ВЕЛИКАЯ СИЛА КОЛГОТОК

Десант советских промышленников прибыл в ФРГ сразу вслед за деятелями культуры. Несмотря на наличие торгпредства, встречать гостей и координировать их визит поручили Стрельцу. Ходили слухи, что сделано это было по личной просьбе члена Политбюро Степана Яковлевича Дамбицкого. Уж очень ему понравился смелый советник, который в критической ситуации не постеснялся не только обратиться к нему напрямую, но и нашел правильный подход. Степан Яковлевич, чья партийная карьера была неразрывно связана с металлургией, любил таких людей. Они напоминали ему раскаленную лаву, которая подвластна человеку лишь до тех пор, пока не остынет, а приняв окончательную форму, сама начинает диктовать условия.

Была и еще одна причина личного свойства. Под началом советника работал племянник Степана Яковлевича — Сергей Петрович Зотов. Молодой референт делал первые шаги на дипломатическом поприще. Дамбицкий хотел иметь в Федеративной Республике свои глаза и уши — человека, который, не опасаясь номенклатурного гнева, будет давать ему достоверную информацию. Насколько племяннику удастся справиться с этой сложной задачей, зависело не только от него самого, но и от того, чьи руки будут гранить этот камень. Поэтому Дамбицкий хотел поближе познакомиться с начальником Сергея.

Партийный босс принадлежал к той узкой группе людей, которая знала: от успеха проекта «газ в обмен на трубы» зависело будущее страны. Вернее — ее настоящее. План ради будущего еще предстояло написать. А с этим делом пока не выходило.

В прокатном цехе концерна Mannesmann грохот стоял такой, что реплики сопровождавшего советскую делегацию инженера приходилось не столько слушать, сколько угадывать по артикуляции. Бесконечный производственный ангар терялся в сизой дымке, под самым потолком работали мостовые краны. Плотный от масляных испарений и взвеси металлической пыли воздух оставлял на зубах характерный железистый привкус.

Автоматические заслонки карусельных печей с глухим ревом открывались через определенные промежутки времени, и цех заливало ядовито-оранжевым, слепящим светом. Оттуда на конвейер выкатывались раскаленные до бела цилиндрические заготовки, температура которых превышала тысячу двести градусов. Степан Яковлевич посмотрел на племянника: плотный тепловой удар заставил того попятиться от желтой линии безопасности. Бледный, как бумага, парень только и успевал вытирать капли пота со лба. Дамбицкий рассмеялся.

— Ну что, племяш, теперь своими глазами увидел, откуда идет их сила и мощь? — Степан Яковлевич сделал широкий жест в сторону грохочущих прессов. — Чтобы там Гарбузов ни заливал про финансы, а вот оно — главное! Будет промышленность — найдутся и деньги. А те, кто этого не понимает, будут обклеивать своими… драными купюрами стены в спальне у любовницы!

— Дядя Степа, — перекрикивая гул конвейера, недоуменно поинтересовался референт Зотов. — А почему у любовницы?

— Потому что домой такое дерьмо не принесешь…

Линия транспортировала заготовки дальше, туда — где они, пройдя ряд сложнейших манипуляций, превращались в те самые тысячачетырестадвадцатимиллиметровые трубы, ради которых и затеяли весь этот сыр-бор.

В отличие от референта Зотова, жар не смущал Степана Яковлевича Дамбицкого. Член Политбюро и тяжеловес советской промышленности шел вдоль ограждения, держа горделивую осанку. Он хотел, чтобы немецкие партнеры видели: Дамбицкий — это не какой-то там кабинетный червь, это — человек, который не хуже местных металлургов разбирается во всех нюансах производства.

Стрелец чувствовал, как под ногами вибрирует бетонный пол. Странно, но это не тревожило, а, наоборот, успокаивало его, будто вибрация и была тем едва уловимым свидетельством, которое говорило: «Все — отлично. Все идет по плану!» Советник шел слегка позади основной группы. Он отстал не случайно, а ради того, чтобы наблюдать за людьми. Пока все развивалось именно так, как он и рассчитывал. Доктор Герхардт прислушался к его совету и сместил акценты презентации на самые брутальные этапы производственного процесса, попав таким образом в ту самую точку — в особенность характера высокого гостя.

Влиятельный советский чиновник с восхищением осматривал цеха немецкого концерна и вспоминал, с чего все начиналось. Как сорок лет назад он, тогда еще просто Степка Дамбицкий, приехал на строительство Кузнецкого металлургического комбината по комсомольской путевке. Парню только-только стукнуло девятнадцать. Свежеиспеченный выпускник фабрично-заводского училища при смоленском механическом заводе имени Калинина, с небольшим рюкзаком за плечами и фибровым чемоданом, изнутри украшенным портретом Любови Орловой, он уже бесстрашно мерил ногами землю Западной Сибири.

Романтические мечты и юношеский идеализм очень быстро столкнулись с суровой реальностью. Котлован под доменную печь копали вручную, обычными лопатами. Зимой, в сорок градусов мороза, бетон замерзал раньше, чем его успевали вывалить из тачек. Приходилось жечь костры прямо в яме, круглосуточно прогревая неподатливый грунт.

Первое время из средств механизации была одна кобыла по кличке Марта и пара сотен тачек на деревянном ходу. Когда тачка ломалась, стоял крик на всю стройку. Особист сразу заходился про вредительство и врагов, начальство требовало давать план и укладываться в сроки, а Орджоникидзе круглые сутки висел на проводе, добавляя жару из Москвы. Ор стоял постоянно. От отчаяния, от беспомощности, от бессилия. Но и от внутренней убежденности: костьми ляжем, но сделаем!

— Ты, доктор Герхардт, знаешь, — в привычной партийной манере обратился он к одному из руководителей концерна Mannesmann, — я ведь и сам из ваших, из металлургов. Я нашу первую кузнецкую сталь, считай, своими руками перекидал. Мы спали в бараках вповалку, от нас воняло мазутом и сырой землей так, что никаким одеколонам не перебить. Но домну мы запустили. Точно в срок.

— Господин Дамбицкий, я бывал на Кузнецком комбинате, — вежливо ответил немец. — Прекрасно знаю это производство. Да и наши специалисты неоднократно посещали его. Масштабы впечатляют, хотя, конечно, технологически вам еще есть куда расти.

— Вот именно, — Дамбицкий пристально посмотрел на собеседника. — Именно поэтому сегодня ты рядом со мной, а не с одним из моих многочисленных замов. Мы к вам приехали не только за трубами: я хочу, чтобы наши заводы выглядели не хуже. И работали с не меньшей эффективностью.

Стрельцу стало интересно, что ответит доктор Герхардт. В случае успеха модернизированная советская промышленность грозила стать серьезным конкурентом для концерна.

— Если вы хотите добиться таких же результатов, как это удалось нам, — не задумываясь ответил немец, — вам нужно начать с культуры труда, системы переподготовки инженерных и технических кадров. А технологии и станки Германия вам поставит. Уж в этом не сомневайтесь.

После характерного производственного смога цехов концерна, кондиционированная прохлада гостиничного лобби казалась искусственной. Просторное, декорированное темно-зеленым мрамором и ореховыми панелями пространство полностью соответствовало высокому статусу гостей. Исполненный достоинства консьерж готов был выполнить любое желание клиентов, даже то, которое еще не сформировалось.

Товарищ Дамбицкий небрежным жестом бросил плащ на спинку кожаного кресла.

— Ну что, Константин Иванович, по рюмочке?

Стрелец сделал едва заметный жест официанту, который тут же бесшумно двинулся к их столу.

— Присаживайся, советник, в ногах правды нет! — пригласил Степан Яковлевич, с комфортом устраиваясь на удобном диване. — Что будешь: виски, коньяк?

— Виски, — ответил Стрелец, опускаясь в кресло напротив. Номенклатурная манера разговаривать со всеми подчиненными на «ты» коробила его, но повлиять на эту традицию, которая потом успешно перейдет в постсоветскую практику, он был не в состоянии.

— Молодой человек, два виски и никакого льда. Ведь верно? — старый коммунист пристально посмотрел на Стрельца.

Советник не стал сопротивляться. Без льда так без льда.

— Что скажете? — спросил Дамбицкий неопределенно, когда официант принес стаканы.

— Скажу, что такое производство нам по силам иметь в своей собственной стране.

— Слушай меня внимательно, — Дамбицкий по привычке взял быка за рога. — Завтра у нас Дуйсбург. Осмотр портовых терминалов и встреча с логистами. Так вот, Константин Иванович, в порт мы с тобой не поедем!

— Не поедем⁈ Но почему? — Стрелец знал: изменение утвержденного в ЦК графика пребывания союзной делегации в капстране — это всегда ЧП. Но он не стал напоминать об этом. — Я полагаю, у вас родилась альтернативная идея?

— Легкая промышленность! — Дамбицкий произнес эти два слова едва ли не по слогам. — Найди мне фабрику. Текстильную, трикотажную — без разницы. Главное, чтобы они там делали женский товар. Колготки, лифчики, плащики, ботиночки и прочий ширпотреб.

Если бы на месте Стрельца был обычный мидовский чиновник, он бы наверняка поперхнулся. Член Политбюро, гроза металлургов, курирующий миллиардную сделку века «газ в обмен на трубы», вдруг ломает график ради дамского гардероба. Но Стрелец был был человеком из другого времени и другого теста. Он мгновенно понял логику неожиданного приказа.

— Товарищи не поймут! — только и заметил он.

— А мы, Константин Иванович, товарищей отправим в порт, пусть их мой Сережка покатает, а сами поедем по отдельной программе. Меняем, понимаешь, нефтедоллары на колготки вместо того, чтобы самим эти чертовы колготки производить. Эка невидаль, чай не ракеты! — распалялся Дамбицкий. — Заводы строим, людей в космос отправляем, а советская женщина скоро молиться начнет на спекулянта.

— Все-таки мне кажется, вы здесь слегка преувеличиваете, — осторожно вклинился Стрелец.

— Не на партсобрании, Костя, — махнул рукой член Политбюро. — Ты ж видел, какие у них магазины. Яблоку негде упасть от барахла, и всем хватает. А нашим бабам не достает самого необходимого. Вот они и несут свои кровные не в ЦУМ, не в государственную казну, а к фарце вшивой, которая одна только и наживается на дефиците. Капрон — это дефицит пострашнее черной икры. И хватка у него мертвая: если не дадим своей женщине необходимое, она нам все наши индустриальные успехи помножит на ноль.

— Эластичная нить — это сложная химия, — спокойно подхватил Стрелец, развивая мысль собеседника. — Немцы держат патенты на полиамидное волокно так же жестко, как и на пильгерные станы. Если мы сможем в рамках одного пакета с Mannesmann продавить закупку оборудования для легкой промышленности, мы через пару лет перекроем внутренний дефицит. А это колоссальный скрытый ресурс для бюджета.

— Ну да, им, — Дамбицкий указал куда-то наверх мощным пальцем. — Им все смешно, дескать, как это бабы будут финансировать экономику⁈ А кому каждый день нужно больше всех?.. Вот именно!

— В точку! — согласился советник. — Ракету вместо елки не поставишь!

— Тяжелая индустрия — это хребет, — Степан Яковлевич яростно хлопнул ладонью по мягкому подлокотнику кресла. — Но, если у этого хребта нет нормального тулупа, он замерзнет. Вон моя, куда уж выше, и та напутствовала: «Степа, привези дубленку». Ты-то своей уже купил, поди?

— Не без этого.

— Вот то-то и оно. Советская женщина имеет право выглядеть не хуже этих немок, которые вдоль Рейна на каблуках вышагивают. Организуй мне этот визит, Басов. Тихо, без шума в прессе. Скажем, что изучаем «сопутствующие химические кластеры». Поговори с Герхардтом, пусть поможет.

— Договориться с Герхардтом — это половина дела, Степан Яковлевич, — Стрелец поставил стакан на столик и посмотрел на члена Политбюро. — Немецкие промышленники технологиями просто так не делятся, даже за наши нефтедоллары. Они защищают своих работников, предпочитая производить и экспортировать товары с высокой добавленной стоимостью, а не ввозить их в страну, как это делают в СССР.

— И что ты предлагаешь? — с нажимом произнес партийный функционер.

— Мы зайдем с другой стороны, — Стрелец едва заметно улыбнулся. — Завтра на ужине председатель правления Овербэк обязательно начнет прощупывать нас по поводу Хельсинкского процесса и уступок по правам человека. Я разверну разговор так, будто Москва готова проявить «гибкость» в гуманитарных вопросах…

— Но взамен нам нужен крупный жест доброй воли со стороны немецкого бизнеса, — усмехнулся Степан Яковлевич. — Скажем, долгосрочный кредит под символический процент на модернизацию… текстильных предприятий.

— Верно, — Стрельцу все больше и больше нравилось иметь дело с Дамбицким. — Для Овербэка это будет выглядеть как его личная победа. А для нас — это будет победой общей.

Дамбицкий несколько секунд молча смотрел на Стрельца.

— Не хочешь ко мне в команду?

— Я пока по дипломатической линии могу быть вам полезен, — тактично ответил советник.

В кабинетах советского посольства в Бонне кондиционеров не было, от духоты спасались старым дедовским способом — сквозняком. Маргарита Сергеевна Берсенева, посольская докторша, стояла около распахнутого окна в тупиковом ответвлении коридора второго этажа и с трудом сдерживала слезы.

— Деточка, что с тобой, — появившаяся из ниоткуда, Серафима Павловна Царева приобняла женщину за плечи.

— Серафима Павловна, — Берсенева зарыдала навзрыд. — Я так больше не могу. Это… Это страшные люди… Я… Я…

— Так, — приняла решение Царева, — нечего здесь нюни распускать. Пошли ко мне в кабинет, кофе угощу, заодно и расскажешь.

Некрасиво шмыгая носом, Маргарита Сергеевна поплелась за секретаршей посла.

Царева не стала с ходу расспрашивать, что случилось. Она напоила гостью отличным кофе, угостила швейцарским шоколадом и только после того, как слезы высохли, а на щеках собеседницы появился румянец, приступила к расспросам.

В приемную, шаркая тяжелыми подошвами импортных туфель, заглянул Аркадий Глебович Топорков. Заведующий консульским отделом выглядел как человек, который лично пережил и падение Берлина, и денежную реформу, и три смены министров иностранных дел. В руке он держал серый пластмассовый веер с логотипом авиакомпании Lufthansa, трофей, доставшийся ему на одном из многочисленных боннских дипломатических приемов. Работником Аркадий Глебович был отличным, но человеком хамоватым.

— О, бабье царство в сборе, — вместо приветствия выплюнул Топорков. — Серафима Павловна, до чего дошел прогресс, уже и на вас в министерстве экономят⁈

— Аркаша, был бы кто другой — ты меня знаешь, — беззлобно ответила Царева.

— Девочки, у вас дышать нечем, включите кондиционер! — посетовал консул, отлично зная, что ничего подобного в посольстве нет и в помине. — Серафима Павловна, может, воспользуетесь административным ресурсом и пробьете в Москве хотя бы вентиляторы?

— Аркадий, чего ты пришел? Если по делу, то давай, что там у тебя есть, а так… нечего воздух сотрясать почем зря.

— Да вот формуляры на подпись принес.

— Давай. Аркадий Глебович, — Царева остановила мужчину в дверях, — а ты случайно Ледникова не видел?

— Как же, видел. Крутился у нас в консульском, бледный, как «Детское» мыло.

— Как что? — не сдержала улыбки Маргарита Сергеевна.

— Как «Детское» мыло, — повторил консул. — Ни разу не покупали, что ли? В Москве такое продается.

— Покупала, но таких ассоциаций оно у меня никогда не вызывало, — ответила докторша, и плохое настроение как рукой сняло.

— А вы присмотритесь, Маргарита Сергеевна.

— Не сомневайтесь!

— Так, а чего он хотел? — уточнила секретарша посла.

— Я не понял. Про какие-то визы интересовался. Про курьера что-то нес… В общем, ничего конкретного. А Марфа-то его после того злосчастного женсовета совсем слегла, слышали?

— Язык у тебя, Аркаша, без костей, иди уже, — Царева подвела черту болтовне.

Топорков ехидно усмехнулся, помахал папкой перед Царевой, аккуратно положил ее на стол и покинул приемную. Шутки шутками, но в том, что касалось дела, консул был человеком дотошным, педантичным и надежным. За это Царева прощала ему не самые удачные вольности.

— Вот ведь чудак, переживает, что ему роста не хватает, каблуки носит, подошву толстую, — заметила Серафима Павловна. — Да его дорогая Зайка (так Топорков звал свою жену и в глаза, и за глаза) будет его любить, даже если он без ног домой приползет. Пошли в секретную комнату, тут нам поговорить точно не дадут.

Царева сделала им еще по чашке крепкого кофе.

— Аркаша ушел, можешь рассказывать, что стряслось, — она ободряюще похлопала Берсеневу по руке. — Из-за чего сырость развела?

Берсенева пригубила напиток, снова захотелось плакать.

— Серафима Павловна, они сумасшедшие!

— Да кто «они»?

— Как кто? Ледников и Марфа его… У них на фоне того инцидента на женсовете совсем крыша потекла. Мне показалось, что они в таком отчаянии, что готовы на все.

— Риточка, давай-ка ближе к делу, пока я не вижу ничего такого.

— Понимаете, я приехала к ним по вызову. Юрий Антонович хотел закрыть больничный. В принципе, ничего страшного. Он действительно неплохо себя чувствует. Бледный, правда. Так волновался же за супругу. Как любой нормальный человек.

— А тебя что так напугало? Закрыла бюллетень — великое дело.

— Если бы. Потом он попросил меня посмотреть Марфу Григорьевну. Она была в гостиной. Представляете, я захожу, она сидит в халате и шерстяных носках около растопленного камина…

— В такую-то жару?

— Именно. Глаза безумные, на голове странная повязка, хватает меня за руку и шипит: «Если ты не сделаешь то, о чем я тебя сейчас попрошу, я тебя уничтожу».

— И что вы должны были сделать?

— Я… Я не знаю… Я так испугалась, оттолкнула ее и бросилась прочь.

— Так, может, она и вправду головой повредилась, — рассуждала вслух Серафима Павловна. — Такое унижение не каждый может перенести.

— А мне как себя вести? Сделать вид, что ничего не было? Или начинать бояться? Ходить и оглядываться по сторонам?

— Знаешь что, бояться не надо, а к Кузнецову сходи. Игорь Прокопьевич, конечно, жестко стелет, но мужчина он справедливый. В обиду просто так не даст.

Проводив Берсеневу, Серафима Павловна крепко задумалась. За десятилетия дипломатической службы она научилась разбираться в людях, и поверить в то, что Ледниковы сдадутся без боя, она не могла. За размышлениями Царева едва не пропустила движение в коридоре. Шли двое. Один ступал тяжело, слегка подволакивая ногу, — так ходил Ледников. Походка второго была легкой, уверенной. Серафима Павловна тихонько приоткрыла дверь приемной, оставив совсем узкую щель.

Советник-посланник Ледников стоял у окна с сигаретой в руках. Бледность, о которой говорил Топорков, никуда не делась, но в осанке итнтригана вновь появилась опасная жесткость. Вторым, как Серафима и думала, оказался советник Басов.

— Константин Иванович, — голос Ледникова прозвучал глухо, с легкой хрипотцой. — Я смотрю, вы зря времени не теряли, пока я отсутствовал. Изменить график члена Политбюро, отменить Дуйсбург… Протокольный отдел МИД ФРГ до сих пор на ушах стоит. Не слишком ли много самодеятельности для… вашего уровня?

Стрелец держался в двух шагах от него. Его серый костюм смотрелся безупречно, а лицо выражало ту степень вежливого безразличия, которая обычно приводила Ледникова в ярость.

— График изменил лично товарищ Дамбицкий, — спокойно ответил Стрелец. — Я лишь технически обеспечил его распоряжение. У Степана Яковлевича свои взгляды на приоритеты закупок в рамках трубного контракта. И в правительстве эту точку зрения разделяют.

— Косыгинские штучки? — недобро оскалился Ледников. — Решили под шумок ширпотреб сюда протащить? Валюту на ветер тратить⁈ Думаете, в ЦК не поймут, чья это подача?

— В ЦК любят результаты, Юрий Антонович, — Стрелец едва заметно улыбнулся, стараясь не раздражать оппонента. — А результаты будут. И по концерну, и по сопутствующим технологиям. Если у вас есть возражения по существу, вы можете изложить их Степану Яковлевичу сегодня на официальном ужине.

Ледников промолчал, лишь желваки заходили на его осунувшемся лице. Он понял, что советник заблокировал ему все пути к наступлению на экономическом поле. Теперь у Юрия Антоновича действительно оставался только один, последний и самый отчаянный вариант — тот, который они накануне обсуждали с Марфой.

Он развернулся и быстрой, неровной походкой направился к лестнице.

Стрелец проводил его взглядом. Как только шаги посланника затихли, советник повернулся к двери приемной и, не скрывая улыбки, произнес:

— Можете выходить, Серафима Павловна. Спектакль окончен.

Царева распахнула дверь:

— Ну и слух у вас, Константин Иванович! Прямо как у Кузнецова. Смотрите, товарищ Басов, — тихо предупредила она. — Ледников загнан в угол. А раненый номенклатурный зверь бьет без разбора.

ПЕРЕВЕРНУТЬ ДОСКУ

Тяжелые складки нарядных скатертей безупречно ниспадали до самого ковра, поглощавшего звуки шагов. В закрытом особняке концерна Mannesmann в престижном районе Дюссельдорфа все было приготовлено для того, чтобы большая политика казалась продолжением изысканного обеда. Двухслойный баварский хрусталь Nachtmann ловил свет классических люстр, рейнский рислинг лился рекой. Пахло дорогим табаком, успехом, большими деньгами и властью.

За длинным дубовым столом расположились представители двух противоборствующих систем. Если поначалу атмосфера казалась несколько натянутой, то после пары бокалов отличного немецкого вина обстановка заметно разрядилась. Устроители ужина блестяще проработали списки гостей, постаравшись рассадить их так, чтобы у каждого нашелся общий язык со своим соседом.

Член Политбюро Степан Яковлевич Дамбицкий сидел по правую руку от руководителя концерна Эгона Овербека. Немецкий топ-менеджер переживал свой звездный час. Мало того, что под его началом предприятие поглотило Demag AG — крупнейшего производителя тяжелых машин и оборудования, превратив Mannesmann из трубного гиганта в многопрофильного индустриально-технологического монстра, Овербек к тому же воплотил в жизнь проект, который весь мир признал «сделкой века». Это был настоящий триумф.

Пока политики сражались на полях идеологического противостояния, Овербек управлял проектом, равных которому не было в истории. И трубы большого диаметра были лишь частью этого колоссального начинания. Их не только предстояло проложить через половину Евразии, но и обеспечить бесперебойную подачу газа на десятилетия вперед. Над выполнением этой титанической задачи в тесном контакте трудились тысячи специалистов двух стран: инженеры, строители, экономисты, финансисты, геодезисты и снабженцы. И все нити управления этой невидимой армией сходились в руках Эгона Овербека и Степана Дамбицкого.

Стрелец пристально наблюдал за мужчинами. Два индустриальных тяжеловеса отлично чувствовали друг друг друга и испытывали взаимное уважение. Дамбицкому нравилось, что можно говорить с профессионалом о деле и только о деле, без оглядки на мнения кремлевских партийных кланов. Овербек же видел в своем визави яркого представителя мировой промышленной элиты, а не опасного врага, которым еще недавно пугали с экранов телевизоров.

Но оставалась одна тема, которую немецкий промышленник просто не мог не поднять. Она не имела прямого отношения к сделке, но играла огромную роль в большой политике, выстраивавшейся вокруг оси «газ — трубы». Дамбицкий ждал этого момента, как и предупреждал его советник. Когда Овербек наконец заговорил о Хельсинкском процессе, Степан Яковлевич мысленно вздохнул с облегчением.

— Господин Дамбицкий, сегодня — знаменательный день, который навсегда войдет в историю наших государств, — поднимая бокал, заметил Овербек. — Наши политики в лице канцлера Брандта и Генерального секретаря Брежнева внесли неоценимый вклад в дело мира и разрядки. Мы, деловые люди Вестфалии, высоко ценим атмосферу доверия, установившуюся между нами.

— Господин Овербек, — Степан Яковлевич хищно усмехнулся, — трудящиеся нашей страны полностью солидарны с вами.

— Мне хотелось бы затронуть один щекотливый вопрос.

— Слушаю вас, коллега.

— Как вы полагаете, успех нашего совместного проекта поспособствует свободе передвижения советских граждан? В адрес Советского Союза звучит немало упреков гуманитарного характера.

— Вы имеете в виду права человека? — Дамбицкий решил помочь собеседнику.

— Канцлеру бывает нелегко объяснить общественности целесообразность столь масштабных кредитов для Востока.

— На то он и канцлер, чтобы уметь находить нужные слова, — в своей привычной манере ответил советский партийный босс.

— Если позволите, Степан Яковлевич, — Стрелец слегка приподнял свой бокал. — Господин Овербек затронул очень глубокую тему. Атмосфера доверия — это именно то, что привело нас в Дюссельдорф. Советский Союз с величайшим вниманием относится к гуманитарным ожиданиям Европы. Но еще более бережно мы относимся к обязательствам перед нашими собственными рабочими.

Стрелец пригубил рислинг и обвел взглядом сидевших напротив представителей министерства экономики ФРГ.

— Проект «газ в обмен на трубы» рассчитан на десятилетия, — спокойно продолжал советник. — И если Mannesmann начнет увязывать график поставки с текущей дипломатической повесткой в Хельсинки, у наших сибирских строителей могут возникнуть закономерные сомнения в надежности немецкого бизнеса как такового. Жак Дютуа и возглавляемый им Vallourec уже стучатся в наши двери. К экономическим вопросам они относятся… менее поэтично.

Овербек замер, так и не донеся бокал до губ, а доктор Герхардт медленно опустил приборы на тарелку. Одним только упоминанием основного конкурента Стрелец, как и было запланировано, перевернул доску. Он не стал оправдываться за советский режим, а применил бизнес-аргумент. Для Рура подобный кульбит означал бы социальный взрыв.

Пауза, повисшая над столом после реплики Стрельца, затянулась до неприличия. Было слышно, как в углу банкетного зала мерно шуршит кондиционер. Немецкий промышленник, привыкший разговаривать с боннскими министрами с позиции силы, впервые столкнулся с тем, что советская сторона не просто держит удар, а способна в одночасье обрушить такой совершенный план. «Еще большой вопрос, Эгон, — мрачно подумал он, — кто, кого и за какую часть тела держит в этой непростой игре!»

Доктор Герхардт, ежедневно контактировавший с русскими, оказался более подготовленным. Опыт совместной работы подсказывал: недооценивать людей, которые ценой нечеловеческих усилий совершили грандиозный индустриальный скачок в тридцатые годы, — огромная ошибка. Немец знал, что Степан Яковлевич Дамбицкий не был классическим партийным аппаратчиком. Он сам вышел из этого народа, лично принимал участие в строительстве советских металлургических гигантов и хорошо осведомлен, что такое гнев человека труда.

Для концерна советский заказ был не просто технологическим вызовом. Для тысяч его сотрудников этот контракт стал билетом в благополучное будущее. С точки зрения Герхардта, Эгону определенно не стоило сегодня поднимать политические темы.

— Господин советник умеет подбирать… метафоры, — Овербек попытался вернуть голосу прежнюю вальяжность, но несогласие отчетливо проступило в его интонации. — Однако не стоит забывать, что концерн Mannesmann — это не просто коммерческое предприятие. Мы представляем интересы Федеративной Республики. И наши контракты всегда были гарантией не только поставок, но и долгосрочного политического климата. Если Москва решит переориентировать заказы на Париж… что ж… Французская сталь уступает нашей по устойчивости к холоду. Ваши сибирские морозы быстро это докажут. Да и едва ли Париж сможет профинансировать такую программу.

«Степан Яковлевич, ваш выход!» — мысленно усмехнулся Стрелец.

Член Политбюро, до этого молча наблюдавший за пикировкой, в одно мгновение как-то весь подобрался, подался вперед и перехватил инициативу.

— Морозы в Сибири, господин Овербек, доказывают только одно: у кого есть характер, а у кого его нет, — негромко, но весомо произнес Степан Яковлевич. — Мы сорок лет назад в чистом поле комбинаты из ничего поднимали. И получилось. Если нужно будет — и трубу сами сварим. Вопрос в другом — зачем? Мы пришли к вам как к партнерам. Но если вместо предмета договора нам начинают заглядывать в душу и диктовать условия, мы ищем других людей. Более… осмотрительных.

Стрелец перевел реплику главы советской делегации слово в слово, полностью сохранив ее экспрессию. Овербек едва заметно переглянулся с заместителем министра. Позиция Москвы была предельно понятной.

Доктор Герхардт решил, что пришло время спасать ситуацию, и деликатно кашлянул, привлекая к себе внимание:

— Господа, если позволите… Большая сталь не любит суеты. Мы все кровно заинтересованы в контракте века. И если у советских коллег есть конкретные предложения по оптимизации сопутствующих кластеров, мы готовы их выслушать. Вне рамок политического дискурса.

Стрелец принял этот пас мгновенно. Именно на такой мостик они с Дамбицким и рассчитывали: чистая технократия и никакой политики.

— Мы ценим прагматизм доктора Герхардта, — улыбнулся советник, глядя на руководителя концерна поверх своего бокала. — И у нас есть совершенно конкретное предложение, которое позволит сбалансировать взаимные интересы. Советский Союз готов отказаться от диверсификации поставок. Но взамен мы бы хотели видеть расширение пакета сотрудничества. Скажем… в области высокотехнологичных линий для смежных отраслей. В частности, для легкой промышленности. Нам интересны патенты на полиамидные производства и оборудование для текстильного сектора.

Овербек удивленно приподнял бровь. Напряжение, грозившее нанести непоправимый ущерб общему делу, совершенно неожиданно трансформировалось в дополнительную ветвь. Председатель правления немецкого концерна явно не ожидал, что советские переговорщики используют миллиардный трубный контракт как таран для открытия дополнительной линии кредитования и модернизации.

— Текстиль? — переспросил он с недоумением. — Вы хотите увязать сталь для магистральных газопроводов со швейными фабриками?

— Едва ли Германия сможет обеспечить сто пятьдесят миллионов советских женщин одеждой и обувью на каждый день. При всем уважении, даже вашей экономике это не под силу, — произнес Дамбицкий, пристально глядя собеседнику в глаза. — А мы нуждаемся в кардинальном обновлении этой отрасли.

— Конечно, мы хотим, чтобы наше сотрудничество было всеобъемлющим, — дипломатично заметил доктор Герхардт.

— Благодарю вас, коллега, — ответил Степан Яковлевич. — Вчера вы обратили мое внимание на одну очень важную вещь — на культуру труда. И я не могу не согласиться с вами: сытый и хорошо одетый рабочий выдает куда более высокую производительность. В том числе и на укладке ваших замечательных труб.

Овербек кивнул, принимая правила игры. Ему ничего не оставалось, кроме как уступить напору русских.

Наблюдая, как довольно усмехается Дамбицкий, посаженный в стороне советник-посланник Ледников мгновенно сложил два и два. Он понял, рассчитывать на Степана Яковлевича в своих подковерных комбинациях ему не выпадает.

Впрочем, Юрий Антонович молчал не только из-за дипломатического успеха Стрельца. Мыслями он был совсем в другом месте — в душном, заваленном бумагами кабинете, где всего несколькими часами ранее его шпионская игра едва не обернулась катастрофой.

За несколько часов до делового ужина, когда посольство в Бонне погрузилось в полуденную тишину обеденного перерыва, Ледников проскользнул в пустой кабинет референта Зотова. Дверь поддалась безо всякого труда. Молодой коллега, замотанный текучкой по программе с концерном и распоряжениями начальства, вынужденно принял на себя еще и обязанности завхоза Курочкина, так несвоевременно сломавшего ногу. Торопливо убегая на перекус, референт забыл запереть замок. Юрий Антонович обрадовался такой удаче.

Сердце советника-посланника стучало тяжело, рвано. На мгновение он даже испугался, что этот бешеный стук выдаст его с головой. План, который они с Марфой выстроили ночью, требовал филигранной точности. В задачу Юрия Антоновича входил поиск сопроводительных документов на «подарочный» груз.

На заваленном отчетами и спецификациями столе — и как он только здесь что-то находит! — прямо под ворохом немецких транспортных накладных Ледников заметил тонкую серую папку. Юрий Антонович яростно дернул за тесемку. «Вот оно», — подумал он, настороженно озираясь.

Это был не просто сопроводительный документ. Это был личный пропуск на свободу для него и для Марфы — единственный способ вырваться из-под двойного колпака, избавившись от контроля со стороны полковника Кузнецова и Штази. Юрий Антонович вытащил из кармана безликого серого пиджака ультрамодную миниатюрную камеру Minox.

Он вспомнил, как негодовал, когда Марфа, никогда не любившая фотографироваться, зачем-то притащила эту безделушку домой. Вещь, по его мнению, была неоправданно дорогой и совершенно бесполезной. Жена лишь сегодня призналась, что фотоаппарат она не покупала, а получила от своих восточногерманских кураторов — чтобы снимать документы из портфеля самого Ледникова. «Вот ведь дерьмо!» — подумал он, обливаясь липким потом.

Но глаза боятся — руки делают. Он настроил объектив и сделал первый кадр. Потом — второй, третий. В коридоре послышался стук каблуков. Ледников похолодел: «Неужели Зотов вернулся с обеда раньше запланированного?» Юрий Антонович бросил взгляд на часы. До окончания перерыва оставалось целых пятнадцать минут! На ходу захлопнув папку, он засунул ее поглубже под ворох бумаг и, судорожно пихая камеру в карман, едва успел отскочить от стола на пару шагов.

Сергей Петрович Зотов замер на пороге. В руке он держал надкусанный пирожок из посольского буфета. Кого-кого, а уж Ледникова референт точно не ожидал застать на своем рабочем месте. «Что этот старый хрыч здесь делает?» — вопрос, который Зотов задал самому себе, был совершенно резонным.

«Интересно, с чем пирожок?» — почему-то подумал Ледников и почувствовал приступ дикого, животного голода.

— Пирожок с чем? — вместо объяснений спросил он, судорожно сглатывая слюну.

— С капустой… — растерянно ответил Зотов.

— Действительно, — заметил посланник. — Как это я сразу не учуял запах тушеной капусты⁈

— Юрий Антонович, — референт наконец пришел в себя. — Позвольте спросить, а что вы забыли в моем кабинете?

— Я к твоему начальнику шел, — Ледников мгновенно вспомнил, что лучшая защита — это нападение. — Но Басов, как обычно, отсутствует на рабочем месте. Чему я, собственно, ни капли не удивлен!

— Так, а в моем кабинете вы все-таки что делаете? — упрямо повторил свой вопрос референт.

— А ты, я смотрю, совсем распустился! — продолжал Ледников, не обращая внимания на выпады Зотова. — Секретная документация валяется на столе без присмотра, кабинет открыт! Приходи и бери! Интересно, твой сановный дядя в курсе, что его племянник устроил здесь проходной двор для немецкой агентуры? — почти по Фрейду выдал Юрий Антонович.

— Товарищ Ледников, я только на пять минут… в буфет… — сделал попытку оправдаться молодой человек.

— «В буфет», «на пять минут», — передразнил его Ледников, решив, что этот раунд, совершенно точно, остался за ним.

— Юрий Антонович, простите, — снова взял себя в руки Зотов, — но вы так и не объяснили, что делаете в моем кабинете?

— Свободен, Зотов! И молись, чтобы об этой твоей халатности не узнал Кузнецов! — Ледников двинул к выходу, намеренно задев плечом молодого коллегу.

Советник-посланник выскочил в коридор, едва не сбив с ног Маргариту Сергеевну Берсеневу. «Что-то зачастила она к этому номенклатурному сученку, — подумал он. — Надо будет рассказать Марфе».

— Могли бы и извиниться, — не сдержалась докторша. — Не ровен час, придется обратиться. Только недальновидные люди ссорятся со своим врачом!

Ледников лишь махнул рукой, не посчитав нужным вступать в разговоры с этой курицей. Самое главное заключалось в том, что он свою часть плана выполнил.

Выскочив из посольства через боковые ворота, Ледников помчался домой. Он не стал пользоваться служебным транспортом, хотя по статусу имел на это полное право. Юрий Антонович знал, что любой выезд из посольского гаража фиксировался дежурным комендантом, а затем эти сводки ложилась на стол к Кузнецову. На улице он поймал обычное боннское такси — старенький дизельный «Мерседес» цвета слоновой кости. Немецкий таксист попался молчаливый и исполнительный, лишних вопросов он не задавал. Сначала Ледников хотел дать ему десятку на чай, но в последний момент передумал.

Назвав адрес своей служебной квартиры, он с облегчением откинулся на заднее сиденье. Машина тронулась. За окном проплывали ухоженные, до тошноты правильные немецкие кварталы. Аккуратные витрины магазинов, чистые тротуары, неторопливые бюргеры — весь этот благополучный капиталистический мир сейчас казался Ледникову раздражающей искусственной декорацией. И тем не менее он ни за какие коврижки не готов был покинуть эту упорядоченную страну.

Рука автоматически опустилась в карман, нащупав миниатюрную камеру. Девять с половиной миллиметров шпионской пленки. Весь его жизненный опыт, вся карьера, выстроенная на партийных интригах, инфарктных номенклатурных совещаниях и чиновничьем лизоблюдстве, теперь зависели от этого куска целлулоида.

Через десять минут такси затормозило у дома. Ледников расплатился ровно по счетчику и вышел из автомобиля. Таксист недовольно скривился: чаевые здесь были нормой. Тем временем Марфа Григорьевна с тревогой поглядывала на часы — мужу уже пора было вернуться. Услышав, как в замке поворачивается ключ, она на цыпочках вышла в прихожую. Ледников, на котором от волнения не было лица — все-таки он впервые в жизни выносил из посольства секретные материалы, — не говоря ни слова, протянул ей фотоаппарат.

— Господи! — едва слышно прошептала Марфа.

— Тсс! — супруг приложил указательный палец к губам.

Она жадно схватила камеру, словно это был не кусок металла, а сердце ее главного врага. Непослушными пальцами, покрытыми мелкими красными пятнами от нервного дерматита, Марфа раздвинула миниатюрный аппарат, заслонка открылась и из нее выпала крошечная кассета с пленкой.

Как только за Юрием Антоновичем закрылась входная дверь, Марфа Григорьевна позволила себе секундную слабость — прислонилась лбом к прохладному зеркалу в прихожей и закрыла глаза. Сердце колотилось в такт настенным часам. Но времени на панику не было. План, выверенный до минут, пришел в движение. Теперь — ее очередь.

Она вернулась на кухню, вытащила из кухонного шкафа блок французских сигарет, полученный от куратора из Штази. Каждая папироса была короче обычной, а дно пачки легко смещалось, открывая тайник. Ловким движением Марфа спрятала внутрь пленку и сложенную в несколько раз записку. Удовлетворенно осмотрев итоги своей работы, она подумала: «Не подкопаешься!» И это не было преувеличением.

Для выхода в город она выбрала шелковую блузку, популярную юбку-трапецию и удобные туфли на невысоком каблуке. Хотела повязать на шею нейлоновый платок, но передумала — он больше не соответствовал ее обновленному образу. Из зеркала смотрела уверенная в себе женщина, образцовая супруга высокопоставленного советского дипломата. Никому бы и в голову не пришло, что ею движут иные, скрытые мотивы.

Лениво помахивая плетеной сумкой — из тех, с которыми боннские фрау обычно ходили за покупками, — Марфа Григорьевна направлялась к остановке скоростного трамвая. Выдавая полковнику Кузнецову места встреч со связными из ГДР, она не была до конца откровенна. Кое о чем женщина предпочла промолчать. Именно ради такого случая.

Трамвай плавно катил вдоль набережной Рейна, мерно постукивая на стыках рельсов. За тонированным стеклом проплывали платановые аллеи и роскошные виллы эпохи грюндерства. Марфа Григорьевна сидела у прохода, безупречно держа спину, и глядела прямо перед собой. Сумка мирно покоилась на ее коленях. На первый взгляд женщина была абсолютно спокойна, и лишь побелевшие костяшки пальцев, мертвой хваткой вцепившихся в кожаный ремешок, выдавали ее запредельное, почти физически осязаемое напряжение.

Ледникова не сомневалась, что за ней следят. Проклятый Кузнецов с того самого женсовета не спускал с нее глаз. Вопрос заключался лишь в одном: кто именно ведет ее сегодня.

Она не ошиблась. Ровно через три ряда сидений впереди нее, у самого окна, устроился молодой парень в строгом сером плаще местной марки «Klepper». Со стороны он казался типичным немецким клерком, но тщательно выстриженный затылок выдавал в нем советского офицера. «Немцы так не ходят,» — автоматически отметила она. Мужчина делал вид, что внимательно читает General-Anzeiger.

Двумя часами ранее в посольском «аквариуме», наглухо защищенном от любого прослушивания, полковник Кузнецов лично инструктировал лейтенанта Сазонова.

— Запомни, Василий, — несколько раз повторил ему Кузнецов. — Пока трусливый Ледников будет потеть на торжественном ужине с Овербеком, изображая важного государственного мужа, его баба полезет в самое пекло. Твоя задача — следовать за ней.

— Товарищ полковник, разрешите уточнить, — подался вперед Сазонов. — Если мы зафиксируем момент передачи, брать обоих? С поличным?

— Никогда не спеши задавать вопросы, не дослушав начальство! — оборвал его резидент. — Твоя задача — следовать за ней так, чтобы она непременно вычислила наблюдение.

— Не понял, товарищ полковник? — растерялся офицер наружки.

— Чего ты не понял?

— Так, а…

— Ты дашь ей оторваться, а капитан Осокина спокойно доведет ее до места. — Кузнецов хищно усмехнулся. — Проверяться дважды баба не станет. Опыта маловато. Пусть Марфа Григорьевна думает, что переиграла систему!

ЦУГЦВАНГ В БЕРЛИНЕ

Бессменный руководитель Главного управления разведки МГБ ГДР Маркус Вольф, которого и друзья, и враги называли Мишей стоял у высокого окна в своем кабинете. За стеклом начинался серый, затянутый утренней дымкой день. Генерал смотрел на свой дорогой Берлин, и думал о вопиющей несправедливости судьбы. В отличие от большинства соотечественников, которые в это пасмурное утро спешили на рабочие места, он знал: если события и дальше будут развиваться подобным образом, от Германской Демократической Республики останутся только воспоминания. Да и те окажутся далеки от реальности.

В хрустальной пепельнице догорала очередная сигарета. Несмотря на то что рабочий день еще даже не начался, в помещении уже было накурено. Но генерал не замечал этого. Впрочем, о вреде табачного дыма в то время не думал никто. Курили мужчины, курили женщины, курили все, везде и всегда — и порой казалось, что младенцы появлялись на свет с крошечной пачкой Marlboro в ладошке.

Визит официального резидента КГБ в Бонне и личного посланника Юрия Андропова состоялся накануне. Встреча длилась не более двадцати минут, но оставила самое неприятное впечатление. Кремлевские поймали Вольфа за руку: он залез на их территорию за их спиной. Кому-то другому такое стоило бы жизни, но мертвый Миша мог оказаться еще опаснее живого. На Лубянке это знали, поэтому ограничились ультиматумом: «Никаких сепаратных операций на территории ФРГ без прямой санкции Москвы. Активность Гийома в окружении Вилли Брандта немедленно заморозить. Приказ на ликвидацию Агнеты Дорст — отменить. Повезло дурочке!».

«А чем тогда заниматься? — едва не выпалил он вслух. — Как контролировать ситуацию, которая угрожает самому существованию Восточной Германии? Москва далеко, успеет перегруппироваться, если что. А первыми накроет нас!»

Снова и снова он возвращался к монологу Кузнецова. Лубянка не просто ставила берлинских коллег на место — она бесцеремонно ломала всю стратегию Главного управления разведки ГДР. Для Вольфа это не было очередной констатацией вассальных отношений между странами. Это было глубоким, выжигающим изнутри личным унижением. ГДР годами доказывала свою полезность, ее агенты сидели в кабинетах западных министров, но теперь Андропов одним росчерком пера требовал прекратить их лучшую операцию.

Особенно болезненным был пункт по Гюнтеру Гийому. Вольф персонально вел этого агента, внедрив его в самое сердце ведомства Брандта. Гийом смог стать личным референтом канцлера, он знал каждый его шаг, каждую слабость, каждую тайную депешу. И теперь Москва требовала «заморозить» этот бесценный источник информации ради эфемерной «разрядки» и этого чертова Хельсинкского процесса. Вольфа бесило, что миллиарды от сделки «газ в обмен на трубы» для Кремля оказались важнее идеологической чистоты и верности интересам партнеров по Варшавскому блоку.

«Это — начало конца! — он грохнул своим тяжелым кулаком по подоконнику. — А может, ну его к лешему? Сольем Гийома и газовая сделка, как и подписание Заключительного акта СБСЕ, рассосется сама собой?»

«Но тогда они выведут танки на улицы Берлина!» — этого Миша тоже не хотел.

Вольф отошел от окна. Его умное породистое лицо с тонкими чертами выражало крайнюю степень брезгливости. Безоговорочно принять ультиматум генерал не мог. Теперь он прикидывал, как обойти запреты Москвы. Как сделать это элегантно и тонко, чтобы комар носа не подточил. Перебирая в уме западногерманские заготовки, шеф разведки никак не мог остановиться на ком-то конкретном.

Генерал не был одержим жаждой мести за уязвленное самолюбие — мелкие обиды не соответствовали масштабу его личности. Вольф искал способ заставить Москву действовать в интересах Берлина.

В самом эпицентре текущих событий у него все еще оставалась чета Ледниковых: Марфа Григорьевна, прочно сидевшая на крючке у Штази, и ее высокопоставленный, весьма амбициозный муж. Эти двое были расходным материалом. «Не пора ли активировать парочку?» — задал он вопрос самому себе.

Рука снова потянулась к сигарете, но закурить Миша не успел. На столе звякнул аппарат внутренней связи: полковник Эрнст, непосредственный куратор Гийома и Ледниковой, просил об экстренном докладе.

Во второй половине дня тихий, тенистый тупик на окраине Бонна выглядел абсолютно вымершим. Майское солнце пригревало по-летнему, а редкие прохожие, казалось, мечтали только об одном: растянуться на травке и подставить лица теплым лучам. Абсолютная послеобеденная нирвана.

Чрезвычайно довольная собой Марфа Григорьевна Ледникова шла по тротуару быстрой, неровной походкой. Она была горда тем, что смогла избавиться от хвоста. Женщина и сама не ожидала от себя подобной ловкости. Еще совсем немного — и она выполнит свою часть разработанного совместно с мужем плана.

Не оглядываясь, Ледникова свернула к автобусной остановке, рядом с которой находилась слегка облезлая телефонная будка. Это была резервная точка связи со Штази на случай экстренных ситуаций. Марфа Григорьевна прижала сумку к груди, судорожно вытащила оттуда пачку французских сигарет, зажигалку и кошелек. Подойдя к аппарату, она сняла трубку, опустила в щель монету и сделала вид, что набирает номер.

В этот момент выдержка изменила Ледниковой. Жене посланника вдруг показалось, что за ней наблюдают. Она нервно крутила головой по сторонам, но не замечала никого подозрительного. На остановке скучала молодая мамаша с детьми, предоставленными самим себе. Пожилая немка с благородной сединой тащила за собой вместительную сумку на колесиках — вероятно, возвращалась с рынка.

Молодой парень выгуливал здоровенную собаку. Предположить, что Кузнецов подписал дога следить за ней, Ледникова не могла. Но представив, как эта рыжая псина докладывает полковнику, Марфа расхохоталась. После этого ее отпустило. Она посмотрела на часы. «Пора!»

Откуда ни возьмись у будки появился мужчина с женским журналом в руке. Это был знак. Он лениво похлопывал периодикой по ладони своей правой руки. Она сосчитала количество движений. «Все верно!» Марфа Григорьевна рассеянно уронила пачку сигарет на пол и вышла на улицу. Мужчина тут же занял ее место и столь же «случайно» выронил майский номер Vogue.

Стоя на остановке, Марфа Григорьевна видела, как, наклонившись за своей потерей, он прихватил и пачку сигарет. «Ну вот и все! Обратной дороги нет!» — с облегчением подумала она и почувствовала, как вспотела.

Ни она, ни связной не заметили неприметную фигуру в рабочем комбинезоне. Капитан КГБ Осокина, точно следуя указаниям полковника Кузнецова, наблюдала за шпионской сценой из-за роскошного куста сирени. Стараясь не привлекать внимания, она сделала несколько снимков.

Марфа Григорьевна тормознула такси. Это было против правил, которые она сама для себя установила. Но представить себя трясущейся в трамвае женщина была не в силах. Больше всего на свете в это мгновение ей хотелось встать под душ и смыть с себя липкий страх.

Дубовая дверь кабинета Миши мягко закрылась за полковником Эрнстом. В руках тот держал тонкую папку. Судя по хищному выражению лица полковника, после провала покушения на журналистку у него появился шанс отыграться. Вольф любил такие моменты. Как никто другой он знал: личные амбиции и задетая гордость — это лучший мотиватор. А полковнику Эрнсту было о чем сожалеть. У дома Дорст его лучшего исполнителя обвел вокруг пальца обычный гражданский — советский советник из посольства. Это был болезненный щелчок по носу.

— Вижу, ты на низком старте, Юрген! Присаживайся, — Вольф указал на кожаное кресло у стола, а сам остался стоять, заложив руки за спину.

— Так точно, товарищ генерал-полковник, — Эрнст сел и раскрыл заветную папку. — Наш боннский курьер пересек границу сектора. Из Бад-Годесберга по эстафете передали посылку от «Пчелки». Это был оперативный псевдоним Марфы Ледниковой. Информация высшей категории срочности.

Полковник достал записку и зачитал ее содержание. Шеф разведки молчал.

— План «Пчелки» — дерзок и прост. Она просит о помощи и предлагает организовать диверсию.

— Что она предлагает? — Вольф начал закипать.

— «Пчелка» надеется использовать нас в своих целях.

— Однако! — рассмеялся генерал.

— Она обращается не от своего имени, а от лица супруга, который, по ее мнению, имеет все шансы занять место Истомина, и тогда… мы будем контролировать их внешнюю политику.

Вольф слегка приподнял бровь:

— И почем входной билет? Что именно требуется от нас ради того, чтобы этот амбициозный господин Ледников пошел на повышение?

— Сущая мелочь, — усмехнулся Эрнст. — Всего лишь подставить под удар нынешнее руководство миссии. Москва приготовила подарок для канцлера Брандта — уникальный ларец с новгородскими гривнами. Что-то там про Ганзейский союз и традиции взаимной дружбы и сотрудничества, уходящие в глубь веков.

— Ну да, ну да, ценность историческая, статус — государственный. Неплохая идея, — заметил Вольф.

О том, что не видит в этой новой политической концепции места для ГДР, Вольф вслух распространяться не стал.

— «Пчелка» утверждает: если ларец будет украден, полетят головы всей посольской верхушки, включая резидента Кузнецова. А ее муж — первый кандидат на должность нового руководителя. На Старой площади его поддержат, заверяет «Пчелка».

Генерал медленно прошелся по кабинету. Установившуюся тишину нарушало только тиканье настенных часов.

— Украсть дипломатический груз под носом у КГБ? — Вольф говорил едва слышно. — Это международный скандал, Юрген.

— Она пишет, что на все про все у нас сутки. После того, как ларец доставят в посольство, он попадет в подвалы Кузнецова, — продолжал Эрнст. — А это — без шансов.

Вольф молчал, с недоверием глядя на папку. «Какое соблазнительное предложение, — рассуждал он. — Одним ударом поставить Лубянку на место, расправиться с Кузнецовым и завести своего собственного ручного посла!»

— Что будем делать, товарищ генерал? — полковника Эрнста разрывало от нетерпения.

— Я подумаю, — ответил Вольф.

— Но…

— Я подумаю!

Референт Зотов никак не мог найти своего руководителя — советника Басова. Хотя это был не его профиль, Константин Иванович оказался настолько занят сопровождением делегации советских промышленников, что на остальную текучку времени просто не оставалось. Не найдя найдя начальника, молодой референт решил пойти к полковнику. Это было не совсем этично и выглядело как классическое действие «через голову», но поведение Ледникова не давало Сергею Петровичу покоя.

