Сны — штука подлая.

Пока спишь, кажется, что в них есть смысл. Что вот сейчас, еще чуть-чуть, и ты поймешь что-то очень важное. Прямо жизненно важное. Такое, из-за чего сердце бьется чаще даже во сне. А потом открываешь глаза — и все. В лучшем случае остается смутное ощущение. В худшем — липкая тревога, которой ты даже названия подобрать не можешь.

Мне снилось что-то белое.

Не снег. Не потолок. Не туман. Просто белое. Пустое и бесконечное, как чистый лист, на который никто ничего не написал. И я вроде бы шла куда-то, или стояла, или... не знаю. Помню только, что это было важно. И еще — что там была дверь.

Наверное.

Или мне уже сейчас хочется, чтобы там была дверь, потому что любой сон без двери — это подозрительно. А с дверью вроде как уже сюжет.

Я приоткрыла глаза и уставилась в потолок.

Потолок, к счастью, был самый обычный. Беленый, с тонкой трещинкой в углу, которую я знала чуть ли не наизусть. Старый. Домашний. Родной. Сразу ясно — никакой мистики, никакой пропасти, никакого белого ничего. Просто бабушкина комната в станице. Лето. Каникулы. И я, судя по всему, жива, цела и не обязана прямо сейчас спасать мир.

Последняя мысль кольнула странно.

Я нахмурилась.

Спасать мир?

Что за бред?

Откуда вообще в голове взялась такая формулировка? Я лежала, смотрела на трещинку в потолке и чувствовала, как сквозь открытое окно тянет утренней прохладой. Легкий ветер шевелил занавеску. Во дворе кто-то стукнул ведром. Пахло сиренью, пылью, нагретым деревом и чем-то еще — чем-то очень летним, таким, что словами не объяснить. Лето вообще не любит объяснений. Оно либо есть, либо нет.

И сейчас оно было.

Я села на кровати и потерла лицо руками.

Сон отступал быстро. Слишком быстро. Еще пару секунд назад мне казалось, будто там, в белом, осталось что-то по-настоящему важное. А теперь в голове уже только вата и отрывки. Дверь. Белизна. Ощущение, что если остановлюсь, то будет плохо. Глупость какая-то.

— Фигня, — сказала я самой себе.

Голос прозвучал нормально. Бодро. Живо. Значит, все в порядке.

Наверное.

Я слезла с кровати и подошла к окну. Утро стояло просто бесстыдно хорошее. Трава во дворе еще была мокрой от росы, солнце только-только поднималось, и потому свет был мягкий, золотистый, а не тот безжалостный кубанский огонь, от которого к обеду начинает плавиться не только асфальт, но и мозг.

Как же хорошо.

Вот правда. Иногда мне кажется, что все самое лучшее в жизни существует именно утром. Пока еще никто не успел все испортить. Ни ты, ни другие люди, ни жара, ни новости, ни глупые разговоры, ни, прости господи, школа.

Школа.

Я нахмурилась.

Подождите-ка.

Не школа же. Каникулы. Мы закончили. Точнее... я...

Мысль сбилась.

Я моргнула и нахмурилась сильнее.

Что именно мы закончили? Девятый? Одиннадцатый? Я вроде бы... Поступила? Или только собираюсь?

Меня опять кольнуло то же самое странное чувство, что и со “спасать мир”. Как будто в голове вдруг открывалась какая-то дверца, а за ней — темно. И ты точно знаешь, что там что-то лежит, но не можешь нащупать.

Неприятно.

Ладно, потом подумаю.

Это вообще очень полезный принцип: если мысль не ловится с первого раза, значит, ей пока не надо. Пусть повисит. Я от нее все равно никуда не денусь.

Во двор я выскочила босиком. Трава обожгла ноги холодом, и я довольно взвизгнула. Да, именно так и должен начинаться нормальный летний день. С прохлады под ногами, с нечесаной башки и с ощущения, что впереди целая жизнь. Или хотя бы целый день, а это уже неплохо.

В сарае, прислоненный к стене, стоял мой велик.

Родной.

Пыльный.

С немного спущенным передним колесом, с потертой резинкой на руле и цепью, которую надо было подтянуть. Ничего нового. У нас с ним всегда так. И каждый раз это почему-то радовало. Потому что когда все немного разболтано, но все равно работает — это очень по-человечески.

Я присела, подтянула цепь, машинально вытерла руки о шорты и только потом заметила, что на пальцах остались темные следы смазки. Нормально. Значит, день не пройдет зря.

Я выкатила велосипед на улицу и поехала.

Сначала по нашей стороне станицы, где дома стоят почти вплотную друг к другу, где каждый двор как на ладони и где если ты один раз чихнешь, то к вечеру пол-улицы будет знать, что “у Олиной внучки, похоже, простуда”. Потом — дальше, ближе к центру, где уже асфальт, остановка, магазинчик, школа, клуб и вся эта скромная, привычная цивилизация.

Ветер бил в лицо, волосы выбивались из хвоста, цепь тихо стрекотала, педали крутились легко, и мир наконец-то начал вставать на место.

Вот оно.

Вот моя жизнь.

Вот моя станица.

Вот мое лето.

Какие там белые пустоты, двери и странные мысли, господи. Пересмотрела, наверное, чего-то. Или начиталась. Со мной такое бывает. Когда слишком много живешь не в себе, а в книжках, потом по утрам иногда сложно определить, кто именно у тебя в голове разговаривает.

Речка была на месте.

Это, кстати, приятно. Потому что если хоть что-то в этом мире и должно быть неизменным, так это дорога к речке. Те же повороты, тот же мостик, тот же заросший спуск, те же кусты, за которыми обычно кто-то курит, те же камни у воды.

Я скинула кеды, футболку, шорты и почти сразу нырнула.

Холодно.

Хорошо.

Тело будто сразу вспомнило, как это — плыть. Вода обняла со всех сторон, оглушила тишиной, отрезала от земли, воздуха, мыслей, людей. Я всегда любила воду. Даже не так. Не любила. Зависела от нее. Стоило мне зайти в реку, море, озеро — неважно, — как все внутри становилось немного проще. Тихо. Четко. По-настоящему.

Под водой я открыла глаза.

Речка была удивительно чистой. Слишком чистой, если честно. Обычно у нас здесь ила больше, и водоросли какие-то вечно лезут в лицо, и песок мутит, если кто-то прошелся рядом по дну. А тут — почти как в аквариуме. Камни, ветки, зелень, редкие мальки. Даже солнечные лучи красиво режут толщу воды, как в фильмах.

Я вынырнула, набрала воздуха и снова ушла вниз.

Плыть под водой всегда было интереснее. На поверхности все слишком понятно. Берег, небо, ветер, кто-то орет, кто-то смеется, кто-то зовет. А в глубине ты один. И все вокруг кажется как будто более честным.

Странная мысль.

Я остановилась посреди воды и нахмурилась.

Почему мне все время лезут в голову такие дурацкие формулировки? “Честный мир”. “Спасти”. “Если остановлюсь”. Словно я внутри веду какой-то другой, чужой монолог, и он мне не нравится.

Я медленно опустилась чуть ниже и зависла в толще воды. Легкие пока не ныли. Хорошо. Я всегда могла долго не всплывать. С детства так. Бабушка говорила, что я, наверное, в прошлой жизни была рыбкой. Очень смешно, конечно. Особенно когда вспоминаешь, как я в пять лет устроила истерику из-за дохлого карасика в ведре у деда.

Я закрыла глаза.

Вода слегка покачивала тело. Красота.

И тут меня прострелило.

Боль.

Короткая. Резкая. Прямо в груди. Не так, чтобы страшно, а так, чтобы моментально открыть глаза и понять: что-то не то.

Я дернулась.

И только тогда осознала главное.

Я дышу.

Под водой.

Не захлебываюсь. Не задерживаю воздух. Не выныриваю. Просто дышу.

Сначала я решила, что совсем с ума сошла.

Потом — что умерла.

Потом — что это сон.

Потом — что если это сон, то очень уж убедительный, потому что вода была настоящая. Холодная. Плотная. Шевелила волосы. Давила на кожу. И воздух — или не воздух? — входил в легкие ровно и свободно.

Я замерла.

Сердце тут же забилось быстрее.

Не от страха даже. От дикого, животного непонимания. Потому что мир может быть каким угодно плохим, но он не должен врать тебе на таком базовом уровне. Люди не дышат под водой. Все. Точка. Это даже не правило, это фундамент.

А если фундамент поплыл, то что тогда вообще настоящее?

Я рванула к поверхности так резко, что едва не хлебнула речной воды уже от собственного идиотизма. Вынырнула, тяжело хватая ртом воздух, и уперлась руками в берег.

Трава. Камни. Берег. Птицы где-то орут. Солнце на месте. Я жива.

Я точно жива.

И все равно...

Мокрыми пальцами я машинально коснулась шеи и только тут почувствовала цепочку.

Что?

Я замерла.

У меня на шее что-то висело.

Маленькое. Металлическое.

Я вытащила это наружу и уставилась на ладонь.

Подвеска.

Буква “J”.

Зеленая. Почти ядовито-зеленая. Слишком яркая для обычного металла. И слишком... теплая. Будто она не просто грелась на солнце, а жила своей жизнью.

Я смотрела на нее, не мигая.

Я точно не надевала это украшение.

Точно.

Вообще не мое. Я не люблю такое. Да и откуда бы оно у меня взялось? Тем более вот так, вдруг. Да еще и на шее. Да еще после дыхания под водой. Да еще после белого сна.

Мне стало по-настоящему страшно.

Не как в фильмах.

Не так, чтобы закричать и побежать.

А как-то тихо. Внутри. Когда мир с виду все тот же, а ты уже понимаешь: все. Что-то сдвинулось. И обратно само не встанет.

— Это что за хрень... — прошептала я.

Подвеска нагрелась сильнее.

Я едва не уронила ее в воду, но не уронила. Почему-то не смогла. Пальцы сжались сами.

В голове промелькнула мысль.

Быстрая. Слишком быстрая, чтобы поймать.

Кажется, она была связана с именем.

С голосом.

С кем-то, кого я... знаю?

Нет.

Не знаю.

Да и имя странное. Буква английская. “J”. Это же... Джей? Почему я вообще так сразу подумала? Откуда это слово? Почему не “джи”, не “же”, не просто буква? Почему именно так?

Голова снова кольнула.

Я тихо зашипела сквозь зубы и выбралась на берег окончательно.

Надо домой.

Вот прямо срочно.

Потому что если я еще минут десять поболтаюсь здесь с этой дышащей под водой реальностью, то, кажется, совсем расклеюсь. А мне не нравится расклеиваться у речки в мокрых трусах с непонятным кулоном в руке. Очень неэстетично.

Я вытерлась кое-как, натянула одежду и села на велик.

Руки слегка дрожали.

Не сильно.

Но неприятно.

Дорога обратно шла через центр, и я заранее знала: если увижу Аленку, станет легче. Не потому что она волшебная. Просто есть люди, рядом с которыми даже самый идиотский день как-то приходит в форму. И Аленка была из таких. Мы с ней вообще странно сошлись. Я — отличница, художка, музыка, книги, вечно где-то в себе и слегка мимо всех. Она — наоборот, троечница, легкая, живая, с вечными историями про мальчишек, с пятеркой только по физре и умением дружить со всеми, кого я бы обошла стороной.

Как мы сошлись — понятия не имею.

Но мы сошлись.

И сейчас мне очень нужно было увидеть что-то простое.

Человеческое.

Нормальное.

Аленку, например.

Я свернула к ее дому.

Она вышла удивительно быстро. Даже слишком.

Обычно на то, чтобы “сейчас, я только переоденусь”, у нее уходило полжизни. А тут уже стоит за калиткой, коса темная, глаза сонные, но веселые.

— Привет! — крикнула я. — Ты сегодня рекордно быстро.

— Да нет, — махнула рукой она. — У нас гости были. Я просто не успела переодеться в домашнее.

Я усмехнулась.

Ну да.

Гости.

Это она так романтично называет ночные прогулки со своим парнем. Можно было не уточнять.

Мы пошли по улице рядом. Я катила велик за руль. Она что-то рассказывала про лето, про духоту, про то, как хорошо, что не надо вставать в школу. Я слушала вполуха, стараясь унять собственную внутреннюю дрожь.

И вот в какой-то момент она посмотрела на меня внимательнее и спросила:

— А когда у тебя волосы так отросли?

Я машинально подняла руку к хвосту.

И замерла.

Правда.

Они были длиннее.

Намного длиннее.

Почти до поясницы.

Я что, не замечала этого?

— Не знаю, — пробормотала я. — Просто выросли.

— Странно, — сказала она. — Вчера вроде не такие были.

Вчера?

Я нахмурилась.

Вчера?

И тут она продолжила — весело, как обычно, ничего не замечая:

— Вот бы вообще без мальчишек было, знаешь? Одни девчонки — и тишина. Хотя нет, с одними девчонками, наверное, тоже с ума сойдешь.

Я хмыкнула на автомате.

— С одними девчонками повеситься можно, поверь тому, кто в такой группе учится.

И все.

Тело пронзило болью.

Резкой.

Яркой.

Такой, будто кто-то протянул сквозь меня раскаленную проволоку. Особенно досталось голове. В глазах вспыхнуло.

Я остановилась.

Аленка тут же тоже остановилась и удивленно посмотрела на меня.

“Группа”.

Я сказала “в такой группе учится”.

Но мы же...

Мы же не...

Мы учились в школе.

Вместе.

Да?

Нет.

Я уже поступила. В педагогический колледж. В Краснодаре. И у меня там группа из одних девчонок. И я ненавижу это.

И я... живу одна. В квартире. Которую купил отец.

Аленка собиралась в Сочи. На нотариуса. Мы это обсуждали. Мы уже школу закончили.

Все это всплыло сразу. Не как воспоминание даже. Как знание, которое внезапно пробило толщу чего-то чужого.

Я медленно повернулась к ней.

— Алена... — прошептала я. — Мы ведь закончили школу.

Она нахмурилась.

— Что?

— Ты поступила в Сочи. Я — в Краснодар. Мы уже не школьницы.

— О чем ты говоришь? — засмеялась она, но как-то слишком быстро. Слишком неестественно. — Ты чего?

И тут меня пробрало уже по-настоящему.

Потому что в ее лице что-то было не так.

Совсем чуть-чуть.

Секунду назад — Аленка. Моя подруга. Обычная. Живая. Родная. А теперь... как будто маска. Тонкая. Почти незаметная. Но я увидела. Уголок губ чуть дернулся не туда. В глазах мелькнуло что-то злое. Чужое. И это было не “мне показалось”. Это было именноувидела.

У меня внутри все похолодело.

— Ты кто? — спросила я одними губами.

Она шагнула ко мне.

Медленно.

Слишком спокойно.

И вот тогда я испугалась уже по-настоящему.

Не разумом. Не словами. Всем телом.

Я рванула с места.

Просто побежала.

Плевать на велик.

Плевать на улицу.

Плевать на то, как это выглядит.

Сзади послышался оклик. То ли ее голос, то ли нет. Я не стала проверять. Впереди улица словно поплыла, знакомые дома перестали быть знакомыми. Они стояли не так. Дорога будто расширилась. Или наоборот — сжалась. Воздух стал тяжелее. И где-то на дне сознания поднималось ясное, страшное понимание: это не родная станица.

