалась в спальню. Только бы добраться туда прежде, чем он меня схватит. Но Шука оказался проворнее меня.

– Корова брюхатая, сука драная! – пена срывалась с его губ.

Включи разум, сказала я себе.

– Шука, родной мой, успокойся, давай поговорим… – умоляла я, пытаясь сдержать его гнев, но чудовище уже взяло верх… – Если хочешь, Шукшукун, давай посоветуемся с твоим другом-гинекологом. Он…

Шука медленно подошел ко мне. Я смотрела в глаза чудовищу, но продолжала говорить так, словно ничего не произошло, словно все тело мое не сотрясалось от страха.

В следующее мгновенье он схватил меня за волосы и повалил на пол.

Собрав последние силы, я поползла к двери, надеясь позвать на помощь, но он принялся таскать меня по комнате с такой легкостью, словно я была не человек, а тряпичная кукла. Меня и тебя, младенец мой.

– Хватит, Шука, больно! Хватит, остановись!

Приподняв меня словно для того, чтобы обнять, он снова швырнул меня на бухарский ковер, подаренный нам Зои к юбилею свадьбы. Глаза его налились кровью. Понимал ли он в этот момент, что перед ним я, его жена? Преданная, дисциплинированная, готовая сделать для него все что угодно.

– Помоги мне встать, – протянула я ему руку.

– Ах ты, гребаная сука! – закричал он и ударил меня ногой изо всех сил.

И еще раз, и еще…

Подогнув колени, я обхватила руками живот, чтобы мой малыш ничего не почувствовал. Не бойся, дитя мое, ты под моей защитой. Все пройдет. Не волнуйся, я здесь, ведь я обещала сохранить тебя.

– Хватит, Шука! Пожалуйста… Ты ведь убьешь его. Сжалься, он еще не может постоять за себя. Ведь это твой ребенок. Наш. У него будут твои красивые глаза, твой рот, твои пальцы, и он будет так же умен и решителен, как и ты… Хватит, Шука…

Сжимаясь все плотнее и плотнее, я старалась, как могла, защитить от ударов живот. Твоя мама здесь, малыш.

– Все из-за тебя! – кричал Шука, продолжая наносить удар за ударом. – Посмотри, что ты наделала…

И вдруг наступила тьма.

В ушах зашумело, все вокруг закачалось, словно какая-то сила подняла меня к потолку и принялась укачивать нас – меня и моего младенца. Не бойся, крошка. Все будет хорошо. Мама защитит тебя от всех напастей. Спи спокойно, малыш мой. Спи спокойно…

Очнувшись, я обнаружила, что нахожусь в незнакомой комнате. Яркий свет ослеплял меня. Когда глаза привыкли к свету, я увидела Шуку. Он стоял возле кровати и гладил меня по лбу.

– Рутуш, моя Рутуш, – произнес он, прикоснувшись к моей щеке.

– Что это? Где я? – попыталась понять я.

– Ты в больнице. Все в порядке, только не волнуйся.

– Что ты со мной сделал?

– Бедненькая. Попробуй уснуть. Вот возьми, – протянул он мне белую таблетку.

– Почему? Что?..

– Ты упала, – произнес он. – Когда я вернулся, ты лежала возле лестницы.

– Когда?

– Вчера вечером. Прости…

– Никуда я не падала, это ты… Я не падала, Шука!

В палату вошли две медсестры и встали возле Шуки, словно охраняя его от меня.

– Ш-ш-ш…

– Поверьте мне!

– Ш-ш-ш, тебе нельзя волноваться, – повторял он.

– Я не падала! – закричала я. – Это ты… Это он…

– Дорогая, успокойся… – произнес он, накрывая мне лоб смоченной чем-то марлей, и добавил, обращаясь, видимо, к сестрам: – Не беспокойтесь. Она еще немного не в себе.

– Я не… Это все он. Это он избил меня… – закричала я, срывая с лица марлю.

Шука сел рядом со мной на кровать и, как бы лаская, положил руку мне на лицо, на губы, закрывая рот.

Медсестры ничего не поняли. Они видели лишь преданного мужчину и обезумевшую от потери женщину.

– Жизнь моя, любимая… Как мне тяжело… – голос Шуки задрожал.

Одна из сестер украдкой вытерла слезу, другая протянула ему стакан воды. У меня не было ни малейшего шанса.

– Я должен сообщить тебе что-то… очень печальное…

Но я знала все и без его объяснений.

Прости меня, малыш мой, не смогла я защитить тебя, укрыть от того, кто не хотел стать твоим отцом.

– …мы его потеряли.

– Не потеряли! – закричала я. – Это ты убил его! Ты бил меня до тех пор, пока ребенок…

Шука повернулся к сестрам, те синхронно кивнули головами. Все ясно. Женщина не в себе от горя.

– Потеряли? Нет… – Я попыталась сесть, но Шука надавил мне на грудь. – Я потеряла его, потому что ты бил меня и…

– Хватит, любимая, тебе надо отдохнуть.

Я попыталась закричать, оттолкнуть его. Он улыбнулся. Улыбнулся!

– Она все еще не в себе, – повернулся Шука к сестрам. – Помогите ей.

Одна из медсестер взяла со стола шприц и вколола мне в руку иглу.

– Повезло ей, что у нее такой муж терпеливый, – шепнула вторая сестра и громко добавила, обращаясь к Шуке: – Ей сейчас станет легче, доктор.

Стены комнаты закружились у меня перед глазами, и, погружаясь в сон, я думала лишь о том, что мне никогда уже не станет легче.

– Спи, Рут, спи, – произнес Шука, и все трое вышли из палаты.

Эту ночь мы никогда больше не вспоминали.

Раз за разом Шука повторял всем – своим родителям, моему отцу, Зои, – что все случилось само собой. Я поскользнулась на лестнице, и мы потеряли ребенка. Эту же историю он рассказал соседям, которые собрались возле нашего дома, когда он привез меня из больницы.

Директрисе он сообщил, что я целый месяц проведу дома.

– Она переживает кризис. Ей сейчас очень тяжело, – шептала эта сволочь в трубку. Жаль, что я не убила его тогда из его же собственного пистолета.

Я не спорила, не протестовала, я сдалась. Рассказывать правду не имело никакого смысла. Шука мог любому напустить пыль в глаза. Но я усвоила урок. Через неделю я позвонила тете Кармит, попросив ее помочь мне с учебой, и она тут же согласилась. По ее голосу было слышно, что она догадалась о том, что речь идет об учебе совсем иного рода.

Дорогая моя Вики, я провалила экзамен, шептала я, глядя на них через оконное стекло. А теперь он и тебя отравляет своей ложью. Не верь ему, вовсе не из благих намерений заведующий офтальмологическим отделением, без пяти минут профессор Шука присел с тобой покурить и посмеяться. Ведь ты для него всего лишь парикмахерша, да еще из Йерухама, о котором он и слыхом не слыхивал.

Ты, как и все остальные, тоже попалась в его сети. Смотришь ему в рот, стараясь не пропустить ни слова.

Сейчас он убедит тебя, что все мои слова – ложь, что я вовсе не Гиля, что нет у меня четырех братьев, что мать моя никогда не была официанткой и вдовой, что я – беглая жена, да к тому же бросившая такого прекрасного и щедрого мужа.

Время от времени Шука поворачивался к окну, словно для того, чтобы сказать мне: видишь, у тебя нет ни малейшего шанса. Ты моя навсегда. Ты и правда думала, что сумеешь убежать от меня? От меня? От Шуки?

Нужно было уезжать сразу после выхода той проклятой статьи, повторяла я снова и снова. Ведь уже тогда понимала, чем все закончится.

Первая попытка вернуться к игре на фортепиано разочаровала меня.

Руки, словно заржавев, не хотели двигаться.

Промучившись с четверть часа, я с грустью закрыл крышку. Однако на следующий день, когда последний ученик покинул школу, снова оказался у рояля.

Прихватив с собой этюды Шумана, я, как прилежный ученик, начал все сначала.

Через неделю почувствовал себя увереннее и добавил к упражнениям анданте Моцарта. Вскоре мои руки стали, как прежде, порхать над клавишами, и музыка наполнила душу радостью.

– Что это? – Дверь открылась. На пороге стояла наша уборщица Влада.

– Мне разрешили, – ответил я.

– Как красиво! Можно войти?

Моя первая слушательница.

– Завтра тоже будете играть? – спросила она, когда я закончил.

Прошла еще неделя, и я, наконец, нашел в себе силы сыграть Листа – композитора, с которым у меня было связано столько мучительных и одновременно прекрасных воспоминаний…

В тот вечер в комнату вошла Влада, ведя за собой еще трех женщин.

– Это Чок. Сейчас сами убедитесь, – пообещала она, приглашая всех сесть.

Теперь слушателей стало четверо.

– Что ты играл? – спросила Влада, когда я закончил.

– Этюд Листа.

– Я люблю Листа. А можно еще?

– Завтра, – пообещал я.

На следующий день я обнаружил в комнате компанию из десяти человек, которые с любопытством смотрели на меня.

– Он будет играть Листа, который, как и я, венгр, – объяснила Влада.

– В коридоре тоже стоят, – объявила она через несколько дней. – Стесняются войти. Да и все места в классе заняты.

По городу прошел слух, и теперь, когда я открывал крышку рояля, класс был полон, а по окончании выступления я получал отчет от Влады: «Внизу стояло человек двадцать», или «Сегодня четверг, поэтому пришло поменьше слушателей».

– Даже в филармонию не ходит столько народу, – сказал однажды после концерта директор.

Не знаю, кто придумал мне новое прозвище, но вскоре имя Чок-новичок все забыли и стали называть меня Листом.

Со своего наблюдательного пункта я заметила, что серая машина исчезла. О чем это говорит? Посланники выполнили свою миссию и теперь Шука будет разбираться со мной один или его соглядатаи продолжают рыскать по округе?

Надо было побыстрее выбраться отсюда. В Ор-Акиве меня ждала квартира, которую я сняла, когда обнаружила в газете свое фото. Ночь можно переждать в Беэр-Шеве, утром арендовать машину и отправиться в Ор-Акиву, а затем – на поиски нового убежища.

Какого черта я, спрашивается, ждала? Страх потерять новых друзей оказался сильнее инстинкта самосохранения.

Меня охватила дикая слабость, даже дышать стало трудно. Мне хотелось положить голову на ступеньку и немного поспать. Я потерпела поражение. Неужели я окончательно потеряла желание победить его?

Вороны в ветвях деревьев устраивались на ночлег, хозяева магазинов тушили свет и опускали железные ставни, прохожие, ежась от холода, спешили домой, а я так и продолжала сидеть на ступеньках, замерзшая, несмотря на три шарфа.

Первая ханукальная свеча. Ночь распустила над городом свои крылья, улицы опустели. Дети с восторгом наблюдают, как родители зажигают ханукию, младенцы ползают вокруг волчков[24], в окнах домов колеблется пламя. Драники, пончики… Я почувствовала горечь.

Рухама, наверное, продолжает искать меня и сердиться. «Я ведь утром ей напоминала», – будет повторять она Самеди, когда та станет успокаивать ее. Все остальные гости уже давно пришли, но она не перестает названивать мне, посылать сообщения с просьбой перезвонить, расспрашивать соседей.

Когда-нибудь я все ей объясню. Когда придет время. Стоя между двух зданий, скрывающих меня от посторонних взглядов, я продолжала колебаться. Надо исчезнуть. Бросить все и бежать. Начать все сначала, и ничего не бояться. Конверт с деньгами при мне.