Зотов направился в крыло, занимаемое резидентурой. Кабинет Игоря Прокопьевича был доступен для всех сотрудников, ну а то, что находилось дальше, за тяжелой сейфовой дверью, оставалось для референта, как и для большинства его коллег, полнейшим секретом.

Решительно постучав, Сергей Петрович приоткрыл дверь. В кабинете сидели оба: и полковник, и советник. Они над чем-то весело и от души смеялись. Зотов тут же испытал приступ острой неловкости.

— Простите, я… Константин Иванович, я не мог вас найти, а дело, кажется, срочное, — произнес молодой специалист.

— Что за пожар? — спросил Стрелец. — Сергей, не смущайся, проходи, присаживайся.

— Я вот по какому вопросу… Ко мне тут Ледников приходил… Вернее, я ушел перекусить, возвращаюсь, а он у меня в кабинете. Странный какой-то, всклокоченный. Я так и не понял, что он там делал и почему. Толкнул меня зачем-то. Еще и Маргарите Сергеевне нахамил, — выложил Зотов.

— О! Узнаю брата Юру! Что я тебе говорил! — усмехнулся Стрелец. — Игорь, с тебя десятка!

— Рано радуешься, — ворчливо отозвался полковник, но в его глазах блеснула ирония.

Он полез во внутренний карман пиджака, достал бумажник, вытащил купюру и щелчком отправил ее в сторону Стрельца.

— Забирай. Я думал, побоится. Но ты оказался прав. Отказать Марфе Григорьевне наш герой не в силах.

Стрелец ловко поймал банкноту, аккуратно сложил ее вчетверо и спрятал в нагрудный карман, не сводя внимательного взгляда с растерянного референта. Тот переминался с ноги на ногу, чувствуя себя лишним на этом празднике чужой проницательности.

— Ладно, Сергей Петрович, присаживайся, — с радушной улыбкой предложил полковник, протягивая гостю термос. — Кофе хочешь?

— Спасибо, с удовольствием.

— Чашку сам возьми, — подождав, пока референт себя обслужит, полковник задал следующий вопрос. — Спокойно и по порядку. Когда именно ты ушел из кабинета? На сколько? Когда вернулся? Где именно он стоял?

— Я выскочил буквально на двадцать минут. Купил пирожок. Возвращаюсь — дверь приоткрыта, заглядываю — он там. Я забыл… я забыл запереть кабинет, — признался референт.

— Игорь! — Стрелец снова засмеялся.

Полковник протянул советнику еще одну десятку.

— Константин Иванович! Игорь Прокопьевич! — не выдержал Зотов. — Что у вас здесь на самом деле происходит?

— Проверяем, у кого оперативное чутье работает лучше, — Кузнецов возбужденно постучал ладонью по столу.

— Понимаю, что ничего не понимаю, — пробормотал Зотов. — Ладно. Сначала он стал ссылаться на то, что искал Константина Ивановича, а потом наехал — сказал, что мой кабинет — находка для шпиона.

— Что, прямо так и сказал? — Кузнецов больше не сдерживался.

— Ну да, так и сказал.

— Вот гаденыш. А ты сам почему так переживаешь? — прищурился Игорь Прокопьевич.

— Брать у меня там особо нечего: накладные и таможенные декларации товарища Курочкина — быстрей бы его кости срослись, — заметил Зотов.

— Тогда в чем же дело?

— А вдруг он, наоборот…

— Что «наоборот»? — Стрелец заходился от смеха, но не мог поделиться причиной своего веселья с подчиненным.

— Ну, а вдруг он туда что-то принес?

— В смысле?

— Ну… в смысле — подкинул?

— Сергей Петрович, вам несомненно стоит записаться на курсы к товарищу Кузнецову, — подколол молодого коллегу советник.

— Константин Иванович, — полковник не остался в стороне, — судя по тому, что ты слету обчистил мой бумажник на двадцать марок, школу пора открывать тебе! А насчет «подкинул» — это вряд ли, Сергей. Наш карьерист слишком труслив для активных диверсий, — резидент поднялся с кресла и подошел к окну. — Сопроводиловку на подарок канцлеру ты к тому моменту уже получил?

— Да, с самого утра. Так вы думаете, что…

— Вот видишь, Игорь, и делать ничего не надо — все само в руки валится, — философски добавил Стрелец.

В кабинете Маркуса Вольфа было темно. Свет массивной бронзовой потолочной люстры с трудом пробивался сквозь пелену сигаретного смога. Генерал, не двигаясь, сидел в своем любимом кресле. На письменном столе перед ним лежал мятый листок — та самая записка, которую они получили от «Пчелки».

Отправив Эрнста, Вольф остался один на один с этой шпионской головоломкой. Просьба Марфы Григорьевны, если ее реализовать, била по самым уязвимым, самым болезненным местам. Оттого ее идея казалась одновременно гениальным спасением и смертельно опасным безумием.

Генерал зажег новую сигарету, медленно затянулся и принялся методично, слой за слоем, препарировать мотивы Марфы Ледниковой. В его профессии верить на слово инициативникам означало подписать себе профессиональный приговор. Каждое слово в этой записке нужно было оценить на весах абсолютного цинизма и многолетнего опыта.

Такое обильное количество бонусов с одной операции смущало Мишу. Он хорошо знал, что бесплатный сыр бывает только в мышеловке. Во-первых, спешка. И хотя на первый взгляд дело не стоило и выеденного яйца — подумаешь, стащить с грузового терминала боннского аэропорта средних размеров коробку, — но даже такая операция требовала подготовки. Импровизация, по мнению Вольфа, была хороша в музыке или в танце, но только не в их деле. Ведь любое «пошло не по плану» — это всегда результат чьей-то планомерной и незаметной деятельности.

Во-вторых — и это тоже не нравилось шефу разведки — Ледникова хоть и была завербована Штази, в данном случае выступала как организатор: сама торговала секретами, которые можно было получить от ее мужа. При условии…

Его тренированный мозг безжалостно отбрасывал словесную шелуху. Ледникова продавала то, чего у нее не было и никогда не будет.

«Вранье, — равнодушно подумал Вольф, снова и снова вглядываясь в ровный, убористый почерк на тонкой бумаге. — Чистейшей воды бабье вранье, глупая попытка выдать желаемое за действительное. Или?.. Или у них под ногами земля горит. И страх заставляет ее совершать такие опрометчивые поступки? Вот это уже больше похоже на правду».

Никаких гарантий со Старой площади у ее мужа нет. Вольф взял клочок бумаги, поднес его к носу и глубоко вдохнул. Ради справедливости стоило заметить, что единственное, чем она пахла, — это табак. Впрочем, в этой комнате все пропахло куревом.

Если бы у Ледниковых в Москве действительно все было на мази, если бы кандидатуру этого чиновника уже согласовали в кабинетах ЦК, они бы никогда в жизни не пошли на поклон к Штази. Дипломаты такого ранга панически, до дрожи в коленях боялись любых неофициальных контактов с иностранными спецслужбами — пусть даже формально союзными, вроде министерства госбезопасности ГДР. Ледников не знать об этом не мог.

А что, если Марфа Григорьевна действует вовсе не от отчаяния? Что, если за ее спиной стоит фигура покрупнее, поумнее и поопаснее? Мысль о том, что «Пчелка» могла быть перевербована Кузнецовым, заставила генерала внутренне подобраться, словно перед прыжком. С русского станется: он — хитрый лис. Мог ли он вычислить Ледникову и сыграть на опережение? Заставить ее написать эту записку под диктовку Лубянки?

В ультиматуме, который Кузнецов передал Вольфу, не было ни слова по поводу номенклатурной семейки Ледниковых. Но это ничего не значило. Если инициатива является провокацией, получится, что Штази проигнорировало распоряжение Андропова.

Если же Кузнецов здесь ни при чем, то, поделившись с ним информацией о готовящемся похищении груза государственного значения, Вольф сдаст сам себя. Он официально признает, что МГБ завербовало члена семьи высокопоставленного советского дипломата.

Если эта дура сама полезет за ларцом, виноват все равно будет Вольф.

«Вот дерьмо!»

Один неверный шаг — и в руках у Андропова окажется такой козырь, против которого Берлину нечего будет противопоставить. Это будет полная, безоговорочная капитуляция независимой немецкой разведки. Вольфу придется лично лететь в Москву, каяться в кабинете председателя КГБ и подписывать любые унизительные соглашения, превращая созданную им структуру в послушный и немой филиал Лубянки.

С другой стороны… Как же чесались руки поставить этого зарвавшегося советского полковника на место! Кузнецов ничем не отличался от своих московских руководителей. Вольф ненавидел покровительственный тон кремлевских кураторов. ГДР годами, упорством и тончайшим расчетом доказывала, что ее агентурная сеть в Западной Германии — лучшая в мире. Теперь все было поставлено на карту.

В разведке, как и в жизни, месть — паршивый советчик. Вольф знал это как никто другой. Но масштаб потенциального выигрыша пьянил. Убрать Кузнецова его же руками, подставив под удар советских партийных боссов, — искушение было колоссальным, почти непреодолимым.

«Эмоции в сторону, Маркус, — приказал он самому себе, вглядываясь в собственное отражение в стекле книжного шкафа. — Амбициями пусть трясут новички. Думай, как поступить в интересах дела? Что в данный момент выгодно Республике?»

А интерес Германской Демократической Республики сейчас заключался в одном-единственном слове: субъектность. Нужно было элегантное решение. Промежуточное. Такое, которое позволит проверить искренность Марфы Ледниковой, заставит Москву понервничать, но при этом полностью застрахует Штази от провала и подозрений со стороны Лубянки.

В какой-то момент Вольфу захотелось самолично доставить этот чертов ларец Кузнецову и бережно положить под подушку его немецкой жене.

Генерал встрепенулся. Все элементы пазла сложились. Он решительно снял трубку телефона внутренней связи.

— Полковник Эрнст, жду вас у себя!

Дорогие читатели, отмечайте книгу лайками и — самое главное — добавляйте в Библиотеки. Это поможет людям, которые еще не знают о нас, познакомиться с дипломатом-попаданцем и его историей, вплетенной в историю страны! Спасибо! Ну и авторам — приятно! Хорошее настроение у автора — отличная глава у читателя на столе)))

КТО КОГО?

Получив долгожданный звонок от шефа, полковник Эрнст почувствовал, как апатия, мучившая его с самого утра, отступила. Как по мановению волшебной палочки, он ощутил себя обновленным и готовым действовать. Полковник еще не знал, что его ожидания в корне разойдутся с видением главы немецкой разведки.

— Присаживайся, Юрген! — Миша встретил его в той же самой позе, что и несколько часов назад, когда Эрнст принес ему информацию по Ледниковой.

«Неужели он так и простоял, заложив руки за спину, все это время?» — в голове у полковника проскользнула идиотская мысль.

— Присаживайся! — повторил генерал. — И слушай меня внимательно!

Эрнст аккуратно опустился на край кожаного кресла и положил перед собой блокнот, готовый записывать указания по делу, которое он уже назвал кодовым именем «Троянский конь».

— Никакого налета не будет, — медленно произнес генерал, наклоняясь к подчиненному. — Грабить советскую диппочту мы не станем… И другим не дадим…

Полковник замер. Такого поворота он не ожидал.

— Товарищ генерал-полковник, — подорвался со своего места Эрнст, — но ведь выгоды очевидны! Нам больше не придется плясать вокруг всякой посольской мелочи, когда у нас в руках окажется сам руководитель советской дипмиссии.

— Дырка от бублика будет у нас в руках, а не посол, — Вольф жестко посмотрел на подчиненного. — Азарт искажает восприятие, Юрген. Ты сам сказал: «выгоды очевидны»! Вспомни, чему тебя учили в школе разведки! Избыток бонусов — это не признак удачи. Это значит только одно: при-ман-ка. Ты слишком хочешь отыграться, но рискуешь сам стать дичью.

— Но…

— В нашем деле, если видишь бесплатный сыр, нужно в первую очередь искать глазами мышеловку.

Генерал сделал короткую паузу, давая полковнику прийти в себя, и заговорил тише, раскладывая свои выводы, как шахматную партию:

— Кузнецов только накануне выкатил мне ультиматум. И тут же, как по волшебству, подворачивается твоя «Пчелка» со своей диверсией. А что, если наш комбинатор из КГБ уже вскрыл ее? Ты об этом подумал?

— Так можно проверить…

— Я тебе безо всякой проверки скажу: это — оперативная игра. И мы в ней — мышка.

Эрнст сглотнул, на лбу полковника выступили мелкие капли пота. Логика шефа была безупречной. Он подумал о том, что и сам мог бы догадаться, если бы не торопился поквитаться за провал около дома Дорст.

— Но мы ведь можем предположить, что Кузнецов здесь ни при чем?

— Не можем! — отрезал Вольф. — И предупредить его тоже не можем. Беда в том, что твои ребята изначально плохо просчитали эту Ледникову.

Полковнику Эрнсту нечего было ответить. И от этого ему стало еще хуже. День, который начинался так заманчиво, оборачивался его личным поражением.

— Мы переиграем Кузнецова на его собственном поле! — жестко произнес Вольф. — Повторяю, мы сделаем все, чтобы с подарком ничего не случилось. И будем смотреть по телевизору, как Брежнев вручает этот чертов ларец канцлеру.

Юрген Эрнст растерянно моргнул.

— План такой, — Вольф больше не рассуждал и не убеждал подчиненного, он отдавал приказы. — Ледниковой — никакого ответа. Полное неведение. Прекратить все контакты, любые попытки выйти с нами на связь игнорировать. Пусть гадает, что произошло с ее инициативой. Она должна сорваться с катушек и на свой страх и риск пуститься во все тяжкие. Не поможешь ты, ей поможет Кузнецов.

— Так может у нее… сердце не выдержит?

— Может, и не выдержит… Но не сейчас. Второе. Мобилизуй свою боннскую наружку. Задача — взять под плотную, но абсолютно невидимую опеку советский груз с момента посадки борта. Какой там у него номер? Впрочем, неважно! Твои люди должны убедиться, что посылка доставлена в посольство.

— Вы собираетесь защищать ее? — переспросил Эрнст. — Но от кого?

— От «Пчелки» твоей и ее сладкого муженька, по меньшей мере.

— То есть вы полагаете, что, не получив от нас никакого ответа, Кузнецов по собственной воле мобилизует Ледниковых на самостоятельные действия, а потом обвинит нас?

— За что я тебя, Юрген, ценю, так это за то, что даже допуская ошибки, ты не перестаешь думать. Именно! Ты совершенно прав.

— И тогда мы сдадим парочку Кузнецову⁈

— Партия! — коварно усмехнулся Вольф.

Полковник Эрнст живо представил, как получает награду из рук московских товарищей.

В неуютной гостиной служебной квартиры, расположенной в тихом, престижном районе Бад-Гдесберг, пахло застарелым табачным дымом, горьким кофе и армянским коньяком. Окна, выходившие на тенистую улицу, были наглухо занавешены тяжелыми бархатными портьерами, отчего внутри постоянно, даже в разгар майского дня, царил удушливый полумрак.

Ледников в сотый раз за последние два часа мерил шагами пушистый ковер. Его еще совсем недавно безупречно отутюженный пиджак валялся на полу возле кресла. Воротник белой рубашки был расстегнут, а галстук съехал набок. Лицо дипломата, обычно гладкое и холеное, сейчас казалось серым, осунувшимся, с глубокими тенями под глазами. Руки заметно подрагивали, когда он в очередной раз тянулся к хрустальному бокалу, на дне которого плескалась янтарная жидкость.

Марфа Григорьевна сидела на диване, прямая как стрела, намертво вцепившись тонкими покрасневшими пальцами в пасторальный носовой платок. На ее не самом красивом лице под слоем тщательно нанесенной пудры проступали багровые пятна нервного румянца.

— Молчат, — хрипло, срываясь на фальцет, произнес Ледников. — Все твои каналы молчат! Марфа, ты хоть понимаешь, что это значит?

— Кончай мельтешить, Юра, от тебя в глазах рябит, — как можно холоднее попыталась ответить жена, но вибрация в ее голосе не позволила скрыть напряжение. — В конце концов, ты мужчина или тряпка? Профессионалы из… — она торопливо прикрыла рот рукой, — не суетятся и не делают глупостей в отличие от тебя. Если они молчат, значит, так надо. Прекрати истерику.

— Это еще большой вопрос, кто здесь делает глупости! — взвился Ледников.

— Им нужно время, чтобы подготовить людей, — продолжала настаивать она, но прежней уверенности в ее голосе больше не было.

Ледников посмотрел на часы.

— Время⁈ — Юрий Антонович резко повернулся к жене, и его лицо перекосилось от злости. — У нас нет времени, идиотка! Если ничего не произойдет в ближайшие пару часов, наша карта бита! Все! Конец! Баста! Истомин останется при своих! А мы с тобой отправимся… в преисподнюю!

Марфа Григорьевна резко поднялась с дивана, ее симпатичный платок плавно опустился на ковер. Она как будто даже не заметила потери.

— Как ты меня назвал? Идиоткой⁈ — ее голос сорвался на визг. — Ах ты, ничтожество! Карьерист недоделанный! Кто годами ныл мне в подушку, что Истомин зажимает его гениальные аналитические записки, что его не ценят на Смоленской площади? Я ради тебя… Я… А ты меня, значит, дурой считаешь⁈ Ты что, думаешь, мне нужен был этот женсовет⁈ Да я использовала его как инструмент, чтобы окоротить твоих недоброжелателей. Или ты полагаешь, что мне было дело, какой помадой красит губы жена Басова? Да чем больше моральных разложенцев с моей легкой руки отправлялось в Союз, тем больше вопросов в Москве возникало к Истомину. Неужели это непонятно? Ну конечно, когда тебе было разобраться⁈ Ты же думал, что все так и должно быть!

— Замолчи! — Ледников сделал шаг вперед, его кулаки сжались. — Кутузов в юбке! Поздравляю, доигралась! Твои хваленые берлинские друзья нас просто кинули. Использовали как расходный материал, забрали документы на груз, а нас оставили здесь на растерзание Кузнецову! Вот что происходит, если тебе еще не понятно!

— А ты кто? Посмотри на себя, — в твоем возрасте люди уже министерства возглавляют…

В пылу этой безобразной, отчаянной перепалки, теряя остатки бдительности и приличия, супруги Ледниковы совершенно забыли, что находятся в квартире, которая прослушивается круглосуточно. Напряжение последних дней и внутреннее ощущение проигрыша сыграли с ними злую шутку.

В полумраке оперативного автомобиля, уставленного сложной аппаратурой слухового контроля, полковник Игорь Прокопьевич Кузнецов откинулся на спинку сиденья и хищно, удовлетворенно усмехнулся. Наушники плотно прилегали к его голове, донося каждое слово, каждый истеричный всхлип и взаимное обвинение, звучавшее в квартире Ледниковых.

Первую часть этой грандиозной комбинации Кузнецов разрабатывал совместно с политическим советником Басовым. Это была их общая идея — вывести заигравшуюся номенклатурную парочку на чистую воду и не позволить им тем или иным способом омрачить визит Генсека или, что еще хуже, сорвать его.

Стрелец идеально просчитал психологический портрет Ледникова, его уязвимость, его безумное, ослепляющее желание любой ценой забраться в кресло посла Истомина. Именно он спрогнозировал, что Ледников непременно поведется на историю с ларцом. Наживка была брошена виртуозно, и Юрий Антонович, подгоняемый страхами и амбициями, заглотил ее вместе с крючком.

Однако полковник Кузнецов не был бы руководителем всей советской резидентуры в ФРГ, если бы ограничился только разборкой с внутренним предателем. Вторая часть операции, имевшая отношение к товарищам из Штази, была его личным детищем. В эту часть шпионского сценария Стрелец посвящен не был. Не потому, что полковник не доверял советнику, а потому, что не считал возможным и профессиональным перейти эту тонкую грань. Дружба — дружбой, а работа — работой. Меньше будет знать — на меньшее количество вопросов сможет ответить, если что-то пойдет не так.

Кузнецов разрабатывал операцию по подставе Маркуса Вольфа единолично, в глубокой тайне даже от собственных замов. Простить то, что берлинец залез на его территорию, резидент не мог ни при каких обстоятельствах. Закрыв глаза на чужую руку в своем кармане сегодня, завтра потеряешь все вместе с карманом. Игорь Прокопьевич неизменно придерживался этого правила.

«Кричите, кричите, голуби, — думал Кузнецов, слушая, как Марфа Григорьевна перешла на ультразвук, обвиняя мужа в импотенции и трусости. — Чем громче вы орете, тем быстрее созреет ваш собственный, дилетантский план».

Расчет полковника строился на следующем: он знал, что Маркус Вольф — гений комбинаций. Шеф Штази, получив послание от Марфы Григорьевны, моментально просчитает риски. Вольф поймет, что это может быть ловушкой КГБ, и затаится. Берлин не ответит Марфе, полностью оборвав каналы связи и оставив ее в абсолютном вакууме.

И вот тогда начнется самое интересное. Загнанные в угол, паникующие, теряющие рассудок от страха Ледниковы, понимая, что обратного пути нет, решатся на безумный шаг. Чтобы спасти свои шкуры, они полезут за ларцом сами.

Кузнецов хотел взять Юрия Антоновича с поличным. А затем… обставить все так, будто они действовали по прямому приказу Штази. И у Андропова на столе окажется неопровержимое доказательство того, что Маркус Вольф проигнорировал его ультиматум.

Часы на приборной панели неумолимо отсчитывали минуты, приближая момент, когда панический страх двух маленьких людей столкнет лбами две величайшие шпионские машины Европы.

В секретной комнате Серафимы Павловны царил уютный полумрак. Она старалась не зажигать потолочную люстру, предпочитая пользоваться несколькими источниками направленного света. Это создавало доверительную атмосферу, и гости всесильной секретарши охотнее откровенничали с ней. Она охотилась за информацией не для того, чтобы обратить ее против коллег или доложить резиденту. Серафима Павловна полагала, что, только постоянно держа руку на пульсе, она сможет контролировать и направлять этот пестрый и быстро растущий коллектив. Царева знала, неразрешенные межличностные конфликты могут погубить любые, даже самые лучшие начинания.

Сюда, в наполненный кухонной техникой и посудой на все вкусы и предпочтения уголок, она втиснула небольшой столик и два удобных кресла. Изумительно пахло кардамоном и «Ходейда» — смесью лучшей йеменской арабики, подаренной ей загадочным гостем посла с Ближнего Востока.

Как обычно безупречная, Серафима Павловна Царева неторопливо помешивала дымящийся напиток в крошечной фарфоровой чашечке. Она всегда добавляла себе в кофе четверть ложечки сахара. Напротив нее, утопая в глубоком кожаном кресле, сидела Маргарита Сергеевна Берсенева. После вчерашнего крайне неприятного столкновения со всклокоченным Ледниковым возле кабинета референта Зотова этот тихий уголок казался ей оазисом спокойствия и приличий.

— Угощайтесь, Риточка, угощайтесь, — мягко произнесла Серафима Павловна, сделав маленький глоток. — Настоящий йеменский, никакой химии, только традиционные крестьянские приемы. Даже язык не поворачивается назвать их технологиями. В Москве такой разве что в буфете ЦК для членов Политбюро выдают, да и то по большим праздникам. Нам с тобой ради завтрашнего дня нужно нервы взять под контроль. Как там твой Зотов?

Наблюдательная Царева знала, что между докторшей и референтом завязались отношения.

Маргарита Сергеевна благодарно улыбнулась, обхватив теплыми ладонями изящный фарфор.

— Спасибо, Серафима Павловна, кофе просто сказочный… А Зотов — ну что Зотов? Отличный он парень. Не все еще знает, конечно. Так и на дипломатической службе только первый год. А тут ему еще с легкой руки Басова подсуетили епархию Курочкина.

— Да, — вынуждена была согласиться Царева, — завхоз наш не вовремя ногу сломал. Ой, не вовремя!

— То-то и оно, — ответила Берсенева. — Сережка весь в мыле мотается по складам и декларантам, хорошо хоть Игорь Прокопьевич выделил ему постоянный транспорт. Приходится все схватывать на ходу. Слава Богу, Зотов — парень восприимчивый, легко учится, не боится нового. Может, не самый внимательный, но это характер. Со временем научится себя контролировать.

— Исчерпывающая характеристика! — похвалила собеседницу Серафима Павловна.

— Ничего особенного. Все на поверхности. Вот и вчера: побежал перекусить, да забыл кабинет запереть. Возвращается, а там Ледников пасется.

— Юрий Антонович? — удивилась секреташа.

— Ну да, я и сама его застала. Он как ошпаренный выскочил из кабинета, налетел на меня… Как только с ног не сбил⁈

— Странно, Юрий Антонович у нас такой важный обычно, демонстративно… степенный, что ли.

— Вот и я об этом подумала, — продолжала докторша.

— Что-то с ним происходит не то… — Серафима Павловна задумалась. — Ничего не слышали?

— Мне кажется, история с Марфой Григорьевной его подкосила.

— Риточка, что-то я начинаю опасаться на его счет, как бы не натворил такого, о чем впоследствии пожалеет, — тонкие настройки Царевой реагировали безотказно.

— Даже не знаю, что вам сказать, он ведь ни с кем не поддерживает отношений. Только работа. Работа — дом — работа.

— Ну да, ну да. И спросить не у кого…

— Только если у Кузнецова, — ввернула Маргарита Сергеевна. — Иногда мне кажется, что наш полковник знает о нас обо всех больше, чем мы сами.

— Это вы верно заметили, — Серафима Павловна поправила идеальную юбку, — но Игорь Прокопьевич вслух говорит только то и тогда, что и когда считает нужным. Так что — не вариант.

— А у Басова вы не спрашивали?

— Как же, спрашивала, — улыбнулась секретарша. — Так ведь и он уже у Кузнецова научился. «Серафима Павловна, все идет по плану!» По какому плану? Куда идет? Ах, Риточка, чует мое сердце: мы стоим на пороге грандиозного скандала.

— Да ну его этого Ледникова, о нем говорить — только настроение портить. Лучше послушайте, что наш Михалыч утворил.

— Это который? — не сразу поняла Царева. — Из гаража, что ли?

— Он. Он самый.

— И что же случилось? — Серафима Павловна поближе придвинула к себе чашечку, мгновенно превратившись в слух.

— Это настоящий анекдот, — фыркнула Берсенева, давясь от смеха. — Короче, Кузнецов приказал, чтобы весь посольский автопарк был на ходу.

— Что и наш старенький «ЗиЛ»?

— Абсолютно верно. И «ЗиЛ», который маслом плюется, и даже велосипеды. Были бы санки, — пошутила докторша, — и их пришлось бы надраивать.

— Н-да… Смотрю, от волнения даже нашего Игоря Прокопьевича заносит! — отметила секретарша.

— Вы лучше послушайте! — Маргариту Сергеевну распирало от курьезной истории. — Так вот, Михалыч двое суток под ним лежал, матерился, что-то прикручивал, потом откручивал, мастикой замазывал. Наконец закончил. Ну и погнал его на тестовый кружок в сторону Кельна.

— Все-таки какой талантливый человек!

— Да подождите вы! — Берсенева замахала руками. — Разогнался он, значит, под сто километров в час, и тут у машины от дикой вибрации замыкает старую проводку. Из-под капота дым столбом валит, внутри что-то гремит — не знаю что… И вся эта бронированная махина мчится по правительственному кварталу! Там некоторые, наверное, испугались, что это снова русские танки. Местная автоинспекция чуть с ума не сошла: откуда могло появиться такое чудо, когда безопасность прибывающего Генсека обеспечивает десять тысяч полицейских⁈

— Не может быть!

— Еще как! Задерживали нашего Михалыча тремя машинами, мордой на капот уложили, автоматы наставили. А в машине продолжает греметь!

— Вот ведь какой ужас! И чем все закончилось?

— Наш атташе по безопасности лично в участке полночи сидел! Привез полицаям две бутылки «Столичной» и банку черной икры из спецпайка. Не в качестве взятки, а чтобы до прессы не дошло.

— Как же, от них спрячешь! Это же вам не Москва. И что Михалыч?

— С него как гуся вода — выпустили без протокола, а авто оставили на своей стоянке. Сказали, пока Брежнев не уедет, чтобы даже не думали за ним соваться.

— Ну Михалыч, ну артист! — только это и смогла сказать Серафима Павловна.

Марфа Григорьевна больше не кричала. Даже и она уже выдохлась. Но Ледникову стало все равно. Продираясь сквозь пелену тупой, ноющей головной боли, которая разом накрыла его, он пытался придумать альтернативную стратегию. Ничего не выходило. В какой-то момент ему даже захотелось, чтобы жена снова начала орать. Возможно, этот ставший уже привычным способ выяснения отношений простимулировал бы его мозговую деятельность.

— Затихла, комбинаторша⁈ — тихо, но с такой ледяной яростью произнес Ледников, что жена оторопела, удивленно уставившись на мужа. Она впервые видела его таким — без привычной дипломатической мягкости и номенклатурной опасливости. — Сядь. Твое время вышло. Теперь я сам буду решать, что делать. А ты лучше иди умойся, приведи себя в порядок. И квартиру потрудись проветрить. Дерьмом пахнет, — брезгливо сморщился он.

Он решительно отодвинул Марфу в сторону, едва не задев ее плечом, подошел к серванту и вытащил из ящичка под баром невзрачный блокнот в потертом кожаном переплете. Лихорадочный, панический страх, парализовавший его в последние часы, внезапно уступил место злой, концентрированной решимости загнанного в угол зверя. Мысли в голове Юрия Антоновича выстраивались в новый, дерзкий и совершенно туманный план, рождавшийся прямо на ходу.

Идея с классическим вооруженным налетом на машину Зотова прямо на автобане или на выезде из аэропорта, которую так настойчиво предлагала Марфа, теперь казалась ему чистейшим безумием. Нет, действовать нужно было тоньше. Зачем нанимать уличных громил для штурма посольского автомобиля, если ларец можно взять без единого выстрела? Прямо из здания посольства, до того, как его запрут в подземных сейфах резидентуры Кузнецова. Или… еще лучше — провернуть все чужими руками — руками референта Зотова.

Ледников быстро пролистал блокнот, нашел нужный телефонный номер и направился к выходу из квартиры.

— Ты куда? Юрочка? — испуганно крикнула вслед растерявшая весь свой апломб Марфа Григорьевна, но дверь гостиной уже захлопнулась.

Через десять минут дипломат стоял в тени раскидистого платана у уличного телефона-автомата в двух кварталах от дома. Дождь едва накрапывал, скрывая его фигуру от редких прохожих. Ледников опустил монету в щель, дождался длинного гудка и набрал номер. На том конце провода ответили не сразу. Голос собеседника, говорившего на ломаном, грубом немецком с сильным турецким акцентом, звучал недовольно. Об этом его контакте не знал никто, даже жена. Когда-то Юрий Антонович, имея значительные связи в Бонне, помог турку вывезти семью в Федеративную Республику. Пришло время платить по счетам.

— Слушай меня внимательно, Шафак, — быстро заговорил Ледников, отчаянно вертя головой по сторонам. — Окажешь мне завтра услугу, и мы в расчете. Мне нужны двое надежных ребят из твоих. Завтра утром они должны караулить у черного входа советского посольства.

Получив хриплый ответ, Юрий Антонович удовлетворенно кивнул. Его план обретал плоть. Он не собирался грабить фургон. Он собирался дождаться, пока молодой, неопытный и заваленный делами Зотов доставит ларец в посольство. Референт сейчас один отвечает за всю хозяйственную текучку Курочкина — он задерган, совершает ошибки и вчера уже забыл запереть кабинет. Завтра, когда коробка окажется в здании, Ледников лично создаст в коридоре искусственную панику — например, организует ложный звонок о заминировании или спровоцирует скандал с кем-то из персонала. Зотов в суматохе дернется, оставит ларец на столе хотя бы на пару минут — парням Шафака этого хватит с лихвой. Они просто вынесут коробку через запасной выход и выкинут ее в Рейн.

«И пускай тогда Кузнецов ищет ветра в поле, а лучше — пусть пакует чемоданы, — злорадно подумал Ледников, вешая трубку. — Если ларец украдут прямо из-под носа резидента, Лубянка сожрет его живьем. А дурачок Зотов станет идеальным козлом отпущения».

«И этим чертям из Штази я ничего не буду должен!» — Юрий Антонович почувствовал гордость за самого себя.

ИЗ БЕРЛИНА С ЛЮБОВЬЮ!

Теплое майское утро располагало к созерцательности и неспешной прогулке вдоль Рейна, но за высокими окнами советского посольства атмосфера накалилась до предела. До прилета Генерального секретаря оставались считанные часы. Здание дипмиссии напоминало разворошенный муравейник: несмотря на тщательную и всестороннюю подготовку, в последний момент лавиной посыпались непредвиденные проблемы. Хлопали двери кабинетов, суетились люди, и общее напряжение стремительно росло.

Сергей Петрович Зотов мчался в аэропорт — грузовой борт из Москвы уже приземлился. Помимо возни с документами, на плечи референта легла куда более важная миссия — в целости и сохранности доставить в посольство коробку с государственным подарком.

После вчерашнего разговора с резидентом Зотов чувствовал себя не в своей тарелке. Сергей никогда не любил детективы или триллеры, предпочитая научную фантастику. Его любимыми авторами были Ефремов, братья Стругацкие, Азимов и Кларк. Последних двух он читал исключительно в оригинале и был абсолютно уверен: именно эти книги помогли ему довести английский до совершенства.

Он все еще верил, что действительность, хотя бы отдаленно напоминающая Эру Великого Кольца, возможна и когда-нибудь непременно наступит. Время от времени молодой дипломат даже думал, что его работа в посольстве вносит свой — пусть крошечный, но осязаемый — вклад в общее дело ради расцвета лучшей версии человечества.

Готовясь к визиту советского лидера, Сергей мысленно сравнивал себя с героями «Возвращения». Ему казалось, что он приближает то самое идеальное коммунистическое общество будущего. От этих мыслей жизнь обретала смысл, а ежедневная рутина становилась важной частью чего-то по-настоящему великого.

Сергей Зотов любил жизнь. Он был веселым парнем, который заслуженно пользовался успехом у девушек. Не только потому, что был хорош собой, начитан, увлекался спортом и знал на память все хиты «The Beatles». Как каждый счастливый и любимый в детстве ребенок, он относился к миру без подозрения, никогда не озирался по сторонам в ожидании подвоха или подлости. В его картине реальности этого попросту не существовало.

Сверстники это чувствовали и чисто интуитивно старались находиться рядом, резонно полагая, что в таком случае и к ним судьба будет более благосклонной. Люди постарше, наблюдая за племянником товарища Дамбицкого, и вовсе считали его простодушным и наивным, ожидая, когда парень наконец получит от жизни первую серьезную затрещину. Но к Сергею Петровичу вся эта тараканья суета не прилипала. Более того, он ее не замечал.

Но сегодня по дороге в аэропорт он испытывал острое чувство досады и думал вовсе не о героях. После всего, что ему накануне довелось услышать от Кузнецова, Сергею хотелось иметь дело с простыми и понятными азимовскими роботами, а не с людьми. Казалось, машинам привить правила морали и этики куда проще, нежели отдельным представителям человеческого рода.

Особенно его коробило то, что нарушителем спокойствия оказался второй человек в посольстве. Если быть до конца честным, Юрий Антонович никогда особо не нравился Зотову. Однако тот достиг серьезного положения в номенклатурной иерархии и заслуженно считался одним из лучших аналитиков на Смоленской площади.

Запарковавшись около грузового терминала, Зотов направился к декларантам. Там его уже ждали. Советский правительственный груз шел по «зеленому коридору» — немецкие коллеги делали все, чтобы ни одна мелочь не омрачила высокий визит. Это было прямое указание сверху.

На автомобиле таможенной службы Сергея Петровича подвезли прямо к самолету. Перебросившись парой дежурных фраз с экипажем, референт поднялся на борт. Там, как и договаривались, его уже ждал советник Басов. На скамье за спиной дипломата стояли две абсолютно одинаковые коробки. В одной из них находился официальный подарок для канцлера, а в другой — «кукла».

— Ну что, товарищ Штирлиц, — пошутил Стрелец, допустив оплошность: советский хит «Семнадцать мгновений весны» выйдет на экраны только через пару месяцев. — Джеймс Бонд пост сдал.

Стрелец протянул референту коробку-приманку.

— Да ну вас, Константин Иванович, к лешему, — взволнованный Зотов даже не заметил промашки собеседника. — Простите за нарушение субординации, но очень уж неприглядной кажется мне вся эта история.

— Дорогой друг, вы еще только в начале большого пути, — Стрелец решил поддержать подчиненного. — Поверьте, пройдет не так много времени, и то, что вы увидите сегодня, покажется вам всего лишь эпизодом из шпионского триллера для домохозяек. Не расстраивайтесь, amigo. Хороших людей все равно больше.

— Ваши слова — да Богу в уши, — пробормотал Сергей Петрович.

— Сережа, все помнишь?

— Такое забудешь…

— И все же. Выходя из терминала, демонстративно оглядывайся. Наблюдатель должен убедиться, что у тебя в руках именно то, за чем он охотится. В машине поставь коробку на заднее сиденье, чтобы ее было видно из окна. Езжай быстро, но нервно. Пусть видят, что ты на взводе. В посольство зайдешь через запасной вход.

— Константин Иванович, я одного не понимаю, зачем вся эта суета? Не проще ли было бы изолировать Юрия Антоновича на время саммита, а потом уже с ним разобраться?

— Сергей Петрович, не сомневайтесь, такой вариант тоже рассматривался, — серьезно заметил Стрелец. — Но, очевидно, есть обстоятельства, о которых нам с вами знать не следует. Поэтому просто следуем указаниям Игоря Прокопьевича. И никакой самодеятельности!

— Как скажете, — вздохнул Зотов, примеряясь к неудобному и габаритному грузу.

Дымчато-серый «Фольксваген Жук» 1965 года выпуска с потертыми бамперами и едва заметной трещиной на правом крыле притаился в самом дальнем углу парковки, предназначенной для служебного транспорта и посетителей грузового терминала. Для педантичных жителей Бонна этот автомобиль выглядел чересчур старомодно и даже немного небрежно, но в его тривиальном цвете и неприметном силуэте и крылась главная ценность. Он идеально сливался с ландшафтом, не привлекая к себе излишнего внимания.

В салоне пахло растворимым кофе из термоса, табаком и кокосом — копеечная ароматическая подвеска модно болталась на зеркале заднего вида.

На передних сиденьях сидели двое. Мужчина лет тридцати пяти, в таком же сером, как и автомобиль, плаще и низко надвинутой на лоб кепке, сосредоточенно крутил ручку радиоприемника, тщетно пытаясь поймать подходящую музыку. Его звали Курт. На пассажирском месте расположилась Эльза. Она была чуть старше напарника. Ее гладко зачесанные назад светлые волосы были собраны в тугой пуританский пучок. На коленях женщины лежал тяжелый профессиональный фотоаппарат Praktica с массивным длиннофокусным объективом, в руках она держала армейский бинокль в обтянутом резиной корпусе.

Оба они были кадровыми сотрудниками Главного управления разведки Министерства государственной безопасности ГДР. Приказ, полученный из Берлина, шел вразрез с задачами, которые они выполняли ранее. Однако сомневаться в распоряжениях руководства у этих людей было не принято. Напутствуя Эльзу и Курта перед заданием, полковник Эрнст особо подчеркнул: ничего более важного в их карьере еще не было.

— Выходит, — по привычке тихо, одними губами произнесла Эльза, не отрывая бинокля от глаз.

Курт мгновенно забыл о своих меломанских изысканиях. Правая рука оперативника автоматически опустилась на рычаг коробки передач, а левая потянулась к ключу зажигания.

Дверь грузового терминала с глухим стуком распахнулась. На залитый солнцем пандус вышел молодой человек. Это был Сергей Зотов. На лице референта, обычно открытом и дружелюбном, сейчас читалась плохо скрываемая тревога. Как и наказал советник, парень картинно огляделся по сторонам. Его взгляд скользнул по парковке, заставив Курта внутри «Фольксвагена» инстинктивно вжать голову в плечи.

В руках у Зотова была громоздкая коробка, перевязанная бечевкой со свинцовыми дипломатическими пломбами. Молодой дипломат нес ее так, словно это была хрустальная ваза, наполненная нитроглицерином: бережно, чуть выставив локти вперед, стараясь не делать резких движений. Если бы Стрелец видел его в этот момент, он бы высоко оценил артистические способности своего подчиненного.

Отложив бинокль, Эльза сделала несколько быстрых снимков.

Тем временем Зотов подошел к своей машине. Как и было оговорено, уложил коробку на заднее сиденье так, чтобы через стекло ее углы отчетливо просматривались с любого ракурса, сел за руль и с пробуксовкой рванул с места.

Курт резко повернул ключ в замке зажигания — двигатель «Жука» отозвался характерным, глуховатым тарахтением. Оперативник уже готов был выжать педаль акселератора и кинуться следом за посольским авто, но Эльза крепко схватила его за запястье.

— Стоять! Не торопись! — прошипела она.

— Не понял? — Курт резко дернул плечом, сбрасывая руку напарницы. — Ты с ума сошла! Мы его потеряем, и тогда полковник Эрнст снимет с нас головы.

— Теряешь хватку, товарищ! — ответила женщина.

— Ты-то, конечно, знаешь все и лучше всех!

— Заглуши мотор, Курт, — приказала Эльза металлическим голосом.

Курт грязно выругался сквозь зубы, но подчинился. Двигатель послушно заглох, и в установившейся тишине стал слышен лишь далекий гул взлетающего пассажирского лайнера.

— Объяснись! — потребовал он.

— Сейчас сам все увидишь!

— Ну знаешь! Пока я буду здесь высматривать, сам не знаю, что, посольский или в засаду попадет, или в аварию! Поехали, — он снова схватился за ключ зажигания.

— Даже если с ним что-то случится, нас это не касается, — уверенно заявила женщина.

— А кого это, черт возьми, касается⁈

— Курти, мальчик мой, разуй глаза! — Эльза постучала по приборной доске. — Посмотри на него еще раз. Точнее, вспомни, как он вышел. Он демонстративно оглядывался! Так, словно учился этому по методичкам тридцатых годов в разведшколе. Его тревога искусственная. Он выставил эту чертову коробку напоказ, словно товар в витрине на Курфюрстендамм. Нам скармливают подставу, Курти. Русские играют в поддавки. Они спят и видят, чтобы кто-то очень сильно захотел поехать за этим парнем.

Курт не стал препираться. В словах напарницы крылось рациональное зерно. В конце концов, именно она была старшей в их группе, а значит, и отвечать перед полковником Эрнстом в случае провала придется ей.

Еще четверть часа прошла в тревожном ожидании. Время тянулось мучительно, словно смола. Курт барабанил пальцами по рулю, то и дело поглядывая на часы. Напряжение внутри «Фольксвагена» достигло кульминации.

Наконец дверь терминала снова открылась. «Клац!» «Клац!» — не умолкая щелкал фотоаппарат Эльзы.

— А вот и он, — не отрываясь от видоискателя, удовлетворенно заметила старшая группы. — Узнаешь?

— Ну да, — кивнул Курт. — Политический советник Константин Басов.

— Смотри, он тащит точно такую же коробку! Ай да Эльза, ай да молодец! — похвалила она сама себя. — Заводи мотор, Курти!

В отличие от своего подчиненного советник не суетился. Он спокойно подошел к BMW, открыл багажник, аккуратно положил туда груз вместе с дипломатом, сел за руль и плавно тронулся с места.

— За ним! — в голосе Эльзы впервые за утро отчетливо чувствовалось возбуждение.

Курта не нужно было просить дважды. Ожидание уже и так осточертело ему до крайности.

— Одного не понимаю, — спросил он, аккуратно маневрируя в потоке и стараясь сохранять дистанцию в три корпуса. — Почему именно он?

— Потому что наша задача — проследить и зафиксировать, чтобы груз был доставлен в посольство. Груз! А не фуфел!

Стрелец уверенно вел машину по гладкому асфальту автобана, соединявшему аэропорт с правительственными кварталами Бонна. За окном проплывали ухоженные, пасторальные пейзажи Западной Германии: аккуратные домики под черепичными крышами, сочные майские луга и цветущие каштаны. Весь этот живописный антураж дышал капиталистическим благополучием, но мысли советника были бесконечно далеки от созерцания немецких красот.

В багажнике его BMW лежал подарок для канцлера, вокруг которого разгорелся настоящий шпионский детектив. Вся эта возня вокруг ганзейской валюты из Новгорода отнимала у советника кучу времени и сил. Проделки Ледниковых зашли слишком далеко и уже напрямую угрожали интересам государственной безопасности СССР. Стрелец подозревал, что далеко не все аспекты этой операции советского резидента ему известны — комбинация выглядела слишком многослойной, и это его серьезно настораживало. Сам Константин Иванович всегда оставался сторонником железного принципа: чем проще механизм, тем он надежнее.

Советник снова взглянул в зеркало заднего вида. Ему не показалось: он уже видел этот неприметный «Фольксваген» на выезде из терминала. Преследователь шел грамотно, держал ровную дистанцию в три-четыре корпуса, не приближался на опасное расстояние и умело прятался за редкими попутными машинами. Обычный обыватель никогда не обратил бы внимания на этот старенький, потертый автомобиль, но Стрелец не был обычным обывателем. Да и в багажнике у него лежал не мешок с картошкой.

Стрелец добавил газу. Асфальтового цвета «Жук» тоже ускорился. Стрелец чувствовал — это за ним. «Кто же вы такие, господа хорошие?» — спокойно, без тени паники подумал советник, плавно перестраиваясь в левый ряд. Немецкая малолитражка послушно повторила его маневр, четко сохраняя прежний разрыв.

Стрелец решил рассуждать методом исключения. «БНД? Федеральное ведомство по охране конституции? — спрашивал он себя. — Чушь! Им, может, больше нашего надо, чтобы визит Генсека прошел без сучка и задоринки! Тогда кто?»

Серый «Фольксваген» не отставал, но и не приближался. Стрелец решил выжать из мотора максимум, благо в Федеративной Республике езда на предельной скорости была национальным видом спорта, и на автобанах за это не штрафовали. Преследователи зеркально отражали каждый его маневр. У Стрельца создалось четкое впечатление, что под капотом «Жука» прячется чужой, куда более мощный двигатель, предназначенный для погони, а не для семейных поездок на озеро.

Заподозрить американцев из Лэнгли он тоже не мог. До исторического визита Леонида Ильича в Вашингтон оставалось совсем немного времени. Американская политическая элита уже считала этот шаг делом решенным и вовсю подсчитывала будущие барыши. Рубить сук, на котором сидят, они бы точно не стали. Да и марка автомобиля никак не соответствовала заокеанскому размаху: цээрушники за это время сменили бы пару новеньких «Мерседесов» и несколько составов наружки. На территории ФРГ они никогда не стеснялись и везде, где только могли, демонстративно обозначали свое присутствие.

«Англичане? Нет, — Стрелец был уверен. — Эти предпочитают действовать чужими руками».

Оставался только один вариант. Вариант, от которого Стрельцу захотелось расхохотаться во все горло. «Маркус. Хитрый Миша, — подумал советник. — Кажется, эту партию Игорь если не проиграл, то уж совершенно точно не выиграл!» За ним шли люди из Главного управления разведки Министерства государственной безопасности ГДР — знаменитой, всевидящей Штази. А по плану советского резидента немецкие друзья должны были следовать за Зотовым.

Картина мгновенно обрела восхитительную логическую стройность. Накануне Юрий Андропов в ультимативной форме запретил Берлину проводить любые автономные оперативные мероприятия на территории ФРГ без прямой санкции Советского Союза. Лубянка жестко дала понять Берлину: самодеятельность в Бонне им дорого обойдется. Кузнецов знал, что, несмотря на официальное вето, спецы Вольфа продолжают химичить за его спиной. Один только случай Ледниковых чего стоил!

Затеяв эту игру с подарком канцлеру, советник преследовал личную цель — нейтрализовать Ледникова, который упорно ставил палки в колеса процессу международной разрядки. Резидент же, в свою очередь, жаждал вывести на чистую воду самого Вольфа. Но хитрый Миша, похоже, просчитал ситуацию. «Не в этот раз, не в этот раз, Игорь!» — подумал Стрелец и окончательно расслабился.

Теперь он на все сто был уверен: с такой охраной, как те двое в «Фольксвагене», ему и сам черт не страшен, а подарок будет доставлен в посольство, даже если на трассу прямо сейчас высадится десант марсиан. Настроение стремительно поползло вверх. Советник погромче включил автомобильное радио. Если бы он курил, как это делал настоящий Басов, в тело которого его так неожиданно забросила судьба, Стрелец бы сейчас затянулся с огромным удовольствием.

Советник бросил взгляд на часы, встроенные в приборную панель. Стрелки приближались к полудню. Завтра утром начнется официальный визит Леонида Ильича Брежнева — изнурительные переговоры, светские формальности, вспышки сотен фотокамер и подписание исторических документов, которые навсегда изменят геополитическую карту Европы.

Стрелец включил указатель поворота, дождался, пока серый «Жук» приблизится для маневра, и дважды мигнул преследователям аварийкой. Водитель «малолитражки» ответил фарами дальнего света. BMW съехал с автобана на городскую магистраль, ведущую в правительственный квартал Бонна. «Фольксваген» повернул следом, теперь уже даже не пытаясь скрывать свое присутствие. Политический детектив, развернувшийся этим утром вокруг грузового терминала, подходил к своему логическому и победному завершению.

Стрелец притормозил около ворот советского посольства в Бад-Годесберге. Ожидая, пока дежурный офицер откроет проезд, советник заметил, как на противоположной стороне улицы запарковался тот самый «Жук». «Неожиданно», — подумал Стрелец и выбрался из машины. Майское солнышко припекало во всю. Пахло сиренью, которой было много вокруг.

Из «Фольксвагена» вышла женщина и приветственно помахала ему рукой. Только теперь советник смог ее рассмотреть: лет сорока, стройная, строгая, похожая на банковскую служащую, вот только военная выправка свидетельствовала о том, что дама не так проста, как кажется.

Не обращая внимания на редких прохожих, Эльза уверенным, размеренным шагом пересекла проезжую часть. Тонкие каблуки ее модных туфель сухо цокали по асфальту. Женщина остановилась в паре шагов от Стрельца. Только теперь он заметил, что в руке она держала небольшой рыжий конверт. «Лучше, чем пистолет», — заметил про себя советник и улыбнулся.

— Из Берлина с любовью! — произнесла она по-русски практически без акцента. Лишь легкая, едва уловимая жесткость в произношении гласных выдавала иностранку. Эльза протянула рыжий конверт советнику. — Передайте, пожалуйста, вашему резиденту. Лично в руки.

Стрелец секунду смотрел на пакет, затем взял его.

— Удачи! — сказала незнакомка.

— Как вас зовут? — зачем-то поинтересовался советник.

— Эльза! Но какое это имеет значение, Константин Иванович⁈

— Благодарю за сопровождение, — ответил он первое, что пришло в голову.

Эльза коротко кивнула, развернулась и так же спокойно пошла обратно к своему «Жуку». Через минуту малолитражка сорвалась с места и растворилась в интенсивном городском потоке.

Стрелец едва успел переступить порог родного посольства, как здание содрогнулось от пронзительного, бьющего по барабанным перепонкам воя. Над головой яростно замигали красные огни. Включилась автоматическая система пожарной тревоги.

В ту же секунду советская дипмиссия окончательно погрузилась в неконтролируемый хаос. Двери кабинетов распахивались настежь. Дипломаты, машинистки, шифровальщики и секретари, подгоняемые инструкциями по гражданской обороне, гурьбой повалили наружу, двигаясь к эвакуационным выходам.

Пока людской поток стремился на улицу, крепко сбитый мужчина в синем комбинезоне с эмблемой боннской коммунальной службы пробирался против течения. На его голове красовалась засаленная фуражка, скрывающая лицо от любопытных взглядов, а на плече висела тяжелая сумка с инструментами.

«Ледников, сукин ты сын, — мгновенно просчитал ситуацию Стрелец, протискиваясь сквозь плотную толпу к центральной лестнице. — Решил-таки пойти ва-банк и устроить диверсию прямо в посольстве».

ОДИН-ОДИН

Пока растерянные сотрудники посольства, подгоняемые непрекращающимся воем пожарной сигнализации, гурьбой бежали к эвакуационным выходам, в кабинете референта Зотова разыгрывался финальный акт шпионской драмы.

Лжекоммунальщик Анур, умело преодолев людской поток, подобрался к заветной двери. Мужчина еще раз оглянулся, освежил в памяти инструкции и толкнул створку плечом. Она легко поддалась. «Вот придурки, — подумал налетчик. — Даже замки за собой не запирают! Или мальчишка, несмотря ни на что, караулит на рабочем месте?»