Точнее, не только она.

Или не совсем она.

Подвеска на шее нагрелась так, что я с шипением схватилась за нее ладонью.

Она дернулась.

Честное слово — дернулась.

Как будто тянула.

Показывала.

Туда.

Я подчинилась.

Потому что когда мир вокруг тебя внезапно оказывается ложью, а у тебя в руке хоть что-то ведет себя так, будто знает дорогу, спорить уже не с руки.

Я бежала, сжимая зеленую букву в кулаке, и почти не узнавала улицы.

Слишком много песка.

Слишком много солнца.

Слишком тихо.

Где-то пропали собаки. Куры. Голоса людей. Даже ветер был другой. Сухой. Горячий. Будто я не по станице бегу, а по выжженной декорации, которую кто-то слепил по памяти и очень криво.

Дом.

Мне нужно домой.

Почему — не знаю. Но знала точно.

Я влетела во двор почти на инстинктах, пересекла его, толкнула дверь — и остановилась.

Дом был пуст.

Не было ощущения “бабушка вышла в огород”. Не было “дедушка где-то во дворе”.

Пустой.

Совсем.

И это почувствовалось сразу. Воздухом. Тишиной. Пылью. Как будто дом жил-жил, а потом из него вынули жизнь и оставили только стены, мебель и память.

— Бабушка? — позвала я.

Никто не ответил.

— Деда? — прозвучало по-детски жалобно.

Тишина.

Мне стало так страшно, что я даже не сразу поняла, как оказалась в комнате. Стояла. Озиралась. И думала только одно: нет. Нет. Нет. Это неправильно. Так не должно быть.

Под ногами захрустело.

Я опустила взгляд.

Песок.

На полу.

Желтый.

Много.

Слишком много.

— Да что ж такое... — прошептала я и шагнула назад.

Нога ушла вниз.

Я не сразу поняла, что происходит. А потом песок пошел волной и провалился подо мной, как вода. Зыбучий. Прямо в доме. Прямо на деревянном полу. И, кажется, орать тут уже было поздно.

— Нет! — выкрикнула я, хватаясь за край комода.

Руки соскользнули.

Песок затягивал быстро.

Слишком быстро.

До пояса.

До груди.

Паника ударила в голову.

Я дернулась. Еще раз. Еще. Глупо. Бесполезно. Но кто в здравом уме спокойно тонет в песке посреди собственного дома?

Песок уже поднимался к плечам.

Мне вдруг стало до смешного обидно.

Вот так?

После всего?

После белых снов, воды, кулона, беготни и чужих глаз — вот так? Меня сожрет пол в бабушкином доме?

Последнее, что я успела подумать перед тем, как зажмуриться: интересно, очень ли глупо сейчас выглядят мои руки, торчащие из песка?

Воздух.

Первое, что я почувствовала, — воздух.

Его было так много, что он влетел в легкие больно, грубо, будто мстил за то, что я какое-то время пыталась обходиться без него. Я резко села, закашлялась и уставилась перед собой.

“Перед собой” был парк.

Самый обычный, чтоб его. С лавочками, дорожками, клумбами и аккуратными кустами, подстриженными так, как будто у местных садовников слишком много свободного времени и личной ненависти к естественным формам.

Я моргнула.

Потом еще раз.

Песок исчез.

Дом исчез.

Станица исчезла.

Зато появилась серая плитка под ногами, яркие цветы на клумбах, пара мамочек с колясками вдалеке, какой-то дед, выгуливающий собаку, и голуби. Голуби, господи! Если бы не они, я бы, может, еще поверила, что все происходящее — не бред. Но голуби всегда делают любую сцену слишком настоящей и слишком идиотской одновременно.

Я осторожно ощупала себя.

Руки на месте. Ноги на месте. Одежда другая. Кроссовки. Джинсы. Футболка. Сухая, между прочим.

То есть меня только что засосало в зыбучий песок посреди бабушкиного дома, а теперь я, чистая и целая, сижу в городском парке, будто просто вышла прогуляться.

Прекрасно.

И кто после этого посмеет сказать, что моя жизнь скучная?

Я медленно поднялась со скамейки. Точнее, только сейчас поняла, что уже сижу на ней. Видимо, меня сюда не просто выбросило, а еще и аккуратно пристроило. Заботливо. Нежно. Почти по-дружески.

От этой мысли захотелось нервно захихикать, но я удержалась.

Пока.

Сначала надо понять, где я.

И желательно — кто я. Потому что после последних событий этот вопрос опять начал звучать подозрительно не философски, а как практическая задача.

Я огляделась.

Парк был незнакомый.

Или... нет. Не совсем так. Он был из той категории мест, которые кажутся знакомыми, потому что слеплены из десятка виденных раньше кусков. Вон та дорожка — как в Краснодаре, возле центра. Эти кусты — как в каком-то санатории, куда мы однажды ездили с классом. Фонтан вдали — почти как на картинке из детской книжки. Все это вместе существовать не должно было, но существовало.

И это мне очень не нравилось.

Я шагнула к выходу.

Сделала три шага.

Остановилась.

В голове вспыхнули картинки.

Резко. Без предупреждения. Словно кто-то взял пачку чужих фотографий и швырнул их мне прямо в лицо.

Белый куб.

Падение.

Русые волосы до поясницы.

Рука Джея.

Лезвия.

Радуга.

Кровь.

Я зажмурилась и едва не рухнула обратно на скамейку.

— Черт... — выдохнула я.

Картинки тут же исчезли.

Не ушли — именно исчезли. Как если бы их выдернули обратно. Оставив только неприятную слабость в коленях и мерзкое ощущение, что ты почти вспомнил что-то очень важное, а тебя взяли и оборвали на полуслове.

Я села.

Нет. Так дело не пойдет.

Нужно думать.

Мозгами, как сказала бы бабушка. А не тем местом, которым я, кажется, в последнее время думаю чаще.

Итак.

Факты.

Я попала в зыбучий песок в доме.

Потом очнулась здесь.

Здесь ненормально.

И я... Я ведь уже знаю, что это не первый ненормальный мир, в который меня засасывает. Да? Или не знаю? Или знаю, но не помню?

Голова заныла так, будто ей очень не понравилось направление моих размышлений.

— Ладно, ладно, — пробормотала я себе под нос. — Не давим. Я поняла.

Солнечный свет скользнул по скамейке, по плитке, по моим коленям, и мне вдруг стало дико не по себе. Слишком все было спокойно. Слишком гладко. Как в тех снах, где сначала ничего не происходит, а потом ты вдруг замечаешь, что у всех людей одинаковые лица.

Я машинально коснулась шеи.

И застыла.

Кулон был на месте.

Зеленая буква “J”.

Теплая.

Не просто нагретая на солнце — живая. Как будто под металлом бился маленький чужой пульс.

Я взяла ее в пальцы.

И в этот момент кулон резко обжег кожу.

— Ай! — вырвалось у меня.

Боль была короткой, но яркой. Такой, после которой ругаться хочется чисто из принципа.

— Ты совсем охренел? — прошипела я на подвеску.

И тут же замерла.

Потому что мне ответили.

Не вслух.

Не снаружи.

Где-то прямо в голове.

— Наконец-то. Я уж думал, ты и здесь умудришься сначала вляпаться, а потом уже начать думать.

Я уставилась в пространство перед собой.

Если бы рядом кто-то смотрел, то решил бы, что я либо увидела привидение, либо сама им стала.

— Что... — начала я и запнулась. — Что?

— О, отлично. Связь работает. Хотя, честно говоря, я не был уверен, что ты внятно отреагируешь. После песка у тебя было слегка драматичное лицо.

Я резко встала.

Обернулась.

Никого.

Парк. Голуби. Кусты. Мамочки с колясками. Собака у деда. Все. Ни одного подозрительного человека с виноватой физиономией и привычкой издеваться в самый неподходящий момент.

Но голос был.

И я его знала.

Не умом. Глубже. Как узнаешь музыку, которую давно не слышал, но от первых же нот тебя бьет током.

— Джей? — выдохнула я.

Пауза.

А потом очень тихо:

— Да.

Меня пробрало так резко, что пришлось снова сесть.

Скамейка, к счастью, была на месте.

Потому что ноги как-то резко перестали внушать доверие.

— Ты... где? — спросила я, стараясь говорить шепотом, чтобы прохожие не решили, что я тут окончательно кукухой поехала.

— Сложный вопрос. — Голос в голове усмехнулся, и от этого мне одновременно захотелось разреветься и дать кому-нибудь по голове. — Если коротко — не рядом. Если точнее — в кулоне. Если совсем честно — не знаю, как тебе это объяснить так, чтобы ты не хлопнулась в обморок от объема информации.

— Я уже сидела в зыбучем песке в доме, дышала под водой и, кажется, видела куски того, чего не должно быть. Меня сейчас сложно удивить.

— Тебя? О, нет. Но тебя еще и сложно чем-либо остановить, это я давно понял, а сейчас торопиться не стоит.

Я закрыла глаза.

Голос был настоящий.

Злой.

Живой.

Узнаваемый до дрожи.

И почему-то именно от этого стало страшнее, а не легче.

— Ты жив? — спросила я.

Пауза стала длиннее.

— Смотря что считать жизнью, Лиз. Но давай пока договоримся: я есть. И я могу тебе помочь. Остальное потом.

— Почему потом?

— Потому что если я скажу слишком много сейчас, тебя либо разорвет воспоминаниями, либо этот милый игрушечный мирок посыплется к чертям раньше времени. А нам пока нужно, чтобы ты оставалась целой, вменяемой и способной ходить ногами, а не только совершать трагические открытия.

Ну конечно.

Все как всегда.

Объяснил, но не объяснил.

Сказал что-то важное, но так, чтобы я тут же захотела задать двадцать новых вопросов.

Ох, как же я по нему, оказывается, скучала.

И вот именно эта мысль ударила сильнее всего.

Скучала.

Не “рада слышать знакомый голос”.

Не “удобно, что есть хоть какой-то ориентир”.

Именно скучала.

До той степени, когда от одного “да” в ответе мир на секунду перестает быть враждебным.

Мне пришлось глубоко вдохнуть, чтобы голос не сорвался.

— И что теперь?

— Теперь ты не истеришь.

— Я не истерю.

— Ты дышишь так, будто сейчас либо заплачешь, либо полезешь ломать скамейку.

— Я могу и то и другое.

— Знаю. Потому и говорю — не надо.

Я криво усмехнулась.

Сволочь.

Родная сволочь.

— Ладно, — сказала я. — Что ты от меня хочешь?

— Хочу? Очень много чего. Но сейчас — чтобы ты выбралась отсюда.

— Отсюда — это откуда?

— Из подмира. Из ловушки. Из личной коробочки, которую Игра — или не совсем Игра — собрала вокруг тебя. Это не реальность. Не выход. Не спасение. Это пауза. Причем не самая дружелюбная.

— Подмир, — повторила я. — Звучит как что-то, что мне должно быть знакомо.

— И будет. Потихоньку. Если не начнешь ломиться в память лбом.

Я стиснула зубы.

Ну да. Конечно. Значит, я что-то забыла. Очень много чего забыла. И, судя по всему, не просто так.

— Мне это не нравится, — честно сказала я.

— Мне тоже. Но выбирать пока не приходится.

В голосе вдруг мелькнула усталость.

Едва заметная. Короткая. Но я ее услышала.

И от этого внутри сразу что-то кольнуло. Не очень приятно. Потому что шутки, сарказм и вечное “не лезь, я сам знаю” — это одно. А вот когда из-под них начинает проступать усталый человек, который держится только на упрямстве, у меня почему-то сразу отказывает внутренний циник.

Пришлось резко переключиться на более практичное.

— Хорошо. Как отсюда выбраться?

— Искать.

— Что?

— Воспоминания. Зацепки. Места, где мир даст трещину. Ты уже почти нащупала их. Станица. Дом. Песок. Это были фрагменты. Подмир держится на том, что ты сама в него веришь хотя бы чуть-чуть. Чем больше вспоминаешь, тем сильнее он сыпется.

— Отлично. Значит, мне просто надо ходить и ждать, пока у меня мозг развалится.

— Ты всегда так красиво интерпретируешь инструкции?

— Только когда нервничаю.

— То есть всегда.

— Очень смешно.

Я подняла голову и посмотрела на парк уже иначе.

Ладно.

Если это ловушка, значит, в ней должны быть швы. Если это подмир, значит, он собран из чего-то моего. Из памяти. Из страхов. Из привычных образов. А значит, все это фальшивое спокойствие можно расковырять.

Вопрос только — как.

— Мне хотя бы идти куда?

— Для начала — туда, где тебя что-то дернет.

— Очень конкретно, спасибо.

— А что ты хотела? Карты с крестиком? Это твой подмир, Лиз. Я тут могу только подсказывать. Делать будешь ты.

Я вздохнула.

Не поспоришь.

И тут взгляд зацепился за афишу.

Она висела чуть поодаль на тумбе у дорожки. Яркая, дурацкая, до смешного вычурная. “Цирк на воде”. Огромные синие буквы, русалки, акробаты, брызги и обещание новых номеров.

И меня снова пробило.

Картинка.

Точнее — кусок памяти.

Письмо.

Экран.

Приглашение.

“Мы приглашаем Вас принять участие в Игре...”

Я схватилась за край скамейки, чтобы не упасть.

Перед глазами на миг вспыхнул белый текст на черном фоне. Курсор. Ноутбук. Темная комната. Осень. Дождь за окном.

А потом все исчезло.

— А-а... — выдохнула я.

— Что? — сразу встрепенулся голос.

— Я... вспомнила письмо.

Пауза.

А потом тихое:

— Хорошо. Это хорошо.

— Не ври. По твоему тону ясно, что ничего хорошего.

— По моему тону тебе вообще много чего ясно, и это проблема.

— Не уходи от темы.

— Я не ухожу. Просто... будь аккуратнее. Чем резче будут возвращаться куски памяти, тем больнее тебя будет бить. Это не фигура речи.

— Да я уже поняла.

И правда поняла.

Потому что в голове после этой вспышки все еще мерзко ныло. А в груди, кроме боли, шевелилось что-то другое. Ожидание. Как будто первый осколок выдернули, и теперь остальные тоже захотят наружу.

— Слушай, — сказала я, вставая. — А почему ты вообще мне помогаешь?

Глупый вопрос, конечно.

Но нужный.

Потому что если это действительно Джей, если это правда он — то почему не рядом? Почему голосом? Почему только так? И почему от одного этого “почему” мне уже хочется либо знать все, либо ничего никогда не узнавать?

Он ответил не сразу.

— Потому что ты моя проблема, — сказал он наконец. Потом хмыкнул. — Шучу. Почти. Потому что ты должна выбраться. И потому что без тебя все станет сильно хуже.

— Очень трогательно.

— А ты что ждала? Что я начну говорить что-нибудь пронзительное?

— Немного да.

— Вот и зря.

Я усмехнулась и пошла по дорожке.

Парк вокруг по-прежнему казался обычным. Но теперь я уже видела трещины. Слишком ровные клумбы. Слишком тихие люди. Слишком правильные дорожки. И внутри — слишком острое ощущение, что под всем этим натянута декорация.