Только на этот раз мне надо быть умнее. Никому ничего не обещать, никуда не звонить…

Медленными шагами я подошла к остановке автобуса. Отсюда до Беэр-Шевы минут пятьдесят. Переночевать в гостинице, а наутро взять напрокат машину и направиться в Ор-Акиву.

– Когда следующий автобус? – спросила я молодую пару на остановке.

– Куда?

– В Беэр-Шеву.

– Зачем вам туда? – спросила девушка, в ушах которой болтались огромные серьги.

– Красивые серьги, – ответила я. – Только…

– Только что?

– Тяжеловаты будут… Неважно. Может, ты знаешь? – обратилась я к парню.

– Ишь какая серьезная… Минут через двадцать, – ответил он, прижав к себе девушку с такой силой, что та вскрикнула. – Что ты кричишь, дурочка? Это я любя, – произнес парень, и мне тут же захотелось сказать девушке, чтобы она немедленно бежала куда глаза глядят прежде, чем он сожмет ее так, что в легких не останется воздуха. Боли от любви не бывает.

Но я промолчала. Мне надо думать о своих проблемах.

Так как парикмахерской с остановки было не видно, я снова вернулась в подъезд. Когда каждую секунду все может измениться, двадцать минут кажутся вечностью. Может, Шука, почувствовав, что я где-то рядом, выйдет на улицу, а может, кто-нибудь меня узнает, и тогда…

Раздался скрип тормозов и треск захлопывающейся двери. Я не осмеливалась пошевелиться. Кровь застыла в жилах, ноги онемели.

Все? Конец?

Выглянув в окно, я увидела знакомую машину и двух охотников.

Попалась…

– В чем дело, братишка? – повернулся к машине парень, стоявший на остановке.

– Не знаешь, где здесь можно перекусить? – спросил один из соглядатаев, подойдя к парочке.

– Сэдвич? – услышала я голос девушки.

– Надо говорить сэндвич, дурочка, – произнес парень.

– Вроде того, – отозвался второй, не выходя из машины.

– Сказать им про Шауля? – спросила девушка.

– Неплохая идея, – отозвался парень, добавив: – Тут всего два шага. Не надо даже никуда ехать.

Девушка издала легкий смешок. Смейся, дорогая, смейся. Смейся, пока еще можно.

Парень протяжно свистнул, девушка снова засмеялась, и тут я услышала шум приближавшегося автобуса. Притормозив на несколько секунд, он снова продолжил путь. Все, этой возможности скрыться у меня больше нет.

Куда теперь? Я снова бросила взгляд на своих преследователей. Они были заняты поеданием купленных у Шауля лучших на Ближнем Востоке сэндвичей. Другого момента скрыться не представится.

Направо, налево и снова направо. А теперь куда? Я оказалась перед музыкальной школой. Мой последний спасательный круг. Искать меня здесь уж точно никому не придет в голову.

Главное – не бежать. Любой неосторожный шаг выдаст меня. Прохожу через выкрашенные белой краской железные ворота, пересекаю двор. Не торопись, Рут.

У входа, засунув руки в карманы и прикрыв глаза, стоит мой старый знакомый Моти. Тело его покачивается из стороны в сторону в такт мягким и грустным, бередящим душу звукам ноктюрна Шопена.

Последние ноты ноктюрна стихли, и зазвучала мелодия «Давайте поднимем»[25]. Все слушатели принимаются напевать слова песни. Поначалу тихо и несмело, но постепенно их голоса крепнут.

Нет, я не должна плакать. Не сейчас.

Но слезы, подступившие к горлу, грозят смести все преграды.

Заметив меня, Моти поинтересовался, не принести ли мне воды.

– Ты плачешь? Когда он играет, многие плачут. До самого сердца достает эта музыка, верно? Присядешь?

Отрицательно качнув головой, я прошла мимо. Если бы я задержалась там, реки слез залили бы все вокруг.

И вот я снова на улице. Мимо проехал автомобиль. Они? Слава богу, нет. Старенький «фиат», самосвал, два мотоцикла. Вдалеке я увидела огни едва ползущей и периодически останавливающейся легковушки. Ищут меня? Надо прятаться. А почему бы мне не укрыться в одной из припаркованных вдоль улицы машин? Хотя бы на несколько часов.

Первая оказалась запертой. Вторая, третья, четвертая, пятая…

Шестой по счету стояла не новая, слегка побитая «даятсу». С легким щелчком дверь открылась, и я быстро, пока никто не заметил и не вызвал полицию, юркнула внутрь и съежилась на заднем сиденье. Через несколько минут я позволила себе немного расслабиться, вытянула ноги и снова принялась ждать.

Надеюсь, машину оставили на всю ночь. Если повезет, преследователи отправятся на поиски в другое место, а через несколько часов меня здесь уже не будет.

Продолжаю внимательно прислушиваться к тому, что происходит снаружи. Гудки клаксонов, проезжающие мимо машины, кто-то прокричал: «Тихо!», два дерущихся кота взвыли на всю улицу, протарахтел мотоцикл. Время от времени кто-то проходит мимо машины, и я снова вздрагиваю. Они?

Это тесное пространство – все, что у меня теперь осталось.

Сколько еще я смогу так сидеть?

Как долго Шука будет пудрить Вики мозги рассказами обо мне?

В кармане джинсов вибрирует мобильник, но я не спешу его доставать. Нельзя, слишком опасно. Лучше вообще выключить его. Вики, считая, что делает доброе дело, точно сообщила Шуке мой номер. И адрес, и все подробности.

Мне было холодно, ужасно хотелось есть и пить, но все же я умудрилась задремать.

Меня разбудил скрип открываемой двери. На мгновение все вокруг осветилось, и снова стало темно. На водительское место сел мужчина. Поначалу я не могла сообразить, где нахожусь, но боль в затекшем от неудобного положения теле вернула меня к действительности.

Успокойся, не двигайся, не издавай ни звука, пусть водитель не заметит меня. Поедет домой и оставит машину, не догадываясь, что подвез незваного попутчика. Главное – удалиться от центра и квартала, где я живу, а когда рассветет, я смогу сесть на автобус, идущий в Беэр-Шеву.

Мужчина вздохнул, повернул ключ, посигналил, и мы поехали. Водитель и я.

Куда он поворачивает? Кто он? Слегка приподняв голову, я пытаюсь узнать его. Не молод, в очках и синей рубашке. На сиденье рядом с ним – сумка. Ведет машину сосредоточенно и напряженно.

Куда он едет? На восток, на юг? С моего места понять это невозможно. Время от времени в окне мелькала полоска света, водитель кашлял, вздыхал, напевал какую-то мелодию себе под нос. Едет домой, где его поджидает жена с блюдом пахучих драников? Дети бросятся целовать его, он произнесет благословение, и все запоют праздничные песнопения. И никому и в голову не придет, что в их маленькой машине скрывается беглянка.

И тут я замечаю, что мы уже второй раз проезжаем мимо упершихся в небо столбов. Значит, водитель не торопится, тянет время. Хочет приехать домой, когда дети уже лягут спать? Эй, езжай домой! Праздник на дворе! Что ты наматываешь круги?

А может… Может, он почувствовал мое присутствие и выбирает место, чтобы напасть?

Сунув руку в сумку, я погладила пистолет, который всегда носила с собой с тех пор, когда в газете появилась чертова статья. Шукино оружие Судного дня.

Еще один круг, и еще. Тишина. Не слышно ни обычного городского шума, ни гудков. Редкие огни тоже погасли.

Куда он, в самом деле, едет? Минут через десять машина остановилась, и водитель выскочил наружу, придерживая руками ширинку. Вокруг расстилалась пустыня.

Все ясно. Побежал облегчиться.

У мужчин с этим делом нет проблем. Это нам, женщинам, приходится выискивать укромное местечко и следить за тем, чтобы не уколоть голый зад да не замочить ненароком штаны или туфли.

Может, лучше выскочить из машины и прервать эту незапланированную поездку? Но не успела я опомниться, как задняя дверь распахнулась, крепкая мужская рука схватила меня за воротник и выволокла наружу.

В этот вечер я решил отступить от своей обычной программы и порадовать слушателей ханукальными песнопениями. Ведь на дворе праздник, и те, кто пришел сюда сегодня, наверняка пропустили зажигание свечей в кругу семьи. Слыша их голоса, я чувствовал, что и для меня тоже свершилось чудо.

Я мог продолжать играть до бесконечности, но надо было поторапливаться. Дина, жена Моти, пригласила меня провести этот вечер у них. В холодильнике стыло белое вино, а в кармане у меня звенели припасенные для детей монетки.

Сев в машину, я тут же почувствовал, что что-то не так – в более спертом, чем обычно, воздухе витал незнакомый аромат. Кто-то ждал меня или просто решил переночевать в машине, которую я обычно не запираю?

Тело мое напряглось, но я продолжал вести машину, не решаясь оглянуться или хотя бы задать вопрос: «Кто ты? Чего ты хочешь?»

Что теперь делать? Продолжать ехать или остановиться? Попросить, чтобы незваный гость оставил меня в покое. Пусть забирает все – кошелек, телефон, машину, – лишь бы убрался восвояси.

Успокойся, сказал я себе. Это, скорее всего, просто бездомный, решивший спрятаться от ночного холода. Кому нужна эта старая развалина? А что, если это убийца и я доживаю сейчас свои последние минуты?

А может, все это лишь плод моего воображения?

Совершив разворот, я явственно услышал на заднем сиденье шорох и легкий, с трудом сдерживаемый вздох. Женский?

На мгновение я успокоился.

Что ей здесь надо? Кто она? Беглая преступница? Сбежала из тюрьмы и решила спрятаться в моей машине? Почему в моей? Ах да, я ведь оставил ее открытой. А может, ей нужен именно я? Но зачем? Я снова напрягся. Неизвестность пугает больше всего.

Главное – не паниковать. Скорее всего, незваная гостья объяснит, что забралась в машину погреться и случайно заснула, попросит остановиться и навсегда исчезнет из моей жизни.

А где мой мобильник? Где я оставил его? Проклятие! Лежит с разряженной батареей на дне сумки.

Возьми все мои деньги и убирайся. Все равно у меня нет ничего, кроме единственной купюры в пятьдесят шекелей да нескольких монет. Только не обижайся на такую скромную добычу, ладно? А может, это террористка, которой нужна машина? Я слышал о подобных случаях. Возьми ее и уезжай, лишь бы этот кошмар закончился.

Надо включить музыку.

Я нажал на кнопку, и тишину заполнили звуки «Венгерской рапсодии». Плывя и кружась вокруг нас, мелодия то набирала темп, то снова затихала.

Тот, кто сидел позади, старался ничем не выдать своего присутствия.

Город постепенно отходил ко сну. Покончив с ханукальными обрядами и рассказав друг другу обо всем, что случилось за день, жители укладывали детей спать, усаживались в кресла и дремали у экранов телевизоров.

В доме Моти и Дины уже зажгли ханукию, дети, топая ногами, распевают праздничные песни, а Дина переворачивает на сковородке маслянистые драники.

И только я торчу здесь. Один. Нет, с незнакомкой у меня за спиной.

Я устал, был страшно голоден и ужасно нервничал.

Временами я притормаживал, как бы подавая знак: ну же, выходи, я не буду ни о чем спрашивать, только исчезни.

Сорок минут, пятьдесят, час…

А может, заехать в полицейский участок? Нет, не годится. Если это беглая преступница, она мне это припомнит.

Сделав еще несколько кругов по городу, я свернул на ведущую в пустыню грунтовую дорогу, по которой мы с Моти любили прогуливаться по утрам. Машина ползла, переваливаясь с боку на бок. Надо ехать осторожно, чтобы не пропороть шину и не опрокинуться.