Но проверить это умозаключение он не успел. Бандит не успел даже вскрикнуть: жесткий, короткий удар в челюсть застал его в врасплох, а тяжелый хук в область печени мгновенно выбил из легких остатки воздуха. От боли и неожиданности турок повалился на ковер, глухо хрипя и теряя сознание. Кузнецов брезгливо пнул ногой поверженного врага.

В этот момент в распахнутую дверь кабинета зашел Стрелец. Он бегло оценил лежащее на полу тело в синем форменном комбинезоне и понимающе усмехнулся.

— Чисто сработано, Игорь Прокопьевич. Ледниковский гаденыш? — уточнил советник.

— А то! — резидент тяжело перевел дух. — До конца не был уверен, что Ледниковы решаться действовать прямо на территории посольства. Диверсанты хреновы!

— Сам знаешь, у страха глаза велики.

— А Миша, все-таки соскочил, — с досадой заметил полковник.

— Типа того, — едва заметно усмехнулся Стрелец. Он знал, что новость сильно не понравится резиденту, но изменить реальность был не в силах. — Не могу не процитировать симпатичную курьершу: «Из Берлина с любовью!»

— Что ты сказал? Какую еще курьершу? — прорычал резидент.

Не говоря больше ни слова, советник протянул Игорю Прокопьевичу плотный рыжий конверт, полученный от Эльзы.

— Что там? — спросил Кузнецов, предчувствуя неладное.

— Привет от Штази. Люди Вольфа вели меня от самого аэродрома. Оберегали как зеницу ока. Даже захотелось написать им благодарность!

Кузнецов нахмурился. Он достал из кармана связку ключей и, ловко поддев клейкий хвостик конверта, распечатал послание. Внутри лежал всего один листок.

Стрелец приблизительно догадывался, что там могло быть, но любопытство оказалось сильнее. Он едва сдержался, чтобы не заглянуть резиденту через плечо.

— Твою дивизию! — выпалил Кузнецов.

Советник так до конца и не понял, к чему это распространенное ругательство относилось больше: к содержанию записки или к самому факту ее появления. Он решил не форсировать события, а дождаться, пока полковник заговорит сам. Наконец резидент поднял голову, прерывисто дыша от ярости. В руках он держал инициативное письмо, написанное Марфой Григорьевной Ледниковой. Из текста следовало, что женщина, завербованная Штази некоторое время назад, предлагала Берлину мерзкую сделку: шпионские услуги своего мужа — как будущего главы советской дипмиссии в Бонне — в обмен на техническую помощь в смещении действующего посла Истомина.

— Вот ведь сука неугомонная! — прошипел Игорь Прокопьевич. — Продала Родину, продала посольство, продала мужа — продала все.

От ярости полковник так сильно сжал челюсть, что в тишине кабинета отчетливо послышался зубной скрежет.

— А ты полагаешь, он был не в курсе? — советник подлил масла в огонь.

— Умеешь ты, Костя, сгладить углы! — недовольно насупился комитетчик.

Стрелец оценил красоту берлинской комбинации. Теперь все окончательно срослось. Стало понятно, почему Маркус Вольф лично вмешался в эту историю и почему его люди так плотно страховали BMW.

— Что, дружище, обошел тебя хитрый Миша на крутом вираже⁈

— Ну это с какой стороны посмотреть! — огрызнулся Кузнецов. — Урок мы ему все-таки преподали, заставили попотеть!

— В таком случае поздравляю: один-один! Тоже результат, — не то поощрительно, не то с некоторой долей иронии произнес советник.

Полковник поднял трубку внутреннего телефона:

— Дорохова ко мне! Срочно! — рявкнул он невидимому собеседнику.

Пожарная сирена наконец смолкла, оставив после себя звенящую, напряженную тишину. Посольство возвращалось к привычному ритму: растерянные сотрудники, чертыхаясь, поднимались обратно в свои кабинеты. Внешне все выглядело как обычная техническая накладка — случайная сработка. Но это было не так.

С Ледниковыми все стало понятно. Теперь голова полковника была забита лишь тем, как осуществить задержание, чтобы ни одна живая душа вокруг, включая коллег по дипмиссии, даже не догадалась, какой шпионский скандал разразился в советском посольстве. Игорь Прокопьевич вертел в руках ставшую бесполезной папочку мадам Ледниковой. «Эх, Марфа Григорьевна, имела ты шанс выпутаться из этой истории с наименьшими потерями, — разочарованно подумал резидент. — Да ума не хватило».

Парни Кузнецова бесшумно поднимались по ступенькам дома, в котором жили Ледниковы. Миновав последний пролет, старший оперативной группы лейтенант Дорохов решительно нажал на кнопку звонка.

За дверью послышались осторожные неуверенные шаги. Дорохову в какой-то момент показалось, что он слышит прерывистое дыхание человека на той стороне.

Ледников не знал, кто именно так хочет попасть в его служебные апартаменты. Но в одно мгновение ему стало абсолютно все равно — запредельное напряжение последних дней сыграло с ним злую шутку. Он снял цепочку, повернул защелку замка и распахнул дверь. Увидев на пороге церберов Кузнецова, дипломат все понял без слов. И все равно не смог удержаться от идиотского:

— Что вам здесь надо? Вы, вообще, в курсе, к кому врываетесь?

Дорохин равнодушно отстранил Юрия Антоновича плечом, открывая проход для коллег. Переступив порог, лейтенант заметил, как Марфа Григорьевна рванулась к небольшому столику и схватилась за телефонную трубку. Он решительно шагнул к женщине и нажал на рычаг телефонного аппарата, как будто поставил точку. Гудок оборвался. Ледникова побледнела. Она поняла, что их грандиозный план дал сокрушительный сбой. Вопрос заключался только в том, кто именно прокололся: ее никчемный муж или куратор из Штази. Степень собственной вины она даже не рассматривала.

На периферии сознания возникла фигура последнего из незваных гостей. Тот аккуратно прикрыл входную дверь и запер ее на замок, окончательно отсекая предателей от внешнего мира.

«Будут убивать! — в панике подумала женщина. — Нет, это же Германия… Может, все еще образуется?» В голове закрутилась бешеная пляска с саблями: отчаяние и надежда сменяли друг друга с такой неистовой скоростью, что Марфа Григорьевна почувствовала, как земля уходит у нее из-под ног.

Юрий Антонович сделал вид, что не заметил: его супруга вот-вот грохнется в обморок. Он понуро прошел в гостиную, опустился в свое любимое кресло и с тоской смертельно раненого зверя посмотрел по сторонам. Опытный номенклатурщик понимал, что видит весь этот привычный домашний антураж в последний раз.

— Гражданин Ледников! — спокойным и оттого еще более страшным голосом обратился к нему Дорохов. — У вас и у вашей жены есть пять минут на сборы. Для всех будет лучше, если вы оба проявите благоразумие и будете вести себя с достоинством.

Юрию Антоновичу отчаянно захотелось выпрыгнуть из окна. «И пусть тогда эта чертова дура сама разбирается с архаровцами Кузнецова!» — представив подобную линию развития событий, Юрий Антонович гомерически расхохотался.

— Не стоит здесь устраивать балаган, — лейтенант совершенно не понял этой внезапной вспышки веселья.

— Эх, молодой человек! Какой уж тут балаган⁈ — махнул рукой Ледников и в сопровождении одного из оперативников направился в спальню переодеваться.

— Начинайте, — Дорохов отдал приказ приступить к обыску.

Марфа Григорьевна так и осталась сидеть на полу, прислонившись спиной к стене. Она, словно выброшенная на берег некрасивая рыба, судорожно и беззвучно хватала ртом воздух.

— Гражданка Ледникова, вас это тоже касается, — сухо продолжил старший группы. — Или поедете с нами в халате?

Советский посол в Федеративной Республике Германии Алексей Федорович Истомин находился в крайней степени раздражения. Сработка пожарной сигнализации — вещь сама по себе неприятная. Но когда это событие приобретает рукотворный характер, да еще и накануне визита Генерального секретаря, оно мгновенно превращается в ЧП государственного масштаба.

Глава дипмиссии расположился за массивным дубовым столом, на котором в беспорядке громоздкими стопками лежали папки с гербами МИД СССР. Посол в который уже раз снимал и протирал фланелевой салфеткой роговые очки — именно этот монотонный жест выдавал его крайнее напряжение. Алексей Федорович знал наверняка: при определенном развитии событий подобный прокол может стоить ему карьеры.

На фоне потепления отношений между Западом и Востоком ФРГ превратилась в точку притяжения для всего советского политического истеблишмента. В кремлевских кабинетах шла ожесточенная борьба за влияние и, как следствие, за его кресло в Бонне. С чьей-то легкой руки в Москве распространилось мнение, что уровень доверительности в отношениях с Генсеком напрямую зависит от участия в процессе разрядки. «Ну а где куется эта разрядка, если не в Бонне?» — завистливо рассуждали интриганы со Старой площади.

Больше всего Истомин опасался даже не за собственную номенклатурную судьбу. Хотя и это обстоятельство имело значение. Для него было крайне важно довести до конца оформление советско-германского союза. Действовать в интересах общего дела — в силу особенностей характера — Алексею Федоровичу всегда было куда легче, нежели в личных.

Напротив него сидел резидент КГБ полковник Игорь Прокопьевич Кузнецов.

— Игорь Прокопьевич, вы уверены? — в который уже раз переспрашивал Истомин. — Ну интриган, ну карьерист, ну авантюрист… Но чтобы предатель? Да он же всю свою жизнь беззаветно служил партии и Отечеству… Ничего не понимаю!

Полковник открыл папку, достал оттуда берлинский конверт и протянул собеседнику. Истомин со смешанным выражением брезгливости и недоверия принялся вчитываться в инициативную записку Марфы Григорьевны. Ему хотелось выплеснуть все свое возмущение, но нужных слов не находилось. Предательство само по себе всегда оставалось для Алексея Федоровича худшим из человеческих пороков. Но то, что оно исходило от столь талантливого и доверенного сотрудника, как Юрий Антонович, окончательно дезавуировало его картину мира.

— Не он первый, не он последний, — философски заметил резидент. — Самое главное — вовремя взяли.

— И где они сейчас?

— Вариантов немного. У меня, — коротко ответил Кузнецов.

— Но вы же понимаете?..

— Понимаю!

— Откуда у вас это письмо?

— Вольф прислал, — не моргнув глазом, ответил полковник.

— Серьезно? — в голове у опытного Истомина мгновенно прокрутилась хитроумная комбинация берлинца. — М-да, на лету подметки отрывает!

— Не могу не согласиться.

— А что с этим турком или кто он там на самом деле?

— Тоже у меня.

— Но как же… Придется сообщить властям. Начнется скандал, поднимется пресса! — вслух рассуждал посол. — А если мы этого не сделаем, Бонн обвинит нас в похищении человека на своей территории. И все это дерьмо — накануне визита Леонида Ильича. Может, стоило подождать, Игорь Прокопьевич?

— А что бы это дало? — усмехнулся резидент. — Шпион в ближнем окружении Генсека во время саммита — это будет похуже, нежели липовый монтер у нас в посольстве.

— Но мы… мы должны с этим что-то делать. Мы не сможем скрывать… ЧП… бесконечно! У этого электрика или сантехника наверняка есть родственники, сообщники… Да мало ли кто! Любовница, в конце концов. Они будут его искать.

— Это мы еще посмотрим, — в голосе полковника послышался азарт хищника.

— Надеюсь, это не то, о чем я подумал? — Истомин с сомнением посмотрел на собеседника.

— Не совсем, Алексей Федорович… — удовлетворенно произнес Кузнецов, указывая на письмо Ледниковой. — Вольф, несмотря ни на что, все еще мой должник. Сейчас проведем очную ставку турка с Ледниковыми, задокументируем все как положено, а потом пусть Миша подчищает. Уж поверьте, комар носа не подточит. У нас таких мастеров и близко нет. Никто и никогда не узнает, что в посольство проник посторонний! Мы здесь совершенно ни при чем! Ну а после завершения переговоров отправим Ледниковых на Родину. Пусть там разбираются, что с ними делать и как наказывать.

— А вы не боитесь, что эта история несмываемым пятном ляжет на репутацию вверенного мне посольства? — прямо поинтересовался Истомин.

— А кто об этом будет знать? — жестко парировал разведчик. — Вы, я, Басов и мои оперативники?

— А Москва? Там ведь тоже люди…

— Те люди давно усвоили простое правило: болтун — находка для шпиона. Лишний шум вокруг этой зарвавшейся номенклатурной четы никому не нужен. И Юрию Владимировичу тоже…

— Я все равно не понял, а что будет с турком?

— На Родину поедет…

В уютной ведомственной квартире Кузнецовых, расположенной в тихом зеленом квартале Бад-Годесберга, пахло яблочным штруделем с корицей, крепким чаем и ландышами. За окнами сгустились майские сумерки, и Римма Карловна взволнованно поглядывала на часы. В последнее время ее не на шутку волновало состояние мужа. Игорь Прокопьевич постоянно задерживался на работе, приходил домой задумчивым и часто отвечал невпопад. «Господи, скорее бы прошла вся эта суета с приездом Леонида Ильича и посольская рутина вернулась в привычное русло», — подумала женщина, аккуратно вытаскивая из духовки аппетитную выпечку.

Да-да, несмотря на то, что ее драгоценный Кузнецов упрямо называл этот кондитерский изыск «яблочным пирогом», она жестко настаивала на «штруделе». Римма Карловна достала красивую жестяную банку и слегка присыпала десерт корицей. В морозилке ждало своего часа сливочное мороженое. Женщина планировала добавить его при подаче на стол: полковнику безумно нравилось сочетание горячего и холодного. «Только если он задержится еще на десять минут, о любимом контрасте придется забыть», — жена резидента с досадой поставила специю на место.

Наконец из прихожей раздался нечеткий звук отпираемого замка. Римма Карловна обрадовалась от всей души — все-таки у вечера появились шансы пойти по плану. На пороге показался муж.

— О, какие соблазнительные запахи! Неужели меня ждет мой любимый яблочный пирог⁈ — весело произнес полковник вместо приветствия.

— Игорек, пока ты переоденешься и помоешь руки, твой штрудель уже будет стоять на столе, — улыбнулась Римма Карловна.

Кузнецов рассмеялся.

— С мороженым?

— С мороженым! Но сначала — шницель с зеленым салатом.

— Риммочка, мяса не хочу, я и так сегодня свирепее некуда, — вздохнул полковник. — Лучше дай двойную порцию сладкого.

— Как скажешь, — быстро согласилась жена. У Риммы Карловны было чрезвычайно важное дело к мужу, и спорить из-за ужина она не собиралась.

Обменявшись новостями о прожитом дне и подождав, пока супруг покончит со сладким ужином, Римма Карловна приступила к деликатной части программы. Она достала из кармана элегантного домашнего платья сложенный вчетверо листок. «Ну вот, началось в колхозе утро… И дома нет покоя», — разочарованно подумал Игорь Прокопьевич.

— Ну что там еще стряслось? Марсиане решили записаться на прием к Генсеку? — полковник сделал неловкую попытку отшутиться.

— Здесь не до шуток, — Римма Карловна требовательно посмотрела на супруга. — Вопрос действительно важный!

— Ладно, куда от тебя денешься⁈ — Кузнецов знал жену как себя: она не отстанет. — Давай уже, что ты там приготовила?

Римма Карловна молча протянула ему бумажку.

— Твою дивизию! — выругался резидент. — Прости, Риммка, не сдержался. Как это к тебе попало?

— После уроков меня остановила группа симпатичных женщин, — спокойно ответила она. — Попросили помочь. Сказали, им больше не к кому идти.

— Римма, сколько раз я тебе говорил: не связывайся с незнакомцами! Даже если они кажутся самыми милыми и распрекрасными людьми на свете. Мы ведь не в Москве!

— Знаю, Игорь, знаю, — перебила она его. — Мы не в Москве и даже не в Варшаве! Я тебя за все годы хоть раз о чем-нибудь просила?

Кузнецов внимательно читал письмо, полученное Риммой Карловной от неизвестных ходатаев. Лицо его мрачнело с каждой секундой. Резидент чувствовал: еще немного, и накатит жестокая головная боль.

— Одевайся!

Супруга не стала уточнять, что именно он имеет в виду. Они никогда не разговаривали о важном дома. Игорь Прокопьевич считал, что береженого Бог бережет, и приучил к нехитрым правилам всю свою семью.

Вскоре они молча прогуливались по благополучным кварталам дипломатического Бад-Годесберга. Римма Карловна не торопилась. Она прекрасно знала: полковник сейчас привычно сканирует окрестности, проверяя, нет ли за ними хвоста.

— Дорогая, это не новость! — наконец собрался он с духом.

— То есть люди от имени десятков тысяч моих соотечественников, не по своей вине разбросанных по всему Союзу, поехали в Москву ради прошения в Верховный Совет? А их стали… задерживать прямо по пути? — на глазах Риммы Карловны выступили слезы. — Да как же так⁈ Столько лет прошло! Неужели мы не можем вернуться туда, где жили веками⁈ Ведь люди всего-то и просят: помогите сохранить традиции и культуру или дайте возможность воссоединиться с родственниками. Игорь, это простые люди, работяги, которые тяжелым трудом зарабатывали себе на жизнь! Они никакие не диссиденты! А вы их в каталажку⁈ Злодеев вам, что ли, не хватает⁈ Разве так можно?

— Римма, это цена!

— Це… что? — опешила она.

— Это цена! То, что я тебе сейчас скажу, должно остаться строго между нами.

— Обещаю!

— За рамками публичных мероприятий между Леонидом Ильичом и канцлером будет достигнуто негласное соглашение. Советские немцы получат право на выезд. Не сразу… И небольшими группами…

— Тогда зачем? — она недоуменно посмотрела на мужа.

— Затем, что наверху не все согласны с подобной вольницей, — глухо ответил полковник. — Там резонно опасаются: вслед за немцами придется выпускать евреев, прибалтов и черт знает кого еще. Это мнение большинства.

— Да что ж это за времена такие⁈ — в сердцах воскликнула Римма Карловна, кутаясь в кашемировую шаль.

— Или так — или никак, Римма!

Кузнецов никогда не страдал от избытка иллюзий. Он просто обнял супругу за плечи, зная, что она, взвесив полученную информацию, поймет, что это лучшее из худшего.

В квартире политического советника Басова стоял полумрак. Гостиная освещалась только точечным светом и мерцающим экраном телевизора. Укутавшись в теплый клетчатый плед, Альбина увлеченно смотрела «Место преступления». Этот немецкий детективный сериал набирал обороты с выходом каждой серии. Зрители с нетерпением ждали очередного расследования, а во время трансляции улицы Бонна будто вымирали.

Стрелец вернулся домой в тот момент, когда на экране комиссар Финке в исполнении Клауса Шварцкопфа сорвался в песчаный карьер. Беглый преступник Бродшелл картинно застыл на краю обрыва: детектив под толщей песка уже задыхался, и счет шел на минуты. Злодей мучился дилеммой — спасти преследователя или сбежать, чтобы завершить начатое и отомстить за гибель любимой девушки. Фильм крепко держал зрителей острым социальным подтекстом. Режиссер открыто ставил вопрос о равенстве всех перед законом, и ситуация, когда в благополучном немецком обществе находились те, кто «ровнее», всерьез беспокоила граждан.

— Спорим на поход в бассейн, — шепнул советник жене. — Злодей откопает комиссара!

— Откуда ты знаешь? — удивилась Альбина.

— Милая, ну это же кино, разве может быть иначе? Добро непременно должно побеждать зло. В противном случае зачем тратить время на то, что не дает человеку надежды?

— Костик, смотрю, тебя потянуло на философский лад! — улыбнулась жена. — День, похоже, был непростой?

— Ты, как всегда, в точку.

— Расскажешь? — Альбина мельком взглянула на него. — Только дай досмотреть!

— Нет.

— Не дашь досмотреть или не расскажешь? — рассмеялась она.

— Не расскажу.

— Тогда посиди со мной еще чуть-чуть. До конца осталось немного, потом будем ужинать.

— Я не голоден, спасибо! — отказался он. — А где Татка? Неужели спит?

— Спит. У них сегодня была очередная репетиция завтрашнего дня. Бедняжка слишком выложилась и эмоционально перенапряглась. Вернулась домой опустошенная, будто с утра до вечера мешки таскала. Все-таки дарить цветы первым лицам не каждому ребенку выпадает. А наша — ответственная!

— Вся в маму!

С этими словами Стрелец удобно устроился на диване, закинув ноги на журнальный столик. Когда картина закончилась, он уже вовсю дремал. Альбина заботливо укрыла мужа пледом. До исторической встречи в верхах оставались считанные часы.

Сон становится явью.

Думский политик — Нестором Махно.

Приазовье — свободной республикой.

ПОДАРОК СУДЬБЫ

В салоне государственного борта № 1 — хотя по личному указанию Брежнева самолету присвоили традиционный пятизначный номер — царила двойственная атмосфера. С одной стороны, команда Генсека была уверена, что подготовительная работа проведена на «отлично», спорные вопросы согласованы, а острые углы сглажены, так что впереди осталась преимущественно протокольная часть. С другой стороны, масштаб геополитических изменений, непосредственными участниками которых они стали, заставлял волноваться даже самых хладнокровных.

Леонид Ильич Брежнев сидел у иллюминатора, зажав между пальцами незажженную сигарету. По рекомендации врачей он не курил уже пару дней, и в этой части терпение Генсека было на исходе. Еще с фронта Леонид Ильич помнил, как успокаивает и придает уверенности запах табака. И, по большому счету, было неважно, держишь ты в пальцах дорогую сигарету или самокрутку с махоркой — в его биографии бывало и такое. Наверное, поэтому главный коммунистический лидер планеты умел ценить комфорт, любил эстетичные мелочи и заботился о том, чтобы быт советских людей улучшался. «Хватит! Навоевались! — любил повторять он в узком кругу. — Дайте народу вздохнуть!»

До посадки оставалось не более получаса.

— Ну что, Андрей Андреевич, — обратился он к министру иностранных дел, наблюдая за тем, как под крылом самолета проплывают идеально распланированные немецкие поля. — Кто бы мне сказал в сорок пятом, что я буду к немцам с миром лететь… не поверил бы… Еще бы и морду набил за такие шутки!

Громыко, как всегда безупречно застегнутый на все пуговицы своего традиционного темно-серого костюма, сидел в кресле напротив. Сохраняя совершенно непроницаемое выражение лица, министр неопределенно кашлянул в кулак. В его холодных глазах мелькнуло подобие понимания.

— Время меняет геополитические реалии, Леонид Ильич. Важно, что именно мы — советские коммунисты — поняли это прежде остальных и сами сделали важный шаг навстречу. Такое мужество не каждому по плечу.

— Андрей, меньше пафоса, все-таки не на Политбюро, — заметил Генсек, но по всему было видно, что ему приятно. — Канцлер их тоже оказался достойным союзником, а не кисейной барышней.

— С этим не поспоришь, полагаю, досталось ему поболее, чем он ожидал, вступая на путь разрядки, — произнес министр. — За Московский договор оппозиция его чуть живьем не съела. До сих пор зубами скрипят, не понимая своего счастья. А теперь еще этот скандал с меморандумом Шмидта.

— Знаю, — Брежнев вернул на столик неиспользованную сигарету. — Но теперь все изменится. Для Брандта наш прилет — звездный час!

— К сожалению, это понимаем не только мы, но и их правые. Боюсь, оппозиция постарается внести свою ложку дегтя в наш идеальный сценарий, — ответил Громыко. — Мы будем вынуждены как-то реагировать на их политические лозунги. Истомин пишет, что основное внимание противники новой восточной политики Брандта сфокусируют на гуманитарной корзине. Будьте готовы: отвечать на вопросы о судьбе советских немцев и «узников совести» все равно придется, при всем нашем стремлении этого избежать.

— Вот ведь олухи, счастья своего не понимают, — как бы невзначай проронил Генсек. — Да только наши миллиарды перебьют любые политические спекуляции.

— Насчет наших миллиардов существует некоторое расхождение во мнениях…

— Это почему же?

— Они стоят на том, что это их миллиарды, поскольку именно они кредитуют «сделку века».

— Смешно, — Брежнев пристально посмотрел министру в глаза. — Это наши миллиарды! Потому что без наших контрактов не будет ни кредитов, ни тысяч новых рабочих мест для немецких трудящихся, ни дешевого газа — только американские ракеты. А ракетами детей не накормишь!

— Ничего не поделаешь, такая система… Вместо того чтобы направить коллективные усилия на достижение общей цели, люди тратят свою энергию на борьбу за власть. В нашей стране, к счастью, этот этап общественного развития уже преодолен.

— Ты-то сам себе веришь? — иронично усмехнулся Леонид Ильич.

В проходе между рядами появился начальник личной охраны Генсека. Он коротко доложил:

— Леонид Ильич, скоро пойдем на снижение. Пора переодеваться. Немецкий почетный караул уже строится на летном поле. Погода на земле отличная, плюс восемнадцать.

— Восемнадцатого плюс восемнадцать, — скаламбурил Генсек, поднимаясь со сделанного по спецзаказу кресла. В свои шестьдесят шесть он все еще сохранял ту мощную, сибаритскую стать, которая так импонировала зарубежным репортерам.

— Ну что, дорогие товарищи! — подмигнул он членам высокой делегации. — Начинаем игру. Главное — улыбаться. Запад любит, когда мы в хорошем настроении. От этого он расслабляется и снижает пошлины.

Внизу, на залитом майским солнцем бетоне, обстановка напоминала растревоженный улей. Советский посол Алексей Истомин нервно поправлял очки, стоя рядом с федеральным канцлером ФРГ Вилли Брандтом. Вокруг них плотным кольцом роилась пресса — сотни репортеров с тяжелым съемочным оборудованием оккупировали специально выстроенные для них помосты. Горожане с советскими и немецкими флажками и букетами цветов буквально заполонили разрешенные зоны, с нетерпением ожидая советский борт № 1.

Немецкий канцлер выглядел совершенно спокойным, но Истомин, хорошо искушенный в чтении чужих эмоций, чувствовал, что эта невозмутимость напускная. Это был не просто первый в истории визит советского лидера в ФРГ — на глазах у всего мира открывалась новая страница двусторонних отношений. Изжившую себя парадигму «победитель — побежденный» сменяла концепция взаимовыгодного сотрудничества ради мира в Европе. Наступало время окончательного признания послевоенных границ, краха доктрины Хальштейна и начала новой эры.

Или… колоссальный скандал, если что-то пойдет не так. И хотя посол Истомин был уверен в том, что подготовительная работа выполнена на все сто, в его обязанности входила постоянная готовность к непредвиденным поворотам. Боковым зрением он заметил федерального министра по особым поручениям Эгона Бара — человека, который войдет в историю, как архитектор новой восточной политики. Бар, с которым в последний месяц они находились на круглосуточной связи, перехватил взгляд советского посла и едва заметно кивнул, словно транслируя: «Мы сделали все, что могли. Теперь слово за первыми лицами».

Воздух заколебался. Четыре мощных турбореактивных двигателя Ил-62М ревели над посадочной полосой. Колеса огромного бело-синего лайнера с гордой надписью «Аэрофлот» и государственным флагом СССР на киле коснулись немецкой земли. Замедляя ход, самолет покатился по полосе и развернулся к правительственному терминалу.

— Ну, с Богом, — тихо прошептал Истомин по-русски.

— Was haben Sie gesagt, Alexej? — обернулся к нему Брандт.

— Я сказал, господин федеральный канцлер, что история пишется прямо сейчас, на этом бетоне, — быстро сориентировался Истомин.

Брандт усмехнулся, его лицо посветлело:

— С Богом, господин Истомин!

Лайнер замер. К передней двери медленно подкатили трап с символикой аэропорта. Оркестр бундесвера, одетый в светло-серую парадную форму, вытянулся по струнке. Командир почетного караула прижал вытянутую ладонь к козырьку.

Брежнев стоял у двери, пока бортпроводники возились с замками. За его спиной замерла советская делегация: Громыко, министр внешней торговли Патоличев, министр гражданской авиации Бугаев, помощник Генсека Андрей Александров-Агентов, по праву считавшийся гением советской внешней политики, а также группа крепких ребят из «девятки» КГБ под руководством Рябенко.

— Леонид Ильич, — Александров-Агентов шагнул ближе, держа в руках кожаную папку. — Напоминаю: первый контакт — чисто протокольный. Рукопожатие с Брандтом и никаких комментариев. Журналисты будут ловить каждое слово. Пожалуйста, не делайте резких заявлений прямо у трапа. Для прессы подготовлено коммюнике.

— Ладно тебе, Андрей, сам знаю, но за напоминание спасибо! — добродушно проворчал Брежнев. — Пусть другие суетятся, а нам не пристало. Мы — великая держава!

Щелкнул замок. Дверь поползла в сторону, и в салон ворвался гул аэродрома, смешанный со свежим весенним ветром и запахом авиационного керосина.

Брежнев сделал глубокий вдох, нацепил на лицо свою знаменитую, чуть усталую, но невероятно харизматичную улыбку и шагнул на верхнюю платформу трапа.

Открытые галереи здания аэропорта, под завязку заполненные людьми, взорвались аплодисментами. Вспышки сотен фотоаппаратов озарили и без того солнечный день. Генсек скромно поднял правую руку, приветствуя собравшихся.

«Хорошее начало! — подумал он. — Надо же, не хуже, чем в Берлине или в Варшаве! А твердят: враги, враги!»

Он уверенно спустился по ступеням. В двух шагах за спиной поспевал Громыко. Даже непроницаемый «Мистер Нет» улыбался. Это был действительно редкий момент, достойный фотокамер.

Канцлер Брандт в компании федеральных министров встретил советского друга у самого трапа. Он тепло приветствовал гостя. Оба знали, что это не показное радушие, а выражение искренней симпатии и благодарности за сотрудничество.

Стрельцу, который также находился в группе встречающих, было невероятно интересно наблюдать за лидерами двух стран. Несмотря на внешнюю мягкость, оба были с явно жесткими характерами — мужчины, привыкшие играть и побеждать. У обоих — высокие лбы с залысинами, непокорные, тронутые сединой волосы и колоссальный опыт за плечами.

Телеканалы в прямом эфире транслировали этот исторический момент: «Генеральный секретарь Брежнев ступил на землю Федеративной Республики… Канцлер Брандт приветствует гостя…»

— Добро пожаловать в Федеративную Республику, господин Генеральный секретарь, — произнес Брандт, и Истомин заметил, как расслабились плечи канцлера. Первый барьер был пройден. — Мы надеемся, что этот визит еще больше укрепит наши отношения!

— Добрый день, господин канцлер, — ответил Брежнев. — Рад вас видеть в добром здравии. Долетели отлично. Ваше небо встретило нас прекрасной погодой.

Виктор Суходрев переводил быстро и четко. Стрельцу даже показалось, что это лишнее — два руководителя превосходно понимали друг друга без посредников.

Командир почетного караула трех родов войск бундесвера чеканным шагом приблизился к Генсеку. Офицер вскинул правую руку к парадной фуражке и отрапортовал Брежневу. Военный оркестр исполнил государственные гимны. Сначала — гимн Советского Союза. Члены советской делегации замерли, Леонид Ильич вытянулся в струнку. Советнику очень хотелось узнать, о чем в этот момент думает Генсек. Зазвучал гимн Германии. Канцлер Брандт стоял, слегка наклонив голову влево.

После того как музыка отзвучала, Брежнев в сопровождении канцлера Брандта прошел вдоль армейского строя. Молодые немецкие парни в серых кителях с любопытством провожали советского лидера глазами. В их взглядах не было враждебности — в них читалась надежда на то, что народы больше никогда не будут смотреть друг на друга через прицел автомата.

После обхода караула началась процедура представления делегаций. Брандт подводил Брежнева к членам своего кабинета.

— Министр иностранных дел Вальтер Шеель, — отрекомендовал канцлер подтянутого, улыбающегося мужчину.

— Наслышан, как же, — слегка в нос прогудел Брежнев, пожимая тому руку. — Андрей Андреевич мне не раз говорил, какой вы жесткий переговорщик. Но ничего, мы тоже не из робкого десятка.

Шеель вежливо улыбнулся:

— В дипломатии, господин Генеральный секретарь, жесткость, порой, — это лишь способ быстрее найти компромисс.

— Золотые слова, — согласился Леонид Ильич. — Мы с вами этот компромисс непременно найдем. Главное, чтобы промышленники не отставали.

Когда очередь дошла до супруги канцлера Рут Брандт, Брежнев преобразился. Вся его государственная строгость мгновенно испарилась. Они уже были знакомы, и советский лидер искренне восхищался этой женщиной. Он, не задумываясь, наклонился и элегантно поцеловал ей руку.

— Рад видеть вас, фрау Рут, — тепло произнес он. — Вилли — счастливый человек, раз у него такой крепкий тыл. Надеюсь, вы покажете мне Бонн? Мне говорили, у вас тут очень красивые парки.

Рут Брандт слегка покраснела от неожиданного комплимента.

— Мы приготовили для вас лучшую программу, господин Брежнев. Но, боюсь, мужчины отнимут у вас все время своей политикой.

— А мы от них сбежим, — заговорщицки шепнул Генсек, и стоящие рядом немецкие чиновники, услышав перевод, негромко рассмеялись.

Атмосфера разряжалась на глазах.

Однако Стрелец, стоявший чуть в стороне и внимательно следивший за обстановкой, заметил, как к Эгону Бару подошел один из офицеров безопасности и что-то поспешно зашептал на ухо. Министр по особым поручениям изменился в лице. Он тут же направился к Громыко и Истомину.

— У нас накладка, — тихо сказал Бар, обращаясь к советским коллегам. — По пути следования кортежа, недалеко от резиденции Петерсберг, собралась толпа. Около двух тысяч человек. В основном правые активисты. Полиция пока их сдерживает, но они стремятся перекрыть одну из полос. Лозунги не самые приятные. Мы предлагаем изменить маршрут и поехать в объезд, через резервную трассу.

Громыко нахмурился, его густые брови сошлись у переносицы.

— Изменить маршрут? Как вы это себе представляете? — министр резко повернулся к Бару. — Это будет выглядеть так, будто Генеральный секретарь испугался кучки хулиганов. Завтрашняя пресса выйдет с заголовками: «Брежнев сбежал от протестующих в Бонне». Это неприемлемо. Алексей, что думаешь?

Истомин только посмотрел в сторону Брежнева, который в этот момент что-то рассказывал Брандту, активно жестикулируя.

— Леонид Ильич не поймет, — покачал головой Громыко. — Он фронтовик. Если мы повезем его задворками, он нам этого не простит.

— Но безопасность… — посол Истомин наконец высказал свои опасения. — Эгон, ваша полиция гарантирует, что машины не заблокируют?

— Гарантирует, Алексей, на этот счет можешь не сомневаться, — быстро ответил Бар. — Коридор обеспечим. Но будет шумно. И лозунги… они не самые… дружественные.

Громыко спешно подошел к Генсеку, который завершал протокольные приветствия и собирался сесть в предоставленный хозяевами «Мерседес».

— Леонид Ильич, есть срочная информация, — негромко сказал глава советской дипломатии, наклонившись к самому уху Брежнева. — По дороге демонстрация. Правые реваншисты. Немецкая сторона предлагает поехать в объезд.

Брежнев замер. Улыбка мгновенно сошла с его лица. В глазах мелькнуло упрямство, хорошо знакомое товарищам из Политбюро. Генсек мимоходом взглянул на Брандта, который с тревогой наблюдал за этой сценой.

— В объезд? — переспросил Брежнев. — Из-за кого? Из-за недобитков этих? Которые тридцать лет назад от нас в бункерах прятались? Нет, Андрей. Поедем так, как положено. По главной дороге. Пусть смотрят. Пусть видят, что Советский Союз приехал разговаривать о мире. Вилли, — обернулся он к канцлеру. — Садись со мной в машину. Поехали.

На лице канцлера появилось выражение глубокого уважения. Он осознал: этот визит не будет легкой прогулкой, и советский лидер готов к любым неожиданностям — как дипломатическим, так и политическим.

— Gut, Leonid, — сказал Брандт, впервые назвав его по имени. — Поехали по главному маршруту. Нам бояться некого!

Черные «Мерседесы» и советские «ЗиЛы» сопровождения мчались по автобану на высокой скорости. Впереди и сзади, оглашая окрестности сиренами, летел эскорт мотоциклистов. Брежнев сидел на заднем сиденье лимузина рядом с Брандтом. Напротив них устроился Суходрев.

— Леонид Ильич, — Брандт открыл пачку и протянул ее Генсеку.

Брежнев решил, что сегодня можно отойти от предписаний медиков, взял сигарету и с удовольствием затянулся.

— Я должен извиниться за эти демонстрации, — продолжал канцлер. — У нас демократия, каждый имеет право выражать свое мнение, даже если это мнение ошибочно и вредно для государства.

— Да ну их, — Брежнев махнул рукой, глядя в окно на пролетающие мимо ухоженные немецкие поля и чистенькие домики с черепичными крышами. — У нас говорят: «Собака лает — караван идет». Брось, Вилли. Я все понимаю. Демократия — штука сложная. У нас в Москве таких демонстраций, конечно, нет, у нас народ политику партии поддерживает. Но я на этих крикунов не обижаюсь. Они кричат от слабости. Их время ушло. Прошлое нельзя вернуть, как бы им того ни хотелось. Наша задача — думать о тех, кто будет жить после нас. Вот скажи мне, твой сын… как его зовут? Питер?

— Петер, — улыбнулся Брандт. — Но вообще-то у меня их трое.

— Вот… Они ведь не хотят воевать с Россией?

— Ни в коем случае, — твердо ответил канцлер. — Они и их сверстники хотят летать в Москву, учиться, торговать. Мои сыновья устали от вечного страха перед ядерной войной.

— Вот и отлично, — Брежнев похлопал Брандта по колену. — Для них и работаем. А то, что не свяжет нас на земле, свяжет под землей. Трубы мы ваши купим, несмотря ни на что, и газ по ним пустим. Мои сибирские запасы — они, знаешь, какие? На сто лет вперед хватит!

Кортеж свернул к резиденции Петерсберг и начал приближаться к горе. Впереди, там, где дорога сужалась, тревожно мигали синие проблесковые маячки. Полицейские в шлемах и со щитами с трудом оттесняли рассерженную толпу от проезжей части. В руках у демонстрантов были плакаты на немецком и русском языках: «Свободу Балтийским странам!», «Брежнев — палач Праги!», «Брежнев, отпусти наших братьев — советских немцев!» Оцепление изо всех сил сдерживало натиск. Автомобили сбросили скорость. В лобовое стекло шедшей впереди машины сопровождения шмякнулось яйцо, оставив грязный желтый след.

— Леонид Ильич, пригнитесь немного, от греха подальше. Мало ли что у них там в руках, — заботливо предложил Суходрев.

Вместо этого Брежнев, напротив, подался к самому стеклу. Его лицо оставалось абсолютно спокойным, даже суровым. Он смотрел прямо на протестующих. Один из демонстрантов — молодой человек с длинными волосами и в куртке с американской символикой — вплотную подбежал к лимузину, выкрикивая что-то оскорбительное и тыча пальцем в машину. Генсек поймал его взгляд через стекло. И вдруг… поднял руку и сделал парню легкий, едва заметный приветственный жест, словно старому знакомому.

От неожиданности активист спекся. Его рот так и остался открытым, а рука с плакатом медленно опустилась. Он рассчитывал увидеть за бронированным стеклом зловещего диктатора, монстра из пропагандистских страшилок, а обнаружил немолодого, уверенного в себе человека, который не испытывал к нему ни страха, ни злости. Только легкую, снисходительную иронию. Кортеж проскочил опасный участок и въехал на тщательно охраняемую территорию Петерсберга.

— Леонид, мне искренне жаль. Это был позорный инцидент. Полиция накажет виновных, — повторно извинился канцлер, когда машина остановилась.

Брежнев рассмеялся — громко, раскатисто, от всей души.

— Перестань, Вилли! Какое «накажет»? Парень просто перебрал пива с утра. Знаешь, что я тебе скажу? Если бы они нас встретили с цветами и песнями, я бы забеспокоился. Подумал бы: что-то тут не так, немцы нас обмануть хотят, усыпить бдительность. А так — все честно. Они нас злят, мы их злим. Нормальный политический процесс. Главное, чтобы на переговорах у нас с тобой яйца по столу не катались.

Брандт улыбнулся с явным облегчением.

— Удивительные вы люди, русские… Нам, немцам, иногда не хватает вашего… оптимизма.

Расположившись в лобби резиденции Петерсберг, Евгений Стрелец внимательно наблюдал за хозяевами и гостями саммита. Волею судьбы заброшенный на полвека в прошлое — в семьдесят третий год, он теперь обитал в теле Константина Ивановича Басова, политического советника советской дипмиссии в ФРГ.

Стрелец уже смирился с отсутствием смартфонов, открытых границ, GPS-навигации и компьютеров как таковых. Привык к тяжелому сигаретному смогу в кабинетах и даже к тому, что Брежнев вживую не только выглядит, но и на самом деле гораздо мощнее, умнее и живее, чем на архивных записях и в анекдотах. Он пришел к грустному выводу, что Леонид Ильич оказался недооцененным политиком. Но то, что случилось в холле правительственной резиденции минуту спустя, едва не выбило почву из-под ног советника.

Среди грандиозной суматохи, которой обычно сопровождаются визиты такого уровня, мелькнуло смутно знакомое лицо. Стрелец даже не сразу это осознал. Сначала взгляд зацепился за манеру держать плечи, за избыточно прямую, «армейскую» осанку того, кто привык к жесткой дисциплине и постоянному самоконтролю. Затем в глаза бросился характерный, чуть асимметричный прищур.

На вид мужчине было лет пятьдесят пять-шестьдесят. Явно сшитый на заказ костюм-тройка сидел на нем как влитой. В правой руке он держал модный кожаный дипломат. Рядом с ним стояла молодая симпатичная женщина с блокнотом в руках и быстро делала пометки. Когда этот незнакомец достал зажигалку и прикурил советский «Космос», Евгений замер, забыв, как дышать.

«Дед!» — осенило его. Алексей Владимирович Стрелец собственной персоной! Вот это номер! Последний раз он, тогда еще сам ребенок, видел его незадолго до гибели в девяносто первом году. Потом — только на фотографиях из семейного альбома. «Неужели я смогу узнать тебя ближе?» — такого щедрого подарка от судьбы Стрелец не ожидал.

ЗА МИЛЛИАРДЫ ГОЛОСУЮТ ВЕЗДЕ

Дед Алексей учил маленького Стрельца играть в шахматы, рассказывал истории о героическом прошлом своего отца, которого правнук уже не застал. Они вместе ходили на корт, и c тех самых пор Стрелец стал самым ярым поклонником этого вида спорта. Он даже помнил, как подавал Алексею Владимировичу мячи, когда сам был чуть выше теннисной ракетки. Эти отношения сыграли огромную роль в его становлении.

Алексей Владимирович всегда уважал личное пространство внука, серьезно относился к его фантазиям, заблуждениям, страхам, надеждам и всегда находил для него время. Более-менее ясно Евгений помнил деда лет с пяти. Именно тогда с ним случилась первая драма: соседская девочка Настасья, в которую мальчик влюбился с первого взгляда, выбрала его друга Генку. Стрелец вспомнил, как яростно они подрались, как он разбил товарищу нос, как недовольны были родители, а Настасья потребовала, чтобы он никогда больше к ней и близко не приближался. Ему хотелось, чтобы той драки вообще никогда не было и чтобы тот злосчастный день навсегда выпал из действительности. Но если уж так совсем нельзя, то лучше было умереть, чем терпеть ее пренебрежение.

Стрелец тогда еще не знал, что такое разбитое сердце, его представления о конфликтах ограничивались мультяшными гонками героев друг за другом, где победа всегда доставалась «хорошему». В голове у мальчонки возникла неразрешимая дилемма: если Настасья не прощает его, значит — он «плохой». Но как он может быть «плохим», если не сделал ничего дурного, а просто любит свою соседку?

Алексей Владимирович не стал объяснять ему сложные вещи — вместо этого они начали ходить на рыбалку. Вставали рано, когда только начинало светать. Брали с собой удочки, заготовленную с вечера наживку, термос с горячим чаем и бутерброды. Часами они сидели в лодке посреди озера без единого слова, в ожидании клева, и, казалось, сами становились частью безмолвного утреннего пейзажа. Через какое-то время Стрельцу-младшему полегчало. Сначала он перестал вздрагивать, когда Настасья пробегала мимо, потом стал реже о ней думать, а позже ему и вовсе стало все равно. Жизнь снова обрела прежние краски, наполнилась звуками и множеством любопытных вещей, на которые стоило тратить время.

А потом деда не стало. Вертолет, в котором он летел на инспекцию какого-то сибирского завода, потерпел крушение. Все, кто находился на борту, погибли. Вскоре не стало и страны, которой Алексей Владимирович всю жизнь служил верой и правдой. И только теперь Евгений понял: он так и не успел основательно познакомиться с дедом, но именно через него лучше узнал самого себя.

Наблюдая за дедом — за тем, каким он был, когда самого Стрельца еще не было на свете, — Евгений не знал, как правильно поступить. Больше всего ему сейчас хотелось обнять Алексея Владимировича и предупредить о катастрофе, чтобы тот ни в коем случае не садился в вертолет. Но Стрелец не понимал, как это сделать, чтобы дед поверил и не поднял его на смех.

Его также беспокоил вопрос, имеет ли он на это право: ведь любое вмешательство в прошлое непременно повлияет на будущее и может привести к непредсказуемым и необратимым последствиям. «Стоп, — подумал Стрелец. — Почему к необратимым? Если можно изменить будущее один раз, то почему нельзя сделать это дважды? Или трижды? И вообще, если это под силу ему, то кто сказал, что он такой единственный? Или все-таки нельзя? Но тогда в чем смысл того, что с ним произошло? И может ли будущее существовать в принципе, если каждый, наделенный такой возможностью, станет заниматься самодеятельностью?»

— Константин Иванович, — от невеселых размышлений советника отвлек голос референта Зотова.

Стрелец поднял глаза. В паре шагов от Зотова стояли Алексей Владимирович Стрелец и его миловидная помощница.

— Позвольте представить? — молодой человек не заметил, как начальник переменился в лице. — Алексей Владимирович Стрелец — советник товарища Патоличева. Анна Николаевна…

— Вам нехорошо? — встревоженно глядя на Стрельца, спросила молодая женщина.

— Н-нет, что вы… Задумался просто, — ответил он.

— Константин Иванович Басов, политический советник, — не обращая внимания на нюансы, продолжал Зотов. — Константин Иванович лично курировал процесс переговоров товарища Дамбицкого… Он в курсе всех деталей.

Стрелец медленно встал с кресла и протянул руку для приветствия. Дед ответил. Ладонь у него была теплая и сухая, как в детстве. В это мгновение вся предыдущая жизнь советника пронеслась у него перед глазами, к горлу подступил комок, а на ресницах заблестели слезы.

— Нет, вам все-таки нехорошо! — продолжала настаивать Анна Николаевна.

— Простите, что-то в глаз попало, — произнес Стрелец первое, что пришло на ум.

— Константин Иванович, подскажите, где здесь можно поработать в тишине? У меня, знаете ли, полный чемодан срочных документов, — спросил дед.

— Минуточку, — Стрелец не мог оторвать взгляда от дорогого человека. — Минуточку, сейчас я что-нибудь придумаю. Посидите пока здесь, — он жестом указал на глубокие кресла. — Сергей Петрович, принесите нашим гостям кофе и что-нибудь перекусить. Я быстро!

Советник бросился в туалетную комнату. Он несколько раз умылся ледяной водой, пытаясь вернуть душевное равновесие, но это помогало слабо. От мысли, что у него появился шанс спасти деда, но совершенно непонятно, как им воспользоваться, кружилась голова.

Из празднично украшенного банкетного зала доносились приглушенная классическая музыка и звон хрусталя, переплетавшиеся с резкой немецкой речью и мягким русским говором. Огромные окна, выходившие в сад, были распахнуты настежь, отчего казалось, будто гости пируют прямо на природе. Потянуло сиренью, дорогим табаком и терпким ароматом лилий, эффектно смотревшихся в высоких напольных вазах.

Слегка взъерошенный Стрелец вернулся в лобби, но застал там одного лишь референта.

— Сергей Петрович, а где наши гости? — спросил Стрелец, удивленно оглядываясь.

— Так Серафима Павловна ехала в посольство и любезно согласилась прихватить их с собой. Она выделит им отдельный кабинет на третьем этаже.

— Могли бы и дождаться, — недовольно заметил Стрелец.

— Товарищ Басов, — попытался оправдаться Зотов. — Оказалось, Алексей Владимирович и Серафима Павловна — старые знакомые. Товарищ Стрелец решил, что не стоит обременять вас в такой ответственный день.

«Вот черт!» — с досадой подумал советник. А потом неожиданно обрадовался, решив, что эта спонтанная отсрочка поможет ему лучше подготовиться к беседе с дедом.

Стоя у высокой мраморной колонны, Стрелец рассеянно наблюдал за происходящим в банкетном зале. Там как раз во всю шла фотосессия. Корреспонденты советских и немецких газет, допущенные в журналистский пул первых лиц, без устали щелкали затворами своих новомодных фотоаппаратов. Было видно, что и Генсек, и канцлер довольны и с удовольствием купаются в лучах славы. Для обоих эта встреча имела не только большое государственное, но и личное значение.

Леонид Ильич думал о том, что три года назад принял верное решение, сделав ставку на Германию. Идеологические противники оказались не готовы к такому парадоксальному шагу советского лидера. Канцлер Брандт чутко уловил скрытый потенциал перспективного сближения двух стран. Другой составляющей успеха стало то, что обе стороны сумели действовать быстро, без оглядки на стереотипы и идеологические догмы. К тому моменту, как остальные игроки опомнились, Московский договор уже был подписан. Брежнев по праву считал это своей личной исторической заслугой.

Он внимательно относился к тому, что говорил Косыгин, и понимал: советская экономика требует серьезных реформ. Однако пробить эти изменения через Политбюро не получалось. Слишком рьяно товарищи по партии придерживались догм марксизма-ленинизма. Хотя, по большому счету, классики описывали, как пролетариату взять власть и как ее удержать, в том числе заигрывая с национальным вопросом. А вот как сделать трудящихся довольными и счастливыми — оставалось загадкой.

Брежнев понимал, что советский человек, как никто другой, заслужил достойную жизнь. Но экономические возможности страны были на пределе, а разрешить мелкую частную инициативу по примеру поляков он не решался. Не столько из-за нехватки власти, сколько потому, что сам искренне не понимал, зачем это нужно и не приведет ли к бунту.

Поэтому концепция кремлевского лидера базировалась на наполнении плановой экономики немецкими деньгами с последующим ростом уровня жизни за этот счет. Генсек был уверен: сейчас главное — выиграть время, а там решение найдется. Председатель КГБ Андропов поддерживал Леонида Ильича, правда, настаивал на том, что стоит слегка подкрутить гайки и подтянуть трудовую дисциплину. Брежнев давить не хотел. Он сам любил жизнь и свято верил в то, что каждый советский человек, помимо права на труд, имеет право на отдых.

Канцлер Брандт исходил из собственных целей и видения будущего. К семьдесят третьему году стало очевидно: экономика послевоенной Германии имеет все шансы стать локомотивом Европы. Но для этого нужны были дешевые энергоресурсы и снижение уровня американского присутствия в стране. Получалось, что самую большую цену за Победу во Второй мировой войне заплатили русские, а основные бенефиты получили США. Не то чтобы Вилли Брандт выступал борцом за высшую справедливость, но в этом перекосе он видел шанс вернуть своей стране субъектность. Поэтому, получив сигнал из Кремля, он не раздумывал. Дешевый русский газ спасет не только Германию, но и всю Западную Европу.

Однако канцлер Брандт не был бы собой, если бы не думал о вечном. Пусть и заслуженно, но разделенный на два государства немецкий народ должен был объединиться. Решить этот вопрос можно было лишь двумя путями: либо войной, любо дружбой. Воевать с Советским Союзом — да и вообще с кем-либо — Брандт не хотел. По всему выходило, что надо дружить, добиваться изменений через сближение. Не только оппозиция, но даже его соратники по Социал-демократической партии не верили в такую возможность, а он ее создавал.

