Сергей сидел на Лене, и кобыла, против обыкновения, стояла смирно. То ли чувствовала важность момента, то ли просто устала, проделав под седлом долгий путь. Он рассеянно потрепал её по гриве и обвёл взглядом холм, на котором они выстроились.

Рядом, на вороных княжеских конях, замерли Владимир и Мстислав. Великий князь смотрел на городские ворота с тем же прищуром, который Сергей помнил по их первой встрече. Мстислав, напротив, улыбался открыто, почти по-мальчишески. Чуть поодаль, на гнедом жеребце, высился генерал Максимов. В парадном доспехе, с орлом на груди, выглядел он очень солидно, хотя чувствовалось что он устал, ибо верхом передвигаться не любил. За их спинами, насколько хватало глаз, стояли полки нового строя — ровные шеренги, ощетинившиеся пиками и стволами пищалей. На рейде, в утренней дымке, покачивались три десятка вымпелов.

Ворота Херсонеса медленно, со скрипом отворились. Из них вышла процессия — городские старшины, священники с иконами, военачальники без оружия. Впереди, с непокрытой головой, шёл стратиг фемы. В руках он нёс большой железный ключ на бархатной подушке. Он остановился перед Владимиром и, преклонив колено, протянул ключ. Великий князь принял его молча, с достоинством, и передал Максимову. Генерал взвесил ключ в руке, хмыкнул и сунул в седельную сумку.

Корсунь, которую в той, другой истории Владимир осаждал долгие месяцы, сдалась без единого выстрела, просто потому, что людям перекрыли воду. Знания, принесённые из двадцать первого века, сработали быстрее и чище любого тарана.

Сергей смотрел на стратига, и перед его глазами проплывали картины минувшего года. Год. Всего один год. А кажется — вечность.

Он вспомнил Тмутаракань. Дым, кровь, крики. Вадим, падающий внутрь каре с пробитой грудью. Степан Ильич, зажимающий стрелу в плече. Свой собственный, почти нечеловеческий рывок, когда он, оставшись без щита, ринулся вперёд, прощаясь с жизнью. И лицо Бородина, возникшее над ним, когда он очнулся.

Потом был долгий путь обратно. Качка, боль в простреленном плече, бред, в котором он то разговаривал с Анной, то спорил с покойным Вадимом. Дальше — Новороссийск. Белая коробка девятиэтажки на обрыве, такая родная, что у него, сурового мужика, прошедшего две войны, защипало в глазах. И Анна, выбежавшая навстречу.

Потом родная квартира, и сын. Сергей усмехнулся про себя. Анна всё же определилась, остановившись на Мирославе, и он согласился. В конце концов, имя и вправду хорошее.

Он скосил глаза влево, где на фланге стояли его витязи. Вернее, те, кто от них остался. Вадима не было — его тело сожгли на погребальном костре ещё в Тмутаракани, и Сергей сам стоял у огня, глядя, как пламя пожирает доспехи друга. Магомед больше не воевал, полностью переключившись на металлургию — там его знания были нужны куда больше, чем его дубина. Цой остался дома: в том бою он получил тяжёлое ранение и до сих пор передвигался на костылях. Артём, живой и невредимый, сидел на коне с каменным лицом. Рядом с ним — Нурлан, командовавший тремя сотнями перешедших на их сторону печенегов.

Потери были страшные. Из тех восьмидесяти пяти, что высадились с первого драккара на берег Тмутаракани, больше половины остались лежать в чужой земле. А от всего гарнизона — дружинников, ополченцев, княжеских гридей — к концу боя уцелела едва ли четверть. Тела свозили телегами, и погребальные костры не тухли целых два дня.

Он перевёл взгляд на море и вспомнил верфи. Три десятка вымпелов. Половина из них — новенькие, с иголочки, с латинскими парусами, медной обшивкой днищ и пушками. А когда понадобилось идти вверх по мелким рекам, где глубокосидящие драккары были бесполезны, Бородин придумал канонерки. Плоскодонные, широкие, неповоротливые — настоящие корыта, способные ползти по мелководью, где любой другой корабль сел бы на мель. На носу каждой стояла тяжёлая пушка, и экипаж из двух десятков человек помещался в низкой дощатой надстройке, прикрытой от стрел. Впервые их опробовали на Дону, когда передовой отряд ушёл в разведку к хазарским землям. Две канонерки, тащась против течения, попали в засаду: с берега ударили лучники, и степняки попытались взять их на абордаж. Но картечь порешала, и после этого хазары прозвали их «речными драконами». С тех пор канонерки ходили по Дону беспрепятственно, расчищая путь для будущего похода.

Трофейные дромоны, захваченные в Тмутаракани и позже, переоснастили: сняли тараны, усилили такелаж, поставили орудия. И теперь этот флот, выстроившийся на рейде, внушал уважение даже видавшим виды морякам оттуда, из прошлой жизни.

Сергей вспомнил вторую домну, заработавшую через три месяца после Тмутаракани. Её сложили из своего же кирпича, на своём же цементе, с огромными кожаными мехами, которые, обливаясь потом, день и ночь крутили трофейные степные лошадки. Печь гудела так, что её было слышно за версту, и выбрасывала в небо столб густого чёрного дыма. А потом геологическая партия, ушедшая на восток, нашла каменный уголь. Настоящий, жирный, дающий жар вдвое сильнее древесного. На Донбассе, у обнажения пластов, заложили первую штольню. Теперь уголь возили телегами до кораблей, а там по воде до дома. Плюс третья домна, которую строили уже с прицелом на новое топливо, обещала быть вдвое мощнее предыдущих. Аппетиты рождающегося государства были поистине громадны: пушки требовали чугуна, ядра — железа, а строительство — сотен пудов гвоздей и скоб.

С цементом так же было весьма неплохо. Цементные мельницы работали круглосуточно, перемалывая известняк и глину в тонкую серую пыль, и из их цемента строили форты, причалы, склады, бастионы. Набережная девятиэтажки теперь была залита в бетон — ровная серая полоса, уходящая в море, с вмурованными причальными кнехтами из усиленных металлом толстенных бревен. Сергей хорошо помнил, как год назад там был только песок да деревянный дебаркадер. Теперь же от уреза воды поднималась настоящая стена, способная выдержать хоть удар шторма, хоть вражеского тарана. Вдоль всего периметра, на месте прежнего деревянного частокола, торчали бетонные доты — приземистые, с узкими амбразурами, намертво вросшие в скалу. На крыше каждого дота стояла пушка, а внизу, в казематах, хранился запас ядер и картечи. Соединённые ходами сообщения, они выглядели так, будто были здесь всегда. Врагу, который сунулся бы к этим стенам, пришлось бы иметь дело не с деревянным тыном, а с настоящей крепостью, вросшей в скалу.

Пушки. Полторы сотни стволов. Пятьсот пищалей и мушкетов. Оружейные мастерские, разросшиеся до размеров небольшого завода, работали в три смены. Тяжёлые орудия, предназначенные для бастионов, теперь устанавливали не просто на лафеты, а заливали цапфы прямо в бетон, чтобы чудовищная отдача не рвала деревянные крепления. Стволы для них ещё находились в запасе, но запас этот таял, и Дронов настоял на переходе к бронзе. Первые бронзовые орудия уже отлили в земляных формах, и они получились тяжелее стальных, зато не ржавели и не боялись перегрева. Тогда же освоили производство патронов для гладкоствола: гильзы из латуни, капсюли с бертолетовой солью. И сделали первые револьверы — громоздкие, шестизарядные, с длинным гладким стволом и барабаном, который проворачивался вручную после каждого выстрела. Сергей сам испытывал один такой: тяжеленный, отдача — будто лошадь лягнула, но на десяти шагах картечь из него пробивала кольчугу навылет. Новинку назвали «гром-палка», и в войсках за ней уже выстроилась очередь.

Полки нового строя. Их было три — почти две тысячи человек, обученных воевать по-Суворовски, не числом, а умением. Денно и нощно их гоняли по плацу, уча держать строй, слушать барабан, работать щитом и огнестрелом. Каждый полк делился на четыре батальона, батальон — на четыре роты. В каждой роте был десяток пищальщиков и десяток мушкетеров, остальные делились на щитоносцев и алебардистов. Командовали полками полковники — из тех, кто прошёл Тмутаракань и знал цену дисциплине. Батальонами — майоры, ротами — капитаны. Звания эти теперь носили не только бывшие девятиэтажники, но и выучившиеся местные, и даже пара печенегов, присягнувших Новороссийску. Полк Бабки, самый первый, так и называли — «Волчий». Его бойцы носили на шлемах волчьи хвосты, а на пряжках — серебряные волчьи морды.

Время. Как же быстро оно летело. Ещё год назад они были горсткой выживших, засевших в панельной девятиэтажке на краю мира. Теперь же Новороссийск стал столицей небольшого, но крепкого княжества. Со своей монетой, которую принимали даже в Константинополе. Со своей школой, где детей учили математике, физике, географии. Со своей картографической службой, составившей подробные карты Крыма, Причерноморья и Днепровского бассейна.

И со своей политикой. Сергей покосился на Владимира. Великий князь давно уже называл их «братьями». А будущий династический брак — Мирослав и Предслава — скрепит этот союз прочнее любых договоров.

Генерал повернулся, и по его лицу скользнула тень усмешки. Корсунь пала. Тихо, буднично, словно сама собой, — и от этого величие момента ощущалось ещё острее. Сергей тронул поводья, и Лена, всхрапнув, сделала шаг вперёд. Процессия уже втягивалась в ворота, и за ней, повинуясь короткой команде, двинулись полки.

Город открывался перед ними, как книга.

Старая, очень старая книга. Четырнадцать веков он стоял на этом берегу с того времени как его заложили греческие колонисты. Рим тогда ещё не стал империей, и римские гарнизоны держали эти стены, отражая гуннские набеги. Да что там империя, сам Киев в те времена был ещё горсткой землянок, а Константинополь вообще не родился. Сергей, глядя на древнюю кладку стен и щербатые известняковые мостовые, ощущал груз этой истории. Он знал, что через тысячу лет на этом самом месте встанет Севастополь — город русской морской славы, и от этого голова шла кругом: сейчас он ступал по земле, которая переживёт империи.

Его стены, сложенные из желтоватого известняка, опоясывали город по всему периметру. Квадратные башни, крытые красной черепицей, вздымались над зубцами, и на каждой, словно страж, темнел силуэт баллисты. Узкие бойницы равнодушно смотрели на море и степь, а за стенами, в тесноте кривых улочек, лепились друг к другу каменные дома в два, а то и в три этажа. Их плоские крыши служили террасами; с них свисали высохшие виноградные лозы. Где-то в глубине города, над черепичными кровлями, поднимался купол местного храма — его называли базиликой — и на её бронзовом кресте, в утреннем солнце, ярко блестел золотой огонёк.

Главная улица, мощённая полированными камнями, вела от ворот к центральной площади. По сторонам её стояли лавки и мастерские, сейчас наглухо закрытые ставнями. Жители — греки, хазары, славяне, — жались к стенам, выглядывали из-за занавесей. Они слышали о «каменной крепости», о «гремящем огне», но увидеть воочию, как их город, не сделав ни единого выстрела, склоняет голову перед пришельцами, — такого они не ждали.

Первыми в ворота вступили полки нового строя.

Они шли под бой барабанов — чёткий, ровный, как метроном. Роты, батальоны — ровные прямоугольники, вооруженные алебардами, мушкетами и пищалями. Щиты сомкнуты, шаг — в ногу. Над головами колыхались знамёна: имперский флаг, княжеские стяги Владимира и Мстислава — алые полотнища с трезубцем. Сапоги пехотинцев грохотали по камню, и этот грохот эхом разлетался по узким улочкам, заставляя жителей спешно искать укрытие.

Впереди первого полка, на вороном коне, ехал полковник Бабка. Его шлем был увенчан головой волка, а на пряжке плаща тускло блестела серебряная волчья морда. «Волчий» полк входил в Корсунь первым — по праву лучшего.

«Новороссийский» полк шёл следом. Его бойцы, в отличие от разношёрстных, хоть и приведённых к единообразию волков Бабки, выглядели почти одинаково — сказалась массовая ковка доспехов на новых домнах. Кольчуги мелкого плетения, усиленные стальными пластинами на груди и плечах, глухо позвякивали в такт шагам. На каждом щите — свежая эмблема: девятиэтажка на фоне восходящего солнца, выписанная белой краской по тёмному дереву. Командовал полком Горохов — он ехал впереди на гнедом коне, прямой как палка, и лицо его, перечёркнутое старым шрамом, было суровым и торжественным одновременно.

Замыкал колонну «Владимировский» полк. Самый молодой, сформированный позже других, он состоял из людей князя — гридей, ополченцев, бывших печенегов, присягнувших Новороссийску. Их снаряжение было пёстрым — кольчуги варяжские, хазарские, ромейские, трофейные, — но шаг они держали ровно, и барабан, задававший ритм, вёл их так же уверенно, как и остальных. Командовал полком молодой воевода из ближников Владимира. Он ехал на белом коне, в алом плаще поверх золочёной кольчуги, и на его шлеме, рядом с княжеским трезубцем, красовалась свежая вмятина — память о недавнем бое.

Три полка, две тысячи человек, вступали в Херсонес под бой барабанов. И древние камни, помнившие поступь римских легионов, теперь принимали новую армию. Армию, которой ещё только предстояло написать свою историю.

За пехотой, цокая копытами по щербатому камню, шла конница. Всадники — княжеские гриди, дружинники, новороссийские гусары в трофейных ромейских доспехах — ехали по четверо в ряд. Кони, рослые и сытые, всхрапывали, косясь на толпу. Над головами кавалеристов колыхались пики с цветными значками. Среди всадников Сергей разглядел Артёма.

Бывший десантник держался в седле так, будто родился в нём. Высокий, жилистый, он ехал на гнедом жеребце, и его фигура выделялась даже среди закованных в железо гусар. Кольчуга, надетая поверх стёганого поддоспешника, была туго перетянута ремнями; на плечах, поверх неё, лежали пластины трофейного ромейского нагрудника, отполированные до блеска, но уже тронутые зазубринами от вражеских мечей. На левом предплечье — лёгкий кавалерийский щит с эмблемой Новороссийска. На поясе — палаш, захваченный у хазар. Шлема он не надел, держал его в сгибе локтя — высокий, варяжский, с бармицей и выгравированной на налобье летучей мышью, символом разведки. Ветер трепал его тёмные волосы, а лицо, обычно жёсткое и непроницаемое, сейчас выражало странное, почти незнакомое Сергею выражение — гордость.

Он заметил Сергея, и они встретились взглядами. Артём не улыбнулся — он вообще редко улыбался. Но его глаза на мгновение потеплели. Он коротко, едва заметно, кивнул. Мол, видишь? Мы сделали это. Сергей кивнул в ответ, и Артём, отвернувшись, пришпорил коня. Его плащ — тёмно-синий, с алым подкладом, — хлопнул на ветру, и всадник скрылся за спинами передних гусар.

За конницей, стуча по камням колесами, тянулись обозы: телеги с пушками, зарядные ящики, повозки с припасами. Последними, замыкая колонну, шли сапёры с лопатами и кирками. У них была своя работа: разбирать баррикады, которые горожане начали возводить, да так и не закончили.

Сергей пустил Лену шагом, пропуская мимо себя строй. Он смотрел на город, на лица жителей, на серые стены, и думал о том, что война — это не только кровь и грохот. Иногда — вот так. Тишина, ключ на бархатной подушке и мерный шаг полков по древней мостовой. Но для защитников это было не менее страшно. И те, кто сейчас жался к стенам, запомнят этот день на всю жизнь. И расскажут детям. А их дети — внукам. И однажды, через много лет, кто-нибудь напишет в хронике: «В тот год пришли люди из каменной крепости и взяли Корсунь без единого выстрела». И это будет правдой.

После того как войско «оккупировало» город, Сергея с компанией провели в акрополь — самую укреплённую часть Корсуни, где за высокими стенами, увитыми плющом, располагался дворец стратига. Зал, в который они вошли, уже был приготовлен для пира. Длинные столы, накрытые белыми льняными скатертями, ломились от яств: серебряные блюда с жареной рыбой, запечёнными перепелами, оливками, свежим хлебом; кувшины с вином и оливковым маслом, чаши с мёдом и сушёными фруктами. Вдоль стен стояли амфоры в человеческий рост, и на каждой — печать с крестом. Свет масляных ламп отражался в золотой и серебряной посуде. Слуги в белых туниках замерли у дверей, ожидая гостей.

Но генерал, едва переступив порог, покачал головой. Он обвёл взглядом это великолепие — скатерти, кувшины, перепелов, — и сказал негромко, обращаясь к князьям.

— Пировать будем потом. Сначала — дело. Распорядитесь собрать всех жителей на центральной площади.

Прошел час, прежде чем площадь была забита народом настолько, что места не осталось даже на близлежащих крышах. На помосте, выполнявшем роль трибуны, возились двое из девятиэтажников: устанавливали Коляновские колонки, подключали их к автомобильному аккумулятору через преобразователь. Колонки, чтобы не смущать горожан, убрали в плетёные корзины — со стороны казалось, будто на трибуну поставили корзины с припасами.

Беспроводной микрофон, крошечный, матово-чёрный, цеплялся на кольчугу Владимира магнитом — так, чтобы не бросаться в глаза. Готовясь к этому моменту, текст речи составили заранее, и то, что говорить должен именно Владимир, а не генерал и не Мстислав, решили тоже заранее: великий князь киевский, креститель Руси, был для горожан фигурой знакомой и понятной, в отличие от пришельцев из каменной крепости.

Владимир поднялся на помост. Толпа замерла. Он обвёл взглядом море голов, выдержал паузу и заговорил. Голос его, усиленный колонками, разнёсся над площадью, и люди ахнули: никогда прежде они не слышали, чтобы человеческая речь звучала так громко и так властно.

— Люди Херсонеса, — произнёс он. — Ваш город склонил голову не перед врагом. Он склонил голову перед силой, которую вы не можете одолеть, — и в этом нет бесчестья. Я, Владимир, князь киевский, пришёл сюда не разрушать, а строить. Не грабить, а защищать. Отныне вы — не пленники, а подданные. Не рабы, а люди.

Он сделал шаг вперёд и продолжил:

— Ваша вера останется при вас. Ваши дома, мастерские, корабли — всё останется при вас. Никто не тронет ваших жён и детей. Никто не посягнёт на ваше добро. Но порядок здесь отныне будет иной. Гарнизон в городе поставлю я и мои союзники. Стены, что ветшали годами, мы укрепим. Гавань, что мелела, расчистим. Торговля пойдёт через этот порт, и каждый купец — будь он грек, славянин или хазарин, — будет платить пошлину по закону, а не по произволу стратига.

По толпе прокатился ропот. Владимир поднял руку, и ропот стих.

— Те же, кто захочет служить, — в моей дружине или в войске каменной крепости, — получат оружие, серебро и землю. Мы не гоним вас из ваших домов. Мы зовём вас строить новый дом — вместе с нами.

Он помолчал, и в этой паузе Сергей услышал, как где-то на краю площади заплакал ребёнок и тут же смолк, испуганный тишиной.

— Время страха кончилось, — сказал Владимир негромко, но колонки исправили эту недоработку. — Начинается время порядка. Идите с миром. И помните: теперь вы под моей рукой.

Он сошёл с помоста, и площадь взорвалась криками, на удивление, криками радостными. Люди, ещё совсем недавно ожидавшие резни, расходились, переговариваясь, обсуждая услышанное. Сергей, стоя у края трибуны, посмотрел на генерала. Максимов, скрестив руки на груди, удовлетворённо кивнул.

— Хорошо сказал, — произнёс он негромко. — Теперь можно и пировать.

Пир был обычным — насколько вообще обычным может быть пир в захваченном городе. С той лишь разницей, что блюда на столах были не местные, а с корабельных запасов, и прислугу заменили на своих людей. Сергей знал: травануть гостей, тем паче таких, в эти времена — как высморкаться. Никто не хотел рисковать.

Охрану выставили серьёзную. «Волчий» полк в полном составе оцепил дворец, и теперь вдоль стен, среди плюща и древних мозаик, стояли суровые мужики с мечами и алебардами. За окнами, в сгущающихся сумерках, горели костры бивака.

Сергей сидел на почётном месте, рядом с генералом и князьями. Его авторитет после Тмутаракани взлетел до небес, и теперь он занимал место по правую руку от Максимова, уступая лишь Владимиру. Он почти не пил. Кубок поднимал на автомате, когда требовал тост, губы мочил в вине, но мыслями был далеко. Да и ел вполсилы — кусок не лез в горло.

Он думал о том, что дальше.

Корсунь — это только начало. Мощный, красивый жест, но не более того. Настоящая война ещё впереди, и теперь, когда союзники собрались вместе, нужно было решать: куда ударить в первую очередь. Вариантов было несколько, и Сергей, отщипывая хлеб и глядя на пляшущие огоньки масляных ламп, прокручивал их в голове.

Первый — хазары. Саркел, Итиль — сами названия звучали как легенда. Хазарский каганат, ещё недавно внушавший ужас, теперь агонизировал, но агония эта могла затянуться. Пока они сидят на Волге, путь на Каспий закрыт, а печенеги получают поддержку с востока. Уничтожить каганат — значит обезопасить тылы на годы вперёд. Флот пойдёт по Дону, канонерки уже показали себя, пехота и конница ударят степью. Пушки против саркельских стен — это будет не бой, а казнь. А Итиль… Итиль просто сожгут. И контроль над Волгой перейдёт к ним. Это был хороший вариант. Надёжный.

Второй — печенеги. Старая боль, старая угроза. Они жгли сёла, угоняли людей, держали Киев в постоянном страхе. Владимир спит и видит, как разделается с ними. Мобильные отряды, пушки, тактика выжженной степи — всё это уже обкатано. Печенежские орды рассеют, часть племён присягнет, остальных отбросят за Днепр. Южные границы Руси станут безопасными. Но это была война на истощение — долгая, нудная, без единого решающего удара. Сергей не любил такие.

Третий — Крым. Сугдея, Боспор — там ещё сидят византийские гарнизоны. После падения Херсонеса империя ослаблена, её флот потрёпан, её союзники разбегаются. Ударить сейчас, пока она не опомнилась, — значит очистить Крым полностью. Флот блокирует порты, десант высаживается одновременно в нескольких точках. Если всё получится, Крым станет русским, Византия скрежеща зубами подпишет мир на условиях признания новых границ. Это был дерзкий план. Почти наглый. Но Сергей знал: наглость в таких делах часто окупается.

Четвёртый — Константинополь. Сама мысль о нём вызывала странное чувство. Мистическое какое-то. Да, стены его неприступны, да, флот у империи ещё есть. Но главное — рано. Слишком рано. Пороха не хватит, людей не хватит, союзники ещё не готовы к такой войне. Этот вариант Сергей отбросил сразу. Царьград подождёт.

А ещё Сергей хотел Москву.

Да, он знал: её ещё и в помине не было. Как не было большей части русских городов — ни Владимира на Клязьме, ни Ярославля, ни Твери. Всё это появится позже, через века, когда Русь, истекая кровью в усобицах, начнёт расползаться из Киева на северо-восток, в леса, прячась от кочевников. Но здесь — а в этом уже не было сомнений — история задолго до их появления пошла по другому пути.

Взять хотя бы Владимира. В той, «оригинальной» реальности, великий князь взял Корсунь, крестился сам, крестил Русь — и умер своей смертью, оставив после себя державу и сыновей, которые передрались за престол. Здесь же всё было не так. Владимир покрестил Русь задолго до этого момента. И, что самое важное, в прежней истории к этому моменту он был уже давно и прочно мёртв. А здесь — сидел напротив, живой, поднимал кубок и обсуждал с генералом планы на завтра.

История менялась. И если она могла измениться так, что великий князь остался жив, то почему Москва не могла появиться на пару столетий раньше?

Сергей вертел в пальцах кубок и думал. Место для города он знал. Там, где Москва-река впадает в Оку, где через век-другой вырастет деревянный детинец, — там можно заложить крепость уже сейчас. Небольшой опорный пункт, форпост на северо-востоке. Стены из бетона, пушки на башнях, канонерки на реке. Через десять-пятнадцать лет это будет не деревня, а настоящий город. Центр торговли, металлургии, оружейного дела. Тыл, который не достанут ни печенеги, ни хазары.

И главное — где-то далеко на востоке уже собиралась орда. Пока не Золотая, но лиха беда начало. Чингисхан хоть ещё и не родился, но процессы уже шли: племена объединялись, степь бурлила. Если пустить всё на самотёк, то не через полтора-два столетия, а лет так через пятнадцать-двадцать, лавина сметёт Русь так же, как смела в той истории. Но если подготовиться заранее, если выстроить линию крепостей по Оке и Волге, если вооружить и обучить войска, — орду можно встретить и остановить. И Москва в этом плане была ключом.

Но пока — пока надо выбрать что-то из четырёх. Были бы силы, он начал бы всё разом: ударил бы по хазарам, разгромил печенегов, высадился бы в Сугдее и Боспоре, а там, глядишь, и до Царьграда рукой подать. Но сил не было, поэтому нужно было выбрать что-то одно. И выбрать правильно.

Он поднял кубок в очередной раз — Бабка провозгласил здравицу за «Волчий» полк, — отпил глоток и снова погрузился в размышления.

Времени было мало. Это он знал точно. Секрет пороха пока удавалось хранить в тайне, но это ненадолго. Рано или поздно кто-то проболтается, кто-то из перебежчиков унесёт крупицу знания, кто-то из лазутчиков выкрадет рецепт. И тогда всё. О тотальном преимуществе можно будет забыть. Римляне, норманны, арабы — все они умеют воевать. Дайте им порох, и они быстро научатся делать пушки. Может, не такие хорошие, как у Новороссийска, но достаточные, чтобы сравнять счёт.

А счёт и так был не в их пользу. Сергей покосился на Владимира, который что-то втолковывал Мстиславу, размахивая кубком. Даже в союзе с князьями сил у девятиэтажки было куда меньше, чем у любой из противных сторон. Византия могла выставить сотню дромонов. Печенеги — сто тысяч сабель. Норманны — отряд, который не побежит от грохота. А у них? Три полка, три десятка вымпелов, полторы сотни пушек. По меркам этого времени — сила. По меркам империй — капля в море.

— За великого князя Владимира! — возгласил кто-то из гридей, и Сергей снова поднял кубок, снова пригубил, снова поставил.

Он думал о том, что будет, если они ошибутся с выбором. Ударят по хазарам — и оголят южный фланг. Ударят по печенегам — и оставят Волгу без присмотра. Пойдут в Крым — и Византия, оскорблённая потерей Корсуня, ответит всей мощью. Нет, нужно выбирать не просто цель. Нужно было выбирать врага, которого они могли добить быстрее, чем остальные успеют вмешаться.

Византия — оскорблённый гигант. Самая большая угроза. Но бить её сейчас — самоубийство. Слишком сильна, слишком богата, слишком хитра. Её дипломаты уже плетут интриги в Киеве, её золото уже течёт в степь, её шпионы уже вынюхивают секреты. С ней придётся драться. Но не сейчас. Сейчас — готовиться.

Степные орды — вечная головная боль. Печенеги, хазары, половцы — их можно бить бесконечно, и на место одной разбитой орды придут три новых. Как гидра — одну голову срубил, вырастают две. Единственный способ — выжечь степь дотла. Но на это уйдут годы.

Норманны? Пока они далеко, но слухи о богатстве Новороссийска уже идут по Средиземноморью. Рано или поздно и их драккары появятся на горизонте. Они не испугаются пушек — они захотят их захватить.

За столом, где-то в конце, завязалась драка. Для пира — дело обычное. Подерутся, помирятся и снова подерутся. Сергей не обращал внимания, привычно пропуская мимо ушей шум возни и звон опрокидываемой посуды. Он слишком хорошо знал эти особенности местного пирования, чтобы отвлекаться на пустяки.

Но вдруг закричали.

Сергей обернулся на звук. Это была уже не драка.

Молодой дружинник, светлобородый, в дорогой варяжской кольчуге с серебряной насечкой по вороту, стоял над телом. Кольчуга его была залита вином, оно ещё капало с железных колец, смешиваясь на полу с другой жидкостью, более тёмной и густой. В правой руке дружинник сжимал длинный нож.

На полу, в быстро растущей луже, лежал человек. Грек, судя по тонкой льняной тунике, расшитой по вороту золотой нитью. На пальцах — три перстня с каменьями, на шее — массивная золотая цепь, которую, видно, и пытались сорвать. Лицо его, ещё минуту назад, наверное, живое и, возможно, испуганное, теперь застыло маской удивления, словно он так и не понял, за что. Рот приоткрыт, глаза смотрят в потолок. Он был безоружен. Из горла, чуть ниже кадыка, всё ещё толчками выходила кровь, хотя сердце уже остановилось.

Сергей всё понял мгновенно. Ему хватило одного взгляда на эту картину — на нож, на цепь, на пьяное, но уже бледнеющее лицо дружинника. Тот, кажется, только сейчас осознавал, что натворил. Пальцы его разжались, нож со стуком упал на каменный пол, дружинник попятился, но наткнулся на лавку и замер, переводя взгляд с убитого на свои руки. Они дрожали.

Пьяный гул смолк мгновенно. Сначала затихли ближние столы — те, кто сидел рядом и видел всё от начала до конца. Потом, как круги по воде, тишина разошлась по всему залу, и через несколько секунд не было слышно ничего, кроме потрескивания масляных ламп и всё ещё капающей с кольчуги жидкости. Десятки глаз смотрели на убийцу. Кто-то из местных слуг, стоявших у стены, в ужасе зажал рот ладонью. Где-то в углу всхлипнула женщина.

Владимир поднялся.

Кубок, который он держал, глухо стукнул о дерево — великий князь поставил его, не глядя, и вино выплеснулось на скатерть, расплываясь тёмным пятном. Он обвёл зал взглядом — медленно, от одного лица к другому, — и под этим взглядом даже самые пьяные трезвели.

— Я обещал этим людям мир, — произнёс он.

Голос его был негромким, но в наступившей тишине его слышали все.

— Я обещал им защиту. Я сказал: никто не тронет ваших жён и детей. Никто не посягнёт на ваше добро. Я дал слово. Слово князя.

Он шагнул к дружиннику — тот попятился, споткнулся о лавку и рухнул на колени, выставив перед собой трясущиеся руки, словно пытаясь отгородиться от неизбежного.

— А ты, — Владимир остановился над ним, глядя сверху вниз, — ты сделал меня клятвопреступником. Перед всем городом. Перед Богом. Перед этими людьми, которые теперь думают: можно ли верить князю, если его же гридень режет купца прямо на пиру?

Дружинник, захлёбываясь слезами и слюной, попытался что-то сказать — не то «виноват», не то «прости», не то «бес попутал». Но Владимир уже не слушал. Он повернулся к вставшему рядом Бабке.

— Взять его. Суд на рассвете, перед всеми. На той же площади, где я говорил о мире. Пусть каждый видит: закон один для всех. Для гридня, для купца, для смерда. Кровь, пролитая без вины, взыщется кровью.

Бабка коротко кивнул. Ни слова не говоря, он сделал знак, и двое из «Волчьего» полка, стоявшие у входа, шагнули вперёд, подхватив дружинника под руки. Тот не сопротивлялся.

По залу прокатился ропот — кто-то из гридей попытался что-то возразить, но осёкся под взглядом Владимира. Ропот стих так же быстро, как и возник. Слишком уж сурово глядел великий князь. Слишком уж ясно все понимали: он прав. Иного выхода нет.

Сергей перевёл взгляд на генерала. Он был согласен. Иного выхода действительно не было. Только так — кровью за кровь, справедливостью за преступление — можно удержать город, который только что сдался. Иначе завтра на улицах начнётся резня, и тогда её уже не остановить.

Владимир опустился на место, взял кубок, но пить не стал. Просто держал его в руке, глядя перед собой. Пир был окончен.

Рассвет был серым и холодным. С моря тянул влажный ветер, шевелил полотнища знамён, забирался под плащи, и вообще был крайне неприятен. На центральной площади, там где ещё вчера Владимир обещал мир, собралась толпа.

На каменном помосте возвышался грубо сколоченный деревянный эшафот. Рядом, прямой как палка, стоял осуждённый дружинник. За ночь хмель вышел, и теперь, перед лицом смерти, вчерашний мальчишка, поддавшийся пьяной злобе, превратился в мужчину, готового принять кару.

Владимир шагнул вперёд. На нём был тот же доспех, что и вчера, но лицо осунулось — видно было, что ночь он провёл без сна. Он встал рядом с осуждённым, положил руку ему на плечо и обвёл взглядом площадь. Толпа замерла.

— Вчера, — произнёс он, и голос его, усиленный колонками, разнёсся над головами, — я обещал вам мир. Я обещал вам справедливость. Сегодня вы увидите: моё слово крепко.

Он помолчал, и в этой паузе было слышно, как ветер шелестит знамёнами.

— Этот человек был моим воином. Он сражался за меня. Он делил со мной хлеб и кров. Но вчера, опьянённый вином и злобой, он пролил кровь безоружного, и нарушил не только мой закон. Он нарушил закон Божий.

Владимир повернулся к осуждённому, и тот, встретив его взгляд, опустил глаза.

— Один мудрый человек, — продолжил Владимир, — сказал мне недавно слова, которые я запомнил. Он сказал: «Есть только небо надо мной и мораль во мне». Это значит: нет над нами судьи, кроме Бога. Нет над нами закона, кроме того, что в нашей душе. Если ты украл, если ты убил — то даже если никто не видел, ты уже осуждён. Не мной. Не этими людьми. А самим собой. Потому что совесть — это голос Бога в человеке. И от него не спрячешься.

Он обвёл площадь взглядом, и голос его зазвучал громче:

— Запомните это все. И мои воины, и мои подданные. Нет такого князя, который может разрешить убийство. Нет такого закона, который оправдает грабёж. Потому что над князем есть небо. А в каждом из вас — мораль, которую вложил туда Господь. И если вы заглушите этот голос — вы перестанете быть людьми.

Он шагнул назад и коротко кивнул палачу.

Удар меча был быстр и точен. Тело дружинника рухнуло на доски эшафота, и по площади прокатился единый вздох. Закон свершился. Справедливость восторжествовала.

Сергей, стоявший у края помоста, посмотрел на генерала. Максимов, как и вчера, был неподвижен, но в его глазах читалось удовлетворение. Фраза из Канта, которую он бросил в разговоре с Владимиром, — легла в основу этой речи. И великий князь, никогда не слышавший имени кёнигсбергского философа, произнёс её так, будто она была его собственной.

Задерживаться в Херсонесе девятиэтажники не стали — для удержания города хватало и княжеских дружин. Началась погрузка. Полки, отряды, обозы — всё это втягивалось на корабли методично и без спешки, как хорошо отлаженный механизм. Владимир, прощаясь, намекнул, что неплохо бы оставить в городе хотя бы несколько пушек с расчётами — для усиления гарнизона. Генерал выслушал, покивал, сделал вид, что не понял намёка. Потом так же вежливо объяснил, что пушки все на счету и каждый ствол нужен дома. В итоге, конечно, все всё поняли — и эти неловкие паузы, и эти двусмысленные улыбки, — но князья обиды не держали. Взятие казавшейся неприступной крепости наполняло их таким воодушевлением, что мелкие дипломатические трения отступали на задний план.

Сергей стоял на борту дромона, опершись о фальшборт, и смотрел на берег. Древние стены, сложенные из желтоватого известняка, уходили в море и, казалось, вырастали прямо из скалы. Квадратные башни, крытые красной черепицей, всё так же равнодушно взирали на мир, словно не было ни осады, ни сдачи. Им было всё равно.

Он смотрел на эти стены и чувствовал странную смесь удовлетворения и тревоги. Удовлетворения — потому что дело было сделано. Быстро, чисто, без лишней крови. Тревоги — потому что он знал: это только начало. Падение Херсонеса всколыхнёт всё Причерноморье. Весть о нём уже летит в Константинополь, и василевс, получив её, придёт в ярость. И ответит. Может, не завтра. Может, через год. Но ответит обязательно.

Он подумал о Канте, о той фразе, которую генерал бросил Владимиру, а тот превратил в речь. «Звёздное небо надо мной и моральный закон во мне». Здесь, в десятом веке, эти слова звучали иначе — грубее, проще, но суть оставалась той же. И, стоя на палубе дромона, глядя, как удаляется берег, Сергей вдруг подумал, что Кант, наверное, никогда не видел ничего подобного. Ни этих стен, ни этого моря, ни этого неба. А если бы увидел — может, написал бы что-то ещё. Что-то про людей, которые, оказавшись на краю мира, всё равно пытаются жить по совести. Даже когда это чертовски трудно.

Шаги за спиной вывели его из раздумий. Подошёл Колян. Он не принимал участия в «походе» — не так давно упал с лошади, вывихнул ногу, и передвигался еле-еле, прихрамывая и опираясь на костыль. Но на борт поднялся сам, и теперь стоял рядом, щурясь на солнце. Достал кисет, трубку.

— Будешь?

Сергей кивнул, вытащил свою. Табак у них был в достатке — тот, с Колянова балкона, разросшийся до небольшой плантации. И это очень помогало. Да, Сергей понимал: вредно, рак, и так далее. Но так же понимал, что шансов поймать стрелу или напороться на клинок куда больше, чем умереть в своей постели, пусть и от болячки, связанной с куревом.

Они набили трубки, закурили. Дым был густым, сладковатым, с лёгкой горчинкой. Сергей затянулся глубоко, чувствуя, как тепло разливается по груди, как отпускает напряжение последних дней. Рядом закашлялся Колян — видимо сильно вдохнул, неумело, хоть трубку курил уже не первый месяц.

— Хорошо-то как, — откашлявшись, выдохнул он, откидываясь на фальшборт.

Сергей кивнул. Кроме девятиэтажников, табак-траву — так называли её местные — покуривали и князья. Сначала кашляли, плевались, морщились, не понимая, в чём смысл. А потом распробовали. И теперь Владимир с Мстиславом, сидя на советах, нет-нет да и доставали трубки, пуская дым к потолку.

Корабль качнуло, и берег начал медленно отдаляться. Сергей курил, глядя, как уменьшаются башни Херсонеса, и думал о том, что впереди — дом. Жена, сын, родная девятиэтажка. А потом — снова война. Но это будет завтра. А сегодня можно было просто стоять на палубе, курить и смотреть на море.

Попутным ветром морской бог их не баловал. Едва отошли от Херсонеса, как паруса обвисли. Пришлось идти на вёслах. Гребцы менялись каждые два часа, и дромон, тяжело зарываясь носом в волну, упрямо полз на восток. Благо ночь выдалась лунной, и при свете полной луны, заливавшей море серебром, они шли без остановок, меняя гребцов и надеясь, что ветер всё же проснётся. Но проснулся он только под утро, хоть и слабый, зато попутный, и паруса наконец надулись.

Сергей спал в углу кормовой надстройки, закутавшись в плащ и подложив под голову походный рюкзак. Спал крепко, без снов — сказалась усталость последних дней. Разбудил его толчок в плечо. Он открыл глаза и увидел Коляна, который стоял над ним, опираясь на костыль.

— Вставай, Серег. Приплыли.

Сергей сел, потёр лицо ладонями. Сборы, как и всегда, были недолги. Он слегка размялся, разгоняя кровь, и достал из рюкзака бинокль.

Дромон уже подходил к устью. Утренний туман, стелившийся над водой, начал рассеиваться, и впереди, на высоком обрыве, проступила белая коробка девятиэтажки. Сергей поднёс бинокль к глазам.

Вдоль берега, от восточного склона до западного, тянулась линия укреплений — бетонные доты, приземистые, с узкими амбразурами. Кое-где ещё белели деревянные участки стен — старый частокол, который ещё не успели заменить, — но уже сейчас было видно, что строительство идёт полным ходом. Бастионы, крытые платформы для пушек, выдвинутые вперёд, контролировали подходы с моря и суши.

За стенами, на склоне и дальше, вырос целый посад. Бревенчатые дома — десятки, нет, уже, наверное, сотни, — жались друг к другу, образуя улицы. Кое-где поднимались двухэтажные срубы, и над их крышами вились дымки. В центре посада, над серыми тесовыми кровлями, сиял медный купол небольшой церкви — той что заложили ещё в прошлом году. Сейчас она была уже достроена, и крест на куполе ловил первые лучи солнца. Чуть поодаль, ближе к обрыву, темнели корпуса мастерских и складов, сложенные из кирпича и бетона. Над ними поднимались трубы — домна, кузницы, обжиговые печи. Дым стелился над крышами, смешиваясь с утренним туманом.

Пристань тоже разрослась. Деревянные дебаркадеры, усиленные бетонными опорами, уходили далеко в воду. У причалов покачивались несколько плоскодонок, пара драккаров и один дромон.

На крыше девятиэтажки, над знакомыми очертаниями камнемётов и пушек, поднималась высокая мачта. На её верхушке горел фонарь — маяк, который зажигали каждую ночь, чтобы корабли могли найти дорогу домой.

А вообще, флот был хорош. Для этой эпохи — что-то с чем-то. Но Сергей знал: если ничего непредвиденного не случится, через год-два всё изменится совсем, кардинально. Не будучи специалистом, но являясь одним из ключевых игроков, он досконально вник в планы постройки новых кораблей.

Первым в списке шёл универсальный шлюп — быстроходный разведчик и патрульный корабль. Не апгрейд старого драккара, а полностью новая конструкция. Корпус наборный: сначала каркас, потом обшивка — так быстрее и технологичнее. Обводы оптимизированы под скорость, плоская транцевая корма, фальшкиль для остойчивости. Две мачты с гафельными парусами и кливерами на бушприте — такое вооружение позволяло управляться малым экипажем и ходить круто к ветру. Лёгкий, вёрткий, с парой пушек на вертлюгах — идеальный разведчик.

Вторым — мореходная галера-бригантина, основной боевой корабль. Гибрид парусника и гребного судна. Обшивка встык, для минимального сопротивления воды, мощный кильсон, удлинённый корпус с таранным форштевнем. Два ряда вёсел с улучшенной эргономикой — упоры для ног, подшипники в уключинах. Три мачты с латинскими парусами. На носу — платформа для четырёх пушек крупного калибра, вдоль бортов — вертлюжные орудия и ракетные установки. Экипаж — до сотни человек. Под парусами — до десяти узлов, на вёслах — до пяти. Универсальный солдат.

Третьим — плавучая батарея. Медлительная, но предельно устойчивая и мощная. Широкий корпус почти катамаранного типа, способный вести огонь всем бортом без крена. Тяжёлый дубовый набор, толстая обшивка, защита из сыромятной кожи от греческого огня. Шесть-восемь пушек по бортам, одна-две тяжёлые мортиры в центре для навесной стрельбы. Экипаж защищён брустверами. Эту посудину не поведёшь в дальний поход — её будут буксировать к месту боя. Но уж там она покажет себя.

Четвёртым — транспортный когг, снабженец. Высокий надводный борт, одна большая мачта с прямым парусом, небольшая бизань для манёвра. Ключевое улучшение — водяной балласт в дубовых бочках, заполняемых забортной водой насосом. В грузу — остойчивость в шторм, порожнем — малая осадка для захода в реки. Грузоподъёмность до ста тонн. Две-четыре вертлюжные пушки для самообороны.

И пятым — десантный бот. Простая плоскодонная лодка с носовой аппарелью, способная высадить тридцать-сорок пехотинцев или лёгкую пушку прямо на необорудованный берег. Такие будут строить десятками.

Сергей представлял, как эти корабли, построенные по современным лекалам, с наборными корпусами, стандартизированными деталями и продуманной гидродинамикой, встанут в строй. Они будут быстрее, прочнее и смертоноснее всего, что есть у ромеев. Они смогут не просто оборонять Новороссийск, а доминировать в Причерноморье. Сделать византийскую морскую блокаду бессмысленной. Открыть прямую дорогу к Константинополю.

Он усмехнулся про себя. Пока это были только чертежи. Но Бородин уже заложил первые кили. И через год-два эти корабли выйдут в море. И тогда всё изменится. Совсем.

А пока… Пока придётся воевать тем, что есть. И есть не так чтобы и мало. Не разгуляешься, конечно, но и в обиду себя не дашь.

Выгружаясь на берег, Сергей заметил генерала. Флагманский дромон причалил первым, и встречая остальных, Максимов стоял у края причала, разглядывая что-то вдали. Выглядел он, прямо скажем, не очень. Даже очень не очень. Весь черный, под глазами круги, сам горбится. Видно что поход этот дался ему тяжело — сказывался возраст.

Ещё когда собирались, и Сергей, и остальные офицеры были против того, чтобы генерал участвовал лично. И тут без всяких прикрас: прошедшие полтора года показали, что не будь у них Максимова, их давно бы раскатали в порошок. Глубокий аналитический ум генерала помогал им выходить из казалось бы безвыходных ситуаций, которых после Тмутаракани — особенно после Тмутаракани — было хоть отбавляй. Поэтому рисковать своим «стратегическим преимуществом» никто не хотел.

Но генерал говорил, что так нельзя. Мол, время такое: лидер, который не ведёт своё войско в бой, теряет уважение на раз. А без уважения как? Куда? И да, он понимал, что уже стар для подобных прогулок, поэтому обещал ограничиться этой. «Потом, — сказал он тогда, — вы меня из моей квартирки на буксире не вытащите. Даже не надейтесь».

Пользуясь тем, что на него пока не обращали внимания — все были заняты выгрузкой, задерживаться на берегу Сергей не стал.

И поднявшись по знакомой тропе, уже у самого подъезда он на секунду остановился, зажмурился, — вызывая в себе «ощущение» — то, которое иногда приходило к нему во сне. Ощущение «нормальности». Без ромеев, князей, драккаров и самодельных пушек.

Подъездная дверь с облупившейся краской и присохшим к косяку объявлением, которое никто не читал. Ступени, запах сырости, старой извёстки, вездесущих котов. Бетонная лестница. Ключ в замке, открывающуюся дверь. И сейчас, вот сейчас, из кухни выйдет Анна, вытирая руки полотенцем, и скажет: «Ну наконец-то, я уже волновалась…»

Но вместо этого — микротрещина на потолке и культя. Левая нога, вернее, то, что от неё осталось — обрубок, который он каждое утро нащупывал рукой, ещё не веря, что ноги больше нет.

Черт. Опять этот сон.

Сергей резко открыл глаза.

Ну точно сон. Но снилось так детально, что он засомневался.

Рядом, в кроватке, стоявшей у изголовья, возился Мирослав. Сын гулил, пускал пузыри и сосредоточенно пытался поймать рукой солнечного зайчика, плясавшего на стене. С кухни тянуло запахом пшеничного кофе и жареной рыбы.

Приплыли они на рассвете, а сейчас, судя по красноватому закатному солнцу, заливавшему комнату, вечерело.

Сергей встал, прошлёпал босиком в ванную, умылся. Вода была теплой, и не принесла ожидаемой бодрости. Он поплескался в тазу, и закончив умывание, опрокинул его в ванну, радуясь что хоть что-то остается прежним. В смысле — канализация. Её трубы были чугунные, поэтому для пушек не годились. Чугун хрупок, при выстреле его разорвёт, как стеклянную бутылку. Единственное применение — толочь на картечь. Но это лишнее, пускать такие вещи на слом никто не осмелился, тем более что альтернатив было предостаточно. Поэтому канализационные стояки оставили в покое.

А вот отопление уже всё. И водопровод всё. Стальные трубы — вот что являлось настоящим сокровищем. Из магистральных, толстых, в два-два с половиной дюйма, сделали почти два десятка 100-миллиметровых пушек. Так сказать оружие тотального превосходства. Из стояков и соединений, нарезали стволы для 60-миллиметровок и пищалей. Из тонких труб, в полдюйма и три четверти — квартирная разводка, полотенцесушители, — вышли мушкеты, ракетные направляющие, стволы для картечниц. Сотни единиц оружия.

Сергей прикинул в уме. Всего в двух подъездах было около полтора тысяч погонных метров труб и две трети уже ушли в дело. Оставшаяся треть — примерно пятьсот метров — ещё лежала в запасе, ждала своего часа. Это был резерв для орудий нового, пока еще только проектируемого флота. Флота, который, как надеялся Сергей, станет еще одним козырным тузом в их рукаве.

— Ты там уснул? — прокричала из кухни Анна.

— Иду уже, иду… — буркнул Сергей, «выныривая» из размышлений.

За завтраком — или, что вернее, ужином, потому что солнце уже клонилось к закату, — Анна, помешивая ложкой в кружке, сказала будничным тоном:

— Через сорок минут генерал собирает совещание.

Сергей оторвался от тарелки с жареной рыбой и поднял бровь.

— На тему?

— Что-то по печенегам, вроде. — Анна пожала плечами. — Петров забегал, просил передать.

В последнее время Анна почти не принимала участия в подобных совещаниях, в том числе потому что почти все они касались либо боевых действий, либо чего-то снабженческо-строительного. А она занималась другим. Перерывала научную литературу, выискивая крупицы того, что могло бы пригодиться. Они уже поняли: это место — не точная копия их прошлого. Слишком многое не совпадало. История здесь еще до их появления пошла иначе, и с каждым месяцем это становилось всё очевиднее.

Сергей и Анна склонялись к мысли, что они попали в один из параллельных миров, коих, если верить теории на основе квантовой механики, могло быть великое множество. Теория та была проста: каждое событие, каждое решение, каждая случайность создают новую ветвь реальности. Где-то там, в бесконечности пространства-времени, существовал мир, где Рим не пал. И мир, где Наполеон выиграл войну. И мир, где динозавры не вымерли. И мир, где Сергей Николаев, капитан запаса, инвалид, не попал в десятый век, а умер в своей постели от сердечного приступа — был лишь одним из бесчисленного множества. А этот — другим. Другим, но очень похожим. И раз сходство было, значит и информация, содержавшаяся в исторической литературе их мира, оставалась ценной и нужной. Пусть не как точная карта, но как компас.

Доев, Сергей вышел на балкон, выкурил трубку, и в назначенное время поднялся к генералу. Оружие не брал, железо не надевал — пошёл налегке. В трениках, старой футболке и шлёпанцах на босу ногу. В конце концов, все свои.

Народу у Максимова собралось немного. Сам генерал, Петров, Дронов, Бородин, Степан Ильич, Артём, Колян и сам Сергей.

Началось всё с привычного уже чая с мёдом. Вера Степановна расставила кружки, подвинула глиняную плошку с янтарным, густым лакомством и удалилась на кухню. Генерал подождал, пока все возьмутся за чашки, и заговорил, не вставая со стула:

— Пётр Сергеевич, прошу вас.

Петров, так же не вставая, откашлялся и изложил суть. Разведка, посланная по одной из впадающих в Тамань речек, обнаружила городок. Не самый крупный, но человек на тысячу-полторы точно. Построен недавно, на что указывает свежий, не успевший почернеть частокол, и не оплывшие земляные валы заграждений. Скорее всего, в будущем нашествии степняков он будет играть роль опорного пункта. Расстояние до него — чуть больше ста километров по прямой, а с учётом изгибов реки — сто тридцать, плюс-минус. Петров закончил и отпил чаю.

Генерал передал слово Бородину. Тот поднялся, поправил китель и доложил коротко: прямо сейчас можно отправить несколько боеготовых канонерок. Они хоть медленнее и меньше драккаров, зато проходили там, где те садились на мель. Речка, на которой стоял городок, была из таких — местами шириной меньше пяти метров, а глубиной едва по колено.

Следом взял слово Дронов — генерал и к нему обратился по имени-отчеству. Тот доложил, что с орудиями проблем нет, с порохом тоже. Пушки, пищали, — всего вдоволь. Если понадобится, можно выставить целую батарею.

Генерал повернулся к Сергею.

— А вы что думаете, Сергей Викторович?

Тот пожал плечами.

— А что тут думать? Если нашли, надо сжигать. Другого не дано.

Он помолчал, вспоминая недавнюю вылазку, и добавил:

— В месте, где стоит городок, ширина реки какая?

Вмешался Петров:

— В том-то и дело, что узко там. С воды не постреляешь нормально — берега высокие, обзор плохой. Могут в контратаку пойти, пока будем разворачиваться.

Дронов перебил его:

— Печенеги на пушки? Да не смешите, полковник. Они впереди лошадей побегут после первого же залпа.

Сергей был согласен с этим, но частично. Он уже участвовал в подобных вылазках и знал: там, где кочевники обороняли свои дома, свои семьи, вели они себя не всегда шаблонно. Если есть что защищать, кого, — иногда они дрались не хуже тех же варягов.

— Не всегда, бывают и исключения. — буркнул Петров.

— О том и речь, — поддержал Сергей. — Надо либо сделать так, чтобы они испугались, либо выставить достаточное количество бойцов для отражения контратаки.

Вмешался Бородин. Он поднялся, подошёл к карте, висевшей на стене, и ткнул пальцем в синюю извилистую линию, туда где стояла метка обозначавшая обнаруженный городок.

— Больше, чем влезет на канонерки, не взять. А влезет немного. — Он помолчал, прикидывая в уме, и заговорил снова: — У нас есть четыре лодки. Каждая берёт на борт два десятка бойцов — это вместе с гребцами и расчётом. Итого на четыре канонерки — восемьдесят человек. Плюс одна плоскодонка побольше, та, что мы переделали из трофейной хеландии. Она вместит ещё три десятка. В сумме — чуть больше сотни бойцов. Это всё, что мы можем бросить в бой с воды.

Он обернулся к Сергею.

— Сто человек против гарнизона в несколько сотен, даже с пушками это не прогулка.

Сергей кивнул. Он помнил Тмутаракань. Помнил, как варяги, потеряв половину отряда, всё равно лезли на стены. Если эти печенеги решат, что их город — последнее, что у них есть, они будут драться насмерть.