Моей задачей было сделать вид, что я пошел помочиться, и тем самым усыпить ее бдительность. Не проявляя спешки, я удалился от машины, но она не вышла. Может, ждала удобного момента, чтобы угнать ее?

Обойдя машину, я одним прыжком распахнул заднюю дверь и, прежде чем она успела что-либо сообразить, схватил ее за воротник.

– Что ты… Пусти… – Она пыталась сопротивляться, вырваться, но очень быстро сдалась.

– Что ты здесь делаешь? – спросил я, выволакивая ее из машины.

– Дай мне уйти, – произнесла она, закрывая руками лицо.

– Уйти? Я сейчас вызову полицию.

– Нет! Пожалуйста, нет. Я по ошибке… Это была ошибка…

– Ошибка? Да я из-за тебя чуть разрыв сердца не получил!

– Дай мне уйти! – закричала она.

– Кто ты? Что тебе от меня нужно?

– Отпусти меня, мне больно!

– Будет еще больнее, если ты не объяснишь, что ты делала в моей машине.

Она принялась молоть какую-то чушь, призванную, скорее всего, пробудить во мне жалость.

– Хватит врать! Ты понимаешь, что ты сделала? Попытка угона машины. Тюремное заключение на срок до нескольких месяцев. Ты этого хочешь?

Но она лишь продолжала слезно умолять отпустить ее.

– Если тебе нечего больше сказать, я еду в полицию.

Вышедшая из-за туч луна на мгновение осветила ее лицо.

Господи, кто это? Она не была похожа ни на беглую преступницу, ни тем более на террористку.

Только не в полицию! Шука, скорее всего, уже побывал там и, проливая крокодиловы слезы, рассказал, что его ненормальная жена время от времени исчезает, а он так любит ее, так скучает по ней… И полицейские, смахнув слезу, пообещают, что найдут меня и доставят ему в целости и сохранности.

Но водитель продолжал крепко держать меня за шиворот.

– Пожалуйста… – прошептала я.

– Что пожалуйста?

– Только не в полицию, – взвыла я. Ну сжалься же надо мной!

– Почему? Что ты сделала?

– Ничего… – снова принялась сочинять я. – Это все из-за дочки… Выпускной вечер… а у нас не было денег на платье… Понимаешь?

– Что я должен понять? Говори, – встряхнул он меня.

– Я украла, а охранник увидел… Это всего лишь платье…

– Кончай врать.

– Она пригрозила, что убежит из дома, если… Вот у тебя есть дети?

– Не усугубляй свое положение, – с отвращением произнес водитель. – Я вызываю полицию.

Он подтащил меня к машине и толкнул на переднее сиденье. Держа одной рукой меня за волосы, другой рукой он принялся рыться в бардачке своей «даятсу». Достал большой моток веревки и, чтобы распутать его, на мгновение отпустил меня. Этого момента я и дожидалась.

Протянув руку, я нащупала в сумке пистолет.

– Эй ты, руки вверх! – закричала я, выпрямляясь и направляя на водителя Шукину «беретту».

Водитель в панике бросил веревку.

– Вверх, я сказала! – снова крикнула я и отпихнула ногой моток веревки.

Он с изумлением уставился на пистолет в моей руке.

– Не вздумай ничего предпринимать. Ты ведь знаешь, что это за штука.

Глядя на дуло пистолета, водитель медленно поднял вверх одну руку.

– Ты что, не слышал меня? Ну-ка, давай, а не то…

Пистолет без патронов страшен вдвойне, так как пугает не только того, на кого направлен, но и того, кто держит его в руках. Патроны, не думая, что день может закончиться подобным образом, я оставила дома. Подняв вверх вторую руку, водитель продолжал ошеломленно смотреть на меня.

– А сейчас, – крикнула я, направляя «беретту» прямо ему в лоб, – кидай мне ключи, да побыстрее.

Водитель достал из машины ключи, бросил их к моим ногам и снова поднял руки вверх. Лицо его посерело, он выглядел побежденным.

Присмотревшись к нему повнимательнее, я поняла, что знаю его. Но откуда? Где я его видела?

Неважно! Главное – убраться отсюда, да поскорее.

– Свяжи себе ноги. Быстро! – снова крикнула я, не узнавая собственный голос.

Я бросила ему моток веревки, но он продолжал молча смотреть на меня. Пытается загипнотизировать меня, вызвать к себе жалость? Ничего не выйдет, я – опытный боец. Но все же… кто ты? Я готова была поклясться, что где-то видела это лицо. Но где? Когда? В супермаркете? У большого пруда? А может, он приходил к нам стричься?

Нет! Я видела его в культурном центре. Он выходил оттуда вместе с Моти. Они шли, курили и смеялись. Моти познакомил меня с ним и сказал, что это его друг Чок. Чок-пианист… Это он, точно он. Ноктюрн Шопена, соната Моцарта, а еще Лист…

– Скажи, – спросила я, все еще не опуская пистолет, – это ты играешь на рояле?

Он продолжал молча смотреть на меня, и я заметила, что за толстыми стеклами очков скрываются полные необычайной грусти голубые глаза.

– Я слушала тебя сегодня. Ты играл ноктюрн Шопена, верно?

– Чего тебе надо?

– Я только спросила, не ты ли играешь каждый вечер в культурном центре.

– Кто я, не твое дело. Получила то, что хотела, а теперь проваливай.

Ключи были у меня в руках, машина стояла рядом – садись, и… Погоди, говорю я себе, это же пианист, музыка которого каждый вечер наполняла тебя радостью, прогоняла печаль и тревогу.

Может, другая на моем месте и уехала бы, оставив его посреди пустыни со связанными ногами. Все козыри – машина, пистолет и конверт с деньгами – были у меня на руках. Я спокойно могла скрыться и начать все сначала на новом месте, но была не в состоянии сделать это.

– Чего еще ты хочешь?

– Ты… Поблагодарить тебя. Ведь я слушаю тебя почти каждый вечер.

Повернувшись на секунду в мою сторону, он снова уставился во тьму. На лице его я прочла грусть.

– Прости…

– Проваливай!

– Я не хотела… Тем более по отношению к тебе.

– Не хотела, а сделала.

Нет, я определенно не могла оставить его здесь и уехать. Кто угодно, но не я. Проклятие! Ну почему меня угораздило забраться именно в его машину?

– Закуривай, – протянула я ему пачку.

– Что это? – спросил он, взяв одну и криво усмехнувшись. – Последняя затяжка перед расстрелом?

– Ты так думаешь?

– Не хочу ни о чем думать. Оставь меня в покое. Ты получила все, что хотела.

Он снова посмотрел на меня, и я увидела в его глазах полную капитуляцию. Господи! Да ведь жизнь не пощадила его, так же как и меня!

– Можно тебя кое о чем попросить?

– Что еще? – насмешливо спросил он. – Про платье для твоей дочери я уже слышал. Катись отсюда!

– На, возьми, – протянула я ему ключи, – и прости меня. Я все придумала, никакой дочери у меня нет. Я такая же, как и ты. Простишь?

Он не ответил.

– Прости, – повторила я, подходя к нему вплотную.

Я снова протянула ему ключи, но вместо того чтобы взять их, он сделал нечто странное – сел прямо на песок и стал смотреть на звезды.

Что делать теперь? Бросить ключи и уйти пешком? Добраться до шоссе и уехать автостопом все равно куда, лишь бы подальше отсюда.

– Объясни мне, что случилось, – попросил он.

– Нельзя, чтобы он нашел меня.

– Кто?

– Я забралась в твою машину, потому что… у меня не было выбора. Мне надо было спрятаться, потому что он нашел меня…

– Кто нашел тебя? Я не понимаю, – гневно произнес он.

– Ты сердишься?

– Как я могу не сердиться? Ты так меня напугала!

– Я… Прости… Сейчас я уйду, и ты больше никогда меня не увидишь.

– Да кто ты, наконец! – закричал он, но я уже пустилась бежать изо всех сил.

Пустынные колючки царапали мне ноги, поднявшийся в воздух песок слепил глаза. Стоп! Внезапно остановившись, я обернулась.

Он продолжал стоять на месте, то ли удивленно, то ли испуганно глядя на меня. Я снова подошла вплотную.

– Отдай это Рухаме, – протянула я ему ключ от квартиры, – и скажи ей…

– Что это? – переложил он ключ из одной руки в другую.

– Передай ей, что надо выпустить кота из клетки, а если воробей сможет летать… Скажи ей, что я должна была это сделать.

– Не понимаю.

– Адрес написан на брелоке. Только не забудь объяснить, что у меня не оставалось иного выбора… Скажи ей, что когда-нибудь я вернусь, и пусть не сердится…

– Почему? Что ты сделала?

– Нельзя, чтобы меня нашли.

– Кто? Рухама?

– Она живет на третьем этаже, над моей квартирой. Передай ей, что позже я позвоню и все объясню.

– Куда ты?.. – Он попытался остановить меня, но я увернулась. Уйти отсюда, и как можно скорее.

Я не знала, в каком направлении иду, главное было уйти подальше от пианиста.

На мгновение мне захотелось вернуться, посвятить его во все свои проблемы, спросить совета. Может, он спрячет меня у себя в квартире, а может, отвезет в полицию. Но я тут же отбросила эту мысль в сторону. Чем меньше он будет знать, тем лучше.

Откуда-то послышался шум проезжающей машины. Но откуда? Кругом во всей красе расстилалась пустыня, но в ней не найти укрытия.

И я снова перешла на бег.

Ее глаза… Сколько в них отчаяния!

Я должен помочь ей. Именно я, и никто другой.

Кто, как не я, знает, что значит чувствовать себя побежденным, раздавленным судьбой. Ведь совсем недавно я сам был в полном отчаянии и храню его отпечаток до сих пор. Думаю, она тоже заметила его. Заметила, но стала бороться со мной, ведь это я преследовал ее. Бедная моя воительница…

Даже когда она исчезла, я продолжал чувствовать ее взгляд. Взгляд самых красивых и самых грустных глаз из всех, что я когда-либо видел.

Зачем я позволил ей уйти? Ведь я мог что-то сделать для нее. Зря я дал волю своему гневу.

Все, что от нее осталось, это ключ с адресом на брелоке. Она просила передать его некой Рухаме, которая живет на третьем этаже. Что еще она просила? Выпустить кота из клетки… Да, и еще воробей… Вдруг мне вспомнилась статья в газете о женщинах, которые лечат бездомных животных. Но если она – одна из них, почему ей приходится бежать?

– Постой! – закричал я ей вслед.

Тишина.

– Постой, подожди, нам надо поговорить… Я хочу тебе помочь…

Но ее уже поглотила пустыня.

Постояв несколько минут возле машины, я решил вернуться и обо всем забыть. После такого вечера кровать представлялась мне единственно правильным местом.

Подождав еще пару минут, я завел мотор. И вдруг раздался вой сирен, разорвавший тишину на части. Одна, две… три машины! Яркий свет на мгновение ослепил меня.

А потом я услышал крики.

– Стойте, дамочка! Немедленно остановитесь! Полиция! Вы окружены!

Выйдя из машины, я пошел в ту сторону, откуда доносились голоса, и увидел стоявшие в ряд три патрульные машины. Прожектор на крыше одной из них шарил лучом по пустыне в поисках беглянки.

– Вон она!

– Вот дурочка, – произнес кто-то.

– И куда, спрашивается, бежит? Спорим, что через три минуты она будет у нас в руках?

– Упорная! Даю пять минут.

– Ставлю двадцать шекелей на три.

Полицейские явно наслаждались зрелищем погони. Опершись на свои машины, они угощали друг друга сигаретами и шутили, зная, что все вот-вот закончится. Бедная моя девочка! Что же такого ты сделала, что вся полиция города гонится за тобой?!