Наконец публичная часть мероприятия закончилась, и прессу попросили удалиться. Официальный ужин плавно переходил в ту стадию, когда протокольное напряжение первых минут уступает место контролируемому государственному гостеприимству. Официанты в белых перчатках, двигаясь бесшумно и синхронно, убирали тарелки после закусок. На смену рейнскому судаку с рислингом пришло главное блюдо вечера — седло косули с можжевеловым соусом и молодой спаржей. В бокалы гостей полилось густое, почти черное в свете хрустальных люстр немецкое пино-нуар, специально отобранное для этого случая на винодельне Meyer-Näkel в долине Ар. Ценителям французских вин предлагали Château Mouton Rothschild.

Леонид Ильич Брежнев, занимавший центральное место за столом — напротив канцлера, благодушно оглядывал зал. Он любил такие приемы: с хорошей кухней, дорогим табаком и уважительным, почти подобострастным вниманием со стороны вчерашних идеологических противников. Разговор, благодаря виртуозной работе переводчика Виктора Суходрева, тек легко и непринужденно.

— Прекрасная дичь, господин канцлер, — произнес Брежнев, слегка наклонившись к Вилли Брандту и указывая прибором на тарелку. — У нас в Завидово, конечно, не хуже, но немецкие повара знают толк в соусах. Надо бы нашему шеф-повару рецепт передать. Отстает!

Брандт признательно улыбнулся, в его глазах мелькнуло удовлетворение. Канцлер знал, что Брежнев — страстный охотник — понимает толк в дичи. Идею с соусами Брандту вовремя подсказала Рут, оставалось лишь исполнить все на высшем уровне. И, как оказалось, супруга была права.

— Для нас большая честь, Леонид Ильич, что рейнская кухня пришлась вам по вкусу, — негромко произнесла Рут, сидевшая рядом с Генсеком. — Рецепт будет у вашего адъютанта еще до окончания визита. Надеюсь, что и во всем остальном ваши впечатления останутся на самом высоком уровне. Особенно в том, что касается экономики.

Генсек одобрительно хмыкнул. Тема экономики была для него ключевой, хотя он и предпочитал обсуждать ее в общем — широкими мазками, предоставляя работу с цифрами руководителям отраслевых министерств.

Чуть левее оживленно дискутировали министр внешней торговли СССР Николай Патоличев и федеральный министр экономики Ханс Фридерихс.

— Мы берем на себя серьезные обязательства, Ханс, — негромко говорил Патоличев, отодвигая бокал. — Но и вы должны понимать: трубы нужны нам к началу строительного сезона. Ждать одобрения в ваших банковских консорциумах до следующего лета мы не можем.

Фридерихс, молодой и амбициозный технократ, аккуратно промокнул губы салфеткой и отрицательно покачал головой:

— Господин Патоличев, вы требуете фиксированный процент на десять лет вперед. В условиях нынешней инфляции на Западе это огромный риск для наших консорциумов. Нам нужны дополнительные государственные гарантии с вашей стороны. Либо… уступки по цене на сам газ.

— Мы гарантируем вам поставки по фиксированной цене на десять лет вперед, — заметил советский министр. — Вы полагаете, это не гарантия? Сколько будет стоить энергия через десять лет? Да что через десять — через пять! Вы понимаете, какие условия мы даем Германии? И больше никому! Ни-ко-му! В конце концов, это новые рабочие места для ваших избирателей! Вы ведь зависите от них.

— Мы очень ценим ваш подход, но банкиры — черви бумажные, — Фридерихс развел руками. — Под каждый пфенниг им нужна бумажка с гарантией. К сожалению, от меня здесь зависит не все. Наше правительство не выделяет средства напрямую, оно лишь создает условия для кредитования. Но со своей стороны я делаю все возможное, чтобы поддержать проект «газ в обмен на трубы». Считайте меня вашим самым искренним сторонником в правительстве Федеративной Республики.

— Мы хотим ускорить модернизацию и поэтому нуждаемся в дополнительных средствах, в том числе для реформ в легкой промышленности, — Патоличев сослался на идеи Дамбицкого, который накануне делился планами технологической революции в швейном производстве.

— Я постараюсь надавить на банкиров, но мои возможности не безграничны, — уходил от конкретного ответа Фридерихс.

На другом конце стола, где разместились министры иностранных дел, атмосфера была далеко не такой благодушной. И хотя Андрей Андреевич Громыко и его немецкий коллега Вальтер Шеель сохраняли безупречные дипломатические манеры, между ними шел напряженный диалог, не предназначенный для посторонних ушей.

— Господин Громыко, давайте говорить откровенно, — слегка пригубив вино, Шеель наклонился к советскому министру. — Ваш посол и этот его политический советник… Басов, кажется? Буквально оккупировали все каналы связи с аппаратом канцлера. Шагу не дают ступить моим людям из МИДа, общаясь напрямую с Баром за моей спиной.

Громыко даже не повернул головы. Он аккуратно разгладил тыльной стороной ладони край белоснежной салфетки и лишь после этого посмотрел на Шееля своим фирменным, парализующим взглядом.

— Господин министр, — ровно, без единой эмоции произнес Андрей Андреевич. — Алексей Федорович Истомин и Константин Иванович Басов выполняют директивы Политбюро. Если бы они не искали любые доступные способы реализовать стремление наших стран к миру и сотрудничеству, Московский договор так и остался бы стопкой исписанной бумаги. Кто-то должен сглаживать углы. Да и вам это выгодно. Оппозиция и пресса палят по канцлеру, не призывая вас к ответственности. Разве это плохо?

Шеель задумался над словами «Мистера Нет». В них был резон, но крылась и скрытая угроза. Выпустив из рук инструменты контроля, главным из которых была информированность, министр рисковал потерять кресло. Это обстоятельство в последнее время серьезно его беспокоило. Шеель подозревал, что Эгон Бар метит на его место.

— И все равно, я не согласен, МИД должен быть в курсе всего процесса, а не питаться обрезками со стола Бара, — упрямо заметил немец. — У меня складывается впечатление, что ваши люди в Бонне приближаются к опасной черте…

Громыко посмотрел на немецкого коллегу с легким, едва заметным сожалением. Он слишком хорошо знал внутренние расклады в боннской коалиции и то, как сильно Шеель ревнует канцлера к его внешнеполитическим триумфам.

— Вальтер, вы путаете ведомственное соперничество с государственной необходимостью, — веско ответил Громыко. Как обычно, на его лице не дрогнул ни один мускул. — Новая восточная политика — слишком хрупкая конструкция, чтобы допускать туда широкую коалицию чиновников, каждый из которых пытается выслужиться перед своей партией. Посольство действует эффективно. Если у вашего министерства есть претензии к качеству его работы, изложите их канцлеру Брандту.

— О, вы прекрасно знаете, что Вилли сейчас слушает только тех, кто обещает ему быстрый прорыв, — Шеель сделал вид, что увлеченно изучает поданный десерт, но его глаза сузились. — Вы искусно создаете иллюзию, будто без Громыко этот мост между Востоком и Западом рухнет как карточный домик. Но помните, Андрей, кресло главного дипломата легко теряют те, кто начинает считать себя умнее всей государственной машины. В Бонне хрупкое равновесие. Моя партия формирует эту коалицию, и я не позволю советскому МИДу штамповать соглашения за моей спиной.

Громыко взял бокал с водой и повернулся к Шеелю:

— Стратегическое видение, господин министр, заключается в том, чтобы немецкие трубы как можно скорее легли в советскую землю, а советский газ пошел в немецкую индустрию. И если для этого моим людям нужно контролировать каждый шаг, они будут это делать. Мое влияние вас беспокоить не должно. Беспокойтесь о том, чтобы ваши амбиции не помешали федеральному канцлеру подписывать исторические соглашения. А теперь давайте улыбнемся репортерам — они на нас смотрят.

Шеель тяжело вздохнул. На секунду показалось, что он готов нарушить протокол, но многолетняя выучка взяла верх. Он натянул дежурную улыбку и слегка приподнял бокал навстречу Громыко, процедив сквозь зубы:

— Подписать — полдела. Посмотрим, как ваше соглашение пройдет парламент! У нас единогласно не голосуют!

— За миллиарды голосуют везде! — усмехнулся Громыко.

ЧЕРНЫЙ ЛЕБЕДЬ

Когда Андрей Громыко утверждал, что за миллиарды голосуют все, он прекрасно понимал разницу между Востоком и Западом. В Бонне политики заглядывали в глаза избирателям, отчаянно сражаясь за каждый голос в стенах Бундестага. В Москве все решала воля партии. Леонид Брежнев и его сторонники, мечтавшие о прорыве сквозь железный занавес, разыграли карту международной разрядки как по нотам. Они вовремя подстраховались: утвердили на партийном съезде «Программу мира», густо пересыпав ее отсылками к Ленину. Этот идеологический щит давал Брежневу абсолютную свободу действий. Теперь за его спиной стоял монолит советского народа, стран соцлагеря и намерение восстановить справедливость по отношению к СССР на мировой арене.

Дипломатическая машина Кремля включила предельную скорость. Начало семидесятых обернулось чередой важных свершений. Пока европейские столицы изучали пражскую Декларацию о мире, советские дипломаты уже скрепляли подписями союзы с Каиром, Багдадом, Дели и Анкарой. Настойчивая идея Москвы созвать Общеевропейское совещание по безопасности из утопии превращалась в реальность. Железный занавес приподнялся — в СССР прилетали Брандт, Помпиду, Никсон. Мир, еще вчера балансировавший на грани уничтожения, вдруг задышал свободнее: со дна морей и океанов убирали ядерные боеголовки, а склады с бактериологическим оружием наконец приговорили к уничтожению.

Политический ландшафт планеты менялся на глазах. Настоящая сенсация грянула в Москве, где Брежнев и Никсон ограничили гонку вооружений первыми соглашениями по ПРО и стратегическим ракетам. Люди выдохнули с облегчением, когда две сверхдержавы официально признали: в ядерный век у человечества просто нет другого выхода, кроме мирного сосуществования. Когда этот манифест здравого смысла безоговорочно поддержали в ООН, стало ясно — холодная война отступает.

Публично в СССР нигде не акцентировалась экономическая необходимость, которая подтолкнула Москву на подобные шаги. Советские газеты писали о «спасении человечества» и «торжестве ленинских идей». В ФРГ все было наоборот. Бонн демонстративно выставлял напоказ сухой прагматизм: немецкие обыватели читали в утренней прессе о тысячах новых рабочих мест и дешевом советском газе.

Однако в то, что этот союз по расчету когда-нибудь разрушит Берлинскую стену и объединит Германию — верили всего два человека на планете. Сам Вилли Брандт и его верный соратник Эгон Бар. И не существовало экономических издержек, на которые не пошли бы эти двое.

Имея за спиной такой существенный запас сделанного, Брежнев чувствовал себя в Бонне как рыба в воде.

Около парадного подъезда резиденции Петерсберг замерло новенькое спортивное купе Mercedes-Benz 450 SLC. Машина бесстыже сверкала на солнце глубоким, насыщенным сине-голубым металликом. Хищный силуэт кузова C107, вытянутый капот, под которым скрывался мощный 4,5-литровый инжекторный двигатель V8 мощностью в 225 лошадиных сил, и хромированная трехлучевая звезда на радиаторной решетке — все это выглядело как инопланетный корабль. Особенно в сравнении с привычными советскими «Волгами» и народными «Ладами». Линии автомобиля сочетали в себе инженерную строгость и необузданную, спортивную агрессию.

Глаза Брежнева вспыхнули. Он преобразился в секунду. Один из самых могущественных людей на планете сейчас напоминал мальчишку, которому посреди скучного урока под партой показали заветную игрушку. Забыв о дипломатическом этикете и протокольной важности, Леонид Ильич сделал три быстрых шага вперед.

— Ох ты… — вырвалось у Генсека. Эта реплика была понятна немцам без всякого перевода.

Брежнев подошел к автомобилю, ласково, почти интимно провел ладонью по полированному крылу. Металл под пальцами был живым и теплым от майского солнца. Он жадно заглянул в салон — оттуда пахнуло дорогой кожей и тем неуловимым, пьянящим ароматом «абсолютно новой машины», который сводит с ума любого заядлого водителя.

— Господин Генеральный секретарь, — отставший на шаг Брандт мягко улыбнулся. Его голос, низкий и хрипловатый, выражал крайнюю степень удовлетворенности. — Мы с вами уже много сделали и нам предстоит еще больше. Но мне бы хотелось, чтобы у вас осталось по-настоящему осязаемое впечатление о Германии. Мы в Бонне прекрасно знаем вашу страсть. И от имени правительства Федеративной Республики я рад преподнести вам этот подарок — скромное воплощение лучших достижений немецких инженеров.

— Какая красота!.. — окончательно наплевав на протокол, восхищенно выдохнул Генсек.

— Машина ручной сборки, Леонид, — заметил Брандт, подходя ближе и протягивая на ладони тяжелый хромированный ключ с эмблемой «Мерседеса». — Специально для тебя. Лучшее, что способен дать мировой автопром. И сделано это здесь, в Германии. От всей души!

— Надо проверить, как эта ласточка бегает! — неожиданно выпалил Брежнев, с силой дернув за хромированную ручку. Дверь послушно и мягко распахнулась. — Проверим немецкую мощь в деле! Ты не против, Вилли?

Начальник охраны Брежнева Александр Рябенко, стоявший позади, почувствовал, как у него внутри все похолодело. Этот взгляд шефа он знал слишком хорошо. Стоило Леониду Ильичу дорваться до руля, как он напрочь забывал, что является главой ядерной сверхдержавы и вершителем мировой политики. В эти минуты в нем просыпался азартный, неудержимый гонщик — спортсмен, признававший одну скорость — максимальную. «Только не сейчас, Леонид Ильич, только не здесь!» — подумал Рябенко, беспомощно оглядываясь по сторонам. Желающих встать на пути у советского Генсека среди присутствующих не нашлось.

— Леонид Ильич, — тихо, одними губами произнес Рябенко, делая шаг вперед. — Может, не надо? Трасса не проверена. Охрана не развернута. Давайте наши ребята перегонят на базу… А там уже… Дома…

Немецкие офицеры безопасности смотрели на происходящее, не веря собственным глазам. Несмотря на долгие годы безупречной службы, у них просто не хватало воображения, чтобы представить то, что произойдет с минуты на минуту.

— Отставить, Саша! — слегка в нос пробасил Брежнев, уже устраиваясь на низком водительском сиденье. — Я сам. Когда это я чужим шоферам свою ласточку доверял? Давай, Вилли, садись рядом! Прокачу с ветерком на этой красавице! — Леонид Ильич ласково постучал ладонью по роскошно отделанному рулевому колесу.

Вилли Брандт и сам считался признанным мастером экспромта, но даже он на мгновение потерял дар речи. Жесткий протокол прямо запрещал канцлеру ФРГ садиться в небронированную машину, которой к тому же управляет лидер другой державы, да еще и без предварительной зачистки маршрута. Но Брежнев уже захлопнул водительскую дверь.

Брандт сгруппировался, быстро оценил ситуацию и понял, что отказ может быть истолкован не в его пользу. Сохраняя абсолютную невозмутимость, канцлер скользнул на пассажирское кресло.

— Леонид, дороги здесь крутые, сплошной серпантин, — мягко предупредил он, демонстративно защелкивая замок ремня безопасности. — Спуск с горы Петерсберг требует особой осторожности.

— Справимся, Вилли, — добродушно усмехнулся Брежнев.

Пристегиваться не стал — эти ремни лишь душили его свободу. Генсек вставил ключ в замок зажигания и повернул его. Мощный двигатель отозвался сытым, утробным рыком. Это был голос хищника, готового сорваться с цепи. Брежнев довольно заиграл желваками, пара коротких пробных нажатий на педаль газа заставила стрелку тахометра стремительно дернуться вправо.

— Ну, поехали! — выдохнул он, не замечая ничего вокруг.

Брежнев перевел рычаг автоматической коробки передач в положение «Drive», отпустил тормоз и резко, до упора, вдавил педаль газа в пол.

— Господи, — едва слышно прошептал, стоявший на ступеньках, личный переводчик Леонида Ильича Суходрев.

На крыльце резиденции началась невообразимая паника. Советские и немецкие безопасники, перекрикивая друг друга, бросились к тяжелым лимузинам сопровождения. Двери хлопали, моторы ревели, но было поздно. Синий спортивный «Мерседес» летел к выезду с территории Петерсберга.

Единственная дорога, ведущая вниз с горы, на которой расположилась резиденция, представляла собой классический горный серпантин. Узкая двухполосная асфальтовая лента изобиловала крутыми поворотами, требующими от водителя предельной концентрации и ювелирной работы тормозом.

Но Леонид Ильич тормозить не любил. Стрелка спидометра мгновенно перевалила за восемьдесят, через пару секунд перешагнула отметку сто. Деревья по сторонам начали сливаться в сплошное зеленое полотно. Плотный горный воздух со свистом врывался в приоткрытое окно, добавляя драйва.

— Леонид! Осторожнее! Впереди опасный поворот! — крикнул Брандт, растеряв всю свою невозмутимость. Он вцепился в дверную ручку.

— Нормально, Вилли! Машина — зверь! Держит дорогу как влитая! — азартно прокричал в ответ Брежнев.

Его глаза горели, на губах застыла жесткая, упрямая улыбка человека, который привык подчинять себе людей и пространство. Он чувствовал себя абсолютно свободным — хозяином этой мощной немецкой машины, хозяином этой секунды.

«Мерседес» влетел в первый пологий вираж. Кузов слегка накренило, резина жалобно заскрипела, но безупречная штутгартская подвеска играючи справилась с перегрузкой. Брежнев лишь сильнее перехватил руль, выравнивая траекторию короткими, уверенными движениями.

Сзади донесся надрывный вой сирен. Это охрана отчаянно пыталась настичь нарушившего все мыслимые правила советского лидера. Но неповоротливые представительские седаны сопровождения физически не могли конкурировать с легким спортивным купе. А скорость на спидометре продолжала расти: сто десять, сто двадцать километров в час… Для узкого горного серпантина это было безумием. Однако машина была настолько хороша, что Леонид Ильич уже физически не мог справиться с заполонившим его азартом.

— Леонид, тормози! Тормози, ради Бога! — уже не сдерживаясь, крикнул Брандт, видя, как стремительно приближается крутой левый поворот, за которым стеной стояли вековые немецкие дубы.

Брежнев наконец и сам понял, что скорость слишком велика. Он резко перенес правую ногу на педаль тормоза и вдавил ее. Передовые дисковые тормоза с вакуумным усилителем сработали мгновенно и жестко. «Мерседес» клюнул носом, пассажиров швырнуло вперед. Но законы физики были неумолимы. Двухтонная машина, летящая на огромной скорости под уклон, потеряла сцепление с дорогой.

Хвост купе со свистом понесло вправо.

— Держись! — прорычал Леонид Ильич, намертво вцепившись в руль.

Он попытался исправить ситуацию, привычно вывернув руль в сторону заноса — точно так же, как делал это на «Волгах» во время зимних гололедов на подмосковных трассах. Но купе тащило к обочине. Их закрутило. Время словно замедлилось, превратившись в отвратительный и вязкий кисель.

Вилли Брандт инстинктивно зажмурился. «Мерседес» боком вылетел с асфальта на мягкую, покрытую мхом обочину. Раздался скрежет металла, треск ломающихся кустов и глухой удар. Машина на полной скорости, но, к счастью, боком и вскользь поцеловалась с вековым дубом.

Наступила мертвая тишина. После бешеной гонки и самого удара она показалась оглушительной. Мужчины молча, слегка пошатываясь, выбрались из автомобиля.

— М-да, — только и смог сказать Брежнев. — Неудобно получилось!

— Ну вот, Леонид, теперь ты сам видишь, что такое настоящее немецкое качество! — неожиданно рассмеялся Брандт, указывая на уцелевший салон автомобиля.

Брежнев отлично понял собеседника без всякого переводчика. Когда первая машина охраны подъехала к месту аварии, ошарашенные телохранители увидели невероятную картину: два лидера курили и заливисто хохотали.

Поздним вечером, сидя в небольшом кабинете резиденции Петерсберг, превратившейся на этой неделе в самый охраняемый клочок земли во всей Западной Германии, политический советник Басов и советский резидент полковник Кузнецов подводили итоги этого феерического дня. Окна, как назло, выходили прямо на ту самую извилистую дорогу, где Генеральный секретарь залихватски продемонстрировал немцам свое гоночное мастерство. В кабинете пахло крепким кофе, сигаретным дымом и полиролью.

— Да ладно тебе, Игорь! Все хорошо, что хорошо заканчивается, — ободряюще произнес советник.

Резидент ничего не ответил. Он лишь мрачно вертел в руках пухлую папку с тисненым заголовком: «Визит ГС ЦК КПСС. Май 1973. Протокол и безопасность». Этот документ, над которым его люди трудились несколько месяцев, сегодня едва не превратился в некролог.

— Мы три месяца воевали с немцами за эту чертову гору! — Кузнецов наконец не выдержал, глухо стукнув ладонью по несчастной папке. — Сколько отчетов я в Центр отправил? «Идеальный объект. Неприступная крепость. Полный контроль над периметром». Настоящее орлиное гнездо, куда ни один террорист не пролезет, мышь не проползет. Снизу — одна-единственная дорога, которую наши ребята из «девятки» перекроют наглухо. И кто же знал, Костя? Кто мог предположить, что главная угроза безопасности Генерального секретаря укроется в личности самого Генерального секретаря⁈

— Игорь, охолони! — советник примирительно поднял ладони.

— Какое там охолони⁈ Рябенко до сих пор ходит белый как мел, — Кузнецов порывисто вскочил из-за стола и принялся мерить кабинет шагами. — Он мне признался, что за те пять минут, пока «Мерседес» летел вниз, перед его глазами прошла вся жизнь, начиная со службы на Малой земле! Если бы с Леонидом Ильичом что-то случилось… Ты представляешь масштаб катастрофы⁈ Это же не просто срыв визита. Это тектонический сдвиг в мировой политике!

— Но ведь обошлось! — мягко вставил советник.

— Не подскажешь, куда мне выкинуть эту макулатуру⁈ — в сердцах выпалил полковник, яростно тряся папкой. — Если мы и дальше будем так отчаянно биться за мир — никакой войны не миновать!

Стрельцу нечего было ответить на эту реплику Кузнецова. В ней точнее всего отразилась изнанка сегодняшнего безумия. Из своего будущего Стрелец отлично помнил этот курьезный исторический факт — и подарок Брандта, и гонку, и помятое крыло. Но одно дело — читать об этом в мемуарах, в исторических анекдотах, лениво переворачивая страницы, и совсем другое — стоять на крыльце Петерсберга и слышать, как двухтонный немецкий снаряд выносит с трассы.

В какой-то момент у него внутри все перевернулось: а что, если история пойдет не так? Что, если прямо сейчас «разрядка» закончится похоронами, а мир покатится по совершенно иному, кровавому сценарию? Все эти протоколы и графики визитов, казавшиеся ему, человеку XXI века, забюрократизированной мишурой, на самом деле были естественными скрепами, державшими хрупкий двадцатый век от падения в бездну. Но это понимаешь только тогда, когда начинает трещать.

Если бы сегодняшняя самодеятельность Генсека закончилась трагедией, не только новой восточной политике, разрядке, но и всему миру как таковому мог прийти банальный ядерный конец. В воображении Стрельца одна за другой начали вспыхивать жирные передовицы западных газет: «Политическое убийство в Бонне!», «Советы использовали собственного Генсека в качестве киллера», «Коммунистам доверять нельзя», «Не пора ли расчехлять ракеты?» И так далее, и тому подобное. Это могло стать необратимым поворотом истории.

— Костя, я ведь знал про эту чертову машину… — глухо выдавил из себя Кузнецов.

— Все мы знали, Игорь, — примирительно отозвался Стрелец.

— Я не «все»! Я за безопасность здесь головой отвечаю! — полковник резко обернулся. — Я должен был учитывать особенности характера вождя. Это ж не новость, как он заводится от… шедевров автопрома. Меня же этому учили.

— Ну, сильно сомневаюсь, что на лекциях вас учили, как отнимать ключи у Генерального секретаря… — мрачно усмехнулся Стрелец.

— Я обязан был учесть любые случайности! — упрямо твердил полковник.

«Черный лебедь», — мысленно процитировал советник Нассима Талеба, о котором в семьдесят третьем году полковник Кузнецов еще ничего не мог знать. Но это определение из далекого XXI века как нельзя лучше характеризовало случившееся. Вслух же Стрелец произнес другое:

— Знаешь, меня в этой истории больше всего поразила выдержка канцлера.

— Согласен, — кивнул полковник, понемногу остывая. — Сначала он глазом не моргнул, когда Леонид Ильич пригласил его на эти незапланированные… покатушки, а после аварии вел себя так, как будто все идет по протоколу. Он нас сегодня крепко выручил.

Стрелец спокойно поднял руку, призывая резидента к спокойствию. Его аналитический ум, подпитанный знанием будущего, уже полностью переключился из режима паники в режим холодного расчета.

— Давай подведем итоги: Леонид Ильич цел, канцлер цел. И это сейчас самое важное, — убедительно произнес Стрелец. — Все участники отделались легким испугом, что можно считать минимальной ценой за подобное безумие. Сейчас не время посыпать голову пеплом. Смотри: изоляция Петерсберга, которая на трассе едва не сыграла с нами злую шутку, теперь превращается в колоссальное преимущество. Наша первоочередная задача — удержать информационное поле под полным контролем. Будет непросто, но это наш единственный шанс.

— Это невозможно, — возразил полковник. — Понятно, что ведомство канцлера будет молчать до последнего. Для них это тоже конфуз — подарили машину, на которой едва не убили лидера сверхдержавы. Но утечка все равно случится. На заводе в Штутгарте уже знают, что эксклюзивное купе разбито. Эвакуаторщик, рабочие, обслуга, чья-то жена или любовница… Слишком много народу так или иначе причастно к произошедшему. Так что скрыть это не удастся.

— Не спорю, через сутки, а может и раньше, какой-нибудь Шпигель начнет громить саммит, — Стрелец выдержал паузу. — Мы должны действовать на опережение.

— Ну и как нам минимизировать репутационные потери? — полковник с силой стукнул по столу.

— Минимизировать? Нет, Игорь. Мы не будем минимизировать, — уверенно заявил Стрелец. — Мы превратим эти потери в наши главные преимущества. Мы перевернем эту историю с ног на голову.

Кузнецов ничего не ответил, лишь молча щелкнул зажигалкой и глубоко затянулся. Советник тут же подошел к окну и распахнул тяжелые створки настежь — он органически не выносил сигаретного дыма. В комнату вместе с шумом ночного леса ворвался чистый горный воздух.

— И как ты себе это представляешь? — Кузнецов не успевал за фантазией советника. — Напишем в «Правде», что Генеральный секретарь ЦК КПСС провел успешные испытания немецкой автомобильной техники в экстремальных условиях?

— Почти, — кивнул Стрелец, придвигая к себе чистый лист бумаги. — Давай трезво посмотрим на образ Брежнева, который сейчас тиражирует западная пресса. Как они его называют? «Мрачный кремлевский вождь», «Холодный догматик», «Тоталитарный диктатор», «Русский медведь». Для них советский Генсек — это не человек, а функция, застегнутая на все пуговицы, бездушный элемент безжалостной системы. А что на самом деле произошло сегодня на горе Петерсберга?

— Сегодня он чуть не ухандохал немецкого канцлера! — мрачно буркнул Кузнецов.

— Нет, Игорь, посмотри шире, — Стрелец требовательно постучал ручкой по столу. — Сегодня западный мир впервые увидел не функцию, а живого человека. Страстного, увлекающегося, отчаянного. Мужчину, который обожает скорость, который ценит хорошую технику, который не побоялся сесть за руль незнакомой мощной машины и поехать так, как ездят их собственные молодые миллионеры или кинозвезды. Это же чистый Голливуд! Одним этим заездом Брежнев вдребезги расколотил стереотип о скучном советском аппаратчике без лица и в сером пальто.

Кузнецов задумался. Абсурдная, на первый взгляд, логика советника начинала обретать смысл.

— Советский лидер за рулем капиталистического спорткара… — медленно, пробуя слова на вкус, произнес резидент. — В этом действительно что-то есть. Но как быть с самой аварией? То, что он расколотил машину, прямо говорит о том, что он… ну, скажем так, не справился с управлением. Для лидера ядерной державы это паршивый эпитет. «Не справился с управлением» в контексте международной политики звучит пугающе.

— А мы сместим акценты, — Стрелец начал быстро набрасывать тезисы на бумаге. — Официальная версия должна звучать принципиально иначе: это были не «неуправляемые гонки», а неформальный, дружеский тест-драйв. Леонид Ильич, как истинный знаток техники и фронтовик, решил лично проверить предельные возможности новой немецкой машины.

— И лимиты оказались ниже, чем возможности советского водителя? — с иронией усмехнулся Кузнецов. — Так себе объяснение, Костя.

— Какое есть. Чтобы сделать лимонад из лимона, надо приложить усилия, — Стрелец отложил ручку и твердо посмотрел на резидента. — Через Истомина оперативно согласуем с Баром правильный нарратив, он поддержит и поможет. Идея такая: Леонид Ильич тестировал машину. На крутом вираже подвеска или тормоза — без разницы — просто не выдержали безумного натиска русской души. Заметь, Брандт сам после аварии сказал: «Металл — это просто металл, мы сделаем новую». И Брежнев ему ответил, что тормоза слабоваты для нашей езды. Это же гениальная фраза, Игорь! Мы сделаем упор на то, что советский лидер указал немецким инженерам на конструктивный недостаток их новинки! Это не Брежнев не справился с машиной. Это машина не справилась с Брежневым!

Кузнецов откинулся на спинку кресла и расхохотался. Его изворотливый ум просчитывал реакцию западного читателя.

— Знаешь, Костя… А ведь это может сработать, — полковник утер слезы, выступившие на глаза от смеха. — Для немецкого обывателя автобан и скорость — это святое. Это элемент их национальной гордости, их личной свободы. Если они узнают, что глава СССР — точно такой же «автомобильный маньяк», как и они сами, это вызовет колоссальную волну симпатии. Вместо «красной угрозы» с Востока они увидят мужика, который тоже обожает притопить педаль газа.

— Вот именно! — Стрелец оживился. — Подадим это как высшее проявление доверия и дружеской атмосферы визита. Лидеры двух стран, отбросив скучный протокол, без охраны, как старые друзья, садятся в одну машину. Это символ! Символ того, что между ФРГ и СССР больше нет сковывающего страха. Если они могут вместе лететь в кювет на «Мерседесе» и потом шутить об этом — значит, они смогут договориться и по поводу европейской безопасности, и по поводу нерушимости границ. Это и есть разрядка в действии. Разрядка на скорости сто двадцать километров в час.

— Так и представляю себе этот заголовок, — довольно ухмыльнулся Кузнецов. — Одно плохо, Костя… Виктория Петровна после этого с ним месяц разговаривать не будет.

Напряжение, державшее полковника весь день, потихоньку начало отступать. Он устало потер переносицу и потянулся к кофейной чашке.

— Да, Константин Иванович… — ухмыльнулся Кузнецов. — Дипломатия — это все-таки великое искусство делать конфету… из подручных материалов. Главное теперь, чтобы в Москве, на Старой площади, оценили эту тонкую игру. Если Суслов пронюхает, что мы намеренно выставляем генсека «лихачом» и фанатом буржуазных автогонок, нас обоих живо отправят тестировать преимущества белорусских тракторов где-нибудь в районе Крайнего Севера.

ЛИЧНАЯ ПРОСЬБА КАНЦЛЕРА

Советско-германские переговоры продолжались в режиме нон-стоп. Оказалось, что, несмотря на тщательную подготовку и проработку документов, лидеры двух стран решили лично вникнуть в каждый вопрос, каждое слово, едва ли не в каждую запятую. Как ни старались помощники Леонида Ильича избежать гуманитарной тематики, сделать это не удалось.

Сидя в удобном кресле, практически один на один с канцлером, если не считать переводчиков и маячивших вдалеке помощников, Брежнев потирал искусно загримированную ссадину на лбу — единственное свидетельство вчерашних гонок. Пока ему нравилось, как все идет, но шестое чувство подсказывало: расслабляться рано.

Дождавшись, пока Генсек допьет свой чай, Брандт вытащил из папки документ.

— Леонид, мы ценим дух открытости и смелость, которую ты продемонстрировал вчера, — канцлер, зная, как остро советская сторона реагирует на гуманитарные вопросы, принял решение подать эту тему как свою собственную инициативу. — Я не стану повторять, насколько болезненно этот вопрос воспринимается общественностью Федеративной Республики… Хотя, как и все немецкие политики, я завишу от настроений избирателей. Накануне твоего приезда мне передали петицию от советских немцев. Свыше сорока тысяч подписей. Они просят позволить им выезд на историческую родину для воссоединения семей. Люди больше не верят в восстановление Автономии немцев Поволжья, но они хотят вновь обрести дом: жить, учиться и работать рядом с такими же, как они, — по вере, по культуре…

Лицо Брежнева едва заметно изменилось, отяжелело и словно застыло, густые брови сошлись у переносицы, а пальцы, крутившие до этого золотую ручку, замерли. Тема национальной эмиграции была для него болезненной и неприятной. Время от времени, размышляя о росте настроений, связанных с желанием отдельных представителей покинуть страну, он задавал себе вопрос, а что, если бы всем остальным было куда стремиться, как немцам — в Германию, а евреям — в Израиль? Неужели и они захотели бы уехать из Советского Союза?

Казалось бы, кремлевская власть еще в первые десятилетия своего существования решила национальный вопрос: советские республики по периметру, автономии внутри Российской Федерации. Национальные компартии, элиты, школы, культуры, языки под началом единого центра. Что еще надо⁈ Да, центробежные силы тогда еще не звучали в полную мощь, но лиха беда начало.

Под покровом внешнего единства и благополучия все явственнее бурлило. Бурлило в самом СССР, бурлило и в странах Варшавского договора. «Не просто так Советский Союз ввел войска в Прагу, возвел Берлинскую стену, согласился с особым статусом Югославии», — Леонид Ильич снова и снова мысленно прогонял эту болезненную тему. Она пахла идеологическим пораженчеством и обнажала слабость советского строя.

Брежневу захотелось, чтобы Суходрев переводил слова канцлера бесконечно. Если бы Вилли обратился к нему от имени федерального правительства, Генсек бы его послал — заранее предупрежденный, именно так он решил для себя еще в Москве. Но Брандт преподнес это как личную просьбу. Не прислушаться к ней Брежнев не мог: слишком многое было поставлено на карту, но самое главное — сменить союзника на Западе будет нелегко, если вообще возможно. Генсек решил не лукавить.

— Вилли, — Брежнев мельком взглянул на петицию, — я видел эту бумагу. СССР ценит вклад советских немцев в восстановление страны после войны, их самоотверженный труд в тяжелые годы войны, которую, кстати, не мы развязали. Это честные, трудолюбивые, дисциплинированные граждане. Инженеры, колхозники, строители… Ты политик большой, масштабный и должен чувствовать государственную логику. Пойми меня правильно: дело ведь не только в немцах.

Брежнев подался вперед, открыто глядя в глаза собеседнику.

— Стоит мне сейчас приоткрыть эти ворота, Вилли, хотя бы на палец, — признался Леонид Ильич, — их снесет. Вслед за немцами попросятся остальные. Евреи потребуют свободный выезд в Израиль, прибалты начнут мутить воду, а за ними — и черт знает кто еще! Мы не можем превращать государственные границы Советского Союза в решето. Наше Политбюро этого не поймет, да и советский народ не одобрит. Идеологически это неприемлемо.

Брандт слушал внимательно, не перебивая, но взгляд его оставался полным решимости. Он не собирался отступать. Канцлер чувствовал: хотя советский лидер и упрямится, вчерашний инцидент на серпантине, где они едва не свернули себе шеи, создал между ними тонкую, очень личную нить мужского братства. Он не хотел спекулировать на чувстве вины, которую испытывал гость за последствия вчерашнего нарушения протокола. Тем не менее авария явно открывала дорогу для дополнительных уступок со стороны Москвы.

— Леонид, я понимаю твои внутренние сложности, — мягко ответил Брандт, убирая руку с петиции. — Но для нас это не вопрос геополитики. Это вопрос гуманитарный. Немецкое общественное мнение давит на меня. Если бы вы восстановили национальную автономию, мне было бы легче отбить мяч…

— Вилли, это невозможно, — вздохнул Брежнев. — Земли немецкой республики еще во время войны были разделены между соседними областями. Как ты себе представляешь: это можно открутить назад? Времена не те.

— Тогда позволь им вернуться на историческую родину, — твердо произнес канцлер. — Нам нужен компромисс.

Генсек тяжело вздохнул.

— Пусть принесут мне еще чашку чая, — попросил он.

Брандт сделал едва заметный жест рукой своим помощникам. Он означал: торопитесь медленно. Канцлер видел, что советскому другу надо дать время на принятие решения. Изучив порывистый характер Леонида Ильича, Брандт был уверен: даже вопреки мнению большинства в Политбюро, Генсек найдет правильный ответ.

Брежнев взял чашку со свежим чаем, сделал глоток и заговорщически посмотрел на Брандта.

— Хорошо, Вилли. Давай так, — тихо, почти конфиденциально произнес Брежнев. — Раздувать эту тему в прессе мы не дадим. Никаких громких заявлений, никаких официальных программ репатриации. Но… я дам личное указание Андропову, КГБ и ОВИРу. Мы начнем выпускать твоих немцев. Тихо. Небольшими группами. Сначала по паре десятков человек в месяц, потом — больше, под видом воссоединения семей. Вы со своей стороны не подведите их с документами, подтверждающими права родства. И чтобы без шума в газетах вроде: «Посмотрите, они бегут из СССР!» Договорились? Ты получаешь людей, я сохраняю лицо и порядок внутри страны.

Брандт облегченно выдохнул. Это была победа. Реальная, осязаемая победа его новой восточной политики.

— Это благородный шаг, Леонид. Я ценю его, — канцлер кивнул. — Мы обеспечим правильную тональность в СМИ. Никаких победных реляций.

— Смотри, тут твой кровный интерес! — заметил Генсек. — Если начнете использовать немецкую эмиграцию как оружие против нас, ручеек тут же иссякнет. И я сам, лично, поставлю в этом деле точку.

— Принимается, — Брандт с благодарностью посмотрел на собеседника. — Есть еще один деликатный момент. В Алма-Ате, Душанбе и других городах сейчас под арестом находятся активисты из числа советских немцев, которые организовывали эти письма и сбор подписей, — канцлер передал Генсеку список с фамилиями.

Брежнев недовольно поморщился.

— Леонид, они не диссиденты, — аккуратно продолжал Брандт. — Они не борются против советской власти, не распространяют антисоветскую пропаганду и не требуют свержения строя. Все, чего они хотели, — это уехать. Освободи их. Пусть эти уедут первыми, тихо, в самой первой группе. Для меня это важно.

Генсек обдумывал слова канцлера.

— Не получится, Вилли, — наконец нарушил молчание советский лидер. — Во всяком случае, не сразу.

— Почему? — на лице Брандта застыло недоумение.

— Потому… Потому, что это — цена.

— Цена?

— Как тебе объяснить… Национальный вопрос — это очень щекотливая тема в нашей стране. Он не решен идеально, совсем нет, но в том виде, в котором существует на сегодняшний день, позволяет сохранять баланс и политическое равновесие. Если инициатива по твоим людям будет открыто исходить от меня, партия не поддержит. Это — дело принципа. Поэтому, готовясь к визиту в Германию и зная, что ты поднимешь эту тему, я подготовился. Мы подсказали немецким активистам, как правильно действовать через Президиум Верховного Совета, но мы также честно предупредили их о последствиях. И тебя я тоже предупреждаю: одни ведомства будут выпускать людей на родину, другие — задерживать нарушителей общественного спокойствия. Придется потерпеть. Да будет тебе известно, — Брежнев постучал пальцем по листку со списком фамилий, — некоторые из организаторов в курсе. Такой компромисс я могу тебе предложить. По-другому — никак.

Канцлер с пониманием посмотрел на Генсека. Ему, конечно, хотелось, чтобы все до последнего человека быстро и без проблем вернулись в Германию. Но то, что предложил советский лидер, было намного лучше, чем ничего. И это был настоящий прорыв.

— Договорились.

Брежнев крепко, по-мужски пожал ладонь канцлера ФРГ. Еще один опаснейший барьер в двусторонних отношениях был успешно пройден, а разбитый вчера «Мерседес» на глазах превращался в самую эффективную разменную монету этой весны.

— Но и ты мне помоги убедить Шмидта!

Майское солнце щедро заливало внутренний дворик советского посольства в Бонне. Но на душе у гостя из XXI века Евгения Стрельца — ныне политического советника посольства СССР в Бонне Константина Басова — было муторно. Вчерашнее воодушевление, возникшее после того, как они с полковником Кузнецовым умудрились превратить крушение брежневского «Мерседеса» в победу советской дипломатии, сегодня отошло на второй план. Несмотря на все усилия, он так и не придумал, как предупредить деда о поджидающей его в будущем авиакатастрофе.

Почему-то всегда находчивому и изобретательному советнику, когда дело коснулось личного, не приходило в голову ничего, кроме как подойти и выпалить: «Здравствуйте, я ваш внук из будущего. Пожалуйста, не садитесь в вертолет через восемнадцать лет». Детский сад — да и только. Кузнецов, уж на что друг и товарищ, но и тот первый посоветовал бы ему подлечить мозги. В конце концов он решил действовать по ситуации.

Стрелец шел по коридору третьего этажа, заглядывая в кабинеты. Именно в этой части здания Серафима Павловна выделила места для работы избранным ею членам советской делегации. Остальные пусть справляются, как хотят. «В этом вся Серафима, — подумал Стрелец. — Всегда все знает лучше всех. Кому что положено, кому — не положено. Интересно, почему она с такими удивительными способностями так и не обзавелась собственной семьей?» На этот счет в посольстве, где все знали все и про всех, а сплетни были таким же необходимым элементом человеческого существования, как воздух, не было произнесено ни единого слова. Серафима Павловна Царева оберегала тайны своей личной жизни покруче, чем Форт Нокс.

Внезапно до советника донеслись знакомые голоса. Из-за приоткрытой двери доносился разговор двоих: Серафимы Павловны и его деда. Стрелец инстинктивно замедлил шаг. Толстый ворс ковровой дорожки, которая, казалось, специально была уложена здесь для любителей чужих секретов, надежно приглушил его шаги. Он замер у массивной дубовой створки. Изнутри повеяло едва уловимым, но характерным ароматом духов Серафимы Павловны — элегантным миксом цитруса и шипра.

— Серафима, оставь этот тон для коллег по работе, — спокойно выговаривал Алексей Владимирович. — Прошлое не исчезает просто так, даже если на него наклеить гриф «Совершенно секретно». Неправильно называть нашу жизнь ошибками молодости. Все, что бы ни происходило с нами, становится частью наших личностей. И плохое, и хорошее. И ты для меня — не просто воспоминание.

— Тогда почему мы не вместе, Леша? — срывающимся голосом произнесла она.

За дверью повисла тяжелая, осязаемая тишина. Стрелец замер, боясь сделать даже вдох. Ему стало неловко оттого, что он невольно стал свидетелем чужой драмы. Но и убежать от этой чертовой двери не хватало сил.

— Ты не захотела ехать со мной в Сибирь, — без всякого упрека, просто констатируя факт, ответил Алексей Владимирович. — Решила остаться в Москве, в МИДе и не зря. О тебе по праву говорят, что ты одна стоишь целого посольства. Я тебя не виню и не винил. Это жизнь. Это твоя жизнь. Наверное, для тебя работа оказалась важнее.

— А я все эти годы я тихонько следила за тобой, за твоей женой, за твоим Борькой, — глухо отозвалась Серафима. — Отличный парень, кстати, растет. Каждый раз я думаю, что это мог быть наш с тобой ребенок…

— Сима, ничего не изменишь…

Стоя у двери кабинета, Стрелец сходил с ума. «Борька» — это же его отец. Советник почувствовал, как по спине пробежал холодок. Упоминание родного имени, окончательно привязало эту призрачную реальность к его собственной судьбе. Семейные хроники, которые он лениво выслушивал на даче под бабушкин чай с пирогами в том своем времени, на глазах превращались в сложнейшую психологическую драму.

«Вот почему она так одинока, — пронеслось в голове у Стрельца. — И вот почему она выделила лучший кабинет в дипмиссии именно деду и его ассистентке. Подсознательно она до сих пор его опекает».

— Сима, ты совсем не изменилась… Такая же красивая… Совершенная и неприступная…

— Да ну тебя, Леша! — в ее голосе промелькнула совсем незнакомая смущенная девичья интонация.

Стрельцу показалось, что он услышал звук поцелуя. Советник подумал о том, что не переживет, если дед, даже не зная, что перед ним собственный внук, застукает его на месте преступления. Стараясь ступать как можно тише, он направился в противоположный конец коридора.

Саммит саммитом, но текущие дела требовали неотложного внимания полковника Кузнецова. В комнате без окон, находящейся под круглосуточной охраной, его ждал Юрий Антонович Ледников. Все процессуальные формальности были соблюдены, и оба шпиона уже дали признательные показания. Однако Игорь Прокопьевич хотел разобраться для себя лично: как такой выдающийся специалист, фронтовик, блестящий ум и светило советской дипломатии мог совершить столь глупый и бессмысленный поступок? Одно он понимал точно: весь сыр-бор разгорелся вовсе не из-за денег.

Кузнецов спустился в подвал. Дежуривший в этот момент лейтенант Сазонов встретил его по всей форме.

— Сазонов, не ори, и так голова кругом от обилия людей… Влиятельных и требовательных, — махнул рукой полковник. — Ну что тут у тебя? Как гости себя ведут?

— Марфа Григорьевна бесчинствует, — доложил молодой офицер.

— Это как раз не удивляет, — пробормотал Кузнецов. — А что сам?

— Юрий Антонович сидит молча, от еды отказался. Выпил только немного воды. У меня сложилось впечатление, что он не до конца понимает всю тяжесть ситуации, в которую попал.

— Открой мне Ледникова, — приказал полковник.

Сазонов согласно кивнул, выбрал нужный ключ и уверенно шагнул к помещению в конце коридора. Услышав лязг поворачивающегося механизма, Марфа Григорьевна c новой силой начала колотить в дверь собственной темницы. Лейтенант вопросительно посмотрел на резидента.

— Да ну ее, — буркнул полковник. — Пусть беснуется. Наверху все равно ничего не слышно. Через два дня полетит лебедушка на Родину, которую променяла… По большому счету, на ничто.

Дождавшись, когда дежурный откроет замок, Кузнецов зашел в импровизированную камеру, где заперли Ледникова. Тусклая лампочка едва освещала небольшое пространство. Юрий Антонович сидел на единственном стуле, сцепив пальцы в замок и глядя в одну точку прямо перед собой. Даже в этом унылом полумраке, без галстука и со смятыми манжетами когда-то безупречной белой сорочки, он умудрялся сохранять остатки былого величия.

— Оставьте нас, лейтенант, — не оборачиваясь, бросил полковник.

Дверь за спиной Кузнецова захлопнулась. Он не спеша огляделся, достал из кармана пачку Marlboro и зажигалку. Протянул Ледникову.

— Курите, Юрий Антонович, — в голосе полковника отсутствовали эмоции. — Через пару дней про американский табак вам придется забыть навсегда.

Ледников будто вынырнул из омута. Он растерянно посмотрел на полковника, на протянутую пачку сигарет, затем — на свои собственные руки.

— Сказать по правде, — продолжал Кузнецов, — кого-кого, но вас в этом месте и в этой роли я мог представить в последнюю очередь. Что же пошло не так, Юрий Антонович?

— Свои показания я уже подписал, — Ледников даже не потянулся к сигаретам. — Можете отправлять меня в Москву первым же спецрейсом. Я готов ответить по всей строгости советского закона.

— Полно вам, Юрий Антонович. Процессуальная бумага для трибунала — это одно. Меня интересует другое. Мы ведь с вами не первый год знакомы. Вы прошли всю войну, вытаскивали сложнейшие переговоры в Женеве и Нью-Йорке. Ваш аналитический ум — это национальное достояние, черт меня дери! И вдруг — такая дешевая, топорная схема. Неужели вы не думали, что вас просчитают на раз-два? Советская контрразведка, как и советская дипломатия, — это не фунт изюма!

Ледников едва заметно усмехнулся и снова перевел взгляд на свои сцепленные пальцы.

— Пожалуй, я погорячился, отказавшись от сигарет.

Полковник протянул ему пачку и щелкнул бензиновой зажигалкой.

— Просчитают… Не просчитают… Конечно, понимал. Я ведь сам когда-то помогал составлять инструкции по безопасности для дипломатического корпуса.

— Тогда зачем⁈ — Кузнецов подался вперед. — Из-за денег? Не смешите, не поверю. У вас госдача, спецраспределитель, оклад в валюте, казенная машина, валютные суточные. Уважение. Карьерные перспективы. Ваша Марфа Григорьевна ни в чем не знала отказа, из заграничных командировок чемоданами шмотки везла. Что вы надеялись получить взамен?

— Деньги… — Ледников выговорил это слово с таким глубоким презрением, что полковник невольно отстранился. — Если бы все в этом мире измерялось грязными бумажками, Игорь Прокопьевич, жить было бы гораздо проще. На деньги мне плевать. Я советский человек и умру советским человеком, пусть даже в подвалах Лефортова.

— Тогда объясните мне, дураку, мотив! — Кузнецов начинал злиться. Как профессионал, он ненавидел пробелы в логике. — Если не шкурный интерес, то что? Вы разочаровались в марксизме-ленинизме?

— Я уже сказал, что умру советским человеком! — Ледников с усилием выдохнул сизый дым, и его голос сорвался на глухой хрип.

— Тогда в чем дело? — настаивал полковник. — Какой черт вас дернул, не считая, конечно, вашей неосмотрительной супруги?

— Амбиции…

— Амбиции? — недоверчиво усмехнулся Кузнецов. — Да вас не в этом, так в следующем году назначили бы послом, а возможно, и замминистра! Какие, к черту, амбиции? Не обманывайте ни себя, ни меня.

Ледников снова жадно затянулся.

— А вы, Игорь Прокопьевич, разве не видите? — еще тише спросил Ледников.

— Что я, по-вашему, должен видеть? — окончательно взъярился Кузнецов.

— Вы — советский резидент — разве не видите, куда нас приведут все эти игры с Западом, — решившись, Ледников даже как-то выпрямился, — сначала мы потеряем ГДР. В Кремле оглянуться не успеют, как Бонн сожрет ее с потрохами. И ваш любимый канцлер будет заседать в Берлине. А семнадцать миллионов восточно-германских немцев пойдут на Запад с протянутой рукой. Потом мы потеряем Венгрию, Прагу и Варшаву. Эти лавочники давно уже крутят носом в поисках выгоды, а все их клятвы гроша ломаного не стоят. А потом… Потом… мы потеряем страну.

— А вы, значит, своим предательством эту страну как раз и спасли бы, так, что ли? — Кузнецов пристально посмотрел в глаза собеседнику. — Детский сад. Юрий Антонович, не нам с вами сомневаться в линии партии. На Старой площади знают, что и как стоит делать. «Программа мира», принятая на XXIV съезде КПСС — это серьезная заявка на мировое лидерство. Кстати, не вы ли ее писали?

— Очнитесь, Игорь Прокопьевич! Какое лидерство? Мы еще можем удержаться в рамках закрытой системы Варшавского договора, но конкурировать с ними… — Юрий Антонович махнул рукой в ту сторону, где, по его мнению, должно было находиться окно. — Никогда! Нас погребет под лавиной индивидуализма и реваншизма!

— Не ожидал услышать от вас такие речи… — Кузнецов даже несколько растерялся.

— Я и сам не ожидал, что мне придется убеждать вас, профессионала высочайшего уровня, в таких элементарных вещах! — горько воскликнул Ледников. — Но, похоже, вся наша партийная элита ослепла в погоне за сиюминутными выгодами.

— Юрий Антонович, поменьше пафоса, — Кузнецов быстро справился с удивлением и вернул лицу жесткое выражение. — Стремление к изоляционизму уже привело к серьезным перекосам в экономике. Ракетами народ не накормишь. Да на одних ракетах и далеко не улетишь. Такую войну выиграли, а люди до сих пор живут скромнее, чем ваши несостоявшиеся новые хозяева. Это мы и пытаемся исправить.

— Да ну их, — махнул рукой Ледников. — Какие они мне хозяева. По большому счету, не справились даже с такой простой задачей, как кадровое назначение на место Истомина. Что они могут⁈

— А может, они просто лучше ориентируются в политической ситуации? Понимают, что политика — это искусство возможного, а не игра в хотелки? — задал риторический вопрос советский резидент.