Хорошо.

Пусть так.

Раз этот мир мой, значит, я его и сломаю.

— Куда идем? — спросила я.

— На крышу.

— Что?

— На крышу, Лиз. Ты любила высоту.

— Звучит как сомнительная психотерапия.

— Звучит как рабочий метод. И не спорь, тебе всегда легче думалось в тех местах, где можно было смотреть сверху.

Я нахмурилась.

“Всегда” опять прозвучало так, будто он знает обо мне больше, чем я сама.

Хотя, кажется, так и есть.

И вот от этого становилось уже не тревожно. А почти обидно.

— Ты меня бесишь, — сообщила я.

— Это чувство взаимно, но очень продуктивно. Иди давай.

Ну что ж.

Крыша так крыша.

Я свернула к выходу из парка и вдруг поймала себя на странной мысли: если бы кто-нибудь сейчас спросил, куда я иду, я бы, наверное, честно ответила “за воспоминаниями”.

Вот только звучало бы это как диагноз.

И, может быть, это даже оказалось бы правдой.

До ближайшей крыши пришлось добираться пешком.

Вообще, это уже само по себе выглядело как издевательство. Вот почему, спрашивается, когда тебе срочно нужно куда-то попасть, все расстояния в мире автоматически увеличиваются раза в три? Я шла по широкому проспекту, мимо домов, магазинов, каких-то людей с пакетами, мимо остановки, мимо киоска с мороженым, мимо двух девчонок, хохочущих над чем-то своим, и думала только одно: если это мой подмир, то чувство юмора у меня отвратительное.

Потому что башни, небоскребы, что угодно высокое здесь были. Но все — не рядом. Все — “еще чуть-чуть пройди”. И чем дольше я шла, тем сильнее ловила себя на странном ощущении, что город будто специально растягивается передо мной. Не явно. Не до абсурда. Просто так, чтобы не дать расслабиться и не дать почувствовать, будто я контролирую хоть что-то.

— Он мне уже не нравится, — сказала я вполголоса.

— Кто? — тут же отозвался Джей.

— Мой собственный подмир. Очень неприятный тип.

— Поздравляю, ты наконец-то признала, что можешь быть сама себе проблемой. Это большой шаг.

— Спасибо. Я знала, что поддержка от тебя будет теплой и бережной.

— Она у меня всегда именно такая. Просто ты не ценишь.

Я хмыкнула, но спорить не стала. Потому что, во-первых, лень. А во-вторых, он был рядом. Пусть голосом. Пусть непонятно как. Но рядом. И от одного этого идти уже было легче. Как бы я ни строила из себя независимую девочку, которая и сама со всем справится, факт оставался фактом: с ним мое “сама” работало увереннее.

Наконец впереди выросла многоэтажка.

Не слишком красивая. Серая, обычная, чуть облезлая, с какими-то странными балконами, как будто ее строили сначала серьезные люди, а потом по ходу дела вмешался кто-то с дурным вкусом и любовью к лишним выступам. Но высокая. И это главное.

— Вот сюда? — спросила я.

— Ага.

— А полегче ничего не нашлось?

— Нашлось. Но ты же любишь трудности.

— Я люблю выживать после них. Это разные вещи.

Подъезд встретил меня прохладой, тусклой лампочкой и очень характерным запахом старого дома: пыль, кошки, железо, чужая еда и подъездная безысходность. На секунду стало даже смешно. Как бы ни выворачивался этот ложный мир, некоторые вещи он воспроизводил до неприличия точно.

Я поднялась на первый пролет, потом на второй. Лестница была узкая, бетонная, с облупленными краями ступеней. На третьем этаже из одной двери орал телевизор. На пятом пахло жареным луком. На седьмом было подозрительно тихо.

— Слушай, а как я попаду на крышу? — спросила я, останавливаясь перед очередным пролетом. — Обычно там все закрыто.

— Откроешь.

— Чем? Силой мысли?

Пауза.

— Желательно без свидетелей.

— Ты издеваешься?

— Нет. Просто если тебе прямым текстом сказать “подойди, дотронься до двери и представь, что она открыта”, это будет скучно. А так у тебя остается иллюзия самостоятельности.

Я уставилась в лестничный проем перед собой.

— Ты сейчас специально нарываешься?

— Всегда. Это поддерживает в тебе бодрость.

Вот ведь сволочь.

Но, если честно, я уже почти улыбалась. И меня это раздражало. Потому что, пока он говорил, пока шутил, пока вел меня по этому дурному городу, все становилось чуть менее страшным. А я еще не решила, имею ли право радоваться хоть чему-то, связанному с ним. Особенно пока не помню, чем это все у нас кончилось. То есть знаю, чем кончилось глобально. Очень плохо. Очень жертвенно. Очень по-идиотски. Но детали-то от меня пока скрыты.

И именно из-за этого внутри иногда странно тянуло. Как будто я уже должна на него злиться, а еще не знаю почему.

На девятом этаже я нашла дверь наверх.

Обычную металлическую дверь. Серую. С замком. И табличкой “Посторонним вход воспрещен”. Очень мило. Как будто такие таблички когда-нибудь реально останавливали человека, у которого в голове уже давно творится личный апокалипсис.

Я положила ладонь на холодный металл.

— И что?

— А теперь представь, что она не заперта.

— Звучит тупо.

— В Игре половина самых работающих вещей звучит тупо.

Ну да.

Ладно.

Я закрыла глаза. Постаралась не чувствовать себя идиоткой. Представила, как металлическая дверь щелкает замком, как язычок уходит внутрь, как ручка легко поддается вниз.

Щелк.

Я резко открыла глаза.

Дверь была открыта.

— Ой, — выдохнула я.

— Очень содержательно.

— Да помолчи ты!

Я толкнула дверь и почти вылетела на крышу.

И именно в этот момент с лестницы за спиной раздался голос:

— Эй! Стоять!

Я обернулась.

На площадке ниже стоял охранник.

Настоящий. В форме. С ключами на ремне, с недовольной физиономией и с выражением лица человека, который уже точно знает: сейчас будет очень много неприятностей и все из-за какой-то дурной девчонки.

— Да ладно... — выдохнула я.

— Беги, — спокойно сказал Джей.

— Это был твой план?!

— Нет. Но так даже интереснее.

— Ненавижу!

— Взаимно. Беги давай!

И я побежала.

Нет, серьезно. Что еще делать, когда за тобой несется охранник, а ты стоишь на крыше чужой многоэтажки, куда тебя вообще-то никто не звал? Объяснять, что тебе срочно надо вспомнить свою травматичную прошлую жизнь? Как-то не очень убедительно.

Крыша оказалась широкой, с серым рубероидом, вентиляционными коробами и очень неудачно расположенными антеннами. Я мчалась между ними, цепляясь носками кроссовок за всякую дрянь, и чувствовала, как внутри поднимается уже знакомая смесь паники и восторга.

О да.

Вот это было уже слишком похоже на Игру.

Бегство. Высота. Погоня. Нелепость ситуации. Все как я люблю. То есть нет. То есть да. Тьфу.

— Стой! — орал сзади охранник.

— Сам стой! — крикнула я в ответ.

Очень разумно, Лиз. Очень взросло.

Но в тот момент мне стало весело. По-настоящему. Так глупо, резко и сладко, как бывает только в моменты, когда ты вдруг понимаешь: а ведь я могу. Я реально могу вывернуться. Иначе зачем вообще все это?

Я добежала до края крыши.

И остановилась.

Потому что вниз было далеко.

Очень далеко.

Даже по меркам моей любви к странным решениям.

Ветер ударил в лицо. Пряди волос полезли в глаза. Где-то снизу шумел город, машины, люди, жизнь. Охранник был уже близко. Я слышала его шаги.

И у меня было ровно два варианта.

Первый — сдаться.

Второй — сделать что-нибудь предельно тупое.

Выбор, прямо скажем, несложный.

— Прыгай, — сказал Джей.

Я замерла.

— Ты вообще охренел?

— Нет. Ты умеешь.

— Я не умею летать!

Пауза.

Потом очень спокойно:

— Лжешь.

Меня пробрало так резко, будто он не слово сказал, а ножом куда-то ткнул.

Потому что тело — раньше головы — вдруг откликнулось.

Страх был.

Очень.

Но под ним, глубже, жило что-то другое.

Память.

Не картинкой. Не сценой. Ощущением.

Как держит воздух.

Как поднимается грудная клетка.

Как исчезает земля.

Как ветер перестает бить и начинает нести.

Я сделала шаг к краю.

Сердце забилось так, что в ушах зашумело.

Охранник был уже в нескольких метрах.

— Лиз. — Голос Джея прозвучал вдруг совсем иначе. Без шуток. Без издевки. Очень собранно. — Пока ты боишься падения, ты падаешь. Пока веришь, что летишь, — летишь. Не думай. Делай.

“Не думай. Делай.”

Очень знакомо. Очень по мне.

Я разбежалась.

И прыгнула.

Первые секунды были ужасными.

Потому что организм, как приличная, воспитанная биологическая система, был уверен: сейчас мы умрем. И всеми силами пытался меня в этом убедить. Воздух вышибло из груди, желудок подскочил к горлу, мир сорвался вниз, вверх, вбок — сразу во все стороны.

А потом что-то изменилось.

Падение вдруг стало... не падением.

Ветер подхватил меня.

И я не камнем полетела вниз, а скользнула вперед.

Руки сами раскрылись в стороны. Тело вытянулось. Воздух держал. Реально держал. Не воображаемо, не “кажется, сейчас разобьюсь, но красиво”. Именно держал, как держит вода тело, если не дергаться.

Я открыла глаза.

Город лежал подо мной.

Настоящий — или тот, что прикидывался настоящим — не важно. В этот момент он был прекрасен. Дома, улицы, парки, машины, линии дорог, свет, облака, ветер в волосах, солнце, скользящее по стеклам.

И у меня перехватило дыхание.

Не от страха уже.

От восторга.

Я летела.

Я реально летела.

И это было так хорошо, так правильно, так безумно мое, что в горле тут же встал ком.

— Я помню, — выдохнула я.

— Да, — тихо сказал Джей.

И в этот момент воспоминание прорвало.

Не сразу. Не все. Кусками.

Белый куб.

Небо вместо потолка.

Я бегу по стене.

Прыжок.

Поле.

Первый полет.

Море внизу.

Солнце.

Облака под ногами.

Смех.

Свобода.

А потом — город. Узкие улицы. Гопники. Забор. Крыша. Рука, протянутая мне сверху.

И его глаза.

Нереально зеленые.

Я всхлипнула прямо в полете.

Потому что вдруг вспомнила — не все, но достаточно, — как смотрела на него тогда. Как злилась. Как доверилась. Как он стал для меня первым живым человеком в мире, где все было подозрительным.

— Ну конечно, — пробормотала я, летя над городом и одновременно ощущая, как внутри все болезненно встает на место. — Ну конечно я в тебя вляпалась. Почему бы и нет.

— Что? — спросил он слишком быстро.

— Ничего!

— Врешь.

— Имею право!

— Очень по-подростковому.

— А я кто, по-твоему, бухгалтер с ипотекой?!

На это он засмеялся.

Тихо.

Тепло.

И вот именно этот смех ударил больнее всего. Потому что я вдруг поняла, насколько мне его не хватало. Не как проводника. Не как источника полезной информации. Просто... его.

Я сделала круг над городом.

Потом еще один.

Потом, уже спокойнее, стала снижаться.

И вот тут стало страшновато опять. Потому что взлетать — это одно. А садиться — совершенно другое. Тут уже романтика кончается и начинается вопрос, насколько ты ценишь собственные колени.

— Не дергайся, — сказал Джей. — Просто замедлись.

— Ты очень легко это говоришь!

— Потому что это легко. Ты умеешь.

— Я ненавижу, когда ты прав.

— Неправда. Иногда тебе очень нравится.

— Молчи!

Но все получилось.

Я опустилась на широкую улицу так плавно, будто делала это сто раз. Может, и делала. Судя по тому, как уверенно тело приняло вес, — да, делала. Просто мозг пока запаздывал со сводкой новостей.

Я еще минуту стояла, тяжело дыша, глядя перед собой и ощущая, как ноги слегка дрожат.

Не от слабости.

От переизбытка всего.

— Ну? — спросил Джей. — Жива?

— К сожалению, да, — пробормотала я.

— Очень жаль. А я уже почти надеялся.

— Еще слово — и я сниму этот кулон и утоплю.

Пауза.

А потом очень спокойно:

— Не утопишь.

Я стиснула подвеску в пальцах.

Он был прав.

Не утоплю.

Даже если захочу.

Даже если надоест.

Даже если когда-нибудь выяснится, что он скрывал что-то настолько мерзкое, что я захочу его придушить.

Не утоплю.

Именно от этого внутри опять стало странно.

Чтобы не думать, я пошла вперед.

Куда — не очень понятно. Но в подмире, как я уже выяснила, идти без цели часто полезнее, чем пытаться все время строить умные схемы. Мир сам начинает подсовывать нужное, если ты не заклиниваешь его на собственном контроле.

Через полчаса я нашла дом.

Точнее, мне показалось, что нашла.

Он стоял чуть в стороне от остального района. Обычный многоэтажный дом, один из тех, мимо которых проходишь и уже через минуту не вспомнишь, сколько в нем этажей и какого цвета подъезд. Но у меня вдруг возникло очень ясное чувство: сюда.

— Ты уверен? — спросила я.

— Нет. Но ты уверена. Так что заходи.

Ключи оказались в кармане.

Ну конечно.

Кто бы сомневался.

Я достала связку, посмотрела на нее, потом на дом и только хмыкнула.

— И не удивляешься? — спросил он.

— Мне уже надоело. Либо это мой подмир и он очень хочет казаться полезным, либо кто-то там наверху совсем обленился в плане оригинальности.

— С тобой невозможно спорить, когда ты уставшая.

— Запомни это.

Квартира открылась с первого раза.

Внутри было тихо.

Просторно.

Чисто.

И — неприятно знакомо.

Не потому что я прямо жила здесь. Нет. Но все было из того же набора: диван, на котором удобно спать криво, большое окно, стол у стены, кухня, где можно найти что-нибудь съедобное, книжная полка, телевизор, плед, тапки, чашки. Слишком уютно. Слишком как надо. Будто кто-то склеил это место из всех моих смутных представлений о “нормальном безопасном доме”.

— О, шикарно, — пробормотала я. — Даже логово мне организовали.

— Нравится?

— Нет. Но устала.

— Это почти признание в любви.

— Отстань.

Я бросила кеды у двери, прошла в комнату и плюхнулась на диван.

Потом, подумав, встала.

— Есть хочу.

— Очень неожиданно.

— Мне кажется, или ты сегодня особенно невыносим?

— Тебе не кажется.

В холодильнике обнаружилось все, что я люблю. То есть, конечно, это должно было насторожить. Очень. Но голод и усталость — плохие союзники паранойи. Я достала еду, сварила кофе, потом зачем-то еще включила телевизор, хотя смотреть его не собиралась.

Просто нужна была какая-то обычность.

Фон.

Шум.

Иллюзия, что все нормально, пока внутри опять медленно собирается в кучу то, что я вспомнила.