Ведь я видел твои глаза. В них была боль и тоска, а вовсе не ярость или желание убивать.

А может, она и в самом деле террористка и мне повезло, что я остался цел? Кто знает, с кем я имел дело… Но как же тогда ключ, кот в клетке и «скажи Рухаме, что я ей позвоню»?

И глаза. Глаза, полные тоски.

Тем временем со всех сторон стали стекаться зеваки, спешившие увидеть то, что могло попасть на первые полосы газет и экраны телевизоров, о чем можно будет потом посудачить с соседями: «Помнишь тот вечер, когда грабительница банков… Какая еще грабительница? Серийная убийца, пытавшаяся скрыться…»

– Привет, Чок-новичок! А ты что здесь делаешь? – услышал я голос позади себя и обернулся.

В медленно ползущей сквозь толпу машине сидели Моти, сантехник Авраам, Иуда-с-четвертью и Ави.

– Эта женщина… Я не знаю…

– Скоро ее поймают.

– Она не… Надо ей помочь, – наклонился я к открытому окну.

– Что с тобой? Пусть полиция сама разбирается.

– Она напугана… Нет, она в ужасе. Я видел это по ее глазам.

– Оставь, – прервал меня Моти. – Ее муж здесь. Он уже несколько месяцев разыскивает ее по всей стране.

Муж?! Так это из-за него она в бегах?

– Классный парень. Какой-то доктор… Как он по ней скучал, прямо с ума сошел от тоски, а она…

– Моти, – остановил я его. – Вот его-то она и боится.

– А ты откуда все это знаешь? – Моти внимательно посмотрел на меня, и по его лицу я понял, что он начинает понимать происходящее.

– Ее муж сказал, что у нее с головой не все в порядке, – вмешался Иуда.

– Моти, – не унимался я, – что-то здесь не так. Она от него сбежала.

– Это с ней не все в порядке, – добавил Ави. – Надо вправить ей мозги.

– Кто это сказал?

– Полиция. Ее несчастный муж пришел в участок и все им рассказал. Она того… – ответил Ави, покрутив пальцем у виска.

– А все потому, что она потеряла ребенка. Бедный мужик. Совсем зачах.

– И ведь он сам врач.

– Окулист, – добавил Моти.

– Поехали, – потребовал Авраам. – Мне не терпится увидеть выражение лица этого врача, когда полиция приведет к нему его жену.

– А что, если ей вовсе не хочется к нему?

– Ты так думаешь? – с сомнением в голосе спросил Моти.

– Ведь она убежала от него. От хорошей жизни не бегут.

– Запуталась, – вставил свое слово Ави. – Женщина, что с нее взять…

– Еще один знаток женщин, – засмеялся Моти. – Ялла, садись!

– Я поеду домой, – ответил я, махнув рукой в сторону своей машины.

– Давай лучше с нами, будет весело, – продолжал настаивать Ави.

– До встречи, – буркнул Моти, и его машина медленно, словно нащупывая тропинку, тронулась с места.

Я не хотел видеть, чем все закончится. Какое мне до этого дело? Если муж приехал, чтобы забрать ее, может, она и впрямь… не совсем в себе? Кто станет думать о каком-то воробье в такую минуту? Я не собирался присутствовать при ее поимке. Мне было жаль и ее, и ее мужа, и себя самого. Как обидно, что эта ночь закончилась совсем не так, как мне хотелось…

Я сел в машину, включил радио и стал слушать передачу о праздновании Хануки в доме президента.

Вернувшись, я увидел, что город уже погрузился в глубокий сон. Даже бродячие коты спали на крышах припаркованных у обочины автомобилей. Но не успел я оставить машину на стоянке, как тишину снова нарушили звуки полицейских сирен.

Три патрульные машины, мигая огнями, пронеслись мимо меня в сторону полицейского участка. За ними проследовал кортеж из автомобилей зевак, желающих насладиться бесплатным представлением. У ворот участка уже ждали несколько десятков любопытных. Город словно снова вернулся к жизни.

Из средней машины вывели ее, мою беглянку. На секунду сердце мое наполнилось надеждой, но я тут же вспомнил отчаяние в ее глазах. Пока она, закованная в наручники, шла к дверям участка, вокруг царило полное молчание.

– Рутуш, любимая моя, – послышался чей-то голос, и в дверном проеме показался молодой мужчина. – Любовь моя, жизнь моя… Рутуш… – повторял он снова и снова, прижимая ее к себе и покрывая ее лицо поцелуями, но она никак не реагировала на эти проявления нежности. – Рут, красавица моя, как я по тебе соскучился…

Один из полицейских снял с нее наручники, и руки ее безжизненно повисли. Она выглядела так, словно ее уже ничто не интересовало: ни собравшаяся вокруг толпа, ни муж, постоянно повторявший, как все – он, ее отец, сестра, и все друзья – не переставали искать ее все это время.

– Даже кошка и та скучала по тебе, – произнес он, глядя на толпу, словно проверяя, какое впечатление произведут его слова.

Она стояла без движения, словно под действием злых чар.

– Бедная… – произнес кто-то возле меня.

– Ты только посмотри на нее, – послышался хриплый женский голос. – Сучка ашкеназская.

– При чем здесь это? – вмешались остальные.

– А при том, – ответила женщина. – Мне бы такого мужа…

– Она, наверное, больна.

– Говорят, сбежала. Есть такая болезнь. Отец моей невестки все время убегает из дома, однажды его нашли аж в Наарии.

– Так ведь ему восемьдесят, а она совсем молодая.

– Вот я и говорю, бедная…

Беглянка не произнесла ни слова, словно витала совсем в другом мире.

Подойдя поближе, я снова увидел ее глаза.

Она вздрогнула. Было видно, что она боится толпы, а еще больше – мужа, который продолжал повторять, как истосковался по ней.

Зеваки стали расходиться. Драма закончилась, беглянка вернулась к мужу, остальное не интересно.

– Не бойся, – прошептал я.

Может, услышит. Может, поймет, что я рядом.

Словно почувствовав мой взгляд, она подняла голову, огляделась и, заметив меня, что-то прошептала. Я попытался понять что, но гул толпы заглушил ее голос.

Продолжая продвигаться вперед, я почти коснулся ее.

– Я здесь.

– Помоги мне, – прошептала она, вся дрожа. – Пожалуйста…

Во взгляде ее было такое отчаяние, словно через несколько минут ее голову положат на плаху.

Помоги мне.

Муж продолжал держать ее за руку, будто боялся, что она снова исчезнет, но через несколько минут сказал, что ему надо зайти в участок и подписать какие-то бумаги.

– Подождешь меня? – спросил он.

Она не ответила, и он подозвал одного из полицейских.

– Постойте с ней. Она еще не вполне оправилась… Подожди меня, милая, – снова обратился он к жене. – Скоро мы вернемся домой, и все будет по-прежнему.

От звука его голоса мурашки побежали у меня по спине. Нет, я просто обязан что-то сделать для нее.

«Не плачь оттого, что это закончилось, улыбнись тому, что это было», – учил меня отец, любивший цитировать великих писателей. Но в моем случае эта фраза должна была звучать по-другому: «Порадуйся тому, что ты сделала, а теперь плачь оттого, что все закончилось».

«Конец – это всегда начало чего-то нового». Эта банальная фраза сидела в мозгу, как заноза. Начало чего? Ожидавшего меня ужаса? Ведь теперь я снова отдана на милость Шуки.

Сколько времени пройдет, прежде чем меня найдут утонувшей в нашей новой ванне или соскребут мои мозги с мраморного пола?

Что сказал Шуке полицейский, отчего его лицо налилось кровью, а глаза чуть не выскочили из орбит? С тех пор, как меня вывели из машины, он не переставал произносить слова любви и заботы, проверяя, слушают ли его люди вокруг.

А сквозь толпу за нами шел пианист, и глаза его сияли так, словно он только что родился заново.

Мне нужен был Моти, он один в этом городе мог мне помочь.

– Что? – немедленно поднял он трубку.

– Ты где?

– Дома. Ты даже не представляешь, как Дина рассердилась из-за того, что я не пришел зажигать свечи.

– Ты мне нужен.

– В чем дело?

– Приходи к полицейскому участку, да поскорее.

Я знал, что он не заставит себя ждать.

Она одиноко стояла у фонарного столба, переступая с ноги на ногу, словно нащупывая путь.

– Я здесь, Рут, – прошептал я, и она подняла голову. – Это я, пианист.

Она слегка улыбнулась.

Только Моти со своим сонмом родственников мог нам помочь. Добрая половина жителей Йерухама так или иначе была связана с ним или с его женой. Нужен новый стол? Поговори с моим племянником, он у нас плотник. Кашляешь? Позвони моему кузену доктору Менахему. Родственники Моти могли решить любую проблему и, что самое удивительное, всегда с энтузиазмом откликались на каждую просьбу. Одного из них по кличке Ребра я и хотел позвать нам на помощь.

Настоящее его имя было Йосеф Альмалиах, он служил сержантом в йерухамской полиции. Во время задержания наркодилеров один из них сломал Йоси несколько ребер. Однако он умудрился схватить дилера, надеть на него наручники и лишь после этого потерял сознание. Так он и получил свою кличку.

Через несколько минут к участку подошел Моти.

– Что я должен ему сказать? – спросил он, когда я попросил его позвонить Йосефу.

– Чтобы не дал мужу забрать ее.

– Ты это серьезно? Ведь он ее муж…

– Мы должны понять, что он за муж и почему она от него убежала. Надо все проверить, Моти.

– А какое тебе до этого дело?

– Хватит, Моти. Мы должны выиграть время, – видимо, я заговорил громче обычного, так как Рут вздрогнула.

– Ты просто ненормальный.

– Если бы я был нормальным, я не был бы твоим другом.

– Муж нашел ее. Нет на свете силы…

– А как же «сила Моти»? Разве не ты говорил, что, если я попрошу, ты достанешь мне луну с неба?

– Но что у тебя с ней?

– Обсудим все завтра. А пока останови его. Мне хватит и пол-луны.

Посмотрев на меня пристальным взглядом, Моти наморщил лоб, прищурил правый глаз и принялся звонить по телефону. Сначала он поругался с женой Йоси, не желавшей будить мужа посреди ночи, затем с самим Йоси, не перестававшим болтать без умолку. Потом связался с кем-то, кто называл его «дорогой мой родственничек», и снова перезвонил Йоси. Наконец он положил трубку и повернулся ко мне с сияющим лицом.

– Йоси уже в пути.

– Хорошо.

– На твое счастье, прокурор Южного округа – мой родственник по материнской линии…

– И?..

– И он тоже уже в пути, ненормальный ты мой.

Я посмотрел на Рут. Мне хотелось дать ей знать, что я все понимаю, чувствую и стараюсь помочь. Но ее взгляд был устремлен в пространство, да и сама она, казалось, витала где-то далеко-далеко.

А может, на мгновение засомневался я, она и впрямь больна? Убегает от заботливого мужа, а может, и от детей, прячется… Но тут, словно почувствовав мои сомнения, она подняла голову и посмотрела на меня.

Нет, ее глаза не лгали. Глаза попавшего в западню человека, взывавшего о помощи.

Я попытался взглядом дать ей понять, что я на ее стороне, что делаю все возможное. Она неуверенно кивнула и снова уставилась в пространство.

Тем временем площадь перед полицейским участком почти опустела. Несколько парней, проходивших мимо, попытались заговорить с Рут, но, увидев, что она не реагирует, удалились. Старик в синем тренировочном костюме протянул ей бутылку воды. Отпив глоток, она улыбнулась ему. Две девушки передали ей апельсин, который она держала в руках так, будто не знала, что с ним делать.