— Значит, надо сделать так, чтобы они не пошли в контратаку, — сказал он. — Или чтобы им стало нечем. Нужен отвлекающий манёвр. Или удар с двух сторон. Или…

Он замолчал, глядя на карту. Мысли уже крутились, выстраивая варианты. Генерал, заметив это, хмыкнул:

— Думайте, капитан. Думайте. Вы назначаетесь ответственным за операцию, и времени у вас — до завтра.

Легко сказать — думайте. Сергей смотрел на карту, на корявую линию реки, на красную метку городка, и мысли его текли невесело. Была бы река пошире — куда ни шло. Развернулись бы бортом, дали пару залпов картечью, подожгли частокол зажигалками. А тут — ручеёк. Раз берега высокие — с воды при всём желании не пострелять, только если по навесной, из мортир. А мортир у них с собой не будет.

Плюс у противника хоть и хлипкие, но укрытия. Частокол, земляные валы, плетёные заборы — от картечи укроет как минимум. Самим лезть на стены — самоубийство. В ежиков превратят, оглянуться не успеешь. Любят они это дело — из лука стрелять. Причём стреляют все. Не только мужики — бабы, дети, старики. У печенегов лук в руках с детства, и бьют они без промаха.

При мысли о «гражданских» Сергей взгрустнул. Он знал, что будет при штурме. Когда идёшь с мечом или пистолетом, ещё можно как-то «сортировать» — этого бьёшь, этого не бьёшь. А когда пушками, да по площадям, — тут никак. Картечь не разбирает, кто перед ней: воин с саблей или баба с ребёнком на руках. И зажигалка не спросит, чей дом поджигает.

Но вообще тут так и принято. Никто не делит гражданских и военных. Да и сами гражданские — те, кому повезёт выжить, — становятся такими же трофеями, как и всё остальное. Скот, зерно, железо, люди. Всё идёт в зачёт. Всё имеет цену. Женщин и детей продадут на невольничьих рынках — где-нибудь в Херсонесе или в Итиле, — и никто не сочтёт это за зверство. Обычай. Так жили до них, так будут жить после.

Сергей не собирался спорить с этим укладом, и не потому, что был жесток или равнодушен. Просто он давно усвоил простую истину, сформулировав ее для себя словами из песни: времена не выбирают, в них живут и умирают. Он тоже не выбирал этот мир, и теперь мог только одно: защищать тех, кто ему дорог. А для этого нужно было жечь вражеские городки. Даже если там, за частоколом, прячутся не только воины, но и их семьи.

Он подумал о Мирославе, который сейчас спит в своей кроватке. О том, что если они сейчас не выжгут это осиное гнездо, когда-нибудь оттуда придёт орда. И тогда гореть будут уже их дома. И их семьи станут трофеями.

— А что тут думать, товарищ генерал? Сделаем две ходки. Сначала забрасываем сотню бойцов, тех, что в каре могут. Потом возвращаемся за остальными. По времени дольше, но если с умом, так ненамного. По Тамани пройдём несколькими драккарами — там, где глубоко. Где мелко будет — разгрузимся и плоскодонками перетаскаем. По идее, можно даже не двумя, а тремя рейсами. Чтобы уж совсем наверняка, с запасом.

Офицеры молчали, ожидая, что скажет генерал. Максимов поднялся, подошёл к столу, взял трубку, набил её табаком. Чиркнул зажигалкой, раскурил, выпустил облако дыма и только тогда принял решение.

— Действуйте, капитан. Людей подберёте сами. Бородин обеспечит высадку. Дронов — огневую поддержку. Выступаете через двое суток.

Два дня прошли незаметно, будучи почти полностью отданы подготовке. Сергей мотался между верфью, арсеналом и плацем, отбирал людей, проверял снаряжение, утрясал нюансы. Спал урывками, ел на ходу. И на третий день, едва рассвело, уже стоял на борту головного драккара, глядя вдаль и слушая, как вёсла взбивают воду. Волнения не было. Дело привычное, можно сказать житейское. Доплыть, сжечь городок, взять трофеи, вернуться.

Когда доплыли до места, где наметили перегруз, — а оно было недалеко, за полдня управились, — он решил пойти с первой группой, чтобы самому посмотреть что к чему. Ещё там, в квартире генерала, что-то ему не понравилось, но он никак не мог понять что именно. Какая-то заноза сидела в мозгу, не давала покоя. А теперь, когда военная машина девятиэтажки пошла в раскрутку, он наконец уловил, в чём была проблема. За что цеплялся мозг.

Ещё в прошлом году, под конец, они выжгли всё, до чего дотянулись. В том числе и на этой речке. И вот теперь на том же месте стоит городок на тысячу человек. С частоколом, с земляными валами, с вышками.

Это не укладывалось в голове. Сергей перебирал факты, и каждый новый довод только укреплял подозрения.

Первое: расстояние. Слишком близко. Печенеги не стали бы строить опорный пункт так далеко от основной орды, если бы не были уверены в своей безопасности.

Второе: время. Обычно поселение возникает не с бухты барахты, а постепенно. Сначала землянки, через год или два некоторое количество бревенчатых изб. Может быть частокол какой-то, а скорее просто плетняк. Но здесь за это время — а получалось что с тех пор как на этом месте сожгли стойбище, прошло меньше полугода, появился целый городок с правильной планировкой, с воротами обитыми железом, с серьезным частоколом и даже вышками. Нет, обычный люд так не строит. Пусть даже и такой воинственный как кочевники.

Третье: ресурсы. Чтобы прокормить тысячу человек в степи, нужны пастбища, нужна вода, нужны охотничьи угодья. По словам разведки эта речка была маленькой, берега — глинистыми, рыбы в ней — кот наплакал. Степь вокруг выжжена — они сами её выжгли в прошлом году. Так откуда здесь взяться целому городу? Кто их кормит? Кто снабжает? Да и вообще, зачем он здесь? Если рядом — километрах в двадцати, есть большая река? Там и рыбы больше, и зверья всякого.

Четвертое: За последнее время ни один дозор не заметил движения в этом районе. А теперь — целый город. Так не бывает. Город не вырастает за ночь, как гриб после дождя.

Сергей затянулся трубкой и уставился на карту, расстеленную на планшете. Мысли крутились, как шестерёнки в часах, и вдруг — щёлкнуло. Все кусочки мозаики встали на свои места, и картина получилась тревожная.

Городок построили не печенеги. Или не только печенеги. Им помогали. Кто-то, у кого есть ресурсы, инженерные знания и стратегическое мышление

Ромеи.

Сергей выдохнул дым и посмотрел на берег, который медленно приближался. Если он прав, то этот городок — не просто опорный пункт, а что-то большее. Но что?

Подошёл Колян. Встал рядом и так же сосредоточенно уставился на приближающийся берег. Спросил:

— Что там?

Сергей повернулся к нему, переспросил:

— В смысле? Где там?

Колян усмехнулся:

— Там, куда ты так настойчиво пялишься.

Сергей ответил не сразу. Он снова посмотрел на берег, и произнёс:

— Да я не пялюсь. Задумался просто.

— О чём? — спросил Колян, и Сергей поделился с ним своими сомнениями. Тот слушал молча, не перебивая. Когда Сергей закончил, он долго смотрел на карту, потом на берег, потом снова на карту. И произнёс:

— А ведь и впрямь не сходится… Слушай, а может, это ловушка?

— Для кого? — удивился Сергей.

— Для нас. Для тех, кто сунется.

— Но зачем? — недоумевал Сергей.

— За надом, — Колян понизил голос, будто их могли подслушать. — Ты помнишь, сколько мы лазутчиков поймали только за последний месяц? Причём как чужих, ромейских, так и своих, княжеских. И ведь не просто так они сюда лезут. Им нужно то, что у нас есть. Порох. Пушки. Чертежи.

Сергей знал, что секреты вообще, и пороха в первую очередь, не дают спокойно спать сильным мира сего, но как связать городок и порох, он не понимал. Спросил напрямую:

— Допустим, они хотят порох. Но при чём здесь этот городишко?

— Да всё просто, — Колян пожал плечами. — Они ждут, когда мы сунемся туда, чтобы спалить. А там — не печенеги с семьями, а пара тысяч римских воинов. Схоронились за частоколом и ждут. Мы заходим, а они — р-раз, и захлопывают ловушку. Всяко не выдюжим. И вот мы у них — на блюдечке с голубой каёмочкой.

Он помолчал и добавил тише:

— Или ты думаешь, когда с тебя кожу сдирать будут, ты молчать станешь? Нет, Серый. Никто не молчит. Рано или поздно все рассказывают.

Колян замолчал, и Сергей вдруг явственно представил эту картину: частокол, за которым пара сотен кочевников с семьями, а закованные в железо легионеры. Да, Колян был прав. Это был не простой городок, — западня. И они идут прямо в неё.

Ну и разумеется, смысла продолжать поход при таком раскладе, Сергей не видел, поэтому дал команду на возвращение, радуясь что хоть ушли ещё не так далеко.

Едва ступив на берег, Сергей, не задерживаясь ни на минуту, захватил Коляна и направился к генералу.

Тот выслушал, не перебивая. Потом задумался — как всегда, надолго. Его супруга успела принести чай, расставить кружки и тихо удалиться на кухню. Наконец Максимов произнёс:

— А ведь действительно… — Он поднялся, подошёл к карте. — Если это западня, то они ждут именно нас, и подготовились наверняка основательно. То есть силы у них там, явно превосходящие наши. Иначе бы не было никакого смысла.

Они долго стояли над картой, прикидывая варианты. Сошлись на том, что без разведки никак.

— Если выйти в ночь, — генерал провёл пальцем по карте, — к утру, часикам к девяти, будете на месте, даже не сильно торопясь.

По сути, это был приказ. Откладывать не стали. Группа получилась действительно небольшой: Сергей с Коляном — на ногу он уже не жаловался, и Темир. Тот молодой дружинник с которым у Сергея когда-то вышло недопонимание. Он знал степь как свои пять пальцев, говорил на трёх языках и, что самое важное, доказал свою верность кровью. Если кто и мог провести их незаметно, так это он.

Вышли, едва стемнело. Ночь была безлунной, и это было кстати. Темир шёл первым, Сергей — следом, Колян замыкал.

К утру, как и рассчитывал генерал, они должны были выйти к реке выше по течению, оттуда — спуститься к городку и посмотреть, что там на самом деле. А дальше — по обстановке.

Так и получилось, даже немного раньше. Близко подходить не стали, остановились за сопкой в полутора километрах. Оставив лошадей в низине, сами поднялись на холм. Залегли. Сергей достал бинокль, подкрутил резкость и присвистнул. Обзор в оптику был замечательный.

Утреннее солнце уже поднялось, позволяя замечать даже незначительные детали. Внизу, в излучине реки, темнел частокол, над островерхими крышами вились дымки. Всё выглядело до удивления мирно. Бабы шли с вёдрами к реке, у берега плескалась ребятня, пастух гнал пяток овец вдоль вала. Старики сидели у ворот, грелись на солнце. Обычная жизнь. Обычный степной городок.

Колян, устроившийся справа, хмыкнул.

— Красиво живут, сволочи.

Сергей ничего не ответил. Он продолжал разглядывать городок, и с каждой минутой лицо его мрачнело.

Сергей опустил бинокль, вытер испарину со лба. Внешне всё было обычно. Но, как сказал бы Станиславский, — не верю. И Сергей не поверил.

Он снова поднёс окуляры к глазам и принялся разглядывать городок методично, квадрат за квадратом. Бабы у реки — да, на самом деле стирали бельё, полоскали, развешивали на кустах. Но двигались они скованно, то и дело оглядываясь на частокол. Старики, сидевшие у ворот, расположились так, чтобы их было видно издалека, — прямо на солнцепёке, хотя рядом, в тени частокола, имелась еще одна лавка. Они сидели и смотрели в степь. Не разговаривали, не дремали. Просто сидели и смотрели. Греются? Сергей сомневался. В такую жару, да в таком возрасте — вряд ли. Дети, что плескались у берега, играли вяло, без визга, без смеха. Словно им велели изображать обычную жизнь, но забыли объяснить, как это делается.

Сам же частокол был слишком ровненький, на загляденье. Брёвна подогнаны одно к одному, заострены аккуратно, как карандаши. Ни одной щели. Печенеги так не делают — у них частоколы кривоватые, бревно к бревну тяп-ляп, была бы стена. А здесь чувствовалась рука мастера. И не простого — военного инженера, привыкшего возводить форты по чертежам.

Отсюда, с холма, толком не видать, что внутри, но кое-какие огрехи имелись. Сергей перевёл бинокль левее и замер. Краешек римского скутума торчал из-за поленницы — большой, овальный, с характерным умбоном. Его пытались прикрыть дровами, но не до конца — кто-то поленился или не заметил. Неподалёку сушилось бельё на верёвке. Разглядеть было трудно, частокол мешал, но то, что видел Сергей, явно не было обычной тканью. Очень яркая — то ли шёлк, то ли вообще пурпур. Такое не носят жёны кочевников, скорее римские офицеры.

И еще лошади. Они стояли в загоне неподалёку от реки, и Сергей, присмотревшись, хмыкнул. Это были точно не степные лошадки. Слишком высокие, лоснящиеся, мощные. Такие кони не пасутся в табунах печенегов — на таких римская кавалерия рассекает.

Он повёл биноклем вдоль частокола и заметил ещё одну странность. Не там, где ворота, а прямо посередине, сбоку, брёвна отличались по цвету. Совсем свежее дерево, ещё не успевшее потемнеть. И петли — массивные, железные, явно рассчитанные на большой вес. Целый пролёт, который можно распахнуть в считанные секунды. Для внезапности. Чтобы выскочить всем и сразу, а не толпиться возле одного входа.

И еще домики. Точнее их крыши. Так, наверное, не разглядишь, а в бинокль хорошо видно. Несерьёзные строения, бутафорские. Стены вроде настоящие, а крыши — из камыша и жердей, наспех накиданные. Для жизни не пойдет, зато прятаться — в самый раз.

Сергей передал бинокль Коляну. Тот долго смотрел, водя окулярами по городку, потом спросил:

— Как думаешь, сколько их здесь?

Сергей хмыкнул.

— Не понятно. Но разместить можно много, особенно если постараться. От полутора до трёх тысяч, вероятно.

Он помолчал, прокручивая в голове возможный сценарий, и продолжил:

— Скорее всего, план простой у них. Как только мы подплывём сжигать городок, они сразу ломанутся, и не считаясь с потерями, берут пленных, захватывают орудия и тут же уходят. Вероятно, где-то на побережье их корабли ждут, а там и до Царьграда недалеко.

— И что будем делать? — спросил Колян.

Сергей забрал у него бинокль, ещё раз осмотрел городок и ответил:

— Как минимум вернёмся и доложим.

Уходили в ночь, чтобы точно остаться незамеченными. Спешили. Слишком многое стояло на кону, чтобы мешкать. Степь, ещё утром казавшаяся пустой и безмятежной, теперь давила на плечи невидимой тяжестью.

Кони, почуяв настроение всадников, шли ходко, но Сергей знал: долго так не протянут. Пришлось сбавить темп, перейти на рысь, потом на шаг. И всё равно к рассвету, когда впереди показалась белая коробка девятиэтажки, лошади были взмылены так, что пар валил от них столбом. Едва не загнали.

Спать не хотелось. Они выспались днём, дежуря по очереди, но Сергей чувствовал себя разбитым. Не физически — морально. Перед глазами всё ещё стояли ровные брёвна частокола, краешек римского скутума, пурпурная ткань на верёвке. И лица. Лица тех, кого заставили играть роль мирных жителей. Бабы, старики на солнцепёке, дети, которые боялись смеяться.

Они поднялись к генералу. Максимов был у себя — ждал. Выслушал молча, не перебивая. Когда Сергей закончил, генерал долго смотрел на карту, потом перевёл взгляд на него.

— Благодарю, капитан. Идите отдыхать. Завтра решим, что делать.

Проснувшись утром и подойдя к окну, Сергей понял — решили.

Перед девятиэтажкой, со стороны степи, строились войска.

Это была не учебная тревога и не смотр. Это была армия, которая готовилась к походу. Сергей понял это сразу, как только увидел масштаб. Генерал, видимо, принял решение ещё затемно и теперь, не теряя времени, приводил его в исполнение.

Под окнами, на плацу, уже выстроились полки. Два из трёх — «Волчий» и «Новороссийский». «Владимирский» оставался в резерве — прикрывать крепость на случай, если ромеи всё же решатся на вылазку. Остальные уходили. Сергей прикинул в уме: около тысячи двухсот человек пехоты. Роты, батальоны — слаженные, обученные, прошедшие десятки крупных и мелких стычек.

На флангах разворачивалась конница. Нурлан со своими печенегами — три сотни всадников на низкорослых степных лошадках, в кожаных доспехах, с луками и саблями. Рядом, сверкая трофейными ромейскими кирасами, строились новороссийские гусары — ещё две сотни. Артём, сидевший на гнедом жеребце, что-то выкрикивал, выравнивая строй. Над головами кавалеристов колыхались пики с цветными значками.

За пехотой, скрипя колёсами, вытягивались обозы. Телеги с пушками — четыре батареи по шесть стволов, три гром-телеги — новое оружие, пока даже толком не испытанное. Что-то вроде «Катюши», только проще. Повозки с порохом и ядрами.

Отдельно, у речного причала, грузились канонерки. Те же четыре плоскодонки и одна переделанная хеландия, что ходили к городку-ловушке и вернулись. Бородин, стоя на мостках, отдавал короткие команды.

Сергей смотрел на всё это и чувствовал, как в груди просыпается азарт. Вчера они чуть не попали в ловушку, но на этот раз дичь поменяется местами с охотником.

Наскоро перекусив, он экипировался, вышел из подъезда и сразу попал в водоворот — люди, кони, телеги, всё двигалось, гудело, звенело. Войска уже вытягивались в походные колонны, и над плацем стоял тот особый, ни с чем не сравнимый гул, какой бывает только перед большой дракой.

Коляна он нашёл у артиллерийского обоза. Тот стоял в теньке, и дымил трубкой, наблюдая за суетой. Увидев Сергея, он кивнул, вынул трубку изо рта и сплюнул под ноги.

— О, Серый. Вовремя. А я уж думал, проспишь всё.

— Что тут у вас? — спросил Сергей, подходя ближе.

Колян усмехнулся и пустил кольцо дыма.

— А ты не слышал? Генерал, как мы ушли, спать не ложился. Собрал совет, и, короче, решили примерно наказать наглых ромеев. Полноценная войсковая операция. Почти все наличные силы бросят.

Он замолчал, провожая взглядом проходящий мимо взвод алебардистов, и добавил:

— Я так понял, решили, что навсегда отбить желание лезть к нам не выйдет, но на какое-то время мы их укоротим. И печенегов, и ромеев. Чтоб неповадно было.

Сергей кивнул. Он так и думал. Генерал не из тех, кто будет сидеть и ждать, пока враг сам уйдёт. Если обнаружилась западня — значит, её надо разрушить. Не просто обойти, а ударить. Так, чтобы запомнили.

Подошёл Петров. Увидел Сергея, поздоровался и сразу к делу:

— Сергей Викторович, вас уже ждут на плоскодонках.

Сергей кивнул. Примерно так он и понимал свою задачу. Петров заговорил снова:

— Командуете морской группой. Те же канонерки, только состав другой. Пушек вдвое меньше, и опытных воинов сменили на отроков. Ваша задача отвлечь ромеев, и потом отстреливать тех кто попытается прорваться из осажденного городка.

Сергей хмыкнул. Значит, они будут приманкой. Что ж, это было логично. Если ромеи ждали флот — они его получат. Но не так, как задумали.

На самом деле, Сергей был даже рад, что не придётся трястись в седле. Это Коляну нравились лошади — он с ними возился, разговаривал, гладил и, кажется, искренне считал, что лошадь может быть другом. Сергей же только страдал от верховой езды. После каждой мало-мальски долгой прогулки у него болело всё: спина, ноги, шея. Уж лучше палуба под ногами, пусть и качающаяся, чем эта вечная тряска и риск вылететь из седла.

— Когда выдвигаться? — спросил он у Петрова.

— Чем быстрей, тем лучше, — ответил тот, уже отходя к следующей группе командиров. — Времени в обрез.

Сергей постоял ещё немного с Коляном. Тот докурил трубку, выбил пепел о колесо телеги и сунул её в карман.

— Ну, бывай, Серый. Ты там это… не геройствуй без меня.

— Постараюсь. А ты на рожон не лезь.

Колян усмехнулся, и поплелся к своему обозу. А Сергей развернулся и двинулся к причалу, на ходу отмечая что погрузку там уже закончили. Канонерки стояли у мостков, ждали только его. Бородин стоял на головной плоскодонке, скрестив руки на груди, и смотрел на приближающегося Сергея.

— Заждались, — бросил он вместо приветствия, и дождавшись когда Сергей заберется на борт, дал команду к отплытию.

Канонерка в сравнении с драккаром шла совсем иначе. Драккар буквально резал воду, — особенно под парусом. Да и на вёслах двигался играючи, стоило гребцам задать ритм. От него веяло скоростью, опасностью, самой сутью морского боя. Сергей любил драккары. Они напоминали ему спортивные машины из прошлой жизни — стремительные, отзывчивые, готовые в любой момент сорваться в атаку.

Канонерка была другой. Широкой, приземистой, тяжелой. Каждый гребок давался с натугой, вёсла зарывались глубоко, но толку от этого было мало: плоское дно цеплялось за воду, как за густой кисель. Течение реки, едва заметное для драккара, здесь ощущалось как постоянное, вязкое сопротивление. Плоскодонка ползла, а не шла.

Зато она проходила там, где драккар мгновенно сел бы на мель. Осадка — всего полметра, а то и меньше. Узкое русло, заросшее камышом, песчаные перекаты, топляки — всё это было ей нипочём. Драккар мог сколько угодно красоваться на глубокой воде, но здесь, на этой речке, царицей была именно она — неуклюжая, медлительная, зато незаменимая.

Сергей стоял у борта, рассеянно глядя на проплывающие мимо берега, и думал о том, как было бы хорошо, если бы с этим городишкой вышло как с Херсонесом. Сдались бы без боя, без крови, открыли бы ворота. А может, и вообще на службу к ним перешли — им ведь нужны люди, обученные воины, знакомые с римской тактикой. Это был бы идеальный расклад. Красивый, как в учебнике.

Но он понимал: шанс на такое — минимален. Если не сказать ничтожен.

Во-первых, дисциплина. Римская армия десятого века — это не разрозненные варвары, которые бегут при первом же грохоте. Легионеры воспитаны в духе подчинения. Они боятся своих центурионов больше, чем любого врага. Центурион, если что, не просто накажет — он может казнить на месте, и никто слова не скажет. Самовольная сдача в плен карается смертью не только для дезертира, но и для его семьи. А семьи у многих — там, в империи. Жёны, дети, родители. Даже если солдат захочет сдаться, он трижды подумает — не ради себя, так ради них.

Во-вторых, идеология. Ромеи считают себя наследниками великой империи, а всех остальных — русов, печенегов, хазар — варварами. Сдаться варварам — это позор, который смоет только кровь. Офицеры скорее предпочтут смерть в бою, чем бесчестье. Для них честь — не пустое слово. Это то, что отличает цивилизованного человека от дикаря. И переступить через это они не смогут.

В-третьих, страх перед василевсом. Даже если они уцелеют здесь, император рано или поздно узнает. А у византийцев длинные руки и хорошая память. Предателей и их семьи найдут и накажут, где бы они ни прятались. Это не пустая угроза — из учебников истории Сергей знал, что империя умеет мстить. И мстить жестоко, показательно.

Так что нет, сдаваться они не будут ни при каких обстоятельствах.

Плыли весь день и всю ночь, и лишь под утро добрались до цели. Не прямо к городку, но уже рядом. Сергей узнал местность — те же глинистые берега, те же корявые ивы, тот же изгиб реки, за которым прятался частокол. Он стоял на носу головной канонерки и вглядывался вперёд, когда кто-то из команды негромко окликнул его:

— Воевода, гляньте. Человек.

Сергей поднёс бинокль к глазам. Точно. Из зарослей на берегу выскочил всадник — низкорослая степная лошадка, мохнатая шапка, короткий лук за спиной. Он бросил быстрый взгляд на приближающиеся канонерки, развернул коня и скрылся в кустах. Соглядатай. Ждал специально. Сейчас доложит, что всё идёт по плану и мышка сама лезет в мышеловку.

Сергей достал рацию. Отвернулся так, чтобы никто не видел, — такие вещи они старались не афишировать, хотя слухи о «говорящих коробочках» среди дружинников уже ходили. Трижды нажал на тангенту. Три коротких сигнала. Ответа не было, и это означало, что основные силы ещё не вышли на позицию.

Он дал команду к остановке. Канонерки замерли посреди реки, не прибиваясь к берегу. Гребцы подняли вёсла, и наступила тишина — только вода плескала о борта да где-то в камышах кричала выпь. Дальность радейки была не очень большой, но в степи на пятнадцать километров она брала смело. Здесь, среди холмов, — поменьше, но всё равно достаточно, чтобы не лезть впереди всех.

Рацию Сергей не выключал. Сунул в карман и стал ждать. Время тянулось медленно. Солнце поднималось выше, начинало припекать, и над водой заструился нагретый воздух. Гребцы дремали, навалившись на вёсла. Бородин, стоявший у руля, сутулился и поглядывал на берег.

Сигнал пришёл через почти три часа. Из динамика, приглушённый помехами, раздался знакомый голос:

— «Волк», я «Степь». Все на позициях. Можете начинать.

Сергей вытащил рацию, поднёс к губам:

— «Степь», я «Волк». Принял. Начинаем.

Он сунул рацию в карман, повернулся к Бородину и коротко бросил:

— Пошли. Полный ход. Играем, как договаривались.

Бородин кивнул и рявкнул на гребцов. Вёсла опустились в воду, канонерки дрогнули и двинулись вперёд так быстро, как только могли. Бородин сам встал к рулю, направляя головную плоскодонку к берегу — туда, где река делала изгиб и где их было видно лучше всего. Остальные три канонерки, следуя приказу, начали выстраиваться в линию, имитируя подготовку к высадке. Гребцы налегали на вёсла, но без фанатизма — берегли силы.

План был прост. Прибиться к берегу так, чтобы их сразу заметили, и тянуть время, имитируя высадку. Пока те, кто сидит за частоколом, не убедятся, что основная часть десанта перешла с лодок на берег, они не вылезут. А пока они ждут, основное войско обойдёт городок и окружит его, лишив защитников даже шанса на поддержку. Или хотя бы весточку.

Сергей стоял на носу, вцепившись в бинокль. Частокол приближался, и вскоре он уже мог разглядеть тех же персонажей, что и в тот раз. Бабы у реки, старики у ворот на солнцепеке. Дети, игравшие у воды. Но теперь, заметив лодки, они не просто засуетились — они забегали, заорали и стремглав бросились к воротам. Те были приоткрыты ровно настолько, чтобы впустить человека, и едва все забежали, как створки захлопнулись. Сергей даже услышал глухой стук засова.

Поведя биноклем по частоколу, он наткнулся на наблюдателя. Тот сидел на крыше одного из бутафорских строений, приложив руку ко лбу на манер козырька, и смотрел прямо на канонерки. Римский офицер, судя по шлему с поперечным гребнем, блеснувшему в утреннем свете. Он что-то крикнул вниз, и со стен донеслись ответные крики.

— Заметили, — негромко сказал Бородин.

— Вот и славно, — ответил Сергей, не опуская бинокля. — Для того и пришли. Готовь высадку. Медленно, с расстановкой. Пусть думают, что мы не торопимся.

Они действительно не торопились. Отроки неторопливо сходили на берег, поправляли перевязи, перебрасывались короткими фразами. Артиллеристы, не скрываясь, ставили лафеты для пушек, возились с орудиями, раскладывали ядра. Со стороны могло показаться, что гости настолько уверены в себе, что вообще ничего не боятся. Ну а что — у них же грохочущее оружие, чего им бояться? Пусть видят. Пусть думают, что эти варвары слишком тупы, чтобы заподозрить ловушку.

Сергей стоял у борта канонерки и смотрел на то, как Володя пытается закрепить барабан. Мальчишка возился с ремнём, перекинутым через плечо, подтягивал пряжку, пробовал, снова ослаблял. Лицо его было сосредоточенным, губы сжаты, брови нахмурены — точь-в-точь как у Мстислава в минуты гнева. Сергей смотрел на него и жалел, что пацана взяли с собой. Знал бы — оставил бы на берегу.

Нет, парень был хороший. Храбрый, упрямый, не по годам смышлёный. Внук великого князя, сын Мстислава, наследник двух престолов — а в каре стоял наравне со всеми, не прятался за спинами, не кичился родством. Но именно это Сергея и пугало. Володя постоянно лез в бой. Не из глупости, не из мальчишеской бравады — из какого-то внутреннего убеждения, что он должен. Должен быть там, где трудно. Должен доказать, что он не просто княжич, а воин.

Сергей понимал это. И оттого ещё больше переживал. Потому что такие, как Володя, долго не живут. Они первыми поднимаются в атаку, первыми бросаются на амбразуру, первыми ловят стрелу, предназначенную другому. И ничего с этим не поделаешь — такой уж характер.

Вздохнув, Сергей посмотрел на часы. Прошло двадцать минут, а за частоколом — тишина. Ни звука, ни движения. Даже наблюдатель на крыше исчез. Он хмыкнул и перевёл взгляд на Бородина, который подошёл и встал рядом.

— Может, там действительно только печенеги? — негромко спросил тот.

Сергей не успел ответить. Словно в ответ на этот вопрос, распахнулись ворота — не те, главные, что выходили к реке, а боковые, потайные, створки которых он заметил ещё в прошлый раз. И оттуда, вздымая пыль, появилась конница.

Римские кавалеристы. Полсотни всадников на высоких, мощных конях, каких не встретишь в степи. Кони шли рысью, выстраиваясь на ходу в две шеренги, и в этом построении чувствовалась выучка. Сергей поднёс бинокль к глазам.

Доспехи — чешуйчатые лорики, блестевшие на солнце. Шлемы с гребнями, у офицеров — с плюмажами из конского волоса. Щиты — большие, овальные, с умбонами и выкрашенными в красный и золотой гербами. У каждого — длинное копьё с цветным значком у наконечника и меч на поясе. Кони — под попонами, с наборной сбруей, злые, всхрапывающие, роняющие пену с удил. Они не гарцевали, не красовались — они шли в атаку. Молча, без криков, без визга. Только мерный топот копыт и позвякивание железа.

Впереди, на вороном жеребце, скакал офицер. Его шлем был украшен алым плюмажем, а плащ — пурпурный, развевающийся за спиной, — указывал на высокий ранг. Он поднял руку, и кавалеристы, не сбавляя хода, начали разворачиваться в боевой порядок.

Сергей опустил бинокль и, не оборачиваясь, бросил Бородину:

— Вот тебе и печенеги. — и тут же, повысив голос, тем кто был уже на берегу — Уходим!

Бросив всё, что вытащили на берег, — кроме пушек разумеется, — спешно отчалили. Гребцы налегли на вёсла, и канонерки, подхватываемые течением, медленно поползли прочь от городка. Сергей стоял на корме и смотрел на берег. Рядом, изготовившись, замерли пушкари. Фитили тлели, стволы были наведены на приближающуюся конницу. Он ждал, что римляне, опьянённые видом бегущего врага, кинутся в погоню.

Но римляне удивили его. Кавалеристы, словно по невидимой команде, осадили коней. Кони всхрапнули, и затанцевали на месте. Всадники замерли в десятке метров от берега — ровно там, где пушки с воды еще не доставали, в «мертвой зоне».

— Вот что значит выучка, — буркнул Сергей, опуская гладкоствольный револьвер.

Он смотрел, как римляне перестраиваются. Никакой суеты, никакой погони. Офицер в алом плюмаже что-то крикнул, и кавалеристы, развернув коней, выстроились вдоль берега цепью. Они не собирались лезть в воду. Они ждали пока из-за частокола выйдет пехота, чтобы перехватить бегущих варваров ниже по течению.

Он достал рацию, нажал тангенту:

— «Степь», я «Волк». Приём.

Динамик зашипел, потом раздался голос:

— «Степь» на связи.

— Конница вышла. Полсотни римлян. В воду не лезут, ждут. Пехота пока не показывалась. Как у вас?

— На позициях.

Со стороны городка донёсся резкий, высокий звук — римская букцина, изогнутый бронзовый рог, который легионеры использовали для подачи сигналов. Три коротких, отрывистых ноты, распугавшие и так немногочисленных птиц на реке. Сигнал к отступлению. Кавалеристы, ещё мгновение назад замершие вдоль берега, развернули коней и, не нарушая строя, рванули обратно. Сергей видел, как всадники один за другим скрылись в том же потайном проёме, откуда только что появились. Последним, пропустив своих, проскочил офицер в алом плюмаже. И тут же кусок частокольной стены, заменявший ворота, встал на место, слившись с остальными брёвнами. Городок снова выглядел мирным и безобидным. Только пыль, поднятая копытами, ещё висела над берегом.

Сергей дал команду двигаться дальше. Канонерки, подхваченные течением, поползли вниз по реке, туда, где берег становился пологим и где с воды открывался хороший обзор на степь. Обогнув излучину, он наконец смог разглядеть всю панораму. То, что он увидел, заставило его хмыкнуть с мрачным удовлетворением.

Вокруг городка, на расстоянии пушечного выстрела, расположились силы Новороссийска. Они охватывали частокол широким полукольцом, и каждый сектор этого кольца был продуман до мелочей. На левом фланге, перекрывая подходы со стороны степи, выстроился «Волчий» полк. Бабка, верхом на своём вороном коне, разъезжал перед строем. Первая, стрелковая линия — пищальщики, опустившиеся на колено. За ними мушкетеры. Следом щитовики и алебардщики.

Правее, в центре, разворачивался «Новороссийский» полк. Эти стояли ровными шеренгами, выставив перед собой пики вперемешку с мушкетами. Их позиция была выбрана так, чтобы в случае вылазки встретить противника перекрёстным огнём с флангов. Позади пехоты, на пологом холме, Дронов расставил артиллерию. Четыре батареи — двадцать четыре ствола, — нацеленные на частокол. Каждое орудие было уже заряжено, и канониры ждали только команды. Рядом с пушками стояли телеги с ядрами, картечью и зажигательными снарядами. Отдельно, на левом краю батареи, темнели пусковые установки для ракет — «гром-телеги», самое страшное оружие девятиэтажников.

На правом фланге, охватывая городок с востока, расположилась конница. Новороссийские гусары в ромейских доспехах, сверкавших на солнце, сидели на высоких конях. Артём, командовавший ими, выстроил своих людей в две линии. За ними, чуть поодаль, гарцевали печенеги Нурлана — три сотни всадников на злых и противных степных лошадках. Они должны были преследовать бегущих, если таковые найдутся.

Между полками, связывая их в единую цепь, стояли отдельные роты — ополченцы из бывших рыбаков и освобождённых рабов. Они не были так хорошо обучены, как «Волчий» или «Новороссийский», но оружие держали крепко и выглядели не менее сурово. У каждого на поясе висел тесак, за спиной — арбалет или лук. Они перекрывали промежутки между основными силами, чтобы ни одна мышь не проскочила.

А за спинами войск, на дальних холмах, уже разбивали лагерь обозники. Там дымили походные кухни, ржали кони, и повара разводили огонь под котлами. Генерал явно планировал осаду.

Миссия же водной группы заключалась в том, чтобы не дать гарнизону уйти по реке. Поэтому, едва основные силы обложили городок с суши, Бородин скомандовал разворот. Сигнальщик, молодой парень из бывших рыбаков, вскинул два флажка — красный и жёлтый — и принялся работать руками, отмахивая короткие, резкие знаки. Нуждаясь в координации, девятиэтажники внедряли систему связи, что действовала до появления радиосвязи. Семафорная азбука была проста и надёжна: флажки вверх — «внимание», флажки в стороны — «стоп», флажки вперёд — «вперёд». Парень работал споро, без ошибок, и остальные канонерки, прочитав приказ, начали разворот.

Гребцы вновь ударили по вёслам, но теперь уже к другому берегу — пологому, открытому, идеально подходившему для того, чтобы выстроить пушки и рассредоточить солдат. Плоскодонки, неуклюже переваливаясь, ткнулись носами в песок. Заскрипели сходни, застучали лафеты. Три шестидесятимиллиметровые пушки, что были на канонерках, покатили по песку, разворачиваясь стволами к реке. Расчёты работали быстро, без суеты — сказывалась практика.

Через четверть часа позиция была готова. Пушки смотрели на воду, перекрывая фарватер. Стрелки с мушкетами и арбалетами залегли вдоль берега. Сергей, стоя на пригорке, окинул взглядом реку. Теперь, если римляне попытаются уйти водой — на плотах, лодках или вплавь, — их встретит картечь. Он достал рацию:

— «Степь», я «Волк». Река перекрыта. Можете начинать.

Рявкнули пушки. Три ствола, одна за другой, с интервалом в несколько секунд. Ядра с воем ушли в частокол. Сергей, стоя на пригорке, смотрел в бинокль и видел всё так, словно сам был там, настолько хорошим было увеличение. В стене, чуть левее главных ворот, образовалась рваная брешь.

Прошло ещё несколько минут. А потом из строя, медленно, шагом, выехал всадник.

Сергей узнал его сразу. Рогволд, один из «волков» Бабки, варяжский наёмник, прибившийся к Новороссийску ещё в первый год. Здоровенный мужик с бычьей шеей и ручищами, способными переломить весло. Он сидел на гнедом коне, и сам выглядел так, что никаких дополнительных атрибутов для устрашения не требовалось. Но сейчас он ехал не воевать, а говорить. В правой руке Рогволд держал длинное копьё с привязанным к нему белым полотнищем — куском чистой льняной ткани. Копьё он поднял высоко, чтобы видно было издалека. Левую руку держал на виду, пустую, без оружия. Меч и топор остались на поясе, но ножны были перевязаны — знак мирных намерений, понятный любому.

Конь шёл ровно, неспешно, и сам Рогволд выглядел спокойным, почти ленивым. Он не кричал, не размахивал флагом. Просто ехал. Его кольчуга блестела на солнце, а на плечах, поверх доспеха, еще она деталь образа — алый плащ. На голове — шлем без бармицы, чтобы лицо было открыто.

Он остановил коня в полусотне шагов от ворот и что-то крикнул. Слов Сергей не слышал, далековато, но в бинокль хорошо видел лицо переговорщика.

По идее, сейчас из ворот должен был выехать переговорщик от римлян. Сергей ждал, не отрывая бинокля от глаз. Время шло. Рогволд сидел на коне неподвижно, как изваяние, только конь переступал с ноги на ногу да всхрапывал. Прошла минута, другая, третья. За частоколом — тишина. Потом, когда Рогволду явно надоело ждать, из-за стены вылетела стрела. Она описала высокую дугу и с глухим стуком воткнулась в землю перед самым копытом его коня.

Ответ был ясен. Переговоров не будет.

Рогволд посмотрел на стрелу, потом на частокол, и так же неторопливо, не прибавляя шага, двинулся обратно к своим.

А за его спиной уже начиналось шевеление. Двое потайных ворот одновременно распахнулись, и на поле, прямо перед частоколом, начали выстраиваться римляне.

Их было много. Очень много. Сергей, глядя в бинокль, насчитал не меньше тысячи, прежде чем сбился. Тяжёлая пехота — скутаты. Они выходили из ворот организованно, когорта за когортой, и каждая занимала отведённое ей место в общем строю. Центурионы выкрикивали команды, и шеренги выравнивались с точностью, которая была визитной карточкой римской армии.

Доспехи — кольчуги до колен, усиленные пластинами на плечах и груди. Шлемы — с наносниками и нащёчниками, закрывавшими лица почти полностью. Щиты — большие, овальные скутумы, выкрашенные в красный и золотой, с гербом империи. У каждого легионера — два пилума, тяжёлых метательных копья, и короткий меч на поясе.

Первая линия выставила пилумы вперёд. Вторая, стоя, положила копья на плечи передних. Третья, запасная, держала строй чуть поодаль. Когорты выстроились в шахматном порядке, оставляя промежутки для конницы. И конница уже выезжала, занимая место на правом фланге.

Но самое главное Сергей заметил не сразу. Щиты. У передней линии были какие-то странные щиты — не обычные овальные скутумы, а гораздо более широкие и почти в человеческий рост. Они были настолько массивны, что каждый такой щит держали по нескольку легионеров. Внешне они казались очень прочными — не просто дерево, обтянутое кожей, а что-то более серьёзное. Может, усиленные железными полосами, может, склеенные из нескольких слоёв. Сергей подкрутил резкость бинокля и присмотрелся. Да, точно. Эти щиты были сделаны специально. Очередное ноу-хау римлян в борьбе против пушек и пищалей.

Он прикинул. Ядро, особенно из стомиллиметровки, пробьёт такой щит наверняка. Но вот картечь — уже под вопросом. Картечь ударит веером, рассеется, и большая часть заряда уйдёт в эти широкие, почти сомкнутые щиты. А за ними — живые люди, которые переживут залп и пойдут дальше. Да и с ядром не всё однозначно: если попадёт под углом, может срикошетить.

— Умные, сволочи, — пробормотал Сергей, не отрываясь от бинокля.

Над строем поднялся штандарт — золотой орёл на алом поле, символ легиона. Рядом с ним, на высоком древке, развевался пурпурный флаг стратига. Сам стратиг — офицер в алом плюмаже — выехал перед строем на вороном коне и что-то крикнул, подняв меч. Строй ответил единым, утробным рёвом, отдачу от которого Сергей услышал даже здесь, на другом берегу.

И тут со стороны девятиэтажников выехал еще один человек, это был первый мечник. Сергей давно его уже не видел и вообще забыл про него. Когда отказались от планов договориться с василевсом, протоспафарий как-то сместился из фокуса, а теперь вот — получите-распишитесь.

Одет он был по последней моде. Длинная кольчуга мелкого плетения с серебряными заклёпками по вороту, поверх которой сиял начищенный пластинчатый нагрудник с выгравированным крестом. Плащ — пурпурный, императорский, тот что был знаком высочайшего положения. На голове — шлем с высоким гребнем. На поясе — прямой римский меч. Конь под ним был из новороссийской конюшни — гнедой, высокий, с наборной сбруей.

Он ехал шагом, прямой, как палка, и держал в руке копьё с белым полотнищем — точно такое же, как у Рогволда. Видимо, надеялся, что римляне узнают своего.

Сергей смотрел в бинокль, как открывается его рот, как он что-то кричит, но слов было не разобрать. Римский строй молчал. Феофилакт подъехал ближе, почти вплотную к шеренгам, туда, где над строем колыхался штандарт с золотым орлом. Он снова что-то крикнул, подняв руку в приветственном жесте. И в этот момент из-за щитов вылетели стрелы.

Десяток, не меньше. Они взмыли в воздух и с шипяще-хрюкающим стуком вонзились в грудь, в плечи, в шею. Феофилакт дёрнулся, выронил копьё, схватился за грудь. Его конь всхрапнул, попятился, и протоспафарий, зацепившись ногой за стремя, рухнул на землю. Конь поскакал прочь, волоча тело за собой, пока оно не отцепилось.

И тут грохнули пушки.

Двадцать четыре ствола ударили почти одновременно. Четыре стомиллиметровки, установленные на холме, изрыгнули столбы белого дыма, и тяжёлые чугунные ядра с низким, утробным воем понеслись к римскому строю. Двадцать шестидесяток, стоявших чуть ближе, добавили свои снаряды — помельче, но не менее смертоносные. Сергей, не отрывая бинокля от глаз, видел, как ядра несутся к цели. Тяжёлые летели медленнее, и их можно было проследить взглядом — четыре чёрные точки, оставлявшие за собой едва заметный дымный след, прочертили небо и врезались в гущу римских шеренг. Лёгкие, напротив, свистели, как рассерженные шмели, и ударили чуть раньше.

Первое стомиллиметровое ядро попало точно в центр когорты. Оно ударило в один из тех широких, усиленных щитов, что держали трое легионеров. Щит выдержал ровно мгновение — дерево лопнуло, железные полосы разлетелись, и ядро, почти не замедлившись, пробило навылет и пошло дальше, круша всё на своём пути. За ним следом ударили остальные. Одно ядро попало в штандарт, перебив древко, и золотой орёл рухнул в пыль. Другое разворотило строй конницы, убив коня и выбив из седла всадника. Тяжёлые орудия делали своё дело, и там, где они били, широкие щиты не спасали.

А вот с шестидесятками было уже иначе. Их ядра, поменьше, но более многочисленные, накрыли первую линию. Несколько снарядов ударили в широкие щиты — и даже пробивая, сильно теряли убойную силу. Первая линия заколебалась, но не рухнула. Кое-где легионеры падали от сотрясения, но основная масса осталась стоять, и строй, хоть и вздрогнул, сохранился.

Римляне не побежали. Сергей видел это в бинокль: бреши, пробитые ядрами, затягивались, как раны на теле зверя. Центурионы, сверкая гребнями шлемов, метались вдоль строя, выкрикивая команды. Задние шеренги подтягивались вперёд, заполняя пустоты. Широкие щиты смыкались, образуя почти сплошную стену. Пилумы опускались, вырастая над ней частоколом. И над всем этим, перекрывая стоны раненых, зазвучали букцины. Низкий, вибрирующий рёв бронзовых труб разнёсся над полем. Ему ответили барабаны. Они били мерно, тяжело, задавая ритм. Бум. Бум. Бум. И под этот ритм римский строй начал движение.

Первая линия сделала шаг. За ней, как единый организм, вторая. Третья, резервная, осталась на месте, но щиты её уже были подняты. Когорты, выстроенные в шахматном порядке, двинулись вперёд, сохраняя промежутки. Они не просто шли, они топали в такт барабанам. Сергей понимал что не может этого чувствовать, но ему казалось что земля гудит под тысячами сапог.

На правом фланге, чуть выдвинувшись вперёд, нервничала конница. Римские кавалеристы сдерживали коней, которые всхрапывали, косились на пороховой дым и рвались вперёд. Кони чуяли кровь и грохот, нетерпеливо отплясывая на месте. Всадники, закованные в чешуйчатые доспехи, натягивали поводья, успокаивая их. Офицер в алом плюмаже проскакал вдоль строя, что-то выкрикивая и указывая мечом на позиции девятиэтажников. Он явно оценивал дистанцию, прикидывал, куда ударить. Конница ждала сигнала.

Сергей смотрел на эту картину и чувствовал, как нарастает тревога. Римляне готовились к атаке, и судя по всему, безумием она не была. Используя новую тактику, они явно надеялись победить.

И вообще ни разу не беспочвенно. Рассчитывая на орудия, девятиэтажники даже построились исходя из этого. Они готовились, осадив городок, расстреливать его из пушек и зажигалок, методично, как в тире, не ожидая, что должные деморализоваться римляне попрут в атаку. И уж конечно не думали, что здесь, за этим частоколом, окажется элита.

А это была именно элита. Сергей понял это по тому, как они двигались. Легионеры ветераны — не чета обычной, набранной из фемного ополчения тяжелой пехоте. Элита закаленная в десятках компаний. Это были не те солдаты, что дрогнут после первого же залпа и побегут, ища спасения за стенами. Эти шли вперед не смотря ни на что.

Доспехи выдавали их с головой. Поверх кольчуг — усиленные пластинчатые нагрудники с серебряной насечкой, отполированные до блеска. Такие доспехи стоили целое состояние и выдавались только тем, кто прослужил не меньше десяти лет и прошел не одну войну. Шлемы — с высокими гребнями, украшенными перьями, указывавшими на принадлежность к императорской гвардии. На щитах, помимо герба империи, красовались личные эмблемы — волки, орлы, скорпионы, — знаки отличия, которые легионеры наносили сами, гордясь своей принадлежностью к гвардии.

И было чем. «Нотарии» — имперская гвардия, личный легион василевса. Те что стояли в Константинополе, охраняя дворец, и отправлялись в поход только тогда, когда речь шла о судьбе империи. То, что они оказались здесь, в забытой богами степи, говорило о многом. Василевс не просто хотел наказать дерзких варваров — он бросил против них лучших из лучших. И эти лучшие сейчас шли на пушки, сжимая щиты и чеканя шаг под бой барабанов.

Сергей опустил бинокль и переглянулся с Бородиным.

— Похоже, у нас проблемы…

Бородин молча кивнул, и его лицо, обычно спокойное, сейчас было мрачным. Он тоже понял, что бой будет тяжелым.

Грохнули пушки. Залп получился сокрушительным — ядра вспороли строй легионеров, пробив широкие бреши. Но элитная гвардия выдержала. Урон был не то чтобы минимальный, но явно не такой, чтобы остановить закованных в металл легионеров. Римляне упрямо шли вперёд, и их строй, дрогнув, снова сомкнулся.

Войско девятиэтажников же спешно перестраивалось. До этого момента они готовились к осаде, теперь же, когда римляне неожиданно перешли в атаку, приходилось на ходу менять тактику.

Запели горны, засвистели командирские свистки. «Волчий» полк, стоявший на левом фланге, начал разворот. Его шеренги, до того вытянутые дугой, смыкались к центру, образуя плотный, ощетинившийся пиками фронт. Пищальники, занимавшие первую линию, опустились на колено, уперев стволы в рогатки. Мушкетеры подняли свое оружие на уровень плеч, выцеливая приближающегося врага. Алебардисты выставили алебарды вперёд, готовясь встретить натиск. Позади подтягивались резервы, заполняя промежутки.

«Новороссийский» полк, стоявший в центре, делал то же самое. Его ровные шеренги сдвинулись, как створки ворот, перекрывая подступы к холму, где стояла артиллерия. Пики опустились, щиты сомкнулись. Над строем, перекрывая шум, забил барабан — редко, мерно, задавая ритм.

На правом фланге, где стояла конница, тоже началось движение. Новороссийские гусары, до того сидевшие в сёдлах в ожидании команды, развернули коней и начали отходить за линию пехоты, освобождая пространство для стрелков. Артём, командовавший ими, что-то кричал, указывая мечом на приближающихся римлян. Печенеги Нурлана, рассыпавшись лавой, для отвлечения внимания начали заходить во фланг атакующим.

Артиллеристы Дронова, оставшиеся на холме, перезаряжали пушки. Но теперь они переходили на картечь — ядра были хороши на дистанции, а в ближнем бою, когда римляне подойдут вплотную, понадобится другое. Расчёты работали споро, выбивая из стволов не сгоревшие остатки пороха и забивая новые заряды. Рядом с пушками разворачивали способные накрыть целую когорту зажигательными и фугасными снарядами «гром-телеги».

Сергей смотрел на это с холма и видел, как на глазах меняется строй. Осадное кольцо превращалось в оборонительную линию. И эта линия теперь выгибалась дугой, готовая встретить римскую сталь. Он не знал, выдержат ли они. Но знал другое: если римляне прорвут этот строй, дальше будет бойня. И он не собирался этого допускать.

Сергей отдал команду, и всё его воинство — те, кто ещё минуту назад стоял на берегу провожая взглядами римские шеренги, — вновь загрузилось на канонерки. Гребцы налегли на вёсла, и плоскодонки, неуклюже переваливаясь, отчалили. Через несколько минут они уже были на другом берегу.

Ничего нового Сергей не придумывал. Да и что он мог придумать? У него под рукой была горстка пацанов — отроков. Да, они прошли обучение. Да, они маршировали на плацу, стреляли по мишеням и даже участвовали в мелких стычках. Но настоящего боя, такого, как сегодня, — боя против элиты римской армии, — они ещё не видели. Ветеранов, тех, кто выстоял тогда против тысяч хазар, среди них было всего несколько человек. Остальные — зелёные. Совсем зелёные.

Внешне они мало чем отличались от обычных воинов. Те же доспехи — кольчуги, усиленные пластинами, те же полупластиковые щиты, те же алебарды и пищали. Но Сергей слишком хорошо знал, что внешность обманчива. Одно дело — стоять на плацу, и совсем другое — стоять под градом стрел, когда земля дрожит от поступи легиона. Как они покажут себя в бою, он не знал.

Переправившись, пацаны начали строиться. Без суеты, без криков — муштра давала о себе знать. Щиты сомкнулись, пики опустились. В центре, защищённые живой стеной, встали три пушки с расчётами и барабанщик Володя, надежда девятиэтажников на «своего» князя. Теперь он держал палочки наготове и смотрел на Сергея, ожидая команды.

А тот медлил.

Кто ж знал, что придётся воевать? — думал он. Осада, обстрел, демонстрация силы. А вышло — полномасштабное сражение. И теперь это каре встанет на пути римской гвардии. И Сергей, шагая вдоль строя, понимал что сегодня эти мальчишки узнают цену своей подготовки. И молился, чтобы цена эта не оказалась слишком высокой.

Разумеется, он не надеялся, что вклад его самого и его бойцов станет решающим. Слишком уж неравны были силы. Но оставаться в стороне при таком раскладе Сергей не желал. Если удастся подойти ближе, зайти с фланга и хоть несколько раз пальнуть в незащищённый монстро-щитами бок — будет счастье. Картечь с близкого расстояния, ударившая не в усиленные передние щиты, а в обычные, боковые, могла наделать дел.

Потом — да, он понимал, что будет потом. Скорее всего, они попадут под удар конницы. Римские кавалеристы только и ждали, чтобы обрушиться на дерзких, посмевших высунуться. И тогда его каре окажется отрезанным от основных сил, и придётся драться насмерть.

Но зато они отвлекут. Заставят римлян разорвать строй, перебросить часть сил на фланг, ослабить давление на центр. А центр — там, где стояли «Волчий» и «Новороссийский» полки, — мог использовать эту передышку. Мог перестроиться, подтянуть пушки, дать ещё один залп картечью.