Я устроилась на диване, поджала под себя ноги, уставилась в экран и сказала:

— Рассказывай.

— Что именно?

— Что-нибудь. О нас. Об Игре. О том, как я умудрилась во все это влезть. Хоть кусочек.

Он замолчал.

Надолго.

И от этого молчания мне опять стало тревожно.

— Если я скажу слишком много, тебя накроет, — ответил он наконец.

— Уже накрывало. Я жива.

— Пока.

— Не начинай.

— Я серьезно.

Я вздохнула, уставилась в кружку и тихо сказала:

— Тогда просто побудь рядом и не пропадай.

И только после того, как сказала, поняла, насколько это было честно.

Слишком.

Повисла тишина.

Потом его голос стал очень тихим:

— Хорошо. Не пропаду. Пока смогу.

Я кивнула, хотя он и так, кажется, все почувствовал.

И впервые за весь этот безумный день мне действительно стало чуть спокойнее. Не потому что подмир стал безопаснее. Не потому что ответы вдруг появились. А потому что я больше не была здесь одна.

И иногда этого достаточно, чтобы дожить до следующей главы собственной жизни.

Сначала все было почти нормально.

Ну, насколько вообще может быть нормальной ситуация, в которой ты сидишь в фальшивой квартире внутри фальшивого мира, пьешь кофе, ешь бутерброд, а у тебя в голове живет голос человека, по которому ты, кажется, скучала сильнее, чем готова была себе признаться.

Но в остальном — почти уютно.

Телевизор что-то бубнил. На экране шла какая-то дурацкая комедия с мужиком, который очень серьезно пытался выглядеть героем, а по факту напоминал таракана в пиджаке. Я смотрела вполглаза, ела, грела ладони о кружку и постепенно чувствовала, как уходит дрожь из тела. Даже воздух в комнате казался уже не таким подозрительным. Просто вечер. Просто диван. Просто я.

И просто Джей.

Который, как выяснилось, молчать не собирался.

— Нет, ты это видишь? — вдруг сказал он таким тоном, будто ему лично нанесли эстетическое оскорбление. — Он сейчас не бежит. Он... он перебирает ногами, как таракан, который очень хочет быть драматичным.

Я хмыкнула.

— Заткнись.

— Я не могу. Это сильнее меня. Посмотри, как он держит пистолет. Он же сейчас себе локоть вывихнет.

Я все-таки прыснула.

— Нормально держит.

— Нет. Это поза человека, который никогда не дрался, но однажды очень убедительно наврал об этом сценаристу.

— Ты вообще со мной фильм смотришь или проводишь экспертизу человеческой беспомощности?

— И то и другое. О, нет, нет, нет... — в голосе послышалось почти восхищенное страдание. — Он сейчас прыгнет через капот.

На экране мужчина действительно прыгнул через капот.

Очень неудачно.

Я согнулась пополам от смеха.

— Я тебя ненавижу, — выдохнула я сквозь хохот.

— Это лучший комплимент за вечер.

— Нет, серьезно, прекрати. Я есть не могу.

— Так ты не ешь, ты умираешь от веселья. Это разные процессы.

— У тебя ужасное чувство юмора.

— Зато точное.

И вот так мы и сидели.

Я хохотала над какой-то откровенной ерундой только потому, что он комментировал ее так, будто это заседание высшего суда над идиотизмом. Он ехидничал, я возмущалась, потом опять смеялась, потом опять возмущалась. И на какое-то время — совсем маленькое, минут на двадцать, не больше — мир перестал быть ловушкой. Просто стал комнатой. Вечером. С телевизором. И голосом рядом.

Наверное, поэтому когда смех наконец стих, тишина ударила особенно сильно.

Я откинулась на спинку дивана, все еще улыбаясь, и вдруг поняла, что мне хорошо.

Не “не так плохо”.

Не “терпимо”.

Именно хорошо.

От этого сразу стало тревожно.

Потому что в Игре — или в подмире, какая разница — за хорошее обычно потом приходится платить.

— Слушай, — сказала я тихо.

— М?

— Расскажи мне что-нибудь.

— Например?

— Например, как мы встретились.

Тишина.

Слишком долгая.

Я медленно повернула голову в сторону окна, будто могла по стеклу увидеть его лицо, если сильно захочу.

— Что? — спросила я. — Это запрещенная тема?

Он ответил не сразу.

— Не запрещенная. Просто опасная.

— Для кого? Для меня?

— Да.

— А для тебя?

Пауза.

Потом очень спокойно:

— Для меня — тоже.

Ну вот.

Прекрасно.

И как после такого не продолжать копать?

— Джей.

— Что?

— Я не хочу, чтобы ты обращался со мной как с хрустальной вазой.

— Ты не хрустальная ваза, Лиз.

— Вот именно. Тогда рассказывай.

Он молчал еще несколько секунд, и я уже почти решила, что сейчас начну его дожимать, но он вдруг тихо хмыкнул.

— Наша встреча? Это было... эффектно.

— Ого. Даже так?

— Ну а как еще назвать ситуацию, в которой девчонка с глазами дикой кошки вцепляется в край крыши, висит на заборе, злится сильнее, чем боится, и угрожает мне убийством за неоказание помощи?

Я резко выпрямилась.

Что-то внутри качнулось.

— Что...

— Я сидел на крыше. Ты вылетела из какого-то проулка, как заполошная. За тобой кто-то гнался. Ты полезла вверх — так, будто не человек, а очень злая белка. И когда я не помог сразу, ты...

Он не договорил.

Потому что в этот момент в голове будто что-то лопнуло.

Не больно сначала. Просто резко.

А потом — да.

Так, что я закричала.

Меня выгнуло на диване, пальцы судорожно вцепились в плед, кружка улетела на пол и разлетелась к черту, а перед глазами пошли не картинки даже — удары.

Крыша.

Ночное небо.

Его рука.

“Зачем?”

“Как зачем?!”

Зеленые глаза.

Моя злость.

Его усмешка.

“Ты Игрок?”

“Ну да”.

Цветные пряди в волосах.

Первый смех рядом с ним.

Первое ощущение, что я не одна.

Все это налетело разом, без очереди, без логики, врезаясь друг в друга так, будто кто-то рвал шторы в голове и впускал слишком много света.

Я не помню, как сползла с дивана на пол.

Помню только, что боль была везде. В висках. В глазах. В шее. В груди. В костях, хотя я понимаю, что это бред, воспоминания не могут болеть в костях. Но тогда могли. Еще как.

— Лиз!

Голос Джея прозвучал резко, близко, почти страшно.

— Лиз, дыши!

— Пошел... — выдохнула я сквозь зубы, но дальше слово не вышло. Только воздух. Только боль.

— Черт, черт, черт... — Он уже не скрывал паники. Вообще. И вот это меня даже сквозь боль поразило. Джей — и паника? Да ладно?

— Заткнись... — прохрипела я.

— Я виноват.

— Заткнись!

— Я не хотел так резко —

— Да замолчи ты!

На последнем слове меня накрыла еще одна волна — но уже слабее. Просто добивающая. Как если бы память решила напоследок врезать мне по лицу и сказать: ну что, довольна?

Тьма.

Проснулась я в поту.

Лежала поперек дивана, одна нога свисала вниз, футболка прилипла к спине, голова раскалывалась так, будто по ней всю ночь били ложкой изнутри. За окном уже темнело. Или все еще темнело. Или снова темнело. С подмиром, где время вело себя как избалованный кот, это было не слишком принципиально.

Я села и сразу пожалела.

— Твою же...

— Не договаривай. Я и так согласен.

Голос был тихий.

Совсем не похожий на того ехидного урода, который полчаса назад комментировал мне фильм.

Я прижала ладонь ко лбу.

— Что произошло?

— Я рассказал слишком много.

— Ты сказал три предложения.

— Для тебя этого хватило.

— Отлично. Значит, я талантливая.

Он не ответил.

И тут до меня дошло.

Он реально винит себя.

Ну конечно.

Почему бы и нет? И без того вечер был слишком спокойный.

Я медленно опустила руку и уставилась в потолок.

— Слушай.

— Что?

— Мне сейчас не больно.

— Я слышу.

— И я не умерла.

— Пока нет.

— О, да иди ты!

Вот теперь в его голосе мелькнула тень чего-то похожего на жизнь.

— Уже лучше.

Я вздохнула.

Слишком много всего. Слишком быстро. Слишком знакомо. И среди этого — очень странное, почти нежное осознание: он испугался.

За меня.

По-настоящему.

Не как наставник за полезный ресурс. Не как проводник за человека, которого надо вывести из ловушки. А как... ну, как человек за кого-то своего.

Эта мысль почему-то была хуже боли.

Я резко поднялась.

Пошла на кухню.

Налила воды.

Выпила.

Потом вернулась с новой кружкой кофе, потому что да, после судорог и амнезии лучшее решение — кофеин. Не надо мне читать лекции. Я и так знаю.

— Ну? — сказала я, снова устраиваясь на диване. — Что я вспомнила?

— Немного, — ответил он осторожно. — Нашу встречу. Крышу. Волосы. Момент, когда ты начала мне доверять.

Я уставилась в кружку.

Момент, когда начала доверять.

Прекрасно.

Вот только этого мне сейчас и не хватало.

Я и без того уже чувствовала, что моя внутренняя система “не влюбляться в проблемных людей” где-то на том этапе провалилась с особым цинизмом.

— И? — спросила я.

— И ты снова узнала меня. Глубже. Поэтому тебя так накрыло.

— Слушай, а можно как-нибудь без поэтических формулировок? У меня после них ощущение, что я либо в роман вляпалась, либо в дурку.

— Ты вляпалась в меня. Это обычно сочетает оба варианта.

Я неожиданно для себя рассмеялась. Коротко. Устало. Но искренне. Он всегда это знал, да?

— Вот засранец.

— Не спорю.

Я отпила кофе и некоторое время просто молчала.

Потом сказала:

— Знаешь, что самое мерзкое?

— Что?

— Я сейчас почти не помню саму боль. Но очень хорошо помню, как ты смотрел. В смысле... — Я споткнулась на собственных словах. — Не буквально смотрел, ты ж тут голосом. Но я прям почувствовала, как тебя перекосило.

Тишина.

Потом:

— Перекосило.

— Почему?

Он долго не отвечал.

Так долго, что я уже почти решила, будто опять уйдет в свою прекрасную манеру “это потом”, “не сейчас”, “не могу объяснить”.

Но нет. Ответил. Тихо. Очень.

— Потому что я уже однажды сделал тебе больно. И не хотел повторять.

Я застыла.

Мир снова качнулся.

Не резко. И не вспышкой. Наоборот — мягко. От этого даже хуже.

— Что значит “уже однажды”? — спросила я, стараясь, чтобы голос не сорвался.

— Это значит, что где-то дальше в памяти есть вещи, которые тебе не понравятся.

— Мне уже много что не нравится.

— Нет. Это другое.

Я прищурилась, глядя в темное окно.

Вот оно.

Вот эта трещина.

Я и раньше ее чувствовала. С первого же разговора. Под всеми нашими шуточками, под его спокойствием, под моим дурацким облегчением от одного его присутствия. Там была боль. Не общая “Игровая”. Наша. Между нами. Какая-то уже случившаяся. И, судя по тому, как он о ней говорил, очень живая до сих пор.

Чудесно.

Просто чудесно.

— Я хочу знать, — сказала я.

— Не сейчас.

— Почему?

— Потому что ты развалишься.

— А ты?

Пауза.

— А я, возможно, тоже, вслед за тобой.

Ну вот. И что прикажете делать с такой честностью?

Я откинулась на спинку дивана и закрыла глаза. В голове все еще плавало. Но уже не от боли. От мыслей.

От слишком большого количества чувств, которым пока рано было давать имена. Потому что если я начну их называть, то придется что-то делать. А я пока не готова делать. Я пока только лежу в поддельной квартире в поддельном мире и разговариваю с голосом человека, которого не помню до конца, но почему-то чувствую слишком сильно.

Потрясающе.

— Ладно, — сказала я наконец. — Тогда другой вопрос. Более приземленный.

— Попробуй.

— Та собачка на тренировке — это ведь был ты?

Тишина.

А потом почти возмущенно:

— С чего ты взяла?

— Да потому что у нее были твои глаза! — не выдержала я. — И ты подозрительно исчез именно в тот момент, когда она появилась. И вообще кто еще настолько вредный, чтобы назвать это “учебным процессом”?

Он тихо засмеялся.

Вот прям тихо-тихо. Без обычной своей издевательской яркости.

— Да. Это был я.

— Я так и знала.

— И все равно бегала за мной весь день.

— Я за колокольчиком бегала!

— Конечно-конечно.

Я фыркнула.

И тут же спросила другое:

— А резинки для волос? Почему я нашла их именно тогда, когда мне приспичило?

На этот раз он замолчал совсем иначе. Не потому что не знает. Потому что не хочет говорить. Или нельзя.

— Об этом потом.

— Опять “потом”.

— Да.

— Бесишь.

— Тоже да.

Я уставилась в потолок.

— Тогда кто такой Дмитрий? По-настоящему.

Он долго не отвечал. Очень долго. И я уже почти приготовилась злиться, когда он сказал:

— Он был моей семьей.

Я перестала дышать.

— Что?

— Не по крови. Но ближе, чем кто-либо другой в Игре. Очень долго.

— А потом?

— А потом мы разошлись. Не сразу. Не красиво. Не без крови. — Пауза. — Он хотел, чтобы я остался с ним. Я не остался.

— И поэтому он решил устроить маленький локальный ад?

— Для начала — не маленький. Для продолжения — да.

Я провела ладонью по лицу.

Чем больше я узнавала, тем меньше мне нравилась эта история. И тем сильнее росло ощущение, что реальная проблема тут не в “кто прав”, а в том, что однажды два очень сильных, очень сломанных и очень упрямых существа не сошлись в чем-то главном — и мир платил за это до сих пор.

— А луна? — спросила я. — Та штука в небе. Это что вообще было?

— Устройство слежения. Оружие. Маскировка. Назови как хочешь. Оно искало меня.

— То есть тогда я попала под удар только потому, что была рядом?

— Да.

Очень короткое слово.

Очень грязное по ощущениям.

Я сжала кружку сильнее.

— Ненавижу.

— Знаю.

— Нет, я не образно. Я прям сейчас очень хочу тебя придушить.

— Тоже справедливо.

Я резко поставила кружку на стол.

— И ты все равно взял меня с собой.

— Нет.

— В смысле?

— Ты сама пошла. Это принципиально разные вещи.

Я открыла рот.

Закрыла.

И, к сожалению, не нашлась сразу что ответить. Потому что да. Он был прав. Опять. Ненавижу это.

Я бы все равно пошла.

Даже если бы он честно сказал “рядом со мной опасно, могут убить”.

Особенно если бы сказал.

Вот же дрянь.

Внутри на секунду мелькнуло что-то еще. Как будто за всеми этими разговорами, воспоминаниями и подколами сидела еще одна сцена. Неясная. Очень важная. С ним. Со мной. С болью между нами. И я уже почти потянулась за ней, как за ниткой...

— Стоп.

Голос Джея прозвучал резко.

Я вздрогнула.

— Что?