Полицейский у двери не спускал с нее глаз.

Драгоценные минуты продолжали утекать. В любой момент вернется злополучный муж и увезет ее прочь. Рут выглядела так, словно вот-вот потеряет последнюю надежду.

– Ну же, Моти, что там?

– Они в пути, все будет в порядке.

– Каким образом? Ее муж вот-вот придет за ней. Его надо остановить.

Телефон Моти зазвонил, и он, подняв вверх большой палец, скрылся в участке.

Через десять минут к Рут подошел ее муж.

– Дорогая, – громко произнес он, так чтобы все присутствующие могли его услышать. – Мне очень жаль, но…

Словно пробудившись ото сна, Рут подняла голову.

– Ты, по-видимому, что-то натворила, и они должны кое-что проверить… Ты понимаешь, о чем я говорю?

Рут оставила этот вопрос без ответа.

– Так вот, эти ненормальные говорят, что мы сможем уехать лишь завтра…

Рут выпрямилась, румянец снова заиграл на ее щеках.

– Я уверен, что ты хочешь поскорее оказаться дома, – снова обнял он ее. – В нашей постели… Но ничего не поделаешь. Придется подождать еще несколько часов.

Неужели я ошибся? Неужели он действительно любящий муж, а я – полный идиот?

– Они предложили мне переночевать в каком-то мотеле, а ты…

Рут подняла голову.

– А тебе, милая, придется провести ночь в участке. Это, конечно, не пятизвездочный отель, но ничего не поделаешь… Только до утра, пока не приедет мой адвокат…

Благослови, Господь, Йосефа Альмалиаха по кличке Ребра, или прокурора, или кого там еще!..

Муж Рут потянул ее за собой, и они оба скрылись в участке.

В полицейском участке нас ожидали двое: один в полицейской форме, другой – словно только что встал с постели, в коротких спортивных штанах, едва прикрывавших солидный животик, и клетчатых домашних тапочках.

– Вам надо только поставить свою подпись, – сказали они, и Шука склонился над столом, где были разложены какие-то бумаги.

– Что это?

– Отчет о происшествии. Подпишите.

– Когда можно будет?..

– Завтра часиков в десять-одиннадцать, когда мы получим разрешение из Беэр-Шевы.

– При чем здесь Беэр-Шева?

– Там находится офис окружного прокурора. Это всего лишь формальности. А еще нам нужно разобраться с пистолетом…

– Пистолет мой. У меня есть на него лицензия.

– Все равно надо проверить, не использовался ли он…

– Проверяйте сколько хотите, только дайте нам уйти. – Лицо Шуки стало приобретать знакомое мне выражение, за которым могло последовать все что угодно.

– Ничего не поделаешь, – произнес тот, что был в тапочках. – Думаете, я из прихоти вас задерживаю? Поверьте, я куда охотнее остался бы в постели со своей женой, а не препирался здесь с вами посреди ночи.

Наклонившись к бумагам, Шука поставил свою подпись.

– Пойдемте со мной, – обратился к нему мужчина в форме. – Я отвезу вас в мотель. Выспитесь как следует. А утром вас ожидает такой завтрак, какого вы и в Тель-Авиве своем не пробовали.

– Позаботьтесь о ней, – попросил Шука пузатого. – Ей столько пришлось перенести…

Он подошел и снова поцеловал меня. Тошнота подступила к горлу. Охотнее всего я плюнула бы ему в лицо.

– Тебе повезло, сучка, – прошептал он, убедившись, что нас никто не слышит. – Получила отсрочку в исполнении приговора. Понимаешь, о чем я?

Понимаю. Прекрасно понимаю.

– Вы, случаем, не больны? – спросил меня пузатый.

– Я… Нет… только устала.

– У нее в голове все перепуталось, – прошептал Шука, будто меня там не было. – Вы же видите, как ей досталось…

Когда Шука ушел, дежурный полицейский дал мне знак следовать за ним. Он привел меня в крохотную комнатку, к двери которой была пришпилена бумажка с надписью «Вход только для личного состава».

– Я положил вам два матраца, чтобы было удобнее, – сообщил он. – Попытайтесь уснуть.

– Отпустите меня, пожалуйста.

– Хотите чаю?

Я промолчала.

– Все будет хорошо, – произнес полицейский, улыбнувшись. – Здесь есть люди, которые о вас позаботятся.

– Пожалуйста, дайте мне уйти. Вы не понимаете…

– Вашим делом занимаются, госпожа Рут, – произнес полицейский и, добавив к матрацам две подушки и несколько одеял, вышел.

Я не стала спрашивать, кто «занимается моим делом». Все и так было ясно. Весь город находился под впечатлением от верного мужа, который наконец нашел свою ненормальную жену. Никакая другая мысль им просто не могла прийти в голову.

Я должна исчезнуть, прежде чем меня передадут в руки Шуки. Подождав несколько минут, я встала. На окнах – прочные металлические решетки, дверь заперта. Я попробовала толкнуть ее плечом. Раз, другой, третий…

– В чем дело? – спросил кто-то снаружи.

– Мне надо в туалет.

Дверь открылась, за ней оказался еще один полицейский в форме. Проводив меня к туалету, он сказал, что будет ждать возле двери.

Два окна, оба с решетками. Я потянула решетки изо всех сил. Не поддаются. Забравшись на раковину, попыталась снять крышку вентиляции. Бесполезно.

– Что вы делаете? – в дверях стоял пузатый, успевший за это время сменить спортивные штаны на брюки.

– Я должна выбраться отсюда. Понимаете? Должна. Пожалуйста, помогите мне.

– Послушайте, я родственник Моти, в Йерухаме меня все зовут Ребра…

– Моти? Не знаю такого. – Что он пытается мне сказать?

– Вернитесь в комнату. Моти просил позаботиться о вас, а это хороший знак.

Глаза у мужчины были добрые. Но кто такой этот Моти? И вдруг я вспомнила. Моти!

– Вы имеете в виду Моти, который работает охранником в музыкальной школе?

– Именно его. Гигант с золотым сердцем.

– И он…

– Ш-ш-ш, – приложил он палец к губам.

Проводив меня в комнатку, он запер снаружи дверь.

Снова под замком.

Часы показывали четыре утра. Сколько мне еще осталось, прежде чем я снова попаду в лапы Шуки? Тебе от меня вовек не избавиться, любил повторять он…

Мне надо было поторапливаться.

Первым делом – найти Рухаму.

Девушки, которым я задал вопрос, не знали, о ком идет речь. Старик в тренировочном костюме – тоже. Ничего не сказало это имя и полицейскому, вышедшему покурить. Моти, снова Моти.

– Что теперь?

– Ты уже дома?

– Нет, в Коста-Рике, завтракаю морепродуктами. Еще пол-луны?

Я объяснил, что мне было нужно.

– Кот в клетке и воробей? Да ты никак влюбился…

– Что ты всегда мне говорил? Что друг…

– …познается в беде. Ладно, сделаю все, что ты захочешь.

– Рухама…

– А, вспомнил. Кто же ее не знает? Когда-то она была первой красавицей в… Вот не знал, что вы знакомы.

– Вовсе нет. Ты не знаешь, где она живет?

– Минуточку, – попросил он и тут же перезвонил: – Тебе повезло. Я приеду за тобой. Жди.

– Ты вовсе не обязан… – начал было я, но Моти уже отключился.

– Это Рухама из приюта для животных, – объявил, улыбаясь, Моти, когда я сел в его машину.

– Тоже твоя родственница?

– Вроде того. Она была замужем за одним из них, царство ему небесное.

Десять минут спустя мы уже стояли у двери квартиры Рухамы.

Стоит отчаянию однажды проникнуть в сердце, и избавиться от него становится нелегко. Подобно упрямому сорняку оно всюду сеет свои семена и при любом проявлении слабости шепчет на ухо: ты ничего не стоишь.

И ничего лучшего не заслужила.

Откажись от надежды.

Шука – это все, чего ты достойна.

Дверь открыла немолодая, но все еще красивая женщина.

– Кого это ты привел, Моти? – изумленно спросила она.

– Мой друг. Послушай, Рухама…

– Я… всего лишь пытаюсь помочь вашей подруге, – попытался объяснить я. – Она просила… Можно войти?

– Не понимаю, – прервала меня Рухама, оставив нас стоять у двери. – Что она просила мне передать? Когда?

– Перед тем, как ее забрали в полицию.

– Какая еще полиция? – Она посмотрела на нас таким взглядом, словно сомневалась, в уме ли мы.

– Она сказала, что надо выпустить кота из клетки… Да, и еще что-то про воробья… – добавил я, протягивая Рухаме ключи, но она отпрянула, будто они были отравлены.

– А сама она где?

– В полиции.

– О господи! Что она натворила?

– Ее муж сказал, что она сбежала из дома. Сейчас она в участке.

– Муж? Откуда у нее муж?

– Он нашел ее.

Услышав эти слова, Рухама шагнула назад, показывая, что не желает больше слушать.

– Этого не может быть! – почти закричала она и добавила шепотом: – Ее муж умер!

– Он жив. Он очень долго искал ее. И теперь нашел.

– Кто? Муж?

– Он нанял частных детективов. Говорит, что чуть с ума не сошел от тревоги.

– Плохо, очень плохо, – пробормотала Рухама себе под нос. – От хорошей жизни не бегут, бегут – от плохой. Кто он вообще такой?

– Врач, – сообщил Моти.

– Врач? – Рухама снова посмотрела на нас, как на ненормальных. – До недавнего времени она работала уборщицей в парикмахерской у Вики. Какой еще врач?

– Глазной врач, – уточнил Моти.

– Странно…

– Что странно? – спросил я.

– Значит, она убежала из дома и прикатила сюда, чтобы морочить нам голову? – Лицо Рухамы покраснело, а голос стал пронзительным. – Чтобы переждать и двинуться дальше?

– Где ты, мама? Что случилось? – раздался девичий голос откуда-то из глубины квартиры.

– А ты иди спать, – приказала Рухама, даже не обернувшись.

– Кто это, мама?

В прихожую вышла девушка в просторных хлопчатобумажных штанах и длинной блузке в горошек. Бросив на нас быстрый взгляд, она обняла Рухаму и прижалась к ней.

– Я Самеди, – объявила она, улыбнувшись.

– Послушай, Самеди, эти двое говорят, что Гили-Билли вовсе не Гиля, а какая-то сумасшедшая Рут, сбежавшая от мужа-врача, который теперь нашел ее.

– Глупости, – немедленно отозвалась Самеди.

– Ну почему же? – возразил Моти. – Он искал ее несколько месяцев. Все уши нам прожужжал о том, как он ее любит, как соскучился по ней…

– А она?

– Я вообще ничего не понимаю, – вмешался я в разговор. – Мы встретились случайно… Она просила передать вам ключи и позаботиться о коте.

– И о воробье, – добавил Моти.

– Еще она просила передать, чтобы вы не беспокоились, обещала вернуться и все объяснить.

– А что этот ее доктор? Доволен? – спросила Самеди, словно не слыша меня.

– Похоже, да.

– А может, он все врет, может, на самом деле просто хочет похитить ее. Такая мысль не приходила вам в голову?

– Полиция проверяет и эту версию.

– Хватит, Самеди, – вмешалась Рухама.

– Чего ему надо? – продолжала Самеди, чуть не плача. – Пусть оставит ее в покое и убирается ко всем чертям.

– Не хочу больше о ней слышать, – вынесла вердикт Рухама. – Разве приличный человек обманывает своих друзей?