Да и каре, даже такое молодёжное, — цель весьма и весьма трудная. Какими бы опытными не были римские легионеры, когда внутри, прикрытые щитами, стоят пушкари с картечью, — такое ядро не по зубам даже элитной гвардии. Они, конечно, попробуют. И многие из его пацанов полягут. Но прежде чем это случится, римляне заплатят очень дорогую цену.

Сергей в последний раз окинул взглядом строй, задержался на лице Володи — мальчишка был бледен, но собран, — и, выхватив меч, скомандовал:

— Каре, бегом!

Когда каре сорвалось с места, впереди ещё раз рявкнули пушки. Тяжёлые, утробные удары прокатились над полем, и Сергей краем глаза заметил, как взметнулась земля где-то у римских шеренг. Но куда попали и с каким результатом, он не смотрел. Его фланг, его каре, его пацаны — вот что занимало его сейчас целиком.

Володя бил в барабан часто, зло, задавая ритм, и этот ритм гнал их вперёд, как мотор. Сергей бежал в первом ряду, пригнув голову, сжимая меч.

Шестьсот метров. Несколько минут. Целая вечность.

Вокруг гремело, выло, свистело. С холма, где засели артиллеристы, доносились новые залпы — пушки били картечью, и Сергей слышал, как воет металл, врезаясь в римские щиты. Оттуда же, с фланга, доносились хлопки пищалей и сухие щелчки мушкетов. Горны девятиэтажников пели пронзительно, высоко, перекрывая грохот боя. Им отвечали римские букцины — низким, вибрирующим рёвом, от которого закладывало уши. Где-то справа, на центральном участке, уже сошлись в рукопашной, и оттуда нёсся лязг железа, крики, ржание коней.

Сергей не смотрел по сторонам. Он смотрел только вперёд. Туда, где римский строй начинал менять очертания. Из-за широких монстро-щитов, прикрывавших первую линию, начали выдвигаться новые отряды. Полная когорта, — не меньше сотни мечей — разворачивалась, явно нацеливаясь на его каре. За ними, вздымая пыль, уже скакала конница.

— Держать строй! — рявкнул Сергей. — Пушки, товсь!

Барабан сменил ритм — теперь он бил реже, но тяжелее, отдаваясь в груди. Каре замедлилось, перешло на шаг. Первый ряд опустился на колено, выставив щиты. Второй, стоя, положил пики на плечи первых. Внутри артиллеристы уже разворачивали стволы. Фитили тлели.

Конница обогнала когорту и вышла на финишную прямую. Сергей поднял щит, глядя поверх кромки на взмыленные морды коней и спокойные, сосредоточенные лица всадников. Они неслись молча, без криков, только топот копыт. Сто метров. Восемьдесят. Пятьдесят. Сорок.

— Огонь!

Щиты раскрылись. Три ствола, наведённые почти в упор, изрыгнули столбы белого дыма. Картечь ударила в конскую лавину, как гигантская коса. Грохот залпа слился с воем вгрызающегося металла, диким ржанием лошадей и хрустом костей. Передние ряды всадников просто исчезли. Их смело, разорвало в клочья. Кони, пробитые десятками железных осколков, рухнули на землю, увлекая за собой седоков. Один жеребец, лишившийся всадника, проскакал ещё десяток шагов с развороченной грудной клеткой и рухнул, заливая песок кровью. Второй, с перебитыми ногами, бился в агонии, придавив собой кавалериста. Воздух наполнился запахом пороха, крови и конского пота.

Строй атакующих сломался мгновенно. Задние ряды, налетев на упавших, замешкались. Кони всхрапывали, вставали на дыбы, отказываясь идти вперёд. Всадники, ещё минуту назад уверенные в своей неуязвимости, пытались развернуться, сталкиваясь друг с другом. Кто-то кричал команды, кто-то звал на помощь. А каре уже снова сомкнуло щиты, и пушкари, обжигая руки о горячие стволы, забивали новые заряды. Барабан бил ровно, спокойно, отсчитывая секунды.

Но элита на то и элита, что восстановилась быстро. Сергей ожидал, что после такого залпа конница рассеется, что лошади, обезумев от грохота, понесут всадников прочь, ломая ряды собственной пехоты. Но этого не случилось. Кони всхрапывали, плясали на месте, но не разбегались. Они вели себя так, будто привыкли к грохоту. Словно их специально приучали.

Как? Сергей не знал. Может били в барабаны, грохотали железом или еще чем-то. Но факт оставался фактом: кони не боялись выстрелов. И это меняло всё.

Кавалеристы, уцелевшие после первого залпа, отступив, быстро перестроились. Офицер в алом плюмаже что-то крикнул, и всадники, обогнув горы трупов, снова выстроились в линию. Их осталось три десятка, но они по-прежнему были лучшими из лучших. Развернув коней, они, не дожидаясь отставшей когорты, снова пошли в атаку.

Сергей видел их лица. Ни страха, ни сомнения. Они неслись молча, выставив копья, и земля снова задрожала под копытами.

— Пики к бою! — рявкнул он.

Передняя шеренга опустилась на колено, уперев древки пик в землю. Задняя, стоя, выставила свои пики вперёд, положив их на плечи передних. Барабан забил чаще, громче, подгоняя сердца бойцов.

Удар был страшен. Тонны живой плоти, закованной в металл, обрушились на щиты. Треск ломающихся пик, скрежет железа, ржание коней и крики людей слились в один невыносимый гул. Передний всадник, пробив щит, влетел в строй, и его конь, получив пику в грудь, рухнул, подмяв под себя двоих пацанов. Другой, увернувшись от пик, занес над головой меч, но тут же сам был стащен с седла алебардой. Каре дрогнуло, но выстояло. Щиты сомкнулись, пики упёрлись в землю, и римская конница, потеряв с десяток всадников, вновь откатилась назад. Но Сергей знал: это ещё не конец. Подходила пехота. Бой только начинался.

Один из артиллеристов, молодой парень с перепачканным порохом лицом, тронул Сергея за плечо:

— Воевода, пушки готовы.

Сергей обернулся. Расчёт ждал. Он бросил быстрый взгляд влево, на откатившуюся конницу. Офицер в алом плюмаже снова выстраивал своих людей, готовя третью атаку. Их осталось чуть больше двух десятков — потрёпанных, но всё ещё опасных. Но до них было далеко. А вот когорта — полная сотня легионеров, сомкнувших щиты, — была уже в ста метрах. Они шли молча, мерно, выставив пилумы, и до столкновения оставались секунды.

Выбор очевиден. Хоть расстояние и предельное для картечи, другого варианта не было.

— Цельсь! — рявкнул Сергей, и канониры припали к запалам. — Огонь!

Пушки рявкнули. Три столба дыма вырвались из стволов, и картечь с воем ушла в гущу когорты. На таком расстоянии заряд уже рассеивался, но всё ещё сохранял убойную силу. Железный град ударил в щиты, в шлемы, в незащищённые лица. Первая шеренга легла почти полностью. Щиты треснули, разлетелись. Несколько легионеров рухнули, не успев вскрикнуть. Один, с пробитым нагрудником, сделал ещё два шага и упал лицом в пыль. Другой, получив заряд в бедро, закричал и повалился на бок, зажимая рану.

Строй когорты заколебался. Задние ряды налетели на передних, споткнулись о тела. Центурион в шлеме с гребнем что-то заорал, перекрывая стоны, и строй начал выравниваться. Легионеры смыкали щиты, перешагивали через убитых, упрямо шли вперёд. Но темп их сбился. И Сергей, глядя на это, успел подумать, что они только что выиграли ещё немного времени. Совсем немного. Но в бою и это — бесценно.

Когорта надвинулась. Сергей видел их лица — сухие, обветренные, с жесткими складками у ртов. Ни страха, ни злобы. Только сосредоточенность. Они не бежали, они шли, и их щиты смыкались, образуя глухую стену.

— Пушки, товсь! — гаркнул он, и канониры припали к запалам. — Пли!

Три ствола ударили одновременно, почти в упор, поверх голов передней шеренги. Картечь хлестнула по когорте, как плеть, и первые ряды римлян повалились, словно подкошенные. Но задние, перешагивая через тела, уже ломились вперёд, и их было много. Слишком много. Они врезались в каре, как волна в скалу, и началась резня.

Сергей дрался в первом ряду. Он отбил пилум, ткнул мечом в чью-то грудь, почувствовал, как клинок скользнул по ребрам, и тут же получил удар щитом в плечо. Отшатнулся, выругался, снова вскинул меч. Рядом, плечом к плечу, рубились его пацаны. Точнее умирали.

Один, совсем молодой, белобрысый, с лицом, ещё не знавшим бритвы, пропустил укол пилума в горло. Он захрипел, выронил щит и рухнул под ноги наступающим, заливая песок кровью. Другой, оставшись без оружия, вцепился зубами в руку легионера и повалил его на землю, прежде чем сразу два меча пронзили ему спину. Третий, высокий, чернявый, с обрубком алебарды, стоял, привалившись спиной к щиту, и отбивался от наседавших римлян, пока не рухнул, получив удар копьем в висок.

Сергей видел всё это краем глаза, но не мог остановиться. Он рубил, колол, уворачивался, и его меч уже стал скользким от крови. Рядом с ним, сжимая древко барабана, упал Володя. Тот, кому генерал прочил великое будущее. Стрела вошла ему в грудь. Он захрипел, схватился за древко, и его пальцы, ещё минуту назад отбивавшие ритм, заскребли по дереву. Потом замерли. Барабан смолк.

Каре дрогнуло. Задние ряды, оставшиеся без командиров, начали отступать. Передние, кто ещё держался, дрались с отчаянием обречённых. Сергей, стиснув зубы, выкрикивал команды, пытаясь сомкнуть строй, но римляне лезли со всех сторон, и на месте каждого убитого вырастали двое новых. Он понимал: ещё немного, и они лягут здесь все. До последнего. И тогда он, перекрывая шум боя, заорал:

— Каре! Держать строй! Держать строй, мать вашу!

И в этот момент, перекрывая лязг железа и крики умирающих, снова ударил барабан.

Бум. Бум. Бум.

Не тот, прежний — частый и злой, под который они бежали в атаку. Этот был редким, тяжёлым, как удары сердца, которое отказывается останавливаться. Сергей обернулся и увидел, кто подхватил палочки.

Это был мальчишка. Совсем пацан, лет четырнадцати, не больше. Из тех, кого брали в каре запасными — подносить заряды, таскать раненых. Он стоял над телом Володи, и его лицо, бледное, перепачканное пороховой гарью, было мокрым от слёз. Но руки, сжимавшие палочки, не дрожали. Он бил. Редко, тяжело, но бил. И этот ритм, этот простой, древний, как сама война, звук, разнесся над полем, перекрывая грохот боя.

Щиты сомкнулись.

Не все. Не сразу. Но те, кто ещё мог стоять, кто ещё держал оружие, — они услышали. Они повернулись на звук, и в их глазах, ещё минуту назад полных отчаяния, мелькнуло что-то иное. Упрямство. Злость. Нежелание умирать просто так. Пики снова опустились. Алебарды упёрлись в землю. Каре, только что готовое рассыпаться, сжалось, как раненый зверь, ощетинившийся иглами.

И тут взвыло. Сергей сразу понял, что именно. Так ревели их новые орудия — гром-телеги, ракетные установки, смонтированные на повозках. Но как? Оружие это было площадным, не особо прицельным. Его задачей было накрывать вражеский лагерь, осадные порядки, скопления войск. И чтобы прямо по ним, по своим?

Скорее всего, кто-то на холме решил, что каре уже легло. Что римляне смяли строй и сейчас добивают уцелевших. И жахнул, посчитав что другого шанса остановить когорту нет.

Два десятка ракет с воем ушли в небо, прочертив над полем дымные дуги. Они летели, оставляя за собой хвосты белого дыма, и Сергей, вскинув голову, успел подумать, что это красиво. Очень красиво. А потом они ударили.

Первыми легли фугасы. Заряды, набитые порохом и железом, рухнули в гущу когорты. Земля вздрогнула. Грохот разрывов слился в один сплошной, оглушающий рёв. Там, где только что стояли легионеры, взметнулись фонтаны огня, дыма и кровавых ошмётков. Воздух наполнился свистом осколков, и они секли всех без разбора.

Следом пошли зажигалки. Они разбивались о землю, о щиты, о тела, и горящая смесь разливалась широкими лужами, цепляясь за всё, что могло гореть. Дерево, кожа, волосы — всё вспыхивало мгновенно. Легионеры, только что штурмовавшие каре, превращались в живые факелы. Они бежали, кричали, катались по земле, пытаясь сбить пламя, но смесь прилипала к кольчугам, к коже, и сбить её было невозможно.

Хвалёные римские воины строй и так не удержали, разбившись о горстку мальчишек. Теперь же, когда с неба на них обрушился огонь, они окончательно потеряли голову. Когорта, ещё минуту назад грозная и непобедимая, превратилась в обезумевшее стадо. Люди бежали, бросая щиты и оружие, топча раненых, не разбирая дороги. Центурионы что-то кричали, но их никто не слушал. Даже кони приученные к грохоту, не выдержали. Они сбрасывали всадников и неслись прочь, в степь.

Каре же стояло. Оглушённое, израненное, но стояло. Сергей, прикрывая лицо от жара, смотрел на горящее поле и думал, что это, наверное, самая страшная картина, которую он видел в своей жизни.

Пушкарей осталось всего трое. Они работали медленно, обжигаясь, проталкивая банники, забивая заряды. Сергей видел, как они перезаряжают пушки — методично, упрямо, не глядя по сторонам. Когда всё было готово, он коротко бросил:

— Пли.

Три ствола рявкнули, и картечь довершила начатое. Остатки когорты, те, кто ещё пытался перестроиться, повалились в пыль.

О том, чтобы снова ринуться на каре, никто уже не помышлял. Римляне, только что бывшие грозной силой, теперь лежали вповалку, и лишь дым от горящих тел поднимался к небу. Но был один неупокоенный.

Он стоял посреди поля, без лошади, без щита. Его пурпурный плащ превратился в лохмотья цвета запёкшейся крови. Шлема не было, и слипшиеся от пота волосы топорщил ветер. Он орал что-то на непонятном языке и размахивал мечом. Не бежал, не прятался. Стоял и орал.

Один из мальчишек, тот что подхватил барабан, тронул Сергея за плечо:

— Воевода… он вас на бой вызывает.

Сергей сначала не поверил. Какой, к чёрту, бой? Всё кончено. Но потом, присмотревшись, понял: действительно вызывает. Это был командир кавалеристов, офицер в алом плюмаже, единственный оставшийся на ногах. Его лицо, перекошенное яростью, было обращено прямо к Сергею. Он что-то кричал, и в этом крике слышалась даже не злость — бешенство.

Сергей, не особо отдавая себе отчёт в своих действиях — а его, похоже, контузило, потому что в ушах стоял непрерывный звон, а движения стали медленными и нескоординированными, — шагнул вперёд. Кто-то из пацанов попытался его удержать, но он отстранил руку. Меч сам лёг в ладонь. Щит он не взял — не было сил. Просто пошёл. Медленно, переставляя ноги, чувствуя, как качается земля под подошвами. Римлянин заметил его и, взревев, двинулся навстречу.

Они сошлись.

Без тактики, без финтов, без той отточенной техники, которую Сергей вбивал в себя на тренировках. Просто два уставших, контуженых мужика, которые уже плохо соображали, что делают. Сила на силу — как портовые грузчики в кабаке. Римлянин рубанул сверху, размашисто и предсказуемо. Сергей принял удар на клинок, отвёл в сторону и попытался ткнуть в ответ. Мимо. Противник отшатнулся, зарычал и снова навалился. Лязг железа, хриплое дыхание, звон в ушах, от которого мир вокруг плыл и двоился.

То что римлянин чертовски опытен, Сергей понял когда пропустил момент, когда его меч выбили — сильный удар плашмя по клинку, и оружие, провернувшись в онемевших пальцах, отлетело в сторону и воткнулось в землю в нескольких шагах. Сергей потянулся было за ним, но противник уже надвигался, и времени не оставалось. Тогда он выхватил из-за пояса кинжал. Обычный армейский тесак с наборной рукоятью, когда-то чёрным лезвием, а теперь испещрённым следами заточек.

Римлянин атаковал — коротко, без замаха, целясь в горло. Сергей ушёл в сторону, но недостаточно быстро. Клинок чиркнул по плечу, распоров кольчугу и войдя в плоть. Боль была резкая, горячая, но он даже не замедлился.

Он шагнул внутрь удара, перехватил запястье римлянина и, не давая опомниться, коротко, без замаха, ударил кинжалом в висок. Убивать не хотел, осознавая что как пленник этот тип будет всяко лучше дохлого куска мяса, поэтому бил рукоятью. Римлянин охнул, выронил нож, постоял секунду, покачиваясь, потом рухнул на колени и завалился на бок.

Сергей опустился рядом. Плечо горело. В ушах по-прежнему звенело. Он посмотрел на оглушенного, на его залитое кровью лицо, на дорогой меч, валявшийся в пыли. Потом, упершись здоровой рукой в землю, поднялся, и с трудом фокусируя взгляд, смотрел, как римляне отступают обратно к частоколу. Осталось их мало — буквально четверть от тех, кто вышел на поле. Но отходили они организованно, прикрываясь щитами, несмотря на регулярно летящие ядра и картечь. Букцины продолжали реветь, и их низкий голос перекрывал стоны раненых. К римлянам, поднимая облака пыли, уже неслись гусары Артёма. Всадники, пригнувшись к гривам, заходили с флангов, отсекая отставших.

Сергей сунул тесак в ножны. Движения были механическими, не своими. Плечо горело, рукав пропитался кровью, и каждый шаг отдавался болезненной пульсацией. В ушах по-прежнему стоял звон, и все звуки доносились будто из колодца. Он подошёл к Володе.

Мальчишка лежал на боку, неловко подвернув руку. Стрела так и торчала из груди, голова была в крови, и Сергей сначала решил, что всё кончено. Опустился на колени — медленно, потому что ноги не слушались, — перевернул тело, прижал к себе. И вдруг почувствовал: дышит. Слабо, едва заметно, но дышит. Грудь под кольчугой поднималась и опускалась, и на губах пузырилась розовая пена.

Это придало сил. Сергей отчаянно замахал рукой. Гусары, проносившиеся мимо, заметили. Двое осадили коней, соскочили наземь, подбежали. Сергей открыл рот, чтобы объяснить, но из горла вырвался только сип. Голос пропал. Он жестами показал: парня — к доктору. Его поняли. Бойцы подхватили Володю, закинули на круп лошади третьему, и тот, пришпорив коня, рванул к обозу. Сергей проводил его взглядом. Потом уперся ладонью в землю, поднялся и, шатаясь, побрел обратно к каре.

Римляне тем временем отошли под прикрытие частокола, по пути потеряв еще треть от того, что осталось. Их строй, еще недавно казавшийся несокрушимым, теперь представлял собой жалкие остатки — несколько десятков человек, которые, огрызаясь, отступали, прикрываясь щитами. Гусары Артема проводили их до самых ворот, и те захлопнулись, отсекая поле боя от города. Но победа не была однозначной.

Сергей видел, сколько полегло своих. Там, где две силы сошлись в рукопашной, высились горы трупов. Тела лежали вповалку — римские легионеры вперемешку с дружинниками девятиэтажки. Он не знал точных цифр, но понимал: погребальных костров будет много. Десятки, если не сотни. «Волчий» полк, принявший на себя главный удар, выстоял, но поредел на треть. В центре, где «Новороссийский» удерживал позиции, тоже хватало убитых. А его собственное каре, горстка мальчишек, трижды за день смотревшая смерти в лицо, сократилась больше чем наполовину.

А пушки продолжали реветь. Ядра, с воем проносясь над полем, разбивали частокол и улетали дальше, в глубь городка. Там, за стенами, что-то горело — видимо, зажигалки с предыдущего залпа нашли свою цель. И тут снова вой. Теперь Сергей наблюдал со стороны, как стартуют ракеты. Две гром-телеги, стоявшие на холме, окутались дымом, расплевавшись огненными росчерками. Десятки дымных дуг прочертили небо и рухнули прямо в центр городка. Выглядело это реально страшно — даже для него, человека, и не такое видавшего. Грохот разрывов, вспышки, столбы огня, взметнувшиеся над частоколом. Судя по тому, как полыхнуло, это были зажигалки.

Сергей знал: такого оружия мало. Очень мало. Каждая гром-телега — штучный товар. Чтобы сделать одну такую, нужно много времени и материала: порох, селитра, сера, трубы. Сейчас можно было бы сэкономить, добить противника одними пушками. Но, видимо, генерал серьезно разозлился и решил преподать урок. Показать оставшимся в живых, что бывает с теми, кто смеет встать на пути каменной крепости. Сергей видел его фигуру на коне — Максимов стоял на холме, рядом с дымящимися телегами, и смотрел на полыхающий городок.

Расстрел продолжался до вечера. За частоколом горело, орали люди, валил дым, но сдаваться никто не вышел. Пушки методично, с перерывами на перезарядку, били по бревнам и тому, что осталось за ними. В ответ — тишина. Ни белого флага, ни криков о пощаде. Римская гордость не позволяла. Или страх перед василевсом перевешивал страх перед смертью.

Пленных взяли минимум. Даже с учётом того, что в этот раз, вопреки обыкновению, раненых не добивали. На всю ораву — человек пятнадцать в разном состоянии, в основном плачевном. Ожоги, рваные раны, переломы. Исключение — оглушённый Сергеем командир. Он так и не пришёл в себя, но дышал ровно. Каких-то ран, кроме небольшого рассечения на голове и синяков, у него не было. Его, связанного, погрузили на отдельную телегу.

Своих же раненых отправили домой сразу, едва стемнело. Пара плоскодонок, набитых стонущими, перевязанными бойцами, отчалила в сопровождении докторов. Володю прооперировали прямо на месте — медик Андрей сделал все что смог, но прогнозов никаких не давал. Мальчишку погрузили и отправили со всеми.

Остальные суда до верху набивали телами, разгребая завалы. Работа кипела в свете факелов. Римлян раздевали до нитки — доспехи, оружие, даже сапоги, всё шло в дело, — и оттаскивали в сторону, в общую кучу. Хоронить их никто не собирался. Своих же, наоборот, аккуратно, бережно относили на корабли. Каждого узнавали, каждого называли по имени. Многие плакали, ничуть нее стесняясь.

Сергей бесцельно бродил по полю битвы. Перевязка, сделанная на скорую руку, уже пропиталась кровью. Он получил первую помощь — рану щедро плеснули спиртом, отчего он едва не взвыл, и замотали чистой тряпкой, — но на большее не было ни времени, ни сил. Физически помочь он не мог: рана не давала поднять даже пустое ведро. А командовать — не мог говорить. Рот открывался, мозг давал команду, язык шевелился, но звука не было. Даже не то чтобы голос пропал — просто слова не рождались. Контузия.

Он не переживал. Ходил среди тел, смотрел на лица, на застывшие гримасы боли, на остекленевшие глаза. Вдыхал запах горелого мяса, пороха, крови. В ушах всё ещё стоял звон, и звуки доносились глухо, безликим эхом.

Генерал подошёл неслышно. Сергей заметил его, только когда Максимов встал рядом, заслонив собой свет факелов. Он что-то сказал — Сергей не расслышал, только увидел, как шевелятся губы. Генерал понял, кивнул и повторил громче, почти в самое ухо:

— Если бы не твои мальчишки, неизвестно, чем бы всё кончилось. Римлянам как раз той сотни и не хватило, чтобы дойти до пушек. А без пушек итог был бы совсем другой. Ты всё правильно сделал.

Сергей слышал. Слова доходили, хоть и с трудом. Он понимал: генерал прав. Да он и так знал это. Был уверен. Но перед глазами, как приклеенные, стояли хрипящие, захлёбывающиеся собственной кровью парни. Белобрысый, которому пилум пробил горло. Чернявый, рухнувший с разрубленным виском. И Володя, лежащий на боку со стрелой в груди. Он смотрел на генерала и молчал. Да и что тут можно было сказать? Генерал, кажется, понял. Положил руку на здоровое плечо, сжал и пошёл дальше.

Сбор трофеев продолжался всю ночь и всё утро. Римляне готовились основательно — это теперь было видно невооружённым глазом. В уцелевших строениях за частоколом нашли огромные запасы зерна, вяленого мяса, масла, вина. Добротные, на совесть срубленные бараки с деревянными нарами. Кузницу с заготовками для наконечников стрел и пилумов. Склады со стрелами, запасными щитами, мотками тетивы. Всё по уму, всё с римским размахом и расчётом.

Днём, когда последних павших погрузили на лодки, сложив туда же трофеи, остатки городка подожгли. Пламя занялось быстро, с треском пожирая сухое дерево, и чёрный дым столбом поднялся к небу. Сергей смотрел на это с борта плоскодонки набитой трупами. Там дым, тут запах. Лето, жара, дух стоял такой, что спасала только трубка. Он курил, не переставая, — перебивая сладковатую вонь разложения, и пока плыли, скурил все запасы табака, что были с собой.

Когда причалили к девятиэтажке, наверх его почти отнесли. Сил самостоятельно передвигаться не было. Ноги заплетались, перед глазами всё плыло. В квартире Анна, увидев его, ахнула. Молча уложила, разрезала пропитанный кровью рукав, промыла рану и заново перевязала. Потом дала выпить что-то невкусное, горькое, видимо на спирту и травах. Он выпил, и почти мгновенно уснул.

Спал плохо. Нервно. Во сне снова гремели пушки, ревел барабан, выли ракеты. Перед глазами вставали лица убитых пацанов. Из сорока отроков, что пошли с ним в то утро, в живых осталось восемнадцать. Плюс трое пушкарей. Да, девятиэтажников среди погибших не было, но это его мало успокаивало. Потому что эти мальчишки — они уже никогда не вернутся. И он, то и дело просыпаясь в холодном поту, снова и снова видел их лица.

На похороны он не пошёл.

Когда за окном ударили барабаны, призывая проститься с павшими, — Сергей попытался встать, но не смог. Ноги не держали, правая рука онемела от плеча до кончиков пальцев, а рана, ещё вчера казавшаяся терпимой, теперь болела так, что он периодически терял сознание. Мир плыл, стены качались, потолок с микротрещиной дрожал. Не в силах подняться, он рухнул обратно на подушку.

Анна, хлопотавшая на кухне, услышала возню, заглянула, приложила ладонь ко лбу и ничего не сказав, вышла. Через минуту вернулась с кружкой травяного отвара и тряпкой, смоченной в уксусе. Положила компресс на лоб, помогла напиться. Сергей пил, захлёбываясь, и зубы стучали о край кружки. Его колотило. Крупной, неостановимой дрожью, какая бывает, когда организм борется с заразой, попавшей в кровь. Нож римлянина, прежде чем войти в плечо, прошёл через грязь, пот и чужую кровь, и теперь всё это делало своё чёрное дело.

Ему резко стало хуже. Жар усилился, и Сергей начал бредить. Ему казалось, что он снова на поле, что римляне опять идут — мерно, неумолимо, — и он кричал во сне, звал пацанов, выкрикивал команды, которых никто не слышал. Анна не отходила. Меняла компрессы, поила отварами, вливала в рот ложку за ложкой горькую настойку на спирту. Андрей, забежавший на минуту, осмотрел рану, покачал головой и сказал, что задеты связки, возможно, началось заражение и без антибиотиков никак. Он сделал укол, велел Анне продолжать обтирания и ушёл, пообещав зайти позже.

Сергей же то проваливался в темноту, то выныривал. Слышал, как снаружи, у подножия утёса, бьют погребальные барабаны. Доносились голоса, слова прощания. Он знал: там, на берегу, горят костры. Его пацанов, его мальчишек провожают в последний путь. А он лежит здесь, беспомощный, и не может даже встать, чтобы отдать им должное. От этой мысли стало совсем горько. Он закрыл глаза и снова провалился в забытьё.

Так пролежал он почти неделю. В бреду, в горячке, то проваливаясь в темноту, то выныривая на поверхность. Анна почти не отходила. Меняла компрессы, поила с ложки, делала уколы — антибиотики кололи дважды в день, и они, вместе с её упрямством, вытащили его с того света. На пятый день жар спал. На шестой он уже сидел в постели. А на седьмой — вышел на балкон.

Внизу всё жило привычной жизнью. Дымили трубы мастерских, на плацу маршировали бойцы, у причалов покачивались лодки. И кое-что новое: на стапелях, заложенный у самой воды, темнел остов будущего корабля. Судя по размерам — самый маленький, разведчик. Первый из тех, что должны были стать новым флотом.

А новостей было много. Анна рассказывала ему что-то, пока он лежал в бреду, но всё это воспринималось как через мутную призму — искажённо, обрывочно, неинтересно. Теперь же, сидя на табуретке и подставив лицо солнцу, он с удовольствием слушал всё заново. Анна сидела рядом, чинила его рубаху и говорила.

Первое и основное — пленный римский офицер. Тот с которым Сергей дрался на ножах. Он оказался не просто командиром кавалерии. Это был стратиг фемы Климата — военный губернатор всех византийских владений в Крыму. Второй человек после наместника Херсонеса, а по военной линии — и первый. Имперская аристократия в третьем поколении, дальний родственник семьи Фок, лично знакомый с василевсом.

Наученные опытом игры в дипломатию — как старым миром, так уже и здесь, — с ним не церемонились. Иглы под ногти, пакет на голову — зашли как здрасьте. Стратиг держался недолго. Рассказал всё и даже больше чем всё. Под конец даже начал придумывать — лишь бы не пытали. Его слова проверили, перепроверили через других пленных, и картина вырисовывалась безрадостная. Империя готовила большую войну. И то, что случилось под городком, было лишь пробным ударом. Попыткой выведать секрет гремящего оружия, или хотя бы научиться ему противодействовать.

Новость номер два. К ним на службу прибыли ещё два варяжских ярла, тоже сбежавшие от нападок римлян. Вместе с семьями, кораблями и скарбом. Потрёпанные, потерявшие земли, но воинов, готовых встать под ружьё, у них было гораздо больше, чем у первого Ульфа, — почти три сотни отъявленных головорезов, прошедших через десятки и сотни битв. Их приодели, выдав трофеи из последних, и распределили между всеми тремя полками, не только заместив потери, но даже с небольшим приростом. Теперь «Волчий», «Новороссийский» и «Владимировский» снова были укомплектованы до штатной численности.

Из Киева Владимир прислал три десятка сирот вперемешку с детьми своего окружения. Все они хотели знаний, ведь девятиэтажка стала чем-то вроде МГУ или МГИМО в старом мире. Тем, что ребёнок обучается в каменной крепости, гордились, хвастались и боролись за место в учебном классе. Это было престижно. Это давало будущее.

В-третьих, а может, и во-первых, поправлялся Володя. Ранение его было серьёзнее, чем у Сергея, но организм молодой, справился, хоть и не без помощи современных лекарств. О том, что будет, когда закончатся антибиотики, Сергей старался не думать, и на то что они смогут сами что-то синтезировать, надежд не питал. У них был микробиолог — один из гражданских из второго подъезда. Когда его спросили про пенициллин, он прямо, без обиняков, зарезал их мечты. Теоретически, сказал тот, технология выглядит просто: дать хлебу заплесневеть, выделить сине-зелёную плесень, вырастить её в питательном бульоне. На практике — кошмар.

Нужен правильный штамм — из сотен видов плесени только некоторые производят пенициллин в ощутимых количествах. Просто хлебная плесень может быть бесполезной или даже токсичной. Нужна стерильность — весь процесс, от глиняных плошек до ферментации, должен быть стерильным, иначе вместо пенициллина вырастет что угодно, включая смертельно опасные грибки. В десятом веке это почти недостижимо. Нужна ферментация — жидкий питательный бульон, аэрация, насосы, фильтры. Нужно выделение — пенициллин очень нестабилен, его нужно экстрагировать органическими растворителями при низкой температуре, а холодильников у них нет. И, наконец, дозировка и безопасность: неочищенный бульон содержит кучу токсинов, инъекция вызовет анафилактический шок, а приём внутрь бесполезен — пенициллин разрушается кислотой желудка.

Так что вердикт был неутешительным. Можно попытаться получить несколько доз неочищенного препарата для спасения одного умирающего, но для массового лечения раненых это не годится. Даже в полевых условиях двадцатого века это было сложной задачей. Здесь — почти невозможной.

Так что Сергей понимал — те лекарства что пошли на него, не достанутся кому-то другому, возможно его сыну.

Позже, когда они сидели с Анной вечером на кухне и разговаривали, речь зашла о мироустройстве. Сергей посетовал, что с такой интенсивностью боевых действий нормальный мир они построят очень не скоро, а нормальной жизнью — вообще непонятно, заживут или нет.

— А что для тебя нормальная жизнь? — спросила Анна.

Сергей задумался. Потом сказал:

— Такая, чтобы не переживать за детей. За их будущее.

Анна улыбнулась — мягко, понимающе.

— А там, в том, прошлом, думаешь, нормальная, отличная от этой, жизнь?

Сергей пожал плечами. Анна продолжила:

— Да, за счёт технологий может показаться, что отличная. Но на самом деле — не так. Не совсем так. Люди не меняются, что в десятом веке, что в двадцать первом. Вот что ты можешь сказать про здешних князей? Какие они как люди? Смог бы ты подружиться хоть с кем-то из них?

Сергей задумался, потом ответил:

— Вряд ли.

— А там, там мог бы? С мэром, депутатом?

Тут Сергей ответил уверенно:

— Нет.

— Ну вот ты и ответил на свой вопрос. Все войны развязывают те, кто у кормушек, борясь за эти самые кормушки. Третьего не дано. Да и вообще, если человек реально тянется во власть, значит он дозрел, в нём выгорело всё то, что мы называем совестью. Да, они говорят красивые слова, могут вести за собой народ, но сами по себе они уже не нормальные — власть, и даже просто стремление к ней, кардинально изменили их.

Сергей перебил:

— Но не все же такие?

Анна согласилась.

— Да, не все. Только исключения подтверждают правила, сам же знаешь. Здесь, в этом времени, всё даже честнее в каком-то смысле. Здесь никто не притворяется. Здесь война — это война, а мир — это мир. И те, кто рвётся к власти, не скрывают, зачем они это делают. Это там, в будущем, всё завуалировано красивыми словами про демократию и права человека. А здесь — проще. Здесь всё видно. И поэтому, может быть, даже легче. Потому что знаешь, чего ждать.

Сергей долго молчал, глядя на огонёк свечи. Потом вдруг нахмурился и спросил:

— Но как тогда быть с генералом? Он ведь тоже власть?

Анна покачала головой.

— Нет, Серёж. Он — лидер. Тот, кого выбрали мы сами. Власть и лидерство — это разные понятия, в самой своей сути. Власть берут, лидерство — отдают. Власть держится на страхе и подчинении. Лидерство — на доверии. Генерал не рвался командовать, не расчищал себе место локтями. Его выбрали мы, потому что поняли: он справится. Он не властвует над нами — он ведёт. И пока он чувствует эту грань, пока не переступает её — он остаётся лидером. Как только переступит — станет властью. Со всеми вытекающими.

Сергей снова замолчал, глядя на огонёк свечи. Потом усмехнулся.

— Значит, мы просто строим ту же самую систему, только на тысячу лет раньше?

— Может быть. А может, и нет. Может, у нас получится иначе. Мы же помним, как было там. Может, это нам поможет не повторить ошибок.

— Хотелось бы верить.

А утром пришло известие, что у берегов Херсонеса собирается римский флот. Владимир, чьи дозорные ладьи заметили скопление вражеских вымпелов, очень жаждал получить поддержку от союзников. Гонец, молодой парень с княжеским стягом за спиной, загнал коня и чуть не погиб сам, неся эту весть. Сергей, сидевший на своей балконной табуретке с кружкой пшеничного кофе, услышал новость от Анны и выругался. Что им, неймется, что ли? Только-только разобрались с одной засадой, только-только похоронили пацанов — и вот опять. Римляне словно не знали усталости.

Но, выругавшись, он вдруг поймал себя на мысли, что злость эта какая-то неполная. Что под ней, на самом дне, шевелится что-то похожее на азарт. Он устал. Устал от лежания на диване, от балконной табуретки, от вынужденного безделья. Плечо ещё ныло, рука слушалась плохо, но в целом он чувствовал себя уже вполне боеспособным. Хотелось пожить по-человечески. Чтобы свобода, ветер, грохот пушек.

Да и морской бой — это совсем не то, что сухопутный. На земле римляне ещё могли что-то противопоставить — те же широкие щиты, конницу, дисциплину. На море же преимущество девятиэтажников было фатальным для противника. Скорость, манёвренность и главное — огневая мощь. Драккары и дромоны Новороссийска были вооружены пушками, которых не имел ни один флот этого времени. Это как на танке против трактора — примерно такое соотношение. Один залп картечью мог смести с палубы половину экипажа, а ядро — пробить борт. Римские корабли, даже самые большие, не были рассчитаны на такой удар.

Поэтому, не дожидаясь, пока его позовут, Сергей поднялся, натянул чистую рубаху, поплевал на торчащие дыбом волосы, и поднялся к генералу.

Максимов не возражал. Поинтересовался только здоровьем — так, для проформы, потому что видел: перед ним стоит не больной, а человек, который уже всё для себя решил. И сказал, что выходят через четыре часа тремя дромонами и парой экспериментальных драккаров, почти без десанта, но с упором на огневую мощь: носовые и кормовые стомиллиметровки, бортовые шестидесятки, вертлюжные пищали и ракетные установки. Дромоны же обычные, несущие и приличное количество бойцов, и максимально вооруженные огнестрелом.

Сергей понимал такую тактику. Драккары быстрее, маневреннее, они должны были первыми ворваться в строй врага, расстрелять самые опасные цели и связать противника боем. Дромоны, более вместительные, но медлительные, подойдут следом, и высадят десант — если дело дойдёт до абордажа. А если нет — добьют уцелевших с дистанции. Всё просто. Всё, как они уже делали не раз.

А то, что ромеев надо окоротить, — тут и речи нет. Надо обязательно. Иначе они, почувствовав слабину, попрут снова. И тогда уже не отобьёшься.

Так что получив от генерала «благословение», Сергей вышел и направился к себе.

Собирался долго. Анна всё переживала, как он со своим плечом — рана ещё не зажила толком, рука слушалась плохо, и каждое резкое движение отдавалось болью. Она не спорила, не уговаривала остаться — понимала, что надо, да и не удержишь его. Он упрямый: если что в голову вбил — не разубедишь. Только вздыхала, глядя, как он затягивает ремни, и молча проверяла, хорошо ли перевязана рана под кольчугой.

Когда всё было готово, он поцеловал её в лоб, задержал губы на секунду дольше обычного, и вышел.

До причала шёл пешком, почти не обращая внимания на окружающее. Все было обычно, привычно, не интересно.

И тут, у самого трапа флагманского дромона, он увидел генерала.

Максимов стоял на корме и смотрел в море.

Сергей подошёл, Максимов повернулся, поймал его удивлённый взгляд и усмехнулся.

— А что, капитан? Я тоже засиделся. Проветрюсь.

Сергей хотел что-то сказать — про возраст, про риск, про то, что генералу нечего делать в морском бою, когда есть Бородин, Дронов и он сам, — но осёкся. В конце концов, Максимов имел право. Он их лидер. Он провёл их через всё. И если старый генерал хотел лично увидеть, как горят римские корабли, — кто мог ему запретить?

Ветер был попутный. Свежий, ровный норд-ост, какие часто дуют в этих краях осенью и зимой, но сейчас, в разгар сезона, он словно специально подгадал для них. Паруса трёх дромонов и двух драккаров надулись тугими, белыми пузырями, и эскадра, разрезая форштевнями воду, помчалась на запад. Расстояние до Херсонеса по морю составляло около двухсот пятидесяти километров. При попутном ветре, дающем скорость в восемь-девять узлов, на переход требовалось около пятнадцати-семнадцати часов чистого хода. Вышли они в полдень, и уже к рассвету следующего дня, когда небо на востоке только начало сереть, впереди показался знакомый берег.

Сергей, успевший подремать прямо на палубе, уже привычно завернувшись в плащ, проснулся от перемены в гуле корабля — паруса заполоскали, меняя галс. Он встал, потрогал плечо — рана ныла, но уже не так сильно, — и поднялся на нос. Там, у самого форштевня, Максимов и Бородин, как два каменных изваяния, замерли, прильнув к биноклям.

— Что видно? — спросил Сергей, подходя.

Бородин, не оборачиваясь, молча протянул ему свой бинокль. Сергей взял, поднёс к глазам, подкрутил резкость. Утренняя дымка ещё стелилась над водой, но видимость уже была хорошей. Он увидел лес мачт. Куча парусов, белых, полосатых, красных — целый город на воде, растянувшийся вдоль берега от самой гавани Херсонеса до мыса. Он начал считать: десяток, два, три… На четвёртом десятке сбился, понимая что это даже не эскадра, а целый флот. Похоже византийцы собрали всё что только можно было найти в этих водах.

— Это что, всё римляне? — спросил он, опуская бинокль.

Генерал кивнул, не оборачиваясь.

— Скорее всего. Наш Севастополь пришли отбивать.

Сергей перевёл взгляд на берег, где над древними стенами Херсонеса развевался княжеский стяг. Город, взятый без единого выстрела, теперь должен был стать полем боя. Он посмотрел на эту армаду, на десятки кораблей, накапливающихся у входа в бухту, и спросил, не дождавшись продолжения:

— И что?

Генерал выпрямился, передал бинокль обратно Бородину, хмыкнул и сунул в рот пустую трубку.

— Ничего. Хрен им, а не город русских моряков. Бородин, спустить флаги, командуй боевую готовность. Играем по плану «Альфа».

На счет флагов Сергей понял, это чтобы не пугать раньше времени, а вот про альфу переспросил:

— Альфа?

Генерал кивнул:

— Ага.

Сергей мысленно посетовал на свою недалекость. Мог бы и догадаться, что без чёткого плана Максимов в море не выйдет. На всякий случай уточнил:

— Альфа — это как?

Ответил Бородин, не отрываясь от бинокля. Голос его прозвучал буднично, словно речь шла о погоде:

— Не как, а кто. Мы — Альфа в этих водах. Акулы. Альфа-самцы, если так понятнее.

Сергей моргнул, переваривая услышанное. Потом махнул биноклем в сторону римского флота, темневшего на горизонте:

— А они?

Генерал вынул изо рта пустую трубку, посмотрел на Сергея и с абсолютно серьёзным лицом, хотя в глазах вовсю плясали смешинки, ответил:

— А они — нет.

Повисла короткая пауза. Сергей перевёл взгляд с генерала на Бородина, потом обратно. Хмыкнул. Напряжение, копившееся с самого утра, вдруг ослабло, отпустило. Он покачал головой и снова поднёс бинокль к глазам.

Биноклей у римлян не было. Их наблюдатели на мачтах полагались на собственные глаза, а глаза в утренней дымке видели плохо. Поэтому заметили они приближающуюся угрозу гораздо позже, чем следовало бы. Когда же заметили — на палубах засуетились, забегали. Начали передавать сигналы рогами и флагами. От общего строя отделились несколько кораблей — пять, нет, уже семь — и начали разворачиваться навстречу. Дозорный отряд. Легкие, быстрые галеры, вооруженные таранами и лучниками. Они выстраивались в линию, готовясь к атаке.

Девятиэтажники не отвечали. Ни сигналов, ни флагов — только размеренный, тяжелый гул, который разносился над водой. Это, для психологического давления, забили барабаны.

На всех пяти судах — на трех дромонах, грузно осевших под тяжестью десанта, и на двух стремительных драккарах — барабанщики задавали один и тот же ритм. Они били синхронно, словно соединенные невидимыми нитями, и их дробь, точная как метроном, отражалась от воды и неслась к врагу. Драккары чуть выдвинулись вперед, как два клыка перед прыжком, дромоны держались позади, образуя полумесяц.

Без лишней суеты, без криков. Только барабаны, вой ветра и плеск воды.

Пушкари стояли у орудий. Ядра уже были забиты в стволы, картечь лежала в зарядных ящиках. Расчеты ждали. Стрелки с мушкетами заняли позиции вдоль бортов. Абордажные команды — отборные дружинники — проверяли мечи и топоры.

Римские галеры приближались. Уже было видно, как на их носах лучники натягивают тетивы, как офицеры в блестящих шлемах выкрикивают команды. Они ещё не знали, с кем имеют дело. Они видели пять кораблей против своих сорока и, наверное, уже праздновали победу.

Сергей стоял на носу флагманского дромона и смотрел, как сокращается дистанция. Триста метров. Двести пятьдесят. Двести. Он знал, что римляне ждут абордажа — это их тактика, их школа. Но сегодня абордажа не будет. Сегодня будут пушки.

Галеры передового отряда в количестве семи штук шли красиво. Что-что, а подать себя римляне умели. Обитые медью форштевни рассекали воду, оставляя пенные буруны. Гребцы налегали на вёсла, и длинные, узкие корпуса кораблей летели вперёд, словно гончие, спущенные с поводка.

Сергей стоял на носу флагманского дромона, рядом с орудиями, возле которых замерли пушкари, ожидая приказа. Бородин, опуская бинокль, бросил отрывисто:

— Дистанция двести пятьдесят. Огонь по готовности.

Два носовых орудия ударили почти одновременно. Дромон вздрогнул, палуба дернулась, и Сергей, вцепившись в поручень, увидел несущиеся к цели ядра.

Первое, выпущенное из стомиллиметровки, вошло в борт головной галеры чуть ниже ватерлинии, на самой кромке. Доски лопнули с таким треском, что перекрыли пушечный грохот, и в открывшуюся пробоину тут же хлынула вода. Галера сразу осела на правый борт, теряя ход. Гребцы, прикованные к банкам, закричали от ужаса. Второе ядро, шестидесятка, ударило чуть выше, снесло край фальшборта и разворотило корму. Перебитое у основания рулевое весло, беспомощно закачалось на волне.

— Хорошо, — выдохнул кто-то из пушкарей, но Сергей уже перевёл взгляд на драккары, которые вырвались вперед словно два морских хищника, почуявших кровь. На носу первого, прильнув к ракетным направляющим, орудовал Дронов. Его рослая фигура была видна даже отсюда — он что-то кричал, размахивая руками, и в следующую секунду с направляющих сорвались две ракеты. Огненные дуги прочертили небо и врезались в свернутые паруса второй и третьей галер. Сухая парусина вспыхнула мгновенно — пламя, подхваченное ветром, рванулось вверх, кидаясь на мачты, снасти, реи. Люди на палубах заметались, превращаясь в живые факелы. Кто-то прыгал за борт, кто-то катался по доскам, пытаясь сбить огонь, но смесь, прилипавшая ко всему чего касалась, не гасилась водой.

Второй драккар, тот, что шёл правее, под командованием капитана третьего ранга Гаврилова, дал залп картечью с полусотни метров. Три орудия правого борта выплюнули рубленое железо, и четвёртая галера, пытавшаяся развернуться, получила весь заряд в борт. Щиты, которыми прикрывались лучники, мгновенно превратились в труху. Передние ряды гребцов посекло до состояния безымянных туш. Галера потеряла управление, её развернуло, и следующая ракета довершила дело: парус вспыхнул, и через минуту корабль превратился в пылающий остов.

— Пятая уходит, — негромко сказал Бородин, и Сергей, поднеся бинокль, увидел: да, пятая галера, единственная из всего отряда, развернулась и пыталась бежать. Её капитан, видимо, сообразил, что дело плохо, и решил спасать корабль. Но не успел. Флагманский дромон, перезарядив орудия, дал ещё один залп, и оба ядра легли точно в корму. Разнесло рулевое весло, и навылет пробило борт. Галера, клюнув носом, начала заваливаться на бок, и люди посыпались с неё в воду, как горох.

Шестая и седьмая галеры, оказавшиеся ближе всех к драккарам, попытались принять бой. Лучники на их носах дали залп — стрелы взмыли в небо и застучали по палубе. Одна вонзилась в планширь в двух шагах от Сергея, другая пробила плечо пушкарю — тот, вскрикнув, отшатнулся, но устоял.

Дронов, выругавшись, скомандовал зарядить картечь, и уже через минуту рявкнули орудия левого борта. Шестая галера, та, что шла ближе, получила весь заряд в носовую часть, одним махом лишившись бронзового орла — его просто срезало под корень. Мачта, перебитая у основания, рухнула на палубу, ломая вёсла. Седьмую добивали мушкетёры, в первую очередь выбивая офицеров и рулевых. Последний офицер, в шлеме с алым плюмажем, пытался что-то кричать, размахивая мечом, но пуля попала ему в горло, и он рухнул на палубу, заливая доски кровью. Галера, потеряв управление, по инерции врезалась в уже горящую третью, и пламя перекинулось на неё.

Через четверть часа всё было кончено. Семь галер — семь кораблей, ещё недавно бывших гордостью империи, — превратились в горящие обломки, дрейфующие по волнам. Крики тонущих смешивались с треском пламени, и ветер нёс этот звук к основному флоту, где уже начинали понимать: что-то пошло не так. Сергей опустил бинокль и посмотрел на генерала, тот, не отрываясь от бинокля, коротко бросил:

— Поднять флаги.

И на всех пяти кораблях, на мачты, до того голые, поползли вверх белые полотнища с синими косыми крестами.

Реакция последовала незамедлительно. Девятиэтажники, опьяненные легкой победой и жаждой еще большей крови, встретили флаг дружным рёвом. Римляне же засуетились, — косой Андреевский крест они уже знали, и догадывались что теперь будет. Сергей не мог читать мысли, но предполагал что римские командиры, да и все остальные, глядя на их пятерку, возможно, впервые усомнились в своей победе.

Барабаны забили громче. Дробь разнеслась над водой, и эскадра, повинуясь единому ритму и сигналам флажками, начала разворот. Драккары так и шли на флангах, чуть обгоняя. Дромоны, более тяжёлые и медленные, держались в центре, прикрывая друг друга.

Римляне опешили. Их флот, сначала дрогнув, вроде как замешкавшись, начал смыкать строй. Три десятка кораблей — дромоны, хеландии, несколько тяжёлых грузовых судов, переполненных десантом, — двинулись вперёд, выстраиваясь в неровную, но должную выглядеть грозно стену. Сергей подумал что командующий, наверняка опытный морской волк, видимо, решил, что единственный способ справиться с этими безумцами — задавить массой. Подойти вплотную, взять на абордаж, смять числом.

Примерно как те элитные воины что сидели в городке ловушке.

Но он не учёл одного. У него не было ни бинокля, ни радио. Приказы передавались рогами и флагами, и пока сигнальщики на мачтах выкрикивали команды, пока капитаны на местах их разбирали, проходили минуты. Связь запаздывала. Строй плыл. Корабли сталкивались, цеплялись вёслами, ломали друг другу борта. Задние напирали на передних, передние пытались развернуться, и в этой мешанине хаос нарастал с каждым мгновением.

А эскадра Сергея, наоборот, действовала как единый организм. Драккары и дромоны, сохраняя строй полумесяца, убрали паруса, и начали отходить, не позволяя римлянам приблизиться на дистанцию абордажа. И с каждой минутой этого манёвра расстояние между ними и врагом сокращалось ровно настолько, насколько было нужно пушкарям.

Первым ударил драккар Дронова. Стомиллиметровка на его носу изрыгнула столб белого дыма, и тяжёлое ядро понеслось к флагманскому дромону римлян. Сергей, прильнув к биноклю, увидел, как оно врезалось в кормовую надстройку — туда, где на высоком помосте беспечно стоял какой-то расфуфыренный тип в окружении офицеров. Фигуры людей разметало в стороны, и надстройка, накренившись, рухнула в море, увлекая за собой и расфуфыренного, и рулевые вёсла. Флагманский дромон, оставшись без управления, начал разворачиваться лагом к волне, и его тут же накрыл второй залп — уже с дромона Бородина. Ядро пробило борт ниже ватерлинии, и корабль начал крениться на бок.

— Есть! — выкрикнул кто-то за спиной, но Сергей уже перевёл взгляд на второй драккар.

Гаврилов, командовавший им, подвёл свой корабль почти на триста метров к гуще римского строя и дал залп зажигательными ракетами. Три огненные дуги прочертили небо и врезались в паруса сразу двух хеландий. Ткань загорелась, пламя, подхваченное ветром, рванулось вверх, пожирая мачты, снасти, реи. Горящие обрывки парусов падали на палубы, поджигая просмолённые канаты, деревянные надстройки, приготовленные для штурма лестницы. Команды бросались тушить огонь, но вода, которую они лили из вёдер, только разносила горящую смесь, распространяя огонь дальше.

А дальше начался тир. Преимущество было настолько значительным, что Серегй подумал будь здесь не сорок кораблей, а сто сорок, итог получился бы таким же.

Пушки били без остановки. Шестидесятки, более скорострельные, работали по готовности. Их ядра пробивали борта, ломали шпангоуты, калечили гребцов, сидевших на банках. Стомиллиметровки, перезаряжавшиеся медленнее, били реже, но каждый их выстрел был смертелен. Одно ядро, пущенное с флагманского дромона, попало в носовую часть римского корабля, таранившего соседа, и снесло форштевень. Второе, ударившее с драккара Дронова, разворотило борт ещё одного дромона, и тот, накренившись, начал зачерпывать воду.

Ракеты уходили в небо одна за другой. Дронов, стоя на носу своего драккара, орал что-то, размахивая фитилём, и его ракетчики, мокрые от пота, работали как заведённые. Дым от запусков окутывал корабль, и в этом дыму, как призраки, мелькали фигуры людей. Каждая ракета находила цель — промахнуться по такой массе кораблей было почти невозможно. Пожары возникали сразу в нескольких местах, и теперь уже не отдельные суда, а целые группы кораблей превращались в огненные острова. Дым, чёрный и жирный, застилал горизонт.