— Не надо туда. Сейчас.

— Почему?

— Потому что тебя опять накроет, а я больше не хочу смотреть, как ты корчишься на полу из-за того, что я не умею вовремя заткнуться.

Мне следовало бы съязвить.

Правда.

Но вместо этого я тихо спросила:

— Ты правда так испугался?

Пауза.

— Да.

Без шуток, ухода от темы, без ухмылки в голосе. Просто да. И от этой простой честности меня будто обдало жаром.

Я отвернулась к окну, очень вовремя, потому что если бы смотрела вперед, сама не знаю, что бы сказала. Слишком много стало между нами уже сейчас. А я еще даже не помню половины.

— Ладно, — пробормотала я. — Тогда что мне делать?

— Встать и выйти из квартиры.

— Что?

— Тебя слишком быстро догоняют воспоминания, когда ты сидишь на месте. Этот мир собран из привычных вещей. Чем дольше ты в них залипаешь, тем сильнее тебя будет бить откатом. Иди гулять. На воздух. На движение. На что угодно. Только не сиди тут и не думай слишком усердно.

— Командуешь, как собачонке, — буркнула я, поднимаясь.

— Если бы ты была собачонкой, я бы хотя бы знал, чем тебя лечить.

— Какой же ты все-таки засранец.

— Стабильность — признак мастерства.

Я натянула кеды, накинула куртку и уже у двери замерла.

— Джей.

— М?

— Не пропадай.

Очень короткая тишина.

Потом:

— Постараюсь.

Я кивнула сама себе и вышла.

За дверью был вечер.

Фальшивый. Тревожный. Чужой.

Но уже не такой безнадежный, как утром. Потому что теперь я хотя бы знала: где-то внутри этой ловушки есть нить. Голос. Память. Боль. И если держаться за нее, то, возможно, я не потеряюсь окончательно.

Хотя, конечно, возможность вляпаться во что-нибудь по дороге никто не отменял.

И, как показала практика, именно в этот момент моя жизнь обычно только начинала набирать нормальную скорость.

Улица встретила меня прохладой.

Не той уютной вечерней прохладой, когда после жаркого дня наконец можно выдохнуть, снять с себя все лишнее и просто идти, не чувствуя, как воздух липнет к коже. Нет. Здесь прохлада была какая-то стеклянная. Чистая. Чуть слишком аккуратная. Будто ее вырезали по линейке и разлили по дворам в одинаковом количестве.

Я сунула руки в карманы куртки и пошла вперед, стараясь не слишком сильно задумываться о том, что именно в этом мире фальшивое. Потому что если начать перечислять, можно зависнуть прямо посреди тротуара и простоять там до глубокой старости. Если, конечно, подмир любезно выделит мне старость.

Людей на улице было немного. Пара подростков на лавке, женщина с пакетом, таксист у машины, какой-то парень с наушниками. Все обычные. Слишком обычные. Никто не оглядывался на меня. Никто не цеплялся взглядом. И от этого становилось только хуже. Настоящий город всегда чуть-чуть о тебя трется — взглядами, шумом, чьими-то чужими разговорами, запахами, музыкой из машин. А этот словно старательно делал вид, что меня здесь нет.

— Мне кажется, — сказала я тихо, — или этот мир хочет быть ненавязчивым?

— Он хочет, чтобы ты не дергалась, — ответил Джей. — Пока ты не дергаешься, ты послушная.

— Звучит как мерзкая психологическая манипуляция.

— Потому что это она и есть.

Я поморщилась.

Люблю, когда все называется своими именами. Ненавижу, когда эти имена такие неприятные.

Я свернула в более узкую улицу. Здесь дома стояли ближе друг к другу, света было меньше, а асфальт почему-то темнее. В окнах горели редкие желтые прямоугольники. Кто-то смотрел телевизор. Где-то играла музыка. И вот тут впервые за весь вечер я почувствовала что-то почти человеческое. Не картонный фон. Не декорацию. А жизнь.

Правда, ненадолго.

Потому что стоило мне пройти еще шагов двадцать, как впереди, из-за угла, вышли двое.

Шкафы.

Вот честно. Другого слова не подберу.

Высокие, широкие, одинаково тяжелые в плечах, в темной одежде, с одинаково пустыми лицами. Не просто неприятные — какие-то неправильные. Идут вроде как спокойно, но в их спокойствии уже есть что-то хищное. Как у собак, которые пока еще не рванулись, но уже решили.

Я остановилась.

Они тоже.

— Ой, — сказала я.

— Беги, — очень спокойно посоветовал Джей.

— Да я и сама догадалась!

Я рванула назад.

Это было не так красиво, как в фильмах. Просто резко развернулась и понеслась обратно, проклиная все на свете, включая собственную любовь к вечерним прогулкам. Шаги за спиной сразу стали громче. Тяжелые, быстрые. Значит, угадала. Иначе чего бы им вдруг нестись за одинокой девчонкой по улице? Не чтобы спросить, который час, явно.

— Это кто? — выдохнула я, перепрыгивая через какую-то лужу.

— Те же, кто не хочет, чтобы ты вспоминала.

— Отлично! У нас, значит, уже свой фан-клуб!

— Только не льсти себе. Они хотят тебя либо остановить навсегда, либо вернуть в состояние тихой тупости.

— Какая прелесть!

Я вылетела на более широкую улицу. Здесь было светлее, машин больше, людей тоже, но легче от этого почему-то не стало. Напротив, стало хуже. Слишком много препятствий. Слишком много случайных тел, которых не сдвинешь, не обойдешь и не пройдешь насквозь, как в нормальном кошмаре.

Я толкнула плечом какого-то мужчину, он что-то возмущенно крикнул вслед, но мне уже было плевать. Сердце било в ребра так, будто собиралось само выскочить и побежать впереди меня.

Справа у магазинчика стоял мотоцикл.

Черный.

Красивый.

И, как выяснилось, мой любимый тип людей в этом мире — это те, кто оставляет ключи в замке зажигания.

— Не смей, — сказал Джей.

— Еще как смей! — огрызнулась я.

— Ты же не умеешь!

— А это сейчас проверим!

Я метнулась к байку, перекинула ногу, схватилась за руль и чуть не рухнула набок, потому что тяжелее он оказался, чем выглядел. Очень вдохновляет в момент погони. Ключ и правда был на месте. Или я хотела, чтобы он был на месте. В подмире уже не разберешь. Я резко провернула его, мотор рявкнул, как очень недовольный зверь, и я чуть не завизжала от облегчения.

— Ну давай, давай, хороший...

— Я не верю, что сейчас у нас угон с твоим участием.

— Молчи и гордись!

Позади уже показались мои преследователи. Один из них почти успел схватить меня за плечо, но я так резко дернула газ, что мотоцикл рванул вперед, а его пальцы лишь мазнули по куртке.

Я вылетела на дорогу.

И едва не влетела в такси.

Водитель матюгнулся так громко и с таким вдохновением, что я даже мысленно отметила: вот, настоящее. Такие ругательства не подделаешь.

Я резко вывернула руль, проскочила между машинами и понеслась дальше.

Мотоцикл был не мой.

Но, как ни странно, тело держало его уверенно. Не идеально, нет. Меня пару раз повело, я слишком резко ушла в поворот, один раз вообще чуть не впечаталась коленом в бампер чужой машины. Но все это было не “я не умею”. Это было “я умею, но давно не делала”. И от этого по спине пробежал холодок.

— Мне это не нравится, — выдохнула я.

— Что именно?

— То, что руки знают лучше головы!

— Привыкай.

— Ненавижу это слово!

— Знаю.

Скорость быстро начала вымывать из меня остатки страха. Точнее, нет. Страх никуда не делся. Просто рядом с ним стало слишком много другого. Воздух, который режет лицо. Свет фонарей. Дрожь мотора между коленями. Острая, почти неприличная радость от того, что я опять ускользаю. Опять не даюсь. Опять умудряюсь сделать что-то отчаянное и не сдохнуть сразу же.

Вот в такие моменты я и понимала, что во мне, похоже, действительно что-то сломано.

Потому что нормальный человек не испытывает счастья, убегая от непонятных громил на ворованном байке по фальшивому городу.

А я испытывала.

Очень даже.

Город быстро истончился. Дома отступили, улица перешла в трассу, справа открылось море, слева потянулись темные скалы. И только тут я позволила себе вдохнуть чуть глубже.

Красиво.

Настолько, что даже обидно. Этот подмир упорно продолжал подсовывать мне красоту в моменты, когда по-хорошему надо бы было страдать. Море в сумерках было густо-синим, почти черным, по нему тянулась полоска света, а дорога шла вперед узкой темной лентой. Если бы не преследование, если бы не все это, я бы, наверное, остановилась и просто сидела на обочине, глядя на воду.

Но нет. Мы же люди, у которых “если не кошмар, то выходной зря”.

— Они отстали? — спросила я.

— Пока да.

— “Пока” мне не нравится.

— Мне тоже.

Я прибавила скорость.

Потом еще.

И в какой-то момент поймала себя на том, что начинаю подпевать чему-то в голове. Не вслух сначала. Просто ритм. Слова какой-то старой любимой песни, что-то про огонь, полет и то, что никто не сможет быть таким, как ты. Очень в тему, между прочим. Особенно если учесть, что мотоцикл ревел, как довольный дракон, а я действительно на секунду почувствовала себя свободной.

Глупо.

Но хорошо.

И вот именно это “хорошо” нас и подвело.

Потому что впереди, за поворотом, стояла машина.

Черная.

Поперек дороги.

Я успела только увидеть, как распахиваются двери.

Как выходят люди.

Как поднимают оружие.

А потом все стало очень быстрым.

Первое, что я почувствовала, — не боль.

Шок.

Звук выстрела вообще не похож на киношный. Он не красивый. Не “бах”. Он какой-то грязный, рваный, слишком настоящий. И я даже не сразу поняла, что это по мне. Просто что-то ударило в грудь, очень сильно, будто меня с размаху толкнули кулаком прямо под ключицу.

Мотоцикл дернулся.

Я едва удержала руль.

Воздух резко кончился.

Потом пришла боль.

Горячая.

Тупая.

Такая, от которой сначала не веришь, а потом сразу хочется выть.

Я посмотрела вниз.

На футболке, под курткой, быстро расползалось темное пятно.

— А-а... — выдохнула я.

Мир качнулся.

Нет. Не сейчас.

Только не сейчас.

Потому что вместе с болью в голове уже поднималось знакомое: вспышки. Образы. Память. Очень не вовремя. Очень по-свински. Прямо как я люблю.

— Не смей, — прошипела я сквозь зубы уже не знаю кому. Подмиру? Памяти? Себе?

— Лиз! — голос Джея ударил в голову резко, как пощечина. — Разорви цепочку!

— Что? — прохрипела я.

Воздуха не хватало. Руки дрожали. Мотоцикл шел неровно. Я каким-то чудом все еще держалась на дороге, хотя по-хорошему уже должна была улететь к черту в море.

— Разорви цепочку и я смогу помочь!

— Как?!

— Неважно! Просто сделай это!

И вот тут, сквозь боль, страх и подступающую темноту, меня пробрало еще одно понимание.

За это будет цена. Всегда есть цена.

Если он сейчас так говорит, если требует порвать кулон, значит, это не просто “нажми кнопку для спасения”. Это обмен. Потеря. Разрыв.

— Что будет с тобой? — выдохнула я.

Пауза.

Слишком короткая, чтобы быть честной. Слишком длинная, чтобы меня обмануть.

— Я исчезну из твоей головы. — Голос его вдруг стал тихим. Почти спокойным. Только поэтому и страшным. — Не насовсем. Но я больше не смогу быть рядом так, как сейчас. Слишком опасно. Слишком заметно. Разорви цепочку, и я вытащу тебя.

Я стиснула зубы.

С правой стороны опять что-то мелькнуло. Кажется, машина позади уже нагоняла. Или мне казалось. Или все сразу. Но главное было не это. Главное — он просил меня отпустить.

Опять.

Еще не до конца вспомненный, не до конца понятный, чертовски нужный мне человек снова предлагал вариант, где я остаюсь жить, а он исчезает.

Очень мило.

Очень в его стиле.

— Нет, — сказала я.

— Лиз, не дури!

— Я не умру! И тебе не дам!

— Я не хочу снова терять —

Он не договорил.

И это “снова” ударило сильнее пули.

Я кашлянула. На губах стало солоно.

Кровь. Ну конечно. Отлично. Просто прекрасно. Мне очень не хватало этой детали для полноты картины.

— Эгоист, — пробормотала я, уже почти не чувствуя рук. — Я тоже не хочу тебя терять.

Сзади завизжали тормоза.

Впереди дорога резко сузилась.

Слева — скала.

Справа — ограждение и темнота за ним.

Обрыв?

Море?

Без разницы.

Я резко сбросила скорость.

Мотоцикл занесло. Он проскользил боком, почти лег на асфальт, но все же остановился. Я едва удержалась, сползла с него и прислонилась к сиденью, чтобы не рухнуть сразу.

Они уже выходили из машин.

Те же тяжеловесные фигуры. Те же спокойные, будто заранее все решившие движения.

У меня внутри поднималась ярость.

Не та, что красиво описывают в книжках. Жаркая, благородная, очищающая. Нет. Простая. Темная. Очень злая. Та, которая говорит только одно: не дамся.

Я рывком открыла багажный отсек.

Там лежал нож.

Охотничий.

Тяжелый.

Настоящий.

Я коротко рассмеялась. Ну конечно. Кто бы сомневался. Подмир опять подыграл. Или Игра. Или уже плевать кто.

— Очень в тему, — пробормотала я.

— Лиз...

— Нет.

Я сжала рукоять.

Если это конец — хорошо.

Но не на коленях.

Не с порванной цепочкой.

Не после того, как мне снова сказали “отпусти, я сам”.

Да пошли вы все!

Мужчины в черном уже выстроились передо мной. Ровно. Почти синхронно. И именно от этой синхронности по коже пополз холод.

Что-то здесь было не так.

Не просто люди.

Не просто наемники.

Что-то другое.

Я вытерла рот тыльной стороной ладони и, тяжело дыша, сказала:

— Ну давайте. Объясните хоть, за что мне сегодня такая честь. А то я, может, чего-то не понимаю.

Они молчали. Смотрели. Одинаково. Пугающе одинаково.

И только потом один из них — или все они? — улыбнулся.

И я поняла, что следующая минута мне уже точно не понравится.

Я ошиблась.

Мне не понравилась не следующая минута. Мне не понравилось все сразу.

Потому что когда эти “люди” улыбнулись, я поняла, что у нормальных человеческих лиц не бывает такой одинаковости. Слишком синхронно. Слишком гладко. Как если бы кто-то один натянул одну и ту же усмешку сразу на несколько лиц и очень гордился своей работой.

Меня пробрало холодом.

Я сжала нож крепче.

Ранение пульсировало в груди тупым горячим огнем. Дышать было трудно. Не настолько, чтобы прямо тут упасть и красиво умереть на асфальте, но достаточно, чтобы каждое движение отдавало болью. И все-таки я стояла. Не потому что такая уж сильная. Просто злость держала крепче боли.

— Ну? — прохрипела я. — Чего молчим? Кто вы такие?

Они сделали еще шаг вперед.