— Что тут говорить. Сделанного все равно не воротишь. Мне очень жаль, — Ледников открыто посмотрел в глаза полковнику.

ОТКРОВЕННЫЙ РАЗГОВОР С БУДУЩИМ КАНЦЛЕРОМ

Леонид Ильич Брежнев стоял у высокого окна, автоматически поглаживая пальцами тяжелую, расшитую золотом штору. Напряжение многочасовых дискуссий с канцлером Брандтом давало о себе знать, но Генсек испытывал сдержанный подъем. Да, пришлось пойти на уступки, и этот компромисс не вызывал у него радости. Однако новая восточная политика Бонна открывала для Советского Союза колоссальные перспективы: доступ к передовым европейским технологиям, строительство трансконтинентального газопровода и, что самое главное, многомиллиардные немецкие кредиты.

Генсек понимал, что свою часть работы он выполнил и привезет в Москву политическое согласие сторон на углубление экономических связей. Взамен Федеративная Республика добилась согласия СССР на распространение действия нового соглашения на Западный Берлин и получила молчаливое разрешение на репатриацию советских немцев. Стремясь избежать недовольства внутри Политбюро, Брежнев настаивал на максимально завуалированных формулировках. Он постоянно апеллировал к Московскому договору и Четырехстороннему соглашению, хотя по факту выходило, что экономическая, техническая и культурная жизнь Западного Берлина переходит под протекторат ФРГ. Такой вот компромисс.

Леонид Ильич отдавал себе отчет: на Старой площади не дураки сидят, и кто-то — Генсек даже знал кто — непременно обратит внимание на это обстоятельство. Но к тому времени будет уже поздно, а колоссальные объемы немецких кредитов заткнут рот любым оппонентам. Во всяком случае, на первых порах.

На самом деле Брежнева беспокоило совсем другое. Будучи признанным мастером политических комбинаций и аппаратных интриг, он совершенно не понимал, как правильно распорядиться привлеченными ресурсами. В экономике у него не было ни глубоких знаний, ни практического опыта. Это пугало и настораживало, потому что цена ошибки была слишком велика. Пользуясь уникальным историческим шансом, страну требовалось виртуозно провести между струйками дождя. Если бы все зависело только от его воли, он оставался бы спокоен. Но безоговорочно довериться огромному бюрократическому аппарату Генсек не мог. Нужно было искать опору в специалистах. Но где найти таких людей — оставалось большим вопросом.

— Леонид Ильич, — негромко произнес вошедший в зал посол Истомин. — Пора выдвигаться. — Через полчаса вас ждут во дворце федерального канцлера. Звонил Бар, просил передать, что Шмидт уже там.

Брежнев обернулся. Его знаменитые кустистые брови сошлись к переносице.

— Шмидт?

— Министр финансов, — на всякий случай уточнил Истомин.

— Да знаю я. Тот самый суровый парень из Гамбурга, который боится продешевить?

— Он самый, Леонид Ильич, — кивнул глава советской дипмиссии. — Социал-демократы называют его «повелителем инфляции», а за острый язык — «Шмидт-Шнауце». Хотя есть и другое прозвище, «Шмидт-Ротмистр» — он ведь воевал на Восточном фронте. Человек, для которого логика текущего момента превыше эмоций и геополитических перспектив в отдаленном будущем. Во всяком случае, на первый взгляд.

— На первый взгляд, говоришь? — Брежнев пристально посмотрел на собеседника. — Вот это мы и проверим сегодня вечером.

— Для нас он — ключевое препятствие, — уточнил Истомин. — Брандт дает политическое благословение, но ключи от казны и кредитов в кармане у этого артиллериста.

— Артиллерист, значит? — Брежнев усмехнулся, поправил узел темно-синего галстука и подмигнул послу. — Ну, артиллериста мы поймем. Поехали, Алексей Федорович, посмотрим на этого немецкого казначея. И молодого своего возьми, на всякий случай.

— Кого? — не понял Истомин.

— Советника, которого ты ко мне в Москву присылал. Находчивый парень. Пусть рядом постоит, может пригодится.

Резиденция федерального канцлера располагалась на самом берегу Рейна — во дворце Шаумбург. Это элегантное неоклассическое здание XIX века скрывалось в глубине Английского парка, в окружении вековых деревьев.

Первоначально вилла принадлежала текстильному фабриканту Вильгельму Лешигку, сколотившему капитал в США, и так и называлась — вилла Лешигка. Позже, после смерти промышленника, здание выкупил принц Адольф Шаумбург-Липпе. Он основательно расширил и перестроил усадьбу, превратив ее в роскошный дворец, который мы знаем сегодня. В тридцать девятом году здание заняла немецкая армия, а после Второй мировой войны его короткое время использовали бельгийские оккупационные войска. Так продолжалось до тех пор, пока в сорок девятом году первый канцлер Федеративной Республики Конрад Аденауэр не выбрал этот дворец в качестве своей резиденции.

Во дворце Шаумбург Брежнева встречали с особыми почестями. Первый, исторический визит советского лидера должен был запомниться ему со всех сторон. Канцлер Брандт лично ждал Леонида Ильича на площади перед резиденцией. На плацу замер почетный караул Бундесвера, торжественно звучали гимны двух стран, а сотни журналистов без устали щелкали затворами фотокамер.

«Вот они — публичные результаты новой восточной политики!» — с гордостью подумал Брандт, пожимая руку советскому партнеру.

«Программа мира» в действии! — удовлетворенно отметил про себя Генсек, глядя в глаза немецкому канцлеру.

Когда официальная часть была окончена, Брандт пригласил кремлевского гостя в канцлерское бунгало — легкую конструкцию из стекла и стали, возведенную по проекту Зепа Руфа в середине шестидесятых. Элегантное модернистское здание в глубине парка служило официальной резиденцией главы правительства. Брандт умело использовал архитектурный контраст, чтобы перевести сложные переговоры в неформальное русло и создать доверительную атмосферу «без галстуков». Он тонко чувствовал эмоциональную, порывистую натуру Леонида Ильича и стремился выжать максимум из этого визита.

— Господин Генеральный секретарь, позвольте представить вам человека, который считает каждый пфенниг в нашей республике, но делает это с истинно государственной мудростью, — произнес Брандт.

Переводчик Виктор Суходрев мгновенно и тихо, у самого уха Брежнева, повторил сказанное.

— Министр финансов Гельмут Шмидт, — закончил канцлер, помня о достигнутой накануне договоренности. — Пора вам познакомиться лично.

Шмидт сдержанно кивнул. Он не собирался идти на неоправданный риск: его главной целью оставалось обуздание инфляции и Западный Берлин, а к «новым друзьям» Германии он по-прежнему испытывал глубокие и противоречивые чувства.

Брежнев не стал скромничать. Он обхватил ладонь министра обеими руками, тепло, по-русски удерживая ее чуть дольше, чем того требовал строгий боннский протокол.

— Рад, очень рад, господин Шмидт, — слегка в нос произнес Брежнев, в упор глядя на немца. — Много о вас слышал. Меморандум ваш читал. Говорят, вы упрямый человек. Я тоже упрямый. Значит, найдем общий язык. Не хотите закурить?

Брежнев знал, что Шмидт, как, впрочем, и большинство политиков того времени, был заядлым курильщиком. Леонид Ильич вытащил из кармана домашнюю заготовку — пачку любимых ментоловых сигарет министра финансов, марки Reyno.

— Вот уже не думал, что советский Генсек тоже любит ментоловые сигареты! — воскликнул польщенный Шмидт после первой пары затяжек.

— Если честно, — усмехнулся в ответ Брежнев, — этот ваш мятный табак — редкая гадость, но чего не сделаешь, чтобы проявить уважение к хорошему человеку…

Собеседники рассмеялись. Лед был сломан.

— Леонид! — Брежнев повторно протянул руку.

— Гельмут! — Шмидт крепко ответил на рукопожатие, и его настороженность мгновенно улетучилась.

— Ты ведь воевал, Гельмут? — прямо, на «ты», без дипломатических экивоков спросил Брежнев, затянувшись в очередной раз.

— Воевал, — спокойно ответил Шмидт. — На Восточном фронте, под Ленинградом. Потом в Арденнах. Попал в плен к британцам.

— Я тоже. Всю войну прошел. Закончил в Праге. Генерал-майором.

— Не хотелось бы, чтобы подобное когда-нибудь повторилось, — тихо заметил немец.

— Поэтому я здесь, несмотря ни на что, — твердо произнес Брежнев. — Я знаю, у вас далеко не всем это нравится. Но и наши, поверь, не в восторге. Не все понимают, что мир — это не просто слово на транспаранте. Мир — это ежедневный, кропотливый и фанатичный труд.

— Хорошее определение, — согласился Шмидт. В нем крепла уверенность, что с этим русским можно иметь дело.

— У нас остался ряд неразрешенных вопросов, Гельмут. Могу я рассчитывать на тебя? — Брежнев спросил в лоб.

— Можешь, Леонид, — ответил министр и удивился самому себе.

— Тогда за мир во всем мире! — Леонид Ильич жестом подозвал официанта. — И да, Виктор, — Генсек обратился к переводчику. — Где этот советник? Позови-ка его сюда.

— Простите, Леонид Ильич? — не понял Суходрев.

— Советник Истомина, забыл его фамилию… Постой, Басов, кажется… Да, Басов! Позови.

— О, Константин Иванович! — вмешался Шмидт. — Мы знакомы. Отличный специалист. Мыслит неординарно.

— Вот и отлично, — удовлетворенно кивнул Брежнев. — Гельмут, я вот хотел тебя спросить, — решился Леонид Ильич. — У вас, как и у нас, после войны местами камня на камне не осталось. Как так получилось, что сегодня ваши магазины полнее?

Вопрос Леонида Ильича повис в воздухе, заставив переводчика на секунду замереть. Впрочем, тот быстро справился с ситуацией и выдал слова Генсека на немецком слово в слово.

Вилли Брандт, стоявший чуть поодаль с бокалом рейнского вина, дипломатично отвел глаза. Он понимал, что этот разговор далек от протокола, и вмешиваться в него сейчас было бы стратегической ошибкой.

— Это тяжелый вопрос, Леонид, — спокойно, без тени высокомерия ответил Шмидт, аккуратно стряхивая пепел в массивную хрустальную пепельницу. — И на него нет простого ответа. Если я скажу, что все дело исключительно в рыночной экономике и частной инициативе, я погрешу против полноты картины. Вы ведь тоже строили, и строили гигантскими темпами. Государственное регулирование в нашей экономике имеет огромное значение. Это клей, цемент, на котором держится все здание. Но мы пошли другим путем. Мы сделали ставку на то, что экономика должна работать на конкретного человека прямо сейчас, каждый день, а не в умозрительном будущем. Это, пожалуй, первое.

Брежнев внимательно слушал перевод, на его лице отражался неподдельный интерес. Проблема пустых полок в советских магазинах давно перестала быть секретом на Западе. Редкие иностранные корреспонденты, допущенные в Москву, охотно раздували эту сенсацию: в европейских газетах то и дело появлялись снимки бесконечных очередей за самым необходимым. Как бы горько это ни звучало, дефицит ширпотреба становился главной головной болью Генсека. При этом Политбюро упорно продолжало мыслить миллионами тонн чугуна, миллиардами кубометров газа и тысячами тракторов. Но когда сам Леонид Ильич читал закрытые сводки КГБ о настроениях людей, часами стоявших за зимними сапогами или элементарным стиральным порошком, ему становилось не по себе.

— Человек, говоришь… — пробурчал Брежнев. — Так и мы для человека. Мы им — бесплатное жилье, медицину, образование, копеечный хлеб. А им все мало.

В этот момент в дверях бунгало бесшумно появился советник. Он держался уверенно, без той привычной номенклатурной робости, которая часто сквозила в поведении советских чиновников среднего звена перед лицом Генерального секретаря.

— А вот и наш специалист, — оживился Брежнев, ухватившись за появление Басова как за возможность перевести разговор в конкретную плоскость. — Костя, объясню тебе в двух словах, о чем мы тут толкуем. Гельмут говорит, что они ставку на человека сделали. А мы, выходит, на кого? На призраков?

Стрелец вежливо поклонился Шмидту, который приветствовал его едва заметной, уважительной улыбкой, и повернулся к Брежневу.

— Леонид Ильич, господин федеральный министр прав, но лишь отчасти, — спокойно начал он. — Разница не в том, для кого мы строим, а в том, как мы управляем ресурсами. Немецкое «экономическое чудо» господина Эрхарда, плодами которого сейчас пользуется кабинет господина Брандта, основывалось на очень жесткой, прагматичной математике. В Германии частная собственность — это не цель, а инструмент. Они создали систему, где каждый пфенниг должен приносить прибыль здесь и сейчас, а не через пятилетку.

Шмидт с интересом повернулся к советнику. Ему нравился этот дипломат: тот не пытался доказывать преимущества социализма над капитализмом, а говорил на понятном министру языке экономики.

— Мне интересен взгляд на нашу систему с той стороны — из Москвы, — усмехнулся Шмидт.

— Если позволите, Леонид Ильич, — Стрелец посмотрел на Брежнева, запрашивая одобрение, и, получив согласие Генсека, продолжил. — Наша беда в том, что мы заперли колоссальные оборотные средства в тяжелой индустрии и незавершенном строительстве. Мы производим рельсы, чтобы возить руду, из которой мы делаем сталь, чтобы производить новые рельсы. Это замкнутый круг. Германская модель построена на быстрой оборачиваемости капитала. Они насытили внутренний рынок товарами народного потребления, создали мощный потребительский спрос, и уже этот спрос, как локомотив, вытянул за собой тяжелую промышленность, химию и станкостроение. Каждый купленный ботинок, костюм или плюшевый медвежонок немедленно пополняет казну налогами. Мы же не рассматриваем потребление как экономический инструмент, оттого и торговля существует у нас на правах вынужденного рудимента прошлого.

Брежнев нахмурился, постукивая сигаретой по тыльной стороне ладони. Слова советника идеально ложились на его собственные наблюдения. Алексей Косыгин, глава Совета министров, твердил ему примерно то же самое, пытаясь продавить свою экономическую реформу. Но Косыгин требовал автономии предприятий, изменения ценовой политики, фактически — отказа от жесткого партийного контроля. На это Брежнев пойти никак не мог: товарищи по Политбюро сожрали бы его с потрохами и не заметили за такие эксперименты.

— Ты, Костя, умный парень, но идеалист, — с характерным прононсом заметил Леонид Ильич. — Ты мне про рельсы говоришь. А если завтра война? Если американцы со своими ракетами полезут? Нам джинсы вместо танков на фронт отправлять? Тяжелая индустрия — это наш щит. Без него нас раздавят.

— Вот, Леонид, — вмешался в разговор Шмидт. — Ты сам только что назвал вторую причину нашего экономического чуда — минимальные расходы на военные нужды.

— На оборонке, значит, экономите⁈ — с лукавой усмешкой поддел его Брежнев.

— Это ограничение, наложенное на нас по итогам Второй мировой, сыграло свою позитивную роль, — заметил федеральный министр. — Леонид, никто не предлагает отказываться от щита, но сам щит не должен быть настолько тяжелым, чтобы у воина не оставалось сил держать меч, или чтобы он умирал от истощения под его весом.

— А как же социальные программы? — с нажимом спросил Брежнев. — Медицина, школы, университеты, библиотеки. У нас это все бесплатно. Для каждого советского человека.

— Мы в ФРГ тоже тратим огромные деньги на социальные нужды, — не сдавался министр. — Но делаем это за счет высокой эффективности производства и строго в пределах заработанного. Ваши заводы огромны, Леонид, но они потребляют в три раза больше энергии и металла на единицу продукции, чем наши. Вы топите небо. И это — третья причина нашего успеха. Тотальная экономия и бережная оптимизация всех процессов.

Брежнев молчал. Он пристально посмотрел на Стрельца, словно проверяя, сможет ли тот ответить немецкому министру.

— Господин Шмидт, вы правы, — без колебаний произнес советник, не побоявшись принять сторону оппонента. — Наша промышленность действительно весьма ресурсоемкая. И именно поэтому миллиардные кредиты, о которых мы договариваемся, — наш исторический шанс. Мы вольем эти средства в глубокую модернизацию: в передовые немецкие технологии, импортное оборудование, в энергетическую и производственную эффективность.

Шмидт был удовлетворен. Он понял, что в лице советника Басова советский лидер имеет грамотного специалиста, способного перевести политическую волю Кремля в эффективные экономические решения.

— Значит, модернизация, экономия и снижение военных расходов… — задумчиво повторил Брежнев. Он посмотрел на пачку сигарет Reyno, лежащую на столике.

— И торговля, как полноценный источник пополнения казны, — добавил Шмидт.

— Ладно. Допустим, мы берем эти кредиты, — вслух рассуждал Брежнев, прикинувшись простаком. — Допустим, покупаем ваши эффективные заводы «под ключ». Но ведь ваши банкиры, Гельмут, они же удавятся за каждый процент. Ты сам сказал — ты каждый пфенниг считаешь. Как нам договориться так, чтобы и нам штаны не потерять, и вам выгода была?

Шмидт улыбнулся. Разговор наконец перешел на цифры, его любимую стихию.

— Мы прагматики, Леонид. Нам нужны ваши ресурсы. Вашему газу нужен наш рынок, а нашему рынку — ваш газ. Проект «газ в обмен на трубы» — это идеальный баланс. Мы даем вам кредиты под закупку наших труб большого диаметра и оборудования для магистралей, вы — строите саму нитку. А расплачиваться по этим обязательствам вы будете… тем самым газом, который пойдет по этим трубам в Европу. У нас это называется компенсационной сделкой. Риски минимальны для обеих сторон. Вы получаете инфраструктуру и технологии без прямой затраты золотовалютных резервов, мы — гарантированные поставки энергоносителей на десятилетия вперед.

Брежнев посмотрел на советника:

— Что думаешь, Константин? Где тут подвох? Банкиры без подвоха денег не дают.

— Подвох есть, Леонид Ильич, — ответил Стрелец, внимательно глядя на Шмидта. — Но он не в условиях договора, а в наших собственных возможностях. Немецкие банки требуют жестких гарантий сроков поставок. Если наши министерства затянут строительство трубопровода — а мы знаем, как у нас умеют годами согласовывать каждый чих, — то штрафные санкции сожрут всю выгоду. Чтобы эта схема заработала, проекту нужен особый статус. Выше министерств. Выше Госплана. Нужен личный контроль Генерального секретаря и группа молодых, мобильных управленцев, которые смогут решать вопросы с немецкими поставщиками напрямую.

— А ты что скажешь, Гельмут? — Брежнев повернулся к немцу.

— Отличный анализ, Константин, — Шмидт одобрительно кивнул. — Если Москва гарантирует жесткое соблюдение графиков, я, со своей стороны, готов пойти на уступки по процентным ставкам консорциума немецких банков. Я готов зафиксировать их на уровне, который полностью устроит ваше Министерство внешней торговли.

— Вот и отлично, — подвел итог этой важной беседы Леонид Ильич. — Я со своей стороны возьму сделку на личный контроль. С тебя, Гельмут, проценты и увеличение объемов кредитования. Мы построим этот газопровод. Быстрее, чем вы думаете в Бонне. А ты, Константин… — он резко обернулся к Стрельцу, — завтра к утру подготовишь мне записку. Лично для меня. Напишешь все, что сейчас сказал: про оборачиваемость капитала, про автоматизацию и про то, как нам обойти министерских чистоплюев. Будешь моими персональными глазами и ушами здесь, в Германии. И ты, Гельмут, имей ввиду, никакой больше бюрократии. Все спорные вопросы теперь напрямую ко мне — через советника.

Шмидт протянул руку советскому Генсеку:

— Рад слышать это, Леонид. Похоже, мы действительно нашли общий язык.

Стрелец был единственным из присутствовавших, кто мог по достоинству оценить этот момент. Только он знал, что всего через год из-за шпионского скандала вокруг референта Гюнтера Гийома канцлер Брандт будет вынужден сам уйти в отставку. А его кресло займет именно Гельмут Шмидт, с которым у Брежнева к тому времени уже сложатся прочные, доверительные отношения.

ДЕД И ВНУК

Завершив справку для Генсека, Стрелец обнаружил, что у него нет подходящей папки. Придется просить Серафиму Павловну. Советник посмотрел на часы. И хотя рабочий день давным-давно закончился, он не сомневался, что она, как и большинство коллег, еще не уходила домой.

Но Серафимы Павловны на месте не оказалось. Зато из-за неприметной узкой двери в конце приемной доносился умопомрачительный, густой аромат свежесваренного кофе. Стрелец улыбнулся. Это была знаменитая подсобка Царевой — специальная комната, куда всевидящая секретарша посла приглашала только самых доверенных. Там, среди наборов посуды на любой вкус, Серафима Павловна хранила свои личные запасы кофе со всего мира и готовила его. Гости посольства знали об этой привычке. Пользуясь случаем засвидетельствовать свое почтение даме, чье влияние выходило далеко за рамки ее служебных полномочий, они привозили ей пакетики с заветными зернами отовсюду.

Для удобства в маленькой комнатке Серафима Павловна разместила несколько кресел и использовала ее как для деловых разговоров, так и для личного общения. Последнего, правда, удостаивались немногие. Стрелец аккуратно постучал и, только услышав «войдите», распахнул дверь.

Он замер от неожиданности. В святая святых Царевой Серафима Павловна кофейничала вместе с его дедом.

— … ты же понимаешь, Леша, что Суслов в Москве категорически против, — негромко, почти интимно говорила Серафима Павловна, придерживая серебряную ложечку. — Главный идеолог страны считает, что эта «немецкая кабала» камня на камне не оставит от нашей советской экономики. А все эти растущие контакты с капиталистами развратят наш партийный аппарат. Торговать с ними газом — еще куда ни шло, но пускать их специалистов на наши заводы… Это пахнет идеологической диверсией.

— Порой мне кажется, что наш Михаил Андреевич застрял в сорок седьмом году, Сима, — так же тихо ответил Стрелец-старший, выпуская колечко сизого дыма. — Он уверен: если каждый советский гражданин трижды прочтет «Капитал», то дефицит испарится. Только все гораздо хуже. Экономике плевать на цитаты. Если мы сейчас не переломим ситуацию, через пару лет нам не на что будет покупать канадское зерно. И тогда народ спросит не про Маркса, а про макароны.

Стрелец осторожно кашлянул, давая знать о своем присутствии.

— Простите за беспокойство, — советник немного растерянно поздоровался и, чтобы скрыть смущение, выпалил, — не поздновато ли для кофейничанья? Время такое, что пора уже молоко с медом пить.

В тонких фарфоровых чашечках призывно чернел бодрящий напиток.

— Да полно вам Константин Иванович, — махнула рукой Царева, — присоединяйтесь лучше к нам. Кстати, познакомьтесь: Алексей Владимирович Стрелец, мой старый товарищ.

— Спасибо, Серафима Павловна, — ответил советник, — но мы уже знакомы, коротко пересеклись в Петерсберге.

— Тогда тем более присоединяйтесь, — настаивала Серафима. — Стульчик только из приемной захватите.

— Не смущайтесь, коллега, — вступил в разговор дед. — Все посольские тайны мы уже обговорили, так что вы нам совсем не помешаете.

Отказаться от такого приглашения Стрелец не мог. Его талант быть в центре внимания любой компании в этот раз дал сбой. Советник тихонько сидел на принесенном стуле и, ни о чем не думая, слушал, о чем болтают эти двое. Он не сразу понял, что Серафима Павловна обращается к нему.

— Константин Иванович, вам черный? Или на ночь со сливками? — беззлобно поддела его Царева.

— Конечно, черный, — Стрелец не хотел выглядеть белой вороной, хотя после такого насыщенного дня с удовольствием выпил бы простой воды. Но во времени, куда он попал, воду особо не жаловали.

— Кстати, Константин Иванович, — обратился к нему дед. — Поздравляю вас. Слышал, что вы произвели на Генсека неизгладимое впечатление. Особенно ему понравился этот финт с ментоловыми сигаретами для Шмидта. Это оказалось настоящей находкой. Правда, Леонид Ильич до сих пор плюется, говорит, во рту будто съел вагон «Помарина». Но результат превзошел все ожидания!

Стрелец удовлетворенно рассмеялся. Идея с сигаретами только на первый взгляд казалась экспромтом. В той, своей жизни он где-то читал, что уже очень немолодой, девяностопятилетний отставной политик Шмидт, узнав, что любимые сигареты снимают с производства, поручил помощникам купить для него двести блоков ментолового курева, чтобы хватило до конца жизни. Но это было полдела. Вытащить из памяти эту историю помогли наблюдения. Только лично попав в семидесятые, он понял, какую важную и многостороннюю роль в человеческой культуре играла привычка курить.

— Ну что вы, — произнес советник, — случайно получилось.

— Не скромничайте, Константин Иванович, за счет подобных нюансов порой решаются неразрешимые проблемы, — поощрительно заметил дед.

Стрелец смотрел на собеседника и думал о том, каково это — сидеть вот так в Германии образца семьдесят третьего года, когда ты, настоящий, еще не родился, и пить кофе с собственным дедом, который сейчас находится на пике своего интеллектуального могущества. От этого кружилась голова. Серафима Павловна поставила перед ним дымящуюся чашку и вышла в приемную к затрезвонившему телефону, оставив мужчин наедине.

— Ну рассказывайте, советник, какие такие слова вы нашли для Генсека, что смогли убедить его в том, с чем Косыгин уже несколько лет не может справиться?

— Мне кажется, дело не в том, что его надо было убеждать, — осторожно начал Стрелец. — Ему нужны были аргументы, чтобы в коротком разговоре со Шмидтом принципиально решить два вопроса: процентные ставки и объемы кредитования.

— Не знаю, не знаю, говорят, вам удалось совершить… Переворот в его сознании.

— Мне кажется, мы его недооцениваем… — советник сделал глоток кофе. Это было то, что надо! — По большому счету, я просто сказал правду, Алексей Владимирович. То, что наша промышленность ресурсоемкая. Что мы топим небо. И что немецкие кредиты — это наш шанс… Как мне показалось, Леонид Ильич и сам это прекрасно знает, иначе бы он сюда еще долго собирался.

Дед вдруг перестал улыбаться. Он медленно положил сигарету в пепельницу и подался вперед. Лицо его в одно мгновение стало жестким.

— Шанс, говорите? — тихо, почти шепотом выговорил дед. — Значит, вы тоже это видите. Хвалю. Сима мне упоминала, что вы не обычный мидовский карьерист. Все действительно очень серьезно.

— Теперь-то можно будет выдохнуть, — ответил Стрелец. — После того, как газопровод будет построен, вся Европа присядет на наш газ. В страну пойдут миллиарды. А это технологии, модернизация… Глядишь, и легкая промышленность получит импульс для развития, а торговля станет инструментом пополнения казны.

— Боюсь, что все не так оптимистично. Одной модернизацией ситуацию не спасти. Страна нуждается в реформах. Без них наше сельское хозяйство не справится с нагрузкой, а вся валюта снова отправится на закупки зерна. Замкнутый круг получается. Нам как воздух нужна новая экономическая политика, пока еще не поздно, но на это у Политбюро нет ни политической воли, ни кругозора.

Советник замер, он знал, что на исходе своего существования СССР будет критически зависеть от импорта продовольствия, но не думал, что масштаб катастрофы был настолько глубок уже в семьдесят третьем году.

— Газ, нефть… Цены будут только расти, — заметил советник.

— А вместе с ценами на энергоносители будут расти цены на все остальное. Нефть — это наше проклятие, а не избавление. Ее бездонные запасы способствуют росту квасного оптимизма: дескать, никуда они все без нас не денутся. А если денутся? Наука ведь тоже не стоит на месте… Система держится исключительно на былых заслугах, на личном авторитете Леонида Ильича и на страхе остальных перед переменами.

Стрелец внимательно слушал деда, и вся его самоуверенность и находчивость будто испарялись. Он вновь почувствовал себя ребенком, которому почему-то разрешили остаться в комнате со взрослыми. Он смотрел на деда, и ему хотелось верить, что Алексей Владимирович непременно что-нибудь придумает — что-то такое, что спасет этот огромный трещавший по швам, неповоротливый корабль от любой бури. Это было странное ощущение, никак не связанное с реальностью, но их фактическая пара «дед-внук» кардинальным образом меняла восприятие.

— Значит… все зря? Напрасно? — как школьник поинтересовался внук. — Моя записка, эти договоренности со Шмидтом… Новая восточная политика Брандта… Аппарат все равно все похоронит?

Алексей Владимирович внимательно посмотрел на него, и в его глазах — возможно, Стрельцу это только показалось — проскользнуло что-то похожее на узнавание.

— Не зря! — мягко сказал дед. — Это передышка… Лет на пятнадцать-двадцать… И это — мир в Европе! И вот еще что, — он внезапно перешел на «ты», — воспользуйся своей идеей с особым статусом проекта. Если Брежнев заберет этот проект под личный контроль, мы эту трубу точно построим в срок. Не отходи от него и от этой цели. А там, даст Бог, придут новые люди — возможно, более проницательные, более образованные и смелые…

«Лет на пятнадцать-двадцать»… — мысленно повторил Стрелец. Начало девяностых. Крах. Распад. Катастрофа. Но сказать об этом деду он не мог. Да дед и сам не доживет до августа девяносто первого пары месяцев. «Как же его предупредить о катастрофе?» — вернулся к навязчивой мысли советник.

— Алексей Владимирович… — голос Стрельца задрожал. — Мне нужно сказать вам кое-что очень важное. Личное.

Дед удивленно приподнял бровь.

— Личное? Мы ведь едва знакомы, товарищ Басов. Что за секреты?

— Пожалуйста, выслушайте меня серьезно, — советник перешел на шепот, косясь на дверь. — В будущем… я имею в виду, через много лет. Никогда, слышите, никогда не летайте в командировки на вертолетах в конце весны. Особенно в девяносто первом году. Пожалуйста. Выбирайте поезд, машину… Но не садитесь в вертолет.

Алексей Владимирович замер. Он несколько секунд пристально всматривался в лицо собеседника, словно пытался понять, не сошел ли дипломат с ума от боннских перегрузок. Затем на его лицо вернулась привычная скептическая усмешка. Он лениво отмахнулся, стряхивая пепел с сигары.

— Куда тебя потянуло, парень⁈ — беззлобно проворчал дед. — Давай так: ты мне этого не говорил, а я тебя не слышал. Какой девяносто первый год? Какие командировки? Мне тогда уже за семьдесят будет, мемуары буду писать о том, как ты манипулировал ментоловыми сигаретами и спасал Леонида Ильича. И вообще, вертолеты — самый безопасный транспорт, мне министр гражданской авиации сам говорил. Ты брось эти глупости, советник!

Стрелец неподвижно сидел на стуле, который вмиг показался ему самым неудобным на свете. Он отдавал себе отчет в том, что со всеми этими предупреждениями выглядит до крайности дико и нелепо. Но промолчать, не попытаться он не мог. К сожалению, дед отмахнулся от него как от назойливой мухи. Чтобы унять внутреннюю дрожь и вернуть себе самообладание, Стрелец по старой, выработанной еще в детстве привычке потянулся к голове и крепко схватился пальцами за мочку левого уха, слегка растирая ее. Этот жест помогал ему сосредоточиться, когда дела шли не по плану.

Алексей Владимирович Стрелец, собиравшийся сделать очередной глоток кофе, вдруг замер, совсем немного не донеся чашку до рта.

Дед смотрел на руку советника, ухватившую ухо, таким взглядом, словно застал перед собой призрака. Весь его ироничный, расслабленный вид мгновенно испарился. Глаза сузились.

— Постой-ка… — тихо, с каким-то странным напряжением в голосе произнес Алексей Владимирович. — Ну-ка, ну-ка. Повтори!

Стрелец, не понимая в чем дело, медленно опустил руку.

— Что повторить, Алексей Владимирович?

— За ухо зачем хватаешься? — дед поставил чашку на стол так резко, что фарфор жалобно звякнул. — Откуда эта привычка? Кто тебя научил?

— Б-бабушка, — растерялся советник, чувствуя, как земля уходит из-под ног. — Когда я обжег пальцы, она сказала, что…

— Что если схватиться за мочку уха — ожог пройдет, — рассмеялся Алексей Владимирович. — Надо же, какое совпадение. Моя жена мне твердит то же самое.

Дед медленно потянулся к собственному лицу, поднял левую руку и… точно таким же движением пальцев обхватил мочку своего уха. Стрелец смотрел на деда, как в зеркало.

— И все-таки, Алексей Владимирович, избегайте вертолетов!

— Ладно вам, Константин Иванович, — усмехнулся дед. — Кончайте пророчествовать. Кому быть повешенным — тот не утонет!

Стрелец ожидал Генсека в гостиной его личных апартаментов в резиденции Петерсберг. Исторический визит подходил к концу. Основные вопросы были оговорены, документы подписаны. Острые углы сглажены, а провокации не достигли своих целей. Советско-немецкие отношения были определены на ближайшие десятилетия. Впереди — Вашингтон. И не менее ответственные решения.

В красивой кожаной папке, которую ему накануне выдала Серафима Павловна, лежала заветная докладная записка — тезисы человека из XXI века по спасению советской экономики. Пытаясь сохранить систему, Стрелец предлагал Генсеку нечто похожее на путь, на который в недалеком будущем встанет Китай. Он писал о необходимости всесторонней интеграции в мировую экономическую систему и о создании экономики, ориентированной на экспорт товаров народного потребления.

Наконец показался Леонид Ильич. Галстук его был слегка ослаблен, верхняя пуговица сорочки расстегнута. Изнурительный четырехдневный марафон переговоров, бесконечные раунды с Брандтом, споры со Шмидтом и тяжелые ночные размышления оставили глубокие тени под глазами Генсека. Брежнев выглядел уставшим, но воодушевленным.

— Ну что, Костя? — полушутя обратился он к советнику. — Смотрю, ты тоже плохо спал.

— Если быть честным до конца, Леонид Ильич, — Стрелец подорвался с кресла, — совсем не спал. Справку для вас готовил, старался изложить все в краткой форме.

— Это ты молодец, — похвалил его Брежнев. — Читать длинные простыни нет никакого времени. Совсем нет.

Брежнев взял папку, но не стал открывать ее сразу. Он покачал ее на руке, словно оценивая реальный физический вес изложенных там идей. Стрелец терпеливо ждал.

— То есть ты предлагаешь завалить Европу утюгами и сковородами? — Брежнев с лету выхватил самую суть.

— Да, — признался Стрелец. — Они будут расплачиваться за наши товары валютой. Мы выровняем платежный баланс, сможем поддержать отечественное сельское хозяйство, наполним полки собственных магазинов. Народ перестанет роптать.

— И как я смогу объяснить покорителям космоса, что им придется пересесть на чайники? Боюсь, Костя, не получится… Не получится у меня убедить товарищей по Политбюро.

— Без изменения экономических приоритетов нам не справиться. Рано или поздно все схлопнется как карточный домик, — осмелел Стрелец, — и в один миг погребет под собой и страну, и партию.

— Смелый ты человек, Басов. Не боишься мне такие вещи говорить?

— Боюсь, — честно признался Стрелец. — Но кому, если не вам? Кто еще сможет реально оценить ситуацию, в которой мы оказались? Да и потом, не от хорошей жизни вы приняли решение… приподнять железный занавес.

— Эх, Костя, хотел бы я вернуть молодость и присущий ей оптимизм, — в сердцах воскликнул Генсек. — Да, не судьба. Не придумали еще таких таблеток…

Леонид Ильич отлично понимал опасения своего молодого коллеги. О реальном положении дел он знал гораздо больше чем советник, и от этого на душе становилось только хуже. Главным препятствием на пути к обновлению и выживанию была даже не отсталая экономика — главным препятствием было сопротивление внутри системы. Человеческий фактор, черт бы его побрал!

В минуты особой, предельной откровенности перед самим собой он зарекался дождаться момента, когда невозможно будет повернуть вспять «Программу мира», и уйти на покой. Но, зная приоритеты товарищей по партии, опасался, что не сможет этого сделать. Вернее, Политбюро не позволит. Брежнев стал заложником тех самых личных качеств, которые и привели его на вершину политического Олимпа. Умение находить компромисс, желание решать вопросы путем переговоров и хитроумных комбинаций, стремление любой ценой избегать кровожадных разборок воспринимались узкой группой соратников, как гарантия их собственной неприкосновенности.

— Не отпустят они меня! Не отпустят! — Генсек произнес это вслух.

— Простите, Леонид Ильич?

— Не бери до головы, Костя! Это я так, сам с собой по-стариковски разговариваю. — Ладно, пора собираться. А то снова скажут, что Брежнев нарушил протокол. Это же ты придумал: «Это не Брежнев не справился с машиной. Это машина не справилась с Брежневым!»

— Я, — негромко ответил Стрелец.

— Ничего более смешного я в своей жизни не слышал! Знаешь, никому не говорил, но тебе признаюсь, там на дороге был такой момент, когда я подумал, что угроблю и себя, и канцлера. Вот это был бы «исторический визит»… Молчи, не стоит слов. Но мне почему-то кажется, что даже и при таком развитии событий ты нашел бы способ выкрутиться. Или я не прав?

Стрелец смотрел на Генсека. На его осанку, на мимические морщины вокруг глаз и рта, которые свидетельствовали о том, что человек напротив него ценил шутку и умел посмеяться, — и думал о том, что его поколение, то его поколение из XXI века, ничегошеньки не знало об этом руководителе страны.

— Ладно, справку твою я забираю, — произнес Брежнев.

Он резко встал, застегивая верхнюю пуговицу пиджака и поправляя узел галстука. Перед выходом на публику Леонид Ильич преображался на глазах. Куда только делись усталость, сомнения, недосып! Стрелец видел перед собой уверенного человека, который по праву рулит половиной планеты.

— Системную реформу я тебе не обещаю, не уверен, что товарищи согласятся, — как обычно, в нос выговорил Генсек. — Но то, что ради этого газопровода тебе придется пахать с утра до ночи, в этом можешь не сомневаться!

— Понял, Леонид Ильич. Готов.

— Связь у тебя будет прямая. И Шмидта этого держи под прицелом внимания. Он нам еще много раз пригодится, — исторически верно угадал Брежнев. — А теперь можешь обратиться ко мне с личной просьбой.

От такого поворота Стрелец оторопел. Он не знал, что в те времена было принято отвечать на подобные предложения. Хотел было попросить за деда, но не понял, как объяснить свои фантастические опасения по поводу судьбы Алексея Владимировича. Поэтому выпалил первое, что пришло в голову.

— Леонид Ильич, позвольте мне показать жене Париж?

— Париж, говоришь? Жене? Андропов мне докладывал, что жена у тебя мало того, что красавица, так и умница к тому же… Считай, что ты уже там!

Канцлер лично провожал Генерального секретаря. Он был доволен итогами переговоров. Да, пришлось пойти на уступки, но на то это и дипломатия. Основные ориентиры были зафиксированы. Начиная историю сближения с Советским Союзом, Вилли Брандт даже не рассчитывал на подобные перспективы. Но результат превзошел самые смелые ожидания. Советский Союз поможет Германии вернуть субъектность на международной арене и, как это ни парадоксально звучит, восстановить целостность страны. Теперь Брандт был в этом уверен.

Правительственный кортеж мчался по автобану в сторону аэропорта на высокой скорости. Канцлер знал, что Леонид Ильич, несмотря на конфуз на серпантине, оценит это. Немецкие дороги были предметом особой национальной гордости. Лидеры ехали почти молча. Для того чтобы выразить удовлетворенность от встречи, им не нужны были слова. Эти двое научились понимать друг друга с полувзгляда.

Вот и цель. Кортеж буквально влетел на территорию правительственного сектора аэропорта Кельн/Бонн.

На огромном, залитом майским солнцем бетонном поле замер бело-синий Ил-62 с гордой надписью «Аэрофлот» на фюзеляже и государственным флагом СССР на киле. Вокруг бурлило людское море. Двери лимузина одновременно распахнулись, и герои дня вышли из авто. Аплодисменты смешались со щелчками фотокамер и голосами ведущих теленовостей, вещавших в прямом эфире.

Настало время прощаться. Лидеры двух стран медленно пошли вдоль строя министров и дипломатов, искренне благодаря последних за отличную работу. Брандт проводил Брежнева до самого трапа. И здесь Леонид Ильич не удержался от своего фирменного жеста, который поверг в легкий шок консервативную немецкую публику, но зато доставил море удовольствия журналистам. Он шагнул к Вилли Брандту, крепко обнял его и трижды, по-русски, расцеловал ошеломленного, но улыбающегося канцлера. Затем то же самое он проделал со Шмидтом, который от неожиданности потерял свой неприступный вид.

— Воевать, дорогие товарищи, — в нос произнес Генсек, — каждый дурак может. А иди попробуй договорись! Правда, Вилли⁈ Ведь не поспоришь, Гельмут⁈

Тем временем Стрелец пристально следил за тем, как его дед, Алексей Владимирович Стрелец, готовится подняться на борт, чтобы покинуть Германию в составе правительственной делегации.

ПОСОЛЬСКИЕ ЖЕНЩИНЫ

Ну вот и все. Бело-синий Ил-62 унес Генерального секретаря и его внушительную свиту на Родину. Цунами отступило, оставив после себя лишь горы исписанной бумаги, пустых кофейных чашек и сотни пачек выкуренных сигарет. Посольство потихоньку возвращалось к своей обычной жизни.

Стрелец не стал брать машину, оставив ее на парковке во дворе посольства, ему захотелось пройтись пешком, сбросить с себя напряжение последних дней, продлить очарование от встречи с дедом и осмыслить свой новый, пока еще до конца не понятный статус при Леониде Ильиче.

Теплый майский воздух способствовал хорошему настроению, а окружающая обстановка радовала своей ненавязчивой упорядоченностью и благополучием. Теперь советник имел полное право сказать, что и сам приложил руку ради мира и спокойствия в Европе.

Танюшка увидела папу из окна. Она старательно стучала детской ладошкой по стеклу, пока Стрелец, услышав шум, не поднял голову и не встретился с дочкой глазами. Он тепло помахал ей в ответ. В дипломате, где еще утром лежала конфиденциальная справка для Генсека, теперь прятался подарок из Москвы — кукла Шапокляк, которую для девочки передали любящие родители Альбины. Крокодил Гена и Чебурашка в коллекции внучки замминистра иностранных дел СССР уже были.

Едва Стрелец успел открыть дверь, как дочка с разбегу бросилась ему на шею.

— Папуля пришел! Ура! — Танечка крепко обхватила отца своими тонкими ручками. — Я так соскучилась. Утром я просыпалась, но ты уже был на работе, вечером мама отправляла меня спать, а ты еще был на работе.

— Привет, Малыш, все закончилось, — мягко сказал он. — Теперь я буду приходить пораньше. Как ты тут без меня? Маму слушалась?

— Слушалась! — без тени сомнения заявила Танечка, заглядывая ему в глаза. — Мы с мамой учили немецкие глаголы. Пап, а правда, что Брежнев тебя похвалил?

— И откуда ты все знаешь?

— Так Серафима Павловна маме сказала.

— Так ведь маме, а не тебе, — усмехнулся Стрелец.

— Конечно, маме. А она — дедушке. Он звонил недавно.

— А ты, как обычно, ушки на макушке, — советник погладил девочку по голове. — Кстати, хорошо, что ты напомнила, у меня кое-что есть для тебя. От дедушки с бабушкой.

Глаза у девочки загорелись. Она привыкла к тому, что Кацолаповы скучают и вовсю балуют внучку.

— Вот ведь деда какой хитрый… Маме даже слова не сказал про подарок, — глубокомысленно изрекла она. — Признавайся, папуля, что там?

— Подожди минуточку, я помою руки. Кстати, а где наша мама?

Как будто услышав его вопрос, из кухни, на ходу вытирая руки о льняную салфетку, выскочила Альбина. Стрелец на секунду замер. «А ведь чертовски прав был Андропов, когда докладывал Брежневу о том, что моя жена — красавица!» — в голове промелькнула дурацкая мысль. Мягкие белокурые волны волос умело перехвачены черепаховой заколкой, на пухлых губах — озорная улыбка, а в глазах — невысказанный вопрос жены дипломата: ну как все прошло? Хотя, насколько понял советник, она уже все знала от Серафимы Павловны. И вполне возможно, знала даже больше, чем он сам.

— Костик, ну наконец-то. Совсем с лица спал за эти дни…

— Все нормально, милая, — Стрелец аккуратно отстранил дочку и обнял жену. — Ты себе не представляешь, как я соскучился по обычной домашней рутине. Мозги надо перезагрузить, иначе они взорвутся.

— Ну, тогда будешь чистить картошку. Куда уж проще, — ответила Альбина. — Переоденься только. Кстати, квалификации для такой ответственной кулинарной миссии у тебя хватит?

— Обижаешь. Я вам сейчас устрою ужин высшего дипломатического уровня. Танюшка, марш мыть руки, будешь моим шеф-помощником!

На просторной кухне все было по-немецки функционально и, насколько нужно Альбине, рационально. Только она сама могла разобраться, где, что и почему именно там лежит. На подоконнике в глиняных горшках зеленели кучерявая петрушка и ароматный фиолетовый базилик, на столе красовалась пузатая фаянсовая масленка, а из радиоприемника едва слышно лился мягкий джаз.

Стрелец надел футболку и тренировочные штаны и направился на кухню с подарком из Москвы под мышкой. Тапки надевать не стал — хотелось чувствовать под ногами прохладу идеально чистого пола. Танечка, подтащив к кухонному столу тяжелый деревянный табурет, с самым серьезным видом перебирала веточки укропа, удаляя жесткие стебли.

— Малыш, лови! — он протянул девочке заветный подарок.

— Ух ты!.. — только и смогла прошептать она. — Такой еще нет ни у кого из наших.

— Какой такой? — обернулась Альбина. — Господи, что это за чучело?

— Никакое это не чучело, — обиделась Танюшка. — Это старуха Шапокляк.

— Ну… Если только… — Альбина пошла на попятную. — Могли бы Русалочку выбрать, а не эту крокодилицу недоделанную…

— Мама, ты не понимаешь. Гена у меня уже есть, Чебурашка — есть. Так что не хватало только ее.

— Кажется, я скоро перестану тебя понимать, — рассмеялась Альбина.

— Папа, а правда, что этот Брежнев суровый очень?

— Суровый? С чего ты взяла?

— Девочки в школе так говорили.

— И что же конкретно они тебе сказали?

— Ну… Если он только захочет, любого человека в порошок сотрет. Я только не поняла, как это…

— Таточка, не слушай эту чушь. Нормальный он дядька, хоть уже и немолодой.

Альбина прислонилась к дверному косяку и скрестила руки на груди, внимательно наблюдая за мужем. В ее глазах сквозила мягкая ирония, но за ней пряталось напряжение последних дней. Здесь, в Бонне, невозможно было скрыться от кулуарных слухов. И Альбина уже знала: их ждут перемены.

— Танюшка, беги-ка в комнату, проверь, как там твой Потапыч, — она намеренно перевела внимание дочки на старого мишку, чтобы та не вспомнила про кукольных Гену и Чебурашку. — Нам с папой нужно обсудить взрослые дела.

Девочка послушно спрыгнула с табуретки и, прихватив пару веточек укропа «для кукольного супа», убежала к себе.

Альбина подошла к плите, где в тяжелой чугунной сковороде аппетитно шкворчал лук, смешиваясь с ароматом сливочного масла. Она взяла деревянную лопаточку, слегка помешала зажарку и тихо, не поворачивая головы, спросила:

— Костик, а если серьезно, как все прошло? Говорят, Леонид Ильич едва не угробил канцлера и сам чуть не убился, — она пристально посмотрела на мужа.

— Ерунда это все. Так, дверь слегка поцарапал.

— Слегка?

— Слегка, — Стрелец и глазом не моргнул, — чтобы заметить, надо присмотреться.

— Говорят, в Москве недовольны.

— Кто недоволен?

— Суслов.

— Тоже мне новость, — усмехнулся он. — А Суслов вообще бывает доволен кем-то, кроме самого себя?

— Костя, не заговаривай мне зубы, — Альбина шагнула ближе. — Ты думаешь, тебе простят такую близость к Генсеку?

— Так ты и об этом уже знаешь? — вот теперь Стрелец действительно удивился.

— Милый, ты как будто забыл, где мы живем. В нашем посольстве нет секретов. Тем более таких.

Альбина резко выдохнула, ее рука дрогнула. Прямая связь с Генеральным секретарем для политического советника посольства в ФРГ — это не просто карьерный трамплин. Это вертикальный взлет. Он обещал либо кресло замминистра в ближайшие годы, либо… волчий билет и вечную опалу, если что-то пойдет не так.

— Боже мой, Костя, во что ты ввязался? — прошептала она, вглядываясь в спокойное лицо мужа. — Это же колоссальная ответственность. Теперь московские волки только и будут ждать, чтобы ты оступился. Говорил же папа: «От Солнца лучше держаться на расстоянии». Сожрут — и не подавятся.

— Не сожрут, милая. За мной теперь стоят не просто полномочия. За мной стоит понимание того, как устроена эта система. И самое главное… Я ведь тебе еще не все сказал…

— Неужели есть что-то еще, чего не знает Серафима Павловна, а через нее и я? — Альбина насторожилась.

— Сегодня утром, перед самым отлетом, Леонид Ильич дал мне возможность обратиться к нему с личной просьбой…

— И о чем, — она на мгновение осеклась, пытаясь угадать. — О чем ты попросил? О квартире на Кутузовском? О новой должности?

— Бери выше… Мы летим в Париж!

— Правда⁈ — Альбина подскочила к мужу и порывисто обняла его. — И я? Я тоже еду?

— Я же сказал — «мы». И ты. Ты — тоже! Такой вот тебе сюрприз ко дню рождения от Леонида Ильича.

Это был поистине королевский подарок. В семьдесят третьем году поехать с женой на уикенд во Францию, да что там во Францию, в Болгарию — и то было почти невозможно. Как правило, жен оставляли на Родине или в стране пребывания в качестве залога благонадежности супруга. Но против личного распоряжения Брежнева ни одна выездная комиссия ЦК и ни один куратор из КГБ не посмели бы сказать ни слова.

— Костя, ты с ума сошел… — прошептала она, одновременно смеясь и всхлипывая. — Ты правда попросил у Генсека Париж? Не квартиру, не карьеру, а Париж — для меня?

— Знаешь, я так обалдел от его предложения, что выпалил первое, что пришло в голову, честно признался Стрелец.

Хотя это была не вся правда. На самом деле он искал повод показать жене, бредившей Францией, тот Париж, который когда-то полюбил сам. Стрелец уже поднаторел в правилах советской аппаратной жизни начала семидесятых. Он прекрасно понимал: карьерный взлет зависит не столько от мимолетного расположения Генсека, сколько от его собственных способностей и от того, как он справится с задачами по проекту «газ — трубы». А вот жена…

— Кстати, Леонид Ильич оценил мой выбор, — улыбнулся советник. — Он даже упомянул, что Андропов лично ему докладывал, какая ты у меня умница и красавица!

— Андропов? — Альбина испуганно прижала ладонь к губам. — Сам председатель КГБ?

— Издержки профессии, — махнул рукой Стрелец. — Мы теперь на виду, милая. Через неделю будем пить кофе с круассанами на бульваре Сен-Жермен.

— На виду, говоришь… — Альбина испугалась не на шутку.

Фамилию всесильного председателя КГБ простые люди произносили шепотом, пугливо оглядываясь по сторонам. А он, оказывается, уже навел о ней справки. От этой мысли Альбине стало не по себе. Она прекрасно понимала: проверяли не только их с Костей, перетряхнули всю родню до седьмого колена. «Предупреждал же папа держаться от них подальше», — в панике пронеслось в голове.

— Альбинка, что-то ты не рада? — заметил Стрелец.

— Костик, я рада, очень рада… только боюсь, — призналась она.

— Милая, брось! Пусть боятся те, кому есть что скрывать, — опрометчиво обронил он. — Посмотри хотя бы на Игоря. Отличный парень! И специалист классный, и дружить умеет.

— Этот твой «отличный парень», — она резко перешла на шепот, — уже которые сутки Ледниковых в подвале держит. Или ты не знаешь?

— А ты откуда знаешь⁈ — искренне удивился советник.

— А ты не в курсе, чем живет наше посольство? — Альбина рассмеялась. — Все шпионят за всеми!

— Ах да! Ну конечно, сарафанное радио. Как же я мог упустить, — рассмеялся он.

— Костя, после того как ты получил прямой доступ к Генсеку, это уже не сарафанное радио. Теперь, — она постучала указательным пальцем по виску, — это штаб. Все наши бабы наперегонки кинулись делиться со мной новостями и сплетнями. Не поверишь, некогда за хлебом сбегать!