Сергей смотрел на это и радовался что не проспал, и принял участие в «параде». Если бы он пропустил такое зрелище, век бы себе не простил. Колян, встав чуть с краю, увлечённо снимал на телефон. Держа его двумя руками, он водил объективом, стараясь захватить всю панораму: дымы, горящие остовы, тонущие обломки.

— Ты чего это? — спросил Сергей, покосившись на него.

Колян, не отрываясь от экрана, ответил:

— Для потомков снимаю, чтобы знали, как мы тут ромеев в бараний рог скрутили. А то вырастут наши дети, скажут: «Батя, а как вы там воевали?» А я им — вот, кино. Наслаждайтесь, даже в цвете.

Сергей хмыкнул:

— Думаешь, доживёт твой телефон до потомков?

— А что ему будет?

Сергей покачал головой, но про себя подумал, что Колян, пожалуй, прав. Про потомков он не думал, но вот показать Анне, почему бы и нет? А то она переживает, а тут глянет на эту эпичную битву, убедится как всё просто, и успокоится.

Хотя, конечно, на эпичную битву это совсем не походило. По сути — тупо избиение. Римляне, как стадо баранов на забое, мечущееся среди огня и грохота. Их флот, собранный для реванша в Херсонесе, погибал в огне, и с ним гибла их уверенность в своём превосходстве. А пять кораблей под Андреевским флагом, не потеряв ни одного вымпела, спокойно работали веслами, оставляя за кормой догорающие остовы.

Несмотря на выбранный путь военного, человеком Сергей был сердобольным. И когда в первый раз видел сгорающих на кораблях заживо, по-человечески жалел. Страшная смерть. Сейчас же, после всего пережитого — особенно гибели мальчишек в каре, смотрел на догорающий флот не то что без жалости, а еще и с чувством глубокого удовлетворения.

Можно сказать злорадствовал даже. Причем искренне так, от души.

В итоге всё закончилось через час. Большая часть римского флота пылала, тонула или беспомощно дрейфовала к берегу. Уцелевшие корабли — не более десятка — в панике бежали в открытое море, даже не пытаясь спасти тонущих. Барабаны смолкли. Сергей стоял на носу флагмана, глядя на догорающие остовы. К нему подошёл Максимов, вынул изо рта пустую трубку и, обведя взглядом горизонт, произнёс:

— Вот теперь они знают, кто здесь альфа.

Возвращение в Херсонес пошло не по плану. Нет, ветер по-прежнему был попутным, и эскадра, оставив за кормой дымы римского флота, неторопливо втянулась в гавань, где их уже ждали. Но ждали не так, как Сергей ожидал. Он готовился к обычным приветствиям, благодарности от князей, братанием с дружиной. Но то, что он увидел, никак не походило на предполагаемое.

Казалось что весь город высыпал на набережную.

Людей было столько, что они не помещались, оккупировав даже крыши домов. Женщины махали платками, мужики подбрасывали в воздух шапки, дети свистели и кричали что-то восторженное. И каждый из тех кто стоял на берегу, смотрел на причаливавшие корабли с выражением, которое Сергей меньше всего ожидал увидеть на лицах людей, ещё недавно готовых драться с ними насмерть.

Они были рады и, похоже что вполне искренне.

Он переглянулся с Коляном. Удивленный не меньше, присвистнул:

— Ничего себе приём. Их что, заставили?

Сергей не ответил. Он не знал, сам пытаясь понять что происходит. Всего несколько дней назад эти же люди, эти же греки и хазары, с ужасом глядели на русские дружины, входящие в их город. Они боялись, прятали детей, ждали грабежа и насилия. А теперь — высыпали на набережную, кричат, машут, радуются. Как такое может быть? Неужели за эти несколько дней им так полюбились русы? Или дело в чём-то другом?

Ответа не было. И Сергей, поставив в уме галочку — спросить у Анны, пусть растолкует, — сошёл на берег.

Генерал, шагавший впереди, был встречен оглушительным рёвом. Ему что-то кричали, тянули руки, а тот же старик что несколько дней назад вручал ключ от города Владимиру, вышел вперёд и, поклонившись, произнёс короткую речь на греческом. Сергей не понял ни слова, но догадаться было не трудно, благодарит.

Максимов выслушал, кивнул, что-то ответил, и толпа снова взревела. А Сергей, пробираясь сквозь неё, думал о том, что народная любовь — странная штука. Сегодня тебя носят на руках, а завтра могут растерзать. Но пока — несли. И это было приятно.

Расталкивая добродушную толпу, их снова провели в акрополь, в тот же пиршественный зал, в котором они сидели после сдачи города. Сергей, честно сказать, проголодался. Последний раз он ел давно, всухомятку, и теперь, при виде накрытых столов, был весьма рад этому обстоятельству.

Еды на этот раз было больше, и она была разнообразней. Жареная рыба, запечённые перепела, горы свежего хлеба, оливки, сыр, виноград, инжир — всё это громоздилось на серебряных блюдах вперемешку с кувшинами вина и мёда. Пахло так, что голова кружилась.

Но пока он не наобнимался со всеми, кого знал и не знал, за стол его не пустили. Владимир, сияющий, хлопал его по плечу, называл братом и героем. Мстислав, раскрасневшийся от возбуждения, тряс руку и что-то говорил про великую победу. Подходили дружинники, воеводы, какие-то незнакомые бояре, греческие и хазарские купцы. Сергей кивал, улыбался, отвечал на приветствия и чувствовал, как от голода сводит желудок. Наконец его отпустили.

Он сел на своё место, по правую руку от генерала, и принялся за еду. Пил, правда, через раз на третий, пьянеть не хотелось, он хорошо помнил свой прошлый опыт.

Пир тем временем набирал обороты. Тосты следовали один за другим, кубки взлетали, и вскоре за столом всё перемешалось, и стоял невообразимый галдеж. Сергей, как тот кот Васька, жевал и слушал, пытаясь услышать что-нибудь важное, или хотя бы просто интересное. Такого было мало — в основном пьяный гул, хвастливые речи да бесконечные тосты. Но если отделить зёрна от плевел, вот суть.

Жители Херсонеса приняли русских князей как родных, в первую очередь потому что те, едва вступив в город, объявили о снижении налогов вдвое — по сравнению с теми, что душили горожан при ромеях. А потом начали раздавать земли. Те что веками принадлежали патрициям, имперским чиновникам и храмам, теперь переходили в руки простых людей. Крестьянам, ремесленникам, рыбакам — всем, кто готов был работать и кормить себя. Сергей так понял, что изъятого у бывших хозяев имущества было очень много, и князья не скупились, подыскивая наделам новых владельцев.

Он не знал, плохо это или хорошо. Походило на предвыборные обещания, но с немедленным исполнением. Что-то вроде — «землю крестьянам, фабрики рабочим». И никаких «завтра», никаких «после войны» — люди получали землю сразу, и от этого их благодарность была искренней и бурной.

Кроме раздачи земли, он узнал ещё кое-что важное. В дружину к князьям вступило несколько сотен человек, и ещё столько же просились в каменную крепость. Что думают по этому поводу князья, он пока не услышал, но разговор за столом уже подходил к нужному руслу, поэтому он отправил в рот ещё одну виноградину и продолжил слушать. Ночь обещала быть долгой.

Время подходило к трем, и пир потихонечку догорал. За столами, залитыми вином и усеянными костями, ещё сидели самые стойкие — несколько княжеских гридей, пара греческих купцов, и Бабка, молчаливо тянувший медовуху. Остальные спали: кто на лавках, кто на на расстеленных плащах в углу, кто прямо на полу, там где застал Морфей. Сергей же наконец решил что теперь его уход не вызовет лишних вопросов, и можно наконец ретироваться. Да и плечо совсем разболелось. С утра терпимо было, а сейчас стало невыносимо. Хотелось лечь, и хоть немного поваляться. Он, придерживая левую руку правой, поднялся, и стараясь ни на кого не наступить, двинулся к выходу, возле которого, вытянувшись вдоль стены, стояли слуги — те, кого Сергей про себя окрестил «официантами». Молодые греки в коротких белых туниках, подпоясанных красным шнуром. Бритые подбородки, аккуратно подстриженные волосы, у каждого на левом запястье — бронзовый браслет, знак принадлежности к дворцовой прислуге. Они замерли, как статуи, опустив глаза. Лица — бесстрастные, вышколенные. Ни тени любопытства, ни намёка на усталость, хотя они, в отличие от гостей, не присели за всю ночь ни на минуту. Один, тот что стоял ближе к двери, держал в руках глиняный кувшин с водой и чистое льняное полотенце — на случай, если кому-то из гостей понадобится освежиться. Второй сжимал длинный посох с крюком, которым только что поправлял масляные лампы под потолком. Сергей прошёл мимо, стараясь не потревожить эту неподвижность, и они расступились без единого звука.

Сразу за дверью к Сергею неслышно шагнул один из слуг, он посторонился, пропуская гостя, и жестом указал вдоль коридора: мол, следуйте за мной. Шли недолго. Коридоры акрополя тонули в полумраке — масляные лампы горели через одну, и свет их дрожал на каменных стенах, выхватывая из темноты то мозаику с изображением святого, то облупившуюся фреску. Где-то далеко, за поворотом, слышались голоса — караульная смена перекликалась на греческом.

Слуга остановился у высокой двери, обитой медными полосами. Отворил створку, посторонился и, опустив глаза, замер. Сергей шагнул внутрь. Слуга бесшумно притворил дверь за его спиной, и шаги его стихли в глубине коридора.

Судя по обстановке, комната оказалась покоями какого-то высокого римского чина. Большая кровать на резных бронзовых ножках, застеленная льняным покрывалом. Мозаичный мраморный пол изображавший виноградную лозу и павлина с распущенным хвостом. Высокое стрельчатое окно с видом на море, в виду ночного времени тёмное. В углу — масляная лампа на бронзовой подставке, рядом — небольшой мраморный столик с кувшином и чашей.

И две девушки. Они ждали его у дверей, опустив глаза. Одна — светлая, явная гречанка, с тонкими чертами лица, в длинной белой тунике, подпоясанной под грудью. Волосы убраны под сетку. На левой щеке родинки, выстроившиеся как созвездие Большой медведицы. Вторая — темненькая, скуластая, с узкими, чуть раскосыми глазами. Скорее всего метиска. Что-то хазарское со славянским. Обе молодые, лет двадцати, не больше.

Сергей даже не стал протестовать, когда они принялись расстёгивать ремни его доспеха, и пока они его «разматывали», стоял, как истукан, чувствуя, как дрожат от усталости колени.

Потом его подвели к ванне. Точнее к настоящему бассейну, выложенному голубоватым мрамором, с горячей водой, от которой поднимался пар. На поверхности плавали лепестки роз. Сергей смотрел на это великолепие и думал, что никогда в жизни не мылся с таким комфортом. Но когда девушки потянулись к его рубахе, он мотнул головой.

— Выйдите.

Гречанка подняла брови, покосилась на стоящую на бортике бассейна бутыль, — явно с вином, метиска замерла. Сергей махнул рукой в сторону двери. Они переглянулись и исчезли бесшумно, как тени. Наверное, в другое время он бы не стал их выгонять. Целомудрием он не страдал, да и Анна не узнала бы. Но рана в плече и общая усталость гасили все возможные позывы. Он хотел сполоснуться, и наконец, вытянуть ноги. Но на заметку взял, внутренне довольствуясь очередным плюсиком своего положения.

Отвыкший от такого комфорта, в воде он просидел с четверть часа, пока она не начала остывать. Мыла не нашел, пошкрябал себя чем-то напоминающим мочалку, потом вылез, кое-как обтёрся полотняной простынёй, и рухнул на кровать.

Но сон не шёл. Плечо болело, не давая ни расслабиться, ни улечься нормально. Он пробовал ровно дышать, вспоминая тибетские практики, считал до ста, потом до тысячи, но ничего не помогало. За окном уже серело. Тогда он встал, взял кисет, трубку с зажигалкой, и босиком прошлепал на балкон.

Хороший вид. — оценил Сергей, садясь на маленькую лавочку в уголке. Море, кораблики. Зелень повсюду. Где-то уже перекликались петухи. Стараясь не шевелить рукой, он не спеша забил трубку, чиркнул зажигалкой и закурил, привалившись спиной к холодной стене.

Шорох за спиной уловил сразу, и мгновенно напрягшись, застыл. В комнате кто-то был.

Тень. Он увидел её в свете масляной лампы — фигура скользнула вдоль стены, и это точно была не барышня. В правой руке тускло блеснул короткий клинок, что-то восточное, с загнутым остриём.

Сергей ждал. Оружия, кроме трубки, у него не было. Да и убивать гостя он не хотел. Живьем взять, это да. Собирался. Но не смог. Когда он резко выпрыгнул, намереваясь поймать преступника в захват, тот отскочил, и запнувшись за что-то, упал — головой ударившись о мраморную ступеньку.

Звук был неприятный, Сергей выругался, прекрасно зная что когда так хрустит, реанимационные мероприятия можно и не начинать. Опустившись на корточки, он перевернул убийцу. Тёмные, глубоко посаженные глаза, узкое лицо, тронутое оспой. Одет в простую тунику, какие носят моряки. Ни колец, ни амулетов. Из ушей и носа текла кровь.

Пощупав на всякий случай пульс — для проформы, Сергей снова выругался, и вернувшись на балкон, подобрал упавшую трубку. Табак ещё тлел. Он затянулся, глядя на тело. Взять живым не получилось. Но может из убитого извлекут какую-то пользу? В конце концов, труп — тоже улика. Кто-то же должен его знать? Как-то же он прошел?

Поднимать шум Сергей не стал, решив сначала все хорошенько обдумать. Кое-как натянул штаны, накинул рубаху, доспехи надевать не стал, взял только револьвер, и так же босиком вышел на балкон. Закурил для стимуляции мозговых процессов, но затягиваться не стал — тошнило.

Итак. Кому выгодна его смерть?

Первое — римляне. Самый очевидный вариант. Они только что потеряли флот, город, стратига. Месть — дело святое. Убить воеводу каменной крепости, да ещё прямо в захваченном Херсонесе, — это и реванш, и демонстрация: мол, вы тут не хозяева, мы до вас дотянемся. Исполнитель — моряк, судя по одежде. В гавани сейчас полно римских пленных, кого-то могли не досчитаться, кого-то — завербовать. Или он не пленный, а свой, из городских, кто служил в имперском флоте. Тут неопределенно.

Второе — римская знать. Те, у кого отобрали земли и имущество. Им есть за что ненавидеть. Они потеряли всё, и теперь сидят с голым задом, мечтая о реванше. Убить одного из лидеров захватчиков — что может быть лучше? У них есть деньги, связи, слуги. Найти исполнителя, проплатить, провести во дворец — вопрос желания.

Третье — свои. Тут Сергей задумался особенно тщательно. Княжеские дружинники? Сами князья? Но как он не крутил эту мысль в голове, никаких посылов к такому варианту не видел. Князья точно нет, он бы почуял, а дружинники… Нет, тоже вряд ли. Владимир и Мстислав держат людей в кулаке, да и мотив какой?

Четвёртое — печенеги. У них тоже есть свои люди в городе. Купцы, лазутчики, рабы. Хан Куря точно не забыл смерть сына, и если его люди добрались до Херсонеса, то цель номер один — не Владимир, не Максимов, а именно он, поединщик Сергей. Хотя тут тоже не точно. Вроде как у печенегов есть свод правил, по которым за победу в честном бою не мстят. Но это если бой честный, а когда вот так, из пистолета? В общем, не выделил Сергей однозначных вариантов. Но подумал, а что если не только за ним пришли? Что если и к другим фигурантам захватчиков тоже?

За генерала он не переживал. Максимов ещё затемно ушёл на флагманский дромон под охраной двух десятков бабкинцев. Эти ребята верные, за своего князя любого порвут, у них мышь не проскочит. Сергей, кстати, тоже не собирался оставаться, намереваясь вернуться к себе на корабль. Но потом лень стало, устал, да и плечо, будь оно неладно.

Он затушил трубку и посмотрел на труп. Убийца лежал на боку, поджав ноги, и под ним уже натекла лужица крови. Надо было звать стражу. Сергей поднялся, потянулся, морщась от боли в плече, и шагнул обратно в комнату.

Но не успел подойти к трупу, как снаружи зашумели. Затопали, заголосили. Он замер, прислушался. Женский плач, мужские голоса, лязг железа. Неужели сами заметили? Подумал он, выглядывая в коридор.

Нет, не по его душу голосили. По другую.

Мимо пробежал один из гридей Владимира — бледный, с перекошенным лицом. Сергей поймал его за плечо.

— Что случилось?

Гридь запнулся, узнал Сергея, выдохнул сбивчиво:

— Князь Мстислав… В купальне. Мёртвый.

Сергей не поверил. Отпустил гридя, пошёл следом.

Покои Мстислава находились в другом крыле, дальше по коридору. У дверей уже толпились люди, все смотрели внутрь, и никто не решался войти. Сергей растолкал толпу, шагнул через порог.

Князь лежал почти в такой же мраморной ванне, какую Сергей опробовал на себе. Вода доходила ему до груди. Голова запрокинута, глаза открыты и смотрят в потолок. Ни крови, ни следов борьбы.

Рядом, на мраморном полу, лежала опрокинутая чаша. Вино растеклось по мозаике, смешиваясь с водой, натёкшей с края ванны. Сергей стоял и смотрел. В голове не укладывалось.

Он повернулся к толпе.

— Вон. Все вон.

Гриди переглянулись, попятились. Кто-то попытался возразить — Сергей шагнул к двери и сам вытолкал последнего, здорового дружинника, упиравшегося, как бык. Тот хотел что-то сказать, но наткнулся на взгляд Сергея и осёкся.

Дверь закрылась. Сергей остался один. Он подошёл к ванне, посмотрел на лицо Мстислава. Вода уже совсем остыла, лепестки прилипли к плечам. Князь лежал, как живой. Только глаза, открытые, смотрели в никуда. Сергей наклонился, поднял опрокинутую чашу. Понюхал. Пахло вином.

Через час появился генерал, с ним медик Андрей. Он, не говоря ни слова, опустился на колени у ванны. Приподнял веко, посмотрел зрачок. Провёл пальцем по губам, понюхал. Потом взял чашу, плеснул остатки вина на ладонь, растёр, понюхал снова. На кончике языка попробовал — самую каплю — и сплюнул на пол.

— Цикута, — сказал он негромко. — Или что-то очень похожее. Судя по зрачку и запаху изо рта — он умер быстро. Минута, может, две.

Генерал молчал. Андрей вытер руки о край туники и поднялся.

Если Сергей еще как-то сомневался в том что два происшествия связаны, то сейчас сомнения исчезли.

— Теперь еще кое-что, — сказал он, и провел генерала с медиком в свою комнату. Труп так и лежал у купальни, в луже крови. Максимов наклонился, вгляделся в лицо.

— Кто это? — спросил он, не оборачиваясь.

— Мой ночной гость. Пришёл примерно в то же время, когда убили Мстислава. Я собирался взять его живым, но он упал и разбил голову.

Генерал выпрямился, посмотрел на Сергея.

— И зачем ты нам его показываешь?

— Потому что это не совпадение. Два убийства в одну ночь, в одном крыле, почти одновременно. Исполнитель — не простой моряк. Посмотрите на нож.

Андрей поднял клинок, осмотрел, хмыкнул:

— Дорогая работа. Не для простолюдина.

— Вот именно, — кивнул Сергей. — Кто-то очень хотел, чтобы к утру ни меня, ни Мстислава не было в живых. И тот, кто этого хотел, определенно местный, чужак бы не прошел через такое количество охраны.

Генерал поджал губы.

— Надо опознать.

Он развернулся и вышел. Через пять минут дверь отворилась снова. Максимов вернулся не один — с ним вошли Владимир и ещё какой-то тип. Немолодой, сутулый, с испуганными глазами. Увидев труп, он перекрестился, забормотал по-своему. Потом присмотрелся и замер.

— Говори, — коротко бросил генерал.

Грек задрожал. Перевёл взгляд с трупа на Владимира, потом на Максимова, потом на Сергея. Губы у него тряслись.

— Это… это младший сын рода Ксанфопулос, — выдавил он наконец. — Знатные люди. Родичи стратига. Их дом у восточных ворот.

Он запнулся, но генерал грубо толкнул его.

— Дальше.

— Я видел его вчера вечером. Он был с дочерью стратига.

Сергей коротко описал гречанку, что ждала его в комнате. Грек закивал.

— Она. Это точно она. Все в городе её знают.

В комнате стало тихо. Владимир стоял неподвижно, только желваки ходили под кожей. Потом он медленно повернулся к генералу. В его глазах, полных тоски, теперь горело и что-то иное.

— Значит, знать. — Он произнёс это тихо, почти шёпотом. — Те, кому я сохранил жизнь, убили моего сына.

Присутствующие молчали.

— Поднять всех. — Голос Владимира зазвенел. — Всю знать, всех без исключения. Немедленно.

Пока дружина выполняла поручение, привели гречанку. Ту которая вечером расстёгивала ремни его доспеха. Она вошла спокойно, без страха. Двое гридей держали её за локти, но она не вырывалась. Светлые волосы растрепались, туника помялась, но держалась она прямо, глядя перед собой.

Допрашивали люди Владимира — суровые, злые, с красными от недосыпа глазами. Но та и не собиралась ничего скрывать. Говорила по-славянски неплохо, обходясь без переводчика. Только лёгкий акцент напоминал, что она из римлян.

— Мы с братом действовали сами, — сказала она ровно. — Никто нам не помогал. Никто не знал. Мы не хотели, чтобы чужаки правили нашим городом.

Сергей смотрел на неё и думал, что ей, наверное, нет и двадцати. Совсем девчонка.

— Зачем? — спросил он. — Зачем ты пришла ко мне?

Девушка молчала.

Сергей вспомнил кувшин на мраморном столике.

— Принесите кувшин, — сказал он гридю. — В моей комнате, на столике у купальни.

Гридь кивнул, вышел. Через минуту вернулся с кувшином и чашей. Сергей взял кувшин, подошёл к девушке, плеснул немного в чашу и протянул ей.

— Пей.

Она узнала кувшин. Зрачки её дрогнули, но лицо осталось неподвижным.

— Нет.

Андрей взял чашу из рук Сергея, понюхал. Потом плеснул немного на ладонь, растёр, понюхал снова.

— Тот же яд, — сказал он.

Владимир, стоявший у окна, повернулся. Он ничего не сказал, но взгляд его был таким, что грек-стражник, всё ещё жавшийся в углу, побледнел став похожим на бескровную мумию.

Девушку увели.

Тем временем на площади, где совсем недавно Владимир обещал мир и справедливость, собирали знать. Херсонес был городом старым, и знатных родов здесь хватало. Дружинники вытаскивали их из домов — сонных, перепуганных, ничего не понимающих. Кого-то вели под руки, кого-то волокли силой. Женщины плакали, цеплялись за мужей. Дети кричали, не понимая, что происходит. Старики шли молча, с каменными лицами.

Их выстроили на площади — всех вместе. Сергей, стоя у края помоста, прикинул в уме: около двух сотен. Мужчины — в дорогих туниках, с перстнями на пальцах и золотыми цепями на шеях. Женщины — в шёлковых платьях, с забранными под сетки волосами, некоторые с младенцами на руках. Дети — от грудных до подростков, жались к матерям и смотрели на вооружённых людей круглыми от ужаса глазами. Старухи в чёрных платках, старики с посохами.

Обычных жителей было немного — большинство попрятались по домам, завидев, как дружинники тащат их бывших хозяев. Но те, кто пришёл, стояли поодаль, смотря и перешёптываясь. Сергей не видел что они переживают, скороее злорадствуют. Видимо, старая знать не слишком-то любила свой народ.

Владимир поднялся на помост, обвёл площадь взглядом. Гул голосов стих.

— Жители Херсонеса, — начал он.

— Не так давно я обещал вам мир. Обещал вам защиту. Обещал что никто не тронет ваших жён и детей. Я дал слово. Слово князя.

Он выдержал паузу.

— А эти люди, — он обвёл рукой сбившихся в кучу знатных, — эти люди, которым я сохранил жизнь, убили моего сына. Моего сына, который никогда не сделал им зла. Моего сына, который верил, что с ними можно говорить, как с честными людьми. Они убили его. Отравили, как крысу.

По толпе знати прокатился ропот.

— Вы, — Владимир повернулся к знати, — вы, гордящиеся своими древними родами, вы, считавшие нас варварами, — вы нарушили закон. Закон божий. Закон человеческий. Вы ударили в спину. Вы думали, что мы не узнаем. Вы думали, что мы простим.

Он шагнул вперёд, и его лицо исказилось.

— Вы ошиблись.

Он снова повернулся к толпе горожан.

— Я не хотел этого. Клянусь Богом, не хотел. Я хотел мира. Но когда мне плюют в лицо, я не подставляю другую щёку. Я вырываю язык.

Он перевёл дух и заговорил снова — обращаясь уже не только к знати и жителям, а еще и к своей дружине, стоявшей вдоль стен.

— Слушайте меня, мои воины. Слушайте меня, люди Херсонеса. Слушай меня, Бог на небесах.

Он поднял руку, и на площади стало совсем тихо.

— Именем закона, который я чту, именем справедливости, которую я творю, именем моего убитого сына, я, Владимир, князь киевский, объявляю свой суд.

Он обвёл взглядом сбившихся в кучу знатных.

— Все мужчины этого города, носящие знатное имя, — приговариваются к смерти. Вы умрёте сегодня, на этой площади, перед теми, кого вы презирали.

Он перевёл взгляд на женщин и детей.

— Ваши жёны и дети — не умрут. Но разделят ваш позор. Они будут проданы в рабство. На рынках Итиля, Константинополя, Сугдеи — везде, куда заходят купцы, будут знать: вот они, семьи тех, кто предал своего князя.

Он опустил руку.

— Приговор окончательный. Обжалованию не подлежит.

Площадь взорвалась криками. Женщины рыдали, мужчины пытались вырваться, но дружинники держали крепко. А Владимир уже повернулся к главе городской стражи — тому сутулому греку, что опознал убийцу.

— Ты. Ты знаешь их всех. Ты поведёшь моих людей. Каждый дом, каждый подвал, каждая щель — вы прочешете весь город. Ни один знатный не уйдёт. Отвечаешь головой.

Грек закивал, захлёбываясь словами благодарности. Владимир, не глядя на него, сошёл с помоста.

Сергей стоял у стены и смотрел. Вмешиваться он не собирался.

Казнь состоялась тут же. И если с убившим купца на пиру действовали мечом — быстро, почти милосердно, — то здесь варианты были разными. Часть, тех что помладше, действительно обезглавили. Им позволили умереть стоя, с честью. Остальным — нет. Несколько десятков удавили верёвками, развесив тела по всему периметру площади. Тех, кого сочли главными зачинщиками, посадили на колья, расставленные вдоль набережной. Крики их были слышны даже здесь, на площади, но толпа молчала.

Сергей не считал. Да и какая разница. Казнили очень многих. Очень.

Саму же убийцу, дочь стратига, увели к князю. Двое гридей поволокли её в акрополь, и она шла, не сопротивляясь, всё с тем безразличным выражением лица. Сергей проводил её взглядом и отвёл глаза. Он не хотел думать, что ждёт эту девушку. Не из жалости — просто не хотел.

Владимир, каким бы он ему «другом» ни назывался, в первую очередь был тем, кем был. Насильник, взявший Рогнеду силой на глазах у её родителей. Братоубийца, заколовший Ярополка в собственном шатре. Язычник, приносивший людей в жертву своим кровавым богам на холме у терема.

Да, он крестился. Да, он строил церкви и раздавал милостыню. Но внутри, под слоем христианской позолоты, сидел тот же варяжский конунг — жестокий, мстительный, не прощающий никого и ничего. И сейчас этот конунг проснулся.

С площади Сергей с генералом и остальными девятиэтажниками вернулся на корабль. Шли молча. Даже Колян, обычно находивший повод для шутки в любой ситуации, молчал и смотрел под ноги. В каюте для особо важных римских персон — а теперь генеральской — собрались все, кто был на берегу. Максимов, Дронов, Бородин, Сергей, Артём, ещё несколько человек. Расселись на лавках, на рундуках.

Да, они уже привыкли к здешним нравам. Привыкли к смерти. За эти полтора года навидались такого, что иному ветерану хватило бы на три жизни. Но то, что происходило на площади, выбило из колеи всех без исключения.

Впрочем, собрались они не за этим.

Генерал хмуро обвёл всех взглядом.

— Вы представляете, что теперь будет?

Присутствующие молчали. Дронов хмыкнул, покачал головой. Бородин пожал плечами. Артём, сидевший в углу, просто смотрел в пол. Сергей поднял глаза.

— Что?

Максимов откинулся на спинку стула, побарабанил пальцами по столу.

— До сих пор Владимир был для них освободителем. Тем, кто снизил налоги, раздал земли, наказал обидчиков. Его боялись, но боялись как справедливого князя — уважительно, с оглядкой на его дружину и наши пушки. Теперь всё иначе. Теперь он — каратель. И страх, который он внушит, будет основан не на легендах о «гремящем огне». Не на слухах. А на том, что люди видели собственными глазами. На кольях. На верёвках. На телах, которые еще долго будут висеть на площади.

Он помолчал, взял трубку, но набивать не стал.

— Это переломный момент. Для города, для князя, для нас. Обратной дороги нет. Теперь нас будут бояться по-настоящему, и не как непонятную силу из-за моря. А как тех, кто стоит рядом с человеком, способным на такое. Про Калигулу слыхали?

Все молчали. Генерал хмыкнул и продолжил:

— Был в Риме такой император. Казнил ради смеха, назначал коня сенатором. Но Владимир переплюнет любого Калигулу. Потому что тот был псих, а этот — нет. Этот всё делает с холодной головой. И вот что я вам скажу: сегодня мы стали личными врагами василевса. Не политическими противниками — личными. И не только его. Всех, кто его хоть как-то сдерживал, всей его оппозиции.

Он обвёл взглядом собравшихся.

— Раньше в Константинополе были силы, которые не давали императору полностью переключиться на нас. Патриции, синклит, церковники. Они интриговали, мешали, тянули одеяло на себя. Но теперь — теперь они увидят эти колья. Увидят, что русский князь делает с их знатью. И страх перевесит всё. Они сами придут к василевсу и скажут: делай что хочешь, дай нам только защиту от этих варваров. Оковы спадут. Все сдерживающие центры, вся оппозиция — они растворятся в этом ужасе.

Он закурил, выпустил дым.

— И тогда к нашему дому придёт не три десятка кораблей. А триста. Не две тысячи тяжёлой пехоты, а двести тысяч. Василевс для этого заключит мир с теми, с кем воюет сейчас. С болгарами. С арабами. Отдаст им всё, что попросят. И все освободившиеся силы, все легионы, весь флот — всё это он направит сюда. Потому что теперь это не вопрос политики. Это вопрос мести и выживания.

Он стукнул трубкой о край стола.

— Вот что мы сегодня получили. И теперь вопрос не в том, победим мы или нет. Вопрос в том, сколько мы продержимся. И чем за это заплатим.

Сергей поднял глаза.

— Но должен же быть выход?

Генерал пожал плечами. Движение вышло тяжёлым, будто он не плечами двигал, а гору ворочал.

— Наверное. Для того я вас и собрал.

Он обвёл взглядом каюту. Дронов сидел, уперев локти в колени, и хмуро разглядывал носки своих сапог. Бородин стоял у двери, скрестив руки на груди. Артём молчал, привалившись спиной к переборке. Остальные — ждали.

— Значит, так, — произнёс Максимов. — Ситуация — дерьмо. Но мы в нём уже бывали, и не раз. Поэтому давайте думать как выиграть время. Время — это единственное, что нам сейчас нужно. Порох, пушки, новые корабли, союзники. Всё это требует времени. Значит, вопрос номер один: как отсрочить то, что надвигается? Варианты?

Вариантов сначала не было. Сидели молча, каждый думал о своём. Потом, как это обычно бывает, прорвало. Накидали, как фекалий на вентилятор. Кто-то предлагал ударить первыми — высадиться в Константинополе, пока там не опомнились. Бородин только хмыкнул: «С чем? У нас десант — полторы тыщи штыков. Они нас в порту и передавят». Кто-то крикнул про союз с арабами. Дронов резонно заметил, что арабы далеко, и пока до них доплывут, триста дромонов уже будут здесь. Ещё кто-то предложил уйти всем флотом в северные реки, затеряться, отсидеться. На него посмотрели так, что он осёкся и больше не выступал.

Все эти варианты были или бестолковыми, или технически невыполнимыми. Генерал слушал, крутил пустую трубку, но не перебивал.

И тут кто-то вспомнил про Зою. Кажется, Колян. Он сидел в углу, молчал, а потом вдруг выдал:

— А эта, как её, племянница василевса? Она же у нас. Может, через неё как-то?

Генерал хмыкнул, перестал крутить трубку.

— А что, рабочая идея. Замуж её надо выдать за кого-нибудь из наших.

И пристально посмотрел на Сергея.

Тот смутился. Почувствовал, как загорелись уши. Замотал головой:

— Да вы что, товарищ генерал. У меня жена и сын. Куда мне жениться?

— А если фиктивно? — предложил кто-то из офицеров — Де-юре, без фактического вступления в должность?

Генерал перебил, не дослушав:

— Нет. На самом деле Анна обидится. А она у нас главный специалист по всему этому… — он неопределённо взмахнул рукой. — Без неё мы с вами как котята слепые тут будем. Думаете, кто мне сюда, — он ткнул пальцем в висок, — всё то, что я вам тут наговорил, вложил? Она, Анна Павловна. Спасибо ей. Так что нет. Женщину обижать не будем. Надо другую кандидатуру искать.

Все замолчали. В каюте стало тихо. За бортом плескалась вода, на верхней палубе мерно топали вахтенные.

Сергей смотрел в стол и думал. Анна читала ему лекции. Много лекций. О политике, о браках, о том, как в этом времени династические союзы решают всё. Он вспомнил её голос: «Если бы Рюриковичи породнились с императорским домом, история пошла бы иначе. Но для этого нужен князь. Настоящий, кровный. И нужна невеста императорской крови».

Он поднял голову.

— А может Володю на Зое женить? Он же теперь получается князь?

Если бы работу мозга можно было услышать, каюту наполнил бы скрип шестерёнок. Да, собравшиеся дураками не были, отнюдь. Во всём, что касалось военного дела, выживания, изобретения уже когда-то изобретённого — равных им не было. Но политика, да ещё наложенная на такого рода союзы, — в эту сторону соображалка не работала совсем.

Первым нарушил молчание Дронов. Он хмыкнул, потёр переносицу и сказал:

— А что, Володя — это мысль. Он княжеских кровей. Наверное примерно равен византийской принцессе? Нет?

Бородин с сомнением покачал головой.

— Погоди. Володя — наследник Тмутаракани. А мы его сейчас женим на племяннице василевса? Что получим? Союз с Константинополем или повод для новой войны? Они же решат, что мы украли их принцессу и отдали какому-то варварскому князьку.

— Не скажи, — вмешался Артём. — Если Володя — князь, а Зоя — императорской крови, то их дети… это уже не варвары. Это равные. С таким браком василевс уже не сможет просто так напасть. Это будет война против собственной крови.

— Это если василевс вообще признает этот брак, — парировал Бородин. — А если нет? Если объявит Зою предательницей и отречётся от неё?

Дронов пожал плечами.

— Ну, тогда мы ничего не теряем. Зоя остаётся у нас. А Володя — это наш козырь в любом раскладе.

Генерал слушал, не перебивал. Потом поднял руку.

— Стоп. Хватит гадать. Мы сейчас как те мудрецы из анекдота — каждый умный, а вместе — бардак. — Он обвёл всех взглядом. — Да, мы придумали вариант. Да, возможно он даже рабочий. Но развить его, предсказать результаты, просчитать на десять ходов вперёд — это не наша епархия. Тут нужны специалисты.

Все замолчали. Кто-то вздохнул, кто-то хмыкнул, но никто не возразил. Каждый понимал: генерал прав.

— А разница в возрасте? — неуверенно подал голос Колян. — Володя же пацан ещё сопливый. А Зое этой… Ей за двадцать, нет?

Генерал отмахнулся, даже не дослушав:

— Дело житейское. Для этого времени — норма. Не страшно.

Хоронили Мстислава на рассвете. Тело, обряженное в чистую белую рубаху и княжеский плащ, положили на погребальный костёр, сложенный из дубовых брёвен. Дым поднимался к небу густым, чёрным столбом, и чайки, всегда крикливые, кружили над гаванью молча. Владимир стоял у самого огня и смотрел, как пламя пожирает лицо его сына. Дружинники, выстроившиеся полукругом, ударили мечами о щиты — раз, другой, третий, — и этот железный гул, отражаясь от древних стен Херсонеса, разнёсся над морем, провожая князя в последний путь.

Когда гул стих, с флагманского дромона ударили пушки. Шесть залпов, один за другим, прокатились над водой, и белый пороховой дым медленно поплыл над гаванью, смешиваясь с дымом погребального костра. Так провожали своих те, кто пришёл из каменной крепости, — салютом, достойным воина.

Сергей стоял поодаль, вместе со своими. Он смотрел на костёр и думал, что Мстислав был, пожалуй, лучшим из всех, кого он здесь встретил. Честный, не терпевший подлости, открытый. Таким и запомнится.

Через три дня эскадра наконец вырвалась из цепких рук Владимира. Великий князь не хотел их отпускать — уговаривал остаться ещё на неделю, на две, на месяц, обещал устроить прощальный пир, одарить трофеями, выделить людей для флота. Генерал вежливо, но твёрдо отказался. Сослался на неотложные дела, на необходимость чинить корабли, на то, что дома ждут семьи. Владимир хмурился, но спорить не стал.

Обратный путь прошёл спокойно. Ветер был попутный, море гладкое. Ни римских патрулей, ни пиратов — все, кто мог помешать, либо лежали на дне, либо зализывали раны в далёких гаванях. Сергей почти всё время провёл в каюте — отсыпался, давал плечу зажить.

Дома их встретили тепло. Анна, едва завидев Сергея на пороге, бросилась обнимать, да так, что он охнул — плечо ещё не позволяло таких вольностей. Она тут же отстранилась, засуетилась, усадила его за стол, принялась разогревать ужин. Мирослав, увидев отца, радостно загулил и потянул к нему ручонки. Сергей взял сына на здоровую руку, подержал, чувствуя, как отпускает напряжение последних дней.

Потом, когда ужин был съеден, а Мирослав уснул в своей кроватке, Сергей коротко пересказал Анне всё, что случилось в Херсонесе. Про смерть Мстислава. Про казнь знати. Про совещание в каюте и про идею с Володей и Зоей. Анна слушала молча, не перебивая, а выслушав, обещала подумать, и к утру расписать подробно своё видение проблемы.

Но утром, когда Сергей проснулся, у них уже были гости, Максимов и Лидия Яковлевна.

Генерал, по чину, с ходу взял командование на себя. Спросил разрешения закурить, раскурил трубку, и усевшись поудобнее, кивнул женщинам:

— Ну, докладывайте.

Первой взяла слово Анна. Она поправила выбившуюся прядь и заговорила — спокойно, обстоятельно, как на лекции:

— Мы проанализировали ситуацию со всех сторон. И пришли к выводу: брак Володи и Зои — не просто хороший вариант. Это единственно верное решение. Смерть Мстислава всё изменила. Раньше главным препятствием был отец. Мстислав — человек чести, он никогда не согласился бы женить сына на пленнице, тем более — по политическому расчёту. Но теперь, когда его нет, препятствие исчезло. Володя перестаёт быть просто «сыном Мстислава». Он становится наследником Тмутаракани. Прямой кровью Владимира. Символом продолжения рода.

Лидия Яковлевна кивнула, и Анна продолжила:

— Владимир — прагматик. Он мгновенно оценит династический потенциал. Брак его внука с племянницей василевса — это способ поставить Рюриковичей на один уровень с императорским домом. Из «варварских архонтов» они становятся равными василевсам. Владимир не просто не будет против — он станет главным лоббистом этого союза.

— А нам плюсы будут? — спросил Сергей, нахмурившись. — Мы-то что с этого получим?

Анна повернулась к нему.

— Мы получим не марионетку, а самого что ни на есть кровного союзника. Володя вырос на наших глазах, мы его спасли, он нам лично предан. Зоя, став его женой, получит статус, но будет уравновешена влиянием Володи и его окружения, которое мы формируем. Она станет не «византийской партией», а контролируемым мостом между двумя мирами.

— Это если она согласится, — заметил Петров.

— Согласится, — спокойно ответила Лидия Яковлевна. — Она мечтает о троне. Здесь она его получит — пусть и не такого масштаба, как в Константинополе, но зато из пленницы она превратится в княгиню. А со временем, возможно, и в великую княгиню. Это не та судьба, от которой отказываются.

Она поправила очки и добавила:

— Теперь о василевсе. Для него этот брак — повод для мира, а не для войны. Племянница стала женой наследника Тмутаракани, вместо того чтобы прозябать рабыней. Это можно подать как династический союз, сохранив лицо и закончив войну красивым жестом. И главное: его оппозиция, та самая знать, которую он хотел бы уничтожить, — она увидит, что можно договариваться с русскими, а не воевать. Это расколет их страх перед нами. Да, часть патрициев будет в ужасе когда узнает о «проделках» Владимира, но другая часть — та, что поумнее, — поймёт: через этот брак они получают доступ к новой силе. К нам. К нашим технологиям. К нашему оружию. И вместо того чтобы сплачиваться вокруг василевса, они начнут интриговать в пользу этого союза.

Генерал хмыкнул.

— Значит, мы клин между василевсом и его оппозицией вбиваем?

— Именно, — кивнула Лидия Яковлевна. — И клин этот — Зоя. Она становится центром притяжения для всех, кто хочет мира с Русью. И одновременно — громоотводом для тех, кто хочет войны. Пока она здесь, пока она — жена Володи, любая атака на нас — это атака на племянницу императора. А это уже не политика. Это семейное дело.

— Риски? — коротко спросил Максимов.

Анна вздохнула.

— Их несколько. Первое: Володя ещё юн. Ему четырнадцать, он только оправляется от ранения. Если он не выживет — весь план рухнет. Но если выживет, то это будет закалённый в боях, не единожды смотревший в лицо смерти юноша, которому предстоит править. В таком контексте брак с умной, опытной Зоей — только усилит его и как правителя, и как человека. Второе: разница в возрасте. Ей двадцать три, ему — четырнадцать. Для Средневековья это норма, но динамика их отношений будет сложной. Впрочем, это задел на будущее.

— Третье, — подхватила Лидия Яковлевна, — согласие самого Володи. Он честен и прям, как отец. Если он невзлюбит Зою, брак будет несчастным. Но политически он всё равно будет работать, особенно после рождения наследника. А симпатия может возникнуть: Зоя умна, а Володя — герой. Это не худшая основа для отношений.

В комнате стало тихо. Генерал побарабанил пальцами по столу, потом поднял глаза на Анну.

— Значит, вы обе считаете, что брак Володи и Зои — это наш шанс?

— Не просто шанс, — ответила Анна. — Это единственный способ превратить трагедию в победу. Смерть Мстислава — удар. Но она же расчищает путь к прочному миру. Брак Володи и Зои даёт Руси и Новороссийску легитимность, василевсу — выход из войны с лицом, а Зое — статус, которого она жаждет, но под нашим контролем. Это самое красивое и исторически обоснованное решение из всех возможных.

Лидия Яковлевна чуть улыбнулась и добавила:

— Он превращает юного княжича-барабанщика в ключевую фигуру всей партии. А именно этого мы и добивались, воспитывая новое поколение.

Генерал поднялся, прошёлся по комнате, остановился у окна. За стеклом, на фоне рассветного неба, виднелись мачты кораблей.

— Добро, — сказал он наконец. — Идею одобряю.

План был хорош, но требовал скорости. Суть всего задуманного мероприятия заключалась в том, чтобы максимально сократить разрыв во времени между двумя событиями: получением василевсом вести о резне в Херсонесе и известием о помолвке — а лучше сразу о браке — Зои и Володи. Если первое придёт раньше второго, Константинополь вскипит. Если второе опередит первое, у василевса появится повод не начинать войну, а сесть за стол переговоров.

Поэтому генерал, не откладывая, отбыл обратно в Херсонес. Владимир всё ещё находился там, наводил порядок после казней, и Максимов рассчитывал застать его до того, как князь двинется в Киев. Медлить было нельзя.

А Сергей стал готовиться к походу в Константинополь.

Задача, прямо скажем, была непростой. Девятиэтажка с её флотом, пушками и ракетами была сильна на своём берегу. Тут, дома, они могли диктовать условия кому угодно. Но Константинополь — это не Херсонес. Это город с полумиллионным населением, с неприступными стенами, с гарнизоном в десятки тысяч мечей. Идти туда с эскадрой — значит бросать вызов. Идти без эскадры — значит отдавать себя в руки василевса. Нужно было найти что-то среднее, по возможности избежав ненужных рисков.

Первый риск: дипломатический. После резни в Херсонесе (если весть об этом дойдет прежде визита посольства) любой русский корабль, появившийся у берегов Босфора, будет воспринят как вражеский. Их могут атаковать на подходе, даже не выслушав.

Второй: статус Зои. Она — племянница василевса, но также и пленница. Отправлять её в Константинополь без гарантий безопасности — безумие. А не отправлять — нельзя: брак должен быть заключён при свидетелях, желательно в присутствии самого императора или его представителей.

Третий: неопределённость с Володей. Он ещё не встал на ноги. Везти его через море в таком состоянии — рискованно. Оставить — непонятно, как объяснять василевсу, что жених отсутствует на собственной помолвке.

Четвёртый: сама Зоя. Она согласится? Или, оказавшись в Константинополе, сделает всё, чтобы сорвать планы? Доверять ей нельзя. Но и не доверять — значит ставить крест на всей затее.

Сергей понимал: поход в Константинополь — это ход ва-банк. Но другого выхода не было. Либо они перехватывают инициативу и диктуют условия, либо ждут, пока триста дромонов придут к их берегам.

Утром того дня, когда эскадра ушла в Херсонес, Сергей заглянул в кузню. Там, как всегда, было шумно.

Среди чумазых, потных кузнецов он увидел Магомеда. Тот, заметив Сергея, расплылся в улыбке и шагнул навстречу, вытирая руки о фартук.

— Ты чего такой счастливый? В лотерею выиграл? — спросил Сергей, кивком поздоровавшись с остальными.

— Круче, — ответил Магомед и, потянувшись к дощатому стеллажу, достал оттуда клинок. — Вот. Посмотри.

Сергей взял меч. Простой, без украшений — прямая полоса стали с едва намеченным долом, рукоять из дуба, обмотанная сыромятной кожей. Но сталь… Он повернул клинок к свету, и по лезвию пробежала волна — тонкий, едва уловимый узор, похожий на морозный рисунок на зимнем окне. Металл был чистым, плотным, без единой раковины или шлакового включения. Баланс — идеальный.

— Тигельная? — спросил Сергей, хотя уже знал ответ.

— Она самая, — кивнул Магомед. — Я думал как обычно, не возьмется. Привык уже к неудачам. А он, зараза такая, взялся. Ты понимаешь? Взялся!

Сергей вспомнил, как всё начиналось. Идея родилась ещё год назад, и будучи совсем не сведущ в металлургии, поначалу он принимал участие в обсуждениях в только в качестве лишних ушей. Но постепенно вникая, стал разбираться в терминах, процессах, а так же в качестве получаемой стали. И то что он сейчас держал в руках, было лучшим что из всего что он видел раньше.

Сергей ещё раз провёл пальцем по лезвию, проверяя баланс, и спросил:

— Успеешь до отбытия доделать чтобы красиво?

Магомед кивнул.

— Вполне. Рукоять поменяю, гарду подгоню, отполирую как следует.

— Отполируй, ага, — ответил Сергей, и добавил, — неплохо бы камешек какой в навершие вставить, — Чтоб блестел поярче. Найти только…

— Камешек это не круто. Есть идея получше, это ведь на подарок ромейскому ваську?

— Точно. Надо что-то такое чтобы понравилось, сам понимаешь, величина по нынешним временам…

— Ладно, поищем что-нибудь. — принимая клинок обратно, пообещал Магомед.

Сергей же подумал что искать долго не придётся. За эти полтора года девятиэтажники хорошо усвоили: то, что там, в прошлой жизни, считалось дешёвой бижутерией, здесь ценилось выше природных алмазов. Искусственные рубины и сапфиры, выращенные в лабораториях, были чисты, как слеза младенца. Ни трещин, ни включений, ни посторонних оттенков. Огранённые советскими мастерами ещё в восьмидесятых, они играли на свету так, что у местных ювелиров перехватывало дыхание. Любой натуральный камень, добытый в копях Индии или Цейлона, проигрывал этим «стекляшкам» по всем статьям. Он был мутнее, тусклее, с неизбежными дефектами, на которые здесь привыкли закрывать глаза.

А тут — идеал. Местные не могли понять, как такое возможно. Они вертели камни в пальцах, подносили к свету, цокали языками и говорили: «Боги». И были недалеки от истины. Потому что технологии, создавшие эти камни, для десятого века действительно были божественными.

У них этих камней хватало. Почти в каждой квартире что-нибудь да было. Бабушкины серьги с фианитами, искусственные рубины в перстнях. Сапфиры в давно вышедших из моды кольцах.

Но Магомед оказался куда изобретательней. Он явился к Сергею уже к вечеру, и молча, с торжествующим видом, протянул готовый меч. Сергей взял клинок, осмотрел — сталь сияла, гарда была подогнана идеально, рукоять обмотана свежей кожей. А в навершии, там, где обычно вставляют рубин или сапфир, горел маленький, чуть заметный в сумерках, зеленоватый огонёк.

Сергей пригляделся. Это был не камень. В прозрачной эпоксидной линзе, залитой поверх какого-то цилиндрика, плавало свечение — мягкое, ровное, как светлячок в банке. Внутри, в глубине, переливалась тонкая новогодняя мишура, и когда Сергей повернул меч, она блеснула десятками серебряных искр.

— Тритиевый брелок, — пояснил Магомед, заметив его недоумение. — Дома у меня валялся, я его разобрал, трубочку вытащил. Сверху эпоксидкой залил, а внутрь — мишуру, для блеска. На свету переливается, в темноте светится. И так будет лет пятнадцать, пока тритий не выгорит.

Сергей зашёл в тень, и поднял меч. Зелёный огонёк горел ровно, таинственно, и от него по эпоксидной линзе разбегались крошечные блики. Для человека из двадцать первого века это было просто красиво. Для местных — божественно.

Он представил, как василевс возьмёт этот меч в руки. Как увидит клинок из стали, которой нет ни у кого в мире. Как повернёт его к свету и заметит узор. А потом увидит свечение. Зелёный, живой огонь, горящий сам по себе, без масла, без фитиля, не выделяя тепла.

— Ты понимаешь, — сказал Сергей, не отрывая глаз от навершия, — что они решат, будто мы им подсунули волшебный меч?

— Пусть решают, — пожал плечами Магомед. — Лишь бы не воевали.

Кроме подготовки к походу в Константинополь, у Сергея была еще одна задача. Если разговор с Зоей лёг на плечи женщин, то говорить с Володей выпало ему. И не только о женитьбе, этого разговора он не боялся. Проблема была в том что парень еще не знал о смерти отца, и ему следовало сообщить об этом.

Сергей спустился на первый этаж, в одну из комнат, переоборудованных под лазарет. Здесь постарались обставить всё так, чтобы не смущать средневекового юношу: никакого пластика, никаких стеклянных шкафов. Деревянная кровать, застеленная льняным покрывалом. На столе — масляная лампа и глиняный кувшин с водой. В углу — дубовый сундук с вещами. Единственное, что напоминало о двадцать первом веке, — капельница на самодельной стойке, но и ту завесили чистой тканью, чтобы не бросалась в глаза.

Володя уже поправлялся, хотя пока не вставал. Он полусидел на кровати, опираясь на подушки. Выглядел нормально — даже румянец проступил на щеках, и глаза, ещё неделю назад мутные от жара, теперь смотрели ясно. Увидев Сергея, он попытался подняться, но тот шагнул вперёд и придержал его за плечо.

— Лежи.

Володя послушно опустился обратно. Сергей придвинул табурет, сел рядом. Молчал, собираясь с мыслями. Парень смотрел на него и ждал. Он уже понимал: просто так воевода не приходит.

— Володя, — начал Сергей и осёкся. Подбирать слова оказалось труднее, чем он думал, поэтому сказал прямо, без подготовки. — Твоего отца убили.

Володя не ответил. Он смотрел на Сергея, и лицо его застыло. Он не заплакал. Просто сидел и молчал. Долго. Сергей не торопил.

Потом, когда тишина стала совсем невыносимой, Сергей заговорил снова. О Зое. О том, что она — племянница василевса. О том, что брак с ней — не просто союз, а шанс. Шанс остановить войну, которая иначе сотрёт их всех с лица земли.

Володя поднял голову. Глаза у него были сухие, но в них стояло такое, что Сергей предпочёл бы не видеть.

— Они его убили, — произнёс он глухо. — А я должен жениться на этой?

Сергей вздохнул. Он ожидал этого вопроса.

— Она не убивала твоего отца, — сказал он. — Она вообще не имеет к этому отношения.

Володя молчал. Сергей продолжил:

— Ты — князь. Теперь, после смерти отца, — князь. И это значит, что ты отвечаешь не только за себя. За всех, кто живёт под твоей рукой. За тех, кто стоит с тобой в одном строю.

Он помолчал, давая парню время обдумать.