Все разом.

Я отступила на полшага и уперлась бедром в мотоцикл. Очень вовремя. Отличная у меня позиция, конечно: сзади обрыв, впереди толпа одинаковых шкафов, в груди дырка, а в голове голос человека, которого я сейчас из принципа не отдам. Все как я люблю.

Один из них — или не один? — прищурился.

И сказал.

Сразу все.

— Ты разрушаешь наш мир.

Я застыла.

Потому что звук шел не от одного рта. И не из колонок. И не как-то еще, что можно было бы объяснить. Они просто заговорили одновременно. Одним голосом. С одной интонацией. С одной паузой. С одним чужим удовольствием от самого факта, что я теперь это слышу.

Меня передернуло.

— Фу, — выдохнула я. — Это прям отвратительно. Вы в курсе?

Они улыбнулись шире.

— Ты начинаешь вспоминать.

— Ага. Очень неприятный для вас процесс, как я погляжу.

— Ты должна либо снова забыть, либо умереть.

Я бы, наверное, испугалась сильнее, если бы не была уже уставшей, злой и раненой. А так во мне вдруг включилось что-то очень глупое и очень подростковое. Та часть, которая в самые плохие моменты не плачет, а начинает хамить. Потому что если не можешь победить красиво — хотя бы умри неприятным собеседником.

— Интересный выбор, — сказала я, поправляя хват на ноже. — А третьего варианта у вас не завезли?

— Ты уже используешь его.

— И как называется?

— Сопротивление.

— Ой, да неужели? — фыркнула я. — А я-то думала, это просто дурной характер.

Они не отреагировали.

Вообще.

Вот это, пожалуй, обиднее всего. На хорошую шпильку всегда хочется хоть какой-то эмоциональной отдачи.

— Кто ты? — спросила я уже тише. — Ну, тот, кто за ними стоит.

Одинаковые лица уставились на меня.

Слишком спокойно.

Слишком пусто.

И именно эта пустота пугала сильнее угроз.

— Я хранитель этого мира.

— Господи, как пафосно, — простонала я. — Ты сам себя так назвал или тебе подсказали?

На этот раз на одном из лиц дрогнуло что-то похожее на раздражение.

О. Уже лучше.

— Этот мир создан, чтобы защищать тебя.

— Очень мило. Я оценила. Особенно зыбучий песок в доме. Очень заботливо.

— Он нужен был, чтобы удержать тебя.

— Ага. То есть когда “защищать” не получается, вы переходите к “заткнись и сиди”. Классика.

Шаг.

Еще шаг.

Они медленно окружали меня полукольцом, не торопясь, будто были уверены: я уже никуда не денусь. И в этом они, пожалуй, были правы. С мотоциклом сейчас уже не уйти. Пешком — тоже. Разве что вниз, через ограждение. Но я пока не настолько отчаялась. Наверное.

Я прижала ладонь к груди на секунду — проверить, не хлещет ли кровь так, как кажется. Хлещет не так сильно. Уже хорошо. Значит, поживу еще минут пять. А там, может, и дольше.

— Зачем тебе вообще этот мир? — спросила я, снова глядя на них. — Не верю я в доброго хранителя. Не мой жанр.

На этот раз ответили быстрее.

— Он красив.

Я моргнула.

— Что?

— Он удобен. Безопасен. Послушен. Здесь можно жить. Здесь можно забыть боль. Здесь можно забыть утраты. Здесь можно оставаться.

Тишина на секунду сгустилась, а потом я вдруг поняла.

И меня передернуло.

Не от страха.

От отвращения.

— Ты просто коллекционер, — сказала я. — Такой, да? Любишь красивые клеточки. Красивые мирки. Красивых людей внутри, если они не дергаются и не мешают.

Лица остались спокойными.

Но это молчание уже само стало подтверждением.

— Мерзость, — прошептала я.

— Ты могла бы быть счастлива здесь.

— Да ну? И каким образом? Дышать под водой, ходить по фальшивой станице и понемногу сходить с ума?

— Ты бы привыкла.

Вот тут меня реально перекосило.

Потому что в этом и была вся суть.

Не пытка.

Не ад.

Не ужас.

Привыкание.

Просто жить в достаточно уютной лжи, пока она окончательно не заменит тебе все остальное.

— Слушай, — сказала я почти ласково. — А ты всегда такой тупой или только со мной стараешься?

Голос ответил не сразу.

— Ты делаешь неправильный выбор.

— Нет. Это ты просто выбрал не ту девочку.

Я не знала, зачем сказала именно так.

Может, потому что боль уже делала меня чуть безумнее обычного.

Может, потому что где-то глубоко-глубоко я и правда чувствовала: вся эта ловушка рассчитана не на меня нынешнюю. На другую версию меня. Более тихую. Более сломанную. Более готовую согласиться на “лишь бы не болело”.

А я уже не могла.

Даже если хотела бы.

— Последний раз, — сказал голос через них. — Отдай кулон.

Я подняла руку к шее и сжала зеленую букву в кулаке.

Горячая.

Почти живая.

Как будто он и правда был там.

Не просто голосом.

Чем-то большим.

— Нет.

— Тогда ты умрешь.

— Да вы задолбали уже все этим “умрешь”, — взорвалась я. — Хоть один бы придумал что-то новое! У вас фантазия в этом мире что, общая и очень бедная?

Кажется, после этого они решили, что разговор окончен.

Первый рванулся ко мне резко, без предупреждения. Я ударила почти вслепую — снизу вверх, коротко, на одних нервах. Нож скользнул по руке, он дернулся, но не отступил. Второй схватил меня за локоть, третий — за плечо. Я вывернулась, зашипев от боли в груди, ударила коленом, вырвала руку, полоснула лезвием по кому-то еще.

Все смешалось.

Слишком много тел.

Слишком близко.

Слишком одинаково.

Драться против одного противника — тяжело. Против толпы — мерзко. Но самое отвратительное в этом было не количество. А то, что они двигались не как люди. Без страха. Без паники. Словно каждое тело было просто очередной рукой одного и того же существа.

— Лиз! — голос Джея ударил в голову. — Влево!

Я инстинктивно дернулась в сторону, и чья-то рука только мазнула по волосам.

— Ниже!

Присела.

Локоть одного из них прошел над головой.

— Бей!

Я вонзила нож наугад.

И попала.

Не в руку.

Не в плечо.

Глубже.

Намного.

Все замерло.

Буквально на секунду.

Мужчина передо мной резко вдохнул, выпучив глаза. На его лице впервые за все это время появилось что-то человеческое. Удивление. Боль. Неверие. Он посмотрел вниз — туда, где между нашими телами торчала рукоять ножа, — потом снова на меня.

А мне стало холодно.

Очень.

Потому что кровь была настоящая.

Густая.

Горячая.

Темная.

Она быстро намочила мою руку.

И я поняла: вот сейчас я опять убила человека.

Какая прелесть.

Какая, мать его, стабильность.

— Нет... — выдохнула я.

Остальные тоже замерли.

Не от скорби, нет.

От сбоя.

Словно на секунду связь между ними и этим голосом дрогнула. И именно в этой секунде я увидела главное.

Он не был одним сознанием на всех.

Он держал их.

Подчинял.

Натягивал на них свою волю, как маску.

А этот, раненый, умирающий, на миг стал собой.

Настоящим.

И от этого мне стало физически дурно.

Я выдернула нож.

Он рухнул на колени.

Остальные разом дернулись, будто кто-то снова натянул поводки.

Мир качнулся.

В голове вспыхнуло воспоминание — старое, знакомое, больное:

кровь на льду.

“Убийца”.

Тимри.

Гонка.

Вик.

Я резко зажмурилась.

Не сейчас.

Только не сейчас.

— Не трогай меня! — рявкнула я уже не знаю кому. Им? Памяти? Игре?

Они двинулись снова.

Все разом.

И в этот момент что-то изменилось.

Тот, кого я ранила, вдруг схватил меня за ворот. Резко. С неожиданной силой. Его глаза уже мутнели, дыхание было рваным, на губах пенилась кровь, но рука сомкнулась мертвой хваткой.

Я вскинула нож, думая, что он сейчас попытается меня удержать.

Но нет.

Он смотрел не на меня.

На кулон.

И только когда пальцы впились в цепочку, я поняла.

— Нет! — закричала я.

Слишком поздно.

Цепочка звякнула.

Тонко.

Так естественно глупо. Почти обыденно.

И разорвалась.

Мир на секунду онемел.

Зеленая буква выскользнула из-под воротника.

Я успела схватить ее пальцами, но это уже ничего не меняло.

— Джей!

Тишина.

Нет.

Нет-нет-нет.

— Джей!

Ничего.

Пусто.

Как будто мне в голове резко выключили свет в комнате, где только что кто-то был.

— Сволочь! — выкрикнула я в пустоту. — Не смей!

Но его уже не было.

И вот тут меня накрыло по-настоящему.

Не просто злостью.

Не просто болью.

А той ледяной, черной паникой, которая приходит, когда у тебя отнимают последнее, что еще держало тебя собранной.

Они снова пошли вперед.

Молча.

Как рабочие, которым дали команду закончить дело.

Один схватил меня за запястье.

Второй — за плечо.

Я рванулась.

Вывернулась.

Укусила.

Да. Именно так. По-животному. Неприлично. С кровью. С хрипом. Плевать. Я уже давно поняла: все красивые способы борьбы заканчиваются, когда у тебя прострелена грудь и вырвали из головы единственный знакомый голос.

Он отшатнулся.

Я вывернулась.

И побежала.

К ограждению.

Потому что других вариантов уже не было.

Справа — скала.

Слева — машины.

Впереди — они.

Назад — тоже они.

А за ограждением — темнота.

И, возможно, море.

И, возможно, смерть.

Но это хотя бы мой выбор.

Я вцепилась в холодный металл, перекинула ногу через перила и только тогда обернулась.

Они стояли в нескольких шагах.

Не торопились.

Будто были уверены: сейчас я передумаю. Что инстинкт самосохранения все-таки победит. Что я выберу плен, ложь, боль, но не прыжок в неизвестность.

Очень плохо они меня изучили.

Я сплюнула кровь в сторону и усмехнулась.

— Я лучше умру, чем вернусь в вашу клетку.

И, не давая себе времени на лишние мысли, оттолкнулась.

Падение было коротким.

Настолько коротким, что я даже не успела толком испугаться.

Только увидела в последний момент их лица.

Растерянные.

По-настоящему.

И от этого стало почти весело.

Потом меня ударило.

Не об воду.

Сначала — воспоминания.

Они пришли все разом, как будто, стоило Джею исчезнуть, что-то больше не держало их в стороне. Не берегло. Не фильтровало. Они врезались в меня лавиной — крыши, полеты, вода, лед, битва, волосы, белый куб, руки, смех, боль, любовь, предательство, Дим, Обнуление, война, дверь, реальность, снова Игра, снова он...

Слишком много.

Слишком ярко.

Слишком больно.

А потом пришла темнота.

И только в самой ее глубине, уже почти растворяясь, я вдруг поняла, что падаю не одна.

Что меня кто-то держит. Крепкие объятия, окутывающие так тепло, что было даже обидно из-за скорой отключки — не успею насладиться.

И это было последнее, что я успела почувствовать, прежде чем мир исчез.

Сначала было тепло.

Очень странно, да. После падения, темноты, боли, крови, выбитого дыхания и ощущения, что сейчас мир окончательно треснет мне прямо по голове, я почему-то запомнила именно тепло.

Не свет. Не звук. Не руки, обнимающие меня — увы, но это осталось лишь смутным видением умирающего разума. А тепло.

Такое бывает, когда тебя накрывают тяжелым одеялом зимой, и тело, еще не до конца проснувшись, уже понимает: можно не дергаться, тебя держат. Вот и тут было что-то похожее. Меня действительно держали. Крепко. Надежно. Без суеты. Будто несли не раненую идиотку с простреленной грудью и разрушенной памятью, а что-то очень хрупкое и очень важное.

Мне было плохо.

Настолько, что даже хорошо.

То есть та грань, за которой уже не стонут, не пытаются шевелиться и не думают, как бы красиво не сдохнуть назло врагам, а просто плывут в каком-то мутном, бесформенном ничто. Иногда всплывают. Иногда снова тонут. И все, на что хватает разума, — заметить какую-нибудь одну деталь и уцепиться за нее.

Я уцепилась за тепло.

А потом поняла, что оно мне знакомо.

И вот тут стало еще хуже.

Потому что если знакомо — значит, есть шанс ошибиться. А мне очень не хотелось ошибаться именно сейчас. Надеяться тоже не хотелось.

Я попробовала открыть глаза.

Не получилось.

Веки налились свинцом. Ресницы будто склеились. Голова была тяжелая, как камень. А грудь... грудь горела. Не так, как сразу после выстрела — остро, вспарывающе. Теперь боль стала другой. Глубокой. Глухой. Очень живой. Из тех, что сворачиваются под ребрами и пульсируют в такт с твоим дыханием.

Я попыталась вдохнуть глубже.

Получилось.

И это уже было хорошей новостью.

Значит, не умерла.

Как же раздражает.

Потом я услышала шаги.

Нет, не так.

Сначала я почувствовала движение. Легкое покачивание. Ткань, касающуюся ноги. Запах. Что-то вроде роз. И еще — тишину, очень странную, мягкую. Не мертвую. Не больничную. Тишину большого, дорогого, ухоженного пространства, где никто не шумит не потому, что некому, а потому что не принято.

Меня где-то несли.

Путь был ровный. Почти плавный.

Я снова попыталась открыть глаза и на этот раз сумела — совсем чуть-чуть.

Все расплывалось.

Белое. Зеленое. Розовое. Снова белое.

Небо?

Потолок?

Я не успела понять.

Темнота накрыла обратно.

В следующий раз я проснулась от запаха.

Розы.

Очень много роз.

Настолько много, что хотелось одновременно вдохнуть поглубже и чихнуть. Голова болела уже не так яростно, но мерзко. Тело ощущалось тяжелым и чужим. Как будто его вернули мне после долгого отсутствия, забыв приложить инструкцию по эксплуатации.

Я открыла глаза.

И сразу уставилась в небо.

Настоящее. Или очень хорошо притворяющееся настоящим.

Голубое, без единого облака. Слишком ясное. Слишком торжественное. Потом взгляд чуть сдвинулся, и я увидела верхушки деревьев. Светлые лепестки. Белый камень.

Белый камень?

Я резко села.

И тут же пожалела.

Грудь прострелило тупой болью. В висках зашумело. Но это было ерундой по сравнению с тем, что я увидела вокруг.

Сад.

Не просто сад — тот самый, над которым какой-нибудь больной на голову художник плакал бы от счастья, потому что человеку с нормальной психикой столько роз в одном месте не придумать. Алые. Белые. Нежно-розовые. Кусты, арки, дорожки, мраморные бортики, аккуратные клумбы, постаменты. Много света. Слишком много света. И тишина. Не страшная. Но такая умиротворяющая, словно сонная.

Я сидела на чем-то вроде широкого белого ложа. Или постамента. Или очень пафосной кровати без ножек. И это уже настораживало само по себе. Но куда сильнее меня насторожило другое.

Платье.

На мне было платье.