— Тем более нам нужно в Париж, — Стрелец постарался перевести все в шутку. — Туда эти крокодилицы тебе точно не дозвонятся. А со временем, глядишь, ажиотаж уляжется. Главное, ты сама не иди у них на поводу и не откровенничай с посторонними.

— Отличить бы посторонних от непосторонних, — задумчиво обронила она.

— Это как раз проще простого, — советник обнял жену. — Я, родители, Татка. Все остальные — посторонние. Теперь ты супруга доверенного лица самого Леонида Ильича. Просто помни об этом, и все будет нормально. Ну так что ты хочешь увидеть в Париже?

— Костя, — она пристально посмотрела мужу в глаза. — Прежде чем мы начнем строить планы, я хочу задать один вопрос. Что они такого натворили?

— Кто? — не сразу сообразил Стрелец.

— Не надо делать вид, что ты не понимаешь! — вспыхнула Альбина. — Юрий Антонович и Марфа Григорьевна… Ну подумаешь, Солженицына читала! Да кто его не читал у нас в посольстве? За это же в подвал не сажают⁈ Или я что-то пропустила?

— Милая, за это точно не сажают.

— Тогда в чем дело?

— Прости, я не могу тебе сказать. Это не моя тайна. Не имею права, да и тебе это ни к чему.

— Папе-то хоть скажешь? — Альбина обиженно отвернулась.

— Полагаю, папа уже в курсе. Во всяком случае, министру обо всем доложили.

— Ну и ладно, — она решила больше не давить и дождаться более подходящего момента.

— Вот и хорошо!

— Ах, Париж! Париж… — Альбина вдохновленно закружилась по кухне.

Стрелец смотрел на жену и думал о том, что она обладает редким талантом не зацикливаться на негативе.

— Париииж! Костик, у нас подгорает лук! Эх, Константин Иванович, дипломат ты великий, — рассмеялась она, — а за сковородой уследить не можешь!

Альбина быстро схватила сковороду и переставила ее на соседнюю конфорку. Они дружно рассмеялись. Следующие полчаса прошли в веселой семейной суете. Стрелец чистил картошку для пюре, Альбина ловко лепила аккуратные круглые котлеты, а прискакавшая из детской Танечка с самым важным видом раскладывала на столе тяжелые мельхиоровые приборы.

Когда ужин был готов, они сели за стол. Простые домашние котлеты с картофельным пюре и свежим весенним салатом показались советнику куда вкуснее всех кулинарных изысков в правительственной резиденции Петерсберг.

Серафима Павловна Царева молча сидела за своим огромным письменным столом. Единственным источником света был уличный фонарь. Его бледный, желтоватый луч несмело пробивался сквозь полупрозрачные гардины и ложился на полированную столешницу, высвечивал угол черного эбонитового аппарата спецсвязи. Перед носом у нее стояла пишущая машинка Optima. Серафима Павловна медленно погладила пальцами холодный металл каретки. Сейчас машинка отдыхала, но за долгие годы службы этот надежный прибор в буквальном смысле стал продолжением ее рук. Сколько документов, донесений и строго конфиденциальных писем посла Истомина прошло через эти клавиши? Не сосчитать.

Официальный визит Леонида Ильича Брежнева завершился всего несколько часов назад. Спецрейс благополучно улетел в Москву, унося на борту ее дорогого Лешу. Целая вечность прошла… А она так для себя и не решила, правильно ли поступила тогда, отказавшись ехать с любимым в Сибирь.

К тому времени, когда случилась главная и единственная любовь всей ее жизни, она уже плотно обосновалась в Министерстве иностранных дел. До назначения на должность заведующей архивом оставалось всего ничего, а в перспективе, при условии, что подучит языки, она могла рассчитывать на престижную загранкомандировку. Впрочем, в те дни об этом Серафима не думала. Все ее чувства и желания были обращены к нему.

Педантичная и рациональная, Сима не строила планов на совместную жизнь с Алексеем Стрельцом, с которым случайно познакомилась на комсомольской конференции. Москвич, из известной семьи, умница и хорош собой, Алексей запал в сердце Царевой с первого взгляда. Тот год она помнила смутно, словно в тумане. Чувства, захватившие их обоих, оказались не просто взаимными — они сметали все на своем пути. Сима забыла обо всем на свете: на работе отвечала невпопад, перестала замечать подруг и знакомых. Но самое страшное заключалось в другом — Царева уже была замужем. Ее супруг был хорошим, добрым человеком, но, как оказалось, она никогда его не любила. То, что она раньше принимала за высокое чувство, оказалось лишь уважением и привычкой. Назовите как угодно, но только не любовью.

Ее Леша служил в Министерстве внешней торговли, и перед ним открывались радужные перспективы… Если бы не эта любовь. После полутора лет страстных и яростных отношений он поставил вопрос ребром: разводись или я за себя не отвечаю! Серафима так и не решилась на этот шаг. Алексей Владимирович бросил все и уехал в Сибирь поднимать металлургию. Еще несколько лет он беспрерывно писал и звонил, звал к себе, но она так и не смогла сделать правильный выбор и променять свою налаженную московскую жизнь на сибирскую неопределенность. Впрочем, с мужем она все равно развелась. И навсегда вычеркнула этот эпизод из собственной жизни. Позже, с помощью обязанного ей начальника паспортного стола, она избавилась даже от штампа в паспорте — словно ничего и не было.

А потом письма прекратились, оборвались и редкие звонки. Но Серафима, пользуясь служебным положением, никогда не упускала его из вида. Она издалека следила за его карьерой и личной жизнью, зная об Алексее буквально все. За эти годы он превратился в незаменимого специалиста, стал помощником министра. Но главное — у него была семья. Крепкая, образцовая советская семья. Жена — интеллигентная женщина, преподаватель одного из московских вузов. Сын Борис — студент, спортсмен и любимец девушек. Все у Алексея Владимировича шло как надо. Как и должно было быть.

А у нее — пустая двухкомнатная квартира на Фрунзенской набережной, обставленная дефицитной финской мебелью и чешским хрусталем. Дом, где ее никто никогда не ждал, кроме книг, пластинок и звенящей тишины. Из-за бесконечных командировок пришлось отказаться даже от любимой кошки Дуси — хорошо хоть сестра согласилась забрать ее к себе. Каждую деталь своего быта Сима тщательно планировала и создавала сама, ежедневно пропадая на службе до полуночи и доказывая безупречную преданность системе. Она стала идеальной советской служащей. И осталась абсолютно одинокой женщиной.

Серафима Павловна некоторое время назад даже поверила в то, что с прошлым покончено, и перестала вспоминать своего Лешу. Но стоило увидеть его среди членов правительственной делегации в резиденции Петерсберг, как она едва не сошла с ума от нахлынувших эмоций. На нее накатило с такой силой, словно всех этих лет — а ведь пролетела четверть века — никогда и не было. Словно они расстались только вчера.

Боль стала такой невыносимой, что Серафима закурила. Сигаретный дым медленно поднимался к потолку приемной, свиваясь в причудливые кольца под лучом уличного фонаря.

«Он ведь до сих пор любит меня, — вдруг с пугающей четкостью подумала Серафима Павловна. — Я видела это. Я видела, как он смотрел на меня украдкой, как сидел за стенкой, как пил со мной кофе, как поцеловал в кабинете… Как отводил глаза в присутствии посторонних…»

«Брось, Сима, — тут же пронеслось в голове. — Он взрослый, состоявшийся мужчина. У него семья и все, о чем только может мечтать советский человек. Не обманывай себя!»

«Господи, какая же я дура! — противоречивые мысли сменяли друг друга, не давая дышать. — Испортила жизнь и себе, и ему».

«Что ты могла ему испортить? У него по меньшей мере есть сын! — Серафима Павловна глубоко затянулась, глядя на тлеющий огонек. — Отвечай за себя. Уж он-то как-нибудь сам разберется».

Господи, как же бесконечно далека она была от простого человеческого счастья.

В коридоре послышались тяжелые, уверенные шаги. Серафима Павловна вздрогнула. Она хорошо знала эту походку. Кузнецов. Быстрым, отработанным до автоматизма движением она потушила сигарету в массивной хрустальной пепельнице, спрятала пачку в ящик стола и щелкнула выключателем настольной лампы. Мягкий, слегка зеленоватый из-за абажура свет мгновенно нарушил интимность полумрака, восстановив в приемной строгую деловую атмосферу. Серафима Павловна расправила плечи, лицо ее в ту же секунду подобралось и превратилось в непроницаемую маску идеального секретаря.

Дверь кабинета распахнулась, и на пороге появился полковник.

— Серафима Павловна, вот уж не думал, что вы все еще здесь! — удивился Кузнецов. — Время-то позднее, а отработали вы в эти дни за целую команду.

— Ах, Игорь Прокопьевич, — с легким, едва заметным кокетством ответила она. — Нам ли с вами привыкать⁈

— Как обычно, с вами не поспоришь! Но, раз уж выдалась такая оказия, поделюсь с вами последними новостями: Леонид Ильич остался крайне доволен организацией. Так что ждите благодарность со Старой площади.

«Да ну вас всех с вашими благодарностями», — подумала Царева. Но вслух, конечно, сказала совсем другое.

— Игорь Прокопьевич, вы же не хуже меня знаете: это наш общий успех. Успех всего посольства! — искренне улыбаясь, произнесла она.

— Так, может, по чашечке кофе?

— А не поздновато ли будет для кофе?

— Мне сегодня все равно не ложиться.

— Тогда с условием.

— С условием? — полковник удивленно приподнял бровь.

— Поделитесь… в рамках допустимого, конечно: что же такое на самом деле натворили ваши высокопоставленные узники?

У КАЖДОГО СВОЯ ДОРОГА

Собираться в Париж в тысяча девятьсот семьдесят третьем году — это совсем не то же самое, что закинуть пару футболок в мягкий нейлоновый рюкзак, купить электронный билет со смартфона и через несколько часов выйти в аэропорту имени Шарля де Голля. Да и сам этот аэропорт тогда еще не был построен и введен в эксплуатацию. Гости французской столицы прилетали в Орли. Буржуазная Европа той эпохи требовала от советского человека, а тем более от семьи дипломата, безупречной, почти хрестоматийной солидности. Париж не прощал небрежности. Это был город, где по одежке не просто встречали — по ней безошибочно вычисляли класс, статус и страну происхождения.

Спальня служебной квартиры политического советника Басова в Бад-Годесберге напоминала нечто подобное на филиал закрытой секции ГУМа. На широкой двуспальной кровати лежали два рыжих чемодана из плотной свиной кожи. Они закрывались крупными стационарными латунными замками с маленькими ключиками, и для надежности дополнительно стягивались широкими ремнями с такими же массивными металлическими пряжками. Никаких колесиков, никакой легковесной пластмассы, никаких молний — эти чемоданы выглядели солидно, а весили немало еще пустые, до того, как в них опускалась первая смена одежды. Их переноска требовала крепких мужских рук. А аэропорты еще не обирали пассажиров за каждый лишний грамм багажа.

Альбина стояла перед массивным трехстворчатым шкафом, задумчиво прикусив нижнюю губу. В руках она держала несколько платьев, не зная, какому отдать предпочтение.

— Костик, — не поворачивая головы, позвала она. — Как ты думаешь, для ужина в ресторане отеля это подойдет? Или оно слишком закрытое? Может, лучше сбегать к мадам Доре за мини? Она говорила, что француженки сейчас поголовно носят вещи выше колена! Но я боюсь выглядеть легкомысленно. Мы все-таки представляем Советский Союз.

Стрелец, сидевший в кресле у окна с путеводителем по Парижу, оторвал взгляд от брошюры и улыбнулся. На нем были легкие домашние брюки и просторная майка, а на коленях лежал блокнот с набросками плана поездки. Эта несложная, на первый взгляд, задача ставила его в тупик. В семьдесят третьем Париж разительно отличался от города, к которому он привык в той, своей жизни. Многие объекты еще только строились или реставрировались, а некоторых и вовсе не существовало в природе.

— Милая, тебе совершенно нечего бояться! Ты затмишь любую француженку и в мини, и в макси, — произнося эти слова, он ничуть не кривил душой.

Жена советника Басова, в чьем теле он так неожиданно оказался, была действительно красивой женщиной. «И умной!» — добавил про себя Стрелец и тихо рассмеялся.

— Тебе бы только веселиться! — Альбина была настроена серьезно. Все-таки не каждый день собираешься во Францию. Да она и вовсе ехала туда в первый раз в жизни.

А могло быть, что и в единственный, и в последний. Не зря ее подружки с самым мечтательным выражением лица повторяли: «Увидеть Париж — и умереть!» Фраза ушла в народ настолько глубоко, что мало кто связывал ее с Ильей Эренбургом. Свободы передвижения в Советском Союзе не существовало, и любое заграничное турне воспринималось как чудо, которое вряд ли повторится.

Альбина продолжала крутить наряды в руках, попеременно прикладывая к себе и глядясь в зеркало. В конце концов она рассудила, что много — не мало, и бережно уложила на дно чемодана все три. Переложив ткань папиросной бумагой, чтобы платья меньше помялись в дороге, она поспешила в кладовку за утюгом.

— Милая, что это у тебя в руках? — удивился Стрелец.

— Как что? Утюг!

— И что ты собираешься с ним делать?

— Ну ты как маленький! С собой возьмем, конечно, — уверенно ответила она, натягивая на прибор плотный брезентовый чехол.

— Зачем? — в голосе советника читалось самое искреннее недоумение.

— Ну не будем же мы ходить по Парижу мятыми, как бродяги⁈

— Альбина, не дури. Если понадобится, вещи погладят в отеле. Но тянуть с собой тяжеленный утюг без гладильной доски, — он коварно ухмыльнулся, — это же чистый нонсенс.

— Нонсенс, говоришь? — Альбина начала закипать. — На Бога надейся, а сам не плошай. Сейчас я доверю свои платья каким-то там… неизвестно кому!

— Как скажешь, но таскать эти чемоданы придется мне, — Стрелец скептически разглядывал старомодные кофры, создатели которых не сильно задумывались о комфорте и удобстве путешественника.

«А может, и задумывались? — спросил себя советник. — Вдруг улицы европейских городов выглядели так нарядно именно потому, что люди уделяли колоссальное внимание своему внешнему виду? А тяжелые чемоданы просто грузили на тележки носильщики и портье?»

— Ладно, теперь приступим к твоему гардеробу, Константин Иванович, — Альбина решительно повернулась к мужу, уперев руки в бока. — Никаких синих треников и трикотажных футболок. В Париже мужчины ходят в костюмах даже на воскресную прогулку. Я приготовила твой серый твидовый пиджак, три сорочки с жесткими воротничками и шелковые галстуки.

— Милая, это, конечно, хорошо, но я бы предпочел что-то более… соответствующее…

— То есть?

— Мы с тобой не в командировку едем, мы едем для удовольствия.

— И что теперь, ходить раздетой?

— Нет, конечно, но хотелось бы чувствовать себя свободнее, раскрепощеннее, что ли.

— Ну да! Ты это еще Леониду Ильичу расскажи, — рассмеялась она.

— Я серьезно. Там в шкафу должен быть льняной костюм — все-таки лето. Упакуй, пожалуйста, его и пару легких летних сорочек. Никаких жестких воротничков, — он яростно потер шею, как будто освобождаясь от невидимой удавки. — В твидовом пиджаке, если уж ты так настаиваешь, я поеду. И подумай: может, мы сможем уместить все в один чемодан?

— В один… что? — она совершенно искренне не понимала, о чем он говорит.

Стрелец поднялся с кресла, подошел к кровати и выложил рядом с чемоданами два билета в плотных картонных обложках.

— Кстати, о романтике. Мы не полетим самолетом.

Альбина удивленно округлила глаза, оторвавшись от перекладывания мужских рубашек.

— Как это — не полетим? А на чем?

— Милая, мы поедем на поезде! На легендарном «Норд-Экспрессе». Посольство забронировало для нас отдельное двухместное купе первого класса в вагоне «Compagnie Internationale des Wagons-Lits» — той самой компании, которая владеет «Восточным экспрессом». Помнишь, у Агаты Кристи…

— Костик, да ты поэт!

— Просто, я тебя люблю! — неожиданно для самого себя признался не склонный к сантиментам Стрелец. — Завтра вечером мы садимся на вокзале в Кельне, а рано утром просыпаемся на Северном вокзале Парижа. Я подумал, что после всего этого боннского сумасшествия нам нужно просто посмотреть в окно на Рейн, на Бельгию, под стук колес выпить чаю из фарфоровых чашек в буржуазном вагоне-ресторане — господи, были же времена, — и без аэропортовской суеты прибыть во Францию.

Поезд Кельн — Париж был синонимом роскоши Старого Света: лакированное дерево панелей, тяжелые бархатные шторы, начищенная до блеска латунь и строгие, солидные проводники.

— Кажется, я начинаю себя чувствовать героиней киноленты, — тихо произнесла Альбина, подходя к мужу и кладя руки ему на грудь. — Неужели это все происходит со мной⁈

— Это только начало, — Стрелец нежно поцеловал ее в макушку. — Нам нужно позаботиться о наших личных воспоминаниях. Так что давай решим, что мы хотим там посмотреть.

Стрелец развернул на кровати карту Парижа. Красный карандаш советника скользнул по центру города.

— Смотри, вот наш «Hôtel de Crillon» на площади Согласия. В самом сердце! Из планов: в первый день предлагаю Лувр. Обязательная классика, но без фанатизма, иначе выдохнемся, не успев начать. Вечером — романтическая прогулка на речном трамвайчике «Bateaux Mouches». На второй день я хочу показать тебе Монмартр. Не туристический, а тихий, с художниками и маленькими кафе, где подают луковый суп. А на третий день… На третий день у нас Гранд-Опера. Но это — вечером. А днем поедем смотреть, как возводят La Défense.

— La… что?

— La Défense. Это новый футуристический район из стекла и бетона в пригороде Парижа, — Стрелец не мог отказать себе в удовольствии увидеть своими глазами, как возводится один из шедевров современной архитектуры.

— Вот чего не понимаю, Костя, — Альбина с легким подозрением уставилась на мужа. — И откуда ты все это знаешь?

— Книжки надо читать, милая! — Стрелец понимал, что ступает на опасную почву.

— А я, по-твоему, в школу не ходила⁈ — жена всегда обижалась, когда он отвечал подобным образом.

На самом деле Альбина была девушкой начитанной и эрудированной. Она и сама многое повидала, пока ездила с родителями в зарубежные командировки отца. Поэтому снисходительный, покровительственный тон мужа не просто задевал, но и обижал ее.

— А что в опере? — она решила сделать вид, что ничего не произошло.

— Серафима Павловна заказала нам билеты на премьеру «Трубадура» с Пласидо Доминго.

— Ах! На премьеру, — в этот момент в Альбине смешалось все: и эстетический интерес, и природное любопытство, и тщеславное стремление быть лучшей. — И что же я надену на премьеру? Я слышала, французские женщины на такие вечера приходят в бриллиантах!

— Милая, с твоими глазами и твоим сапфировым платьем не сравнится ничто. Поверь, — серьезно ответил советник, — этого более чем достаточно, чтобы парижский свет свернул себе шею. А бриллианты… Бриллианты мы тебе еще купим. Чуть позже.

В дверь спальни осторожно поскреблись. На пороге появилась Танечка, бережно прижимая к себе куклу Шапокляк.

— Мамуля, папуля, а вы правда привезете мне куклу, которая говорит «мама»? — серьезно спросила она. — А то Шапокляк пугает, что во Франции все куклы вредные и разговаривают только по-французски.

Стрелец присел на корточки перед дочкой и заговорщицки подмигнул ей:

— Передай своей Шапокляк, что папа найдет самую вежливую куклу в Париже, которая хорошо училась в школе и говорит на разных языках. Договорились?

— Договорились, — обрадовалась девочка.

— Таточка, да выкинь ты эту мымру, — не сдавалась Альбина. Она терпеть не могла носатую уродину Шапокляк.

Сборы затянулись до глубокого вечера. Каждый наряд и каждая пара обуви — будь то кожаные туфли советника или изящные лодочки Альбины — проходили тщательный осмотр. Вещи чистили, бережно укладывая на строго отведенные места в недрах чемоданов. Люди семидесятых путешествовали красиво. Они везли с собой не просто багаж — они несли свой образ жизни, личную эстетику и достоинство.

Пока в Москве подводили итоги саммита, а советник с женой увлеченно готовились к поездке, в самом глухом углу аэропорта Кельн/Бонн назревала драма совсем иного рода. Здесь не было залитых майским солнцем перронов, щелчков репортерских фотокамер и воодушевленных речей о мире. В этом секторе пахло пыльным бетоном, авиационным керосином и липким, удушающим страхом.

Серый, ничем не примечательный фургон «Фольксваген» с наглухо зашторенными окнами мягко притормозил у неприметного ангара в закрытом секторе правительственной зоны. Тяжелая роллета авиагаража лениво поползла вверх, впуская машину внутрь — подальше от посторонних глаз и западногерманской полиции.

Полковник КГБ СССР Игорь Прокопьевич Кузнецов вышел из кабины первым. На нем был строгий темный костюм, который делал его похожим на преуспевающего немецкого коммерсанта. Кузнецов неторопливо прикурил, глубоко затянулся и кивнул двум молодым парням в сером, сидевшим в кузове фургона.

— Выводите, — негромко приказал он.

Двери фургона распахнулись, и на бетонный пол ангара, разминая затекшие ноги, неуклюже выбрались Ледниковы. Еще совсем недавно эта легендарная парочка занимала места в первых рядах советской дипломатии. Но это было вчера. Сегодня же Юрий Антонович и Марфа Григорьевна являли собой поистине жалкое зрелище.

Четыре дня в наглухо закрытом подвале посольства — без окон, часов и права на звонок — превратили незадачливых посольских комбинаторов в ходячие призраки. Экс-посланник Юрий Антонович Ледников, который еще недавно метил в кресло Чрезвычайного и Полномочного Посла СССР в Западной Германии и высокомерно поглядывал на коллег, выглядел раздавленным стариком. Его дорогой импортный костюм измялся, галстук и ремень отобрали, а холеные щеки покрылись седой щетиной. Правда, в глазах еще горел огонь агнца, идущего на заклание. Юрия Антоновича грела мысль о том, что он решился на предательство не ради материальной выгоды, а ради будущего страны — пусть даже его собственное представление о нем в корне расходилось с политикой партии.

А вот с Марфой Григорьевной все было гораздо хуже. В отличие от мужа, у бывшей всесильной председательши посольского женсовета — годами державшей в страхе дипломатических жен и учившей их советской морали — не оказалось внутреннего идеологического костыля. Она тяжело смотрела перед собой измученными глазами. Костяшки ее пальцев были сбиты в кровь: все эти дни она не переставая колотила в железную дверь своей темницы. Некогда элегантная трапециевидная юбка сбилась набок, а шелковая блузка насквозь пропахла потом.

— Ну что, Марфа Григорьевна, — Кузнецов протянул женщине сигарету. — Прощай, Германия, здравствуй, Родина? Там теперь будете рассказывать про свой роман со Штази!

— Тебе это дорого обойдется! — рявкнула она, но сигарету взяла и жадно затянулась.

— Marlboro, — зачем-то уточнил полковник.

Юрий Антонович закрыл лицо руками. Он до последнего момента практически ничего не знал о тайных увлечениях и безумных шпионских играх своей благоверной. Но перед лицом открывшейся правды Ледников не смог удержаться и вместо того, чтобы пресечь преступные поползновения супруги, малодушно пошел у нее на поводу.

— Я одного не понимаю, — заметил полковник. — Неужели вы, Марфа Григорьевна, на полном серьезе думали, что сможете по своему усмотрению крутить Маркусом Вольфом? Даже наша контора — а это могущественнейшая спецслужба мира — относится к нему с особым пиететом, а тут — простая советская баба из Зауралья. Самой-то не смешно?

— Это мы еще посмотрим, кто будет смеяться последним, — огрызнулась она.

— Вы серьезно думали, что Миша пойдет на заговор против Москвы ради амбиций советника-посланника и его озабоченной бабы? Товарищ Вольф сдал вас Юрию Владимировичу со всеми потрохами, пленками и вашими инициативными письмами через два часа после того, как они легли к нему на стол. Для Берлина, даже несмотря на некоторые вольности, дружба с КГБ важнее, чем ваши номенклатурные козни.

Из глубины ангара послышался низкий, вибрирующий гул. Это завел двигатели спецборт КГБ — военно-транспортный Ан-24 с серым, лишенным каких-либо опознавательных знаков фюзеляжем.

— Поднимайте их, — скомандовал Кузнецов оперативникам. — Родина уже приготовила им персональные люксы в Лефортово и с нетерпением ждет.

— Игорь Прокопьевич, — внезапно очнулся Ледников, — позволите закурить?

— Отчего же не позволю⁈ — Кузнецов протянул дипломату пачку Marlboro и громко щелкнул зажигалкой. — Последняя воля…

— Попомни мое слово, полковник, ты еще не раз будешь прокручивать в голове этот момент, — спокойно сказал Ледников. — Это начало конца! Вот увидишь! Начало конца великой страны!

— Сомневаюсь, что кто-либо из присутствующих здесь доживет до подобного финала, — уверенно парировал Кузнецов. — А если серьезно, мне очень жаль, Юрий Антонович, что вы повелись на такое дерьмо.

Винты безликого Ан-24 натужно взревели. Тяжелый люк захлопнулся, навсегда отрезав бывшую элиту посольства от капиталистической Европы. Самолет резво побежал по резервной рулежке и, получив разрешение диспетчера, резко оторвался от взлетной полосы. Полковник Кузнецов проводил борт холодным взглядом, выждав пока унылый силуэт полностью не растворился в облаках. Затем он достал из внутреннего кармана пиджака новую сигарету, чиркнул бензиновой зажигалкой и повернулся к своему помощнику — молодому лейтенанту в штатском.

— Ну вот и все! Возвращаемся в посольство, парни, — буркнул полковник.

Железнодорожный вокзал Кельна встретил их сложным переплетением закопченных стальных арок и густым запахом угля, мазута и машинного масла. В те годы европейские перроны еще сохраняли дух ушедшей Прекрасной эпохи. Здесь не было суеты современных аэропортов: пассажиры двигались чинно, мужчины в строгих костюмах и фетровых шляпах поддерживали под локоть элегантных дам, а носильщики в форменных фуражках ловко катили тележки, нагруженные тяжелыми кожаными кофрами.

Стрелец и Альбина ничем не выделялись из этой респектабельной буржуазной толпы.

— А вот и наш красавец, — советник кивком указал на состав.

У перрона, тихо подсвистывая тормозными магистралями, замер легендарный «Норд-Экспресс». Темно-синие, почти черные вагоны Международного общества спальных вагонов сияли в свете вечерних фонарей. Золоченые гербы компании на бортах — два раскинувших крылья льва — подчеркивали особый статус состава. У дверей застыли проводники в фирменных куртках и белоснежных перчатках. Все как один — мужчины.

Они подошли к своему вагону. Стрелец вытащил из внутреннего кармана пиджака дипломатические паспорта и билеты в первый класс. Бросив быстрый профессиональный взгляд на пассажиров, проводник-француз почтительно склонил голову и произнес:

— Bonsoir, Monsieur, Madame. Voiture 4, compartiment A. S'il vous plaît.

Когда тяжелая дверь купе захлопнулась, отсекая вокзальный шум, Альбина тихо ахнула. Перед ними был настоящий дворянский салон на колесах: стены с изящным маркетри из палисандра, шторы из густого винного бархата с золотыми кистями, сияющая латунь светильников и широкие, невероятно мягкие диваны. В углу за полированной деревянной панелью прятался собственный умывальник с мраморной раковиной.

Поезд тронулся мягко, без единого толчка, словно поплыл по воздуху. За окном показались величественные башни Кельнского собора. Состав уверенно набирал ход, а внизу катил свои воды Рейн.

Стрелец аккуратно повесил пиджак на плечики, а Альбина, сняв легкий плащик, осталась в элегантном шелковом платье кремового цвета. На покрытом накрахмаленной белой скатертью столике проводник уже расставил фарфоровый чайный сервиз с фирменными вензелями CIWL и серебряное ведерко со льдом, где охлаждалась бутылка шампанского — подарок от компании.

— Ну что, товарищ советник, — Альбина присела на диван, глядя, как за окном мелькают огни немецких городков. — До конца не верится. Мы правда едем в Париж? На поезде королей?

— Да, милая, в самый настоящий Париж! — открыв шампанское, Стрелец присел рядом. В бокалах запенился золотистый напиток. — Знаешь, в моем… скажем так, в моих мыслях, это путешествие всегда было эталоном романтики. Люди будущего потеряют эту неспешную прелесть. Они будут нестись в тесных самолетах над облаками, жуя безвкусную еду из пластиковых контейнеров, лишь бы сэкономить пару часов. А здесь… Здесь есть время подумать. Время побыть вдвоем.

Альбина сделала глоток, зажмурившись от удовольствия, а затем внимательно посмотрела на мужа:

— Костик, мне кажется, в последнее время я перестаю тебя понимать, — насторожилась она. — При чем тут будущее, какая-то пластиковая еда и что ты там еще упоминал? Ты так детально описываешь несуществующие вещи, что я начинаю думать… а не ошибся ли ты с выбором профессии? Может, тебе пора фантастические книжки писать?

Стрелец почувствовал, как внутри что-то подобралось. Даже любимой женщине он не мог признаться в том, что с ним на самом деле произошло, в том, что он — человек из будущего в теле ее мужа. Правда, от этого она не менее любима, чем была с настоящим Басовым. Сказать правду сейчас было равнозначно тому, что подписать себе смертный приговор.

— Издержки аналитического ума, милая! — мягко улыбнулся он, беря ее за руку. — Дипломат должен уметь заглядывать за горизонт. Если сейчас, в семьдесят третьем, не научимся ценить то, что имеем, мир изменится настолько быстро, что мы и оглянуться не успеем. Но давай забудем сегодня про всю эту философию. Вечер принадлежит нам, а утром нас ждет Париж.

Поезд ритмично постукивал на стыках, приближаясь к бельгийской границе. В купе горел лишь мягкий, приглушенный свет латунного бра. Альбина положила голову мужу на плечо. Ритм «Норд-Экспресса» действовал на нее умиротворяюще. За окном набирала силу европейская ночь.

КАТАСТРОФА

Прогулки по Парижу образца тысяча девятьсот семьдесят третьего года пьянили Стрельца. Это было так непохоже на все, что он видел до этого. Знакомые по прошлой жизни места выглядели неузнаваемыми, даже порой казались призрачными. Его аналитический ум человека из будущего то и дело включал режим сравнения, сопоставляя этот, еще не затронутый глобализацией, очень аутентичный Париж семидесятых с тем глянцевым мегаполисом из его воспоминаний.

Здесь не было засилья пластиковых вывесок, люди не прятали глаза в экраны смартфонов, а газетные киоски пестрели настоящими, пахнущими типографской краской разворотами Le Monde и Le Figaro. На первых полосах выделялись заголовки о грядущих премьерах авиасалона в Ле-Бурже, который открылся накануне и стал главным событием текущего момента.

Стрелец почувствовал легкое напряжение, какой-то внутренний спазм, но не придал этому особого значения. В конце концов, сегодня он был не политическим советником Басовым. Сегодня он был просто мужчиной, который показывал Париж красивой женщине. В белом льняном костюме и легкой шляпе он органично вписался в городской пейзаж. Специфическая фактура льна придавала его тщательно продуманному облику необходимую, чисто французскую степень небрежности.

Альбина переживала абсолютный восторг. Ей не хотелось ни в музеи, ни в соборы — больше всего нравилось бродить по прекрасным улицам без всякой цели и любоваться этим удивительным городом.

Городом, в котором все вертелось вокруг человека, его настроений, эмоций и желаний. За тесными столиками открытых веранд сидели парижане и, не стесняясь, разглядывали прохожих, а Альбине, наоборот, нравилось незаметно наблюдать за ними. Она пыталась угадать, что связывает людей, оказавшихся в одной компании.

Друзья? Любовники? Коллеги? Коммерсанты или люди свободных профессий? Только политиков и чиновников она отличала с ходу: в их облике сквозило нечто интернациональное, присущее всем претендентам на власть, независимо от рангов, стран и континентов. Ей даже захотелось поспорить с мужем, «кто есть кто», но она вовремя вспомнила о его привычке доводить все до логического конца и побоялась, что в азарте он пойдет уточнять ответы у самих незнакомцев.

Когда солнце припекало слишком сильно, они прятались в тени раскидистых платанов. Из распахнутых дверей бистро тянулся горьковатый шлейф крепкого кофе, сигаретного дыма и дорогого парфюма. Те, кто хотел быть ближе к природе, устраивались прямо на траве в парках у фонтанов. Люди любовались городом, собой и друг другом. Париж, как никакой другой мегаполис, казался ей вызывающе, оглушительно свободным.

Они шли, взявшись за руки, по бульвару Сен-Жермен. На Альбине было легкое открытое платье в мелкий цветочек, которое она забросила в чемодан в самый последний момент, и изящные лодочки на невысоком каблуке-рюмочке. Ее страхи насчет «выглядеть легкомысленно» рассеялись в первые же минуты, стоило им выйти из отеля. Париж носил носил разное — в том числе и весьма откровенное, причем без малейшего стеснения. Француженки, смеясь, подставляли лица теплому майскому солнцу и чувствовали себя так, словно весь этот огромный, залитый светом мир принадлежал исключительно им.

— Костик, взгляни на то заведение! — Альбина восторженно потянула его за рукав, указывая на «Café de Flore». — Кажется, его любили Сартр и Симона де Бовуар. Как думаешь, может, зайдем?

— Непременно, милая, — улыбнулся Стрелец, легонько сжав ее пальцы. — Только позже. А сейчас давай свернем в те переулки. Мне кажется, настоящий Париж прячется именно там.

Они перешли с шумного бульвара на тихую, вымощенную старой брусчаткой улицу Жакоб. Гул машин мгновенно затих, уступив место ленивому цоканью каблуков и шороху листвы в скрытых от посторонних двориках. Это был квартал антикваров и букинистов. В витринах небольших частных галерей мирно соседствовали причудливые африканские маски и хрупкие фарфоровые фигурки, в глубине можно было различить целые библиотеки старинных книг. Да чего здесь только не было!

У дома под номером тридцать шесть внимание Стрельца привлекло необычное оживление. Перед входом в небольшую галерею толпилась искушенная парижская публика: богемного вида мужчины и дамы в эксцентричных очках и строгом мини. Волею случая ноги сами привели их в галерею Дины Вьерни. «Не может быть! — подумал Стрелец. — Неужели это та самая знаменитая выставка советского авангарда, про которую нам с сестрой рассказывала мама? Когда же она проходила?»

— Милая, подожди минуточку, — стараясь не выдать охватившее его волнение, обратился он к жене. — Пойду взгляну, что там за праздник.

На лаконичной черно-белой афише с автопортретом Ильи Кабакова было написано: «Avant-Garde Russe — Moscou 73» / «Русский авангард — Москва 73». Чуть ниже значилось имя владелицы и адрес. «В точку!» — обрадовался Стрелец.

Им крупно повезло. Это была не просто выставка, а эпохальное событие, о котором в его времени напишут в учебниках по искусствоведению. Муза скульптора Аристида Майоля, участница французского Сопротивления и страстный коллекционер Дина Вьерни совершила невозможное. Через дипломатические каналы и личные связи она сумела вывезти из СССР работы художников-нонконформистов — тех самых, кого на родине исключали из Союза художников, объявляли «тунеядцами» и принудительно лечили в психбольницах. И прямо сейчас они с Альбиной становились свидетелями этой европейской премьеры советского андеграунда.

— Кажется, мы просто не можем пройти мимо, — Стрелец увлек жену за собой. — Это уникальный шанс увидеть то, что дома нам никогда не покажут.

— Костик, а нам… нам как сотрудникам посольства можно? — она замялась, настороженно оглядываясь по сторонам. — Вдруг кто-то из конторских караулит? Серафима Павловна предупреждала, что за всеми нашими в Париже пристально присматривают.

— Ну, знаешь, если всего бояться, то жизнь пролетит мимо, и не заметишь, — весело подмигнул он ей. — Лучше сделать и пожалеть, чем потом кусать локти.

— Конечно, кто бы сомневался, что ты ответишь именно так! — не стала сопротивляться жена.

— Милая, мы с тобой простые туристы. Наша работа — ходить по выставкам и вернисажам…

— … и мы не несем никакой ответственности за то, что подготовили организаторы, — продолжила она фразу за мужа и радостно рассмеялась. — Эх, была не была!

Внутри царила атмосфера рафинированного интеллектуального превосходства. Парижане переходили от холста к холсту, вполголоса обмениваясь экспрессивными репликами: «Немыслимо!», «Великолепно!», «Мощно!». Среди гостей Стрелец заметил ведущих арт-критиков из журналов L'Œil и Art Press — их лица он помнил по энциклопедиям будущего.

Хозяйка галереи Дина Вьерни — невысокая энергичная женщина с волевым лицом, проницательным взглядом и копной роскошных темных волос — стояла в центре зала, окруженная плотным кольцом репортеров. Страстно жестикулируя, она отвечала на вопросы корреспондента Le Monde и то и дело цитировала своих московских друзей — художников-нонконформистов.

Стараясь не привлекать внимания, они медленно пошли вдоль стен. Перед Альбиной открывался совсем другой, неведомый ей советский мир. Здесь не было жизнерадостных доярок, статных сталеваров и монументальных портретов вождей.

Они остановились перед картиной Оскара Рабина. На фоне мрачного полуабстрактного городского пейзажа выделялась страница из советского паспорта. Это был яростный крик, манифест отчаяния художника, которому не нашлось применения в жизни страны. «Место смерти под забором?.. В Израиле?» — читалось на страничке художественного паспорта. Картина окажется пророческой, через пять лет Рабина лишат советского гражданства и отберут у него паспорт СССР. Стрелец вспомнил о том, что семья Никиты Сергеевича Хрущева в конце концов заказала памятник вождю у гонимого и отрицаемого им при жизни Эрнста Неизвестного. Памятник, кстати, получился отличный. Но рассказать жене об этом — как, впрочем, и о многом другом — Стрелец не мог.

Альбина долго, не мигая, смотрела на холст. Ее идеальный мир, бережно выстроенный в тиши элитных московских интерьеров, дач и спецраспределителей, дал глубокую трещину.

— Почему это так мрачно, Костя? — шепотом спросила она, и в ее голосе вместо прежней настороженности послышалась глубокая растерянность. — Разве наша жизнь — это грязные бараки и селедка? Зачем показывать такое иностранцам? Ведь они подумают, что мы только так и живем…

— Милая, настоящий художник не может врать, — тихо ответил Стрелец, разглядывая фактурные мазки. — Реальность для него — это боль. Неприкрытая правда Лианозова, где он обитает. Пейзаж, который видит вокруг себя каждый день. Понимаешь? Народные и заслуженные изображают то, как это должно выглядеть в гипотетическом общественном идеале. А эти люди пишут то, что есть здесь и сейчас. И потом, я не думаю, что он писал это для иностранцев. Просто дома ему не дают выставляться. А живопись, как и литература, как любое искусство, требует зрителя…

Они прошли дальше, туда, где висела графика Ильи Кабакова. На белых листах были изображены дурацкие бытовые предметы — чайники, терки, сломанные стулья, — снабженные странными, абсурдными текстами-комментариями на русском языке, воспроизводящими коммунальные склоки: «Чья это терка?», «Николай Петрович, вы не брали мой таз?». Французы стояли перед этими работами с каталогами в руках, пытаясь постичь сложную метафизику советского коммунального быта. Впрочем, для выросшей в номенклатурной семье Альбины эти фразы были не меньшей экзотикой.

Внезапно из-за спины послышался мягкий, бархатный женский голос с характерным раскатистым «р»:

— Я слышала, вы говорите по-русски? Из посольских?

Стрелец обернулся. Перед ними стояла Дина Вьерни собственной персоной. Она держала в руке бокал с шампанским и смотрела на них, тепло улыбаясь.

— Добрый день, мадам Вьерни. Да, мы действительно москвичи, сейчас работаем в Бонне. Приехали в Париж на пару дней. Я — Константин, а это моя супруга Альбина. Выставка… потрясающая. Она, несомненно, войдет в историю, — сказав это, Стрелец ни на йоту не покривил душой.

— Значит, из Бонна… — задумчиво произнесла она и протянула советнику визитку. — В следующий раз, когда будете в Париже, непременно позвоните. Эти картины — они ведь как вирус. Если один раз впустил в голову, прежним уже не станешь. Буду рада стать вашим гидом в мире искусства.

Стрелец не на шутку задумался над тем, что же могло означать подобное приглашение, но свою визитку протянул в ответ. «Придется упомянуть об этом эпизоде в отчете Кузнецову», — отметил он и мысленно усмехнулся.

Когда они вернулись на набережную, советнику показалось, что он уже видел следовавшего за ними мужчину в клешах и облегающей трикотажной рубашке идиотского сиреневого цвета.

Стрелец стоял у окна гостиничного номера в «Hôtel de Crillon», сжимая в руке чашку остывающего кофе. Солнце, еще вчера казавшееся ласковым и праздничным, сегодня с трудом пробивалось сквозь сизую дымку, что совсем не радовало. На столе, то и дело прерываясь от статического треска, надрывался транзисторный приемник «Grundig».

— … катастрофа на Международном авиасалоне в Ле-Бурже, — глотая окончания, взволнованно выдавал французский диктор. — Советский сверхзвуковой лайнер Ту-144, выполнявший демонстрационный полет, при выходе из крутого пике разрушился в воздухе и рухнул на жилые кварталы городка Гуссенвиль. Около пятнадцати домов полностью уничтожено. На данный момент подтверждена гибель всех шести членов экипажа, включая командира корабля летчика-испытателя Михаила Козлова. Число жертв среди гражданского населения уточняется. Очевидцы заявляют, что в небе перед крушением находился французский истребитель «Мираж». Министерство обороны Франции пока отказывается от комментариев.

— Стрелец медленно закрыл глаза. Как человек из будущего, он, конечно, знал об этой трагедии. В его учебниках истории крушение «Советского Конкорда» в семьдесят третьем году было зафиксировано как точка невозврата для всей отечественной сверхзвуковой гражданской авиации. Но одно дело — сухие строчки параграфов, и совсем другое — видеть, как над Парижем поднимается столб черного дыма.

— В дверь номера настойчиво постучали. Советник, не спрашивая, распахнул ее. На пороге стоял тот самый парень в сиреневой рубашке, который так бездарно вел их по городу.

— Что-то забыли в нашем номере, молодой человек? — холодно поинтересовался Стрелец.

— Константин Иванович Басов? — не обращая внимания на колкость, хрипло произнес нежданный визитер. — Ваш коллега из Бонна, товарищ Кузнецов ждет на защищенной линии нашего торгпредства. Машина внизу.

Альбина, стоявшая у зеркала, испуганно обернулась и выронила помаду. Стрелец посмотрел на нее и мягко, но твердо кивнул, показывая, что все под контролем.

— Ну вот, милая, похоже романтический Париж закончился, и нас ждут трудовые будни, — хрипло произнес он. — В крайнем случае, я перезвоню тебе из торгпредства. Боюсь, но придется скорректировать программу.

— Господи, Костя, в кои-то веки дали неделю отпуска! — расстроенно воскликнула Альбина. — Неужели во всем Париже не нашлось другого специалиста твоего уровня⁈

— Как видишь! — развел он руками.

В торгпредстве царила настоящая паника. Никто толком не знал, что именно произошло и сколько людей погибло. От неизвестности нервозность нарастала с силой цунами. Секретари не успевали отвечать на звонки из Москвы и редакций западных газет. Наиболее пронырливые репортеры уже суетились около здания, цепляясь к каждому, кто входил и выходил из него.

В кабинете торгпреда Анциферова советника уже ждали. Коротко поздоровавшись со всеми и дождавшись, пока посторонние выйдут, он набрал Кузнецова.

— Игорь, только не говори, что катастрофа в Ле-Бурже — не единственное, что сегодня случилось, — вместо приветствия бросил он в трубку.

— Сплюнь, — хмуро ответил полковник. — Ты мне нужен как раз по поводу самолета.

— Я?..

— Ты! Тебе предстоит включиться в работу прямо сейчас.

— Не понял?

— Ну что здесь непонятного? От тебя ждут результата…

— Игорь, я политсоветник из Бонна, — рассудительно ответил Стрелец. — При всем уважении, Ле-Бурже — это территория Франции, а Ту-144 — объект Министерства авиационной промышленности. В Париже есть целое посольство, торгпредство, огромная легальная резидентура, военный атташе, в конце концов. Почему я? Абсолютно для всех я здесь чужой.

В трубке повисло долгое, напряженное молчание. В Бонне Кузнецов со скрипом отодвинул кресло и, судя по характерному щелчку, прикурил.

— Вот именно поэтому, Костя. Именно потому, что ты там — чужой, — с нажимом произнес полковник. — К сожалению, даже по линии спецсвязи я не могу сказать тебе всего.

— Ты полагаешь, это не случайность? — тихо спросил советник.

— Я ничего не думаю по этому поводу, не имею достаточной информации, чтобы делать выводы. Но в Москве сомневаются… С трудом верят в подобные совпадения. Там хотят услышать мнение со стороны. Твое мнение, — подчеркнул полковник.

— Подожди! Появились основания не доверять коллегам во Франции? — уточнил Стрелец.

— Нет. Пока нет. Но они под плотным колпаком. Как ты понимаешь, французские спецслужбы тоже не в шапку спят. Не хотелось бы, чтобы в конечном итоге из нас сделали еще и козла отпущения.

— А я, значит, просто мессия: приду и спасу советскую дипмиссию в Париже, а заодно и весь наш авиапром. Палочку только волшебную дома забыл. Отдал Татке поиграть! — Стрелец испытывал крайнюю степень раздражения.

Торгпред Анциферов, внимательно прислушивавшийся к словам Стрельца, пошел красными пятнами. Если на том конце провода заговорили о недоверии — жди беды: посыплются головы, начнутся проверки и срочные отзывы в Москву. Меньше всего в этот момент ему хотелось терять такое престижное и блатное место.

Тем временем советник продолжал телефонный разговор.

— После того как ты спас ситуацию с подаренным Генсеку «Мерседесом», вывел на чистую воду Ледниковых, — Кузнецов не обратил внимания на протест советника, — твои ставки в Москве резко выросли. А твой «свежий взгляд» стал серьезным аргументом!

— Как вы там на Лубянке это себе представляете, Игорь Прокопьевич? — спросил Стрелец. — Территория Гуссенвиля оцеплена жандармами и французскими военными. Туда не подпускают даже наших инженеров. Как я, простой турист в льняном костюме, смогу получить доступ к обломкам, свидетелям или материалам следствия? А даже если… я ведь не специалист в этой области! Какие могут быть достоверные выводы⁈

— А вот тут, Костя, твоя вчерашняя прогулка придется как нельзя кстати, — усмехнулся Кузнецов. — Кажется, ты познакомился с Диной Вьерни⁈ Да не просто познакомился, а имел весьма продолжительную беседу с хозяйкой галереи.

— Я, конечно, видел вашего красавца в сиреневой рубашке — прямо скажем, идеальный выбор для человека, который по долгу службы должен быть незаметным, — но не думал, что его отчеты так быстро долетят до тебя, — рассмеялся советник.

— Мы тоже работать умеем, когда надо, — буркнул Кузнецов.

— «Умеем» было бы, если бы я его не срисовал в первые пять минут! — заметил Стрелец. — Это была незапланированная экскурсия. Мы интересовались искусством. Советским, заметь!

— Ну, осталось ли там что-то советское — вопрос спорный, — выкрутился полковник. — Но мы не искусствоведы, на эти темы дискутировать не будем.

— Так и я не Джеймс Бонд!

— Костя, никаких претензий! Твое любопытство оказалось очень кстати, продолжал Кузнецов, не обращая внимания на недовольство друга. — Дина Вьерни — это не просто галеристка. Благодаря ее заслугам в Сопротивлении у нее колоссальные связи в высших эшелонах французской элиты. Министр внутренних дел Франции Раймон Марселлен — ее близкий друг. А это — тот самый человек, который имеет влияние на государственную комиссию по расследованию катастрофы.

— И что с того? — задал вопрос Стрелец, отлично понимая, куда клонит полковник. — Ты не забыл, что я лично отвечаю перед Леонидом Ильичом за боннскую сделку⁈

При этих словах Анциферов схватился за сердце.

— Костя!

— Ты хочешь, чтобы я использовал Дину Вьерни для выхода на министра внутренних дел? — прямо сформулировал Стрелец.

— Именно! Должны же мы извлечь хоть какую-то пользу из ее контрабанды, — рассмеялся Кузнецов.

— Прости?

— Ну, картины-то она вывозила из Союза не через Министерство культуры, а разными обходными дорожками… Было бы наивно думать, будто контора не знала, чем она занимается у нас под носом. Мы просто закрывали на это глаза.

— Знаешь, в Министерстве культуры эти полотна, по-моему, и за искусство-то не считали, — язвительно заметил Стрелец. — Ладно, Игорь, давай на чистоту: в чем состоит моя задача? Ведь явно не в расследовании причин трагедии. При всем желании у меня недостаточно компетенции. Чьи хвосты я должен прикрыть?

— Любишь ты, Костя, срезать на лету!

— Как есть. Тут уж ничего не попишешь, — ответил советник.

— Во время трагедии совсем рядом находился французский «Мираж»…

— То есть в случае чего у нас будут основания заявить о встречных претензиях публично? Правильно я понимаю?

— Как всегда, — вздохнул Кузнецов. — Если окажется, что советский лайнер рухнул из-за опасного маневрирования французского военного пилота — для Парижа это станет колоссальным ударом по репутации.

— И я должен стать той фигурой, через которую стороны обсудят компромисс? — подытожил Стрелец. — Верно?

— По-моему, отличный вариант. И главное — все по профилю. Дипломат из Бонна, умеющий ценить андеграундное искусство, друг Дины Вьерни… Ну чем не кандидат для обсуждения подобного рода комбинаций.

Стрелец молчал, взвешивая все «за» и «против». Пройдут десятилетия, но и тогда не будет доказано, что Ту-144 действительно резко уклонялся от внезапно появившегося «Миража», что привело к срыву потока и разрушению конструкции. Но сейчас куда больше шансов было на то, что хозяева авиасалона будут настаивать на технической неисправности советского борта. А международный скандал, способный перечеркнуть стремление СССР к разрядке и демонтажу железного занавеса, грозил стать пугающей реальностью. И все это за четыре недели до визита Брежнева в Париж.

— Хорошо, — твердо сказал Стрелец. — Я принимаю задачу. Но если хочешь, чтобы она увенчалась успехом, учти: я не павлин с фиолетовым хвостом. Убери, пожалуйста, от меня наружку. Не подальше, а совсем! Едва ли ее присутствие поспособствует возникновению доверия между заинтересованными лицами. Потенциального перебежчика я изображать не стану. Игры в стиле Ледниковых — это не ко мне.

— Я не могу принять подобное решение самостоятельно, — признался полковник.

— Сообщи, когда будешь знать, — ответил Стрелец. — Впрочем, я и сам увижу! А пока покажу жене то, что у нас запланировано на сегодня. Да, и успокой, пожалуйста, товарища Анциферова. Мне он будет нужен живым и работоспособным. На связи!

ОБ ОТПУСКЕ ПРИДЕТСЯ ЗАБЫТЬ

Дверь за мужем захлопнулась едва слышно с коротким сухим щелчком, на который при обычных обстоятельствах она не обратила бы никакого внимания. Но сегодня для Альбины этот никчемный звук прозвучал как выстрел. Огромный, роскошный номер «Hôtel de Crillon» на площади Согласия, который еще полчаса назад казался ей лучшей декорацией романтической сказки, вдруг стал чужим и холодным. Золоченая лепнина на потолке, тяжелые шелковые портьеры цвета увядшей розы, изящная мебель в стиле Людовика XV — все это великолепие мгновенно потеряло смысл перед лицом трагедии в Ле-Бурже.

Наводить красоту расхотелось, хотя она все еще стояла у зеркала, но не видела себя. Альбина зачем-то кинулась к окну. Подсознательно она хотела убедиться, что все — как всегда, что ничего не изменилось, а парижане по-прежнему веселы и беззаботны. Но даже и они после убийственных новостей показались ей какими-то другими, словно выцветшими, как бывает со старыми фотографиями.