— Я не прошу тебя любить её. Я прошу тебя сделать то, что должен сделать правитель. Жениться на ней — это шанс. Шанс на то, что у твоего народа будет будущее. Что мы не сгинем под римскими мечами. Что ты, именно ты, Володя, объединишь всех русов, всех славян под единым флагом. Под тем флагом, под которым мы дрались с тобой в каре.

Володя долго смотрел на свои руки. Потом поднял глаза.

— Она хоть не сильно страшная?

Сергей не сразу понял, что парень шутит. Вернее, не шутит, а пытается найти хоть что-то, за что можно зацепиться в этой ситуации. Он усмехнулся.

— Красивая. Честное слово. Я бы не стал тебе врать.

Володя кивнул. Лицо его оставалось серьёзным, но в глазах мелькнуло что-то похожее на интерес.

— Ладно, — сказал он. — Я согласен. Но пусть она придёт сама. Я хочу её увидеть.

Сергей поднялся с табурета, положил руку на плечо парня.

— Придёт.

Смотрины прошли успешно. Зоя, по словам Анны, согласилась сразу. Вечером, когда Сергей вернулся домой и они сели ужинать, Анна пересказала ему разговор — спокойно, с лёгким удивлением, словно сама не ожидала, что всё пройдёт так гладко.

— Она даже не торговалась, — сказала Анна, помешивая ложкой в кружке. — Я думала, начнёт условия выставлять. А она выслушала, помолчала и согласилась.

Сергей хмыкнул.

— И что, никаких истерик?

— Никаких. Она умная. Всё понимает.

И Анна объяснила. Зоя прожила здесь больше года, и хотя держали её на положении важной пленницы — отдельная комната, хорошая еда, книги, — она многое видела. Видела «магические» вещи, неизвестные технологии, видела пушки, видела флот, видела, как горят римские корабли. И ей казалось что её прежний мир, мир Константинополя, никогда не сможет этого одолеть. Даже если василевс соберёт триста дромонов, даже если приведёт двести тысяч пехоты — всё это сгорит в огне, который извергает каменная крепость. Она уверилась в этом. Убедила себя. Тем более что многое видела своими глазами.

Так что возвращаться в Константинополь ей было незачем, особенно учитывая что там она — всего лишь одна из многих племянниц василевса. Фигура в династической игре, которую выдадут замуж за какого-нибудь союзного архонта или стратига, чтобы скрепить договор. И потом — забудут. А здесь, в каменной крепости, ей предлагали стать княгиней. Не просто женой — соправительницей. Володя юн, он будет прислушиваться к ней. Она сможет влиять на него, на его решения, на политику целого княжества. К тому же она понимала: брак с Володей — это не просто союз. Это мост между двумя мирами. Она станет ключевой фигурой в отношениях между Русью и Византией. Василевс, узнав о браке, вынужден будет считаться с ней. Она перестанет быть пленницей — она станет посредницей. Её слово будет весить больше, чем слово любого имперского посла.

И наконец, Володя. Несмотря на молодость, он уже был настоящим воином, и настоящим героем. Такой муж — не позор для царевны. Такой муж — честь.

— Она так и сказала? — спросил Сергей.

— Нет, — Анна покачала головой. — Но я видела её глаза. Она всё просчитала. И решила, что это — лучший из возможных вариантов.

Сергей отодвинул тарелку, задумался. Потом усмехнулся.

— Значит, у нас теперь есть римская княгиня?

— Почти, — поправила Анна. — Сначала — помолвка. А потом — Константинополь.

Когда вернулся генерал, всё завертелось очень быстро. Владимир, как и предсказывала Анна, был в восторге от идеи брака внука с племянницей василевса. Прагматик оценил всё мгновенно: легитимность, статус, выход из изоляции. Он даже не торговался — только попросил держать его в курсе и сразу после помолвки прислать гонца.

Эскадра для посольства была уже готова. Пять дромонов, отборные дружинники — человек триста, не считая экипажей. На каждом корабле — пушки, ракетные установки, большой запас пороха и картечи. Всё делалось с таким расчётом, чтобы при любом раскладе посольство могло не только показать флаг, но и дать отпор, если римляне решатся на вероломство.

С дарами определились быстро. Везли уже привычные наборы из зеркал и прочего, несколько непромокаемых плащей из прорезиненной ткани, пару щитов из пластиковых подоконников, и «уникальный» меч с тритиевым навершием.

Но было одно «но». Володю трогать было нельзя. Врачи сказали что долгое морское путешествие может ухудшить состояние. Рана ещё не затянулась до конца, качка спровоцирует воспаление. Рисковать наследником Тмутаракани никто не хотел. Решили: Зоя справится и без него.

Было предложение поженить их прямо здесь, до отплытия. Но историки запротестовали, в один голос заявив что такой брак не будет признан. По законам империи племянница василевса не может выйти замуж без его ведома. Если обвенчать их тайно, Зою объявят самозванкой, а союз — недействительным. Более того, василевс воспримет это как оскорбление и похищение, и тогда ни о каком мире речи уже не будет. Зоя должна лично прибыть к дяде, предъявить себя, доказать, что жива, здорова и действует по своей воле. Только тогда брак получит имперскую санкцию и станет законным династическим союзом.

Утро выхода в море выдалось ясным и холодным. Ветер дул с востока, ровный, без порывов — такой, какой нужен для хорошего начала. На пирсе собрались почти все — жёны, дети, просто зеваки. Посольство в Константинополь было самым рискованным предприятием за последний год, и провожать его вышли, как на битву.

Сергей стоял на корме флагманского дромона. Он уже попрощался с Анной, и теперь смотрел на балкон четвёртого этажа. Анна стояла там, закутавшись во флисовый плед стоимостью в стадо коров. На руках у неё сидел Мирослав — маленький, в белом чепчике, хлопал глазами и тянул ручонки куда-то в сторону чаек.

Поход был опасным не только из-за возможных встреч с римлянами или пиратами. Из девятиэтажников в эскадре шли всего несколько человек. Основная команда, включая пушкарей и абордажные группы, состояла из местных — дружинников, ополченцев, бывших рыбаков. Они были храбры и обучены, но в случае провала именно те, кто знал секреты, попадали под главный удар. Поэтому Сергей, Колян, Артём, Цой, Горохов и даже Лидия Яковлевна — все, кто шёл в этот поход, — имели при себе не только оружие.

В воротниках их рубах, за подкладкой, были вшиты маленькие пластиковые ампулы. Самодельные, запаянные утюгом, с быстродействующим ядом — тем, что смогли синтезировать из медицинских препаратов. Достаточно прикусить, повернув голову, — и через полминуты всё. Кроме того, каждому из них был приставлен личный охранник из числа самых преданных дружинников Бабки. Эти люди знали: если воевода или кто-то из его ближнего круга окажется на грани пленения, их задача — не дать им попасть в руки врага живыми. Секреты каменной крепости не должны уйти к ромеям. Ни порох, ни тигельная сталь, ни — тем более — знания о будущем.

Сергей отогнал эти мысли. Он стоял на корме рядом с Коляном, смотрел на балкон, на жену с сыном, и махал.

— Что-то не по себе как-то, — сказал Колян, поправляя сползающий на лоб шлем.

— Да не… что ты… Подумаешь, Константинополь. Подумаешь, василевс. Прорвёмся. Не в первый раз. — успокоил друга Сергей, хотя сам спокоен совсем не был.

До Константинополя шли вдоль берега — как говорят моряки: каботажем. Суда хоть и серьезные по местным меркам, но если шторм хороший, — не переживут. Так что лучше быть поближе к берегу. Ну и при надобности — если опасность какая, всегда можно укрыться в одной из бесчисленных бухт, которыми щедро усеяно побережье.

Сергей почти постоянно торчал на палубе, осматривая горизонт в бинокль, ну и берег конечно не оставлял без внимания. Сначала шли знакомые места: устье Кубани, плавни, рыбацкие деревушки. Потом пошли дикие пляжи, поросшие редким кустарником, и ярко выделяющиеся на общем фоне меловые скалы. Дважды замечали дымы кочевий — печенежских или хазарских, — отмечая эти места на карте.

На третий день попали в шторм. Бородин сказал что пустячный, но впечатлений хватило. Небо почернело, ветер ударил в паруса с такой силой, что Сергею показалось их вырвет и унесет вместе мачтами. Волны вздымались выше бортов, и дромоны, тяжёлые и неповоротливые, зарывались носами в пену. Качка была такой, что даже опытные мореходы блевали за борт.

Паруса убрали почти сразу, оставив только штормовые. Гребцы, кряхтя и призывая богов, удерживали корабли носом к волне — иначе могло развернуть и перевернуть. Дважды теряли из виду замыкающий дромон, и оба раза Сергей ловил себя на том, что перестаёт дышать, думая о худшем. Но корабль, взлетая на гребень, появлялся снова, будто выпрыгивая из пучины.

Зоя сидела в каюте, и, к удивлению Сергея, не проявляла признаков страха. Когда он спустился проверить, она читала при свете масляной лампы, закреплённой в подвесе. Лампа раскачивалась, как маятник, но Зоя даже не морщилась.

Шторм бушевал почти сутки. К утру четвёртого дня море успокоилось, и эскадра, потрёпанная, но живая, снова выстроилась в кильватер.

Еще сутки прошли без эксцессов, Сергей, по обыкновению, стоял на носу флагманского дромона и смотрел в бинокль. Он плохо разбирался в мореходстве, хоть уже и успел вкусить его прелести. Сейчас же он рассматривал мыс, который местные моряки называли гиблым местом. Что-то не так с течениями, не так с ветром, и самое нехорошее, здесь частенько прячутся пираты. Разумеется, Сергей их не боялся. Он знал что нет ещё в этом мире сил которая может остановить их небольшую компанию. Пушек много, пороха, ядер и картечи более чем достаточно.

А когда увидел как из-за скалистого островка, прикрывавшего вход в узкую бухту, одна за другой выскальзывают галеры, даже почти обрадовался. Не отрываясь от бинокля, он насчитал пятнадцать судов. Лёгкие, быстрые, с низкими бортами и острыми носами. Не римские — те он видел и под Херсонесом, и у Тмутаракани, эти были другими: длиннее, уже, с большой парусностью и таранами, обитыми медью. Солнце, только-только оторвавшееся от горизонта, блестело на мокрой меди, и казалось, что носы галер охвачены огнём.

На палубах было людно. Он разглядел головорезов — кто в меховых шапках, кто в ржавых шлемах, кто в стёганых куртках с нашитыми железными пластинами. У одних за спиной висели луки, другие сжимали топоры на длинных рукоятях, третьи поигрывали кривыми саблями, явно снятыми с убитых хазар. Разношёрстная, дикая публика, какой Сергей ещё не видел.

Галеры шли споро, уверенно расходясь веером, охватывая эскадру с двух сторон. Сергей опустил бинокль и повернулся к Бородину.

— Неожиданно. Кто это?

Бородин, стоявший у румпеля, молча протянул бинокль своему помощнику — седому греку с обветренным лицом, много лет ходившему по этим водам. Тот приложился к окулярам, всмотрелся и выругался сквозь зубы:

— Изгои. Зимуют где-то в днепровских плавнях, а как море вскроется — выходят на промысел. Ни князей не признают, ни богов. Режут всех подряд. Имперские патрули их стороной обходят, если силы не те.

Сергей снова перевёл взгляд на приближающиеся галеры. Изгои. Он вспомнил рассказы рыбаков: те ещё в первый год жаловались, что море кишит не подчиняющимися никому ватагами. Беглые дружинники, варяги-неудачники, хазарские ренегаты — все, кому не нашлось места у княжеского стола, сбивались в стаи, живя разбоем и пиратством.

— Понял, — кивнул Бородин. — Поднять сигнал «боевая готовность». Построение — фронт.

Сергей ожидал, что пираты, как и римляне, будут действовать осторожно — сближаться строем, выставив щиты, под барабанный бой. Но эти двигались иначе. Галеры неслись на дромоны, как свора гончих, — без строя, без сигналов, каждая сама по себе. Они виляли, меняли курс, заходили то с одного борта, то с другого, и в их движениях не было никакой логики, только сумбур.

— Шустрые, сволочи, — пробормотал Колян.

На палубу вышла Зоя. Сергей заметил её краем глаза и хотел попросить чтобы ушла в каюту, но почему-то не стал. Она осмотрелась, встала у фальшборта, глядя на приближающиеся галеры, как смотрят на интересное, но не опасное зрелище, скрестила на груди руки. Четверо щитоносцев выстроились вокруг неё, прикрывая с боков и со спины. Один, самый рослый, держал щит над её головой — от случайной стрелы.

Бородин скомандовал залп. Пушки правого борта ударили разом — две стомиллиметровки выплюнули столбы белого дыма, и тяжёлые ядра с воем унеслись к ближайшей галере. Сергей вскинул бинокль. Первое ядро попало точно в нос, чуть выше тарана, и носовая часть галеры словно взорвалась изнутри — такой силы был удар. Второе ядро угодило в борт, разнося в клочья гребцов правого ряда.

Следующий залп — и ещё одна галера лишилась мачты. Та рухнула на палубу, ломая снасти и калеча людей. Крики, вой, стоны. Пираты, ещё минуту назад уверенные в своей неуязвимости, заметались. Кто-то прыгал за борт, кто-то пытался развернуть галеру, но задние уже напирали на передних, и две посудины столкнулись с таким треском, что вёсла обоих бортов посыпались в воду, как сломанные зубочистки.

Зоя смотрела не отрываясь. Когда очередное ядро разворотило корму третьей галеры, и фигурки людей посыпались в море, как горох, она чуть прищурилась и едва заметно оскалилась. Сергей перехватил этот взгляд — довольный, хищный, полный странного удовлетворения. Так смотрит кошка на мышь, которую только что прихлопнула лапой.

Пушки продолжали реветь. Шестидесятки работали по готовности, и их ядра дырявили пиратские галеры как гнилые корыта. Одна за другой они теряли ход, заваливались на борт, тонули. Те, кто пытался подойти ближе, попадали под картечь — на дистанции в полсотни метров она выкашивала палубы, не оставляя живых.

Ни одна галера не приблизилась к дромонам даже на полет стрелы. Пираты просто не успевали.

Когда всё стихло, на воде покачивались всего пять обезображенных галер, остальные пошли на дно. С уцелевших собрали трофеи, в основном разнокалиберное оружие, кое-какие доспехи, бочонки с водой и солониной. Пленных не брали — ни к чему. Сами галеры, после того как им пробили топорами днища, медленно погрузились в пучину.

Сергей всё чаще смотрел на Зою. Она по-прежнему стояла у борта, и на губах её играла та же странная, хищная улыбка. Она поймала его взгляд, и улыбка исчезла, но не сразу — словно нехотя. Потом девушка развернулась и ушла в каюту, так же спокойно, в окружении щитоносцев.

Он проводил Зою взглядом и задумался. То, что было в её глазах во время боя, не простое любопытство. Нет. Она смотрела на пушки, на разлетающиеся галеры, на тонущих пиратов — и примеряла это на себя. Как модницы двадцать первого века примеряют платье в магазине.

Она уже поняла: этот флот, эти орудия, эта невиданная мощь — всё это скоро станет и её мощью. Она будет не просто женой юного князя, не просто посредницей между Русью и Византией. Она будет хозяйкой огнедышащего флота. Того, что играючи разметал пятнадцать пиратских галер, не только не потеряв ни одного человека, но даже не поцарапав ни одного борта.

И с этим знанием она поедет к дяде.

Дальнейший путь прошёл спокойно. Несколько раз на горизонте появлялись паруса, но никто не приближался.

На девятый день плавания, рано утром когда солнце только-только поднялось над морем, на горизонте показался Константинополь.

Сергей стоял на носу и смотрел в бинокль. Первое, что он увидел, были стены. Сложенные из светлого камня, огромные даже на расстоянии, они тянулись от моря до моря, перегораживая весь полуостров. Высокая, этажей пять или шесть, двойная линия укреплений, усиленная квадратными башнями, вздымалась над берегом. За ними, в дымке, просматривались купола церквей и белесые колонны здоровенных дворцов.

Ближе к воде, у входа в бухту, темнела массивная цепь, перекинутая между двумя башнями. Она была толщиной в человеческую руку, надежно перекрывая проход. По центру сейчас она была опущена, и в гавань одна за другой заходили купеческие галеры.

Сам город располагался на семи холмах, как Рим. Сергей не видел этого, но знал. Читал. Белые дома с красными черепичными крышами спускались к воде террасами, и над ними, на самом высоком холме, высился купол гигантской церкви. Она была так велика, что казалась не рукотворной, а природной — как гора или облако. Рядом с ней темнели кипарисы, а дальше, у самого берега, блестел на солнце мрамор какого-то дворца.

В гавани теснились сотни кораблей. Точное их количество сосчитать было невозможно. Торговые круглые суда с пузатыми бортами, увешенные щитами боевые дромоны с высокими надстройками, рыбацкие лодки, лёгкие галеры — всё это покачивалось на волнах, и мачты их сливались в сплошной лес.

На башнях и стенах виднелись фигурки стражников. Они уже заметили эскадру — несколько сигнальных флажков взметнулись на мачте у входа в гавань, и оттуда, отчаливая от пристани, к ним уже направлялась небольшая галера с алым вымпелом. Таможня. Или как это называлось сейчас портовый досмотр.

Сергей опустил бинокль. Он много слышал об этом городе. Что-то Анна рассказывала, что-то сам читал когда замаячила перспектива «поездки». Но одно дело — читать или слышать, и совсем другое вот так, лицезреть своими глазами.

Константинополь был огромен. Он подавлял.

На палубу вышла Зоя. Без плаща, в простом тёмном платье, как обычно в походе. Но сейчас, глядя на приближающийся город, она вдруг выпрямилась, и что-то неуловимо изменилось в её лице и осанке.

— Красиво, — негромко сказал Колян, вставая рядом с Сергеем. — Ничего так городок.

— Ага, — кивнул Сергей. — Только цепь эта мне не нравится. Захотят — поднимут, и мы здесь как в ловушке.

Колян усмехнулся.

— С чего это? Генератор с собой, болгарка тоже. Плюс взорвать можно, или просто поплавки из пушек расстрелять, тогда вообще сама потонет.

Таких подробностей Сергей не знал, а узнав, обрадовался что в случае чего, эта знаменитая преграда не станет препятствием.

А вообще, пока они решали и планировали там, у себя в девятиэтажке, Византийская империя была чем-то абстрактным, почти ненастоящим. Когда говорили о Царьграде, он вроде и понимал, что город большой, но почему-то представлял его примерно как Херсонес — ну, может, чуть побольше, чуть побогаче. Теперь, глядя на раскинувшуюся перед ними громадину, особенно остро ощущал, насколько ошибался. Они уже приблизились настолько, что стало видно что каменные блоки размером с телегу, из которых были сложены стены, располагались в шахматном порядке, ровненько, будто по линеечке. Без малейшего перекоса. Башни, квадратные и круглые, громоздились одна над другой, и на каждой темнели силуэты баллист. Город не просто стоял на берегу — он будто нависал над морем, как спящий зверь, и было в этом величии что-то такое, от чего Сергею стало не по себе.

Корабли опять же. В гавани их были сотни. Торговые, военные, рыбацкие — мачты сливались в сплошной лес, и если бы вся эта армада вышла в море, она закрыла бы весь видимый горизонт. Никакого пороху не хватит, думал Сергей, разглядывая бесконечные ряды дромонов, стоявших у причалов. Если придётся сцепиться, это будет конец. Даже с пушками, даже с ракетами — их просто задавят числом.

Тем временем к флагманскому дромону подошла таможенная галера. На борту, помимо гребцов, стояли несколько чиновников в светлых туниках и двое стражников в кольчугах. Один из чиновников — сухощавый, с длинным носом и вощёной табличкой в руках — поднялся на борт первым. За ним, лязгая железом, последовали стражники.

Чиновник обвёл палубу цепким взглядом, задержался на пушках, на ракетных установках, на дружинниках, выстроившихся вдоль борта. Потом заговорил — на греческом, быстро и сухо, явно заученную формулу. Из слов Сергей не понял ничего, но по тону догадался: стандартные вопросы. Кто такие, откуда, с чем пожаловали.

Из каюты, в сопровождении охраны, вышла Зоя. Она уже переоделась, и была не в простом платье, а в пурпурном плаще. На груди, на золотой цепи, висел крест с изумрудами. Она остановилась у борта и посмотрела на чиновника сверху вниз.

Тот побледнел. Уронил табличку, поднял, снова уронил. Потом, запинаясь, забормотал что-то, прижимая руку к груди. Зоя выслушала его молча, потом коротко кивнула и что-то ответила. Чиновник поклонился — низко, едва не коснувшись лбом палубы, — и, пятясь, отступил к борту. Стражники за его спиной переглядывались, не понимая, что происходит.

Через минуту галера уже отчаливала. Сергей посмотрел на Зою. Та стояла, всё так же выпрямившись, и смотрела на город. На лице её не было ни торжества, ни страха — только уверенность человека, который вернулся туда, где ему и положено быть.

Опустив паруса, и полностью перейдя на весла, эскадра медленно втягивалась в бухту. Цепь, которую Сергей разглядывал ещё с моря, теперь проплывала прямо под килем — ржавая, в бурых водорослях. На башнях, прикрывавших вход, их разглядывали стражники в блестящих шлемах.

Вблизи же бухта показалась еще населённее. Кораблей — просто тьма-тьмущая. Всё это двигалось, кричало, плескалось.

Колян, стоявший у борта, присвистнул.

— Это сколько ж их тут? Тысяча? Две?

— Больше, — негромко ответил Бородин.

Сергей молчал. Он смотрел на город, который, как и бухта, вблизи казался ещё огромнее. Дома лепились друг к другу, как соты, и улицы, круто взбиравшиеся вверх, буквально кишели народом. Он видел толпы на набережной, видел монахов в чёрных рясах, видел всадников в чешуйчатых доспехах, видел торговцев, тащивших на спинах корзины с рыбой. Императорский дворец, который издали казался единым зданием, теперь распался на десятки построек, соединённых аркадами и лестницами. Мрамор его стен был не белым, а чуть желтоватым, как старая кость, и в лучах полуденного солнца светился, будто подсвеченный изнутри. А над всем этим, на холме, возвышался купол церкви — такой огромный, что, казалось, накрывал полгорода.

Место для стоянки им отвели у дальнего причала, за линией военных дромонов. Причал был каменный, старый, с выщербленными плитами и бронзовыми кнехтами в виде львиных голов. Рядом, за невысокой стеной, темнели складские постройки, сложенные из серого камня. С них свисали плети высохшего плюща.

Как только завели швартовы, на борт снова поднялся чиновник — на этот раз другой, постарше, с золотой цепью на шее и целой свитой писцов.

Из каюты снова вышла Зоя. Она опять сменила плащ — теперь на ней был другой, тёмно-синий, расшитый серебряной нитью по краю. Чиновник поклонился — не так низко, как первый, но всё же почтительно. Они обменялись несколькими фразами по-гречески. Потом чиновник кивнул, сделал пометку в табличке и вместе со свитой удалился.

Зоя повернулась к Сергею.

— Василевс примет нас, когда солнце коснётся горизонта.

Сергей глянул на небо. Солнце стояло в зените. Ждать предстояло долго.

— Хорошо, — сказал он, хотя ничего хорошего в этом не было. Ему почему-то казалось, что с каждой лишней минутой, проведённой здесь, шансы на удачное завершение переговоров становятся меньше. Константинополь давил масштабом. Всё здесь было огромным, древним, незыблемым. И на фоне этого величия их пятёрка дромонов, их пушки, их амбиции — всё это вдруг показалось Сергею маленьким и почти игрушечным.

Он понимал: это иллюзия. Опасная, но иллюзия. Они били римлян и в меньшинстве. Пушки делали своё дело. Но здесь, в сердце империи, ему трудно было сохранять прежнюю уверенность.

Он закурил, глубоко затянулся и выпустил дым. Да, с империей надо дружить. Во всяком случае, пока. Пока они не нарастили мускулы, пока не построили новый флот, пока не обучили новые полки. А для этого нужно время. И это время им должна дать Зоя.

Он бросил взгляд на неё. Она стояла у борта и смотрела на город, как на старого знакомого, с которым предстоит трудный разговор. И Сергей вдруг подумал, что, возможно, именно это их главный козырь. Не пушки. Не обученные войска. А эта женщина, которая, — как он надеялся, знает, чего хочет, и готова идти до конца.

Когда солнце пошло вниз и почти добралось до горизонта, по сходням спустилась маленькая делегация.

Впереди шла Зоя. Она опять сменила плащ — теперь на ней был пурпурный, доработанный швеями девятиэтажки. Ткань колыхалась при каждом шаге, и золотая фибула на плече вспыхивала в лучах закатного солнца. Волосы, убранные под жемчужную сетку — так же подарок девятиэтажниц, открывали высокий лоб. На груди, на золотой цепи, висел привычный крест с изумрудами.

Рядом с ней, чуть позади, шагала Лидия Яковлевна. Её наряд Сергей видел впервые. Длинное платье тёмно-серого цвета, строгое, без единого украшения, с высоким воротником-стойкой и рядом серебряных пуговиц от горла до пояса. Никакой вышивки, никаких каменьев. На плечи накинут короткий плащ из тонкой шерсти, застёгнутый простой серебряной пряжкой. Волосы убраны в тугой узел на затылке. В этом наряде не было ничего от местной моды — ни греческой, ни славянской, — и именно поэтому он притягивал взгляд. Женщина каменной крепости. Чужая, но не варварка. Просто из другого мира.

Сергей шагал следом. Он не удивлял одеянием, облачившись в свой обычный доспех, разве что наполированный еще перед выходом в море до состояния елочной игрушки. Из оружия меч в ножнах на поясе, десантный тесак, пистолет за спиной, под плащом. Плащ — чёрный, с алым подкладом, — тяжело спадал с плеч.

Артём держался слева. Его доспех был попроще — кольчуга до колен, усиленная пластинчатым нагрудником трофейной работы. На левом предплечье — лёгкий кавалерийский щит с эмблемой Новороссийска. Шлем, высокий варяжский, с бармицей, он нёс в сгибе локтя. На поясе трофейный палаш.

Но главным украшением делегации, без сомнения, был Бабка. Старый воевода вырядился так, что затмевал любого князя. Кольчуга мелкого плетения с медными заклёпками по вороту, поверх неё — пластинчатый нагрудник, вываренный в масле до черноты, с серебряной насечкой по краю и выбитым волком в центре. Шлем с новенькой волчьей головой на навершии — зверь скалился, и его стеклянные глаза — подарок кого-то из девятиэтажников, тускло блестели в закатных лучах. Плащ, подбитый волчьим мехом, был застёгнут на наградную серебряную пряжку в виде оскаленной морды. На поясе меч в богато отделанных ножнах.

Замыкали шествие двое Бабкинских дружинников. Оба — рослые, плечистые, закованные в трофейные доспехи. Один — в хазарском ламеллярном панцире с золотой насечкой, второй — в римской чешуйчатой лорике, снятой с убитого центуриона. На плечах они несли сундук с дарами — длинный, обитый синтетическим бархатом кислотно-зелёного цвета, с латунными петлями и полосками нержавейки по краям.

У ворот Большого дворца их уже ждали. Тот же чиновник с золотой цепью, что поднимался на борт днём, стоял у высокой арки, сложенной из серого камня. За его спиной, в два ряда, выстроились мощные гвардейцы в золочёных шлемах и чешуйчатых доспехах. В руках они держали длинные копья с красными значками.

Чиновник поклонился Зое, прижав ладонь к груди, и что-то произнёс по-гречески. Она ответила коротко, и створки ворот начали расходиться. Внутрь делегация вошла следом за ним, так же сохраняя строй.

Первое, что поразило Сергея, был холод. Не зима, понятно, но здесь, за этими толстыми каменными стенами, было градусов на десять прохладнее, чем снаружи.

Шагая по мраморному полу, отполированному до такой степени, что казался зеркальным, Сергей разглядывал мозаики на стенах. Святые с золотыми нимбами, императоры в коронах, звери и птицы, сложенные из крошечных кусочков разноцветных камней.

Они шли через вереницу залов, и каждый следующий казался ему роскошнее предыдущего. В первом, у входа, стояли каменные скамьи для ожидающих, и на них сидели какие-то люди, наверное просители — судя по одежде, купцы или мелкие чиновники. Они молча провожали делегацию взглядами. Во втором зале, круглом, с куполом, журчал небольшой фонтан, и вода стекала по мраморным ступеням в бассейн, выложенный синей плиткой. В третьем, самом большом, их встретили образующие живой коридор гвардейцы. У каждого на плече висел длинный овальный щит, а на поясе — прямой меч.

Чиновник замедлил шаг и что-то негромко сказал Лидии Яковлевне. Та обернулась к Сергею:

— Дальше мы пойдём одни. Охрана останется здесь вместе с сундуком.

Сергей кивнул. Бабка буркнул что-то, и двое дружинников опустили сундук на мраморный пол, замерев рядом с ним, как статуи. Чиновник двинулся дальше, и делегация — теперь уже из пяти человек — последовала за ним.

Коридор сузился, свернул, снова расширился. Стены здесь отличались от прежних, тоже камень, но тёмно-красный с белыми прожилками. Сергей подумал что похоже на яшму, только ярче.

Наконец чиновник остановился перед высокой дверью, обитой серебряными полосами. По обе стороны от неё замерли двое безбородых юношей в белых туниках — евнухи, почему-то подумал Сергей. Чиновник обменялся с ними несколькими словами, потом повернулся к Зое и поклонился.

— Василевс ждёт, — негромко перевела Лидия Яковлевна.

Двери начали открываться — медленно, бесшумно, словно сами собой. Внутри было так светло от десятков масляных ламп, что Сергей, шагнув через порог, на мгновение зажмурился.

Кроме раздражающего света, был еще неприятный запах. Нечто среднее между запахами церкви в канун большого праздника, и пивнушки после недельной работы без проветривания. И еще звук. Неопределенный, словно на фоне, на подкорке. Вроде музыка, а вроде и нет. Что-то очень ненавязчивое, похожее на мерный, ритмичный гул, отдаленно похожий на прибой.

Зал же был воистину огромен. Купол его, казалось, парил в воздухе на высоте четырех этажей. В центре, находилось возвышение из того же красного камня, где, по идее, должен был стоять трон, но его почему-то не было. Сам же постамент был окружён золотыми львами по обе стороны от подножия, и золотыми деревьями, усыпанными механическими птицами. Сергей знал от Анны, что львы умеют рычать, а птицы — петь, приводимые в движение водой или паром. Но сейчас механизмы молчали, и только свет ламп играл на их полированных боках.

Василевса пока не было, но народа зале уже собралось прилично. Слева, у стены, замерли седобородые старцы в белых туниках с пурпурными полосами. Справа — военачальники в чешуйчатых доспехах, с мечами у пояса. У подножия трона, вытянувшись в две шеренги, стояли гвардейцы-варяги с секирами на плечах — рослые, светловолосые, в кольчугах до колен. А между ними и троном, словно живые изгороди, выстроились молодые парни в белых одеждах, державшие в руках отливающие серебром жезлы.

На возвышении, по краям, двое юношей, даже скорее мальчишек, с опахалами из ярких (павлиньих?) перьев. И пока Сергей разглядывал всё это, где-то за стеной глухо загудел механизм, и золотые птицы на дереве запели.

Стройно, чистыми, «свистулечными» голосами, и звук этот, усиленный куполом, разнёсся по залу. Одновременно с этим ожили львы: их головы повернулись, пасти раскрылись, и из глоток вырвалось низкое, утробное бульканье. Да, Сергей догадывался что это должен быть рык, — и если не придираться, звук действительно походил на рычание. Но он знал его природу, поэтому слышал лишь бульканье.

А потом из-за возвышения, словно сам собой, начал подниматься василевс.

Он сидел на троне, который медленно возносился к куполу, скорее всего на каком-то скрытом механизме. Когда трон достиг высоты человеческого роста, движение остановилось, и василевс замер, глядя на вошедших сверху вниз.

Это был мужчина лет шестидесяти, сухощавый, с короткой седой бородой и жёсткими складками у рта. На голове его сияла золотая корона с подвесками, усыпанная драгоценными камнями. Плечи покрывал пурпурный плащ, расшитый золотыми орлами. В правой руке он держал скипетр, в левой — державу с крестом. Он не двигался. Он даже не моргал. Будто и не человек вообще, а такая же механическая кукла как и булькающие соседи.

Лидия Яковлевна едва заметно тронула Сергея за локоть и прошептала:

— Поклон.

Они сошлись на этом заранее: падать ниц перед василевсом означало признать себя его подданными. Этого девятиэтажники позволить не могли. Но и оскорблять императора отказом от приветствия было бы глупо.

По знаку Лидии Яковлевны делегация поклонилась — медленно, с достоинством, прижав руки к груди. Василевс чуть прищурился, но промолчал.

Зоя шагнула вперёд. Девушка была единственной, кто не поклонился вовсе — она лишь кивнула, как равная равному. И заговорила на греческом.

Сергей не понимал слов, но Лидия Яковлевна не дергалась, значит всё шло по плану.

Василевс слушал молча. Его лицо оставалось неподвижным, как маска. Никакой реакции.

Когда Зоя закончила, стало тихо. Птицы на золотом дереве замолкли, львы замерли. И в этой тишине василевс заговорил — негромко, хрипловато, но так, что слышали все.

— Кто эти люди? — спросил он по-гречески, и Лидия Яковлевна едва слышно перевела Сергею. — Кто эти воины, что не склоняются перед троном?

Зоя ответила, говорила долго — Сергей не понимал слов, но по интонации чувствовал: она не оправдывается, не просит, а излагает факты. Как адвокат в суде, только вместо судьи — живая статуя на золотом троне.

Анна рассказывала ему про эти приёмы. Про львов, про птиц, про поднимающийся трон. Он слушал тогда вполуха, думал: ну, механика, ну, спецэффекты — что тут такого? Но одно дело знать, что львы рычат от воды, бегущей по трубам. И совсем другое — стоять в двух шагах от них и чувствовать, как вибрирует воздух, когда из бронзовой глотки вырывается этот низкий, утробный звук. Он буквально давил, заставляя чувствовать превосходство того кто сидит на троне. Впрочем, как и всё здесь. И золотой купол, и сотни глаз, устремлённых на них, и сам василевс, строящий из себя какого-то сказочного василиска.

Сергею не нравился этот пафос. Он понимал, что это театр. Что каждый жест здесь отрепетирован, каждый блик на мозаике просчитан, чтобы внушать трепет. Но, чёрт возьми, это работало. Он стоял и чувствовал, как против воли напрягаются плечи. Иллюзия или нет — но она давила. И требовалось усилие, чтобы не поддаться.

Василевс что-то спросил. Зоя ответила. Лидия Яковлевна перевела:

— Он спрашивает, почему мы воюем с империей, если предлагаем мир.

Сергей надеялся что Зоя справится. Только всё равно было не по себе. Он перевёл взгляд на стариков в белых туниках. Они стояли неподвижно, и он заметил, как один из них, самый тощий, с длинным носом, чуть подался вперёд, словно принюхиваясь.

Снова запели механические птицы — на этот раз тише, как будто аккомпанируя словам императора. Сергей поймал себя на мысли, что это красиво. Странно, жутковато, но красиво. Он представил, сколько трудов ушло на эти механизмы, сколько мастеров корпели над золотыми перьями, — и вдруг ощутил что-то похожее на уважение. Да, Империя умела пускать пыль в глаза. Вот только за этой пылью стояла тысяча лет опыта. И с этим тоже приходилось считаться.

Бабка за его спиной переступил с ноги на ногу и тихо, сквозь зубы, выдохнул:

— Ну и балаган…

Сергей едва заметно усмехнулся. Вот уж кто точно не поддавался пафосу. Старый воевода смотрел на всё это великолепие с тем же выражением, с каким разглядывал когда-то захваченный печенежский шатёр: любопытно, но не более. И от этого становилось легче.

Зоя тем временем закончила. Василевс помолчал, потом медленно, едва заметно, наклонил голову. Лидия Яковлевна выдохнула и прошептала:

— Он согласен выслушать наши предложения. Но не здесь. Нас проводят в малый зал для переговоров.

Их повели дальше. Тот же чиновник с золотой цепью скользил впереди, и коридоры, по которым они шли, становились всё уже и запутаннее. Парадная вереница закончилась, превратившись в лабиринт: повороты, лестницы, низкие сводчатые переходы, с редкими факелами и гулко отдающимися шагами. Сергей пытался запомнить дорогу, но быстро бросил эту затею. Поворотов было слишком много, дверей еще больше. Они поворачивал налево, направо, поднимались по лестницам вверх, спускались вниз. И Сергей подумал что скорее всего их просто водят по кругу.

Он прикинул расклад. Их пятеро, при них оружие, но толку от него в этом лабиринте — чуть. Гвардейцев здесь, в глубине дворца, было меньше, чем у входа, но это ничего не значило. Достаточно перекрыть коридор спереди и сзади, и они окажутся в каменном мешке. Пистолетные выстрелы, конечно, собьют первую волну — узкое пространство сыграет им на руку, но вторая волна задавит. Третья — добьёт. Патронов не хватит даже на то, чтобы пробиться к выходу.

Он покосился на Зою. Она шла впереди, рядом с чиновником, и лицо её было спокойным, как всегда. То ли она верила в успех, то ли просто умела держать «покер фейс». В любом случае, сейчас это не имело значения. Если ромеи решат их взять, Зоя не поможет.

Бабка, шагавший за Сергеем, дышал тяжело, но ровно. В тесном коридоре его доспех позвякивал при каждом шаге, и этот звук, обычно такой привычный, здесь казался слишком громким. Артём молчал. Лидия Яковлевна тоже.

Вывод был неутешительный. Если вдруг что, они не отобьются. Единственное, на что хватит времени, — повернуть голову и прикусить ампулу. Яд был быстрым. Андрей обещал: полминуты, и всё.

Коридор кончился. Они вышли в небольшой зал — круглый, с куполом, выложенным синей мозаикой. Посередине стоял длинный стол из тёмного дерева, окружённый креслами с высокими спинками. На столе — кувшины с вином, чаши, блюда с фруктами. У стен замерли слуги. Чиновник поклонился и отступил к двери. В другом конце зала, у высокого стрельчатого окна, уже стояли люди — трое в белых туниках с пурпурными полосами и двое военных в чешуйчатых доспехах.

Василевса не было, но Сергей не удивлялся, его предупредили что василевс никогда не участвует в переговорах лично. Это один из древнейших принципов ромейской дипломатии. Император здесь — наместник Бога на земле. Он не может торговаться, уступать или спорить с кем бы то ни было — это умалило бы его достоинство. Его дело — явить себя в тронном зале, принять дары, выслушать приветствия и удалиться. Всю чёрную работу делают советники. Именно они спорят о границах, пошлинах и союзах, именно они выспрашивают детали и пытаются нащупать слабые места. А василевс потом, в тишине личных покоев, выслушает их доклад и примет решение.

Это было удобно. Если ответ будет жёстким, император всегда сможет свалить вину на советников: мол, они не так поняли его волю. Если мягким — представить его как свою милость. А главное — это позволяло сохранять лицо даже в случае провала. Что бы ни случилось за этим столом, василевс оставался василевсом. Не спорящим, не уступающим, не просящим. А только дарующим.

Так что ничего личного. Просто правила игры, которым тысяча лет. И то, что их вообще допустили до этого зала, означало: империя воспринимает Новороссийск всерьёз. Не как варваров, которых можно разогнать парой галер, а как силу, с которой лучше договариваться.

Все стали рассаживаться за столом. Сергей занял место напротив того, что с длинным носом — он, судя по тому, как почтительно с ним говорили остальные, был здесь главным. Лидия Яковлевна села рядом, сложив руки на коленях. Бабка и Артём остались стоять у двери, и ромеи не предложили им сесть — то ли по этикету, то ли намеренно проверяя реакцию. Бабка и бровью не повёл. Прислонился плечом к стене и замер, как изваяние.

Зоя села по левую руку от Сергея. Она по-прежнему держалась как хозяйка.

Главный советник заговорил первым. Голос у него был сухой, скрипучий, неприятный. Лидия Яковлевна переводила почти синхронно, едва заметно наклоняясь к Сергею:

— Он спрашивает, на каких условиях вы предлагаете мир. Он говорит, что империя не привыкла договариваться с теми, кто поднимает против неё оружие. Но ради племянницы василевса, которая, по её словам, была спасена вами от пиратов, они готовы выслушать.

Сергей мысленно усмехнулся. Значит, Зоя уже подала им заготовленную версию, чтобы ромеи могли сохранить лицо.

Он заговорил — старясь выражаться коротко, по существу, делая паузы для перевода. Новороссийск не претендует на земли империи. Херсонес уже под рукой князя Владимира, и это — свершившийся факт. Но Крым — не вся империя. Они готовы остановиться. Готовы торговать. Готовы заключить мир. В обмен — признание права Новороссийска на союз с Киевом и Тмутараканью, признание брака Зои и Володи, и свободный проход для купцов через проливы.

Советники переглянулись. Военный — тот, что сидел ближе к окну, — нахмурился и что-то негромко сказал. Главный советник выслушал, кивнул и перевёл взгляд на Зою.

— Он спрашивает, — прошептала Лидия Яковлевна, — почему василевс должен признавать князя русов равным, если тот приносил человеческие жертвы своим богам.

Зоя ответила мгновенно, не дав Сергею даже открыть рот. Голос её прозвучал резко, почти как пощёчина. Лидия Яковлевна перевела, и в её тоне Сергей уловил тень удовлетворения:

— Она говорит, что князь Владимир крещён. Что он строит церкви. Что его внук, будущий муж Зои, воспитан в христианской вере людьми из каменной крепости. И что именно эти люди, — она едва заметно указала на Сергея, — защищают христиан от хазар и печенегов. О каком язычестве может идти речь?

Советник замолчал. Военный, сидевший у окна, снова нахмурился, но промолчал. Сергей заметил, как один из стариков в белом — тот, что помоложе, с аккуратной бородкой — едва заметно улыбнулся.

Дальше переговоры затянулись.

Сергей чувствовал себя попугаем. Нет, хуже — говорящей головой с ограниченным функционалом. Они договорились заранее: если он не будет знать, что отвечать — хотя Анна с Лидией Яковлевной натаскали его на все возможные вопросы, — Лидия Яковлевна ответит за него. Его же дело — открывать рот и делать вид, что инициатива исходит именно от него. Но нести абракадабру, бессмысленный набор звуков, который никто не поймёт.

Он, не страдая отсутствием самоуверенности, не думал, что этот момент наступит так быстро. Но когда главный советник, сверля его маленькими тёмными глазами, спросил что-то про арабов — не поддерживают ли они сношений с эмиром Крита, — а потом про каких-то конунгов, и про торговые проходы в Средиземном море, названия которых Сергей слышал впервые, он понял, что готового ответа у него нет.

Он выпрямился, придал лицу максимально уверенное выражение и заговорил. Медленно, веско, глядя советнику прямо в глаза:

— Модуляция синхрофазотрона в тонированной электронами решётке позволяет добиться стабильного резонанса. При этом компенсация фазовых искажений через инвертированный волновод…

Лидия Яковлевна, не моргнув глазом, перевела:

— Наши пути пролегают там, где мы пожелаем. Мы не ищем союза с теми, кто прячется за скалами, и не боимся тех, кто называет себя конунгами. Море открыто для наших кораблей, и никто не смеет закрыть его.

Главный советник выслушал перевод, кивнул и что-то записал на вощёной табличке. Сергей продолжил, всё так же старательно выговаривая несуществующие термины, которые приходили ему в голову:

— Дифракция когерентного излучения на наноструктурированной подложке создаёт эффект подавления боковых лепестков…

Лидия Яковлевна, не меняясь в лице, перевела:

— Наше оружие видит врага задолго до того, как он приблизится. Мы знаем всё, что происходит на наших границах. И те, кто попытается пересечь их без спроса, пожалеют об этом.

Советник снова кивнул. Военный у окна что-то хмуро буркнул, но главный советник остановил его коротким жестом. Сергей поймал взгляд Зои. Ему показалось, что она едва заметно улыбнулась.

Он откинулся на спинку кресла и сложил руки на груди. Кажется, прокатило. Теперь главное было — не переборщить с терминами. А то ещё подумают, что он молится своим богам перед битвой. Что, впрочем, было не так уж далеко от истины.

Лидия Яковлевна между тем продолжала переводить — спокойно, уверенно, словно всю жизнь только этим и занималась. И постепенно разговор перешёл к главному — браку Зои и Володи, признанию Новороссийска, границам и торговле. Ромеи, как и предупреждала Анна, пытались тянуть время, выспрашивали детали, уточняли формулировки. Но Сергей видел: дело пошло.

Переговоры закончились уже затемно. Чиновник с золотой цепью, всё такой же бесстрастный, проводил их в отведённые покои — небольшую «квартирку» из трёх комнат в восточном крыле дворца. В первой комнате, гостиной, где окна выходили во внутренний сад, стояли низкие диваны, обитые тёмно-красным шёлком, и такой же низкий стол с фруктами и кувшином вина. На стенах — мозаики с павлинами и виноградной лозой. На полу ковры, такие густые, что ноги тонули в них как в траве. В углах на специальных треногих подставках, масляные лампы. В двух других комнатах обстановка было попроще, но всё равно впечатляла. Почти квадратные кровати под москитными пологами, умывальники из мрамора, и табуреты с мягкими сидушками. Окон наружу так же не было, только в обнесенный высокой стеной сад.

В целом, как и предполагалось, договориться до чего-то конкретного не удалось. К помолвке василевс отнёсся вроде бы положительно, но выставил условие: невеста останется в Константинополе, и свадьба состоится тоже здесь. О мире, или тем паче о союзе, было сказано много красивых слов, но без хоть какой-то конкретики. Ни по границам, ни по торговым пошлинам, ни по признанию Новороссийска — ничего. Ромеи тянули время и не скрывали этого. Знали они о резне в Херсонесе, или не знали, информации не было. Но Сергей считал что всё же не знали. Иначе наверняка хоть как-то бы высказали претензии.

Но главное, чего добились, — отсрочки. Большой войны теперь точно не будет, по крайней мере, прямо сейчас.

Утром же им устроили экскурсию, целью которой было очередное подавление «чудесами». Сначала библиотека в которой хранились многие тысячи пергаментных свитков. Зал с бьющим из стены фонтаном. Мастерские, в которых выдували стекло и чеканили серебро. Всё это должно было деморализовать, задавить масштабом, показать, насколько велика империя и насколько ничтожны любые попытки с ней тягаться.

Сергей смотрел, кивал, через раз делал вид что удивляется, иногда задавал вопросы.

Дары, что привезли девятиэтажники, приняли как-то незаметно. Сундук просто унесли — слуги в белом подхватили его и исчезли в боковом коридоре, даже не открывая. Ни благодарностей, ни ответных жестов. Он думал что будет как с князьями, что каждую вещь ощупают, рассмотрят, но видимо «мумии» василевса не престало показывать интерес, и вообще хоть как-то реагировать на мирское.

К вечеру, не единожды накормив — сначала завтраком, потом обедом, потом ещё какой-то промежуточной трапезой с фруктами и вином, — их проводили обратно на корабль. Тот же чиновник, те же гвардейцы, те же бесконечные коридоры. У трапа чиновник поклонился и что-то сказал на прощание. Лидия Яковлевна перевела: «Василевс желает вам попутного ветра».

— Угу, — буркнул Сергей. — Спасибо.

Утром эскадра отшвартовалась. Ветер и правда был попутный. Паруса натянулись, и дромоны, один за другим, начали разворачиваться к выходу из бухты. На башнях, у входа в гавань, торчали стражники и смотрели, как чужие корабли уходят. Сергей стоял на носу флагмана и думал, что сейчас самое главное — пройти мимо цепи.

И как в воду глядел. Цепь подняли прямо перед самым флагманским носом.

Тяжёлая, чёрная, в бурых водорослях, она вышла из воды, перегораживая проход. Звенья толщиной в руку натянулись и замерли. На башнях засмеялись — Сергей смотрел в бинокль и видел, как стражники показывают пальцами и хлопают друг друга по плечам. Шутка. Римская шутка. Мол, попробуйте теперь уйти, варвары.

Сергей переглянулся с Бородиным.

Вариантов на этот случай было три. Расстрелять поплавки, взорвать, или перепилить. Решили пилить.

Флагман подошёл к цепи почти вплотную. Матросы баграми подцепили её, приподняли повыше. Завели генератор, Колян взял болгарку и, придерживаемый за ноги двумя дюжими дружинниками, свесился вниз головой над водой. Визг диска, сноп оранжевых искр — и через несколько проход был свободен, а Колян вернулся на палубу с полутораметровым куском цепи.

— На память. — объяснил он. — Для потомков.

Римляне же, глядя как неостановленные супер-пупер защитой корабли варваров уходят, уже не смеялись, молча зыркая вслед.

Ни одна галера не вышла из гавани вдогонку, ни один сигнальный флаг не взлетел на мачтах. То ли командир порта решил не связываться, то ли просто махнул рукой.

А Сергей ждал погони. Он простоял на корме почти час, вглядываясь в горизонт, но море оставалось пустым. Вдогонку никто не кинулся, никто не предъявил претензий за испорченный артефакт. Видимо, ромеи рассудили здраво: цепь можно починить, а вот ещё один разгром в собственной гавани — пережить будет труднее. Им хватило двух сожжённых эскадр и потерянного Херсонеса. Урок усвоили.

До Новороссийска шли с попутным ветром, на море даже чуть подштармливало, ускоряя и без того быстроходные суда. На третий день, почти в обед, впереди заметили паруса, целую дюжину. Сергей разглядывая их в бинокль видел круглые, пузатые корпуса, судя по осадке — груженые. Скорее всего это были торговцы, идущие куда-то в сторону Крыма.

Эскадра, пользуясь преимуществом в скорости, обошла караван широкой дугой и легла на параллельный курс. Сергей стоял на носу флагмана и смотрел, как сокращается расстояние до головного судна — самой крупной из этих округлых, пузатых посудин. На её носу темнела резная фигура кого-то непонятного, а парус, огромный и заплатанный, туго надувался под ветром.

Носовое орудие рявкнуло. Ядро с воем пронеслось над водой и рухнуло в море метрах в двадцати перед форштевнем головного торговца, взметнув белый столб брызг. Эхо выстрела прокатилось над водой, и чайки, кружившие над караваном, с криком шарахнулись в стороны.

Торговец всё понял правильно. Паруса на нём начали сползать вниз, за ним, один за другим, маневр повторили и остальные. На палубе головного судна засуетились, забегали, и через несколько минут с борта спустили шлюпку.

Сергей, глядя на торговую эскадру, соображал как лучше сформулировать предложение посетить каменную крепость. И тут его кольнуло. А что если они идут в Херсонес? Получается, они сейчас перехватывают купцов, которые везут товар князю. Как он на это посмотрит? Не сочтёт ли, что союзники лезут в его карман?

Он повернулся к Лидии Яковлевне, которая как раз вышла из каюты, и торопливо поделился своими опасениями.

— Бросьте… — улыбнулась она, поправляя плащ. — Он не обидится.

— Почему вы так уверены?

— Потому что торговля в это время вовсе не государственная монополия. Купцы идут туда, где выгоднее и безопаснее. Мы не отбираем у него товар, мы предлагаем новый рынок. К тому же мы можем защитить от пиратов — а это здесь ой как ценится. То есть мы не просто забираем товар, хотя могли бы, мы действуем в общих, союзных интересах. И потом, он только что потерял сына. Его власть в городе держится на честном слове. Ссориться с главным союзником из-за одного каравана, который всё равно придёт к нему позже, — самоубийство. Он не дурак. Так что можете действовать смело.

Сергей кивнул, и тревога отпустила. Он ещё раз глянул на торгашский флагман, а когда обернулся, Лидия Яковлевна уже исчезла, и появилась только когда шлюпка подошла совсем близко.

Успев сменить свой обычный тёмный плащ на длинное платье густо-синего цвета, из современных, и накинув на плечи короткую пелерину из чёрного бархата, застёгнутую крупной брошью с янтарём. Бижутерия, но смотрелась эффектнее принятых здесь фибул и прочего. Волосы, обычно убранные в простой узел, теперь были уложены короной и схвачены пластиковым обручем с каким-то растительным арнаментом. Вроде бы все просто, но по здешним меркам выглядела она так, что любая княгиня удавилась бы от зависти.

Зачем она это сделала?

Сергей не знал.

Колян, стоявший у орудия, присвистнул.

Шлюпка ткнулась в борт, и через минуту купец уже переваливался через фальшборт. Грузный, белобородый, в мятом плаще. Он тяжело дышал и явно ожидал худшего.

Лидия Яковлевна заговорила по-гречески — спокойно, с достоинством, чуть растягивая слова. Купец, услышав родную речь, заметно расслабился. Он представился: Димитрий из Фессалоник. Вёзет зерно, оливковое масло, вино, ткани, немного железа, немного серы. С пунктом назначения Сергей угадал — караван шел в Херсонес. На вопрос — знает ли он что у города сменился хозяин, купец ответил что знает.

Сергей, дождавшись, пока Лидия Яковлевна переведёт, шагнул вперёд.

— В Херсонес ты попадёшь, — сказал он. — Но сначала зайдёшь в каменную крепость. Знаешь такую?

Купец кивнул, снова чего-то испугавшись.

— Тебя никто не принуждает, но мы готовы дать хорошую цену за твой товар, не распродашься, пойдешь дальше, держать никто не станет.

Купец совсем помрачнел, он явно не верил.

— И ещё, — добавил Сергей. — До Херсонеса мы тебя проводим, а то сам знаешь, море кишит пиратами, особенно здесь.

Возражений, понятно, не последовало. Купец ещё раз поклонился, и заверил, что непременно зайдёт в каменную крепость, тем более что так и хотел поступить.