Белое. Длинное. С какими-то, чтоб их, складками.

Я уставилась на подол, потом на свои руки, потом снова на подол.

И медленно, очень медленно, внутри меня поднималась та особая форма ярости, которая всегда начиналась с тихого: ну нет.

— Нет, — сказала я вслух.

Розы, увы, не исчезли. Платье тоже.

— Нет! — повторила я уже с чувством.

— Г-госпожа?..

Я резко обернулась.

Неподалеку, у дорожки, стояла девушка.

Рыжая.

Кудрявая.

Худая, высокая, лет... двадцать? Двадцать два? Не знаю. Но точно не ребенок. Большие серо-голубые глаза, светлая кожа, пальцы, сцепленные так сильно, будто она сейчас либо расплачется, либо упадет в обморок. И смотрела она на меня так, будто я не проснулась, а снизошла к ней с пантеона какого.

Что, прямо скажем, мне не понравилось сразу.

— Во-первых, — сказала я, спуская ноги с постамента, — не госпожа. Во-вторых, где тут можно переодеться?

Девушка моргнула. Потом еще раз. Потом совсем тихо переспросила:

— Простите?..

— Я говорю, — очень терпеливо, хотя внутри уже все клокотало, повторила я, — где. У вас. Тут. Можно. Переодеться.

Она смотрела на меня, как на ожившее пророчество. Я закатила глаза.

— Ох, только не это...

И вот тут в меня ударило отсутствие. Так резко, что я на секунду даже забыла про платье.

Тишина в голове. Никакого “Лиз, дыши”. Никакого ехидного комментария. Никакого голоса.

Пусто.

Совсем.

Я сжала зубы.

Нет. Только не сейчас. Не перед этой перепуганной рыжей девушкой и не в платье, мать его.

— Так, — сказала я уже самой себе и поднялась на ноги. Немного качнуло, но я устояла. — Для начала разберемся с главным. Потом можно будет страдать дальше.

Девушка все еще смотрела.

Я тоже посмотрела на нее внимательнее.

Рыжие волосы.

Серо-голубые глаза.

Черты лица, которые я уже где-то...

У меня внутри все холодно сжалось.

Нет.

Не может быть.

Она старше. Намного старше. И все же...

— Вета? — выдохнула я.

Девушка растерянно моргнула.

— Простите?

Нет.

Не поняла.

Не узнала.

И это было настолько неправильно, что мне пришлось сделать вдох, чтобы не сорваться.

— Тебя зовут Вета? — спросила я уже ровнее.

— Нет, госпожа. Меня зовут Лана.

Я замерла.

Очень хорошо.

То есть не очень.

То есть просто замечательно.

Я просыпаюсь в розовом раю, в платье, без Джея, перед взрослой версией девочки, которую, кажется, когда-то знала, а она смотрит на меня как служанка из плохой сказки и называет Ланой.

Катастрофа. Стабильность. Люблю ее.

— Лана, — повторила я. — Чудесно. А теперь давай ты покажешь мне, где у вас тут гардеробная, пока я не совершила преступление против текстиля и психического здоровья окружающих.

Она, кажется, даже не поняла, что я сказала. Просто кивнула слишком быстро и попятилась к двери в боковой галерее.

Я пошла за ней.

Сад плавно переходил в дворец. И чем дальше мы шли, тем яснее мне становилось: это не просто богатый дом. Это тот уровень богатства, когда человеку уже некуда девать деньги, вкус и желание всем вокруг доказать, что у него есть и деньги, и вкус. Высокие потолки, лепнина, светлый камень, узоры на стенах, арки, тяжелые шторы, зеркала — и все это было мне мучительно, раздражающе, до ломоты знакомо.

Я уже ходила по таким коридорам.

Когда-то.

С кем-то.

Именно это “с кем-то” било сильнее всего.

Потому что сколько бы я ни ругалась, ни злилась, ни пыталась держаться, каждый знакомый поворот, каждый узор, каждая дверь все равно утыкались в одну пустую точку внутри.

Где он?

Я не успела задать себе этот вопрос до конца, как Лана распахнула передо мной дверь.

Гардеробная была огромной.

И, как назло, полной платьев.

Разумеется.

Пышные. Узкие. Светлые. Темные. С вышивкой. С камнями. С какими-то рюшами, за которые, по моему глубочайшему убеждению, людей следовало привлекать к уголовной ответственности.

Я медленно повернулась к Лане.

— Это шутка?

— Н-нет, госпожа.

— А брюки?

Она испуганно захлопала глазами.

— Простите?

— Джинсы. Штаны. Что-нибудь, в чем можно ходить, а не красиво умирать, споткнувшись на лестнице.

Кажется, я окончательно добила бедную девочку.

Она молчала.

Я тоже.

Потом вдохнула. Выдохнула. И решила, что да, раз мир решил испытывать меня именно такими методами, то виноват сам.

— Ладно, — пробормотала я. — Раз по-хорошему вы не понимаете...

Я закрыла глаза.

И очень четко представила себя.

Не “себя красивую”. Не “себя королеву”. Не “себя в новом мире”.

А именно ту, в которой мне сейчас было спокойно. Черные джинсы. Зеленая футболка. Куртка. Удобно. Плотно. Свое.

Что-то легко кольнуло кончики пальцев.

Потом запястье.

Я открыла глаза.

Платья не было. Вообще. На мне были джинсы, футболка и куртка. Мои. Те самые.

А Лана медленно опускалась на колени.

— Эй! — я едва не подпрыгнула. — Ты чего?

Она смотрела на меня так, будто я только что на ее глазах воскресила мертвых, сотворила грозу и испекла пирог из воздуха.

— Госпожа... — прошептала она. — Вы... Вы можете...

— Ага. Могу. Видимо. — Я быстро натянула рукава куртки и пригладила волосы. — Давай только без обмороков, ладно? У меня и так день не очень.

Она не вставала.

Я вздохнула. Подошла. Сама подняла ее за локоть.

— Послушай меня внимательно. Во-первых, не надо передо мной падать. Я не святая и не памятник. Во-вторых, я ничего не понимаю. Абсолютно. И потому мне очень нужен кто-нибудь, кто объяснит, что здесь происходит. В-третьих, если ты сейчас продолжишь смотреть на меня так, будто я пришла исполнить древнее пророчество, я начну ругаться. Громко и матом.

Она сглотнула. Кивнула. И, кажется, только на слове “ругаться” впервые чуть-чуть расслабилась. Видимо, пророчества в ее голове ругаться не должны были.

Я уже собиралась потребовать кофе, карту, список вопросов и кого-нибудь вменяемого, как дверь в гардеробную резко распахнулась.

— Лиз!

Я обернулась. И мир на секунду все-таки перестал быть мерзким. Потому что в проеме стоял Алекс.

Тот самый. Или, если быть честной, один из двух тех самых. Но в эту секунду мне было вообще все равно, который именно. Черные волосы, синие глаза, лицо старше, чем я помнила, жестче, усталее. Но это был он. Живой. Настоящий. Свой.

Он подлетел ко мне и так стиснул в объятиях, что я охнула.

— Ты живая... — выдохнул он мне в волосы. — Черт, ты правда живая.

Я вцепилась в него в ответ.

Как же я, оказывается, устала не узнавать никого.

— Алекс...

И только через пару секунд до меня дошло.

Если это Алекс, то...

Я отстранилась.

Посмотрела ему в лицо.

— А где брат?

Все.

Достаточно было одной секунды.

Одного взгляда.

Одной крошечной, почти незаметной трещины, пробежавшей по его лицу.

Ох, нет.

Только не это.

— Он... спит, — сказал Алекс.

Я моргнула.

— Что?

— Пойдем, — тихо сказал он. — Я покажу.

И вот тут мне стало по-настоящему страшно.

Не из-за сна. Не из-за “спит”. А из-за того, как он это сказал. Так говорят не о человеке, который устал. Не о том, кого можно разбудить водой в лицо и добрым матом. Так говорят о тех, кого потеряли, но формально еще не похоронили.

Мы вышли обратно в сад.

Только теперь не туда, где я проснулась.

Дальше.

Глубже.

И чем дальше мы шли, тем сильнее меня накрывало тем самым странным чувством: я здесь уже была. Или не была. Или должна была. Все вокруг было до жути правильным и от этого чужим. Розы качались от легкого ветра. Белый камень дорожек почти светился. Где-то журчала вода. И во всем этом была какая-то болезненная торжественность.

Как на кладбище, где очень богатые люди решили, что смерть тоже должна выглядеть красиво.

Потом я увидела постаменты.

Много.

И людей на них.

Я остановилась так резко, что Алекс чуть не налетел на меня плечом.

Нет.

Нет.

Нет!

На первом лежал незнакомый мужчина.

На втором — женщина.

На третьем...

У меня перехватило дыхание.

Аина.

Тихая. Сложив руки на груди. Спокойная. Слишком спокойная. Ее коса была уложена на плечо, лицо — как у спящей, которую вот-вот позовут к завтраку. Только вот я уже знала: так не бывает.

Чуть дальше — Пегой.

Еще дальше...

Я перевела взгляд и поняла, что если сейчас увижу еще кого-то, то либо закричу, либо начну все ломать.

— Это что? — спросила я.

Голос получился хриплым. Чужим.

— Усыпальница, — тихо сказал Алекс.

Очень красивое слово. Очень страшное. Я медленно повернулась к нему.

— Что значит “спит”?

Он провел ладонью по лицу. Усталым, взрослым жестом, которого я не помнила за ним раньше.

— Это не сон как сон. Они... ушли внутрь. В личные миры. Их тела здесь. Разум — нет. И пока никто не смог вернуть тех, кто провалился столь глубоко.

У меня в висках застучало. Слишком много. Слишком быстро.

— И твой брат...

— Да, — сказал он. — Он тоже здесь.

Я перевела взгляд чуть в сторону.

И увидела.

Второго Алекса.

Того, что лежал неподвижно среди роз, будто просто прилег отдохнуть и сейчас проснется. Только я уже знала: не проснется. Не сам. Не просто так. Не сейчас.

У меня внутри что-то оборвалось.

Не громко.

Тихо.

Просто очередная нитка.

Я смотрела на спящих друзей, на белый камень, на розы, на этот невыносимо красивый сад и понимала, что все гораздо хуже, чем мне казалось.

Гораздо.

Потому что это была не смерть.

Смерть хотя бы честная.

А это...

Это было что-то другое.

Что-то, после чего человека нельзя ни оплакать толком, ни отпустить.

Я долго молчала.

Потом спросила:

— Сколько?

Алекс понял сразу.

Очень медленно поднял на меня глаза.

— Семьдесят лет, — сказал он. — Тебя не было семьдесят лет, Лиз.

Семьдесят лет.

Я повторила это про себя раз. Потом еще один. Потом еще.

Ничего не изменилось.

Цифра не стала меньше. Не стала понятнее. Не перестала быть издевательски реалистичной.

Семьдесят лет — это не “долго”. Не “очень долго”. Это целая чужая жизнь. Это время, за которое ребенок становится стариком, старик — пылью, а война — учебным параграфом в книжке, который читают, ковыряя ногтем угол страницы.

А я, получается, все это время спала.

Где-то внутри меня мелькнула очень глупая мысль. Такая глупая, что даже почти смешная.

А сессию в колледже мне теперь как пересдавать?

Я чуть не хохотнула.

Очень вовремя.

Прям среди Усыпальницы, между спящими друзьями и розами, которые, кажется, росли не из земли, а из какой-то очень дорогой, эстетично оформленной трагедии.

Алекс внимательно смотрел на меня.

Ждал.

Наверное, он ожидал слез, истерики, крика, вопросов, молчания — чего угодно. Я и сама не знала, чего ожидать от себя. Но после всего, что уже успело со мной случиться, психика, похоже, выработала новую тактику: сначала тупо зависнуть, а потом уже решать, как именно страдать.

Я вдохнула.

Выдохнула.

И очень спокойно, даже слишком спокойно, спросила:

— А кофе у вас тут есть?

Алекс моргнул.

— Что?

— Кофе. Черный. Крепкий. Желательно ведро. Потому что если я сейчас не выпью чего-нибудь очень бодрящего, то либо решу, что это сон, либо начну орать, а у вас тут, судя по всему, место приличное.

Он смотрел на меня еще секунду, потом вдруг коротко, почти болезненно усмехнулся.

— Это точно ты.

— Сомнительный комплимент после таких-то высказываний, но ладно.

Сад вокруг по-прежнему давил красотой. И спящими. Особенно спящими. Я не могла отвести взгляд от лица Аины. От деда Пегого. От еще нескольких фигур, которых не сразу узнавала, но уже понимала: они были нашими. Были рядом. Были живыми. А теперь лежали в этом странном, роскошном, пугающе спокойном месте, и весь мир почему-то продолжал существовать, как будто так и надо.

— Мы поговорим в замке, — тихо сказал Алекс. — Тут... не лучшее место.

Я кивнула.

Очень правильная формулировка.

Потому что “не лучшее место” можно было отнести примерно ко всему, что со мной происходило с момента пробуждения.

Мы пошли назад по дорожке, а я все время ощущала затылком этот сад. Как будто Усыпальница смотрела мне в спину и очень вежливо намекала: не расслабляйся, девочка, у нас тут все еще есть, чем тебя добить.

По дороге я успела заметить еще одну вещь.

Люди.

Точнее, те, кто попадался нам по пути в замке.

Они кланялись.

Очень ненавязчиво. Без театра. Но вполне отчетливо. И все до одного смотрели на меня так, будто знают, кто я. Или думают, что знают. Или им приказали думать, что знают. И от этого было уже не просто неуютно, а откровенно мерзко.

Я не люблю, когда на меня смотрят с благоговением.

С раздражением — пожалуйста. Со злостью — привычно. С интересом — терпимо. Но вот это вот “ах, она” мне всегда хотелось лечить хорошей встряской.

Лана — или Вета-но-не-Вета, господи, как же это странно, — шла чуть позади. Тихая. Собранная. Напряженная. И если бы я не знала, как выглядит страх, решила бы, что она просто очень дисциплинированная. Но нет. Девочка меня боялась. Не до ужаса, конечно. До какого-то благоговейного трепета, который на самом деле даже хуже. Ужас можно выбить правдой. А вот трепет — это уже системная ошибка.

Мы вошли в зал, который, наверное, должен был считаться чем-то вроде малого кабинета или гостиной для очень важных разговоров. Светлый камень, высокие окна, длинный стол, кресла, слишком много воздуха и еще один букет белых роз, на который я посмотрела так, будто он лично был виноват в происходящем.

— Я так понимаю, тут любят цветочки, — пробормотала я.

— Это сад памяти, — отозвался Алекс.

— А. Ну тогда ладно. — Я села в кресло и тут же поморщилась. Слишком мягкое. — Хотя нет, не ладно. Все равно перебор.

Через минуту передо мной действительно поставили кофе.

Не ведро. Но кружку большую. Черный. Горячий. Я посмотрела на него почти с нежностью с наслаждением вдыхая мягкий аромат.

— Вот теперь можно и разрушать психику дальше, — сказала я и сделала глоток.

Боже.

Наконец-то что-то в этом мире было реально хорошим.

Я выдохнула и посмотрела на Алекса.

— Рассказывай.