– Ты же сама сказала, что от хорошей жизни не бегут. Может, ее там так допекло…

– Допекло? А для чего же тогда семья, друзья, полиция, наконец? Не бегут же вот так с бухты-барахты?

– Она нашла нас, и мы стали ее новой семьей.

– В точности как ты, – шепнул мне Моти. – Одному богу известно, что тебя сюда привело, но теперь ты мне как брат.

– Хватит, мама, – произнесла Самеди. – Мы должны пойти к ней.

– Ну хорошо, – внезапно согласилась Рухама. – Заходите, не стесняйтесь. Простите, что я так раскричалась.

Рухама и Самеди скрылись в дальней комнате и вскоре вернулись, облаченные в черные джинсы и черные кожаные куртки. Приготовились к бою, промелькнула у меня мысль.

– Прямо амазонки, – усмехнулся Моти, но они никак не отреагировали на его замечание.

Еще раз извинившись, Рухама зашла на кухню и вышла оттуда с белым бумажным свертком, источающим умопомрачительный аромат.

– Ее знаменитый хлеб, – прошептал Моти. – Ты такого в жизни не пробовал.

Тем временем Самеди спустилась в квартиру на втором этаже и вернулась, неся на руках белого кота с перевязанной лапой, который громкими воплями выражал свое негодование. «А воробью, – объяснила она, – нужен еще хотя бы один день, чтобы пойти на поправку».

– Надо заехать к Вики, – сказала Рухама. – Она всегда знает, что делать.

– Вики?

– Это хозяйка парикмахерской.

Через несколько минут мы оказались на небольшой площади, окруженной тремя зданиями, выкрашенными белой краской. Пара фонарей скудно освещала площадь.

– Жди меня здесь, – приказала Рухама, но Самеди, словно боясь оставаться в нашем обществе, пошла за ней.

Женщины вошли в дом, а мы остались дожидаться их возвращения в машине.

– Ну и влипли же мы, – произнес Моти. – Зачем ты ввязался в эту историю? Что на тебя нашло?

– Я видел ее глаза, Моти. Она напугана, она в отчаянии.

– Ты что, знаешь ее?

– Я почувствовал. Это невозможно объяснить словами.

– Рыцарь отправился спасать принцессу.

– В данном случае мы оба – рыцари, – ответил я, и Моти засмеялся.

Через несколько минут уже три женщины сидели в машине.

– Вики, – представилась незнакомая толстуха с обворожительной улыбкой.

– Я вас знаю, – ответил Моти. – Моя жена делает у вас прическу.

– А вы – пианист, верно?

– Вынужден признаться.

– А она где?

– В полиции.

Все умолкли. Моти завел мотор, и мы отправились в путь.

– Дурочка, – буркнула вдруг Вики.

– Кто?

– Да я, кто же еще. Мне казалось, что я помогаю ей. Кофе его угощала…

– С печеньем? – попыталась Рухама рассмешить ее.

– Чувствовала я, что он дерьмо! Но говорил складно…

– Хватит, – прервала ее Рухама. – Какая от твоих сожалений польза?

Все снова замолчали.

– Мне надо поговорить с ней, – снова начала Вики. – Всего десять минут. Как вы думаете, разрешат?

– О чем?

– О крокодилах. Разве не ясно?

– Нет проблем, – отозвался я. – У Моти в полиции есть свои люди.

– Какие еще свои люди? Ребра? Он все еще служит? Мне казалось, он ушел.

– Ты спутала его с Хези.

– А кто старший в утренней смене?

– Ронен Яалом.

– Сложный человек.

– Но с добрым сердцем. Его жена – моя постоянная клиентка. Я зайду к нему.

– Вы знаете, где он живет? – удивился я.

– В новых домах возле парка.

– Его дочь учится играть на виолончели, – напомнил мне Моти. – Та, что с кудряшками.

В этом весь Йерухам, подумал я. Мой Йерухам. Мое убежище. Небогатый провинциальный городок на краю света, но люди здесь прекрасные.

Через час Вики зашла в здание полиции. Выйдя оттуда спустя сорок минут, она принялась о чем-то оживленно перешептываться с Рухамой и Самеди, которые ждали ее снаружи. Окончив шептаться, женщины подошли к нам. Их лица сияли.

– Ну что? – спросил Моти.

– Все в порядке.

– Что в порядке?

– Пианист был прав, – ответила Вики.

И мы сели составлять план. С такой командой мы просто обязаны победить.

Серый утренний свет проник через зарешеченное окошко в мою комнатушку.

Четыре тридцать. Еще немного, и меня передадут моему мужу. Тому, кто владеет мной. Тому, кто поклялся, что теперь мне конец.

Около пяти утра в комнату вошла женщина-полицейский, сказала, что ее зовут Шош, и передала мне завтрак. Последняя трапеза осужденного…

Свежий хлеб и мягкий сыр, украшенный листьями мяты. Я почувствовала знакомый запах хлеба, и сердце мое забилось сильнее. Неужели все это передала мне Рухама?

Значит, пианист нашел ее. Выпустили ли они кота? Сказал ли он, что я все ей объясню? Она должна знать, как я ценю ее, Самеди, Вики, Йерухам.

Но есть я была не в состоянии. Внутри у меня все сжалось. Боялась ли я? Страх преследовал меня с того времени, когда была опубликована статья. В каждой проезжающей мимо машине я видела опасность. Мне следовало немедленно убраться отсюда, но расставаться с новыми друзьями было тяжело, и я продолжала надеяться, что все обойдется. Теперь же, когда Шука настиг меня, страх уступил место отчаянию. Все потеряно…

Дверь снова отворилась, и Шош передала мне газету и большой полиэтиленовый мешок, в котором я обнаружила пахучее мыло, зубную щетку, бордовое полотенце из тех, что я приобрела для парикмахерской, тушь для ресниц и крем для лица, сделанный Вики из оливкового масла и пустынных цветов.

Вики? И до нее добрался пианист? Может, все это – намек? В глубине души затеплилась надежда. Они не забыли меня. Они не оставят меня в беде.

– Умойся, – посоветовала мне полицейская.

Вымыв лицо, я нанесла на него немного крема и решила поесть. Но кусок не лез в горло. Кто, спрашивается, способен есть в таком состоянии?

Раздался негромкий стук в дверь, и в комнату шагнула Вики.

Я хотела кинуться к ней на шею, но, заметив выражение ее глаз, в смущении остановилась. Она, наверное, сердится на меня. Да и кто бы не сердился на ее месте? Ведь все это время я бессовестно ей врала.

– Ну что? – сердито спросила Вики.

– Прости меня, Вики, – прошептала я.

Она молча села на кровать, жалобно скрипнувшую под ее весом.

– Пожалуйста, Вики. У меня не было выбора.

– Ты и в самом деле сбежала от него?

– Да.

– Бросила дом, мужа, сестру…

– Я убежала, потому что…

Вики продолжала сидеть, наклонив голову влево, как она всегда делала, когда размышляла.

– И зовут тебя…

– Гили-Билли.

– Брось, – поморщилась Вики. – Он сказал, что тебя зовут Рут.

– Звали когда-то.

– И что ты учительница фотографии, а раньше была фотографом в газете.

– Была. А сейчас я специалист по мытью головы.

Вики даже не улыбнулась.

– А этот Шука…

– Мой муж.

– От которого…

– Я убежала.

– Ненормальная, почему ты не сказала мне правду?

– А ты взяла бы меня тогда на работу?

– По правде говоря, не знаю. Я взяла тебя, потому что ты… отчаянно хотела ее получить.

– А что мне оставалось делать?

– Эх, Гили-Билли, или Рут, или кто ты там еще, а я-то думала, что мы подруги. Почему же ты потом не рассказала мне все как есть и даже имени своего не назвала?

– И что бы ты тогда сделала?

– Не знаю, – призналась Вики. – Наверное, принялась бы разыскивать твоего мужа.

– Именно этого я и боялась.

– Но зачем было врать? Разве можно так жить?

– Лучше так, чем умереть, – прошептала я.

– О чем ты говоришь? – с удивительной легкостью Вики вскочила с кровати.

– Ты права, Вики. Наверное, нужно было поговорить с тобой. Но я решила молчать. Все это время твоя дружба была для меня…

Я не могла продолжать, слезы душили меня. Нет, не сейчас. Не время рыдать.

Вики смотрела на меня, ожидая продолжения, но я не знала, что еще ей сказать.

– Что не так с твоим мужем?

– Я не могла оставаться с ним…

– Врач, красавчик. Не понимаю, чем он плох?

Вместо ответа я задрала вверх рубаху.

– Что ты делаешь?

– Дотронься, – и я положила ее пальцы на шрамы, украшавшие мою спину, руки, живот, голову… – Вот этим.

– Да ты… Господи… – В глазах ее заблестели слезы.

– Перестань, Вики.

– Вот гад! Ну почему ты мне не сказала? Почему…

– Я надеялась, что он не сможет разыскать меня и в итоге забудет. А теперь все потеряно…

– Что потеряно?! – закричала Вики. – Ну-ка, держи выше голову. Мы этому гаду тебя не отдадим. Мы все здесь. Я и Рухама. И Моти. И пианист.

– Бедняга! Ты даже не знаешь, что я сделала…

– Расскажи мне все. Тебе повезло, что ты его встретила.

– Он все понял.

– Не теряй надежду. Гили-Билли никогда не сдается. Мы еще ему покажем…

Заключив меня в объятия, она принялась гладить мои шрамы, словно хотела стереть их, облегчить мою печаль. И я смогла, наконец, дать волю слезам на ее широкой груди, вдыхая постоянно сопровождающие ее запахи чеснока и мяты.

– А теперь хватит. У нас еще куча дел. Ничего не бойся. У тебя есть друзья, Гили-Билли.

– Минуточку, Вики…

– Куча дел, – повторила она и исчезла за дверью.

Я достал из шкафа серый костюм – все, что осталось от важного менеджера с собственным кабинетом и личной секретаршей, – и критически оглядел его. Слегка помялся, но все так же элегантен.

Собирая перед отъездом свои немногочисленные пожитки, я сомневался, стоит ли брать костюм с собой. Но решил, что однажды он может мне пригодиться, и положил его на заднее сиденье. И вот теперь этот момент настал.

Серый костюм… Яира настояла на том, чтобы мы выбрали его вместе.

– Ты мне не доверяешь? – спросил я тогда с улыбкой.

– Разумеется, нет. У тебя никогда не было вкуса.

– Но сумел же я выбрать тебя.

– Что правда, то правда. В женщинах ты разбираешься.

И мы засмеялись. В то время мы еще смеялись вместе.

Объяснив что-то продавщице, Яира уселась в кресло, скрестила свои красивые ноги и заставила меня перемерить несколько костюмов, пока я не наткнулся на этот серый.

– Знаешь что? – объявила она, распуская волосы. – Если бы я не знала тебя и сейчас зашла в магазин, я влюбилась бы в тебя еще раз.

Яира, моя Яира.

Я снова мог думать о ней с любовью. Бремя гнева больше не давило на меня, все плохое ушло, и остались лишь хорошие воспоминания. Надо завтра позвонить ей, спросить, как у нее дела. Может, мы теперь вместе навестим Лиора, положим на его могилу букет полевых цветов, которые он так любил.

Через несколько часов нам с Моти предстоит сыграть последнюю сцену разразившейся этой ночью драмы. От волнения я не мог заснуть. Заварив кофе, вышел на балкон, чтобы обдумать план действий. Я должен был подготовить все необходимые документы. Принтера у меня нет, а будить соседей было неудобно. Единственным местом, где я мог ранним утром распечатать документы, был культурный центр.

Я допил кофе и вышел из дома.