Сергей ему не верил. Слишком уж быстро тот согласился, слишком забегали глаза под седыми бровями. Но теперь, под конвоем, ушлый грек точно мимо не проскочит дромоны с пушками отобьют любое желание свернуть не туда. Единственное, что вызывало досаду, — скорость. Торговые посудины, гружённые под завязку, едва ползли. Ждать их — значит потерять трое, а то и четверо суток.

Поэтому, коротко посовещавшись с Бородиным, решили: три дромона остаются с караваном, остальные два — полным ходом домой.

Ветер не подвёл. Шли даже быстрее, чем рассчитывали. К исходу третьего дня впереди показался знакомый обрыв, а на нём — белая коробка девятиэтажки.

У берега их уже встречали. Генерал стоял у самой воды, рядом с ним толпились офицеры, дружинники, просто зеваки.

Как только сходни легли на песок, Сергей сошёл первым. Максимов шагнул навстречу, пожал руку, оглядел с ног до головы.

— Где остальные? — только и спросил он.

Сергей ответил коротко, сразу объяснив за отсутствующие корабли.

Генерал кивнул. Они двинулись вверх по тропе, и на ходу Сергей доложил подробнее: про переговоры, про условия, про Колянов трофей. Максимов слушал молча, иногда хмыкал. Когда дошли до подъезда, он остановился.

— Добро. Завтра разберём нюансы. Иди отдыхай.

Сергей поднялся к себе. Анна уже ждала, бросившись обниматься с порога. Мирослав, увидев отца, загулил и потянул пухлые ручонки.

Потом, когда сына уложили, они сидели на кухне, пили чай. Сергей рассказывал, Анна слушала. Когда он закончил, она помолчала, помешивая ложечкой в кружке, и сказала:

— У нас тут тоже новости.

— Плохие? — понял Сергей по тону.

— Вроде того. В степи появились новые персонажи.

— Что за персонажи?

— Не знаю. Но дозоры видели три больших лагеря к востоку от холмов. На печенегов не похожи, на хазар тоже. Снаряжение другое, знамёна незнакомые. И они не приближаются — стоят и ждут чего-то.

Сергей отодвинул кружку. Вот тебе и передышка. Он посмотрел на Анну, на её встревоженное лицо, и вдруг почувствовал, как возвращается тревога — та, что только что отпустила. Он думал: только выдохнули, только поверили, что можно жить, строить, учить детей. И вот — опять. Опять дозоры, опять лагеря, опять чужие знамёна на горизонте.

В тот день из квартиры он не выходил. Лишь на балкон — стоял, курил, смотрел, что делается внизу. Первое, что бросилось в глаза, огромный фундамент, пятьдесят на двадцать, залитый по всем правилам. Он знал что это будет большая школа. Мог бы сказать грандиозная, но после Константинополя, после его мраморных залов и золотых мозаик, слово «грандиозное» казалось Сергею почти ругательством. Скорее функциональная. Десять классов на втором этаже, на первом — жилые помещения, что-то вроде кубриков, печное отопление, парты, доски, мел. Никаких фонтанов в стенах, никаких павлинов на мозаиках. Но вместимость — двести человек. Достаточно, чтобы собрать всех учеников девятиэтажки под одной крышей.

Срок обучения первой «партии» — три года. Сергей видел программу, и она его впечатлила. Первый год — общая подготовка: чтение, письмо, базовая математика, начала естествознания, черчение. Детей научат не просто выводить буквы, а понимать, что Земля — шар. Что любой брошенный предмет летит по дуге и падает, потому что его притягивает та же сила, что держит Луну на небе. Что если толкнуть тележку, она покатится и будет катиться, пока её не остановит трение. Что удар молота по наковальне отдаётся в руку с той же силой, с какой бьёт по железу. Что вода в сообщающихся сосудах всегда встаёт на один уровень, и на этом же законе работают водопроводы и фонтаны. Что корабль плавает не потому, что дерево лёгкое, а потому, что выталкивается водой с силой, равной весу всего, что он вытеснил. Понимать что это не чудеса, не магия — просто законы. Те, что правят миром, не спрашивая, верит в них человек или нет.

Второй год — уже по направлениям. Строительство: сопромат, свойства материалов, расчёт нагрузок. Металлургия: плавка, ковка, тигельная сталь. Медицина: анатомия, хирургия, основы фармакологии. Военное дело: тактика, фортификация, артиллерийская стрельба. Сельское хозяйство: севооборот, ирригация, селекция. И наконец, государственное управление и право — то, о чём Сергей сам не думал, но понимал что это тоже важно.

Третий год — практика по мастерским, в полевые лагеря, на стройки и в госпитали.

Три года — база. Дальше уже по способностям. Самых смышленых будут учить дальше более углубленным вещам. Им дадут алгебру, в которой неизвестное можно обозначить буквой и найти его, решив уравнение. Объяснят десятичные дроби как способ записывать любые, сколь угодно малые или большие числа с помощью запятой, без громоздких римских или греческих дробей. Покажут координатную плоскость, где точка становится парой чисел, а линия — уравнением.

Возможно, дадут логарифмы — как способ превращать умножение в сложение, деление в вычитание, возведение в степень в умножение. Дадут всё то, что в их родном мире совершило переворот в астрономии и навигации только через пятьсот лет.

Сергей не знал насколько дети усвоят предлагаемый материал, да и усвоят ли вообще, но знал что если это случится, то каждый, кто выйдет из этой школы, будет знать больше, чем любой учёный этого времени. Математику, физику, которая ещё даже не родилась как наука. Медицину, которая спасёт тысячи жизней. Эти люди станут прорывными специалистами. Фундаментом, на котором построится новое общество. Не просто княжество, не дружинное государство, не торговая республика — а нечто, чего этот мир ещё не видел.

Что это будет, Сергей представлял слабо. Точнее совсем не представлял. Его задача была куда прозаичнее и понятнее. — Защитить. Дать первым ученикам хотя бы эти самые три года.

Отвлекаясь от мыслей о школе, он перевел взгляд на строящийся на стапелях корабль, отмечая как сильно тот изменился. Когда они уходили в Константинополь, там торчали только рёбра, всё остальное было пустотой, сквозь которую просвечивало море.

Сейчас там стоял почти готовый корпус.

Обшивку уже набили, длинные доски шли встык, без традиционной для драккаров клинкерной накладки. Гладкий борт, как у римских дромонов, но с иными обводами — острее, хищнее. Носовая часть была уже обшита медными листами до самой ватерлинии. Корма, плоская, транцевая, ещё ждала своей очереди, но уже были видны пазы для рулевых петель.

На палубе, пока ещё без настила, суетились мастеровые. Человек тридцать, не меньше. Вдоль борта, на временных козлах, уже лежали заготовки для мачт — две огромные сосны, ошкуренные и до блеска намазанные оливковым маслом.

Но самое главное — рядом уже ставили стапеля сразу для трёх судов. Сергей прикинул размеры по забитым в землю кольям и понял: это будут основные боевые корабли будущего флота. По задумке, их оснастят бронзовыми пушками, как парусники восемнадцатого века. Не галеоны, конечно — размеры не те, и оснастка попроще, — но эти суда станут грозой всех морей. Тяжёлые, устойчивые, с двумя орудийными палубами и запасом хода в несколько тысяч миль.

Но в то же время, и эти суда не были пределом мечтаний.

Сергей знал что Бородин и остальные морские офицеры грезили о железном корабле.

Технически это было выполнимо. Железо у них есть, прокатные станки не проблема — пусть и примитивные, но способные раскатать лист.

Плюсов у этой мечты было достаточно. Железный корпус не гниёт. Железный корабль не боится огня. Он может быть больше любого деревянного, потому что железо прочнее любого дерева. Трюм не течёт, корпус не «дышит» на волне. Срок службы — десятилетия, а не годы.

Минусы разумеется тоже были, перечислять их можно долго, но упиралось всё в один, самый существенный, с которым не поспоришь. В цену. Один железный корпус съест столько металла, сколько им и за год не выплавить имеющимися мощностями.

Так что идея выглядела красиво, но пока максимально утопически. Он оглядел стапеля, рабочих, горы стружки и опилок. Сначала надо построить эти три. Потом — ещё пять. Еще десять и двадцать. А там, глядишь, лет через сколько-то, если доживут, можно будет заложить и первый железный.

Наверное.

На следующий день случилось то, чего все ожидали, но всячески оттягивали. Пропали двое девятиэтажников, муж и жена, те что когда-то зажилили солнечную батарею, а после генеральского разноса вроде бы одумались и даже вписались в общину. Вечером были, на утренней перекличке — уже нет.

Обыск девятиэтажки ничего не дал. Квартира пуста, вещи на месте, кровать не смята. Осмотр с крыши — пусто. Патрули, посланные во все стороны, вернулись ни с чем.

Тогда перевернули весь посад. Мастерские, кузницу, склады, бараки — всё проверили дважды, даже отхожие места. Но все равно ничего не нашли, люди как сквозь землю провалились.

Первый след обнаружили к полудню. Обрывок верёвки, привязанный к выступу скалы на западном склоне — там, где обрыв почти отвесный и где постов никогда не ставили, потому что ни один нормальный человек туда не сунется. Верёвка уходила вниз, к узкой полоске галечного пляжа, скрытой от глаз и со стороны моря, и со стороны берега. На песке следы двух пар ног. Куда они пошли дальше, установить не удалось — слишком долго искали, пока сообразили, где смотреть.

Отведённое время стремительно сокращалось. Сергей знал это, и генерал знал. Каждый час, прошедший с момента исчезновения, работал против них.

Пропавшие были не самыми ценными членами общины, но они жили в девятиэтажке почти два года. Они ели за одним столом с теми, кто знал всё. Они знали, откуда пришли девятиэтажники — не в смысле географии, а в смысле времени. Знали, хоть примерно, что будет через десять, пятьдесят, сто лет. Знали, какие империи рухнут, какие народы возвысятся, где искать золото, а где — нефть. Знали рецепт пороха и принцип паровой машины.

Всё это — обычные вещи для человека двадцать первого века, зазубренные со школы, въевшиеся в подкорку. Но здесь, в десятом веке, каждая такая крупица стоит целой армии. Тот, кто завладеет ею первым, получит власть, несоизмеримую ни с какими мечами или золотом.

Сергей стоял у западного склона, глядя на обрывок верёвки, и думал о том, что время, которое они выторговали в Константинополе, только что сократилось до нуля. Если похитители доберутся до имперских земель, через месяц — самое позднее, через два — василевс будет знать всё. И тогда — конец. Конец их единственному, главному преимуществу. Конец Новороссийску. Потому что империя, вооружённая этими знаниями, станет непобедимой, а девятиэтажники превратятся в досадное недоразумение, которое надо просто стереть с лица земли.

Просто так уйти в никуда они не могли. Значит, с кем-то договорились заранее. Выяснили что вниз, на огороды, эти двое спускались почти каждый день — там, среди грядок, их и видели с тремя бывшими рабами из последней партии, пригнанной месяц назад. Рабы тоже исчезли. Местных не пересчитывали по утрам, потому хватились только сейчас.

Расспросили всех, кто мог хоть что-то знать. Один из надсмотрщиков вспомнил: эти трое часто ошивались за стеной что выходила на море, якобы собирали хворост. Сделали вывод: уходили по суше, но где-то на берегу их ждал корабль. Послали конные разъезды вдоль берега, к вечеру нашли следы чужой стоянки: свежее кострище, примятая трава, глубокий отпечаток киля на песке.

Дальше — дело техники. Два драккара, лучших ходока, ушли в погоню затемно. На носу каждого — ПНВ. Бинокли, компас, скорость — всё на их стороне. К утру заметили римскую галеру, догнали, взяли на абордаж. Половину экипажа перебили, остальных скрутили. Беглецы были среди захваченных — живые и невредимые.

Сергей во всем этом почти не участвовал — так, наблюдал только. Погоню возглавил Артём, абордажем командовал один из Бабкиных сотников. Сергей лишь встретил их в порту, с любопытством наблюдая как выводят пленных римских моряков, и саму пару. Мужчина шёл, опустив голову, женщина плакала, закрывая лицо ладонями.

При первом допросе он присутствовал лично, но как и предполагал, ничего неожиданного не узнал. Эти двое затаили обиду ещё с той истории с солнечной батареей — считали, что с ними обошлись несправедливо, что община их не ценит, что генерал самодур. Когда на них вышли римские шпионы и предложили золотые горы, они согласились не думая о том, что ставят под удар всех, с кем прожили бок о бок два года.

Суда не было. Никаких показательных казней, никакого трибунала. Какой смысл? Их просто закрыли в подвале, в той же комнате, где когда-то держали Феофилакта. Кормили тем же, чем кормили всех, и время от времени выводили на работу — месить глину, таскать камни, отрабатывать свой хлеб.

На фоне этого происшествия почти незамеченным прошло прибытие новой партии переселенцев — около сотни крестьян откуда-то с севера. Сергей уже привык к местным одеяниям: длинные рубахи, порты, лапти, у женщин — платки и понёвы. Но эти отличались. Одежда их была грубее, добротнее — толстая некрашеная шерсть, отороченная мехом, высокие сапоги из сыромятной кожи. Мужчины, все как один рослые, светлобородые, с тяжёлыми руками и светлыми, почти прозрачными глазами. Женщины — в длинных, до пят, рубахах с вышивкой красной нитью по вороту и рукавам, с височными кольцами в несколько рядов. Никакой примеси — ни хазарской, ни греческой, ни печенежской. Чистый север. Кривичи, или словене ильменские — Сергей не разбирал, да и какая разница. Они пришли целым родом, с детьми и стариками, с телегами, гружёнными нехитрым скарбом, с животными, и смотрели на девятиэтажку с тем же благоговейным ужасом, что и первые рыбаки Божена два года назад.

Обнаруженные в степи кочевники никуда не делись. Стояли далековато, километрах в тридцати к востоку, за холмами, поэтому каждый день туда отправляли конный разъезд, исправно докладывающий о наличии чужаков.

Первый лагерь, самый большой, насчитывал около трёх сотен всадников. Второй, тот что ближе к морю, — вдвое меньше. Третий, самый дальний, — ещё две сотни. В сумме — прилично, но угрозы для Новороссийска не представлял никакой. Три сотни печенегов Нурлана при поддержке одной-единственной батареи разогнали бы этих наглецов даже не вспотев.

Интересовало другое: кто это такие и что им здесь надо. Одно дело, когда идёт кочевье — тут всё понятно: передвигаются семьями, гонят скот, ищут пастбища. Эти же стояли на месте вторую неделю. Семей при них не было — только воины.

Выяснить можно было только одним способом — пойти и спросить. Разумеется, не в одиночку, а силами наглядно превосходящими.

Сергей не поехал. После морского путешествия чувствовал себя как-то не очень — то ли усталость накопилась, то ли старая рана ныла к перемене погоды. Да и вообще, верховые прогулки не были его коньком.

Вместо этого он навестил Володю.

Тому было значительно лучше. Он уже не только сидел в кровати, но и мог самостоятельно передвигаться. Не особо далеко, но всё же.

На стуле возле кровати Сергей заметил книгу. Яркую, с красивой обложкой, на которой улыбался мальчишка в кепке. «Денискины рассказы». Он поднял бровь.

— Откуда это у тебя?

— Учительница принесла, — Володя чуть смутился. — Сказала, для практики.

— И как тебе?

— Нравится, — парень пожал плечами. — Только много непонятных слов. Что такое «газировка»? Или «такси»? И кто такой «космонавт»?

Сергей усмехнулся. Вообще-то он знал, что Володя бегло читает на современном русском — способности у парня были отменные. Но он не думал, что ему будут интересны настолько детские книжки. Хотя, с другой стороны, о чём ещё читать мальчишке, который за два года вырос из средневекового отрока в будущего князя? О войне он знал больше иного ветерана. О политике ему ещё предстояло узнать. А здесь — просто истории. Про мальчика, который не хочет есть кашу. Про папу, который умеет всё чинить. Про друзей, собак и велосипеды.

— «Газировка» — это вода с пузырьками, — сказал Сергей. — Сладкая и вкусная. «Такси» — повозка с мотором, которая едет сама, без лошади. А «космонавт»… — он задумался. — Это человек, который летает к звёздам.

Володя помолчал, переваривая.

— К звёздам? — переспросил он. — Как птица?

— Примерно.

Мальчишка посмотрел на книгу, потом на Сергея, и в его глазах мелькнуло то же выражение, которое Сергей уже видел — когда он впервые смотрел в телескоп. Жажда знаний.

— Я хочу научиться, — сказал он тихо. — Всему. Всему, что вы знаете.

Сергей кивнул.

— Научишься.

В порту тем временем швартовались торговцы — те что пришли под конвоем дромонов.

Торговали два дня: суета у причалов, вереницы носильщиков, гора тюков и бочек, растущая на берегу.

Девятиэтажка покупала много. Растущее поселение требовало ресурсов, и обеспечить их бесперебойный поток было задачей архиважной. Кроме зерна — пшеницы, ячменя, полбы — брали всё, что могло пригодиться. Ткани: лён на рубахи и порты, плотную шерсть на обмундирование для новых полков, кожу — на сапоги, ремни, упряжь. Металлы: медь и олово для бронзовых пушек, свинец для пуль и картечи, железные заготовки для кузниц. Серу на порох. Масло оливковое — и для кухни, и для ламп, и для пропитки дерева. Воск и мёд. Специи — перец, имбирь, корица, — чтобы хоть как-то разнообразить стол.

Часть закупленного шла в резерв, на случай морской блокады или осады. Зерно, оливковое масло, соль, вяленое мясо, сушёная рыба. Вино. Уксус.

При желании можно было бы скупить всё что везли торговцы, благо серебра было в достатке, плюс часть товара меняли на «чудеса», но генерал, хоть и выслушал авторитетных историков, не хотел допускать даже тени разногласий с Владимиром. Так что когда трюмы торговцев опустели примерно наполовину, караван, подняв паруса, двинулся дальше — к Херсонесу.

По кочевникам же результата не было. Разведка боем не получилась, потому что едва заметив приближающееся войско, они снялись с места и буквально рассыпались по степи, разлетевшись мелкими группами, как ртуть. Догонять не стали — смысла не было. Генерал встревожился, но Сергей его волнений не разделял. Мало ли кто тут бродит? Вон, даже с севера люди приходят, целыми родами, не то что подвижные, как тараканы, кочевники.

Как-то вечером собрались небольшой компанией у Сергея на кухне. Он сам, Анна, Колян со Светой, Магомед, Цой, Артём, Степан Ильич и Андрей-медик. Повода особого не было — просто захотелось посидеть, чтобы вот так, как раньше. За освещаемым электрической лампой столом, с музыкой из блютуз-колонки, под самогоночку. На столе теснилась консервация: солёные огурцы, помидоры, хрустящая капуста, нарезанное толстыми ломтями сало, самодельная колбаса, миски с оливье и винегретом, варёная картошка, присыпанная укропом. Картошка, кстати, уже завоёвывала столы местных, и хоть пока считалась экзотикой, Сергей прогнозировал: через пять лет она станет основным блюдом не только знати, но и бедноты, потеснив, а то и вытеснив репу.

Разлили по кружкам. Самогон был мягкий, пшеничный. Андрей придирчиво понюхал свою порцию и одобрительно кивнул. Выпили за встречу, за живых, за тех, кого уже нет. За Вадима.

Магомед, раскрасневшись, рассказывал про успехи на металлургическом поприще. Тигельная сталь пошла в серию, хоть и малыми партиями. Печь держали круглосуточно, и теперь каждый пятый клинок в дружине был из новой стали. Андрей, подперев голову рукой, мечтал о новой больнице — такой же, как строящаяся школа. С кабинетами, смотровыми, лабораториями и операционными, где можно будет делать настоящие операции. Артём грезил о нормальной, масштабной кавалерии, «под Чапаева» — так он выражался. Чтобы лава в тысячу сабель, чтобы с шашками наголо, чтобы ветер в ушах. Цой достал из кармана и показал маленький пузырёк желтовато-зелёного цвета — первое самостоятельно полученное стекло. Сергей, наивно решивший, что всё будет просто, спросил, когда начнут делать оконное. Цой покачал головой, сказав, что до этого ещё очень долго, но в детали погружать не стал — обронил только, что не всё так просто и есть свои сложности. Степан Ильич доложил, что на следующий год планируют расширить огород сразу до нескольких гектаров, ибо семян будет достаточно, ну и того что выращивается сейчас, категорически не хватает.

Анна рассказывала про почти готовый учебник, который планировали издавать для местного населения. Он будет называться «Азбука Новороссийска» — самый первый, с которого всё начнётся. Алфавит, кириллица, которую местные знают, и крупные ксилографии, изображающие знакомые и незнакомые предметы: пушку, плуг, корабль, бетонную стену. Под картинками — простые подписи, а внизу страницы — девизы: «Мы строим новый мир», «Знание — сила», «Защити свой дом». Дети будут учиться читать по словам, которые видят каждый день, и вместе с чтением впитывать идею, что они не просто смерды или дружинники, а строители нового мира.

Дальше пойдут серьёзные книги. Учебник арифметики и геометрии — с арабскими цифрами вместо римских, с таблицей умножения, с дробями и пропорциями. Геометрия — на практических примерах: как измерить высоту стены, как рассчитать дальность полёта ядра, как посчитать урожай с поля. «Начала естественной истории и химии» — где детям объяснят, что Земля — шар, а вода возвращается с неба дождём; что такое селитра, как варить мыло из золы и жира, как чистить воду углём. И, наконец, «Основы гигиены и военной медицины» — самый важный учебник, который спасёт тысячи жизней. Там, на гравюрах, изобразят мельчайших невидимых тварей, вызывающих гниение ран и болезни, и каждый солдат узнает что кипятить воду, мыть руки перед едой, обрабатывать раны спиртом, накладывать чистые повязки — категорически важно.

Сергею рассказывать было особенно не о чем, но когда кто-то напрямую спросил: «Ну, а чего там, в Царьграде-то?» — он всё же отставил кружку, закурил и рассказал.

Рассказал про город, от которого до сих пор не отпускало чувство собственной ничтожности. Про высокие стены, про мраморные залы и золотые мозаики, про львов и механических птиц. Про василевса — сухого старика с мёртвыми глазами, который даже не моргал. Про его советников — скользких, как угри, и таких же изворотливых. Про переговоры, где каждое слово взвешивали на невидимых весах и где он, Сергей, чувствовал себя попугаем.

— Я им не верю, — сказал он, выпуская дым в потолок. — Чуть что — предадут. Даже не задумаются.

Все помолчали. Андрей машинально крутил в пальцах пузырёк с самогоном. Магомед хмурился. Артём смотрел в стол.

Колян, как всегда прямо, рубанул:

— А что будет, если Володю в плен возьмут? Ну, когда мы туда снова поплывём?

Сергей задумался. Такой вариант они, конечно, рассматривали. И шанс был не маленький — выше среднего. Римляне есть римляне. Если решат, что выгоднее схватить жениха и диктовать условия, — схватят.

Он затянулся, глядя в темноту за окном.

— Соберём флот, — сказал наконец. — Все, что есть. И будем утюжить город, пока они не поймут, что обманывать нехорошо.

Колян хмыкнул. Магомед поднял бровь. Андрей покачал головой, но ничего не сказал.

Сергей понимал: план — так себе. Не факт, что получится. Скорее — не получится. Задавят массой. Бухта там простреливается баллистами, кораблей — невероятно много. Если не струсят, не побегут, — запросто сомнут. Один залп, второй, третий — а потом абордаж, и всё.

Но какие ещё были варианты?

Подняли рюмки. Выпили за школу. За будущих учеников. За то, чтобы всё получилось. Колян поковырялся в телефоне, и из колонки тихо заиграла знакомая мелодия — «Как здорово, что все мы здесь сегодня собрались».

Сергей откинулся на стуле, чувствуя, что счастлив. И пусть завтра опять дозоры, опять стройка, опять война где-то на горизонте. Сегодня можно было просто сидеть и слушать, как друзья делятся успехами и мечтают о будущем. О том будущем, которое они строят собственными руками.

Время шло. Девятиэтажка строилась, создавала, обучала и воевала. Нет, больших сражений не было — так, стычки. То в степи с кочевниками, то в море с пиратами, то просто с бандитами. Одних отгоняли, других топили, третьих брали в плен. Жизнь вошла в ритм: стройка, учёба, патрули, торговля. Сергей уже начал думать, что они выдохнули, но когда до следующей экспедиции в Константинополь оставалось всего несколько дней, появилась реальная угроза.

Дозорный драккар, патрулировавший дальние подступы, вернулся с вестью: видели флот. Сорок вымпелов, не меньше. Шли с юга, со стороны Кавказского побережья, обходя обычные торговые пути. На палубах — лошади. Много лошадей. И люди — в незнакомых доспехах, с длинными копьями и большими каплевидными щитами.

Тут же снарядили пару самых быстрых драккаров, и отправились на разведку. Сергей вызвался сам, это показалось ему интересным. Он не боялся, подумаешь, сорок вымпелов. Пустяк. Тем более сейчас, когда за время затишья прибавилось и артиллерии, и пороха.

Два драккара вышли в море затемно, и последнюю часть пути проделали на вёслах, без парусов, чтобы не маячить на горизонте раньше времени. Сергей стоял на носу головного, вцепившись в бинокль. Рядом Колян, со странной конструкцией — телескоп, к которому была приделана цифровая камера.

— Ты уверен, что это сработает? — спросил Сергей, не оборачиваясь.

— Уверен, — спокойно ответил Колян.

Шли вдоль берега, прижимаясь к скалам. Утренний туман ещё не сошел, и это было на руку. Где-то через час, когда солнце уже начало подниматься, впереди показалась бухта. Та, возле которой, по докладу разведчика, были замечены чужаки. Драккары легли в дрейф за невысоким скалистым мысом, метрах в восьмистах от берега. Дальше идти нельзя — заметят.

Сергей поднёс бинокль к глазам и замер.

Увиденное впечатляло. Часть судов стояла на якорях в бухте, часть — вытащена на песок. Не драккары, не дромоны, что-то отдалённо похожее на галеры, только шире, и с еще более низкими бортами. На некоторых виднелись стойла, обитые войлоком. Лошадей как раз выгружали — Сергей видел, как по сходням сводят рослых, мощных коней, накрытых длинными попонами.

— Ничего себе, — выдохнул Колян, припадая к своему аппарату. — Это ж целая армия.

Сергей молча кивнул. Он перевёл бинокль на берег, и разглядел выстраивающихся всадников. Длинные кольчуги до колен, конические шлемы с наносниками, большие, странной формы щиты. Рыцари. Настоящие, чёрт возьми, рыцари. Они были здесь, и они были реальны.

— Снимай, — бросил он Коляну. — Всё снимай. Каждую деталь.

Колян работал. Его конструкция, хоть и выглядела нелепо, действовала исправно. Телескоп давал увеличение, камера фиксировала картинку. Он медленно водил объективом, стараясь не дёргать, и тихо комментировал сам себе:

— Корабли… есть. Лошади… есть. Рыцари… мама дорогая. А это что за хрень?

Сергей перевёл бинокль туда, куда указывал Колян. В отдалении от берега, у самой кромки леса, несколько человек собирали какую-то конструкцию из брёвен. Пока ещё бесформенную, но явно не шатёр и не загон для скота.

— Осадная машина, — сказал он. — Катапульта или что-то подобное. Снимай.

Они простояли так больше часа. Сергей смотрел, Колян снимал. Драккары покачивались на волнах, укрытые скалой, и гости их не замечали. Солнце поднялось выше, туман рассеялся, и временный лагерь открылся во всей красе. Сергей смотрел и чувствовал разгорающийся азарт, предвкушение. Ожидание скорой схватки, как охотник ожидает добычу нового трофея.

— Сворачиваемся, — сказал он наконец. — Отснятого хватит.

Драккары так же тихо, на вёслах, отошли от мыса и взяли курс домой.

Сразу по прибытии генерал собрал совещание. Народу набилось — не протолкнуться. Посередине комнаты, на столе, водрузили большой плазменный телевизор. Его притащили из другой квартиры, подключили к аккумулятору через преобразователь.

Генерал нажал на воспроизведение.

На экране, слегка подрагивая, возникла панорама чужого лагеря.

Сергей с Коляном это уже видели, а вот для остальных кино стало сюрпризом.

Корабли, стойла для лошадей, осадные орудия. Колян, сидевший у стены, тихо, но гордо комментировал качество съёмки. Когда на экране появились всадники в длинных кольчугах и конических шлемах, по комнате прокатился сначала удивлённый гул, а потом — смешки.

Картинка застыла на паузе.

— Это что за консервные банки? — хмыкнул Дронов, подаваясь вперёд. — Вы гляньте, как вырядились. Прям как в цирке.

— Ага, — подхватил Бородин. — И кони, как в цирке. Хотя красивые, сволочи.

— Красивые, — согласился Артём, разглядывая остановившийся кадр. — Но тяжёлые. Маневренности ноль.

— А куда им маневрировать? Они же как таран прут.

— Таран не таран, а один залп — и вся консервная банка в дырках.

Сергей слушал, как офицеры обсуждают варианты гибели тяжелой конницы, и чувствовал, как напряжение в комнате сменяется азартом. Да, враг был необычным, невиданным. Но страха не было, пушки делали своё дело.

— А вы что думаете? — обратился Максимов к сидящим в уголке женщинам.

— То, что это профессиональные воины, — начала Лидия Яковлевна, обводя взглядом собравшихся. — видно невооружённым глазом. Корабли специальные, для перевозки лошадей. Доспехи добротные. Это не степняки и не варяги. Возможно, норманны.

— Норманны? — переспросил Горохов. — Откуда они здесь?

— Из Италии, — ответила Лидия Яковлевна. — Скорее всего, из Южной. Там сейчас как раз набирают силу семьи вроде Отвилей. Это очень серьёзные воины. И очень дорогие. Сами они сюда не пришли бы — слишком далеко и слишком рискованно. Значит, их наняли.

— Кто?

— Далеко ходить не надо, позволить себе такое могут только римляне.

— Скорее всего, — поддержала Анна. — Больше некому. Василевс, учитывая что все его прежние попытки провалились, видимо, решил проверить нас по-настоящему.

Лидия Яковлевна поправила очки.

— Я думаю, это своего рода тест, — сказала она. — Если мы выстоим против норманнов, если покажем, что нас не взять ни хитростью, ни силой, — тогда василевс сделает вывод что с нами лучше дружить. Признает и брак, и Новороссийск, и всё, что мы просили. А если проиграем… — она развела руками. — Тогда и говорить не о чем.

Офицеры ещё какое-то время переглядывались, перебрасываясь короткими репликами. Потом Колян, всё это время молча сидевший у стены, подал голос:

— Я одного не пойму. Мы им уже сколько раз всыпали? Они что, совсем не понимают, с кем связались? Зачем опять? Зачем эта… — он кивнул на застывший кадр с рыцарями, — эта демонстрация?

— Может, не верят? — предположил Горохов. — Думают, что мы просто варвары, которым повезло пару раз. А тут — норманны. Серьёзная сила. Может, решили, что в этот раз мы не выстоим?

— Ты серьезно? Не выстоим? — хмыкнул Дронов.

— Ага, — согласился Сергей. — Но вопрос правильный. Зачем им это? Мы же уже доказали, что можем постоять за себя. Пушки — против них не поспоришь.

— Я думаю, тут человеческий фактор, — Ответила Анна. — Мы рассуждаем рационально: есть пушки, есть порох, есть статистика побед. Василевс должен был давно понять, что с нами лучше не связываться. Но он — не машина. Он человек. Человек, который ещё недавно считал себя равным богу. Наместником Христа на земле. И вдруг — одно за другим. Потеря Херсонеса. Потеря флота. Гибель личной гвардии где-то в дикой степи, от рук тех, кого они считали варварами.

Она поправила выбившуюся прядь.

— А потом до него дошли слухи о резне, которую устроил Владимир. И наконец — цепь. Кусок их главной святыни, которую мы взяли на сувенир, как трофей. Представляете, что он чувствовал?

— Обиделся, — хмыкнул Колян.

— Не просто обиделся, — покачала головой Анна. — Он оскорблён. Унижен. Всё, во что он верил, рушится. Империя, которая стояла тысячу лет, оказывается беспомощной перед горсткой пришельцев. Его советники шепчутся за спиной. Полководцы терпят поражение. И в этой ситуации он делает то, что сделал бы любой человек, загнанный в угол: пробует ещё раз. Последний раз. Нанял лучших воинов, каких только можно купить за золото. И отправил их сюда. А вдруг повезёт? Вдруг норманны сделают то, что не смогли его легионы?

Она помолчала и добавила:

— Это не рациональный расчёт. Это жест отчаяния. И именно поэтому он так опасен. Потому что человек, которому нечего терять, способен на всё.

Говорили еще долго. Суть — консервные банки обречены на поражение, но готовиться надо основательно. Отчет по пороху который дал Петров, добавлял спокойствия. За последнее время его наделали столько, что хватило бы на небольшую войну регионального масштаба. Запасов провизии в случае осады хватит минимум на пол года, и даже если их отрежут от воды, что вряд ли, в подвале есть скважина.

В общем, домой Сергей пошел не то чтобы воодушевленным, но предвкушающим.

Спал, правда, плохо. Ему снились закованные в железо рыцари, атакующие бесконечной стеной. Кони всхрапывали, копыта выбивали землю, он пытался поднять руку с мечом, но рука не слушалась. Он просыпался, садился на кровати, вытирал холодный пот и снова проваливался в ту же вязкую, тягучую дремоту.

Под утро он проснулся в очередной раз, но уже от горна.

Играли тревогу, судя по звуку — настоящую. Сергей вскочил, натянул штаны, рубаху, и выскочив в подъезд, через три ступеньки понёсся на крышу.

То, что он увидел, заставило его замереть.

Вся степь, насколько хватало глаз, была заполнена кочевниками. Чёрная, колышущаяся масса, растёкшаяся от горизонта до горизонта. Тысячи всадников. Десятки тысяч. Они были ещё далеко, километрах в десяти, но даже отсюда он видел как дрожит воздух над этим живым морем. Конские хвосты на пиках, бунчуки, рваные знамёна. Лава, готовая излиться на берег.

Горн надрывался, не умолкая. Внизу, на земле, уже кипела жизнь. Полки выстраивались согласно распорядку: «Волчий» занимал левый фланг, «Новороссийский» — центр, «Владимирский» — правый. Пехота выкатывала пушки на заранее подготовленные позиции. Возле пушечных батарей копошилась обслуга. Пищальщики, мушкетеры и лучники поднимались на стены. Всё это делалось быстро, чётко, без суеты — сказались месяцы тренировок.

Сергей смотрел на степь и вдруг понял. Вот оно. То, чего не хватало норманнам. Численность. Они — таран. Тяжёлый, бронированный кулак, который должен пробить брешь в обороне. А кочевники — это то, что затечёт в эту брешь, как вода в пробоину.

Тактика, которую применят нападающие, казалась ему очевидной. Сначала лава пойдёт в атаку на стены — не чтобы прорваться, а чтобы связать боем, отвлечь, переключить внимание на себя. А в этот момент норманны подкатят осадные орудия и откроют огонь. Катапульты, баллисты, может еще что-то. И когда в стене появится брешь, они ударят. Конница пойдёт в прорыв, а за ней — кочевники.

Страшно, да. Но Сергей знал: у них не выйдет. Девятиэтажники были готовы к этому. Пушки пристреляны, сектора обстрела рассчитаны, резервы расставлены, стену камнями не прошибить. Но справиться будет сложно. Две тысячи норманнов и двадцать тысяч кочевников — это очень серьезно.

И всё же он чувствовал — нет, знал, — что если они выстоят, это будет не просто победа. Это будет коренной перелом. Тот, после которого всё изменится. Василевс поймёт: бесполезно. Ни норманны, ни кочевники, ни сам дьявол не возьмут эту крепость. И тогда игра пойдет совсем иначе, совсем на других условиях.

Сергей перевёл взгляд со степи на свои укрепления и вдруг почувствовал что-то похожее на гордость. Ни один день не был потрачен впустую. За полтора года на месте деревянного частокола, который когда-то защищал их от первых налётчиков, выросла настоящая крепость.

Стены теперь были из кирпича и бетона, опоясывая посад сплошным кольцом. Высота — в два человеческих роста, толщина — такая, что даже прямое попадание из пушки не пробьёт, не то что катапульта. Через каждые двадцать метров стены прерывались квадратными башнями из кирпича, с узкими бойницами на двух уровнях и площадками для стрелков наверху. На каждую башню можно было подняться по внутренней лестнице, не выходя наружу.

Но главной гордостью были доты. Двухэтажные, приземистые, они выступали чуть вперед, двенадцать штук по всему периметру. Нижний этаж, на треть утопленный в землю, служил складом боеприпасов и укрытием для расчёта. Верхний — боевой, с бетонными стенами толщиной в полметра и узкими амбразурами, из которых смотрели стволы пушек. На каждый дот приходилось по три шестидесятимиллиметровых орудия и по десятку пищалей.

Вдоль стен, с внутренней стороны, тянулись мостки — тоже бетонные, усиленные арматурой, по ним можно было быстро перебросить людей с одного фланга на другой, не мешая тем, кто внизу.

Сергей перевёл взгляд на бухту. Кораблей было много — дромоны, драккары, канонерки, — но особенно выделялся один. Первый из троицы, что ещё недавно стоял на стапелях. Два других пока не закончили, — но этот уже покачивался на волнах у причала, готовый к бою.

Он был крупнее любого дромона. Две мачты, косые латинские паруса, гладкий борт с медной обшивкой до самой ватерлинии. Но главное — пушки. Шесть девятифунтовых, отлитых из бронзы орудий по каждому борту. Стволы новых пушек были длиннее и толще старых, заряжались с казны, а не с дула, что давало прирост к дальности и существенную добавку точности.

Плюс четыре стальных орудия стояли на носу — два стомиллиметровых и два шестидесятимиллиметровых. И ещё две пушки на корме — для защиты от погони.

Итого — восемнадцать стволов на одном корабле, что пока было рекордом.

Сергей перевёл взгляд на пристань. Когда-то здесь был просто песчаный берег с деревянным дебаркадером, сколоченным на скорую руку из брёвен. Теперь это был настоящий порт, защищённый не хуже иных крепостей.

Вдоль всей береговой линии, от восточного склона до западного, тянулась бетонная стена. Не такая высокая, как на периметре посада — здесь не ждали кавалерийской атаки, — но достаточно прочная, чтобы выдержать обстрел с моря. В стену были вмурованы причальные кнехты — толстенные, усиленные металлом брёвна, способные удержать даже самый крупный корабль. Дебаркадеры, тоже частью бетонные, уходили в воду на десятки метров, и у каждого покачивались на волнах суда — дозорные драккары, канонерки, транспорты.

Но главное — орудия. Береговая батарея, которую Дронов с гордостью называл фортом, располагалась чуть выше, на искусственной насыпи. Четыре стомиллиметровых орудия, отлитых из бронзы, смотрели в море через узкие амбразуры. Их стволы, длинные и хищные, были нацелены на море — туда откуда мог прийти враг. Плюс ещё десять шестидесяток, расставленных вдоль стены, прикрывали фланги. Каждое орудие стояло на бетонном основании, и никакая отдача не могла сдвинуть его с места.

Закончив любоваться фортом, Сергей посмотрел вниз, на сам утес на котором стояла девятиэтажка. За прошедшее время её защита тоже стала совсем иной. По периметру, вдоль всего обрыва, шёл кирпичный забор с бойницами через каждые полтора метра. За ним, у восточного и западного подъёмов, притаились два дота, глядя амбразурами ровно на тропы, по которым когда-то лезли печенеги и варяги.

Крыша же девятиэтажки, ещё недавно бывшая просто плоской площадкой с наспех сколоченными камнемётами, теперь представляла собой нечто вроде форта Нокс в миниатюре.

Шесть пушек на бетонных тумбах, Рядом с каждой пирамиды ядер, аккуратно сложенные, как дыни на базаре, и деревянные ящики с картечью. Пять камнемётов теперь выглядели почти игрушечно на фоне новых орудий, но их никто не убирал — они были пристреляны и надёжны.

И, наконец, три ракетные установки на специальных поворотных платформах. Каждая установка была заряжена двадцатью ракетами, десять зажигательных и десять фугасных.

Точность по-прежнему никакая, но для обороны когда под стенами будет киш-миш, самое то.

Сергей обвёл взглядом всю эту систему — стены, башни, доты, корабли — и вдруг подумал, что, наверное, впервые за всё время чувствует себя по-настоящему уверенно. Их дом теперь не просто каменная коробка на обрыве. Это настоящая каменная крепость. И те, кто решится её штурмовать, заплатят очень дорогую цену.

Разведку по берегу высылать не стали — слишком велик был шанс, что отрежут. Степь кишела кочевниками, и любой конный отряд, высунувшийся за пределы досягаемости пушек, рисковал не вернуться. Вместо этого отправили всё ту же пару драккаров — тех что ходили к норманнскому лагерю два дня назад. Задача была простая: подойти, посмотреть, на месте ли норманны, и если да — пострелять из пушек. Шанс на то, что враг испугается и отступит ещё до начала основной атаки, был небольшой, почти призрачный. Но всё же он был. И этим шансом стоило воспользоваться.

Сергей почти всё время проводил на крыше. Он стоял у парапета, переходя от телескопа к биноклю, и разглядывал окрестности, моделируя в голове разные сценарии возможного штурма. Но ни норманны, ни кочевники не спешили. Лава, растёкшаяся по степи, замерла на пределе видимости, словно ожидая какого-то сигнала.

Он перевёл бинокль на ближайший к морю край степи, туда, где кочевники стояли особенно плотно. И чем дольше он смотрел, тем отчётливее понимал: это не хазары и не печенеги. Те, с кем они сталкивались раньше, были одеты кто во что горазд — кожаные куртки, халаты, меховые шапки, доспехи, снятые с убитых врагов. У этих же снаряжение было однообразным, почти унифицированным. Каждый всадник носил длинный стёганый халат из тёмной, грубой ткани, усиленный нашитыми железными пластинами. На головах круглые шлемы с меховой опушкой и кожаными наушниками, у некоторых — высокие меховые шапки. Кони под ними были низкорослые, мохнатые, но жилистые и выносливые — такие могли идти без отдыха целый день.

Оружие тоже было другим. Луки, в отличии от печенежских, длинные, с двойным изгибом, усиленные костяными накладками. Сергей разглядел их даже с такого расстояния — слишком уж характерный контур. К колчанам, подвешенным к поясам, были приторочены сабли, узкие, слегка изогнутые.

Но главное — порядок. Печенеги и хазары всегда двигались хаотично, толпой. Эти же стояли организованно, разбившись на чёткие отряды, между которыми сновали гонцы, и по их жестам Сергей понимал что это не просто толпа вооруженных кочевников, это самая настоящая армия. Дисциплинированная, управляемая, подчинённая единой воле.

Он опустил бинокль и потёр глаза. В голове крутилось «Монголы… тумены… Чингисхан…» Нет, рано. Ещё слишком рано. Но что-то в этих всадниках заставляло думать о золотой орде. Что-то такое, чего он не чувствовал даже при виде норманнских рыцарей.

Хотя, ну и ладно. Думал он. Ядрам и картечи всё равно кто перед ними — организованная конная армия или просто толпа верховых. Умирать будут одинаково хорошо. А уж ракетам и вовсе до лампочки, они по площади работают, вычищая за один залп сотни квадратных метров.

Ракет, правда, не так чтобы много, но на пару-тройку гектар зачистки хватит. А сколько таких «красавцев» поместится на одном поле? При атаке плотным строем, как они любят, на одном гектаре может скопиться до трёхсот всадников. Один хороший залп — и половины как не бывало.

Но время шло, а атаки так и не последовало. Почему — Сергей не знал. И генерал не знал. Солнце поднялось выше, перевалило за полдень, начало клониться к западу, а степь всё так же молчала. Кочевники стояли на холмах, не приближаясь. Норманнов видно не было вовсе.

К вечеру вернулись драккары, сообщив что на месте высадки их тоже нет. Как нет и кораблей, на которых привезли «заграничное» войско. До самой темноты наблюдатели вгрызались глазами в горизонт, но ничего не менялось. Степь была пуста.

Ночь после таких новостей прошла беспокойно. Сергей почти не спал, чуть закимарив только под утро, и проснувшись, снова поднялся на крышу, надеясь на какие-то изменения.

Еще не рассвело, видно было плохо, но вроде бы ничего не изменилось. Степь лежала пустая и серая в предрассветных сумерках.

И тут полыхнуло.

Сергей сначала не понял что случилось, он стоял спиной к пристани, а когда обернулся, чуть дар речи не потерял. Горело сразу в нескольких местах — у дальнего причала, где стояли дозорные драккары, и ближе к дебаркадеру, где покачивались на воде тяжёлые дромоны. Оранжевое пламя взметнулось выше мачт, осветив всю гавань, и почти сразу донёсся треск горящего дерева и крики.

Два дромона горели, как свечки, — видимо, подожгли смолёные снасти. Ещё четыре драккара занимались один за другим, и пламя перекидывалось на соседние суда. Пара канонерок у дальнего пирса тоже пылала, и было видно, как люди прыгают с бортов в воду.

— Чёрт… Диверсанты, — выругался он. — Проспали.

Сергей смотрел на огонь и понимал: то, что загорелось, уже не потушить. Дым, густой и чёрный, застилал глаза. Ветер дул с моря, прямо на девятиэтажку, и всё вокруг тонуло в этом мареве.

Дернувшись было вниз, он остановился. Толку от него в порту сейчас — ноль. Там хватало командиров, а здесь, на крыше, с биноклем и обзором на все триста шестьдесят градусов, он принесёт больше пользы. Потому что пожар — это только начало. Первый аккорд. Он знал это, чувствовал.

А внизу люди уже бежали к уцелевшим кораблям. Он видел Бородина: тот бежал к флагману и, прикрывая лицо рукавом от жара, выкрикивал команды. Видел Горохова, который стоя на дебаркадере, размахивал руками и тоже что-то кричал. Видел, как несколько дружинников скрутили кого-то у дальнего причала — видимо, поймали диверсанта.

Но загорались не только корабли. Один за другим занимались постройки. Первым — гостевой дом. За ним — казарма, и почти сразу же — несколько жилых домишек. Пламя перекидывалось с крыши на крышу, и чёрный дым поднимался над посадом, смешиваясь с дымом из гавани.

И тут со стороны степи донёсся вой.

Сначала еле слышный, почти заглушённый треском горящих кораблей, он нарастал с каждой секундой, становился чётче, и вот уже весь горизонт за холмами ожил. Кочевники пошли в атаку, стремительно сокращая дистанцию.

Но паники по-прежнему не было. Занявшие свои места расчёты пушек откидывали чехлы, подносили заряды, раздували фитили. Камнеметы скрипели воротами — обслуга этих орудий натягивала жгуты, закладывала в ковши глиняные фугасные бомбы. Ракетчики суетились у своих установок, проверяя направляющие и запалы.

На крышу поднялся генерал, сухо кивнул Сергею, осмотрелся и, поднеся бинокль к глазам, сосредоточился на приближающейся орде. За ним, один за другим, появились Дронов и Петров.

Сергей невольно вспомнил смешки про «консервные банки». Мол, один залп картечи — и вся консервная банка в дырках. Легко, весело, с азартом.

Теперь никто не смеялся. Орда шла на них стеной. Порт горел. Дым застилал небо.

Сергей знал, это не все. Где-то должны ударить норманны.

И как в воду глядел. Ждать почти не пришлось, они шли по реке, спускаясь вниз по течению с той стороны, откуда их точно никто не ожидал. Низкобортные галеры, одна за другой, бесшумно скользили в утренней дымке, и на каждой палубе, вплотную друг к другу, стояли вооружённые люди. Грохнули пушки береговой батареи, но расстояние было предельным — ядра вспенили воду метрах в двадцати от головной галеры. Недолёт.

Сергей навелся на ближайший корабль, и увидел норманнского мечника. Тот стоял на носу, широко расставив ноги, и ветер трепал его длинные русые волосы, выбившиеся из-под конического шлема. Кольчуга до колен, каплевидный щит за спиной, на поясе — длинный прямой меч с массивным навершием.

Почти два десятка судов. На каждом — не меньше полусотни десантников, плюс гребцы, которые, судя по всему, тоже были вооружены. Итого — до полутора тысяч бойцов.

Внезапно грохнули пушки с другой стороны. Сергей обернулся, но сквозь дым ничего не увидел. Только когда ветер на мгновение разорвал плотную пелену, он разглядел вторую волну — ещё два десятка галер, идущих широким фронтом со стороны моря. Эти были загружены иначе. Людей на палубах — меньше, зато на каждой — осадные орудия. Небольшие катапульты, уже собранные и готовые к стрельбе, и лёгкие баллисты, заряженные короткими, толстыми стрелами-болтами. Рядом с ними лежали десятки штурмовых лестниц — длинных, с железными крючьями на концах.

И еще какие-то чёрные кучи, наваленные прямо на палубах. Сергей прищурился, пытаясь разглядеть их сквозь дым, но не смог, дым повалил слишком густо, а потом внизу, со стороны степи, загрохотало. Сергей кинулся к парапету почти одновременно с сорвавшимися с направляющих ракетами.

Орда подошла уже близко — первые ряды кочевников были метрах в восьмистах от стен. Они неслись во весь опор, и выставив копья, поднимали густую пыль.

Картечь ударила в передние ряды, пробивая в них буквально целые просеки. Кони падали, всадники летели кувырком, но задние, перепрыгивая через тела, продолжали нестись вперёд. Лава даже не замедлилась.

И тогда ударили ракеты.

Дронов не стал мелочиться. Все три установки дали залп почти одновременно. Тридцать зажигательных и тридцать фугасных ракет с воем ушли в небо, прочертив над степью дымные дуги. Сергей видел, как они поднимаются, как на мгновение зависают в высшей точке, а потом, одна за другой, рушатся в гущу атакующих.

Фугасы легли первыми, и там, где только что скакали всадники, взметнулись фонтаны огня, дыма, и каких-то ошметков. Взрывы рвали людей и коней на куски, разбрасывая их на десятки метров. Каждый такой разрыв оставлял после себя воронку, заваленную телами, и на несколько секунд атака захлёбывалась.

А следом пошли зажигалки. Они разбивались о землю, о щиты, о тела, и горящая смесь разливалась широкими лужами. Степь вспыхнула, как порох. Огонь побежал по сухой траве, поджигая всё на своём пути. Люди горели заживо, кони, обезумев, сбрасывали всадников и неслись прочь, топча своих же. Крики, ржание, треск пламени — всё смешалось в один невыносимый, адский гул.

Шесть десятков ракет превратили стройные ряды атакующих в хаос. Те, кто ещё недавно неслись единой лавой, теперь метались по степи, пытаясь вырваться из огненного ада. Задние ряды, не видя в дыму ничего, кроме пламени, начали поворачивать коней. Передние, те, кто уцелел под картечью и взрывами, всё ещё пытались идти вперёд, но их было слишком мало, и их уже встречали пушки.

Сергей не мог стоять без дела. Он рванулся к лестнице, но генерал остановил его резким окриком.

— Ждать!

Сергей замер. Дисциплина вбивалась в него годами службы, и сейчас сработала быстрее разума. Он знал: его война начнётся только тогда, когда где-то произойдёт прорыв. Только тогда он возглавит «пожарную» команду, резерв, который ждал своего часа у подножия девятиэтажки.

Он знал этот строй наизусть. Две сотни закованных в железо могучих воинов — «Волчья» гвардия Бабки, прошедшая уже десятки, если не сотни стычек. Больших и маленьких. Внутри каре, прикрытые их щитами, ждали лучшие стрелки Новороссийска: пищальщики, пушкари с тремя шестидесятимиллиметровыми орудиями на лёгких лафетах, мушкетёры с новенькими казнозарядными ружьями. Это была та сила, которой гарантированно хватит на любой пожар. Живой таран, способный заткнуть любую брешь, раздавить любой прорыв.

Но от этого ожидание становилось только невыносимее.

Сергей метался по крыше, сгорая от нетерпения. Он переходил от парапета к парапету, вглядываясь в дым, пытаясь угадать, откуда придёт удар. Степь заволокло чёрным маревом — горела трава, горели кочевники, горели деревья и корабли. В порту, сквозь просветы в дыму, мелькали паруса — норманны всё лезли и лезли, как муравьи, и береговые батареи захлёбывались огнём.

Но прорыва пока не было. Никто не добежал до стен. Никто не перелез внутрь. Оборона, выстроенная за полтора года, держалась.

Интересно было бы встретиться с тем, кто спланировал эту атаку. — отстранено подумал Сергей, глядя на поднимающиеся клубы нового дыма. — Пожать руку, а потом свернуть шею.

То, что он принял за чёрные кучи на палубах, оказалось пропитанными смолой рулонами соломы. Их сгрузили с тех галер, что пробились к берегу, выкатили на пляж и подожгли. Густой, жирный дым повалил стеной, и через минуту весь левый фланг исчез, словно его отрезали ножом. Ни берега, ни пристани, ни кораблей — только сплошное серое марево.

Но за миг до того, как дым окончательно поглотил всё, Сергей успел заметить выходящие из-за дальнего мыса корабли. Точное количество он разглядеть не успел, но суть была ясна. Очередной десант, у которого будут все шансы дойти до стен.

В самом порту же творился ад. Береговые пушки били почти вслепую, канонерки, что уцелели после пожара, отошли мористее и оттуда лупили картечью по приближающимся галерам. Половину норманнских судов разнесли ещё на подходе, но те, что прорвались, уже высаживали десант.