На столе продолжал шипеть радиоприемник, который советник в спешке забыл выключить. Новостной блок сменился джазом. Жене советника он показался зловещим. Она протянула руку к блестящему пластиковому колесу. Пальцы двигались неуверенно — французские радиостанции были для нее чужим, непривычным миром. Она крутанула настройку влево. К шипению добавился резкий свист, сменившийся взволнованной французской речью. Анонимная дикторша в панике рассказывала о катастрофе, но ничего путного кроме «абсолютный ужас», «обломки», «крики», «пожар» так и не выдала. Где-то на заднем плане Альбина отчетливо услышала надрывный вой сирен пожарных машин. «Одни эмоции и никаких фактов», — с досадой подумала жена советника. Ей хотелось узнать, что произошло на самом деле.

Она снова повернула ручку приемника. На другой волне диктор читал текст строгим, официальным тоном. Голос мужчины напоминал речь распорядителя на похоронах.

— … государственный секретарь по вопросам транспорта заявляет, что масштаб разрушений на земле беспрецедентен. Советский сверхзвуковой лайнер Ту-144 начал рассыпаться в воздухе и рухнул менее чем через десять минут после взлета. Эксперты недоумевают: погода была идеальной, видимость отличной. Пилотировал машину лучший экипаж СССР…

Альбина опустилась на стул, подперев голову руками. У нее перед глазами всплыли вчерашние газеты. Французы с гордостью выставлявшие свой «Конкорд», начали опасаться триумфа советской авиации. На авиасалон Москва привезла конкурента — Ту-144 — не менее мощный и дерзкий борт. Советский Союз и консорциум Франции и Великобритании разрабатывали своих сверхзвуковых птичек параллельно, периодически сверяя успехи на международных выставках. Хотя советский лайнер был больше и тяжелее, его максимальная скорость превышала скорость «Конкорда» на сто километров в час. По всему выходило, что СССР мог конкурировать за рынок дальнемагистральных перевозок.

Вчера, глядя на бравурные заголовки, муж как-то странно усмехнулся. «Неужели он предчувствовал?» — пришло в голову Альбине.

Радио продолжало сыпать деталями, от которых холодело внутри:

— … среди обломков жилого дома найдены тела троих детей. Спасательные работы осложняются тем, что из пробитых баков лайнера вылились тонны авиационного керосина, начался сильный пожар. Жители Гуссенвиля в панике покидают свои дома, опасаясь новых взрывов…

Альбина выключила приемник. Звук сирен исчез, но легче не стало. В ушах продолжало пульсировать: «…bodies di trois enfants… тела троих детей…» Это же просто выставка лучшей современной техники! Как подобное могло произойти⁈

Она беспомощно оглянулась, будто впервые увидев массивный телевизор. В надежде найти ответы на обуревавшие ее вопросы Альбина включила его. Экран долго прогревался, выдавая лишь серую светящуюся полосу, из которой постепенно, словно из тумана, проступала картинка.

Это был экстренный выпуск новостей первого канала французского телевидения. В кадре появился немолодой, бледный диктор в строгом темном костюме. Его галстук был слегка сдвинут набок, как у человека, который бежал в студию не разбирая дороги. Картинка сменилась видеорядом. Чья-то любительская камера запечатлела момент трагедии. Альбина замерла, боясь вздохнуть.

Вот белоснежный красавец Ту-144, похожий на огромную доисторическую птицу, отрывается от полосы, устремляясь в безоблачное небо. Оглушительный рев двигателей производит впечатление даже через динамик телевизора. Внезапно траектория ломается. Самолет резко, неестественно заваливается носом вниз, словно наткнувшись в воздухе на невидимую стену. Он пытается выйти из пике, выравнивается на мгновение — и в этот момент переднее крыло не выдерживает перегрузки. Оно просто… отламывается. Суперсовременная машина разваливается на куски и некрасиво, страшно падает туда, где среди зелени деревьев мелькают крыши пригородных домиков. Вспышка и столб черного дыма.

Альбина закрыла рот ладонью. Камера задрожала, оператор был явно испуган, но продолжал снимать. На следующих кадрах — уже земля. Хаос, бегущие люди в летних платьях и костюмах, дезориентированные лица, жандармы, пытающиеся выставить оцепление. В сюжет попала женщина, очень похожая на саму Альбину — в таком же легком платье в цветочек, как у жены советника. Она сидела прямо на асфальте, закрыв лицо руками, а ее плечи содрогались от рыданий.

Диктор продолжал комментировать:

— … официальные представители советской делегации пока не вышли к прессе. В кулуарах авиасалона циркулируют упорные слухи о том, что причиной катастрофы могло стать появление в опасной близости от Ту-144 другого воздушного судна. Некоторые очевидцы утверждают, что видели истребитель «Мираж». Повторяем, это неофициальная информация…

— «Мираж»… — несколько раз прошептала Альбина.

«Вот оно что! — пронеслось в голове у женщины. — Если замешан французский военный самолет, то это уже не просто техническая неполадка. Это беспрецедентный международный скандал. Неужели оппоненты разрядки не смирились после успеха Леонида Ильича в Бонне и решили нанести ответный удар⁈» Теперь ей стало предельно ясно, почему за Костей прислали. Тушить пожар! Снова тушить пожар!

Она позвонила на ресепшен, попросила принести газеты. На вопрос портье, какие она предпочитает, Альбина ответила: «Все!»

Через пять минут в дверь номера постучали. Альбина вздрогнула от неожиданности, подбежала и распахнула ее, надеясь увидеть мужа, но на пороге стоял пожилой коридорный со стопкой свежей периодики.

— Les éditions spéciales, madame, — вежливо произнес он, не поднимая глаз. Его лицо выражало скорбь и достоинство. — Специальные выпуски.

Альбина забрала газеты, поблагодарила его по-французски и вернулась в комнату, бросив стопку на кровать. Это были экстренные номера Paris-Presse и France-Soir, отпечатанные на скорую руку. Краска на них еще не просохла, специфически пахла и пачкала пальцы. В остальном все выглядело точно так же, как вчера. Только вместо предвкушения сенсации теперь читателям сообщали о трагедии. Она спешно просматривала заголовки: «Катастрофа», «Драма», «Жертвы», портреты погибших летчиков, схемы траектории полета, нарисованные наспех, но ни слова о втором самолете в опасной близости от Ту-144. «Несчастные семьи дома и здесь во Франции», — подумала она о тех, кто потерял близких.

Один из абзацев в France-Soir привлек ее внимание. Автор писал:

«Похоже, расследование столкнется с беспрецедентным давлением с обеих сторон. Министерство обороны Франции уже засекретило полетные планы всех военных судов в районе Ле-Бурже на сегодняшний день. В свою очередь, советская сторона настаивает на полной передаче им черных ящиков. Очевидно, что истина станет предметом жесткого политического торга».

С трудом дождавшись, пока Стрелец опустит трубку, Иван Дмитриевич Анциферов решил прощупать почву. Ему до смерти хотелось выяснить, в чем заключается особый статус этого странного советника из Бонна и какими последствиями вся эта шпионская чертовщина угрожает лично ему и его теплому парижскому креслу.

— Константин Иванович, — не желая терять времени на разговоры вокруг да около, начал торгпред, натянуто улыбаясь. — Могу я оказать вам посильную помощь? В рамках моих скромных возможностей, разумеется.

Стрелец пристально посмотрел на собеседника. Холеная внешность чиновника говорила сама за себя: фактурное, брыластое лицо с крупным носом выдавало сибарита, привыкшего ценить удовольствия. Кожа была загорелой и слегка обветренной — очевидно, Иван Дмитриевич любил бывать на природе и без зазрения совести пользовался моментом.

— Любите спорт на открытом воздухе? — поинтересовался советник.

— Служебная необходимость, знаете ли, — слегка помедлив, ответил торгпред. — Играю в теннис.

— Логично, — пробормотал Стрелец.

Он и сам в своей прошлой жизни активно практиковал этот безотказный прием. Игра и неформальная обстановка всегда помогали навести мосты, даже там, где это казалось невозможным.

— Иван Дмитриевич, не угостите кофе?

Не то чтобы советник испытывал жажду, но ему было важно расслабить собеседника, вернуть ему рабочее настроение и избавить от парализующего страха.

— Конечно, простите, ради Бога, не подумал. У нас отличный кофе! — быстро заговорил Анциферов, с облегчением переключаясь на привычное амплуа гостеприимного хозяина.

Стрелец обрадовался этой маленькой перемене.

— Об одном вас только попрошу, если можно? — произнес гость.

— Все, что в моих силах…

— Иван Дмитриевич, только не курите, пожалуйста, пока я здесь.

На лице Анциферова отразилось явное недоумение. Мужчин, отказывающихся от табака за чашкой кофе, в его окружении давно не водилось.

— Вам не нравятся французские сигареты? — спросил он, на всякий случай убирая пачку Gitanes в верхний ящик стола. — Это не проблема. Секретарь немедленно принесет Marlboro.

— Иван Дмитриевич, вы меня не поняли, — улыбнулся Стрелец. — Я не курю. Вообще.

Сказать, что Анциферов был удивлен — значит не сказать ничего, он был поражен в самое сердце.

— А как же вы живете?..

— В смысле?

— Ну, без этого? — торгпред помахал двумя сложенными пальцами у рта, изображая затяжку.

— Да вот, как-то получается, — неопределенно ответил Стрелец. — Иван Дмитриевич, пока ваши помощники готовят кофе, не введете ли меня в курс дела по поводу советско-французских отношений в области гражданской сверхзвуковой авиации? С самого начала. Только без лозунгов и прочей идеологической трескотни. Мне нужны факты.

Анциферов удивленно моргнул. Он не ожидал от гостя подобных вопросов. Да и отвечать ему было особенно нечего, потому что желания высоких сторон категорически не совпали.

— Сотрудничество? — торгпред натянуто усмехнулся. — Да, если честно, Константин Иванович, хвастаться тут особенно нечем. Это скорее история упущенных возможностей.

— Вот как?

— К сожалению. Не знаю, насколько вы в курсе изнанки авиастроения, — продолжал Анциферов, — но разработкой гражданского сверхзвука в Европе всерьез занимались две страны: СССР и Франция. Я, признаться, и сам не великий специалист, знаю лишь в общих чертах…

— И тем не менее, — мягко подтолкнул его Стрелец.

— Работу над проектами наши и французы начали практически одновременно, плюс-минус, — Анциферов покрутил в руках пустой стакан. — Первый экспериментальный полет Ту-144 состоялся на пару месяцев раньше, чем взлетел «Конкорд». В остальном же трудности, стоявшие перед разработчиками, имели общий характер. Отличались лишь подходы к их преодолению.

— В чем именно? — подался вперед Стрелец.

— Давайте по порядку.

— Давайте.

— Началось все в шестьдесят пятом году, — продолжил Анциферов, глядя куда-то поверх головы Стрельца, словно листая невидимые архивные папки. — Французы тогда сами к нам пришли. Понимаете? Сами. Они уже плотно работали с англичанами и хотели объединиться с нами, чтобы раз и навсегда решить, кому принадлежит небо — Европе или США. Они категорически не желали отдавать рынок гражданских авиаперевозок американским «Боингам», «Дугласам» и «Локхидам».

— Резонно.

— Им требовался сильный союзник с мощной производственной базой, способный коренным образом изменить лицо современной гражданской авиации. Сочетание объединенной инженерно-конструкторской мысли, их культуры управления и наших мощностей… В общем, мечта!

— Но что-то пошло не так, верно?

— Я слышал, вы сыграли значительную роль в продвижении сделки «газ — трубы»? — неожиданно сменил тему Анциферов.

— Принимал некоторое участие, — скромно ответил Стрелец.

— Что, с вашей точки зрения, стало залогом успеха того предприятия? — торгпред окончательно пришел в себя и теперь говорил уверенно, по-деловому.

— Сработал целый ряд факторов.

— Согласен, но какой из них стал определяющим?

— Пожалуй, я понимаю, куда вы клоните, — усмехнулся Стрелец. — Наличие политической воли, не так ли?

— Именно. Советско-французская рабочая группа по сверхзвуковой гражданской авиации была создана восемь лет назад, но дело так ничем и не кончилось. Вернее, финал наступил сегодня, и совсем не такой, о каком мечтали в Sud Aviation и ОКБ Туполева.

— Вот как⁈ А вы отлично осведомлены, — проронил Стрелец.

— Лично переводил на тех переговорах.

— Понятно.

— Все уперлось в шпиономанию и ведомственные страхи, — вздохнул Анциферов. — Если бы не они, не сегодня-завтра правила международных пассажирских авиаперевозок диктовали бы СССР и Франция. Ну, с участием Британии, разумеется.

— А теперь каждый умирает в одиночку, — философски подытожил Стрелец.

— К сожалению, Леонид Ильич — не большой любитель авиации, он предпочитает поезда, — задумчиво произнес торгпред, понизив голос.

— Ничего не могу сказать по этому поводу, — Стрелец сделал многозначительную паузу. — Но из вашего, Иван Дмитриевич, рассказа следует, что это серьезный просчет прежде всего политических советников. Да и Министерству внешней торговли стоило подсуетиться.

Торгпред вздохнул, его плечи поникли, а лицо снова потяжелело.

— Ну, это вы перегнули палку! — вскинулся Анциферов. — Как только проект соглашения спустили в министерства и ведомства, там поднялся такой вой, будто мы ключи от Кремля капиталистам отдаем. В ЦК, в Минавиапроме, в КГБ — везде поджали хвосты. Знаете, какой был главный аргумент? «Шпионаж!» Каждому второму министерскому перестраховщику мерещилось, что под видом обмена чертежами французские инженеры выведают секреты наших военных истребителей. Технологии ведь пересекались.

— Ну так и французские «Миражи» тоже не на голом месте появились. Насколько я понимаю, обмен предполагался взаимный.

— Взаимный. Стыдно вспоминать, если честно. Представляете, если бы противники боннской сделки заявили категорическое «нет» газопроводу на том основании, что враг сможет проникнуть на территорию СССР прямо через трубы⁈ — в сердцах выпалил торгпред.

— Образно, — рассмеялся Стрелец.

— Если говорить начистоту, Константин Иванович, они просто побоялись ответственности. Ни один министр, ни один начальник главка не хотел ставить подпись под документами, где фигурировал допуск иностранцев на закрытые советские заводы. Ведь случись завтра малейшая утечка — виноват будешь ты, и поедешь уже не в Париж, а в Магадан. Проще было отказать. Безопаснее для кресла.

Торгпред, который поначалу показался Стрельцу несимпатичным и высокомерным дундуком, теперь нравился ему все больше. Этот жизнелюбивый дядька искренне болел за дело и за страну, но выпрыгнуть за рамки собственной компетенции не мог.

Его рассказ окончательно прояснил картину. Если французы еще с шестьдесят пятого года видели в советском сверхзвуковом проекте потенциального союзника и инструмент борьбы против американской экспансии, то мотив преднамеренной коммерческой диверсии со стороны Парижа разлетался в прах. Французскому авиапрому, концерну Aérospatiale и правительству Помпиду было абсолютно невыгодно уничтожать Ту-144.

Падение советского лайнера на международном салоне наносило страшный удар по концепции гражданского сверхзвука как таковой. Теперь американское лобби, экологи и конгрессмены в Вашингтоне получат железный аргумент: «Смотрите, эти монстры опасны, они падают на города, их нельзя пускать в наше небо». Катастрофа хоронила не только Ту-144 — она ставила крест на будущем самого «Конкорда», который Париж продвигал с колоссальным трудом.

Разработать самолет, выпустить экспериментальный образец, провести испытания и запустить машину в серию — это лишь полдела. Вторая половина задачи требовала мощных партнеров, без которых любой, даже самый безупречный проект в конечном итоге сойдет на нет. Инновация такого масштаба заставляла менять сами правила игры — международные требования к полетам. «Жаль, на родине этого вовремя не поняли», — с досадой подумал Стрелец.

— Выходит, диверсию, связанную с конкуренцией на рынке гражданских перевозок, мы можем исключить, — вслух подвел итог Стрелец. — Для французов эта катастрофа не менее фатальна. Хотя поле для спекуляций остается широким. Кто сейчас официально отвечает за расследование с их стороны? Министерство внутренних дел?

— Нет, — покачал головой Анциферов. — Министерство внутренних дел, конечно, выставило оцепление из жандармов, но реальное руководство следственной комиссией перехватило Министерство обороны. Был там «Мираж» или нет, но они замкнули все на себя. Засекретили полетные журналы, закрыли воздушную зону, а гражданских экспертов и инженеров из авиационных ведомств допускают к обломкам в час по чайной ложке. Представляете, какой поднимется скандал, если выяснится, что французский военный самолет стал причиной гибели советского флагмана на глазах у сотен тысяч зрителей! Плюс жертвы среди местного населения на земле.

— А где сейчас находятся наши конструкторы? — спросил Стрелец. — Ведь они не могли не участвовать в выставке?

— Могу предположить, что они либо в посольстве на улице Гренель — там развернут чрезвычайный штаб, либо на месте трагедии, — ответил Анциферов. — Я предоставлю вам машину с водителем, тут недалеко.

Стрелец едва заметно улыбнулся.

— Спасибо, Иван Дмитриевич, но на улице Гренель я не появлюсь. Пока, во всяком случае.

Торгпред замер.

— Воля ваша, конечно, — медленно, словно взвешивая каждое слово, произнес торгпред. — Но туда ведь стекается вся информация. Там постоянная связь с Москвой.

— Именно поэтому мне там делать нечего, — не стал скрывать Стрелец. — В данный момент я не имею официального статуса. Я — обыкновенный турист, приехавший полюбоваться красотами Парижа. Как только я открыто переступлю порог особняка на улице Гренель, местная контрразведка тут же зафиксирует этот визит. Для французов я мгновенно превращусь в «кризисного комиссара», присланного Кремлем. За мной установят наблюдение, и моя ценность как аналитика, способного на неофициальные маневры, упадет до нуля.

— Тогда что же вы будете делать? — растерянно спросил Анциферов.

— Это зависит от вас. Мне нужно найти наших специалистов из ОКБ Туполева. Они — единственные, кто может честно сказать, что именно произошло с машиной. Уточните, пожалуйста, где их разместили?

Анциферов наморщил лоб, лихорадочно вспоминая списки расселения советских делегаций, которые сам же утверждал две недели назад.

— Они должны быть где-то в районе Монмартра, — неуверенно произнес торгпред. — Но мне надо проверить.

— Запишите мне точный адрес их гостиницы, Иван Дмитриевич. Название. И, конечно, имена и фамилии.

— Вот, пожалуйста, — Анциферов торопливо черкнул несколько строк на листке из блокнота и протянул гостю. — Но учтите, Константин Иванович, там наверняка сейчас дежурит французская полиция, да и наши из службы безопасности посольства туда уже точно выехали. Вас могут заметить.

— Иван Дмитриевич, свяжитесь, пожалуйста, с отелем, поинтересуйтесь, на месте ли нужные мне люди.

Анциферов достал из верхнего ящика стола толстый блокнот, нашел нужную страницу и набрал номер. Стрелец терпеливо ждал.

— Что? Вы ничего не перепутали? — голос торгпреда сорвался от удивления.

Он повесил трубку и посмотрел на Стрельца в полном недоумении. «Еще немного, и его паника передастся мне», — подумал советник.

— Константин Иванович, наши специалисты сегодня утром выписались из отеля… — растерянно пробормотал Анциферов.

— Значит так, товарищ торгпред. У вас три часа, чтобы найти этих людей. И помните, — Стрелец пристально посмотрел в глаза собеседнику, — никому ни слова о нашей встрече. Для всех я продолжаю пить шампанское в баре своего отеля и показывать жене Эйфелеву башню. Вы меня поняли?

УПУЩЕННАЯ ВОЗМОЖНОСТЬ

Стрельцу не пришлось искать повод для звонка Дине Вьерни — галеристка связалась с ним сама. Эта приятная неожиданность наводила на определенные размышления. Договорившись о встрече, советник бросил взгляд на часы: срок, который он дал Анциферову на поиски инженеров, стремительно истекал, а от торгпреда не было ни слуха ни духа. «Не растворились же они в воздухе!» — с досадой подумал советник. В эту самую минуту зазвонил телефон.

— Константин Иванович, — в трубке послышался запаханный голос торгпреда. — Я выяснил, где они.

— Право слово, я уже начал сомневаться, не похитили ли марсиане группу советских авиастроителей, — Стрелец не скрывал раздражения.

— К счастью, все совсем не так плохо. Они в отеле Regina de Passy, это в паре минут ходьбы от Трокадеро и Сены, прямо напротив Эйфелевой башни. Продиктовать адрес?

— Записываю. Иван Дмитриевич, а как так получилось, что наши специалисты жили сначала на скромном Монмартре, а потом вдруг оказались в престижном шестнадцатом округе?

— Произошло… недоразумение, — замялся Анциферов.

— Недоразумение?

— Дело в том, что советские специалисты приехали по приглашению французской стороны на очередную встречу группы «Aérospatiale — Туполев», которая должна состояться на днях. И с сегодняшнего дня живут в отеле, забронированном для них французами. Изначально они вообще не были включены в состав официальной делегации авиасалона… Впрочем, и сейчас…

— А кто тогда был включен? — не сдержался Стрелец. — Министерские чиновники и партийные комиссары?

— Ну как-то так, — вздохнул торгпред. — Нам об их приезде сообщили в самый последний момент. Бюджет, лимиты, экономия валюты… Ну, вы же сами все понимаете… Даже не знаю, как так получилось, что в Москве им разрешили приехать на три дня раньше.

— Какой-то испанский стыд, — по привычке из прошлой жизни ввернул Стрелец.

— Что, простите?

— Испанский стыд… Это когда делают одни, а стыдно всем остальным, — пояснил Стрелец.

— Надо же, никогда не слышал.

— Теперь будете знать. Удобства там хотя бы были? — уточнил советник.

— На коридоре, — тихо ответил Анциферов.

— Одного не могу постичь, — с явным неудовольствием заметил советник. — Как можно настолько не уважать своих людей. И я сейчас даже не про этот клоповник в Латинском квартале, куда вы их так щедро определили, а про то, что выставка важна в первую очередь инженерам, а не функционерам. С коммерческой частью, мне кажется, Иван Дмитриевич, ваше торгпредство справилось бы и без дополнительных расходов. В конце концов, именно за это вы здесь валюту получаете…

— Константин Иванович, войдите в мое положение, не я составляю списки делегаций! Мое дело — только обеспечить…

— Ладно, не будем бить по больному, — оборвал его Стрелец. — Спасибо, что оперативно выполнили мою просьбу.

Альбина молча наблюдала за мужем. Она уже смирилась с тем, что об отпуске придется забыть, и была удивлена, когда Константин предложил ей пройтись по вечернему городу, а еще лучше — взять речной трамвайчик по Сене.

— Костик, а ты разве никуда сегодня больше… Я имею в виду, по делам? — осторожно поинтересовалась она.

— Нет, милая, остаток этого дня мы проведем втроем.

— Втроем?

— Да, втроем. Ты, я и… Париж, — рассмеялся советник.

Вечерний Париж сегодня был другим, словно погруженным в мутное траурное марево после трагедии. Прохожие либо избегали смотреть по сторонам, либо, наоборот, искали сочувствия, пересекаясь с незнакомцами тревожными взглядами. Альбина почувствовала некоторую неуверенность: она больше не понимала, хочет ли вообще продолжать этот туристический вечер. Но советник упрямо вел жену вперед. Он знал, что лучший способ сбросить оцепенение — сменить обстановку. Ему самому такое переключение внимания помогало систематизировать накопленную информацию.

Они заняли свои места на верхней палубе Bateaux Mouches. Альбина стояла у самого борта, подставив лицо освежающему, пахнущему речной сыростью и моторным маслом ветру. На ней было то самое легкое платье в цветочек, которое она так боялась надевать в первый день. В полумраке ее силуэт казался Стрельцу удивительно хрупким, почти призрачным. Жена молчала, но это было уже не то испуганное, напряженное оцепенение, от которого звенело в ушах в номере отеля. В ее задумчивости теперь сквозила легкая грусть — знак того, что жизнь, несмотря ни на что, продолжается.

— Костик, какая красота, — тихо произнесла она, не оборачиваясь. — Мне кажется, этот город просто не умеет быть мрачным. Что бы ни случилось, он все равно возвращается к своей привычной… легкой жизни.

Стрелец бережно обнял ее за плечи и привлек к себе. Под ладонью он почувствовал, как постепенно расслабляются напряженные мышцы.

— В этом вся его сила и очарование, милая, — негромко ответил он, глядя, как мимо медленно проплывают массивные каменные арки моста Александра III. Золоченые фигуры пегасов на пилонах вспыхивали в лучах прожекторов, словно отлитые из чистого солнечного света. — Город-актер. Он видел столько революций, казней и войн, что научился менять декорации быстрее, чем зрители успевают заметить кровь на подмостках.

Стрелец говорил искренне, при этом внимательно сканируя пространство. Трамвайчик был заполнен разношерстной туристической публикой: громко переговаривались американцы в нелепых ярких рубашках, чопорные немцы с красивыми фотоаппаратами старались словить каждый ракурс, задорно и явно без особой причины хохотала влюбленная пара французских студентов. Стрелец аккуратно скользил взглядом по лицам попутчиков. Никаких подозрительных одиночек, никаких сиреневых рубашек.

— Милый, о чем ты думаешь? — Альбина почувствовала, что муж не всецело принадлежит ей.

— Да так, ничего особенного, о чем стоило бы беспокоиться. Разглядываю публику, — спокойно ответил он.

— Хвоста ищешь? — она не стала ходить вокруг да около.

— И откуда ты все знаешь? — рассмеялся советник.

— С кем поведешься, — в тон ему отозвалась Альбина.

Они сошли на берег и поднялись к Трокадеро.

— Ну что, вот уж не знал, что ты поклонница шансона, — Стрелец ненавязчиво поправил край легкой кашемировой пашмины, которую Альбина предусмотрительно захватила с собой. — Пора двигаться дальше. Я обещал показать тебе изнанку этого города. Пойдем пешком через Пасси? Здесь тихие, удивительные улочки, совсем не похожие на шумные бульвары центра.

Альбина уверенно взяла его под руку.

— Главное, чтобы там не было ни телефонов, ни газет, — тихо добавила она.

Они свернули на улицу Бенжамена Франклина, и шумный туристический Париж как по мановению волшебной палочки остался позади. Шестнадцатый округ жил по своим правилам. Это была территория старой французской буржуазии, дипломатических представительств и дорогих доходных домов, облицованных известняком. Здесь было спокойно, а из высоких окон первых этажей доносились тихий звон фарфора и приглушенная классическая музыка. Обитатели Пасси определенно знали цену достойной жизни.

— Костик, здесь так… по-другому, — вполголоса заметила Альбина, разглядывая массивные кариатиды, подпирающие балконы одного из особняков. — Как будто мы попали во времена Золя и Флобера. Даже не верится, что совсем рядом кипит ночная жизнь.

— В том-то и фокус. Представляешь, сколько все это великолепие будет стоить лет через пятьдесят! — Стрелец скользнул взглядом по указателю на углу. Улица Де ля Тур.

— Не нам об этом плакать, — заметила Альбина. — Что сегодня, что через пятьдесят лет. Не нашего поля это ягоды…

— Никогда не знаешь… Никогда не знаешь, милая! — загадочно улыбнулся советник.

Вот и вывеска: Hôtel Regina de Passy. Фасад здания не подвел — кованые решетки узких французских балконов, старинная каменная кладка и тяжелая деревянная дверь с латунной ручкой.

— Я так и знала. «Только ты, я и Париж»… Как же, держи карман шире! — разозлилась Альбина. — Что мы здесь ищем? Ты же обещал, что никаких дел…

— Милая, это займет совсем немного времени, — он постарался успокоить жену. — Не забывай, ты теперь супруга человека с особым статусом. А это не только дает преимущества, но и обязывает.

— Да ладно тебе, Костя, неужели я не понимаю⁈ — она устало вздохнула. — Только вот кого мы здесь ищем?

— Не торопись!

Стрелец толкнул тяжелую деревянную дверь. Сверху коротко звякнул колокольчик, сообщая ночному портье о новых посетителях.

В лобби пахло воском для натирки паркета, крепким черным кофе, коньяком и чуть горьковатым табачным дымом. Интерьер был классическим для Пасси: ковровые дорожки винного цвета с золотыми лилиями на них, глубокие кожаные кресла, дубовые буазери и такая же стойка рецепции, за которой обитался пожилой француз в форменном жилете. На появление респектабельной пары он отреагировал профессиональным приветствием. За стойкой отельного бара было тесно: потрясенные дневной трагедией постояльцы не хотели оставаться в одиночестве в своих номерах.

Однако внимание советника в первую очередь привлекли ячейки, где постояльцы оставляли ключи от номеров. Судя по тому, что в них было пусто, все уже были у себя.

Он подошел к стойке, требовательно опустив ладонь на полированное дерево.

— Bonjour, monsieur, — негромко произнес советник, безупречно копируя выговор британцев. — Я бы хотел видеть господина Черемухина. Номер сорок два, если я не ошибаюсь.

Портье медленно поднял глаза.

— Вы перепутали.

— Правда? — приподнял бровь Стрелец.

— Ваш товарищ живет в сорок седьмом.

— Будьте добры, сообщите ему, пожалуйста, что коллега из Бонна ждет его в баре.

В баре отеля Regina de Passy было не протолкнуться. Густой сизый дым от крепких французских сигарет Gitanes и Gauloises висел под кессонным потолком неподвижным облаком, в котором тонули хрустальные рожки люстр и настенных бра. Обычно сонное и респектабельное, сейчас это заведение вибрировало от нервного гула голосов. Постояльцы — в основном солидные французские буржуа и редкие иностранные коммерсанты — сбились у стойки, словно искали друг в друге спасение от пугающих новостей, которые продолжал транслировать установленный над полками с алкоголем телевизор. На черно-белом экране раз за разом крутили одни и те же страшные кадры: дымящиеся обломки Ту-144 посреди разрушенных кварталов Гуссенвиля.

Стрелец с трудом нашел свободный столик. Расположенный в углу за массивной дубовой колонной, он имел важное преимущество: отсюда весь зал просматривался как на ладони, а лицо самого советника оставалось в тени. Альбина сидела напротив, нервно перебирая тонкими пальцами бахрому кашемировой пашмины. Она молчала, уставившись на конусовидный бокал с недопитым мартини. Становилось душно. Атмосфера всеобщей тревожности не оставила камня на камне от ее прежнего настроения.

Откуда-то из глубины раздался звук лифта. Стрелец внутренне подобрался. К ним медленно, словно преодолевая невидимое сопротивление, шел мужчина с густой копной непослушных темных, почти черных волос и в модных черепаховых очках. На вид ему было около пятидесяти — уверенный, властный, притягивающий к себе внимание. Однако его бледное, осунувшееся лицо с глубокими тенями под глазами выражало крайнюю степень морального истощения. Это был Черемухин — главный аэродинамик туполевского КБ, человек, чьи формулы и расчеты заставляли многотонный сверхзвуковой лайнер подниматься и держаться в воздухе.

Черемухин остановился у входа в бар, пристально оглядывая галдящую публику. Стрелец поднялся и приветственно помахал рукой. Инженер заметил его, на секунду замер, словно оценивая нежданного гостя, а затем решительно направился к угловому столику.

— Добрый вечер. С кем имею честь? — Черемухин с недоверием посмотрел Стрельцу в глаза.

— Константин Иванович Басов, политический советник из нашего посольства в Бонне, — представился он, протянув визитку с тисненым гербом СССР. — А это моя жена, Альбина.

— Очень приятно! Георгий Алексеевич, — Черемухин крепко пожал протянутую руку, но его взгляд остался настороженным. — Политический советник из Бонна? Странно… Что вас привело в мой отель спрашивать не буду, и так все понятно. Но вот почему именно вас, да еще из Германии, поинтересуюсь.

— Резонный вопрос, — согласился Стрелец. — Так сложились обстоятельства, что после успешного завершения сделки «газ — трубы» я получил неделю отпуска. И вот как-то все совпало. Когда мы отправлялись в Париж, я, если быть честным до конца, даже не вспоминал про авиасалон. Всего-то и хотел — показать супруге город.

— И тем не менее? — инженер хотел получить четкий ответ.

— В данном случае я выступаю в роли независимого эксперта.

— Что-то новенькое для нашей системы, — усмехнулся Георгий Алексеевич. — Но, допустим…

— Мне, скажем так, предстоит договариваться о компромиссе, — признался Стрелец.

— Вот как! — Черемухин покачал головой. — Это будет нелегко.

— Вот поэтому я и хочу выяснить реальную картину. Мне нужно знать — в первую очередь для себя, — где проходит та красная черта, которую ни при каких условиях нельзя переступать.

После этих слов главный аэродинамик иначе посмотрел на советника. Настороженность и недоверие в его взгляде уступили место профессиональному интересу.

— Похвально. По правде, не ожидал встретить человека, озабоченного моральной стороной предстоящей сделки, — Черемухин, как и советник, отлично понимал, что реальная причина катастрофы едва ли когда-либо будет обнародована официально.

— Георгий Алексеевич, что вы думаете по поводу «Миража»? Могло его появление стать причиной катастрофы? — спросил Стрелец.

— Нет, — категорично ответил главный аэродинамик. — Впрочем, в Москве будут настаивать именно на этой версии. Дескать, французский истребитель подошел слишком близко, пилот Козлов уклонялся от лобового столкновения, заложил крутой вираж, сорвал поток…

— А откуда там вообще взялся этот истребитель? — уточнил советник.

— Ничего специального, обычная практика: фотографировал стоянку, демонстрационные полеты. Как же без этого⁈

— Пилот мог неправильно сориентироваться в ситуации?

— Михаил Козлов — не просто летчик-испытатель с тысячами часов налета. Он — лучший в своем деле. Был… Это вам не гимназистка, чтобы испугаться тени чужого крыла в остеклении кабины и погубить машину по небрежности. Запас прочности у нашей птички колоссальный: даже при самом резком уклонении она сохранила бы стабильность. Поверьте, я знаю, о чем говорю. Спасибо французам, они поделились с нами всем, что наснимал «Мираж». По траекториям версия не сходится.

— Могу я сделать вывод, что советская сторона располагает всей полнотой информации? — советнику было важно получить ответ на этот вопрос.

— Полагаю, всей картины пока нет ни у кого. Но доступ нам дали полный, выделили ангар для сбора обломков. На момент мы сопоставили данные радаров, высоту «Миража» и кадры видеосъемки. Анализ показал: в то время, когда экипаж Ту-144 мог заметить француза, расстояние между ними было километра полтора-два. Это не повод для резкого пикирования. И за штурвалом сидел не курсант. Если вам это поможет, мое мнение: французский борт мог стать сопутствующим фактором, но никак не первопричиной.

— То есть, отказавшись от этой идеи, мы не погрешим против истины?

— Верно! Самолет погубило другое. Что именно? Пока непонятно. Но навскидку это результат стечения целого ряда обстоятельств.

— Техническая неисправность? Дефект? Халатность?

— Исключено. Ту-144 — отличная машина, скажу без ложной скромности. Она открывает перед советской авиацией невиданные перспективы. Это первый за долгое время лайнер, когда не мы догоняем, а за нами не могут угнаться, — в словах конструктора звучала искренняя страсть.

— И «Конкорд»?

— И «Конкорд»! Если бы мои слова не соответствовали действительности, французы не стремились бы объединить усилия с СССР. И нам это выгодно, у них есть узлы, которые лучше наших. Такая удача бывает раз в сто лет. Жаль, что те, от кого зависит принятие решений, не понимают своего счастья, — махнул рукой раздосадованный Черемухин.

— То, что вы сказали, заставляет задуматься о происках конкурентов.

— Константин Иванович, ничего не могу сказать по этому поводу, — нет достаточных данных. — Но то, что мы все видели… Наш сверхзвуковой не взорвался в воздухе.

— Массмедиа разгоняют, что в кабине мог находиться непристегнутый член экипажа…

— Ах, вы об этом? — вздохнул Черемухин. — Действительно, один из корреспондентов ORTF просился на борт, чтобы сделать репортаж о полете. Насколько известно комиссии, генерал Бендеров ему отказал, но взял фотокамеру и обещал сделать снимки собственноручно. Чисто теоретически можно предположить, что в мгновение, когда все пошло не так, Владимир Николаевич был в кабине пилотов с фотоаппаратом. И, когда машина вошла в пике, он вполне мог завалиться на пилота — со всеми вытекающими. Но это тоже на уровне догадок. Чтобы ответить точно, нужно собрать останки и все, что осталось на земле. Французы, скорее всего, будут настаивать на этой версии. Во всяком случае, сейчас.

— Георгий Алексеевич, и все-таки почему вы так уверены, что они от вас ничего не скрывают? — настаивал советник.

— Видите ли, Константин Иванович, и «Конкорд», и наш 144-й — машины одного класса. Если что-то неисправно в наших системах, вполне возможно, подобный узел подведет и на «Конкорде». И наоборот. А это — человеческие жизни. Жизни людей, вся вина которых лишь в том, что они купили билет на роковой рейс. Поэтому обе стороны кровно заинтересованы найти истинные причины катастрофы, — объяснил Черемухин.

— Но это не значит, что они станут достоянием общественности, — рассуждал вслух Стрелец.

— Это уже по вашей части, насколько я понимаю, — ответил Черемухин.

— Георгий Алексеевич, вы даже не представляете, как сильно мне помогли, — поблагодарил Стрелец.

— Чем? Все пока очень зыбко и требует дальнейшего изучения.

— Не скажите, теперь мне есть с чем идти к противной стороне.

— Тогда вынужден откланяться. Наверху меня ждут коллеги и целая куча материалов, с которыми предстоит разобраться. Боюсь, до утра не справимся.

Альбина смотрела в спину удалявшемуся инженеру. Ее мысли путались. С одной стороны, она понимала, что за этой трагедией стоят глобальные политические и экономические интересы. С другой — и это было ясно без лишних слов, — погибли люди. Долг оставшихся как раз и заключался в том, чтобы восстановить справедливость, снять ложные обвинения с тех, кого с нами больше нет, и назвать истинных виновников катастрофы.

— Костя… — Альбина наконец подняла на него глаза, и в их глубине Стрелец увидел отражение сокровенных сомнений жены. — То, что Георгий Алексеевич сказал… Это ведь значит, что никто не виноват? Никакой диверсии? Просто… глупость? Роковое, страшное стечение обстоятельств?

— Я не знаю, милая, — едва слышно ответил он, помогая жене подняться из-за стола. — Не знаю, насколько случайной может быть случайность. Очевидны две вещи: Париж никогда не признает, что «Мираж» подошел слишком близко и спровоцировал маневр, а Москва не признает, что генерал Бендеров разгуливал по кабине пилота и уронил камеру, например, в нишу штурвала. Это значило бы расписаться в том, что угробили гордость советской авиации из-за собственной безалаберности. Если он вообще был в кабине. А где находится истина? Уверен, Георгию Алексеевичу понадобится время, чтобы прийти к более-менее однозначным выводам.

Они вышли из отеля. На Рю де ла Тур было темно и безлюдно. Гигантские каштаны отбрасывали причудливые, кривые тени на фасады особняков. Альбина крепко прижалась к плечу мужа. Ее кашемировая пашмина больше не спасала от внезапного ночного холода. Но после прокуренного бара свежесть была приятной.

— И что ты теперь будешь делать? — осторожно спросила она, когда они вышли на широкий, залитый светом фонарей проспект.

Стрелец остановился под желтым кругом уличного фонаря и притянул жену к себе.

— Понимаешь, милая, выбор у меня небольшой, — задумчиво произнес он, заглядывая ей в глаза. — Я защищу наших людей. Предложу сторонам такой компромисс, который позволит вывести из-под удара экипаж. Это единственное, что я могу сделать.

— А что теперь будет с самолетом? — задала мучавший ее вопрос Альбина. — Ведь несправедливо отказываться от такого… такого… чуда⁈

— Не знаю, — соврал Стрелец. — Но думаю, ничего хорошего. Кажется мне, что наши советские конструкторы на целую эпоху опередили наших советских бюрократов. Это как две параллельные прямые, которые, находясь совсем рядом, тем не менее никогда не пересекутся.

СЕКРЕТНЫЕ ПЕРЕГОВОРЫ НА УЛИЦЕ ЖАКОБ

Басовы завтракали, расположившись за круглым столом знаменитого ресторана Les Ambassadeurs. Его величественный интерьер являл собой замечательный образец французского классицизма XVIII века. Это пространство дышало эпохой, когда стремление к красоте было не маркетинговым ходом, а образом жизни. Стрельцу стало безумно интересно. Он ведь бывал в «Крийоне» на рубеже двадцатых, когда после двух основательных реконструкций от былого шика остались лишь стены и люстры, воспоминания и фотографии в исторических альбомах и справочниках, а сам зал приобрел вид, соответствующий новому веку — дорого, богато, стандартно. Да и ресторан закрылся, уступив место лаунж-бару.

Сейчас, в семьдесят третьем, все выглядело куда гармоничнее и естественнее.

Разглядывая старинный особняк графов Крийон, превратившийся в начале XX века в роскошный отель, советник думал о том, как ускорилось время. Стены Hôtel de Crillon существовали уже более двухсот лет. Здесь вершилась история, а интерьеры помнили блеск ушедших эпох. И ничего принципиально в них не менялось.

Он любовался оригинальной лепниной, фресками в стиле эпохи Людовика XV, мраморными пилястрами и щедрой, слегка потускневшей от времени позолотой. Массивные канделябры отражались в гигантских арочных зеркалах, визуально удваивавших зал.

Стрелец знал, что через десять лет здесь начнется масштабная реновация, а еще через тридцать — глобальная перестройка, и от этого материального свидетельства ушедшей эпохи мало что останется. Всего за три десятилетия! Он представил абсурдное будущее, где скорость перемен настолько велика, что строители, не успев завершить объект, принимаются рушить и возводить заново, и так до бесконечности. Мир, который превращается в руины не из-за разрушительных войн, а из-за маниакального стремления… К чему? К абсолюту? Или к движению ради самого движения?

Альбина с любопытством оглядывалась по сторонам. Хотя они завтракали здесь не впервые, каждый раз она открывала для себя что-то новое и не уставала восхищаться тем, как бережно французы относятся к своему историческому наследию. Глядя в высокое окно, выходившее на площадь Согласия, она представляла человека, который в свое время мог сидеть на этом же месте и наблюдать за казнью Людовика XVI.

— Милая, ты настолько органично смотришься в этом зале, что мне начинает казаться, будто он создан специально для тебя, — советник сделал комплимент жене.

— Да ладно тебе, Костя, не придумывай! — улыбнулась она.

Но Стрелец видел, что его слова приятны супруге.

— Я так и представляю твой романтический образ на одном из полотен Дега или дерзкий — у Лотрека.

— Какие у нас планы на сегодня? — она перевела тему, чтобы скрыть смущение.

— Предлагаю еще раз заглянуть к мадам Вьерни.

— Не слишком ли много внимания мы уделяем ей в такой короткой поездке?

— Милая, мне нужно встретиться с ней по делу.

— По делу? — удивилась Альбина.

— Да.

— Ничего не понимаю…

— Так ты не против? — Стрелец не стал объяснять жене природу своего интереса.

— Как будто у меня есть выбор.

Стрелец опасался, что она обидится, но Альбина рассмеялась.

— Знаешь, дорогой, наш отпуск благодаря тебе носит не только познавательный характер, но и приобретает черты шпионского триллера. Смотри только не заиграйся. Сегодня твой Игорь Прокопьевич просит об услуге, — она подозрительно прищурила свои прекрасные глаза, — а завтра будет песочить на партсобрании. Если повезет. Помни, Костя, о незавидной судьбе Юрия Антоновича.

— Умеешь ты, Альбинка, вернуть на грешную землю любого, даже такого фантазера, как я, — усмехнулся он.

— Костя, не забывай, где мы живем, — она перешла на шепот. — Ты что, думаешь, я не обратила внимания на того придурка в сиреневой рубашке? Не надо считать свою жену наивной дурочкой. Ты даже не догадываешься, сколько завистников появилось у тебя после успеха с Брежневым. Ты их имен не знаешь и едва ли когда-нибудь узнаешь, а они ложатся спать с мыслями о тебе и просыпаются с единственным желанием — оказаться на месте удачливого советника Басова.

— Мне кажется, ты преувеличиваешь!

— Я могу преуменьшать, но не преувеличиваю. Это уж точно!

Стрелец не узнавал жену. Оказывается, за ее внешней мягкостью и легкостью скрывался жесткий, проницательный ум.

— Так что, составишь мне компанию?

— Конечно, составлю, — ответила Альбина, поднося ко рту элегантную чашку из тончайшего фарфора с гербом отеля.

«Интересно, как давно она была сделана? — пришла ему в голову дурацкая мысль. — И сколько сотен или тысяч людей держали ее в руках?»

Через час они выходили из такси на улице Жакоб. Едва супруги переступили порог галереи Дины Вьерни, как жаркий июньский полдень уступил место приятной прохладе. Воздух в залах был сухим и чистым, с едва уловимым ароматом лака и свежих красок.

Два дня назад на открытии выставки здесь было не протолкнуться: парижская богема, коллекционеры, дипломаты, светские львицы. Сегодня же галерея погрузилась в тишину. Дина Вьерни вывесила объявление: по техническим причинам выставочный зал откроется только во второй половине дня.

Мадам Вьерни поспешила навстречу своим особым гостям.

— Рада, что вы приняли мое спонтанное приглашение, — с сильным акцентом, но на хорошем русском произнесла галеристка.

— Вы прекрасно говорите по-русски, — сделала комплимент Альбина. — Учили специально?

— Бросьте, мои познания в вашем языке весьма скромны. Да я его никогда и не изучала специально. Я ведь родилась в Кишиневе, — улыбнулась хозяйка.

— Учитывая ваш вклад в популяризацию нашего искусства, я бы не смог вам отказать, даже если бы очень захотел, — с тонкой дипломатичной улыбкой ответил Стрелец.

Мадам Вьерни улыбнулась. Сегодня она рассматривала Стрельца с гораздо большим пристрастием. Накануне, когда они мимоходом обменялись визитками, галеристка и подумать не могла, что советник понадобится ей так скоро и что они вообще когда-нибудь встретятся снова. Однако случившаяся катастрофа внесла свои коррективы.

— Мне очень жаль, — Стрелец решил помочь собеседнице перейти к главному.

— Беда. Случилась большая беда, — искренне произнесла она. — Самое страшное, что погибли люди. И ваши, и наши…

— Трудно измерить горе семей, потерявших своих близких, — тише добавил советник.

— Среди тех, кого с нами больше нет, были маленькие дети… Давайте пройдем в мой кабинет, — предложила галеристка.

— Милая, не хотела бы ты более внимательно рассмотреть работы наших соотечественников? — Стрелец обернулся к жене.

— Конечно, я всю дорогу только и думала об этом.

Советник не понял, чего в ее голосе было больше — восторга или иронии. Мадам Вьерни распорядилась, чтобы помощник включил свет.

Кабинет галеристки удивил Стрельца своим сдержанным убранством: деревянные буазери, бронзовая люстра, видавший виды рабочий стол и несколько разношерстных кожаных кресел. Он не нашел здесь ни одной зацепки, которая помогла бы лучше понять характер этой женщины. Впрочем, хозяйка галереи сразу перехватила его изучающий взгляд.

— Здесь нет никаких свидетельств моей личной жизни. Привычка, оставшаяся с войны, — Дина прижала правую руку к груди. — Всех, кто мне дорог, я храню здесь.

— Неожиданно, — произнес советник. — Мне казалось, что визуальная информация имеет для вас огромное значение.

— Слишком большое, чтобы я могла обходиться с ней неосмотрительно.

Советник не был уверен, что до конца понимает смысл ее слов, но интуиция подсказывала: с этой дамой можно иметь дело. Дина жестом пригласила его сесть. Вопреки неказистому внешнему виду, кресло оказалось на редкость удобным. Стрелец расслабился.

— Думаю, нет смысла ходить вокруг да около, — начала галеристка. — Мне бы хотелось познакомиться с вами поближе при совсем других обстоятельствах, но я пригласила вас в связи с трагедией в Ле-Бурже.

— Чего-то подобного я и ожидал, когда услышал ваш голос в телефонной трубке, — нейтрально ответил Стрелец.

— Мои высокопоставленные друзья… Министр внутренних дел… — она подвинула к нему пепельницу.

— Благодарю вас, но я не курю.

Мадам Вьерни, как, впрочем, и все остальные, кому Стрелец признавался в этой своей слабости, удивленно приподняла бровь.

— Неожиданно. По моим наблюдениям, политики и дипломаты подвластны этой привычке даже больше, нежели люди творческих профессий.

— Так вышло. Органически не переношу табачный дым.

Галеристка понимающе кивнула и убрала сигареты в верхний ящик стола.

— Мадам Вьерни, не стоит, — усмехнулся Стрелец.

— Поверьте, я в состоянии обойтись без сигареты. Полагаю, мне не курить будет легче, чем вам страдать от дыма.

— Тогда перейдем к делу.

— Давайте. Министр и его коллеги по комиссии обеспокоены позицией Москвы.

— Что именно их не устраивает?

— Акцент на «Мираже», — просто, ничего не скрывая, ответила она.

— Но ведь французский истребитель действительно был в воздухе!

— Так он там всегда бывает во время авиашоу.

— Согласен. Но не всегда при этом падают самолеты. Тем более — советские.

— Это вы верно заметили, — кивнула галеристка. — Мои друзья полагают, что версии о технической неисправности или безалаберном поведении экипажа в Кремле очень не понравятся.

— Точно так же, как вашим избирателям не понравится, что по вине французского истребителя погибли мирные французы, — парировал Стрелец.

Он внимательно смотрел на собеседницу. Ему нравилась ее манера вычленять главное, не тратя времени на пустые условности. Но еще больше его радовало то, что французы первыми вышли на сделку.

— Позволите личный вопрос? — Стрелец заглянул ей в глаза. — Почему именно я? Разве не проще было бы договориться с посольскими? Или передать информацию через торгпредство? Я ведь здесь лицо случайное, и вероятность моего появления в Париже именно в эти дни была близка к нулю.

— Не стану скрывать, о вас навели справки, — Дина чуть наклонила голову. — Глава нашей дипмиссии в Бонне господин Саваньярг настоятельно рекомендовал обратиться именно к вам. Особенно в свете вашей новой позиции.

— А я-то думал, это только в нашем посольстве ничего невозможно утаить, — усмехнулся советник. — Оказывается, везде одно и то же.

— Это правда. Каждое произнесенное вслух слово начинает жить собственной жизнью и больше не принадлежит автору, — философски заметила она.

— К сожалению. Так что же так сильно беспокоит вашу комиссию? Неужели пилот «Миража» действительно нарушил правила полета?

— Я в подобных деталях не разбираюсь, — призналась галеристка. — Да мне и незачем! Мое дело — организовать канал… Для неформального обмена мнениями.

— И все же вы так до конца не ответили на мой вопрос.

— Мы в курсе, что у вас есть прямой выход на Генсека. И вы умеете быть убедительным. Кстати, Жан упоминал, что ваша супруга хотела бы устроить дни русской моды в Париже…

Стрелец не сдержался и рассмеялся.

— Я понимаю — лесть, но это уже — откровенный подкуп, — бурно отреагировал он, покривив душой.

Подобная прямота свидетельствовала лишь об одном: Париж настроен договариваться любой ценой.

— Если «Мираж» действительно ни при чем, тогда зачем вам эта сделка? — пошел напролом советник.

— Я лишь передаю вам то, о чем меня попросили, сама я, к сожалению, в этом вопросе не специалист, — мадам Вьерни посмотрела собеседнику прямо в глаза. — Но мы заинтересованы в том, чтобы у Ту-144 не обнаружилось никаких конструктивных дефектов, даже больше вашего. В противном случае выход «Конкорда» на рынок трансатлантических перевозок так и останется несбыточной мечтой.

— Мы не согласимся на «человеческий фактор» и не позволим переложить вину на экипаж, — твердо заявил Стрелец. — Более того, я буду рекомендовать вести расследование до тех пор, пока не откроется истинная причина трагедии.

— Это нас вполне устраивает.

— В таком случае осталось донести то, о чем мы с вами договорились, до лиц, принимающих решения, — подвел итог Стрелец.

Последний день отпуска в Париже обошелся без драматических эффектов. Жаркое июньское солнце, донимавшее город всю неделю, с утра спряталось за прозрачной, почти невесомой дымкой. Воздух сделался мягким и прохладным, а парижане накинули легкие плащи.