Через десять минут я уже улыбался ночному сторожу Нахуму, отпиравшему мне ворота.

– Ночной концерт? – спросил он.

– Мне надо распечатать несколько листов.

Было видно, что Нахум заколебался.

– Не беспокойся, – пообещал я. – Завтра я схожу в дирекцию и все объясню. Они не будут на тебя сердиться.

– Я тебе верю, Лист, – произнес Нахум, пожимая мне руку.

Через полчаса у меня на руках были все бумаги, необходимые для осуществления разработанного нами плана.

На приготовления у меня оставался только час.

Я погладил костюм и начистил туфли. Затем пошел в ванную, побрился и зачесал волосы назад. Когда я одевался, в дверь позвонили. На пороге стоял Моти.

– А тебе идет, – засмеялся он. – Прямо как заправский адвокат. Готов?

– Еще как!

Я попыталась занять себя чтением газеты, но буквы расплывались перед глазами, а комнатка словно заполнилась туманом, и я задремала.

– Утро на дворе, – услышала я голос Шош. – Быстренько собирайся. За тобой приехал муж. А это тебе от Вики.

И она сунула мне в руку крошечный флакончик духов. Прощальный подарок? И это все?

Часы показывали шесть двадцать. Куда они так торопятся?

Я снова почувствовала отчаяние. Руки словно налились свинцом, ноги отказывались идти.

Шош жестом пригласила меня следовать за ней, но увидев, что я не могу пошевелиться, обняла меня за талию и повела на третий этаж, где располагался кабинет начальника участка Ронена Яалома.

Кроме него в кабинете был Шука.

– Любимая моя Рут, – вскочил он мне навстречу. – Как спалось, дорогая?

Уж что-что, а очаровывать и покорять сердца Шука умеет. Это представление он неоднократно разыгрывал перед моим отцом и своим родителями, перед друзьям и соседям, а теперь ломает комедию перед полицейскими.

Несмотря на подавленное состояние, я заметила посеревшее лицо Шуки, его ввалившиеся от усталости глаза, помятую рубашку и вымазанные в грязи туфли. Удивительно, как мой лощеный муженек выдержал все это, подумала я со злорадством и усмехнулась. Я не должна показывать ему, что вот-вот упаду в обморок. Моя слабость всегда делает его более агрессивным, более жестоким.

– Ты даже не представляешь, Рутуш, – произнес он, прижимая меня к своей груди, – как папа с мамой обрадовались, когда узнали, что я нашел тебя. Мама уже готовит твою любимую лазанью. Ты помнишь ее?

Помню ли я? Последняя лазанья, которую я ему приготовила, закончилась шестью швами, наложенными мне в отделении скорой помощи. Мне пришлось врать дежурному врачу, что я просто поскользнулась в ванной, а осколок стекла у меня в голове не от подноса с той самой лазаньей, а от разбившегося флакона духов…

– А теперь, когда все выяснилось и я подписал все необходимые документы, поблагодари нашего радушного хозяина, и пойдем.

Шука взял меня за руку и потянул к двери.

– Подождите, – произнес начальник участка, заглянув в разложенные на столе бумаги.

– Я тороплюсь.

– Осталось еще одно маленькое дельце.

– Что еще? – Лицо Шуки побагровело.

– Один господин хочет с вами поговорить.

– Пусть позвонит мне завтра, а сейчас нам пора. Посмотрите, моя жена едва держится на ногах.

Смотри, начальник, смотри хорошенько, подумала я. Скоро моя голова будет разбита о мраморный пол или раковину в ванной.

– Минуточку…

– Мое терпение лопнуло, – произнес Шука, подталкивая меня к выходу.

Заметив это, двое полицейских, стоявших у двери, шагнули в нашу сторону.

– Сядьте на место, – приказал гигант с усами, показавшийся мне знакомым.

Всмотревшись в его лицо, я узнала Моти. Почему он в форме полицейского? Надежда снова затеплилась в моем сердце.

В этот момент в кабинет вошел мужчина в элегантном сером костюме и с кожаной папкой под мышкой. Это был тот самый пианист, в машине которого я пряталась ночью, на которого направляла пистолет. «Что здесь происходит?» – пронеслось у меня в голове.

Не глядя в мою сторону, он достал из папки кипу бумаг и помахал ими перед носом у Шуки.

– Что это?

– Прочтите, пожалуйста.

– Кто вы такой?

– Объясните ему, – произнес пианист, передавая бумаги начальнику участка, который принялся просматривать их, постоянно издавая при этом возгласы изумления.

– К моему глубокому сожалению, это в корне меняет дело, – произнес полицейский в конце концов.

Дыхание Шуки участилось, красное лицо покрылось капельками пота.

– В чем дело? Вы хотите, чтобы я позвонил моему адвокату?

– Это было бы крайне желательно, – невозмутимо ответил пианист. – Нам надо поговорить об очень серьезных делах.

– Говорите с моим адвокатом.

– Я представляю здесь жителей города, которые…

– Простите! Кого вы представляете?

– Находящаяся здесь женщина совершила несколько серьезных преступлений, за которые полагается тюремное заключение. Она, например, опустошила сейф парикмахерской, – пианист протянул начальнику участка бумагу, – в котором находилось девяносто восемь тысяч шекелей и новый айфон.

Так вот на что намекала Вики, когда говорила, что у нее куча дел!

– Так что, господин Шука, мы должны разобраться с этим делом, прежде чем она покинет город и скроется, а вы сами нам доказали, что она прекрасно умеет это делать.

– Что вы от меня хотите?

Отпустив мою руку, Шука шагнул к пианисту, который как ни в чем не бывало продолжал перечислять:

– А вот заявление от госпожи Рухамы о задолженности за квартиру за девять месяцев. Всего сорок девять тысяч шекелей. Нехорошо так поступать. Рухама и так едва сводит концы с концами.

– Что это ты натворила?! – В глазах Шуки я увидела явные признаки пробуждения чудовища.

– Прости меня, Шука… – прошептала я, начиная понимать, на чем строилась их игра.

– А еще, – невозмутимо продолжал «юрист», – она задолжала бакалейщику. Но тут сумма сравнительно копеечная… А вот фотокамера, которую госпожа брала в кредит, стоит пять тысяч долларов… Кажется, у меня все.

– А я-то тут при чем?

– К сожалению…

– Достаточно! Послушайте, начальник. Все это меня не касается. Делайте с ней все, что найдете нужным, – встав со стула, Шука направился к двери.

– Все не так просто. Она ведь ваша жена, не так ли?

– Которая сбежала от меня и…

– Но вы же приехали за ней, всем рассказывали, как вы ее любите. Сдается мне, вы оба все это подстроили…

– Выбирайте выражения!

– Он ни в чем не виноват, – вступила я в игру, – только я.

– Вы можете вернуть деньги сегодня? Скажите спасибо, что пострадавшие не обратились в полицию.

– Это не мое дело!

– Ошибаетесь, господин. Но не волнуйтесь. Несмотря на то что речь идет о воровстве, мои клиенты готовы пойти вам навстречу. Они не станут заводить уголовное дело, если получат свои деньги. Как только ваша жена вернет долги, мы ее отпустим.

Обернувшись, Шука окинул меня таким взглядом, словно видел впервые в жизни.

– Кто ты?!

– Это я, Шука, твоя Рутуш. Давай заплатим и пойдем. Я совсем потеряла голову… Наделала столько глупостей…

– Заплатим? Мы? С чего это я буду платить за глупости, которые ты натворила?

– Но ты ведь должен мне помочь, – подзадорила его я.

– Ничего я тебе не должен!

Кулаки его сжались, но он сумел сдержать себя. Ну же, Шука! Покажи им, каков ты на самом деле.

– Прости меня, Шука, – произнесла я со слезами в голосе. – Успокойся. Это всего лишь деньги…

Я знала, как помочь чудовищу вырваться на волю.

– Всего лишь деньги? Мало ты за мой счет поживилась? – заорал он и осекся.

В кабинете воцарилось молчание.

– Надеюсь, вы понимаете, – продолжал «юрист», – пока долг не будет уплачен, ваша жена не сможет покинуть город.

– Это не моя забота! Слышишь, сучка? Это у тебя проблемы, не у меня!

Замечательно! Еще чуть-чуть, и вы все увидите, каков он, Шука.

– Не сердись, – продолжала я как можно мягче. – Обещаю, что все тебе верну.

– Ни шекеля я им не заплачу! Слышала?! – закричал Шука, готовый вот-вот взорваться. – Ты знаешь, сколько мне стоило перекрасить поцарапанный тобой «мерседес»?

– Мной?

– Тобой! Все зафиксировано на камерах наблюдения. И вообще все вы тут лгуны.

– Повторяю, – снова произнес пианист, – пока долг не будет уплачен, она останется здесь.

– Ну и пусть остается!

– Шука, родной, ты же все время говорил, что любишь меня.

– Воровка вонючая! – закричал Шука, снова сжимая кулаки.

Хорошо, давай! Давай!

– Я бы посоветовал вам не кричать, – остановил его начальник участка.

– Да кто ты вообще такой, чтобы мне указывать? Оставь ее у себя.

– Хватит, Шукшук, ты ведь не собираешься… Заплати и поедем домой. Мне уже не терпится уйти отсюда.

– Не нужна ты мне, сучка! Можешь хоть сдохнуть здесь!

– Шука, ты же всегда мне говорил, что мы с тобой связаны навек…

– Заткнись! – заорал Шука и кинулся на меня.

Он схватил меня за горло и принялся душить. Я ударила его ногой в пах. От неожиданности Шука на секунду отпустил меня, но в следующее мгновение нанес удар кулаком в голову, от которого я потеряла равновесие.

Все находившиеся в комнате застыли от неожиданности.

– Хватит, Шука, давай уйдем отсюда поскорее, – взвыла я, но чудовище уже вырвалось на свободу.

Удар ногой, еще один. Я по привычке сжалась в комок, не протестуя и не плача. Давай, Шука, покажи всем, каков ты!

Снова удар. Я прикрыла голову руками, прекрасно зная, что этим дело не кончится. И вдруг…

– Остановите его, – приказал Моти, и двое полицейских оттащили от меня взбешенного Шуку.

– Кто вы такие, чтобы…

– Замолчите, – произнес начальник.

– Ну погодите! Я вам всем покажу…

– Я вынужден арестовать вас…

– Арестовать меня? Ты? Да кто ты вообще такой? Мой адвокат покажет вам, кто я!

– Руки! – приказал полицейский, доставая наручники.

– Что?!

– В камеру его.

– Только посмейте!

– Шагай! – подтолкнули Шуку полицейские, подмигивая Моти.

– Минуточку! Скажи им, Рути-Тути, что со мной это иногда случается… Что я не хотел… Скажи им.

– Ты хочешь, чтобы я все им рассказала? Ты уверен? Все?!

– Расскажи им, кто возился с тобой, когда ты потеряла ребенка.

– Потеряла? Я? Я потеряла?! – закричала я, не в силах больше сдерживаться. – Ах ты сволочь! Я так старалась защитить его, а ты выбил его из меня…

И не помня себя от обиды и ярости, я бросилась на Шуку.

Видимо, испугавшись, что я могу убить его, Моти, пианист и даже начальник участка кинулись ко мне и окружили меня плотным кольцом.

– Я советую вам спуститься на первый этаж и подать на него жалобу, – обратился ко мне начальник.

– Жалобу? На что? – заорал Шука.

– Насилие, угрозы, попытка похищения… Вам этого мало?

– Я не… не такой… Мы ведь знаем, что это случается, потому что ты… Объясни им…

– И что с ним будет?