Это была катастрофа. Треть флота уже потеряна. Порт горел. Дым заволакивал всё поле боя, мешая прицельной стрельбе. Кочевники подбирались к стенам. А норманны, прикрываясь этим адским маревом, уже разворачивали осадные орудия и строились для атаки.

Сергей встретился глазами с генералом. Тот опустил бинокль и коротко кивнул:

— Пора.

Больше ничего не потребовалось. Сергей рванул к лестнице, перепрыгивая через ступеньки. В подъезде было темно, пахло гарью — дым просачивался даже сюда. Навстречу попались Колян и Лёха, они вдвоём тащили наверх здоровенный ящик, набитый ракетами. Мокрые от пота, перепачканные сажей, но злые и сосредоточенные.

— Давай, мужики! — крикнул Сергей, хлопнув Коляна по плечу. — Поддайте им огоньку!

Колян оскалился в ответ, но ничего не сказал — только кивнул и потопал дальше.

Сергей выскочил наружу. Здесь, внизу, дым казался ещё гуще. Он стелился по земле, забивал ноздри, щипал глаза. В этом мареве, словно призраки, проступали фигуры воинов. Каре уже построилось. Две сотни щитовиков стояли квадратом, ощетинившись алебардами и пиками. Щиты — полупластиковые, с умбонами и металлической окантовкой — были сомкнуты так плотно, что между ними и вошь бы не проскочила. Внутри каре, прикрытые этой живой стеной, ждали своего часа стрелки.

Лица у всех были серые от сажи, многие кашляли, утирая слезящиеся глаза. Кто-то из девятиэтажников бегал вдоль строя и раздавал тряпичные маски, вырезанные на скорую руку.

Сергей нажал тангенту рации, висевшей на плече:

— База, я Резерв. Как слышно?

Динамик зашипел, потом прорезался голос генерала:

— Слышу хорошо. Без команды ничего не предпринимать. Жди.

— Принял.

Сложность заключалась в том, что каре должно было выйти наружу до того момента, когда враг уже подойдёт к стенам, но не раньше. И понять, когда наступит этот момент, было почти невозможно. Дым застилал небо, видимость в сторону пляжа — ноль.

Внезапно впереди мелькнули тени. Несколько всадников вылетели из дыма и, пригнувшись к гривам, понеслись к воротам, те чуть приоткрылись. Один из всадников — Артём. Сергей узнал его по высокому варяжскому шлему. Значит, конная группа ушла на корректировку. Рискованный манёвр, но выбора не было: пробиться через дым и дать целеуказание. С корабля сейчас сделать это было невозможно — в порту творился ад, и все, кто ещё не сгорел, сдерживали атаку.

Грохот стоял такой, что закладывало уши. Пушки на стенах били без остановки, и их уханье смешивалось с лошадиным ржанием и криками людей.

И вдруг рация взорвалась воплем Артёма:

— Они идут! Много!

И в ту же секунду из дыма, оттуда, где только что скрылись всадники, вылетели глиняные горшки. Они описали высокую дугу и рухнули за стеной. Там, где они упали, мгновенно встала стена огня.

Катапульты. Норманны, прикрываясь дымом, выкатили осадные орудия и били греческим огнём.

Сергей выпрямился, и рявкнул, перекрывая грохот:

— Каре! За стену! Живо!

Каре вышло за ворота и строилось в дыму. В десяти шагах уже ничего не было видно — только серое, колышущееся марево. Дышать было нечем. Тряпичная маска, которую Сергей натянул на лицо, почти не спасала. Гарь, смола, пороховой дым — всё смешалось в один удушливый коктейль.

Грохот стоял невыносимый. Пушки на стенах били, не переставая. В порту что-то взорвалось — глухо, утробно, и над дымом взметнулся столб оранжевого пламени. Над головой, с мерзким свистом, пролетели ещё два горшка с греческим огнём. Они рухнули где-то позади, и жар ударил в спину даже через кольчугу.

Рация ожила. Голос Артёма, перебиваемый помехами, прорвался сквозь треск и грохот:

— Баллисты… на четыре часа! Штурмуют… на три! Много, мать вашу, много!

Сергей прикинул направление. Четыре часа — это правее, к морю. Три — прямо по курсу. Он повернулся к каре, набрал воздуха — и зашёлся кашлем.

— Правее… держим! — прохрипел он, махнув рукой.

Барабан забил чаще. Каре двинулось через дым, как слепой зверь, выставив вперёд щиты. Воины кашляли, спотыкались, утирали слезящиеся глаза, но строй держали. Алебарды и пики по-прежнему торчали во все стороны. Сергей шёл в первом ряду, лёгкие горели, глаза щипало так, что хотелось зажмуриться и не открывать.

И вдруг — порыв ветра. Сильный, резкий, он ударил с моря и на несколько секунд разорвал дымовую завесу.

В сотне метров, прямо перед каре, строилась для штурма толпа. Первый ряд — конные рыцари, на огромных, облаченных в попоны конях. Их было не меньше сотни. За ними, в несколько шеренг, стояли пешие мечники — человек триста, а то и больше. Они как раз разворачивались для атаки, когда ветер сдёрнул завесу. И теперь они смотрели на каре.

А дальше, чуть правее, стояли баллисты. Три штуки. Расчёты уже заметили каре и начинали ворочать свои орудия, разворачивая их на новую цель.

— Бегом! — рявкнул Сергей, перекрывая грохот. — В мёртвую зону!

Барабан застрочил дробью, щиты качнулись, и каре побежало, спотыкаясь о кочки, теряя строй и снова смыкаясь.

Они успели. Баллисты ударили, когда каре уже проскочило опасную зону. Теперь баллисты не могли их достать. А вот пушки и пищали каре — вполне. Сергей поднял меч, и барабан смолк.

Сергей опустил меч.

— Расход!

Каре раскрылось, как диафрагма. Щиты разошлись, открывая коридоры для стрельбы. Три пушки, шесть пищалей и два десятка мушкетов смотрели на баллисты в упор.

Грохнуло. Пушки ударили первыми, сметая расчёты баллист. Пищали добавили, и над площадкой, где только что стояли три катапульты, взметнулось облако дыма и пыли. Мушкетёры защёлкали следом, добивая тех, кто ещё шевелился.

Но тут оттуда, где строились конные, донёсся нарастающий гул. Рыцари срывались с места.

— Перезаряжай! — заорал Сергей.

Поздно. Не успеют. Тяжёлая конница уже шла в разгон, и до столкновения оставались секунды.

— Сомкнись!

Каре захлопнулось. Щиты встали стеной, пики опустились, алебарды упёрлись в землю. Первая шеренга присела, выставив древки под углом. Вторая нависла сверху, положив свои пики на плечи передних. Барабан молчал.

Удар.

Тонны железа, мяса и костей врезались в строй. Треск ломающихся пик, ржание коней, глухой стук щитов о щиты — всё смешалось в один оглушительный грохот. Первая линия щитоносцев устояла. Воины упёрлись ногами в землю, вжались плечами в щиты, и их отбросило на полшага — не больше. Кони, напоровшись на пики, рушились на землю, ломая ноги, подминая под себя всадников. Задние ряды рыцарей, не успев затормозить, врезались в передних, и началась свалка.

Вторая шеренга работала алебардами, тыча в шлемы, в плечи, в конские шеи. Сергей стоял в первом ряду, прижав щит к щиту соседа. Меч держал наготове, но пока не пускал в ход — каре держало удар и без него.

Рыцари пытались прорваться, давили конями, рубили мечами по щитам. Но строй не ломался. Пики и алебарды делали своё дело, и через минуту всё было кончено. Кони без всадников метались между телами, раненые пытались отползти. Атака захлебнулась. Сергей вытер пот со лба и поднял меч. Каре снова ощетинилось железом.

Пушкари, пищальники и мушкетёры перезарядились, пока каре держало удар, и теперь ждали команды. Сергей дождался доклада по цепочке — «Готовы!» — и скомандовал:

— Расход!

Каре вскрылось. Стволы орудий и ружей уставились в гущу приближающейся пехоты.

— Пли!

Залп. Три пушки, шесть пищалей и два десятка мушкетов ударили почти одновременно. Картечь и пули врезались в первые ряды, выкашивая их, как коса. Передние попадали — кто убит, кто ранен, кто просто от неожиданности. В толпе образовалась рваная дыра, десятков в пять, и по расчётам Сергея этого должно хватить чтобы остальные дрогнули и попятились.

Но эти не попятились. Перебивая все остальные звуки, воздух сотряс единый, утробный рёв: «Барра! Барра!» — и те, кто уцелел, рванули вперёд.

— Сомкнись! — рявкнул Сергей, поднимая щит.

Каре захлопнулось. Сергей стоял в центре первого ряда, сжимаясь плечами с соседями. Он знал, что командир не должен лезть вперёд — его место в центре, но в суматохе оказавшись впереди, уже не дергался.

Удар. Толпа мечников врезалась в щиты. Зазвенело железо, захрустело дерево. Передние ряды норманнов рубили мечами и топорами по щитам, пытаясь пробить брешь. Щитоносцы упирались, держали строй. Но каре начало отступать — медленно, шаг за шагом, под напором куда большей массы тел.

Стрелки, оказавшись зажатыми внутри, не могли стрелять — щиты были сомкнуты наглухо. Тогда те, что полегче, полезли друг другу на плечи, образуя живую пирамиду. И оттуда, с высоты, над головами первой шеренги, они открыли огонь.

Сергей краем глаза заметил движение слева. Рыцари пришли в себя, успокоили коней, и перестроившись, разгонялись, целясь во фланг.

— Левый фланг! — заорал Сергей, с трудом удерживая щит. — Лево! Расход!

Щиты разошлись узким горлышком, потому что мечники обходили каре уже и по флангам, давя со всех сторон. Пищали не били — только что отстрелялись поверх голов и теперь лихорадочно перезаряжались. Ударили только пушки. Картечь хлестнула по рядам конных, срубая первых. Тут же подключились успевшие перезарядиться мушкетёры, и ещё несколько всадников вылетели из сёдел. Но кони неслись вперёд. Даже грохот их не смутил — наверное, потому что грохотало везде, и им было уже до лампочки, куда бежать.

Строй сомкнулся без команды, за секунду до удара.

Самые мощные мужики стояли на центре. На фланге же народ был постройнее, и фланг не выдержал. Рыцари влетели в каре, разрывая строй. Несколько коней прорвались внутрь, топча людей, и их всадники — гремя железом, принялись рубить направо и налево своими длинными мечами.

Сергей видел это краем глаза, но не мог отвлечься — его ряд держал фронт. А там, в глубине каре, уже работали алебардисты. Били по ногам коней, по спинам всадников, по шлемам. Кто-то из щитоносцев, развернувшись, ударил щитом в круп лошади, да так лихо, что сбил с ног. Другой, оставшись без оружия, вцепился в рыцаря и стащил его с седла голыми руками. Третий просто бросился под копыта, прикрывая собой пушкаря.

Те, кто прорвался, были обречены. Их закололи пиками, зарубили алебардами, добили мечами. Всё это заняло меньше минуты. И как только последний всадник рухнул на землю, каре сомкнулось снова — без команды, само, как затягивается рана.

Сергей мельком огляделся. Внутри строя, на утоптанной земле, лежали вперемешку люди и лошади. Своих он насчитал пять человек. Все щитоносцы, до последнего державшие фланг. Они даже упали внутрь, как и полагается, лицом к врагу.

Каре устояло.

И мало того, что когда перезарядившиеся пищальщики дали залп поверх голов, двинулось вперёд, наседая на норманнов, не давая им развернуться для новой атаки. Барабан бил не умолкая, и Сергей уже настолько привык к нему, что не замечал.

И вдруг, ни с того ни с сего, в памяти всплыла одна история которую он вычитал будучи еще школьником. Был такой поляк, то ли Шишка, то ли Пшишка, он уже не помнил. Знал только что тот командовал войском и так болел за своих, что перед смертью сказал: когда меня убьют, сдерите с меня кожу и натяните на барабан. Хочу всегда быть со своими бойцами. Пусть мой голос ведёт их в бой.

Сергей тогда, пацаном, не поверил. Думал — байка. Красивая легенда, каких много. Но сейчас, шагая под этот бешеный ритм, глядя на спины тех, кто стоял рядом, он вдруг подумал что наверное не такая уж и неправда.

Надо будет у Анны спросить, но потом.

— Расход! — рявкнул он, услышав голоса пушкарей, сообщающие о готовности.

Строй разошёлся ровно настолько, сколько нужно для выстрела. Грохнуло. Пушки, пищали, мушкеты — всё слилось в один раскатистый удар. Дым накрыл каре с головой, и сразу же, перекрывая звон в ушах, Сергей рявкнул:

— Щиты!

Каре захлопнулось. Норманны опешили — он видел это по их лицам, по тому, как передние замешкались, налетая на спины тех, кто ещё стоял. Но присутствия духа они не теряли. Уже через секунду снова ломились на щиты, рубили мечами, били топорами, орали и плевались сквозь забрала. Кто-то из щитоносцев упал на колено, но его тут же подхватили под руки, втащили внутрь строя. На его место встал другой.

И тут, откуда-то сбоку, заорали.

Сергей покосился, давясь дымом. Справа, шагах в семидесяти, бежали мечники. Ещё одна сотня, не меньше. Они вынырнули из-за дымовой завесы и, размахивая клинками, неслись на каре. А слева, в сером мареве, снова разгонялась конница. Копыта глухо били в землю, и тяжёлые кони, всхрапывая, набирали ход.

— Сука! — выругался Сергей. Каре и так держалось из последних сил, а тут эти. Он даже почувствовал, как холодок пробежал по спине. Холодок понимания, — сейчас решится всё.

Он перевёл взгляд на своих. Лица серые от сажи, глаза красные, но щиты сомкнуты. Стоят.

— Левый фланг! Конница! Правый — мечники! — заорал он, перекрывая грохот. — Всем держать строй! Держать, мать вашу!

Барабан не умолкал. И каре, побитое, но не сломленное, готовилось принять удар еще с двух сторон.

Говорят, чудес не бывает. Но когда внезапно подул ветер, Сергей понял: бывают. Ещё как бывают. Сильный, солёный, рванувший со стороны моря, он словно по заказу разорвал дымовую завесу. И в открывшемся просвете, в каких-то ста метрах от берега, он увидел флагман.

Корабль уже развернулся бортом. Весь — от медного носа до транцевой кормы, от ватерлинии до верхушек мачт — он был виден как на ладони. Шесть девятифунтовых бронзовых орудий левого борта смотрели прямо на берег. Сергей видел, как пушкари, крошечные фигурки на фоне огромного корпуса, замерли с фитилями в руках. Видел, как Бородин, стоя на мостике, поднял руку. Видел, как рука опустилась.

И флагман исчез в облаках дыма.

Шесть стволов левого борта ударили одновременно. Грохот был такой, что колыхнулась вода. Огненный веер картечи перепахал берег, как гигантский плуг. Там, где только что крича и размахивая мечами неслось подкрепление, встала стена огня, дыма и летящих во все стороны ошмётков. Людей просто смело, будто их и не было.

Конница, увидев, что стало с пехотой, резко отвернула в сторону. Но передние продолжали наседать. Дав слабину, они навалились с удвоенной силой, рубя по щитам, пытаясь прорваться.

Сергей знал норматив перезарядки бортовых пушек. Он считал про себя — раз, два, три, — и, выждав ровно столько, сколько требовалось, отдал приказ:

— Отход! Бегом!

Каре рвануло назад. Не рассыпаясь, не ломая строй — просто развернулось и понеслось к стене. Норманны замешкались на мгновение — слишком неожиданным был этот рывок. И этого мгновения хватило. Дистанция разорвалась — не на много, на каких-то тридцать шагов. Но для пушкарей на флагмане больше и не требовалось.

Борт корабля вновь окутался дымом шести одновременно ударивших стволов.

Грохот. Свист картечи. И там, где только что бежали норманны, встала стена огня, дыма и кровавых брызг. Передние ряды просто исчезли — их срезало под корень, разорвало на куски. Задние, те, кто уцелел, шарахнулись в стороны. А каре уже втягивалось в ворота.

Сергей вбежал под арку последним. Он обернулся, глядя на усеянный телами берег, на горящие корабли, на отступающих в дыму врагов. И выдохнул, радуясь что все получилось. Да в натяжечку, да, как всегда на тоненького, если бы не ветер, если бы не Бородин, лежать бы ему сейчас на задымленном поле, вповалку с теми, кого они только что перемололи. Повезло. Просто повезло.

Кто-то сунул ему кружку. Он опрокинул в себя воду, даже не глотая, — просто вылил в горло, чувствуя, как холодная струя прокатывается по пищеводу. Кружка опустела. Он вернул её, и огляделся.

Вокруг суетились. Раненых оттаскивали к стене, укладывали прямо на землю, на расстеленные плащи. Андрей-медик, перемазанный кровью, склонился над щитоносцем, которому рассекло плечо, и быстро, без лишних слов, накладывал шов. Рядом перевязывали другого — тому пробили бедро, и он, сцепив зубы, смотрел в небо, пока его товарищ затягивал бинт.

Победа, да. Маленький фрагмент сражения остался позади, но штурм продолжался. Грохотали пушки, горел огонь, и ветер, так удачно дунувший минуту назад, снова переменился. Дым опять пополз на посад, застилая глаза, забивая горло. Сергей зашагал в подъему наверх, привычным жестом потянулся к рации на плече, и выругался сквозь зубы. Рация была разбита. Он даже не заметил, когда. И без того средств связи в обрез, а теперь их стало ещё меньше.

Поднявшись на крышу он первым делом глянул на степь.

Дым мешал, но в просветах, когда ветер на секунду разрывал пелену, картина открывалась одна и та же. Всё пространство перед восточной стеной было усеяно телами. Люди, лошади, обломки копий, рваные знамёна — всё смешалось в один сплошной ковёр. Сколько их — он не знал. Тысяча, две. Много. Невероятно много.

Но нападающих это не останавливало. Потеряв передние сотни, они разворачивались, сбивались в новые кучи и снова бросались на стены. С каждым разом они подходили всё ближе, и каждый раз их встречал огонь.

Пушки на стенах ревели не переставая. Картечь выкашивала целые ряды, и там, где только что неслись всадники, оставались лишь груды тел. Башни и доты плевались огнём и дымом: пищали и мушкеты били с верхних площадок, лучники — с нижних, и ни одна стрела, ни одна пуля не пропадали даром.

Скорее всего, никакой координации с норманнами у кочевников не было. Они ориентировались на дым — горит, значит, дело идёт. Пожары в порту, горящие корабли, чёрные столбы над посадом — всё это говорило им: крепость гибнет, надо только нажать. И они жали. Снова и снова, без оглядки на потери. Самоубийственная тактика, но в их положении она была единственно возможной. Они не умели отступать — только накатывать, как волны на скалы.

Досмотрев до момента, когда очередная волна напоролась на пушки и, огрызаясь, отвернула, Сергей перешёл к противоположному парапету.

Зрелище здесь было плачевное. Весь порт, от западного склона до дальнего мыса, был охвачен огнём. Горело всё, что могло гореть: остовы дромонов и драккаров, вытащенные на песок галеры норманнов, дощатые причалы и дебаркадеры, пакгаузы у воды. Даже вода в бухте, казалось, горела — радужные пятна горящей смолы плавали на поверхности, шипя и пуская чёрный дым.

Рыбацкий посёлок, прилепившийся к западному склону, пылал, во все стороны расплескиваясь пламенем. Дома и сараи, крытые камышом, вспыхивали один за другим, как спички. Гостевой дом, с которого начался пожар, уже рухнул, и на его месте чернела груда обугленных брёвен. Казармы у восточного склона ещё держались, но крыша на них прогорела, и огонь лизал стены изнутри.

Только бетонные форты стояли нетронутыми, равнодушно взирая на пожар амбразурами, и пламя, подступавшее к их подножиям, бессильно точило камень. Всё, что могло сгореть, сгорело. Всё, что не могло, — стояло.

Сергей насчитал полтора десятка кораблей, уцелевших после пожара. Они отошли мористее, туда, где огонь не мог перекинуться, и теперь покачивались на якорях в облаке дыма. Флагман, закончив с конницей на берегу, подтянулся ближе к дебаркадерам и методично, без спешки, расстреливал норманнов, что ещё отбивались возле своих галер. Одиночные выстрелы — редкие, прицельные, — добивали тех, кто пытался спустить на воду уцелевшие шлюпки или просто бежал по песку.

Сергей опустил бинокль и долго смотрел на пожар. Он понимал: они практически победили. Норманны разбиты, кочевники отброшены, стены держатся. Но, глядя на полыхающий порт, на остовы кораблей, что ещё утром были их флотом, на рыбацкий посёлок, от которого остались одни головешки, он подумал: победа эта — Пиррова. Они выстояли, но заплатили за это огромную цену.

Подошёл генерал. Лицо его было спокойным, но Сергей слишком хорошо знал это выражение — так Максимов выглядел, когда ситуация была хуже, чем он готов был признать.

— Резерв надо подвести к центральным воротам, — сказал он, кивнув в сторону степи. — Уж больно большая куча собирается напротив. Сейчас ударят с флангов, а эти, — он указал на плотную группу всадников, отделившуюся от общей массы, — эти чуть позже ломанутся на центр. Шанс, что дойдут, — высокий.

Сергей взял у него бинокль, поднёс к глазам.

Это были не простые кочевники. Не та орда, что волнами накатывала на стены. Сотен пять, а то и десять — всадники на крупных, поджарых конях, облаченных в кожаные попоны с нашитыми железными пластинами. Сами воины — в длинных пластинчатых доспехах, блестевших на солнце даже сквозь дым. Шлемы — высокие, с меховой опушкой и кожаными наушниками, украшенные конскими хвостами. У каждого — длинное копьё с цветным значком, кривая сабля на поясе и круглый щит, окованный железом.

Сергей опустил бинокль, молча кивнул, и не задерживаясь, побежал вниз, туда где оставил каре.

Основная часть защитников была на стенах. Все три полка, за исключением резерва, стояли на позициях. «Волчий» держал левый фланг, «Новороссийский» — центр, «Владимирский» — правый. Люди были измотаны, но никто не уходил.

Временная передышка использовалась обоими сторонами. Нападающие перегруппировывались, защитники зализывали раны и перезаряжали оружие.

Основной урон сейчас наносили лучники и арбалетчики кочевников. Они не лезли вперед, а держась за спинами налетавшей лавы, пускали сотни и тысячи стрел, некоторые из которых всё же находили цель. Кто-то раскрылся переходя с места на место, кто-то повернулся неудачно, кто-то просто расслабился — и в результате вышел из боя. Раненых было много, не так как в Тмутаракани, — если в процентном соотношении, но всё равно прилично. Особенно неприятно били арбалетные болты, их хоть и было немного, но зато они легко пробивали и щиты, и кольчуги.

Сергей снова задумался об этих кочевниках. Теперь, после нескольких часов боя, он был уверен точно — это не хазары и не печенеги. У тех не было такой выучки, таких доспехов, таких арбалетов. Будь сейчас век двенадцатый или тринадцатый, он бы, не задумываясь, сказал: воины Чингисхана или Батыя. Но до этих ещё два столетия.

Хотя может и здесь всё пошло не так? Может, где-то там, в далёких монгольских степях, уже родился Темучин? А может, просто сама идея объединения племён под единой рукой возникла на сотню другую лет раньше, чем должна была?

Он отогнал эти мысли, надеясь что вскоре они получат ответы на эти вопросы. Пленных наверняка будет много, значит будет и у кого спросить.

Распорядившись о смене места дислокации, он двинулся к левому от ворот пушечному доту. Тяжёлая дверь была закрыта, пришлось стучать рукояткой меча.

Сверху, из бойницы второго этажа, выглянуло лицо, и через минуту дверь отворилась. Сергей шагнул внутрь.

В доте было темно и душно. Запах пороховой гари заставил закашляться. Верхний боевой этаж освещался только узкими амбразурами, через которые сочился дневной свет и дым. Вдоль стен, на специальных стеллажах, громоздились ядра, картечные заряды, запасные фитили. Два шестидесятимиллиметровых орудия стояли в центре, на четверть высовываясь из амбразур. Их стволы, чёрные от копоти, были заряжены, и расчёты ждали только команды. Четыре пищали, установленные на треногах, смотрели в узкие бойницы по бокам, так же готовые к выстрелу.

Сергей прошёл к центральной амбразуре, выглянул наружу. Прямо перед дотом, метрах в семистах, на безопасном расстоянии, элитные всадники выстраивались в боевой порядок, и их предводитель — высокий, в блестящем шлеме с белым конским хвостом — что-то кричал, размахивая саблей.

Минута, и кочевники пошли в атаку ровно так, как и предполагал генерал. Сначала ударили фланги — слева и справа от центральных ворот. Грохнули пушки, засвистели стрелы, и воздух наполнился топотом копыт, криками, ржанием. Всё это сливалось в один сплошной гул, и Сергей, стоя у амбразуры, уже не различал отдельных звуков — только этот, неприятно бьющий по ушам, фон.

А потом начали разбег основные силы. Ядро этого странного войска. Тяжёлая конница, которую Сергей разглядывал с крыши, сорвалась с места одновременно, как единый организм. Всадники шли не привычной лавой, а четким клином. Как тевтонские рыцари, свиньей. Остриё было нацелено прямо на центральные ворота, почти на дот, в котором стоял Сергей. Они не кричали, не визжали, как те, первые. Неслись молча, колыхая конскими хвостами на шлемах да блестя на солнце пластинами доспехов.

Свинья набирала ход. Сотня метров, две, три — и вот уже можно было разглядеть лица. Широкие, скуластые, обветренные, с прищуренными глазами. Кони, всхрапывая, вытягивали морды, недовольно плевались пеной. Копья, опущенные для удара, торчали вперёд, как иглы гигантского ежа.

Сергей молча стоял у амбразуры, глядя как приближается эта стальная волна. Расчёты замерли. Пушкари держали фитили над запалами, пищальники припали к прикладам. Все ждали.

Четыреста метров. Триста пятьдесят. Триста.

Сергей поднял руку.

— Огонь!

Орудия ударили одновременно. Грохот в замкнутом пространстве дота был такой, что у Сергея заложило уши. Картечь хлестнула по острию клина, срезая передних всадников. Кони рухнули, люди полетели кувырком, но атака не захлебнулась, задние ряды, перепрыгивая через тела, продолжали нестись вперёд. Тут же заговорили пищали в боковых амбразурах, отстреливая тех, кто флангами пытался дойти до стен. Картечь буквально рвала строй, выкашивала целые ряды, но клин, как заговорённый, продолжал свой бег.

Двести метров. Сто. Пятьдесят. Сергей видел их лица. Они падали десятками, но оставшиеся даже не оглядывались на убитых, продолжая нестись вперёд. Остриё клина, потеряв половину, всё ещё сохраняло форму и скорость.

Вот они достигли рва. Вернее, того, что от него осталось — канава была забита телами так плотно, что кони ступали по трупам, как по земле. Передние всадники перескочили через ров, даже не замедлившись, и почти врезались в стену, осадив коней в последний момент. И оттуда, из-под самых зубцов, что-то метнулось вверх. Сергей показалось что это что-то длинное, гибкое, словно язык. Но присмотревшись, он понял — языком была штурмовая лестница с железными крючьями. За ней вторая. Третья. Они взлетали одна за другой, цепляясь за край стены, и по ним, как муравьи, уже карабкались воины.

Словно в замедленной съемке, Сергей увидел как в амбразуру прилетел арбалетный болт, вонзившись в грудь одного из артиллеристов. Тот даже не вскрикнул — просто рухнул на спину, выронив банник. Его сосед, бросившийся к нему, тут же сам получил болт в плечо и отшатнулся к стене, зажимая рану. Третий — который должен был поднести фитиль, — ринулся к пушке, пригнувшись, но второй болт ударил его прямо в глаз. Он упал, и фитиль покатился по бетонному полу.

Сергей подхватил его, шагнул к орудию, приложил к запалу. Пушка рявкнула, выплюнув картечь прямо в гущу.

Краем глаза, через соседнюю амбразуру, Сергей увидел то, что заставило его похолодеть. К месту прорыва со всех сторон стекались кочевники. Сотни, тысячи, — и все в одну точку. Ещё немного, и масса просто продавит оборону. Никакие пищали не остановят этот поток. Никакое каре не удержит.

Но тут степь взорвалась огнём. Пламя взметнулось выше стен, и жар ударил в амбразуры так, что Сергей отшатнулся. Горящая смесь разлилась широкими лужами, и те, кто ещё секунду назад карабкался по лестницам наверх, превратились в живые факелы. Кони, обезумев, вставали на дыбы, сбрасывали всадников, топтали их. Люди, охваченные пламенем, бежали, не разбирая дороги. Вся эта орда, только что готовая смести всё на своём пути, попала в огненный ад.

Но на тех что шли следом, это не действовало. Прибывающие напирали, и вскоре у стен снова творилось невообразимое. Лошади, лестницы, сабли, бунчуки — всё смешалось в один бурлящий котёл. Сергей помогал заряжать и сам подносил фитиль. К амбразурам не приближались — целиться не было нужды, стреляли просто в гущу. Пушка ревела, выплёвывая картечь, и каждый выстрел оставлял просеку в живой массе, которую тут же заполняли новые тела.

На стене, и уже за ней, звенело железо. Часть нападающих прорвалась внутрь. Сергей знал: его воины сейчас отбивают атаку вместе со всеми. Смысла выстраивать каре внутри стены нет — там слишком тесно, да и толку от него больше здесь, при орудиях. Каждый выстрел «его» пушки выкашивает десяток, если не больше, ордынцев. Если он уйдёт, лучше не будет.

Да, для себя Сергей определился. Это была орда, может ещё не Золотая, но точно её начало.

Поэтому он обжигал руки, заряжал, наводил, стрелял так быстро, как только мог. Пот заливал глаза, ладони покрылись волдырями от раскалённого металла, но он не замечал. Банник, заряд, пыж, картечь, фитиль. Банник, заряд, пыж, картечь, фитиль. Руки работали сами, мозг отключился, остался только ритм.

Очередной выстрел — пушка дёрнулась, выплюнув дым. В амбразуру было видно, как картечь сбила с ног сразу троих, карабкавшихся по лестнице. Сергей даже не проследил за их падением — он уже поворачивался к зарядному ящику.

— Заряд!

Помощник протянул ему картуз. Сергей забил его в ствол. Пыж. Картечь. Фитиль. Выстрел.

Снова в ствол ушла смерть. Он не считал выстрелы, не оценивал результат — просто делал своё дело. Пушка рявкнула. Потом ещё.

И тут, словно кувалдой, что-то ударило его в грудь. Сергей пошатнулся, отступил на шаг, хватая ртом воздух. Перед глазами поплыли круги. Он опустил взгляд: на пластине нагрудника, прямо в центре летучей мыши, темнела глубокая вмятина со свежим блеском поцарапанного металла. Арбалетный болт — тяжёлый, с гранёным наконечником — валялся у ног. Похоже что влетел рикошетом под углом, поэтому не пробил, но выбил из груди весь воздух. Дыхание перехватило так, что несколько секунд он просто стоял, пытаясь вздохнуть.

— Воевода! — дёрнулся к нему помощник.

Сергей мотнул головой: живой. Прохрипел:

— Заряд давай.

И снова — банник, заряд, пыж, картечь, фитиль. Выстрел. Боль в груди постепенно отпускала, сменяясь азартом.

Краем глаза он заметил, как упал пищальщик, и держась за ногу, подтянул к себе свой ранец. Достал оттуда жгут, обмотал бедро, затянул, закрепил. Он не суетился, работал спокойно. Местный, но видно: курс первой помощи прошёл. Знал, что помрёт, если не остановит кровь. Сергей поймал себя на мысли, что эта картина — мужик, сам себе накладывающий жгут под грохот пушек, — самое нормальное, что он видел за последние часы.

— Огонь! — гаркнул он сам себе, и следующий заряд ушёл в степь. А потом что-то пошло не так. То ли помощник ошибся с дозой пороха, то ли железо не выдержало перегрева. Когда он поднёс фитиль, пушка взорвалась.

Ударная волна швырнула его на стену, и мир на какое-то время исчез.

Сергей открыл глаза.

Изображение плыло и совсем не было звуков. Ни грохота пушек, ни криков, ни звона железа. Он видел, как шевелятся губы людей, как открываются в крике рты, но не слышал ничего.

А вокруг творилось страшное. Расчёты орудий лежали на полу, разбросанные, как сломанные куклы. Кто-то выл, зажимая руками лицо. Кто-то хрипел, дёргая ногой. Кто-то уже не шевелился — просто лежал, уткнувшись лицом в бетонный пол.

Сам он, на удивление, почти не пострадал. Кровила рука — осколок прошёл по касательной, разорвав мягкие ткани, но кость не задел. Болел бок. Голова гудела так, что хотелось блевать. Он поднёс руку к шлему, нащупав вмятину, под которой, неприятно пульсируя, наливалась огромная шишка.

Посмотрел на руку, пошевелил пальцами. Работает. Перевёл взгляд на орудие — покорёженный ствол разворотило с казённой части, но лафет уцелел. Рядом с ним зашевелился помощник. Он поднялся на четвереньки, мутно глядя по сторонам.

Сергей сказал ему: «Помогай». Но тот, тоже контуженный, не услышал, тогда Сергей подполз к нему, потряс за плечо, показал на пушку. Тот кивнул, показывая что понял.

Они вдвоём, обжигая руки, зарядили её. Сергей смог подняться, помощник же встать не мог, работал сидя, и Сергей видел, как из-под него вытекает кровь, на которую тот не обращал никакого внимания. Рядом затих только что шевелившийся боец.

Сергей выглянул в амбразуру. Бой продолжался, но ему показалось, что нападающие уже не так давят. С крыши летели горшки с картечью, с зажигательной смесью, и просто били пушки, выставленные на прямую наводку. Он не слышал, но видел, как красится в красное задымленный воздух. Видел заполняющее пространство пламя. Видел людей без рук и голов. Видел, как летят в воздух куски лошадиных туш и человеческих тел.

— Забил заряд я в пушку туго…

Он приложил фитиль. Орудие дёрнулось, выплюнув картечь, и ещё немного добавило на весы победы. Перезарядка шла медленно. Помощник слабел на глазах, руки его дрожали, но он продолжал подавать заряды. Сергей пихал заряд в ствол, и чтобы разбавить тишину в голове, шептал стихотворение. Он учил его в школе, сто лет назад, и с тех пор ни разу не вспоминал. Но сейчас, его оглушённый и контуженный мозг вытащил из каких-то пыльных углов именно эти строки. Может, потому что ритм совпадал с ритмом боя. Может, потому что они были про то же самое. Про то, что он видел сейчас перед собой.

— И думал: угощу-ка друга…

Он не слышал своего голоса. Но ритм этих слов помогал. Банник. Заряд. Пыж. Картечь. Фитиль. Выстрел.

— Постой-ка, брат мусью! Что тут хитрить, пожалуй к бою…

Банник. Заряд. Пыж. Картечь. Руки работали сами, механически, без участия мозга. Помощник, лёжа на боку, подал картечный заряд, и Сергей забил его в ствол, пристукнул, развернул орудие к амбразуре.

— Уж мы пойдём ломить стеною…

Фитиль. Выстрел. Пушка дёрнулась, выплюнув облако дыма. В амбразуру было видно, как картечь хлестнула по гуще, сбивая сразу нескольких всадников.

Он не слышал ни грохота, ни криков. Только тишина в голове и этот ритм, который он сам себе задавал.

— Уж постоим мы головою…

Помощник не пошевелился. Сергей наклонился, тронул его за плечо, отшатнулся. Глаза были открыты и смотрели в потолок. Кровь под ним уже не текла — просто стояла лужа, тёмная и блестящая.

— За родину свою!..

Он выпрямился, сам подтащил заряд, сам забил, сам навёл. Выстрел.

Перезарядка. Теперь он делал всё один. Движения стали медленнее — сил не хватало, рука ныла, бок болел при каждом наклоне. Но он продолжал. Банник. Заряд. Пыж. Картечь. Фитиль.

— Вам не видать таких сражений!..

Он уже не помнил, сколько раз повторил эти строки. Они превратились в мантру, в единственное, что связывало его с реальностью. Слова сами складывались в строфы, те, что он считал навсегда забытыми. Но контузия вскрыла этот архив, и теперь стихотворение лилось само, как заученная когда-то давно молитва.

— Носились знамена, как тени,

В дыму огонь блестел,

Звучал булат, картечь визжала,

Рука бойцов колоть устала,

И ядрам пролетать мешала

Гора кровавых тел.

Он на секунду замер, переводя дыхание. Строчки били в такт пульсу. Он выглянул в амбразуру и увидел: поле перед стеной опустело. Не как в начале — когда орда захлёбывалась и откатывалась, чтобы снова накатить. А по-настоящему опустело. Горели трупы людей. Парили разорванные лошадиные туши. Уцелевшие всадники уходили на восток, не оборачиваясь.

— Изведал враг в тот день немало,

Что значит русский бой удалый,

Наш рукопашный бой!..

Он опустил фитиль. Тишина в голове вдруг пропала, сменившись высоким и противным звоном, а за ним начали пробиваться звуки. Далекий грохот пушек. Крики на стенах. Барабан.

— Забил заряд я в пушку туго… — прошептал он, но теперь услышал собственный голос. И замолчал. Земля дрожала от топота коней, но это была уже не атака — это было бегство.

Сергей обошёл лежащих, проверяя пульс, переворачивая тела, вглядываясь в лица слезящимися от дыма глазами. Живых не было. Кашляя и вытирая слезы рукавом, он злился на этот дым, не понимая — или не желая понимать, — что слёзы текут не от гари.

Поднявшись, он подошёл к амбразуре и еще долго просто стоял. Степь, совсем недавно кипевшая людьми, теперь была пуста — только дым, трупы и далёкие фигурки всадников, тающие на горизонте. Где-то слева ещё звенело железо, скорее всего добивали тех, кто не успел уйти.

Потом он спустился вниз, с трудом, но всё же открыл тяжелую дверь, шагнул наружу, и медленно двинулся вдоль стены. Здесь, на внутренней стороне, бой был не менее страшным. Трупы лежали вповалку — защитники и нападающие, вперемешку. Прорвавшихся было много — сотни три, не меньше, — и они успели натворить дел. Некоторые, самые отчаянные, пробились дальше всех, до самого подножия восточного подъёма к девятиэтажке. Там их встретил кирпичный забор, два дота и те, кто остался в резерве. Сергей видел тела, усеявшие склон: кочевники лежали разорванными кусками мяса, — картечь била почти в упор.

Стараясь не смотреть на трупы, он, старательно перешагивая их, поднялся на вершину подъёма и оглядел посад. Гостевой дом больше не существовал, от него осталась лишь груда обугленных брёвен. Казарма выглядела получше, но тоже так себе. Стены ещё стояли, зато провалилась крыша, и внутри дотлевали остатки перекрытий. Рыбацкий посёлок выгорел полностью, присутствие когда-то стоявших там домов выдавали лишь печные трубы, торчавшие как могильные камни на погосте. Порт — чёрная полоса вдоль берега, усеянная остовами кораблей. Но церковь с медным куполом, который всё так же ловил последние лучи закатного солнца, стояла неповрежденная.

Количество своих потерь Сергей не знал. Но, глядя на вереницы тел, которые уже выносили и укладывали вдоль стен, понимал: много. Очень много. Хотя и не так, как могло бы быть. Опять они прошли на волосок от поражения. Опять на генеральское «тоненькое».

Но самое главное, самое страшное, он узнал потом. На третий день, когда немного разгреблись — причём в самом прямом смысле этого слова, ибо трупов было столько, что возили их на селитряное поле не переставая все эти три дня. В общем, когда разгреблись и посчитали потери, выяснилось, что пропали два девятиэтажника. Те, что стояли на стене, в расчёте одного из орудий. Чтобы убедиться, переворошили все трупы, даже те, кого уже закопали. Но нет — люди исчезли бесследно.

Победа, и так пиррова, обернулась поражением. Сергей подумал что возможно это и была цель. Скорее всего, когда волна степняков хлынула на стены, сообщники отсюда, из посада, помогли выбрать из сотен воев именно девятиэтажников. Сергей знал их. Оба из гражданских, оба работали в кузне. Секретов тигельной стали, по словам Магомеда, не знали, но могли что-то видеть. Ну и порох, конечно, — про него знали все. Для пришельцев из будущего секретом он не был.

Посылать погоню? Но куда? Да и времени прошло прилично. Даже зная направление — не догонишь.

Что будет, если к василевсу попадёт секрет пороха, Сергей представлял очень хорошо. Сначала, полгода-год, будут ставить опыты. Мешать, взрывать, экспериментировать. А потом всё. Империя, вооружённая порохом, станет непобедимой через пять лет. Её катапульты сменятся мортирами, легионы — полками мушкетёров, дромоны — галеонами с пушечными палубами. И тогда ни стены, ни доты, ни ракеты не спасут, потому что враг будет владеть тем же оружием, что и они, но числом — в сотни раз больше.

Порох перестанет быть козырем. Он станет общим достоянием, как когда-то сталь, или лук. И тогда технологическое превосходство на котором держалась их сила, просто исчезнет. Новороссийск из «имбы» превратится в пепелище. Римляне злопамятны, они не забудут унижений. Не забудут сожженный флот, потерянный Херсонес, цепь, взятую на сувенир. Василевс, получив порох, первым делом ударит сюда. И тогда — конец.

Совещание собрали в квартире генерала. Народу было меньше обычного — всё те же, но поредевшие. Не было Дронова: одна из ракет рванула прямо на старте, и он получил ранение — лежал в лазарете. Не было Горохова, контуженного так, что он едва стоял на ногах. Остальные раненые, кто мог ходить, присутствовали. Колян с замотанной головой, Артём — с рукой на перевязи. Магомед, мрачный как туча, и с сине-зеленым от синяков лицом, привалился к стене.

Генерал открыл планшет, и взял слово без обычных «прелюдий».

— Итак, итоги. Первое, наши потери в людях. — Он сделал паузу. — «Волчий» полк потерял двадцать процентов состава. «Новороссийский» — тридцать пять. «Владимирский» — двадцать. Артиллеристы — половина расчётов выбита. Пищальники и мушкетёры — треть. Резерв — четверть.

Все молча слушали. Генерал продолжил.

— Теперь по кораблям. Сожжены два дромона, четыре драккара, шесть канонерок. Ещё три драккара повреждены, но подлежат ремонту. Флагман цел. Разведчик цел. Суда на стапелях тоже. Итог — флот потерял половину вымпелов.

Он перевернул лист.

— По трофеям. Их не так чтобы мало, но и не так чтобы много. Честно сказать, я ожидал большего. Захвачены три галеры, одна с не успевшими разгрузиться осадными орудиями. Пленные норманны — около ста сорока человек, в том числе десяток рыцарей. Почти все ранены, многие серьёзно. Кочевников больше, сотни три, так же в основном раненые. По оружию точных цифр нету, не считали, но много. Доспехов тоже, хотя в основном битые, в дырках от картечи.

Он отложил лист и взял следующий.

— С боеприпасами средне. Потратили много, примерно две трети запаса. Ядра и картечь порасходовали соответственно пороху. Ракеты закончились почти все, осталось полтора десятка. Если завтра придёт ещё одна такая орда, нам нечем будет стрелять.

Он помолчал, обвёл всех взглядом и продолжил — теперь уже тише:

— Ущерб посаду весьма существенен, пересказывать не буду, вы и так видели. Но всё это не главное.

— Главное, — генерал замолчал, и заговорил только после паузы, — пропали люди.

Он хотел продолжить, но Вера Степановна зашла в комнату с целым подносом бутербродов. Хлеб, сало, солёный огурец. Работали почти без перерывов, голодны были все, и отказываться никто не стал. Разобрали, задвигали челюстями. Вера Степановна разлила чай по кружкам, расставила, бесшумно удалилась.

Дождавшись, когда шаги стихнут, генерал продолжил:

— Прошу высказываться.

Первым встал Петров. Его тоже зацепило осколком той ракеты, на скуле багровел ожог, намазанный какой-то мазью, и это делало его и без того не слишком привлекательную физиономию совсем отталкивающей, особенно когда он говорил, кривясь от боли.

— Потеря людей — беда, — сказал он глухо. — Языки у всех развязываются, рано или поздно. Если они уже у кочевников, если их повезли к ромеям… — он не закончил, махнул рукой и сел.

Бородин поднялся, качнув головой.

— Не факт, что они живы. Там такая мясорубка была — могли и стрелой, и картечью, и просто в давке. А даже если живы — не факт, что расколются. И уж тем более не факт, что кочевники передадут их василевсу. Они, может, вообще не в курсе, кто им попался. Для них пленник есть пленник, что рыбак, что кузнец.

Генерал кивнул, но ничего не сказал. Повернулся к Магомеду — тот работал с обоими пропавшими и знал их лучше всех присутствующих.

Магомед заговорил, соглашаясь с Бородиным. Сказал что оба мужики серьезные, у обоих здесь семьи, дети. Поэтому шанс что не расколются, даже под пытками, высокий.

Он замолчал, потёр переносицу.

— Но гарантий, понятно, никаких нет.

— Есть еще желающие высказаться? — спросил генерал, дождавшись, пока Магомед сядет.

Желающих не было.

— Тогда о пленных. Точнее, о том, что они нам поведали. Норманны, как и предполагалось, наёмники. Но кто их нанял, они не знают. Знают только, что вознаграждение было астрономическим даже для них, а они и так работают задорого.

Он помолчал, перевернул лист.

— Теперь кочевники. Тут совсем интересно. Командиров среди пленных нет, одни рядовые. Но то, что они говорят, тревожит. Они называют своего вождя Бугатыр. Мы уже слышали это имя, но тогда оно казалось местным, хазарским. Теперь же, если сложить их показания, получается иная картина.

Он поднял глаза от планшета и обвёл собравшихся взглядом. Анна подалась вперёд, внимательно слушая. Сергей тоже поднял голову.

— Судя по всему, мы столкнулись с зарождающейся ордой. Это не обычное кочевье, не племенной союз. Бугатыр — это не хан в привычном смысле. Титул, который они используют, переводится как «объединитель» или «собиратель». Он не просто воюет с соседями — он поглощает их. Берёт под свою руку всех, кого побеждает, и ставит в строй. В этом и есть суть: орда формируется не по родовому признаку, а по военному. Любой, кто признаёт власть Бугатыра, становится частью его войска, независимо от племени, языка, веры.

Анна едва слышно выдохнула, но промолчала. Генерал продолжил:

— У них общая дисциплина, общая тактика, общая система снабжения. Слабые племена, которые раньше платили дань хазарам или печенегам, теперь сами вливаются в орду — потому что это единственный способ выжить. Их не грабят. Их не угоняют в рабство. Им дают место в строю и долю в добыче. И это, — он обвёл всех взглядом, — страшнее любой резни. Потому что перед нами не набег. Перед нами — система. Машина, которая только набирает обороты. И то, что мы видели здесь, — лишь авангард. Основное войско Бугатыра ещё только собирается. И когда оно придёт… — он не закончил. В этом не было нужды.

Про допросы пленников Сергей ещё не слышал, занят был. И если с норманнами всё предполагалось именно так, то совпадение его собственных выводов насчёт кочевников с тем, что говорили пленные, совсем его не обрадовало. Хуже того — оно подтверждало самые мрачные догадки.

Зарождающаяся орда это совсем плохо. Так плохо, что и хуже быть не может. Они и так сильны, а если допустить хотя бы на минуту, что им в руки попадёт рецепт пороха, запустится совсем неостановимый процесс. Степные кузнецы, и без того лучшие в мире по части металла, начнут ковать пушки. Конечно не сразу, но лет через пять-десять у каждого тумена будет своя осадная батарея, и тогда степь, веками выбрасывавшая на запад волну за волной, выплеснет такое цунами, которое смоет всё.

И тогда Сергею пришла в голову идея. Он поднялся, не зная, куда деть обожжённые руки. Те были перемотаны бинтами, пальцы торчали, как белые сардельки, и каждое движение отдавалось болью.

— Знаете такой принцип тушения огня, когда огонь тушится огнём?

Кто-то кивнул, кто-то пожал плечами. Колян нахмурился, не понимая, к чему это. Генерал молча ждал.

— Если мы будем знать наверняка, что секрет ушёл, — продолжил Сергей, — самым разумным будет отдать его князьям. Причём не просто отдать, а научить полному циклу, от добычи ингредиентов до литья пушек и всего остального.

В комнате стало тихо. Предложение впечатлило.

— Мы так в принципе и рассчитывали, когда набирали молодёжь на учёбу, — Сергей обвёл всех взглядом. — Просто не думали, что всё произойдёт настолько быстро. Но если секрет уйдёт — мы должны успеть первыми. Пусть князья получат порох, пусть льют пушки, строят заводы. К тому моменту, когда Бугатыр или василевс наладят производство, у наших союзников уже будут свои орудия. И тогда, даже если война придёт, это будет война на равных, а не бойня.

Генерал поднялся, достал трубку, принялся набивать её табаком. Все молчали, переваривая услышанное. Сергей так и стоял, выставив перед собой перемотанные руки, и ждал.

— Дельно, — сказал наконец Максимов, раскуривая трубку. — Стоит обдумать. Вот только как узнать, что секрет ушёл? Мы же не можем знать наверняка. Да и у кого узнавать?

Он прикурил, выпустил струю дыма. Все молчали. Тогда поднялась Анна.

— Я думаю, спрашивать надо с организатора. С самого василевса. Если кто и приказал выкрасть наших людей, то только он. И если кто и знает, попали ли они к нему, — тоже он.

Генерал усмехнулся криво:

— Но как? Грамоту ему послать? Мол, уважаемый василевс, сообщите, пожалуйста, украли вы у нас секрет пороха или нет?

Бородин поднялся так резко, что уронил стул.

— Зачем грамоту? Флот. Зайти в бухту, выдвинуть ультиматум — и если ответа не будет, начать палить без разбора. Что там у них? Кораблей без счета? Так то плюс, куда ни пальни, попадешь. Город опять же, ядрами — милое дело!

Генерал снова усмехнулся, но теперь уже горько.

— Флот? О чём ты? У нас осталась половина кораблей. Пушки, что были на сгоревших судах, утонули. Пороха — на один хороший бой. Кого мы туда пошлём? На чём?

— То, что сгорело, уже не вернуть, — резко ответил Бородин. — Но у нас кроме флагмана, есть два почти готовых таких же галеаса. Ещё неделя — и можно выводить на ходовые испытания. Этой троицы хватит чтобы разнести половину ромейского порта.

Генерал поднял бровь, но перебивать не стал. Он видел на что способен даже один такой корабль.

— Пороха, да, его мало. Но пока доделываем корабли, подкопим, ускоримся как-то. С пушками тоже разберемся, что-то из воды поднимем, что-то снимем с поврежденных кораблей, что-то выплавим. Так ведь, товарищ главный металлург? — Бородин обратился к Магомеду.

— Выплавим, конечно выплавим, — согласился Магомед. — Заодно можно и «единорога» нового испытать.

Сергей знал, о чём речь. В кузне не так давно отлили новое орудие — универсальную гаубицу, которую за характерную форму казённой части, еще предки окрестили «единорогом». Калибр — сто семьдесят миллиметров. Ствол — заметно короче пушечного, около трёх метров. Казённая часть имела коническую зарядную камору — хитрое решение, позволявшее лучше запирать пороховые газы и метать снаряд максимально далеко.

«Единорог» мог стрелять всем. Ядрами — по настильной, как обычная пушка. Бомбами — по навесной, как мортира. Картечью — в упор, если враг подойдёт слишком близко. Это делало его универсальным орудием, способным и взламывать береговые укрепления, и разрушать портовые стены, и поджигать склады. Дальность — до полутора километров бомбой, точность, правда, на такой дистанции не очень, но в данном случае оно и не требовалось.

Пушка эта существовала пока в единственном экземпляре. Испытаний не проводили, не успели. Но теперь, когда каждый ствол на счету, а впереди маячил поход на Константинополь, такое орудие очень бы пригодилось.

Генерал повернулся к окну, разглядывая стоящие на стапелях галеасы. Минуту он стоял молча, курил трубку, дымя в открытое окно. Потом повернулся и неожиданно выдал:

— Жаль, огороды нам все затоптали…

Тема про огороды показалась Сергею не к месту, но огороды действительно было жаль. Утоптанная копытами, выжженная огнем земля, на которой ещё несколько дней назад зеленели грядки. Да, что-то ещё успеют посадить по новой, юг всё-таки, но того урожая, на который рассчитывали, уже не будет.

Он встал и тоже подошёл к окну. Нашёл взглядом стапеля с кораблями, — радуясь, что они не сгорели. Два галеаса стояли нетронутыми, их остовы темнели на фоне серого неба, и вокруг них, как муравьи, копошились рабочие. Потом перевёл взгляд на пепелище, в которое превратился посад, и вздохнул. Рядом, прямо у воды, складывали очередные погребальные костры. Глядя на эти ровные «домики» из бревен и уложенные на них тела, Сергей думал что как бы не был жесток этот мир, отношение к героям оставалось неизменным. Ими восхищались. Их ставили в пример. Им подражали. И живым, и мертвым. Такая традиция.

Две недели пролетели как один день. Вроде бы ещё вчера Сергей смотрел, как горят погребальные костры, а сегодня уже стоял на корме галеаса, глядя на удаляющийся берег. Белая коробка девятиэтажки на обрыве, медный купол церкви, суета перед отплытием — всё это оставалось позади.

Идея «спросить» василевса переросла в нечто большее. Эти две недели девятиэтажники спрессовали до предела: днём и ночью кипела работа в кузне, на стапелях, в пороховых ямах. Запасы пороха подняли до половины прежнего, утонувшие пушки достали, отлили новые. Галеасы достроили, оснастили, вооружили. И теперь эскадра из шести кораблей уходила на юг.