Стрелец проснулся первым. Какое-то время он просто лежал, закинув руки за голову, и разглядывал лепную розетку на высоком потолке их номера. Напряжение последних дней, связанное с тяжелыми разговорами и трагедией в Ле-Бурже, наконец-то отпустило. Дела были сделаны, обязательства выполнены, и этот последний день принадлежал только им. Никаких встреч, никаких переговоров. Обычное утро двоих людей, чей отпуск стремительно подходил к концу.

Альбина зашевелилась рядом, вздохнула и, не открывая глаз, безошибочно нашла его руку.

— Костя, который час? — шепотом спросила она, уткнувшись носом в его плечо.

— Начало девятого. Поезд только в пять. У нас уйма времени.

— Давай никуда не спешить, — попросила она, сильнее сжимая его пальцы. — Никаких музеев, никаких галерей. Просто побудем вдвоем. И нужно обязательно купить куклу для Татки. Ты обещал ей, что привезешь настоящую парижанку.

— Обязательно купим, — улыбнулся Стрелец, целуя жену в макушку. — Самую лучшую, какую только найдем.

Они завтракали в Les Ambassadeurs без суеты. Круглый стол, за которым они сидели все эти дни, казался уже почти родным. Официант, запомнивший их привычки, без лишних слов принес большой фарфоровый кофейник, чашки с неизменным золоченым гербом отеля, корзину с еще горячими круассанами и меренги.

Альбина выглядела отдохнувшей.

— О чем ты думаешь? — Альбина подняла на него глаза, отламывая кусочек воздушного теста.

— О том, что фарфор здесь действительно потрясающий, — советник покрутил в руках свою чашку. — Я вчера наблюдал, как ты пьешь кофе, и подумал: а сколько людей держали ее в руках? Мне кажется, в этом и есть прелесть Парижа. Вещи здесь живут дольше, чем человеческие амбиции.

— И слава Богу, — ответила она. — Вещи хотя бы не умеют плести интриги. Ну что, допиваем кофе и идем на поиски? Нам нужен Пассаж или маленькие магазинчики за мостом?

— Давай просто перейдем через Сену и углубимся в переулки Сен-Жермен, — предложил Стрелец. — Мадам Вьерни говорила, что где-то там, за углом от ее галереи, есть старинная лавка игрушек. Она принадлежит какому-то чудаку, который сам реставрирует фарфоровых кукол прошлого века. Танюшка будет в восторге.

— Опять эта мадам Вьерни, — лицо Альбины на мгновение омрачилось. — Костя, ты ведь обещал, этот день принадлежит только нам.

— Сдаюсь и не спорю, — рассмеялся он.

Они вышли из отеля налегке. Багаж остался в камере хранения. Париж уже вовсю жил своей неторопливой, предполуденной жизнью. На мосту Согласия ветерок с Сены приятно холодил лицо. Зеленовато-серая вода лениво перекатывалась под каменными арками. Альбина шла, крепко держа мужа под руку, иногда останавливаясь, чтобы проводить взглядом проплывающий внизу речной трамвайчик.

Басовы не проверяли «хвосты», не оглядывались по сторонам и не высматривали придурков в сиреневых рубашках. Сегодня им было все равно. Свобода последнего дня отпуска пьянила сильнее, чем лучшее французское вино.

На улочках левого берега царил полумрак — высокие каменные дома закрывали солнце, а из раскрытых дверей многочисленных лавочек тянуло ароматами сыра, свежемолотого кофе и сушеной лаванды. Чтобы отыскать кукольную мастерскую, им пришлось покружить по переулкам. Она пряталась в глубине незаметного тупика, над дверью покачивалась старая, сильно выцветшая вывеска с изображением Арлекина на деревянной лошадке.

Распахнув дверь, Стрелец услышал оптимистичный перелив колокольчика. Внутри пахло воском, старым деревом и пылью. Полки были забиты до самого потолка: на них теснились оловянные солдатики, заводные железные паровозики, потрепанные плюшевые медведи с глазами-пуговицами и вовсе без глаз, и, конечно же, куклы. Десятки, нет, наверное, сотни кукол в пышных шелковых платьях, с безупречными фарфоровыми лицами и взглядами, как у живых детей.

Из-за высокой конторки к ним вышел сухонький старик в потертом бархатном жилете и круглых очках, сдвинутых на кончик носа.

— Bonjour, madame. Bonjour, monsieur, — приветствовал он их тихим, слегка дребезжащим голосом. — Чем старый Гюстав может помочь такой красивой паре чужестранцев?

Альбина чуть растерялась от окружающего великолепия, но быстро взяла себя в руки:

— Мы ищем куклу для нашей дочери, — любезно произнесла жена советника. — Ей семь лет. Она осталась в Бонне и очень ждет подарок из Парижа. Настоящую парижанку, понимаете? Не современную пластмассовую игрушку, а что-то… с душой.

Старик внимательно посмотрел на Альбину, затем на Стрельца, словно оценивая, можно ли доверить этим людям свое сокровище. Он понимающе кивнул и скрылся в темном проеме задней комнаты. Через минуту Гюстав вернулся, бережно неся коробку, обтянутую пожелтевшим атласом.

— Это работа тридцатых годов, — негромко сказал лавочник, открывая крышку. — Из мастерской мадам Лафарг. Фарфор идеальный, одежда оригинальная. Я сам восстанавливал кружева на ее блузе.

Альбина ахнула. Из коробки на нее смотрела маленькая леди в темно-синем бархатном костюме наездницы. Глаза куклы, выполненные из глубокого сапфирового стекла, казались живыми, а фарфоровые щечки светились нежным румянцем. Завершала образ изящная шляпка с крошечным пером.

— Костя, посмотри на нее, — прошептала Альбина, касаясь кончиками пальцев края синего бархата. — Она же бесподобна. Словно настоящая, только маленькая!

Стрелец обратил внимание на ценник и мысленно пересчитал оставшиеся франки. Сумма была приличной — за эти деньги в Бонне можно было купить хороший немецкий фотоаппарат или приличный костюм. Но, глядя на сияющие глаза жены, он понял, что торговаться точно не стоит.

— Мы берем ее, — уверенно произнес советник, доставая бумажник. — Заверните, пожалуйста, как можно лучше. Ей предстоит путешествие на поезде.

Старик Гюстав улыбнулся, и его морщинистое лицо словно разгладилось от радости

— О, не беспокойтесь, monsieur. В этой коробке она перенесет даже полет на Луну. Прекрасный выбор. Ваша дочь будет помнить этот подарок всю жизнь. Но денег я не возьму.

— Как это? — не понял Стрелец.

— Кукла уже оплачена. Это подарок от мадам Вьерни, — тихонько сообщил старик.

— Но я не могу, я не готов принять столь дорогой презент, — Стрелец нахмурился, его рука с бумажником застыла.

— Мадам Дина просила передать, что это всего лишь символический жест, призванный скрепить ваши договоренности. У нас так принято, — в глазах Густава не было ничего кроме детской непосредственности.

— Вот черт, — не сдержался советник. — Что ж передайте мадам Вьерни нашу искреннюю благодарность.

Когда они вышли обратно на узкую улочку, Альбина прижимала к себе атласную коробку так, словно в ней находилось величайшее сокровище мира.

— Даже не знаю, что сказать, Костя, — прошептала она, сильнее прижимаясь к его плечу. — Мне очень понравилась эта кукла, но только у меня есть к тебе одна просьба.

— Какая?

— Не вздумай назвать ее Диной!

— И за что ты так невзлюбила мадам Вьерни?

— С чего ты взял, что я ее невзлюбила?

— Альбина… — Стрелец выразительно посмотрел на жену.

— Не знаю, только от нее пахнет неприятностями.

— Как это?

— Ну понимаешь, ей надо больше, чем остальным, и она готова рисковать. Я таких людей опасаюсь.

— Ах, в этом смысле! Милая, под лежачий камень вода не течет, — ответил советник. — А куклу пусть Танюшка сама называет, это ведь ее подарок, — усмехнулся он.

— Давай зайдем в кондитерскую? — предложила Альбина. — Купим коробку тех сумасшедших засахаренных каштанов, которые тебе так понравились в первый день. Привезем коллегам по посольству. Пусть знают, что мы в Париже не только по выставкам ходили, но и о них думали. И кофе. Кофе для Серафимы Павловны!

— Что бы я без тебя делал⁈ Оставить Серафиму без подарка было бы стратегической ошибкой! — поддел самого себя Стрелец.

Кондитерская на бульваре Сен-Жермен встретила их сладким, дурманящим запахом ванили, шоколада и карамели. Пока Альбина выбирала сладости и кофе, Стрелец стоял у стеклянной витрины, глядя на проходящих мимо парижан. Прекрасные дамы в модных плащиках поверх легких летних нарядов, элегантные мужчины, хулиганистые студенты в джинсах-клеш — все они транслировали радость и любовь к жизни.

Катастрофа в Ле-Бурже, о которой еще вчера кричали все газеты, постепенно уходила на вторые полосы, вытесняемая более свежими новостями. Город переваривал трагедии мгновенно, оставляя память о них в архивах и сердцах тех, кто был затронут напрямую.

— Костя, я все, — голос Альбины вывел его из задумчивости. Она с улыбкой продемонстрировала два ярких бумажных пакета с фирменным логотипом кондитерской. — Теперь мы полностью укомплектованы. Можно ехать хоть на вокзал, хоть куда.

ДОРОГИЕ ЧИТАТЕЛИ, СЛЕДУЮЩАЯ ГЛАВА БУДЕТ В НОЧЬ С СУББОТЫ НА ВОСКРЕСЕНЬЕ — 26 ИЮЛЯ В 00:00. СПАСИБО ЗА ПОНИМАНИЕ! ПРИЯТНОГО ЧТЕНИЯ!

ДВА ПРОЦЕНТА

После красочных и шумных парижских бульваров Бонн казался городом из совершенно другого мира — спокойным, размеренным, важным, по-немецки педантичным и даже немного скучным. Но это лишь на первый взгляд. За благополучным буржуазным фасадом искрило. Мир стремительно менялся, приближаясь к той роковой черте, после которой инфляция станет основным игроком на рынке.

Стрелец знал: топливный кризис, до начала которого оставались считанные месяцы, сыграет роковую роль в истории его страны. Мог ли он повлиять на это? Неизвестно. Но он мог попробовать. Тем более, что владел инструментами, позволявшими сделать так, чтобы его голос был услышан.

Советник еще только собирался на половину Кузнецова, когда тот объявился сам.

— Рад видеть любителя советского авангарда на родной, можно так сказать, земле, — двусмысленно пошутил полковник.

— Взаимно, — буркнул Стрелец, протягивая другу небольшой подарок.

Кузнецов открыл пакет, развернул упаковочную бумагу и достал каталог парижской выставки русского авангарда. Полковник рассмеялся:

— Один-один.

— Посмотри на досуге, — посоветовал Стрелец. — Порой художник видит больше чем целый институт или специальная аналитическая группа. Искусство ведь не только отображает эпоху, оно предчувствует перемены.

— Полистаю, конечно, хотя я не большой любитель всей этой лирики, а вот моя Риммка будет очень довольна. Ты себе даже не представляешь, как! Так что ждите с Альбиной приглашения на ее фирменный штрудель.

— Я не требую от тебя взгляда ценителя, я хотел бы, чтобы ты почувствовал тенденцию.

— Поясни! — Кузнецов посмотрел в глаза другу.

— Твоя просьба по поводу катастрофы выполнена, но работа, которую мне довелось проделать, навела меня на определенные размышления и заставила сделать невеселые выводы, — советник усмехнулся.

— А не прогуляться ли нам вдоль великой реки? — внезапно предложил Кузнецов.

Здесь, как и в Париже, погода стояла отличная, но люди были более собранными, более застегнутыми, что ли. Тем не менее гуляющих было полно: все спешили насладиться лучами теплого июньского солнца.

— Как тебе мадам Вьерни? — поинтересовался Кузнецов.

— Дина Вьерни — удивительная женщина, — признался советник. — То, что она делает для русской культуры, сложно переоценить.

— Так уж и сложно⁈ И себя, наверное, не забывает⁈

— Так и наши цензоры в первую очередь думают о себе. Игорь, мы можем закрывать глаза, делать вид, что подобного искусства нет, или, наоборот, душить любое проявление нестандарта, но от этого деревья не перестанут расти. Художественное восприятие мира — дар от Бога. И не в наших силах его дать или отнять.

— А как же наши признанные мастера? Наши классики соцреализма?

— Им-то чего бояться? Пожизненный госзаказ на вождей хорошо и гарантированно кормит. На то они и классики. Эти ребята, — Стрелец постучал ладонью по каталогу, — им не конкуренты. И никогда не станут. В такой большой стране, как наша, места могло бы хватить всем… кроме паразитов.

— Костя, не понимаю, что ты хочешь мне сказать?

— В Париже, пока я бегал по твоим делам, мне довелось познакомился разными людьми, у каждого из которых свой угол зрения, своя сфера профессиональной ответственности, но вывод общий. И он неутешительный. «Газ в обмен на трубы» — это отличная сделка. Даже рассчитанная на десятилетия вперед, она все равно уже принадлежит вчерашнему дню. Мы упускаем колоссальный шанс!

— Шанс?

— Ты знаком с нашим торгпредом во Франции?

— Анциферов, кажется?

— Да. Иван Дмитриевич.

— Только заочно. Имеет репутацию осторожного человека. Умнее, чем кажется, на рожон не лезет. Научился держать свое мнение при себе.

— Это достоинство или недостаток? — рассмеялся Стрелец.

— Считай, что это констатация факта, — недовольно буркнул Кузнецов.

— Он показался мне проницательным и неравнодушным человеком.

— И чем же тебя купил этот проницательный? — поддел друга полковник.

— Он рассказал мне интересную историю из жизни гражданской авиации, Игорь. Восемь лет французы налаживают связи с нашими авиастроителями. Их цель — не только обмен научно-техническими разработками по сверхзвуку, они хотят объединить усилия с СССР и консолидированно создать монополию на мировом рынке дальнемагистральных перевозок. Ты понимаешь, что это такое?

— Понимаю в общих чертах, только нам-то это зачем? Наши люди дальше Владивостока не летают и точка. Да и потом, все эти новые суперсовременные технологии имеют прежде всего военное назначение. А тут, сам понимаешь… Государственная тайна!

Стрелец задумался о том, как лучше объяснить стратегическую ошибку, которую совершает страна.

— Давай посмотрим на проблему с другой стороны.

— Давай, — ответил полковник, не зная куда клонит собеседник.

— Что привело Генсека в Бонн?

— «Программа мира».

— Это на поверхности. А что заставило принять эту программу на съезде и встать на путь разрядки? Вокруг чего мы тут все плясали как ужаленные? Верно — кредиты. Деньги! Кровь, без которой даже самая продвинутая система существовать не может. И эта система выступила в роли просителя, а не наоборот. Заметь! — Стрелец резко остановился у парапета. — Мы пришли в Западную Германию за марками в обмен на наш газ, который без их технологий не можем даже до границы великого и могучего доставить или в Новохоперск подать. Открыли рот перед немецкими банкирами, как голодные галчата.

Кузнецов тоже остановился, доставая из кармана пачку любимых сигарет и зажигалку. Таким советника он еще не видел. Видно, там в Париже действительно что-то произошло, что так сильно повлияло на товарища. Полковник не стал осекать собеседника за непротокольные разговоры. Он знал две вещи. Во-первых, советник имел талант видеть дальше собственного носа, а во-вторых, он не был болтлив. И если пошел на такой откровенный разговор, значит на то была причина.

Мимо прошла симпатичная немецкая мамаша с тремя белокурыми детьми. Младший сидел в красивой коляске, которая выглядела, как отдельный современный вид транспорта.

— Посмотри на нее, — сказал Стрелец, указывая рукой.

— На кого? — не понял полковник.

— Ни на кого, а на что, — рассмеялся Стрелец. — На коляску. Сколько в ней газа?

— Чего?

— Газа!

— Слушай, я не специалист в этой области.

— Игорь, тут не надо быть специалистом. Если сопоставить стоимость комплектующих материалов, оплату труда, логистику, торговлю и кредит, окажется, что доля газа — около двух процентов. За это мы боремся? Или у нас нет инженеров, которые могут придумать нечто подобное или даже лучше⁈ Почему мы не хотим принять участие в разделе остальной части пирога?

— Ты хочешь сказать, что союз между авиастроителями двух стран — это способ побороться на поле остальных возможностей?

— Не остальных, а основных возможностей! За что тебя люблю, Игорь Прокопьевич, так это за гибкость ума! Вернемся к французам. Они предлагают стратегический альянс не из благотворительности. Они реалисты. Американский «Боинг» душит европейский рынок. Проект «Конкорд» без нашего участия в лучшем случае станет эксклюзивным маршрутом для богатых и знаменитых, а они хотят рынок! Если не весь, то монопольную его часть. Вот о чем речь. Без нашей помощи они не перепишут нормы гражданской авиации. Силенок не хватит.

— А мы в свою очередь, — заметил Кузнецов, глядя в след удаляющейся даме с коляской, — так и останемся заперты в рамках двух процентов. Это ты хочешь сказать?

— Приблизительно. Я там познакомился с главным аэродинамиком КБ Туполева Григорием Алексеевичем Черемухиным. Они создали продукт, который опередил время.

— Постой, уточним. Это ты про ТУ-144?

— Именно, про эту редкую позицию, где догоняют нас, а не мы. А в Москве, если быть кратким, в Москве вопрос стоит так: сверхзвуковой Ту-144 и новая куда более открытая экономическая модель против реактивного Ту-154 и внутреннего рынка.

— Костя, для тех, кто принимает решения, ключевые слова — внутренний рынок и военная тайна. Работать в условиях западной конкуренции страшно, опасно и без гарантированного результата. Так что даже не суйся со своими новомодными идеями. Хотя выглядит красиво: «переписать правила гражданской авиации», — махнул рукой Кузнецов. — Соблазнительно даже!

Стрелец знал, что шансов убедить полковника вступить в опасную межведомственную стратегическую игру меньше, чем газа в той коляске, которую они только что обсуждали, но он решил попробовать еще раз. Во всяком случае потом не будет стыдно перед самим собой.

— А если в отчете для Андропова по результатам визита Генсека в ФРГ и общим экономическим перспективам разрядки появится аналитическая записка о скрытых возможностях советско-французского технологического альянса в противовес американскому доминированию?

— Ты понимаешь, во что ты меня втягиваешь? — тихо спросил Кузнецов. — Если Минавиапром узнает, что КГБ лезет в их дела с французами, начнется такая война, что перья полетят во все стороны. Нас с тобой сожрут и даже не поморщатся. И моя Риммка этому не обрадуется!

— Кацолапов еще меньше, — рассмеялся Стрелец.

— Вот видишь, как все сходится, — развел руками Игорь Прокопьевич. — Да и потом, не сегодня-завтра полыхнет на Ближнем Востоке. Цены на энергоносители взлетят до небес. И делать ничего особо не надо.

— То есть все уже решено?

— По большому счету, да. Мы зальем Запад нашей нефтью, получим столько валюты, сколько никогда раньше не видели!

— Вот это и будет началом конца, Игорь, — грустно произнес Стрелец. — Нефтедоллары — наркотик, на который сядет наше руководство. Когда они, как ты говоришь, потекут рекой, в Кремле окончательно пропадет стимул что-то менять и развивать. Сырьевой придаток, замаскированный под супердержаву с ядерными ракетами. А когда через пятнадцать-двадцать лет этот нефтяной пузырь лопнет, наша система рухнет вместе с ним.

На какое-то мгновение полковнику показалось, что мир вокруг замедлился. Слова советника прозвучали как пророчество. Кузнецов почувствовал, как по спине пробежал легкий холодок. Он привык иметь дело с конкретными угрозами: шпионами, диверсантами, утечками информации. Но то, о чем говорил его друг, было угрозой совершенно иного порядка — системной ошибкой, которая могла сожрать великое государство изнутри.

— Ты слишком далеко заглядываешь, Костя, — тихо сказал полковник. — На наш век хватит. А там, глядишь, и условия поменяются.

— Условия, может, и поменяются, законы, по которым движется мир, останутся прежними.

— Ладно, включить твои наблюдения, я включу, аккуратно, напиши только. Но лоббировать не стану. Это максимум, — отрезал полковник.

— Уже что-то, — усмехнулся Стрелец. — Вернемся к к мадам Вьерни. Передай наверх: французы отказываются от идеи технической неисправности, это даже не компромисс, а их прямая заинтересованность, мы забываем про «Мираж». По мнению наших инженеров, с которыми я говорил, он здесь ни при чем. Советский экипаж выводим из-под удара. Настоящую причину катастрофы продолжаем искать совместными усилиями… Пока не найдем.

У Серафимы Павловны Царевой с самого утра было отличное настроение. Даже на работу она сегодня решила пройтись пешком — настолько приятным и созвучным ее внутреннему состоянию был окружающий пейзаж. Накануне за отличную работу по обеспечению визита Генсека ей выписали премию. И хотя ей, не обремененной семьей, вполне хватало посольской зарплаты, было приятно. Как и любой фанатично преданный делу человек, время от времени она нуждалась в признании собственных заслуг. Это окрыляло, давало силы работать дальше и с еще большей отдачей. Серафима Павловна прикидывала, на что потратит премию, и не находила ответа. В конце концов она решила оставить этот сложный вопрос до лучших времен.

Царева была уверена: сегодня никто и ничто не испортит ей настроение. Даже утренняя текучка, разбор дипломатической почты и не самая лицеприятная пресса. После катастрофы в Ле-Бурже противники новой восточной политики потихоньку поднимали головы — дескать, не рано ли мы связались с Советами, они там у себя дома порядок навести не могут, а лезут в мировую элиту. «Собаки лают — ветер носит», — подумала Серафима Павловна и с удовольствием выкинула не понравившуюся ей газету в мусорную корзину.

На пороге кабинета всесильной секретарши появилась Альбина — легкая, стремительная, в ярко-синем плиссированном платье и кокетливо сдвинутой набок соломенной шляпке цвета слоновой кости. В руках у нее был объемный пакет с логотипом известной парижской кондитерской.

— Серафима Павловна, дорогая! — Альбина лучезарно улыбнулась, присаживаясь на кресло напротив и обдавая собеседницу тонким ароматом легких летних духов. — Еле до вас добралась. Бонн после Парижа кажется таким… правильным, что ли. Каждая улочка словно по линеечке вычерчена, даже трава на газонах растет исключительно по инструкции.

Серафима Павловна сдержанно, но искренне улыбнулась. Ей нравилась жена советника. Царева отлично знала, что за внешней непосредственностью и беззаботностью скрывается острый ум и жесткий, принципиальный характер.

— С приездом, Альбиночка, рада вас видеть, — совершенно искренне произнесла секретарша. — Вы верно заметили: Германия — страна порядка. Здесь не искрит, как во Франции, — здесь все работает как швейцарские часы. Это может показаться скучным, но когда размеренность и предсказуемость исчезают, их быстро начинает недоставать. Ну, давайте лучше рассказывайте, как вас встретил Париж? Все-таки мало кому из наших выпало такое счастье!

— Париж — это что-то невероятное! Знаете, там воздух совсем другой! Он пахнет земляникой, ландышами и пионами, свежими газетами и старыми книгами — букинисты продают их прямо на набережной — жареным картофелем и щемящими мелодиями шансонье. Бульвары шумные, яркие, люди смело жестикулируют, спорят прямо на улицах… В этом столько любви к жизни! Вы себе даже не представляете! Когда папа служил в Лондоне, я была с родителями, но Франция — это другое!

— Ах, Альбиночка, вы так живописно рассказываете!

— Просто я — от сердца. Кстати, это вам, Серафима Павловна, — жена советника протянула Царевой красивый пакет из модной кондитерской.

— Серафима Павловна с благодарностью посмотрела на гостью, запустила руку в нарядную упаковку и извлекла оттуда красивую жестяную банку с золотым тиснением, перевязанную шелковой лентой коробку и виниловую пластинку.

— Джо Дассен — «Salut les amoureux»… Серафима Павловна, поверьте, вы влюбитесь с первого куплета! Это так романтично, так по-французски, даже не верится, что певец родился в США. Париж сходит от него с ума! Сегодня он — номер один!

— Умеете вы, Альбиночка, почувствовать настроение другого человека!

— Просто я не люблю дарить и получать подарки, которые легко оставить на лавке в парке, в тот же момент позабыв, что там было, — усмехнулась Альбина. — Кстати, в коробочке — Fruits confits.

— Fruits confits? Что это? — удивилась Царева.

— А вы откройте, — улыбнулась Альбина.

Серафима Павловна осторожно развязала фирменную ленту и открыла шкатулку. Там, переложенные тончайшей пергаментной бумагой, лежали глянцевая зеленая груша, парочка янтарных абрикосов, темно-бордовые вишни и яркие желтые ломтики ананаса. Фрукты выглядели так, словно были сделаны из муранского стекла. Царева вопросительно посмотрела на Альбину.

— Серафима Павловна, — рассмеялась молодая женщина, глядя на реакцию секретарши. — Когда я увидела это в первый раз, то была удивлена не меньше вашего. На самом деле это съедобно и очень вкусно. Ручная работа! Придумали в Провансе. Изготовление одной такой вишенки может занять несколько недель, а то и месяцев.

— Даже не знаю, Альбиночка, можно ли есть такую красоту⁈ — восхищенно произнесла Царева.

Альбина видела, что всесильная Серафима осталась чрезвычайно довольна подарком.

— Кофе тоже особенный. Hédiard! Авторский купаж из одноименного бутика колониальных товаров.

— Господи, Альбиночка, я через ваши презенты, будто сама в Париже побывала!

При этих словах Альбина испытала не меньшую радость. Она почувствовала, что старалась не зря.

— Прекрасный получился отпуск, если бы не эта трагедия… — продолжала Альбина.

— Какое горе! Несчастные семьи! — отозвалась Серафима Павловна. — Мы здесь не могли оторваться от телевизора. Что же там на самом деле произошло? Неужели все-таки их истребитель? Или, может, наш самолет оказался с дефектом?

— Ох, Серафима Павловна, мне кажется, что ни у кого пока нет ответа на этот вопрос. И не факт, что будет. Но мой Костя сказал, что «Мираж» тут ни при чем. Вернее, Георгий Алексеевич из КБ Туполева так считает. И никакого дефекта в нашем лайнере тоже не было, он уверен, — Альбина поделилась с секретаршей тем, что знала и слышала сама.

— Писали про какой-то там фотоаппарат…

— Это можно будет сказать только после того, как все останки и обломки будут собраны и составлены в том порядке, как находились в целом самолете. Кажется так, если я правильно поняла, — уточнила Альбина. — Но за штурвалом был лучший советский экипаж.

— Так если никто не виноват, то почему?.. — не сдавалась Серафима Павловна.

— Не знаю. Но из того, что дошло до меня, понадобится много времени, чтобы прийти к окончательным выводам. Такая вот грустная история.

— Очень, очень жаль, — вздохнула серафима Павловна. — А как вам показались французы?

— Ой, даже не знаю, как вам поточнее описать. Другие. Совсем другие. Женщины у них дерзкие, прически, одежда… Смотришь: у некоторых волосы даже… лохматые, что ли, одежда самая простая, а все вместе — глаз не оторвать! Мужчины… Нашего Саваньярга помните. А теперь вообразите, что таких, как он, много…

Царева зашлась от смеха.

— Едва ли я могла ожидать более образное сравнение, — призналась Царева. — В общем с мужчинами им повезло…

— Несомненно, — поддержала настроение Альбина.

— Ах, хотела бы я составить вам компанию в этом путешествии…

— Ну ладно, Бог с ними, с французами, у них своя жизнь, — Альбина поправила стопку документов на столе секретарши и понизила голос. — Скажите лучше, что здесь у вас происходит? В Париже до нас долетали только смутные слухи. Чем в итоге закончилось с Ледниковыми?

Серафима Павловна решительно поднялась из-за стола и пригласила Альбину в свою секретную комнату. Она неспешно приготовила кофе и только после этого приступила к рассказу.

— Да вот как раз в то время, когда вы ехали в Париж, наш полковник и отправлял их на Родину, — начала Царева. — Кузнецов, конечно постарался, чтобы ни слова никуда и никому, но вы же знаете, в нашем посольстве нет такой тайны, которая бы не всплыла. Я слышала, что Юрий Антонович держался спокойно, даже с достоинством, а вот Марфа Григорьевна вела себя крайне агрессивно.

— И что теперь с ними будет? — округлила глаза Альбина.

— Не знаю, на Лубянке будут решать, — пожала плечами Царева. — Но какой позор на всю нашу миссию. А ведь так хорошо все начиналось, такой ум… такие перспективы…

— Серафима Павловна, так, а что они на самом деле натворили, я так и не поняла?

— А что, разве Константин Иванович вам не говорил?

— А он в курсе? — Альбина даже приподнялась от неожиданности.

— Могу предположить.

— Вот ведь конспиратор! Молчит как рыба об лед, — в сердцах произнесла жена советника. — Серафима Павловна, голубушка, не томите.

— Альбина Арсеньевна, только строго между нами, вы же понимаете, — секретарша выписала рукой абстрактный круг.

— Обещаю, — прошептала Альбина.

— Они… шпионили…

— Шпи… что?

— Шпионили!

— На американцев?

— Не знаю, — ответила Царева.

— И что, прямо оба?

— Представьте себе!

— Вот это номер, — Альбина одним махом выпила весь кофе и протянула секретарше чашку с молчаливой просьбой добавки. — Никогда не забуду, как Марфа Григорьевна вопрошала со сцены: «Зотов, посмотрите на себя, да вы же выглядите, как ливерпульский лабух», — передразнила она безжалостную председательшу женсовета Ледникову. — Кто бы мог подумать⁈

— Это точно, уж от кого от кого, но от них я ожидала этого в последнюю очередь!

— Вот ведь лицемерка, сколько крови хорошим людям выпила, сколько карьер сломала из-за своей морально-бытовой бдительности и идеологической невинности, а сама… — возмутилась Альбина. — Родину предала!

— Да, моя дорогая, да! А теперь, после всего случившегося каждого из нас будут дополнительно проверять под сотней микроскопов, — прошептала Царева, которая не хотела, чтобы отлаженную посольскую жизнь начало колотить от страха и комиссий.

— Серафима Павловна, а кого назначат на место Ледникова? — Альбина задала едва ли не самый важный вопрос.

— Не знаю. Разные ходят слухи. И не все мне нравятся, — многозначительно ответила Царева.

ХОЧУ ПОРЕКОМЕНДОВАТЬ ВАМ ХОРОШЕЕ ПРОИЗВЕДЕНИЕ:

Не СССР, а Российская Империя! Цикл «Россия, которую мы…» https://author.today/work/series/5770 — о том, почему Революция была неизбежной!

ЛИКВИДАЦИОННАЯ КОМАНДА

Хрустальные подвески на красивой французской люстре вздрогнули и закачались, когда в прихожей звучно хлопнула дубовая дверь. Мирослава Семеновна, сидевшая в глубоком кресле у окна с раскрытым томиком Моруа, дернулась, как от удара. Она прислушалась. Муж задержался у порога — так обычно бывало, когда он приносил не самые лучшие новости.

Зайдя в квартиру, Арсений Дмитриевич разулся не сразу. Он замер в коридоре, будто прислушиваясь к дому, потом бросил на банкетку свой кожаный министерский портфель. Постоял несколько минут, собираясь с духом перед откровенным разговором с женой, и лишь потом снял плащ. Московская погода, в отличие от Западной Европы, где сейчас находились его любимые дочь, внучка и зять, теплом не баловала. За окном было так же уныло и серо, как и у него на душе.

Впрочем, Арсений Дмитриевич был не единственным человеком, которого в этот день лихорадило. Все их ведомство нешуточно трясло с тех пор, как пришла новость о задержании Ледниковых и связанном с ними шпионском скандале. Если уж быть до конца откровенным, то никто на Смоленской, включая самого Андрея Андреевича, толком не знал, что произошло на самом деле. И от этой неизвестности становилось еще больше не по себе.

Времена сталинских чисток канули в лету. Кое-кто уже успел о них забыть, а кто-то предпочитал думать, будто ничего подобного никогда не было. Но Арсений Дмитриевич, в отличие от них, привык извлекать из истории уроки, а не прятать голову в песок. Когда замминистра вошел в гостиную, его галстук был уже ослаблен, а верхняя пуговица сорочки расстегнута. Под глазами залегли серые тени. Даже его привычка шумно и слегка преувеличенно заявлять о своем присутствии в этот вечер словно взяла выходной.

— Не спишь, Мира? — тихо спросил он.

Арсений Дмитриевич подошел к элегантному передвижному бару, где на серебряном подносе красовались напитки, какими не торговали в обычных советских гастрономах. Он выбрал пузатый бокал с тонкими стенками и щедро плеснул себе коньяка из хрустального графина.

— Посмотри на часы, — Мирослава Семеновна аккуратно заложила страницу шелковой лентой и отложила книгу на журнальный столик, заваленный иностранными газетами. — Нормальные люди уже давно досматривают десятый сон, а ты только с работы. Снова что-то экстренное, срочное и непредвиденное?

Арсений Дмитриевич сделал щедрый глоток, зажмурился, чувствуя, как приятное тепло медленно разливается по организму, но напряжение так и не отпустило. Жена терпеливо ждала. Опустошив бокал, замминистра снова потянулся к графину.

— Может, поешь? — на всякий случай спросила Мирослава Семеновна, хотя знала: в таком настроении муж обычно воздерживается от еды.

— Не хочу, — буркнул он.

Мирослава Семеновна поднялась с кресла, подошла к супругу, помогла снять пиджак и развязала галстук.

— Спасибо, дорогая, — Кацолапов машинально клюнул ее в висок.

— Давай-ка, Арсений, рассказывай, — требовательно произнесла она. — Что за чертовщина у вас творится? Или геенна огненная разверзлась над оплотом всей советской внешней политики?

— Лучше бы разверзлась… — он начал приходить в себя. — Ледниковых арестовали…

— Кого? — Мирослава Семеновна от неожиданности опустилась на подлокотник кресла.

— Юрия Антоновича. Еще пару недель назад.

— Ты сказал: «Ледниковых»?

— Да.

— То есть и Марфу Григорьевну?

— И Марфу Григорьевну… Тоже.

— Вот это номер! А что… они?..

— Кто ж тебе правду скажет! И Костик наш, поганец, ни словом не обмолвился, ни намеком. Вот ведь неблагодарный!

— Сеня, остановись! Ты сейчас неправ.

— Это почему же я неправ?

— Потому! — строго ответила супруга. — Раз молчал — значит, не мог. А может, и сам не в курсе. Они ведь с Альбиночкой в отпуске были. Или ты забыл?

— Ну знаешь, — не сдавался Кацолапов, — если он был не в курсе, то грош цена такому работнику…

— Арсений, не зли меня! Рассказывай лучше по порядку.

Мирослава Семеновна подошла к импортному проигрывателю и, не глядя, опустила иглу на пластинку. Звуки оперы заполнили гостиную, и все вокруг преобразилось. Напряжение немного спало, а свет ламп показался теплее, будто сквозь ночные сумерки пробился луч солнца. Мирослава Семеновна мягко улыбнулась. Она подождала, пока муж устроится на велюровом диване, укрыла его клетчатым пледом и вернулась к расспросам.

— Так, а за что?

— Шпионаж… — устало ответил он. — Громыко рвет и мечет. На Старой площади топают ногами, Суслов лично звонил трижды за день. Атмосфера, Мира… такая, что в коридорах на Смоленской люди боятся здороваться друг с другом.

— А ошибки быть не может? — в голосе Мирославы Семеновны прозвучала слабая надежда.

— Едва ли, — вздохнул муж. — Слишком прочные связи у него были на Старой площади, чтобы его взяли без стопроцентных гарантий, на одних лишь подозрениях. Юра — не какой-то там патлатый студент. Можно сказать, один из столпов нашей дипломатии.

В комнате установилось тяжелое молчание.

— И что же это за столп такой, если не удержался от соблазна⁈ — Мирослава Семеновна, как обычно, сформулировала то, что больше всего беспокоило ее мужа.

— Вот это меня и пугает, Мира. Теперь начнут трясти всех без исключения, невзирая на былые заслуги, — прохрипел он.

— Ну тебе-то чего бояться?

— Жить под микроскопом — небольшое удовольствие! — буркнул он. — Да и в посольстве у Костика нашего теперь неизвестно что начнется. Одной паршивой овцы достаточно, чтобы все стадо перепортить.

— Сеня, не стоит смотреть на вещи так мрачно.

— Стоит — не стоит, Мира… Ты же сама знаешь, как эта чертова машина работает.

— Так и на кого они шпионили? — последнее слово Мирослава Семеновна произнесла через силу.

Прежде в их кругах уже случались громкие предательства, особенно связанные с МИ-6, но они проходили мимо и никак не затрагивали ее семью. И вот теперь — Юрий Антонович. А ведь он не раз бывал у них в гостях. Мирослава Семеновна зажмурилась. Марфа Григорьевна, конечно, никогда ей не нравилась из-за провинциальных манер и абсолютного безразличия к культуре, но на шпионку точно не тянула.

Арсений Дмитриевич горько захохотал.

— Самое идиотское, Мира, даже не то, что они шпионили, — прошептал он.

— То есть?

— Самое идиотское — на кого! Не на Лэнгли, не на Интелледженс Сервис и не на Моссад.

— А что в мире появилась новая разведка? — попыталась пошутить она, стараясь разрядить обстановку.

— Да, дорогая, представь себе. На рынке рыцарей плаща и кинжала вырос конкурент первого уровня! Высшей, черт бы ее побрал, лиги!

— Так, может…

— Не может!

Арсений Дмитриевич выдержал театральную паузу и добавил:

— На товарищей… из Берлина! На министерство госбезопасности ГДР! Это ж надо было до такого додуматься!

— Ты все шутишь! — разозлилась она. — Что за чушь?

— Если бы! Маркус Вольф переиграл сам себя. Наши «немецкие друзья» решили вести собственную игру за нашей спиной. Выкачивали через Ледниковых секретную информацию о деятельности посольства в Бонне, а когда запахло жареным — сами же их и сдали!

— Сами⁈ — усмехнулась Мирослава Семеновна. — А может, их просто подставили, ты не думал?

— Вряд ли. Говорят, оба уже написали чистосердечное.

— Ну знаешь, в этих застенках и святой от страха признается, что кошелек украл…

— Мира, не смеши меня. Времена давно не те…

— Те не те, — философски заметила она, — а люди не меняются.

— Что тут говорить, Мира⁈ — махнул рукой Кацолапов. — В министерстве с самого утра сидит комиссия со Старой площади и «соседи» с Лубянки. Подняли все личные дела. Проверяют каждого, кто хоть раз подписывал Ледникову характеристики, кто утверждал его назначения, кто пил с ним чай или что покрепче на приемах. Понимаешь, что это значит? Под подозрением весь аппарат. Любой дружеский жест пятилетней давности сегодня в их отчетах будет выглядеть как «потеря бдительности» или, чего доброго, «соучастие».

— А на носу визит Брежнева к Никсону. Следом — Франция и встреча с Помпиду. «Программа мира» работает и набирает обороты! Вся планета затаила дыхание. Брежнев лично борется за каждый пункт повестки дня. И тут — такой оглушительный провал… Как же это все не вовремя! Хорошо хоть западные партнеры еще не в курсе.

— Знают двое — знает свинья, — Мирослава Семеновна в этом вопросе была менее оптимистична, нежели ее муж. — Если Штази осмелилось пошалить за спиной СССР, — задумчиво изрекла она, — значит, может слить информацию противнику.

Кацолапов внимательно посмотрел на жену. Столько лет вместе, а она не переставала его удивлять. Ведь то, о чем она сказала только что, было куда важнее проверок на лояльность. После крушения самолета в Ле-Бурже не хватало только шпионского скандала на первых полосах ведущих западных газет. Да еще такого, который продемонстрирует миру отсутствие единства внутри социалистического блока.

— Мира, ты — гений! — Кацолапов словно очнулся от мучившего его весь день напряжения и наконец увидел свет в конце тоннеля. — Кажется, я хочу есть. Что там у тебя на ужин, дорогая?

В другой раз Мирослава Семеновна, конечно, отказала бы ему в полуночной трапезе, но сейчас обстоятельства сложились таким образом, что она предпочла промолчать. По опыту женщина знала: мозг ее Сенечки больше не рефлексирует — он ищет решение. Лучшее из возможных. Жена замминистра отправилась на кухню, достала из холодильника овощной салат, немного слабосоленой семги, баночку испанских маслин и «Боржоми». «Пожалуй, этого будет достаточно!» — подумала она. Вернувшись в гостиную, она застала Кацолапова совсем другим человеком. Он энергично мерил комнату шагами, глаза его горели.

— Завтра свяжешься с Альбиной, — на ходу закидывая в рот кусочек рыбы, распорядился Кацолапов. — Лишнего не болтай, ненужных вопросов не задавай. Пусть сама расскажет, что знает. А я по «вертушке» наберу посольство, поговорю с зятем. Место советника-посланника в Бонне теперь вакантно. Ледникова отозвали в наручниках, посольство обезглавлено наполовину. Бонн — позиция стратегическая. Теперь за это место начнется такая грызня, какой Смоленская площадь давно не видела.

— А ты уверен, что найдутся охотники ехать туда, где теперь все под подозрением?

— Знаешь, дорогая, это не Монголия, — Арсений Дмитриевич рассмеялся собственной шутке. — Соблазн слишком велик, а страна слишком привлекательна. Для любого дипломата Бонн — это гигантский номенклатурный прыжок. Пусть передаст Косте, чтобы пока особо не высовывался.

— Сеня, ты сам-то себя слышишь? Твой Костя сейчас круглосуточно находится на прямой связи с Генсеком, а ты его собрался учить аппаратным премудростям?

— Дорогая, лучше пусть его научу я, чем он будет учиться на собственных ошибках, — Арсений Дмитриевич окончательно пришел в себя.

Серафима Павловна нервно перебирала посольскую почту, скопившуюся на столе в массивных деревянных лотках. Плотные конверты с тиснеными гербами МИДа, папки с пометками «Срочно» и международные дипломатические пакеты сегодня казались ей не привычной бумажной рутиной, а стопкой живых неприятностей. Приятельницы из Москвы уже поделились с ней последними новостями о последствиях, наступивших после ареста Ледниковых. То, что долетело до Царевой, ей совершенно не понравилось. Из-за этой проклятой семейки всей налаженной жизни диппредставительства угрожала даже не опасность, а самая настоящая катастрофа.

Ее давняя и верная подруга со Старой площади, Мария Васильевна Чарнецкая, по секрету сообщила детали, от которых у Царевой перехватило дыхание. Задержанный Ледников каким-то образом сумел передать Суслову свою версию событий. Бывший посланник, уже сидя в изоляторе, попытался начать собственную игру, чтобы оправдаться перед партийной верхушкой.

Главный идеолог страны документ к сведению принял, но распорядился им совсем не так, как рассчитывал Юрий Антонович. Михаил Андреевич не стал протягивать руку помощи опозорившему себя и мундир товарищу, а решил воспользоваться ситуацией по-другому: поменять и посла, и костяк советской дипмиссии в Бонне на своих людей, чтобы раз и навсегда поставить заслон порочным заигрываниям с Западом. Суслов, всегда с подозрением относившийся к «западникам» и архитекторам разрядки, разглядел в этом скандале идеальный повод для масштабной идеологической зачистки. Боннское посольство решено было превратить в образцово-показательный партийный гарнизон, где дипломатическая гибкость уступит место жесткой догме.

Мария Васильевна шепнула, что на Старой площади под эту дудку уже подписано секретное постановление «Об экстренном оздоровлении кадрового состава представительств в капстранах». В Бонн не просто ехала комиссия — сюда, по сути, везли ликвидационную команду.

В кулуарах намекали, что Громыко, спасая собственное кресло накануне судьбоносных летних визитов Брежнева в США и Францию, сдал боннское посольство партийным идеологам без боя. Возглавлять чистку назначили человека из окружения Суслова, известного своей патологической ненавистью к «заграничной роскоши» и дипломатическим вольностям.

Серафима Павловна на мгновение прикрыла глаза, вспомнив аскетичную, застегнутую на все пуговицы фигуру Михаила Андреевича в его вечных серых калошах, и содрогнулась. Если этот цековский цербер действительно доберется до их дипмиссии, от нее камня на камне не останется.

Под эту «чистку мундиров» можно будет списать любого дипломата, купившего в каком-нибудь Кельне стереомагнитолу подороже или посетившего неофициальный ужин без трех письменных рапортов. Налаженная десятилетиями система европейской дипломатии, державшаяся на личных связях, полутонах и деликатных компромиссах, рисковала превратиться в выжженное поле.

Сделав глубокий вдох, Серафима Павловна заставила себя успокоиться. Паника — плохой советчик для любого, а для нее — тем более. Поверить в то, что Андрей Андреевич вот так просто позволит разгромить вверенную ему структуру, Серафима Павловна не могла и не хотела. Не такой он был человек.

Громыко, прозванный на Западе «Мистером Нет», внутри министерства был абсолютным, непререкаемым диктатором, ревниво оберегавшим свои границы. Он мог быть жестким, мог сам карать оступившихся подчиненных, но никогда не позволял внешним ведомствам — будь то Лубянка или Старая площадь — безнаказанно хозяйничать на своей территории. Сдать ключевое посольство в Европе, разрушить аппарат накануне важнейших саммитов с Никсоном и Помпиду, когда на карту поставлена вся политика Генсека? Нет. Это было совершенно не в его характере.

«Здесь кроется какая-то более тонкая игра, — лихорадочно соображала Царева, глядя на матовый диск телефона. — Скорее всего, Громыко только делает вид, что отступает… Собирается ли он разменять кого-то из наших? Или готовит ответный ход, о котором ни Чарнецкая, ни ее руководство на Старой площади просто еще не знают?»

Если Истомина действительно отзовут, им всем придется возвращаться домой и с тревогой ждать, чем же закончится роковое разбирательство. Она со скрипом отодвинула стул, встала из-за стола и нервно прошлась по кабинету.

«Полить цветы? Сварить кофе? Переговорить с шефом? Позвонить Виктории Олеговне?» — целая вереница вопросов пронеслась в голове.

Чтобы хоть как-то отвлечься, Царева попыталась размять кисти рук, но сосредоточиться на занятии, которое всегда успокаивало, так и не смогла. Обычно незаметные кольца мешали, а пальцы не слушались и казались совершенно чужими.

«Рано, — подумала всесильная секретарша. — Прежде чем просить Вику, стоит собрать побольше информации».

Серафима Павловна поправила и без того идеальную прическу и подняла тяжелую трубку внутреннего телефона дипмиссии.

— Игорь Прокопьевич, как поживаете? — начала она издалека, прикидывая, как лучше подойти к занимавшему ее вопросу.

— Серафима Павловна, дорогая, рад вас слышать, — пробасил полковник.

Его голос в трубке звучал абсолютно ровно, даже как-то чересчур спокойно для человека, чья резидентура только что оказалась в эпицентре аппаратного землетрясения. Был ли он рад на самом деле, Серафима не знала. В свете того, как развивались события, она начинала бояться собственной тени. Но глаза боятся, а руки делают.

— Ах, товарищ полковник, — несколько даже кокетливо продолжила она. — Я здесь разбирала свои стратегические запасы и обнаружила кое-что специально для вас. Не заскочите на чашечку выдающегося танзанийского кофе? Стойкий аромат и легкое смородиновое послевкусие. Отдавая должное вашим предпочтениям, уверена: вы будете в полном восторге.

— Серафима Павловна, вы умело используете мои слабости, — усмехнулся полковник.

Он отлично знал, зачем Царевой понадобилась эта кофейная церемония. Пять минут — ровно столько требовалось Кузнецову, чтобы подняться на посольский этаж по боковой лестнице из резидентуры.

Серафима Павловна пересыпала в ручную мельницу темные, глянцевые зерна из жестяной банки. Пряный, густой аромат Танзанийского кофе с едва уловимой кислинкой начал медленно заполнять замкнутое пространство. Но мысли Царевой были далеко от Африки. Она моделировала разговор с полковником. Нужно было выдать ему информацию Чарнецкой так, чтобы Кузнецов понял: они в одной лодке, и если Суслов перевернет это корыто, резидентура пойдет ко дну вместе с дипломатами.

Когда Серафима Павловна приоткрыла узкую дверь, полковник Кузнецов ловко скользнул внутрь секретной комнаты. На нем был простой серый костюм, сидевший безупречно, но без лишнего заграничного шика. Игорь Прокопьевич аккуратно притворил за собой створку, с удовольствием потянул носом воздух и опустился в кресло.

— Аромат феноменальный, Серафима Павловна, — негромко произнес он, кивнув на закипающую на плитке медную турку. — Смородиновое послевкусие, говорите?

— Специально для вас берегла, Игорь Прокопьевич, — Царева ловко разлила дымящуюся черную жидкость по двум крошечным фарфоровым чашкам.

Легкое кокетство уступило место деловой, почти заговорщицкой сосредоточенности. Она села напротив, едва пригубила свой кофе и посмотрела полковнику прямо в глаза.

— Ах, была не была! Давайте сразу к делу. Времени у нас в обрез. Вы ведь знаете, что на Старой площади подмахнули бумагу «Об оздоровлении кадров»?

— Знаю, — Кузнецов поднял чашечку, бережно держа ее крупными, сильными пальцами. Его лицо оставалось непроницаемым. — Чарнецкая звонила?

— Она, — кивнула Серафима Павловна. — Мария Васильевна намекнула, что Ледников из изолятора умудрился передать записку Суслову. Оправдывался, валил все на мидовское попустительство и буржуазное разложение в руководстве дипмиссии. Михаил Андреевич за Ледникова вступаться не станет, ему на него плевать, но грех не воспользоваться подобным случаем и не посадить сюда своих людей… Вы же понимаете, — не сдержалась Царева. — Они ведь не только нас, они и вас вычистят!

Кузнецов сделал глоток, зажмурился на секунду, смакуя напиток, пока не ощутил обещанное смородиновое послевкусие, затем медленно поставил чашку на столик. Его взгляд стал жестким.

— Михаил Андреевич, как всегда, мыслит шаблонами тридцатых годов. Жаль… — неопределенно сказал полковник.

— Так что делать будем? — в лоб задала вопрос Царева.

— Хороший вопрос, Серафима Павловна! — Кузнецов даже улыбнулся. — Вы свяжетесь со своей лучшей подругой.

— С Викторией Олеговной?

— С Викторией Олеговной! Обрисуете ей ситуацию в общих чертах… Примерно так же, как сейчас мне. Ни о чем конкретно пока не просите, просто постарайтесь заручиться ее поддержкой на будущее. А сусловскую команду поселите в захудалом отеле подальше от посольства, чтобы они полдня на дорогу тратили. Только в одну сторону! — немного подумав, добавил он. — Документы будете предоставлять строго под роспись и по вновь утвержденному протоколу безопасности. Я сам сейчас его изобрету.

— А вы?

— А мы с советником Басовым будем спасать разрядку и вместе с ней все наше хозяйство, — полковник сделал широкий жест рукой. — Свяжитесь, кстати, с Константином Ивановичем, попросите, чтобы зашел… ко мне.

Проводив полковника, Серафима Павловна подошла к высокому зеркалу, снова поправила прическу и уже в совершенно ином настроении набрала номер политического советника:

— Константин Иванович, это Царева, — произнесла она в своей привычной обволакивающей собеседника манере.

— Серафима Павловна, приятно слышать, — ответил Стрелец.

— Товарищ Басов, вы уже слышали?

— Что к нам «едет ревизор?» — рассмеялся советник.

— Если бы. Говорят, целая ликвидационная команда. Игорь Прокопьевич просил передать, что ждет вас у себя. Уж не знаю, отчего вам так весело? — сухо оборвала его Царева.

— Ах, Серафима Павловна, Серафима Павловна! Дырку им от бублика, а не наше посольство! — огорошил секретаршу Стрелец.

— Так мне передать ему, что вы идете?

— Конечно! — усмехнулся советник.

ДОРОГИЕ ЧИТАТЕЛИ! ПРОДОЛЖЕНИЕ ИСТОРИИ «ДИПЛОМАТ. ИГРЫ КОМПРОМИССОВ — 4» ВЫЙДЕТ ЧЕРЕЗ НЕДЕЛЮ — 3-го АВГУСТА РОВНО В 00:00.

А ПОКА ХОЧУ ПОРЕКОМЕНДОВАТЬ ВАМ ОТЛИЧНУЮ КНИГУ:

Вхожу в клуб, а там одни лорды. Тут мне карта и поперла! Наш современник в теле дикого графа Федора Толстого. https://author.today/reader/570739

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, через Amnezia VPN: -15 % на Premium, но также есть Free.