– Трудно сказать… Но карьере его точно конец…

– Разумеется, – согласился пианист. – Кому нужен врач-насильник?

– Хватит, – взмолился Шука, сдувшийся в мгновение ока, как проколотый шарик. – Скажи им, какая мы прекрасная пара…

– Нет! – выкрикнула я, выскакивая из кабинета, но в коридоре остановилась. Я должна была насладиться его унижением.

Из-за двери донеслись причитания Шуки, раскаивавшегося в своей глупости, просьбы предоставить ему еще один шанс, заверения в том, что он любит меня, сожалеет о случившемся и готов заплатить за все, о чем я попрошу.

Это были одни из самых счастливых минут в моей жизни.

В конце коридора я увидела Рухаму и Вики.

– Ну что, домой? – спросили они, обнимая меня.

– Да, пошли домой.

– Ялла, Лист, – дружески хлопнул он меня по спине. – Полная победа! Я побежал, нужно отвести дочку в садик. А ты?

– Я, пожалуй, прогуляюсь по городу.

– Ну пока, приятель. Как мы его, а?

Выйдя из участка, я огляделся по сторонам и обнаружил, что город все еще погружен в сон. На проезжей части сидел котенок и отчаянно звал свою мать. Та, услышав его вопли, схватила бедолагу за шкирку и утащила в безопасное место. Время от времени мимо проезжали зеленые автобусы, полные рабочих, спешивших заступить на утреннюю смену. Дул холодный ветер, но я все еще был не в состоянии вернуться домой. Как известный герой пьесы Шекспира, я был готов отдать полцарства… В моем случае за чашку дымящегося кофе. Только что там осталось от моего царства?

– Лист! – Обернувшись, я увидел незнакомого сержанта с женской сумкой в руках. – Подождите минутку.

– Что-то случилось?

– Эта женщина… забыл ее имя… оставила у нас свою сумку. Будьте так добры, передайте ей, пожалуйста. – На мгновение я заколебался. Все, что было между нами, кончилось, и она вернулась в свой круг, в объятия своих товарок. – Лучше, если это сделаете вы. А то у нас пока кто-нибудь освободится…

Подойдя к сержанту, я взял сумку у него из рук.

– Ну и холод, – потер освободившиеся руки сержант. – Может, хотите чашечку кофе?

Полцарства остались при мне. Улыбнувшись, я прошел в маленькую кухоньку и, пока сержант наливал мне кофе, открыл сумку, надеясь отыскать в ней адрес Рут. Впрочем, я ведь мог узнать его у Рухамы или зайти в парикмахерскую Вики…

На дне сумки я обнаружил кожаный кошелек с несколькими купюрами и свернутую трубочкой белую бумажку. Осторожно развернув ее, я увидел всего три слова – папа, Эйтан и Зои, – напротив каждого из которых был написан номер телефона.

Я набрал номер Эйтана.

– Папа еще спит, – ответил детский голос, – а мама пошла за продуктами. Что передать?

– Передай ему… Нет, я перезвоню через час.

Поколебавшись, я позвонил Зои, которая немедленно подняла трубку.

– Кто это говорит?

– Я… Меня зовут Ури. Я приятель Рут.

– О господи! – вскричала она. – Что… Скажите, с ней все в порядке?

– Все в порядке, – успокоил я ее. – Можно узнать, кем вы ей приходитесь?

Три часа спустя я, Рухама и Рут стояли на остановке автобуса, ожидая приезда Зои.

– Почему ты так уверена, что твой Манишук не вернется? – спросила меня Вики.

– Успокойся, Вики. В двадцать восьмой раз повторяю тебе, что я его не боюсь.

– Пусть только посмеет вернуться, – засмеялась Зои. – Мы встретим его всем Йерухамом.

– Ты тоже считаешь, что мы от него избавились? – обратилась Вики к Моти.

– Пусть приезжает. Мы ему такой праздник устроим! – ответил Моти, с надеждой глядя на поплавок, покачивающийся на воде.

– Будет иметь дело со всеми твоими родственниками, – добавил Лист.

– Добро пожаловать! – вскочил со своего места Иуда-с-четвертью.

– Что ты скачешь? Ты мне всю рыбу распугал.

– Вот из-за таких, как ты, я и стала веганом, – произнесла Зои. – Оставь рыбу в покое.

– И пойдем есть цветную капусту! – закричал Тост, и все, включая Зои, засмеялись.

– Скажи, Зои, только правду. Ты действительно хочешь переехать в Йерухам? – спросила я сестру.

– Почему ты спрашиваешь?

– Да ходят тут разные слухи.

Все притихли, с любопытством ожидая ответа Зои.

– По правде говоря, я… Наверное… Это зависит от… – улыбнулась Зои и посмотрела на Листа. Тот покраснел, как мальчишка.

Мы знали, что между ними что-то есть. «Чего ты ждешь? Жизнь коротка, не откладывай на завтра то, что можно сделать сегодня», – хотела я сказать сестре, но молчала, зная, что попытка надавить на Зои всегда дает противоположный эффект.

На первом месте для меня, разумеется, стоял развод с Шукой.

Как всегда, по субботам мы сидели на берегу йерухамского пруда, уплетая за обе щеки приготовленные Рухамой сэндвичи. Самеди на этот раз осталась дома готовиться к экзамену по физике, чтобы осуществить свою мечту стать ветеринаром. «Совсем с катушек слетела девка, целыми днями сидит за учебниками», – жаловалась Рухама, в глубине души бесконечно гордая успехами дочери.

После обеда к нам присоединились Одед и Томер. С собой они привезли шампанское и восхитительный яблочный пирог, испеченный Сирин. Эйтан и его беременная жена остались дома, пообещав приехать в следующий раз.

– Все в порядке? – спросил Листа Томер.

– Почему ты спрашиваешь?

– Есть у тебя удивительная способность во что-нибудь вляпаться, – заметил Томер, и друзья рассмеялись.

– На этот раз это не я вляпался, а она, – указал на меня Лист.

– Да ладно вам. Кончились все проблемы, – вмешалась Вики. – Лист, а ты рассказал им, что начал преподавать?

– Мы уже знаем, – ответил Томер. – И за это надо выпить.

Он достал из термоса бутылку шампанского, тут же покрывшуюся капельками росы, и принялся разливать его по бокалам.

– Но упрямец он еще тот, – произнес Моти. – Сказал, что раз в неделю будет стоять на дверях. Представляете? Играет как бог, преподает и при этом проверяет ранцы.

– Только по четвергам, – ответил Лист.

И все засмеялись.

– Если так, я тоже буду раз в неделю приходить в парикмахерскую мыть головы. Возьмешь меня, Вики?

– Тебя? Не уверена. От тебя одни проблемы.

И все снова засмеялись.

– Ялла, съешь уже хоть что-нибудь, – Рухама положила мне на тарелку еще один сэндвич.

По ее мнению, я была слишком худа, и она поставила себе задачу подкормить меня.

– Моти, – спросила я. – Скажи, а начальник участка тоже был в твоей команде?

– Яалом? Нет, он ничего не знал. Но какой классный мужик! Надо произвести его в родственники.

Снова смех.

– Он это заслужил, – вмешался Лист. – Видели, как он с первого взгляда все понял и подыграл нам?

– А что ему оставалось делать? Ты ведь помнишь, что Моти никто не может отказать.

– Воистину так, – вынесла свой вердикт Рухама.

– Между прочим, он сказал, что готов войти в совет твоего… Ну что ты там открываешь?

– Убежище для женщин, находящихся в опасности, – ответила я. – Это здорово. А что там с ремонтом?

– Подрядчик… – начал Моти.

– Который тоже приходится тебе родственником, – прервал его Горчица, до тех пор не проронивший ни слова.

– Разумеется, – усмехнулся Моти. – Так вот, он обещал, что в течение года все будет готово.

– Только без мраморных полов, пожалуйста.

– Что это значит?

– Наша домашняя шутка, – ответила Зои.

– В течение года?! Он что, дворец строит? Там всего-то нужен небольшой ремонт, – вмешалась Вики.

– В самом деле, почему так долго? – спросила Зои, которой не терпелось заняться этим делом вместе со мной.

– Наверное, получится быстрее, – ответила я. – Пожертвование, которое сделали Томер и Одед…

– Эй! Мы же договорились, что это останется между нами, – сказали парни хором.

– Вы еще не поняли, что в Йерухаме все знают обо всем?

– Может, вы тоже сюда переедете, как Зои? – спросила Дина.

– Классный город, – добавила я.

И все опять засмеялись.

С тех пор, как Шука был с позором изгнан из Йерухама, мы не переставали смеяться. Мы просто умирали со смеху! У каждого была своя история о том, как Лист спас меня, как показал Манишуку, где раки зимуют.

Так мы его теперь и звали – Манишук или просто «он». Без имени. Моти как-то сказал, что индейцы дали бы ему имя «Тот, у кого сердце из дерьма». В точку попал.

– Пусть подпишет прошение о разводе и убирается ко всем чертям, – произнесла Вики.

– Аминь, – добавила Дина.

– И устроим у меня вечеринку.

– Где? В парикмахерской?

– А чем плохо? – Вики ткнула меня в плечо. – Нечего нос задирать. Тоже мне, социальный работник!

– И фотограф-профессионал, – добавил Лист.

– С тех пор, как вы развесили фотографии Рут в парикмахерской, – добавила Рухама, – она превратилась в музей.

– Пусть подписывает поскорее. Знаю я таких, только проблемы умеют создавать.

– Не посмеет, – вмешался Лист. – У Моти есть родственник…

– Шесть родственников.

– Нет, шестьдесят шесть!

И все снова расхохотались.

Моти выбросил пустую бутылку из-под шампанского и разлил по бокалам остатки пива, а Вики плеснул немного араки.

Я глядела на своих друзей и чувствовала, как мое сердце наполняется счастьем!

Вперед, пошли (арабск.) – часто используемое в современном иврите слово, заимствованное из арабского языка.

Пурим – один из основных еврейских праздников, отмечаемый в феврале-марте и сопровождаемый маскарадами.

Бытие 12: 1.

Слова Фридриха Шиллера, русский перевод В. П. Коломийцова.

Шведская группа, исполняющая смесь гаражного рока и панка.

Американская хард-рок-группа, созданная в 1985 году в Лос-Анджелесе.

Эйлат – самый южный город Израиля, Метула – самый северный.

Тора – основная священная книга в иудаизме.

Карл Уве Кнаусгор – современный норвежский писатель.

Известная в Израиле песня Юдит Равиц.

Хореш – пахарь (ивр.).

Названия израильских футбольных клубов.

Аяла – козочка (ивр.).

В иврите слово «утешение» (рахамим) имеет тот же корень, что и название города Йерухам.

Ссылка на песню «У каждого человека есть имя» израильской поэтессы Зельды Шнеерсон.

Название пустыни на юге Израиля.

В Израиле счет этажей начинается с нуля.

Другое название «Мальчишки с улицы Пал» – роман для подростков венгерского писателя Франца Мольнера. Одна из самых известных в мире книг на венгерском языке.

Североафриканское блюдо – острая рыбная похлебка с томатным соусом.

Первая в Израиле театральная школа, созданная в Рамат-Гане в 1950 году.

Мюзикл Уильяма Уайлера о жизни знаменитой американской комедийной актрисы Фанни Брайс.

Слова из песни «Праздник заканчивается» известной израильской поэтессы Наоми Шемер.

Один из основных еврейских праздников, приходящийся обычно на декабрь.

Согласно традиции, дети играют во время еврейского праздника Ханука с четырехгранным волчком – дрейдлом.

Ханукальная песня Левина Кипниса на музыку из оратории Генделя «Иегуда Маккаби».