Три галеаса, лёгкий разведчик, построенный первым, и два драккара. На сто процентов боеготовые, и на двести мотивированные.

Нет, они не рассчитывали победить империю, равной которой не было в этом мире. И генерал, и остальные вполне осознавали: это невозможно. Но щёлкнуть по носу, показать, что игры кончились, считали необходимым. Ударить по Царьграду так, чтобы василевс понял: не стоит играть с огнем.

Да и свадьба никуда не делась. Володя поправился, окреп, Зоя ждала, договорённость имелась.

Отвлекшись от берега, Сергей перевел взгляд на идущие следом корабли. Первыми три галеаса, за ними шлюп-разведчик, замыкали строй два драккара. Всего шесть вымпелов. Он знал каждый до последней доски.

Флагманскому галеасу, на котором он сейчас стоял, дали имя «Варяг». Тот, легендарный, кончил конечно не очень, но суеверным Сергей не был, и имя ему нравилось.

Сорок пять метров от носа до кормы, восемь в ширину, водоизмещение — триста двадцать тонн. Три мачты с прямыми парусами на фоке и гроте, косой на бизани, плюс бушприт с кливерами. При попутном ветре давал до одиннадцати узлов. Трюм вмещал запас провизии на месяц, пороховой погреб, отделение для отдыха экипажа, и четыре микрокаюты для офицеров.

Вооружение — двадцать четыре орудия. Двенадцать девятифунтовых бронзовых на нижней палубе, по шесть на борт. Шесть шестифунтовых на верхней палубе — по три на борт. Две погонных на носу и три ретирадных на корме. Плюс восемь фальконетов на вертлюгах вдоль бортов — бить картечью абордажные команды. Кроме погонных, на носу, на усиленном станке, стоял «единорог» — универсальная гаубица калибра сто семьдесят миллиметров. Самое мощное оружие эскадры. Экипаж — сто шестьдесят человек, включая абордажную команду из полусотни «волков» Бабки.

Два других галеаса: «Зоркий» и «Справедливый» — так их назвал генерал, и с ним никто не спорил, хотя Сергею такие имена не нравились. Не хватало индивидуальности. — были чуть меньше, водоизмещением по двести восемьдесят тонн. Вооружение то же, но без «единорога» — на его месте стояли дополнительные шестифунтовки. Экипажи — по сто сорок человек.

Шлюп-разведчик, тот что построили первым в новой серии, шёл четвёртым. Лёгкий, вертлявый, с одной мачтой и косым парусом. Две пушки на вертлюгах, экипаж — тридцать человек. Догнать, убежать, — его стихия.

Замыкали строй два драккара — ветераны, прошедшие все бои, от Тмутаракани до вчерашнего дня. На каждом — по четыре шестифунтовых орудия и по два фальконета. Экипажи — по сорок человек.

Да, это была сила. Но будучи реалистом, Сергей понимал что не всё так просто. Пушки, порох, — это хорошо, но многое зависело еще и от погоды. Прижмёт штиль — и галеасы, лишённые хода под парусом, станут неповоротливыми мишенями. Ударит шторм — и в узком проливе начнётся свалка, где их преимущество в дальности растворится без следа. Потом — сами римляне. Если они решатся на вылазку и бросят в бой всё, что у них есть — сотни галер, десятки тысяч воинов, — то исход решит не столько выучка, сколько удача. Одно неверное движение, один запоздалый приказ, одна осечка — и их маленькая эскадра пойдет на корм рыбам.

Он уже наверное в сотый раз взвесил всё это и подумал, что ставка, пожалуй, оправдана. Хотя затея, конечно, достаточно авантюрна.

Подошёл Колян. Достал из кармана скрученную «козью ножку», протянул. Трубку он так и не принял, как ни пытался, и окончательно перешёл на самокрутки. Сергей отказался.

Он никогда не любил морские прогулки, а тут, как назло, ещё и простыл перед самым отплытием, потому даже сама мысль о курении была ему неприятна. Колян пожал плечами, закурил сам, с наслаждением выпуская дым. Постояли какое-то время молча, говорить было не о чем, все переговорили. Потом Сергей сослался на ухудшение самочувствия, и пошёл вниз, в каюту.

Хотя каюта — громко сказано. Скорее конура, но для этого корабля — почти роскошь. Метра два на два с половиной, с неприятно низким потолком. Вдоль стен по узкой койке, застеленных овечьими шкурами вместо матрасов. У борта откидной стол на петлях, над ним — масляная лампа в подвесе. Сейчас она не горела, только покачивалась в такт волне, поскрипывая цепочкой. Под столом — рундуки для личных вещей, над койкой — полка с книгами: Анна сунула перед отплытием два тома — «Военное дело римлян» и «Записки о Галльской войне». Сергей знал, что не откроет, лень, но спорить не стал.

Иллюминатор совсем небольшой, почти непрозрачный, из своего стекла, круглый, в бронзовой оправе, выходил на правый борт. Сейчас в него сочился серый дневной свет. На стене, над столом, висел абордажный топор и гладкоствольное ружье. На полу коврик — изделие местных мастериц.

Сергей стащил сапоги, скинул плащ и лёг на койку, думая о том, что ещё плыть и плыть, а он уже устал. Хотелось на твёрдую землю. Вот только точных сроков, когда закончится это путешествие, не было. И не только в этом конкретном путешествии, а вообще. Будет ветер попутный — дней за десять дойдут. Не будет — сиди и жди. Если шторм — совсем печально. В общем, никакой конкретики.

Он закрыл глаза, думая о том что конкретика получилась бы, если бы корабли ходили на пару. Не зависели бы от капризов погоды, а шли себе ровно, пыхтя трубой. Сергей усмехнулся про себя. Ещё недавно он считал, что создание этого чуда техники им не грозит — слишком сложно. Но не так давно выяснилось, что всё не так печально. Инженерная группа уже прикидывала, с какого конца браться.

Разумеется речь шла не о чём-то грандиозном, вроде паровоза или парохода. Нет. Самая достижимая цель — атмосферный двигатель названый по имени какого-то ученого, Сергей его не запомнил, но вроде что-то созвучное с Ньютоном. Его, этот двигатель, построили ещё в начале восемнадцатого века, задолго до привычных паровых котлов. Как ему объяснили, принцип тот же, пар из котла заполняет цилиндр, толкает поршень вверх. Потом в цилиндр брызгают холодной водой, пар сжимается, и уже не пар, а обычное атмосферное давление давит поршень обратно. Никаких высоких температур, никаких бешеных давлений — котёл можно клепать хоть из меди, хоть из железа. Цилиндр литой, поршень деревянный, обмотанный просмолённой пенькой или чем-то подобным. Всё это, конечно, будет громоздким, тихоходным, с мизерным КПД, но — заработает. Раздуть кузнечные меха, вращать точильные круги, молоть зерно, качать воду.

Сергей слушал тогда вполуха, но главное ухватил: это не фантазия. Это вопрос времени, ресурсов и упорства. Когда-нибудь — может, через год, может, через пять — здесь, в этом диком мире, заработает первый паровой двигатель. А там, кто знает, может и до парохода дело дойдёт. Вот тогда и будет конкретика. Будет чёткое время в пути. Никаких «если ветер», никаких «если шторм». Просто расписание и график.

Погрузившись в мечты, Сергей уснул.

И снился ему корабль, очень похожий на крейсер «Варяг». Три трубы, серый борт, ровные ряды иллюминаторов. Он стоял на мостике, в морской форме, с биноклем в руке, и ветер трепал ленточки бескозырки. Впереди, на носу, прямо перед мостиком, Колян и Лёха деловито закатывали огромное ядро в ствол огромной пушки. Та была раз в десять больше «единорога» и походила на Царь-пушку — только не бронзовую, а чёрную, воронёную, с лафетом на рельсах.

Сергей опустил бинокль, вскинул руку и резко махнул:

— Огонь!

Колян и Лёха обернулись. Переглянулись. Колян вытер пот со лба, поправил сползшую на ухо бескозырку, и оба, не сговариваясь, покрутили пальцами у виска. Потом заржали — беззвучно, но так заразительно, что Сергей проснулся.

В каюте было темно. За иллюминатором — ночь, на соседней койке прихрапывал Колян. Сергей нащупал на столе флягу, напился, потом резко сел. Получается, проспал прилично. Лёг, едва отплыли, ещё до обеда, а теперь — он глянул на часы — половина первого. Натянул сапоги, накинул плащ и вышел на палубу.

Ночь была лунной. Погода теплой. Видимость отличной. Вахтенные заметили его, но виду не подали. Сергей прошёл к борту, оперся о фальшборт и задрал голову.

Звёзды здесь были не такие, как в его прошлой жизни. Там, в двадцать первом веке, даже в ясную ночь видно было от силы пару сотен — остальное съедал свет городов. Здесь, в десятом веке, небо было чёрным, глубоким, бездонным, и звёзды висели в нём, как гроздья винограда. Млечный Путь перечёркивал небосвод широкой, неровной полосой, и в нём тонули тысячи мелких огоньков — мелких, как пыль, и ярких, как маяки. Созвездия были те же, что он помнил с детства: Большая Медведица, Полярная звезда, Кассиопея. Но здесь они казались ближе и резче, словно в планетарии.

Романтиком Сергей никогда не был, предпочитая реализм, но здесь и сейчас даже почувствовал что-то такое, от чего защемило в груди. Грусть? Сожаление? Он не знал. Просто как-то не по себе стало, от ощущения себя на фоне бесконечной глубины космоса. Он со школы помнил — вселенная бескрайна и бесконечна, никогда не рождалась и никогда не умрет.

А он, Сергей Николаев, капитан запаса, — всего лишь пылинка. Даже не пылинка — атом. И всё, что он делал, всё, ради чего жил, все эти бои, смерти, победы, — всё это, по большому счёту, не имеет никакого значения. Звёздам всё равно, кто победит: он или василевс, девятиэтажка или империя. Они будут светить и через тысячу лет, когда от их девятиэтажной крепости не останется и следа.

Но странное дело — от этой мысли ему не стало хуже. Скорее наоборот. Если всё так мелко и ничтожно, если жизнь — всего лишь миг между двумя безднами, то этот миг нужно прожить правильно. Как? Он не знал. Наверное просто делать то, что должен.

Он ещё раз оглядел небо, нашёл Полярную звезду — она висела ровно над кормой, там, где осталась девятиэтажка, — и кивнул своим мыслям. Путь на юг лежал прямо по курсу, впереди, где над горизонтом уже поднималось созвездие Ориона.

Постояв, разглядывая яркие звезды ещё около часа, Сергей пошёл в каюту.

Матросы спали в гамаках, подвешенных между бимсами. На ночь их растягивали в два яруса, и в проходах приходилось пробираться боком.

Канониры ночевали прямо у своих орудий, расстелив на палубе войлочные маты. Возле каждой пушки, в специальных гнёздах, стояли банники, прибойники, зарядные кокоры. Под рукой — ведро с водой и ящик с песком на случай пожара.

Абордажная команда, полусотня «волков» Бабки, спала отдельно, в кормовом кубрике, ближе к офицерским каютам. У них были не гамаки, а деревянные рундуки, застеленные всё той же овчиной. Вдоль стен, в пирамидах, стояло оружие: алебарды, абордажные сабли, топоры. Щиты были составлены в углу. Тут же — пара бочонков с водой на случай пожара. «Волки» и спали, и ели, и точили свои клинки здесь же, в этом кубрике, и посторонним туда вход был заказан.

Сергей миновал их дверь, за которой густо храпели, прошёл дальше и толкнул дверь своей каюты. Колян по-прежнему спал, отвернувшись к переборке и натянув одеяло на голову. Сергей стянул сапоги, скинул плащ и лёг, чувствуя, как волна мерно поднимает и опускает корпус. Он ещё долго лежал, глядя в тёмный потолок, и слушал, как скрипят шпангоуты, как переговариваются наверху вахтенные, как плещет за бортом вода.

А за тысячу километров, не спал василевс.

Он сидел в прозрачной воде порфирной купальни и смотрел на поднимающийся к потолку пар. Слуги давно ушли, появилось время подумать.

Люди из каменной крепости.

Сколько месяцев прошло с тех пор, как первые донесения легли на его стол? Год? Два? Он уже сбился со счёта. Сначала поползли слухи, потом началась паника среди купцов, и почти сразу же горящие дромоны его флота.

Злясь, он сжал кулак под водой, понимая что ему вообще не пристало об этом думать. Он ведь даже не человек, он помазанник Божий. Наместник Христа на земле. Правитель единственной истинной империи. И какие-то варвары, какие-то выскочки с громовыми палками, смеют бросать ему вызов?

Покраснев от злости, он шумно выдохнул, хорошо понимая что гнев плохой советчик. Нет, так не пойдет, надо успокоится.

Но как же тут успокоиться? Ладно бы хоть какой-то паритет, но ведь нет! Его личная гвардия, нотарии, лучшие из лучших, полегли в степи. Его флот, собранный с таким трудом, превратился в груду обугленных досок. Херсонес, древний, неприступный, сдался без боя. А цепь? Проклятая цепь, которую эти дикари взяли как трофей, как сувенир. Он представил, как они смеялись когда воровали ее, и заскрипел зубами.

Но даже не это было страшнее всего.

Страшнее всего был прецедент. Одна крепость, одна горстка людей — против всей мощи империи. Что подумают архонты? Что подумают фемы? Что подумают болгары, арабы, печенеги? Если кто-то может безнаказанно жечь ромейские корабли и брать ромейские города, то завтра взбунтуются все. Империя рухнет даже не от меча, а от одной простой мысли что она больше не непобедима.

Он открыл глаза. Посмотрел украшающих свод купельни архангелов.

А что, если… это знамение? «Ибо восстанет народ на народ и царство на царство…» Их крепость — как Вавилонская башня, только брошенная с небес. Громыхаюшие палки после которых только смерть, летающий на невозможные расстояния огонь. Разве это по силам смертным? Может, это предвестники конца? Может, сам Господь послал их, чтобы покарать империю за грехи?

Он рывком сел, вода плеснула через край. Нет. Так нельзя. Нельзя даже допускать такие мысли. Он — василевс. И он не может позволить себе страх. Страх — для простолюдинов, для черни, что шепчется на рынках. Его дело — действовать.

Лёгкий шорох заставил его обернуться. В дверях, склонившись в поклоне, стоял паракимомен — евнух-камергер, единственный, кому дозволялось входить без доклада. В руках он держал свиток с императорской печатью.

— Гонец из Херсонеса, — произнёс он тихо. — Срочное донесение.

Василевс выхватил свиток, сломал печать, развернул. Пробежал глазами. Перечитал ещё раз. Потом ещё. Норманны разбиты. Отвили, которых он лично принимал во дворце, которым сулил земли и титулы, разбиты наголову. Их корабли сожжены, рыцари перебиты, остатки бежали в степь. Степняки Бугатыра на которых он возлагал столько надежд, — рассеяны. Гремящие палки просто выкосили их. Штурм захлебнулся в крови.

Он опустил свиток, глядя на свои дрожащие руки. Лучшие наёмники, которых можно было купить за золото. Самые свирепые воины, каких знал мир. И они не смогли ничего. Абсолютно ничего. Как и его собственная гвардия. Как и его флот. Как и всё, что он бросал против этой проклятой крепости.

Он поднялся, вода стекала с него на мраморный пол. Накинул пурпурный плащ прямо на мокрое тело и подошёл к окну. За ним, в предрассветных сумерках, темнели купола Святой Софии. Где-то там, за морем, сейчас готовились. Он не знал этого наверняка, но чувствовал. После такого разгрома они не станут отсиживаться. Они придут. Не сегодня, так через месяц.

Он отвернулся от окна, прошёлся по комнате. Мысли метались, отзываясь болью в висках. А что если все-таки Зоя? Ведь он сам, своей волей, благословил этот брак. Вернее, сделал вид, что благословил. А на деле — надеялся, что норманны решат вопрос и не придется так унижаться.

Но не решили.

Он вдруг поймал себя на мысли — крамольной, опасной, — что этот брак, возможно, и есть выход. Породниться с ними. Признать равными. Заключить союз. Их оружие, их корабли — всё это могло бы служить империи. Варягов же нанимали. Почему не этих?

Он мотнул головой, отгоняя наваждение. Помазанник Божий. Наместник Христа. Он не может, не имеет права ставить себя на одну доску с варварами. С теми, кто жжёт его флот, позорит его армию, крадёт его святыни. Это было бы унижением. Падением. Конец всему, во что он верил.

Но голос внутри — тихий, вкрадчивый — шептал: «А если это единственный путь? Если гордость погубит империю?»

Он остановился у стола, опёрся о него обеими руками. Свиток с донесением лежал перед ним — мятый, влажный от капель, упавших с его ладоней. Он смотрел на него и молчал. Гордость душила. Но страх — страх был сильнее.

И тогда он решился. Не на союз, об этом пока рано. Решился напомнить этим северным варварам, кто здесь хозяин. Показать, что Империя ещё способна огрызаться. Флот. Да. Надо отправить навстречу флот. Лучшую эскадру, тех кто не побоится гремящих палок и выполнит долг до конца.

Все произошло быстро. Не откладывая, он вызвал логофета дрома и отдал приказ. А уже через час эскадра выходила в море.

Утро седьмого дня похода началось с недоброго. Сергей проснулся от озноба, его колотило так, что зуб на зуб не попадал, хотя укрыт он был плащом, а за бортом стояло южное лето. Он сунул руку в рюкзак стоящий под кроватью, нашарил градусник — Анна позаботилась. Зажал под мышкой, полежал, хмуро таращась в низкий потолок. Потом вытащил, поднёс к глазам — ровно тридцать девять.

Из таблеток у него был только активированный уголь, но зато имелся целый арсенал пузырьков, заботливо подписанных Анной: «жаропонижающее», «от головы», «от живота», «от кашля». Он выбрал первое, плеснул в кружку, и залпом выпил. Горько. Поморщился, запил водой из фляжки.

Обулся, накинул плащ. Поднялся на палубу, и щурясь от уже хорошенько поднявшегося над горизонтом солнца, двинулся к носу.

Там, на привычном месте, стояли Колян с Бородиным. Оба курили. Бородин прижимал к глазам бинокль и смотрел куда-то вперёд. Колян, щурясь, тоже вглядывался в горизонт, но без оптики.

Сергей подошёл, поздоровался.

— Что там такого интересного?

Бородин опустил бинокль, передал Сергею.

— Паруса.

Тот взял у него бинокль, поднёс к глазам. На самом краю видимости, там, где море смыкалось с небом, белели крошечные пятнышки. Одно, второе, третье… Шли встречным курсом. До них было ещё далеко — может, миль десять, — но даже так было понятно что это не рыбацкие лодки, а крупные корабли.

Но не страшно. Они шли наказывать василевса в его логове, так чего им бояться? Но как бы там ни было, Бородин объявил боевую тревогу. На мачту поползли сигнальные флаги, и через минуту их повторили на «Зорком» и «Справедливом». Только что дрыхнувший по углам экипаж высыпал на палубу, занимая позиции. Сергей же продолжал наблюдать, опершись о фальшборт и жалея, что рядом нет никакого стульчика.

Вскоре к трём парусам прибавились ещё два, потом ещё четыре, и спустя несколько минут — ещё пять. Итого — четырнадцать кораблей вероятного противника. Они их тоже заметили, и глядя, как незнакомцы расходятся в боевой порядок, Сергей понял: точно враги. Хотя по сути, тут все враги, если не торговцы. Да и они, под вопросом, ибо почти никогда не гнушались нападать на более мелких, чтобы завладеть добычей.

На палубу вышел заспанный Дронов. Узнав о приближении неизвестного флота, он довольно улыбнулся, и почти побежал к своей новой игрушке — «единорогу». На ходу он выкрикивал отрывистые команды, и его помощники, такие же заспанные, бросились к орудию. Суть его выкриков сводилась к одному: проверка в боевых условиях. Там, дома, из «единорога», конечно, постреляли. Но разве можно сравнить стрельбу «по тарелочкам» с настоящей охотой?

Но те кого Дронов считал дичью, с ним бы не согласились.

Командир эскадры противника по имени Иоанн Куркуас стоял на носу флагманского дромона, широко расставив ноги, и смотрел на приближающиеся паруса.

Всего шесть вымпелов против его четырнадцати.

Пустяк. — усмехнулся он в седую бороду. Вахтенные, определив по флагам на мачтах, уже доложили: это «северные варвары». Те, что жгли римский флот, брали Херсонес, позорили империю. Он слышал эти басни. «Гремящие палки», «огонь с небес», «стены из застывшего света». Чушь. Колдовство — удел слабых. Он видел греческий огонь, видел, как горят целые эскадры, видел тараны, пробивающие борта, как яичную скорлупу. Он знал: побеждает не магия. Побеждает дисциплина. Выучка. Воля. И сегодня он докажет это.

Варяги на вёслах запели — хотя вообще редко пели перед боем. Обычно только мерный скрип уключин и глухое «раз-два, раз-два», задаваемое старшим гребцом. А сейчас вон чего, песня. Он обернулся, окинул взглядом палубу. Варяжская гвардия — лучшие из лучших, те, кто дал клятву лично василевсу. Шлемы с наносниками, длинные кольчуги, секиры на плечах. Но главное их достоинство — не сдаются, и не бегут. Вообще никогда.

— Они даже не дергаются… — негромко произнёс стоящий рядом протокентарх, молодой ещё офицер с лицом, не тронутым бритвой. — Словно не считают нас угрозой… Но их же всего шестеро… Что они могут нам сделать?

Куркуас не ответил. Он видел то же что и протокентарх, и думал так же как он. Что они могут сделать? Если логически — ничего. Вот только как бы он не храбрился, под слоем выучки и фанатичной преданности империи, во всю шевелился червячок сомнения. Слишком много кораблей уже не вернулось. Слишком много стратигов, опытных и умелых, сложили головы у этой проклятой крепости. Лучшие из норманнов, тяжеловооружённые рыцари, что разгоняли в Апулии целые армии сарацин, полегли под их огнём, как трава под косой. А степняков, которых он сам считал хоть и дикой, но очень грозной силой, вообще превратили в фарш.

Он отогнал эти мысли.

Чушь. Слухи.

Дисциплина. Вера. Воля. Три столпа, на которых стоит империя. Он выпрямился, потер нос, поднял руку. Букцины взревели, передавая сигнал. Четырнадцать дромонов, ритмично толкаясь вёслами, заканчивали перестроение в боевой порядок. На носах передних кораблей расчёты уже разводили огонь под медными котлами сифона. Греческий огонь — вот что решит исход. Подойти вплотную, дать залп — и никакие колдовские палки не спасут.

Он снова посмотрел на паруса. Шесть вымпелов. Маленькая, дерзкая эскадра. Они шли ровно, не меняя курса, словно не замечая его флота. Самоубийцы.

— Христиане? — спросил вдруг протокентарх.

Куркуас пожал плечами.

— Не знаю. Мне без разницы.

Он уже не верил, что это просто варвары. Но и колдунами их не считал. Что-то среднее. Что-то новое. И это новое нужно было уничтожить, пока оно не выросло и не пожрало весь мир.

— Курс — прямо на них, — произнёс он, не оборачиваясь. — Таранный удар. Огонь — по моей команде. И молитесь. Потому что сегодня — великий день. Либо мы сотрём это пятно позора, либо…

Он не закончил. Варяги на вёслах налегли сильнее. Дромон, вздрогнув, ускорился. Впереди, всего в нескольких милях, шесть кораблей пришельцев приближались к своей гибели.

Но пришельцы о гибели не думали. Дронов весело напевал, и слова его разносились по палубе:

— Не кочегары мы, не плотники… но сожалений бо́льших нет, как нет!

Пушкари подпевали кто во что горазд — кто мычал, кто хрипло вторил, кто просто отбивал ритм ладонью по казённой части орудия.

Сергей же спустился в каюту. Достал из рюкзака пузырёк, отхлебнул, поморщился, сунул пузырёк в карман и поднялся обратно. На палубе уже всё пришло в движение. Бородин выкрикивал команды, флажки на мачте отплясывали, передавая приказы на остальные корабли.

За пару миль до противника эскадра начала манёвр. Галеасы, шедшие до того кильватерной колонной, перестроились в линию фронта. «Варяг» занял центр, «Зоркий» и «Справедливый» — на полкорпуса позади, прикрывая фланги. Шлюп-разведчик ушёл вперёд и в сторону, выполняя роль глаз и наживки одновременно. Два драккара держались позади, готовые поддержать огнем или отсечь прорвавшихся.

Ромеи шли широким полумесяцем, явно намереваясь охватить эскадру и задавить числом. Их флагман — самый крупный дромон с позолоченным носом и императорским вымпелом — выдвинулся вперёд. Пара соседних жались к нему, как птенцы к наседке.

Бородин поднял руку, и на «Варяге», а затем и на остальных кораблях, ударил барабан, ибо это стало уже обычаем — в бой под ритмичную музыку.

Галеасы сбросили паруса, оставив только марселя, и пошли на вёслах. Медленно, экономя силы гребцов, но дистанция всё равно стремительно сокращалась.

Бородин опустил бинокль и негромко, словно речь шла о погоде, произнёс:

— У флагмана на носу греческий огонь. Видишь?

Сергей видел. Медный котёл, от которого поднимался лёгкий дымок, и длинную трубу сифона, нацеленную прямо по курсу. Он сталкивался с этим оружием и раньше, но опасность эту всегда уничтожали задолго до того, как носитель успевал приблизиться. Сегодня всё иначе. Встречный бой, узкие силуэты, быстрое сближение. Если флагман успеет подойти на дистанцию выстрела, «Варяг» превратится в плавучую свечу. Поэтому первый выстрел решал всё.

Сергей знал, как сложно стрелять на встречных курсах. Даже с их технологиями попасть в такую цель почти лотерея. Но Дронов не торопился. Он чуть довернул станок, подкрутил маховик наводки, замер. Прошла секунда, другая, третья. Пушкари замерли, глядя на него. Барабан на корме продолжал бить, четко отсчитывая секунды.

«Единорог» рявкнул. Ствол дёрнулся назад, сноп пламени и дыма вырвался из дула. Сергей, не отрывая бинокля от глаз, увидел, как бомба — стосемидесятимиллиметровый чугунный шар начинённый порохом, — описала высокую дугу. Она летела долго, целую вечность, и в это время никто на палубе не дышал.

Огненный шар, взметнувшийся над флагманом, на несколько секунд ослепил всех, кто смотрел туда. А когда дым и пламя чуть расступились, взору открылась картина полного разгрома. Нос дромона был разворочен до самой ватерлинии, обломки вёсел и человеческие тела плавали в воде, а то, что осталось от корпуса, быстро оседало, зачерпывая воду рваными краями пробоины. Иоанн Куркуас и его лучшие варяги не успели нанести ни одного удара.

Гибель флагмана посеяла хаос в ромейском строю. Полумесяц, который должен был охватить эскадру Новороссийска, дрогнул. Часть дромонов, шедших за флагманом, застопорила ход, уклоняясь от горящих обломков и пытаясь спасти тонущих. Другие, напротив, в ярости рванулись вперёд. Их капитаны понимали, что единственный шанс теперь — немедленно сблизиться и навязать абордажный бой, пока страшное орудие не перезарядилось. Четыре дромона устремились к центру вражеского строя, целясь прямо в «Варяг».

Бородин, перекрикивая грохот, отдал приказ, и флажки на мачте передали его волю остальным кораблям. «Зоркий» и «Справедливый», слаженно довернув, открыли беглый огонь из бортовых девятифунтовок. Ядра с воем проносились над водой, вздымая фонтаны брызг. Одно из них с глухим треском пробило борт ближайшего дромона, другое сбило мачту, и парус, словно подкошенный, рухнул на палубу, погребая под собой лучников.

На «Варяге» тем временем кипела работа. Расчёт «единорога», воодушевлённый успехом, готовил орудие ко второму выстрелу. Зарядный цилиндр был извлечён, на его место встал новый, с картечью. Дронов, наводя орудие, искал взглядом самого опасного противника. Им оказался дромон, на носу которого уже раздували меха сифонаторы, готовясь дать залп греческим огнём. До него оставалось не больше двухсот метров.

— Пли! — рявкнул Дронов, и «единорог» изрыгнул сноп картечи. Рубленый свинец хлестнул по палубе дромона, сметая сифонаторов, лучников и всех, кто там находился. Медный котёл, пробитый в нескольких местах, выпустил струю горящей жидкости, которая растеклась по палубе, превращая корабль в погребальный костёр. Второй дромон, попытавшийся обойти «Варяг» с кормы, напоролся на дружный залп ретирадных пушек, а затем и на картечницы «Справедливого». Его атака захлебнулась, не добравшись до цели.

И всё же один из атакующих кораблей сумел приблизиться. Потеряв большую часть гребцов и лишившись паруса, он по инерции врезался носом в борт «Варяга». Удар сбил с ног половину экипажа, но опытные корабелы Новороссийска учли такую возможность: борт в этом месте был усилен дополнительным поясом из дубовых брусьев. Прежде чем ромеи успели перекинуть абордажные мостки, на них обрушились фальконеты с верхней палубы, а затем — и «волки» Бабки. Полусотня отборных бойцов в пластинчатых доспехах и с лёгкими щитами за считанные минуты зачистила палубу, не оставив в живых никого, кто оказал бы сопротивление.

Поняв, что битва проиграна, оставшиеся ромейские корабли начали разворачиваться, пытаясь спастись бегством. Но уйти удалось не всем. Лёгкий шлюп-разведчик, словно борзая, бросился в погоню, а два драккара, обогнув строй, отрезали путь отступления ещё двум дромонам. Несколько точных залпов шестифунтовками — и те, спустив вёсла, запросили пощады.

В итоге, меньше чем через час после точного выстрела «единорога» всё было кончено. Четырнадцать ромейских дромонов перестали существовать как боевая сила. Шесть из них пылали, четыре утонули, ещё два оказались захвачены. Лишь паре самых быстроходных удалось уйти, пользуясь тем что у девятиэтажников на всех не хватало «рук».

Сергей, так и простоявший весь бой на носу, опустил бинокль. Озноб прошёл — адреналин сделал своё дело. Рядом стоял Колян, молча глядя на догорающие корабли. Он не шутил и не улыбался. Эта победа далась тяжело, и пусть их технологии в очередной раз доказали своё превосходство, каждый из них понимал: настоящая битва ждёт впереди, у стен великого города. А василевс, получив известие о гибели своей лучшей эскадры, сделает всё, чтобы превратить их триумф в ловушку.

Потом наступил штиль.

Ветер умер не сразу — он угасал постепенно, словно кто-то прикрывал небесную заслонку. Сперва обвисли кливера на бушприте, и матросы, чертыхаясь, полезли на реи, подбирая парусину, пока она не начала хлопать впустую. Через час море стало зеркальным — ни ряби, ни зыби, только маслянистая гладь до самого горизонта, отражавшая низкое серое небо. Жара повисла в воздухе густым киселём. Смола на палубе размягчилась, и каждый шаг оставлял чёрный след. Гребцы, кряхтя и поминая штиль недобрым словом, расселись по банкам. Весла, коротко всплеснув, вошли в воду, и эскадра, сбросив паруса, превратилась в галерную. Вёсла поднимались и опускались с мерностью маятника, ритм которому задавали неугомонные барабаны.

В итоге, вместо пары дней, до константинопольской бухты добирались четыре.

На третий день Сергей перестал смотреть на часы. Толку от них было чуть — они только раздражали, отсчитывая секунды, которые складывались в пустоту. Он сидел на носу, свесив ноги с бушприта, и следил за дельфинами. Те играли у форштевня, выпрыгивали, блестя мокрыми спинами, и исчезали так же внезапно, как появлялись. Гребцы менялись каждые два часа, но усталость накапливалась не только в мышцах, а еще и в головах. Все притихли. Даже Колян, обычно находивший повод для болтовни, молчал, лениво бросая крошки чайкам.

И когда наконец на горизонте проступили золотые купола, Сергей выдохнул. Ожидание, растянувшееся на эти бесконечные часы и дни, подошло к концу.

И всё бы хорошо, предвкушением горели все, но Солнце начало клониться к закату, а лезть на укрепления ночью, занятие такое себе. Поэтому эскадра, несмотря на близость цели, развернулась, и отошла на пару миль встав в дрейф.

Командира патрульной галеры звали Никифор. Он был немолод, лысоват, и последние пятнадцать лет только и делал, что гонял вдоль берега контрабандистов, чувствуя себя скорее смотрителем, чем воином. Сегодняшний день ничем не отличался от вчерашнего: та же лёгкая зыбь, тот же скрип уключин, та же мерная, до печенок надоевшая рутина. Он стоял на носу, прихлёбывая из глиняной кружки разбавленное вино, и лениво оглядывал горизонт.

Сперва он подумал, что это мираж. Море заволокло дымкой, и шесть тёмных точек на её границе казались порождением марева. Он проморгался, отставил кружку, приложил ладонь к глазам. Точки выросли и обрели форму — шесть кораблей, уверенно идущих ровненьким строем. Никифор знал все типы судов, что ходили через проливы, но эти не походили ни на один из них.

А что если?..

Он вспомнил всё разом: пьяные речи моряков в таверне о «гремящем огне», о кораблях, что плюются железом и молниями. Вспомнил, как совсем недавно в порту шептались о разгроме норманов. Вспомнил о Херсонесе.

Секунду он стоял, парализованный ужасом. Потом развернулся и, перепрыгивая через скамьи, понёсся к корме.

— К порту! — заорал он, срывая голос. — Греби, сволочь! Греби!

Рабы на вёслах — полсотни измождённых, выбритых наголо фракийцев и болгар — подняли головы. Они не понимали, чего от них хотят. Они привыкли к мерному темпу, к окрикам, но не к таким — визгливым, полным паники. Надсмотрщик, толстый сицилиец, удивлённо поднял брови, но Никифор уже вырвал у него из рук плеть и, оттолкнув плечом, бросился вниз, в духоту гребного яруса.

— Шевелитесь, ублюдки! — закричал он и со всего размаху опустил плеть на ближайшую спину. — Шевелитесь, или мы все сдохнем!

Плеть засвистела, оставляя красные полосы на грязной коже. Рабы, взвыв, налегли на вёсла. Галера вздрогнула, ускорилась. Никифор, хрипя и обливаясь потом, шёл по проходу, стегая налево и направо, уже не разбирая, кто перед ним — здоровый или больной, виноватый или нет. Он видел перед собой только эти шесть точек на горизонте, и чем ближе они подходили, тем громче он орал и тем яростнее бил.

— Наддай! Наддай, падаль!

Вскоре, галера, со скоростью с какой не ходила в свои лучшие времена, влетела в гавань, едва не протаранив рыбацкий баркас.

Весть принёс логофет дрома. Он вошёл без доклада — случай неслыханный, — и василевс, ещё не успевший осушить руки после умывания, понял всё по его лицу.

— Говори.

— Эскадра на рейде, — выдохнул логофет, и голос его дрогнул. — Шесть вымпелов.

Василевс медленно опустился на край мраморной скамьи. Шесть вымпелов. Всего шесть. Против великого города, против его стен, его флота, его гвардии. По-хорошему, он должен рассмеяться и приказать выпороть гонца за глупую шутку. Но ему было не смешно. Он давно предполагал, что они придут. А уж когда узнал о гибели эскадры Куркуаса… Четырнадцать дромонов, лучшие варяги, греческий огонь — всё пошло на дно, не успев даже приблизиться к этим проклятым кораблям. И вот — они здесь.

И в голову, словно по чьему-то злому умыслу, тут же вполз голос — вкрадчивый, трусливый, тот, который он ненавидел больше всего.

«Они пришли. Что теперь? Флота нет. Стены — не преграда, ты сам знаешь. Цепь — посмешище. Что ты будешь делать, повелитель мира?»

— Замолчи, — прошептал он едва слышно.

Но голос не замолчал. Он всегда оживал в такие минуты — когда страх брал верх над гневом, когда реальность оказывалась сильнее веры в божественность своего происхождения.

«Пошли к ним послов. Выясни, чего они хотят. Может, им нужно золото? Или земли? Или просто признание? Отдай им это. Откупишься. Сейчас не время для гордости».

И тут же, перебивая, вскипел другой — тот что привык повелевать, что сжигал болгарские крепости и ослеплял тысячи пленных. Грозный, бесстрашный, истинный василевс.

— Откупиться⁈ Перед кем? Перед варварами? Перед горсткой выскочек, которые посмели явиться к моим стенам? Собрать флот! Поднять гвардию! Я сам поведу их в бой! Я — помазанник Божий, я не склоняюсь ни перед кем!

«Твой флот на дне. Твоя гвардия — горстка уцелевших. Ты видел донесения. Ты знаешь, на что способно их оружие. Один залп — и от твоего дворца останутся руины. Ты хочешь этого?»

— Я не унижаюсь перед варварами!

«А ты предпочитаешь умереть? Позволить им сжечь Константинополь? И что потом? Кому достанется империя? Твоему племяннику? Зое? Или этим дикарям?»

Голоса спорили, рвали сознание на части. Логофет, так и замерший у двери, смотрел на своего повелителя с тревогой — он не в первый раз видел, как тот разговаривает сам с собой, но чтобы так эмоционально — такое было впервые.

Наконец василевс повернулся к слуге.

— Отправить к ним послов. Пусть встретят их, узнают, чего они хотят, зачем пришли. Любой ценой выясните, что им нужно. Если хотят золота — предложите золото. Если хотят земель — предложите земли.

— А если… — логофет хотел что-то сказать, но василевс перебил его.

— И пусть готовят дворец на случай, если переговоры зайдут в тупик и мне всё же придётся их принять. Но сначала — послы. Действуй.

Логофет поклонился и исчез. Василевс остался один. Он снова повернулся к окну и долго стоял, глядя на море. Всего каких-то шесть вымпелов, ничтожное число. А он, повелитель половины мира, не мог ничего сделать.

Девятиэтажники же не знали ничего о терзаниях помазанного монарха. Им было невдомёк, что за высокими стенами, человек, называющий себя наместником Бога, и страдающий раздвоением личности, мечется между страхом и гордостью, разрываясь на части. Они видели только то, что видели: огромный город, куча кораблей, и башни утыканные катапультами.

И от этого, конечно, было не по себе. Не то чтобы страх, но и не то чтобы совсем без него. Всё-таки переть напролом против такой силищи — не каждый день случается. Но, понятно, виду никто не показывал, скорее наоборот, все были воодушевлены и мотивированы. Сергей с Бородиным выглядели спокойными, остальные же, глядя на хладнокровного морского дьявола — так называли за глаза Бородина, и насвистывающего какую-то песенку воеводу — Сергей свистел «в траве сидел кузнечик», вообще не переживали. Если начальство излучает такую уверенность, то им-то чего париться?

Сергей перехватил взгляд Коляна. Тот, стоя у фок-мачты с самокруткой в зубах, подмигнул ему и показал большой палец. Мол, всё путём. Сергей кивнул в ответ и снова уставился на город. Где-то там, в лабиринте его улиц, сейчас суетились послы, торопясь загрузиться на галеры, чтобы отправиться навстречу заходившей в бухту эскадре.

Шли не спеша, держась на приличном расстоянии от берега. «Варяг» первым, за ним, чуть отстав, «Зоркий» и «Справедливый». Строй замыкали драккары. Шлюп-разведчик остался позади, чтобы сбежать и передать весть, на тот случай если задуманное пойдет не по плану.

Первым галеру заметил Сергей. Она вышла из-за мыса, развернулась и направилась прямо к флагману. На носу, над мачтой, развевался белый флаг. Он поднёс бинокль к глазам.

На носу галеры стояли двое. Оба в белых туниках с пурпурными полосами. Один — грузный, седобородый, с массивной золотой цепью на груди. Второй — помоложе, сухощавый, с нервным, дёрганым лицом и бегающими глазами. Оба явно нервничали. Толстяк то и дело вытирал лоб платком, хотя солнце ещё не начало припекать. Худой безостановочно теребил край своей туники.

Галера легла в дрейф, не доходя метров двухсот до «Буревестника». С неё спустили лодку, загрузив на нее четверых гребцов, и этих в белом. Судя по всему — послов.

Расстояние небольшое, лодка шла споро, и вскоре послы полезли на борт. Толстяк пыхтел, хватаясь за поручни, худой помогал ему. Оказавшись на палубе, они замерли, оглядываясь. Обстановка им была непривычна.

Сергей шагнул вперёд, и пристально уставился на гостей.

Те приблизились еще на шаг. Остановились. Представились на славянском.

Сергей, обрадовавшись что переводить не придется, кивнул в ответ, и не тратя время на этикет, сразу взял быка за рога

— Когда солнце встанет в зенит, похищенные вами люди каменной крепости должны быть доставлены на этот корабль. Если нет, передайте вашему василевсу, пусть пеняет на себя.

Толстяк открыл рот. Худой издал какой-то сдавленный звук. Никто и никогда не смел угрожать помазаннику Божьему, пусть и через его представителей. Это было немыслимо. Но человек, стоявший перед ними, явно не шутил.

— Мы… мы передадим твои слова, — выдавил наконец толстяк. Голос его дрожал. — Но мы должны…

— Ничего вы не должны, — оборвал его Сергей. — Время пошло. Идите.

Послы попятились, наткнулись на «волков», развернулись и почти бегом бросились к трапу, откуда резво попрыгали в лодку.

Бородин, внимательно прислушивавшийся к разговору, дождался, пока посудина с переговорщиками отойдёт на достаточное расстояние, и негромко спросил:

— Не слишком?

Сергей мотнул головой.

— Нет.

Он не стал вдаваться в подробности, но про себя отметил: да, это была импровизация. Тему ультиматума обсуждали не раз, и на совещаниях сходились к более мягкому варианту — мол, запросить переговоры, выяснить, что известно василевсу, попробовать договориться. Но сейчас, глядя на сытые, холёные лица послов, на их бегающие глаза и дрожащие пальцы, Сергей вдруг понял: с этими мягко нельзя. Они привыкли к обтекаемым фразам, к долгим дипломатическим танцам, к тому, что любое требование можно обернуть в красивую обертку и отложить на месяц. Если бы он сейчас заговорил иначе — они бы заулыбались, закивали, пообещали «рассмотреть в ближайшее время» и уплыли бы обратно с чувством выполненного долга. А потом началось бы: «завтра», «после праздников», «василевс болен», «нужно посоветоваться с синклитом».

Нет уж.

К тому же, если честно, девятиэтажникам вообще не нужен немедленный ответ. Им нужен повод. Если послы вдруг согласятся, начнут юлить, обещать, откладывать — как тогда демонстрировать мощь? Как показать, что игры кончились? Нет, Сергей сознательно загнал их в угол. Либо они приводят пленников — и тогда всё, вопрос закрыт. Либо не приводят — и тогда заговорит «единорог».

В общем, послы уплыли. Лодка уже подходила к галере, и вскоре та, развернувшись, взяла курс к городу. На палубе «Варяга» было тихо. Матросы, канониры, «волки» — все невольно поглядывали на солнце.

— Они же тупо не успеют, сам посуди, — рассуждал Колян, оттягивая кольчугу на груди, чтобы впустить немного воздуха. Железо на солнце нагрелось так, что даже через поддоспешник жгло плечи. — Когда полдень? Через полтора часа. Им плыть минут пятнадцать, потом ещё столько же ко дворцу топать. С шефом ихним объясняться — это тоже не быстро, пусть даже по-минимуму, полчаса. Это уже получается больше часа. Плюс пленников привести, то-сё… А ведь ещё и обратный путь? Как они успеют?

Сергей пожал плечами.

— Никак.

Колян посмотрел на него вопросительно. Сергей выдержал паузу, глядя, как галера с послами втягивается в тень огромных стен.

— Ты рассуждаешь со своей колокольни, — сказал он наконец. — А они рассуждают со своей. Им, чтобы дошло, стимул нужен.

Он усмехнулся краем рта.

— Словечко это, кстати, они и придумали. «Стимул» — палка такая, типа дубинки. Скот они ей погоняли, чтобы шёл куда надо. Вот и мы им… стимул этот-то и дадим. Чтобы быстрее думали.

Колян хмыкнул, переваривая услышанное. Потом снова уставился на солнце. Где-то внизу, у орудий, Дронов что-то втолковывал канонирам. «Единорог» стоял наготове, и его длинный ствол, чуть задранный к небу, казался указующим перстом.

Солнце поднялось уже высоко, когда логофет дрома, бледный как полотно, распахнул двери тронного зала. Двое послов — тех что меньше часа назад стояли на палубе «Варяга», — рухнули на колени перед возвышением, не смея поднять головы. Толстяк тяжело дышал, пот катился по его щекам, смешиваясь с пылью. Худой дрожал так, что зубы выбивали мелкую дробь.

Василевс сидел на троне. Золотые львы у подножия молчали, механические птицы не пели. Он смотрел на послов сверху вниз, и лицо его было неподвижным, как маска.

— Говорите.

Толстяк сбивчиво, путаясь в словах, передал разговор. Ультиматум. «Василевс пожалеет». Он повторял эти слова, словно сам не верил, что произносит их вслух перед помазанником Божьим. Когда он закончил, то едва не упал в обморок.

Василевс не двигался, погрузившись во внутренний диалог.

«Они смеют, — прошипел в голове грозный голос. — Смеют угрожать мне? В моём городе? У моих стен? Я сам…»

«Что — сам? — перебил второй, вкрадчивый. — Соберёшь гвардию? Флот? Прикажешь атаковать наглецов?»

«Да! Я прикажу! Я выведу всё, что есть!»

«И что? Против их оружия и флот, и гвардия бессильны. Ты же видел донесения. Твои варяги, твои нотарии — все полягут, даже не добравшись до их бортов».

«Нет такого оружия, которому покорился бы василевс! Я — помазанник Божий! Я не склоняюсь ни перед кем!»

«Тогда лучше продолжить с ними диалог. Пригласи их во дворец. Пообещай вернуть их людей. Потяни время. Это разумнее, чем бросаться в бой без шансов».

«Как? Если я понятия не имею, где эти люди? Как я верну то, чего нет?»

«В любом случае надо что-то делать, они явно не шутят».

Голоса спорили, но внешне василевс оставался неподвижен. Только жилка на виске пульсировала. Он перевёл взгляд на послов, всё ещё стоявших на коленях.

— Они сказали что-нибудь ещё?

Толстяк мотнул головой.

— Только это. И… и всё.

Василевс поднялся, плюнув на ритуал с троном. Он понимал, что это тупик. Пленников у него не было, поэтому он не мог ни выполнить требование, ни признаться в этом. Оставалось только надеяться, что эти варвары блефуют.

Но варвары не блефовали.

Когда солнце перевалило зенит, Дронов наклонился к прицелу «единорога».

— Огонь! — гаркнул он и поднёс фитиль к запалу.

Орудие рявкнуло. Ствол дёрнулся назад, выплюнув облако белого дыма. Бомба описала дугу и рухнула прямо в гущу портовых пакгаузов — длинных деревянных строений, где хранились зерно, оливковое масло, вино, тюки парусины и пеньки. Сухие доски вспыхнули мгновенно, как спички. Пламя взметнулось выше мачт, черным столбом поднялся дым, и закручиваясь в гриб, потянулся в сторону города.

— Заряжай! — рявкнул Дронов, и расчёт «единорога» пришёл в движение. Сергей наблюдал за ними краем глаза, пока дым от первого выстрела ещё стелился над палубой.

Один канонир уже откидывал замок — массивный клин с рычагом, скользнувший в пазах. Казённая часть открылась, обнажив закопчённую камору. Второй, не дожидаясь команды, сунул в ствол влажный банник, коротким движением сбивая нагар. Третий уже подтаскивал снаряд — тяжёлую чугунную бомбу, уложенную в деревянный поддон. Бомба ушла в ствол, за ней — пороховой картуз в холщовом мешочке. Замок закрыли, зафиксировали защёлкой. Четвёртый канонир проткнул картуз через запальное отверстие острым шилом, вставил запал — медную трубку с порохом. Всё. Можно стрелять.

— Готово! — доложил старший расчёта.

Дронов кивнул, но фитиль пока не подносил. Он чуть довернул орудие, ловя в прицел новую цель — длинный каменный акведук, что тянулся вдоль города.

Бомба ударила точно в центральный пролёт. Каменная кладка вздрогнула, и арка, простоявшая шесть веков, рухнула, подняв тучу пыли и щебня. Вода хлынула в пролом, заливая улицы, сметая всё на своём пути. Крики усилились.

Снова перезарядка. Сергей обвёл взглядом палубу. Люди стояли замерев и смотрели на дымящийся порт. Они до последнего не верили, что всё пойдёт по такому сценарию.

Володя застыл у фок-мачты. Его лицо, ещё по-мальчишески угловатое, сейчас казалось старше на несколько лет. Он смотрел на город, и в его глазах читалось потрясение.

«Единорог» рявкнул снова.

В этот раз бомба упала чуть левее, в груду леса и смоляных бочек. Огонь перекинулся на соседние склады, и в небо полетели горящие обрывки парусины. Еще один выстрел довершил дело: дальний причал превратился в сплошную стену бушующего пламени.

Но Дронов не собирался останавливаться. Очередной «подарок» он направил туда, где за рынком высились казармы. Бомба пробила черепичную крышу, и взрыв вынес окна. Казарма сложилась внутрь, погребая под обломками своих постояльцев.

Потом настала очередь каменных ворот которые вели от порта к императорской пристани. Ядро разворотило створки, сорвало с петель кованые решётки. Теперь путь к сердцу города был открыт.

— Ну и дворец, чтобы уж совсем наверняка, — произнёс Сергей, вскидывая бинокль.

Первый снаряд ударил в крыло выходящее к морю. Мраморные колонны разлетелись будто стеклянные. Часть фасада обрушилась, открывая внутренние покои — роскошные залы с мозаиками и фресками, которые теперь заволокло дымом и пылью. На площади перед дворцом заметались люди — гвардейцы, слуги, чиновники.

Второй ударил почти туда же. Взрыв разворотил крышу, и купол одного из залов — кажется, того где Сергей когда-то стоял перед троном, — осел и рухнул внутрь, подняв тучу пыли. Золотые львы, механические птицы — всё это теперь было погребено под грудой камня и мрамора.

Третий снаряд лёг чуть правее, в боковое крыло. Взрыв выбил окна, и в проёмах показался огонь — видимо, загорелись ковры и деревянные перекрытия. Чёрный дым пополз по коридорам, и через минуту весь дворец, ещё недавно символ незыблемости империи, был охвачен пожаром.

Василевс в это время находился в Хрисотриклине, обсуждал ситуацию с советниками, и когда первые удары сотрясли город, замолчал на полуслове. Паракимомен, евнух-камергер, побелел как полотно и, забыв о церемониале, бросился к окну.

— Они стреляют по городу, — прошептал он. — Государь, они стреляют по нам.

Василевс встал, отдал первый приказ: поднять гвардию, закрыть ворота, выставить на стены всех, кто способен держать оружие. Второй приказ был ещё короче: привести коня. И третий, брошенный уже на ходу, — вывести флот. Все военные корабли, что оставались в Золотом Роге, должны были выйти в море и атаковать.

Разумеется сам он бежать не собирался, не по чину. Василевсы ромеев не бегают от варваров. Но и сидеть в каменном мешке, который в любую минуту мог обрушиться на голову, было глупо. Конь был подан, и император, в сопровождении телохранителей, покинул дворец через подземный ход, ведущий к Ипподрому.

А в гавани уже скрипели вороты. Цепь, перегораживавшая вход в Золотой Рог, с лязгом ушла под воду, и несколько десятков судов — галеры, дромоны, памфилы, всё, что смогли наскрести, — устремились в море. Семьдесят кораблей против шести — такого перевеса Империя не собирала со дня основания. И этот кулак, блестя таранами и греческим огнём, покатился на эскадру Новороссийска.

Сергей, занятый разглядыванием последствий бомбардировки, в это время стоял на носу, рядом с ещё дымящимся «единорогом», и когда заметил движение у входа в Золотой Рог, сразу понял что вот оно, началось.

Сначала — пара галер, низких и быстрых, выскользнули из-за мыса, словно пробуя воду. За ними — ещё три. Потом сразу пять. А потом их повалило столько, что он сбился со счёта.

Он поднёс бинокль к глазам. Галеры, дромоны, памфилы — шли на них широким фронтом. Семьдесят вымпелов, не меньше. Он знал этот блеск — сифоны греческого огня на носах, тараны, обитые медью, варяжские щиты вдоль бортов. Красиво, ничего не скажешь.

Страха не было. Азарт — да, был. Глядя на скользящие по волнам корабли, он на мгновение почувствовал себя охотником. Даже губы растянулись в невольной усмешке. Колян, припав к фальшборту, тихо присвистнул:

— Ни хрена себе армада…

— Ага, — отозвался Сергей. — Впечатляет.

Бородин не разделял их веселья — он был сосредоточен. Короткая команда, флажки на мачте — и эскадра пришла в движение. Галеасы расходились, разворачиваясь бортами к приближающемуся противнику. «Варяг» занял центр, «Зоркий» и «Стремительный» — по флангам. Драккары держались позади, выжидая. Экипажи работали без суеты, споро, как на учениях. Гребцы доворачивали корабли ровно на тот угол, что требовался для залпа. Канониры уже стояли у орудий, и фитили тлели в их руках, разбрасывая искры.

— Ждём, — негромко произнёс Бородин. — Пусть ближе подойдут.

Сергей опустил бинокль и встал рядом с ним. Ветер донёс запах гари из горящего порта, смешанный с солёным морским воздухом. Он смотрел, как римский флот, топорщась вёслами, катится на них, словно живая стена, и думал, что через несколько минут всё решится. Либо они станут легендой. Либо — кормом для рыб. Третьего, как всегда, не дано.

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, через Amnezia VPN: -15 % на Premium, но также есть Free.