Он не стал сразу. Сел напротив, сцепил руки в замок, потом опять разомкнул. Взгляд у него все время цеплялся за меня — будто он до сих пор не до конца верил, что я действительно здесь, живая, говорящая, злая, в куртке вместо платья и с кофе в руках.

— С чего начать? — спросил он.

— С чего угодно, только не с “сейчас все объясню” и потом на три часа лекция. Я после пули и семидесяти лет не вывезу академический стиль.

Он снова усмехнулся.

— Ладно. Тогда коротко. После того дня... после Обнуления... Игра не исчезла.

Я замерла с кружкой у губ. Вот оно.

— Что значит “не исчезла”? — нет, я конечно понимала, что все еще не в реальности, но как-то все равно…

— То и значит. Мир начал разрушаться, да. Все вспоминали. Все сходило с ума. Мы думали — это конец. Настоящий. Но... — Алекс замолчал, подбирая слова. — Что-то изменилось. Как будто систему перезапустили. Не уничтожили, а именно... обнулили и собрали заново.

Я медленно поставила кружку на стол.

— Нет. Подожди. Мы... мы же...

Я запнулась.

Хотела сказать “мы с Джеем все сделали правильно”, но не смогла.

Потому что если честно — откуда мне знать? Я ведь не помнила до конца, что именно мы сделали. Только ощущение жертвы. Боли. Волны. И то, что после этого должно было все закончиться.

А оно, выходит, не закончилось. Очень в духе моей жизни, между прочим.

— Мы не понимаем до конца, что именно произошло, — продолжил Алекс. — Но новая Игра стала другой. Намного. И... — он перевел дыхание. — Она стала мягче к людям. В каком-то смысле.

— “В каком-то” мне уже не нравится.

— Люди больше не умирают сразу, — тихо сказал он. — Не как раньше.

Я медленно перевела взгляд на окно, за которым где-то далеко был сад с постаментами.

— Они засыпают, — сказала я.

— Да.

В комнате на секунду стало очень тихо.

Настолько, что я услышала, как в чашке остывает кофе. Или мне просто хотелось услышать хоть что-нибудь, кроме этой новой правды.

— А Проекции? — спросила я.

— Тоже, — ответил Алекс. — Иногда. Не всегда. Но да... иногда тоже.

Я прикрыла глаза.

Ладно.

Это многое объясняло. И ничего не упрощало.

— То есть вы теперь не умираете, а проваливаетесь в личный ад? — уточнила я.

— Не всегда в ад, — поправил он. — Скорее... в свой мир. Замкнутый. Личный. Такой, из которого нельзя вытащить снаружи.

— Прекрасно. Просто обновление мечты.

Я сделала еще глоток кофе. Горячий. Горький. Настоящий. Единственное в комнате, что не пыталось меня добить новыми откровениями.

— А почему Вета... — начала я, но тут же поправилась. — Лана. Почему она взрослая? Она же была ребенком.

Лана, стоявшая у стены, заметно вздрогнула, услышав свое имя, но промолчала.

Ответил Алекс.

— После Обнуления у многих все пошло неровно. Кто-то ничего не забыл. Кто-то забыл почти все. Кто-то... изменился. Подстроился под новую версию мира. Лана не помнит себя ребенком. Для нее так было всегда. Почти.

— “Почти” — это как?

— Иногда у нее бывают странные сны, — сказал он. — Или ощущения, что что-то не так. Но она не знает, откуда это. И, честно говоря... — он посмотрел на меня прямо. — Я не уверен, стоит ли ей знать.

Я перевела взгляд на Лану.

Та тут же опустила глаза.

Рыжая. Тонкая. Слишком взрослая для той Веты, которую я помнила.

И в этот момент мне вдруг стало очень обидно. Не за себя. За нее. Потому что я хотя бы помнила свою потерю. Хотя бы знала, кого и что ищу. А она — нет. У нее просто выдрали кусок жизни и залили сверху новой версией, как трещину в стене — шпаклевкой.

Мерзко. Очень.

— А кто еще... не помнит? — спросила я.

— Многие. Почти все. — Он потер переносицу. — Кто-то живет заново. Кто-то приспособился. Кто-то делает вид, что ничего необычного вообще никогда не происходило. А кто-то... — он кивнул куда-то в сторону сада. — Ну, ты видела.

Я кивнула.

Да уж.

Очень мотивирующая картина.

— А ты? — спросила я. — Ты все помнишь?

— Да.

— Полностью?

Он замялся.

Значит, нет.

— Настолько, насколько это вообще возможно, — ответил он.

Я фыркнула.

— Очень дипломатично.

— После семидесяти лет приходится учиться.

— Не беси меня взрослостью. Мне и так сейчас тяжело.

Он впервые за весь разговор улыбнулся по-настоящему. И вот тут я наконец увидела в нем того Алекса, которого знала. Точнее, того мальчишку, которого знала раньше, просто теперь он был глубже посажен под усталость, опыт и необходимость жить дальше.

Странно это.

Встретить человека, которого ты помнишь юным, и понять, что он уже успел стать старше тебя. Хотя бы внутренне. А ты — нет. Или да, но как-то не так.

— Ладно, — сказала я. — Следующий вопрос. Где Джей?

Улыбка исчезла.

Ну конечно.

Слишком простой был бы вечер, если бы на этом месте мне сразу ответили что-нибудь хорошее.

— Он возвращался, — сказал Алекс.

Я даже не сразу поняла смысл.

— Что?

— После Обнуления. Когда все изменилось. Он появился. Принес тебя. Ты была без сознания.

У меня пальцы сжались на кружке.

— Принес... меня?

— Да. Он сам уложил тебя в сад. Сказал, что ты вернешься. Когда-нибудь. Просил ждать.

Я очень медленно вдохнула. Вот теперь в груди заныло уже не от пули.

— И?

— И прожил здесь два года. Потом ушел.

— Куда?

— Не знаю.

Эти два слова я, кажется, начала ненавидеть с какой-то очень личной интенсивностью.

— Что значит “не знаю”? — спросила я тихо. — Он просто взял и исчез?

— Почти, — сказал Алекс. — Сначала пытался многое наладить. Разобраться, что стало с Игрой. Как работает новая система. Можно ли будить спящих. Как связаны миры. Что делать с... — он запнулся, — с новым устройством власти.

Я прищурилась.

— С каким еще устройством?

— Потом, — быстро сказал он.

— О нет, дорогой мой, если ты сейчас начнешь играть со мной в Джея, я швырну в тебя чашкой. И она, между прочим, тяжелая.

Он вздохнул.

Очень по-взрослому.

Вот уже правда бесит.

— Хорошо. Но сначала еще кое-что. — Он посмотрел на меня так серьезно, что я автоматически напряглась. — Ты для всех здесь не просто вернувшаяся. Ты... фигура.

— Я сейчас тоже очень фигурально в тебя чем-нибудь запущу.

— Я серьезно, Лиз.

— Я тоже.

Тишина между нами стала колючей. Лана у стены будто вообще перестала дышать.

— После его ухода, — медленно продолжил Алекс, — слишком многое осталось завязано на тебе. На вашем с ним решении. На том, что ты сделала тогда. И на том, что он сказал перед уходом.

Я уже знала, что сейчас мне это не понравится. Очень.

— Не тяни.

— Он сказал, что если ты проснешься — значит, часть прав унаследовала именно ты.

Я моргнула.

— Каких еще прав?

Он отвел взгляд. Угу. То есть не просто “не понравится”, а прям “сядь, где стоишь”.

— Алекс.

— Управления Игрой.

Я уставилась на него.

Потом на кофе.

Потом снова на него.

— Что?

— Не всей. Не совсем напрямую. Но... — он замялся, — у тебя есть доступ к тому, чего больше нет ни у кого. Ты можешь делать вещи, которые другим недоступны. И не только потому, что помнишь больше.

У меня в голове на секунду стало очень пусто. А потом туда стройными рядами вошли все возможные формы отрицания.

— Нет.

— Лиз...

— Нет. Ты сейчас что-то не так сформулировал. Я не принимаю. Переделывай. Еще раз. Медленно. И без попыток сделать из меня какое-то местное божество, потому что я тебя предупреждаю — у меня на это аллергия.

— Я не делаю из тебя божество. — Алекс криво усмехнулся. — Максимум — нашу общую проблему.

— О, вот это уже ближе к правде.

Я откинулась на спинку кресла.

Нет. Ну просто нет.

Этого еще не хватало. Проснуться через семьдесят лет, выяснить, что друзья спят в розах, человек, которого ты ищешь, исчез, а тебе сверху еще и выдали какой-то полубожественный доступ. Замечательно. Просто великолепно. Следующим шагом, видимо, мне вручат корону и скажут не забывать о народе.

Хотя...

Я медленно перевела взгляд на Лану. Потом на роскошную комнату. Потом обратно на Алекса.

Тот сразу понял. И обреченно прикрыл глаза.

— Только не...

— Кто. Вырядил. Меня. В платье? — очень ласково спросила я.

— Это...

— И, главное, почему у меня ощущение, что я сейчас узнаю что-то такое, от чего мне захочется убивать?

— Потому что у тебя хорошая интуиция, — пробормотал он.

Я поставила чашку на стол. Очень аккуратно. Слишком аккуратно.

Плохой знак.

— Алекс, — сказала я мягко. — Мы знакомы давно. Ты знаешь, что если я начинаю говорить таким тоном, надо либо сразу отвечать, либо бежать. Так что давай не будем усложнять друг другу жизнь.

Он криво усмехнулся.

— Я бы побежал.

— Но?

— Но тебя надо сначала хотя бы до трона довести.

Я медленно моргнула.

— До чего?

И вот тут он окончательно обреченно вздохнул.

Очень длинно. Очень печально. И я вдруг поняла, что да.

Корона все-таки где-то рядом.

До трона.

Нет, вы только вдумайтесь.

До трона.

Я сидела в кресле, смотрела на Алекса и очень старалась не начать смеяться. Или орать. Или биться головой об стол. Последний вариант, кстати, казался даже самым перспективным — боль хотя бы была бы понятной и приземленной. А не вот это все.

— Повтори, — сказала я очень спокойно.

Слишком спокойно.

Настолько спокойно, что Лана у стены, кажется, побледнела еще сильнее. Ну да, умная девочка. Я бы тоже испугалась, если бы увидела со стороны такую вежливость.

— Я сказал, — медленно повторил Алекс, явно мысленно прощаясь с жизнью, — что тебе надо в тронный зал.

Я моргнула.

Потом еще раз.

Снова не помогло. Реальность перед глазами не изменилась.

— Зачем?

— Потому что... — он замолчал, будто надеялся, что я сама сейчас все пойму, проникнусь, приму и скажу что-нибудь вроде: “О, конечно, как я сразу не догадалась, веди меня к судьбе”. Не дождется. — Потому что тебя там ждут.

— Кто?

— Совет.

Я уставилась на него.

— Какой еще, к черту, совет?

— Обычный. Замковый. Рабочий. Те, кто помогает управлять Эйрой.

— А я тут при чем? — я даже руками развела. — Вот пусть и управляют! Молодцы! Я им не мешаю! Зачем я им?

— Потому что ты...

Он опять заткнулся.

Все. Хватит.

Меня это начало откровенно раздражать. Вот правда. Очень сложно сохранять в себе остатки человеческой цивилизованности, когда все вокруг явно знают о тебе что-то важное, но почему-то выдают это порциями, как будто играют в литературный кружок “Доскажи сам”.

Я медленно поднялась.

Алекс поднялся тоже.

Лана будто уменьшилась в размерах.

— Так, — сказала я. — Сейчас мы либо нормально разговариваем, либо я иду искать ближайшее окно и выпрыгиваю в него. Потому что, если я хоть что-то правильно помню про Игру, это всегда рабочий план.

— Лиз...

— Нет, серьезно. Или ты сейчас нормально объясняешь, почему меня нужно тащить в какой-то тронный зал, или я начинаю импровизировать! А импровизирую я плохо. Масштабно. Иногда с разрушениями.

Это было не совсем угрозой. Скорее, честным предупреждением.

Алекс потер лицо ладонями и выдохнул так, будто за последние пять минут устал сильнее, чем за предыдущие лет двадцать.

— Ладно. Хорошо. Без красивостей. После Обнуления... многое перестроилось. Миры, связи между ними, правила, доступ к системам. Джей разбирался с этим два года. Пытался удержать Игру в равновесии. И пока он был здесь, все ключевые решения шли через него.

— Нормально, — кивнула я. — Звучит логично. Продолжай.

— Когда он ушел, часть вещей... осталась подвязана на тебя.

— Почему?

— Потому что он так сделал.

Я прикрыла глаза. Конечно. Ну а кто же еще?

Гениальный, умный, прекрасный и абсолютно невыносимый человек снова успел что-то навертеть до моего пробуждения, и, разумеется, никому не счел нужным оставить к этому “верчению” понятную инструкцию. Очень в его духе. Очень.

— Под “подвязана” ты имеешь в виду что именно? — спросила я. — Что я могу открывать двери? Создавать себе штаны? Или что вы все тут дружно решили поиграть в “вернулась королева, срочно кланяемся”?

На слове “королева” Алекс дернулся так заметно, что я сразу все поняла.

— Нет, — сказала я.

Он промолчал.

— Нет! — повторила я уже с чувством. — Даже не думай!

— Лиз, это не я придумал.

— Мне плевать, кто придумал!

— Я понимаю.

— Нет, не понимаешь! — вспыхнула я. — Потому что если бы понимал, то уже бы давно начал смеяться вместе со мной! Какой, к дьяволу, трон? Какая королева? Вы что, совсем тут уже рехнулись за семьдесят лет?

Лана, бедняжка, на последней фразе явно решила, что сейчас увидит маленький конец света. И, если честно, я была недалека от того, чтобы его устроить.

Потому что одно дело — проснуться через семьдесят лет. Да, ужасно. Да, больно. Да, очень хочется кого-нибудь укусить. Но это хотя бы можно осмыслить.

И совсем другое — узнать, что пока ты лежала среди роз, кто-то, мать его, заочно назначил тебя фигурой власти!

Меня. Лиз. Девчонку, которая из всех символов статуса уважает разве что хорошие кроссовки?

— Так, — сказала я и начала ходить по комнате. — Нет. Сейчас разберемся. Медленно. Для тупых. Для меня. Что именно вы называете “трон”?

— Конкретно? — осторожно уточнил Алекс.

— Конкретно!

— Центральный зал замка, откуда идет часть управления Эйрой. Через него тебя можно... ну... официально представить.

— Официально — кому?

— Тем, кто еще не видел тебя лично, но знает, что ты проснулась.

— И зачем меня представлять?

— Потому что без этого...

Он опять замолчал. Да что ж ты будешь делать!

— Потому что без этого что? — переспросила я ледяным голосом.

— Без этого слухи станут хуже правды, — ответил он наконец. — А у нас и так последние годы все держится на честном слове и хронической бессоннице у некоторых высокопоставленных лиц.

Я уставилась на него.

— Знаешь, что сейчас обидно?

— Что?

— Что ты начинаешь говорить как скучный взрослый.

— Это не моя вина, — устало буркнул он.

На секунду мне стало его жалко. На крохотную такую секундочку.

Потому что да. Он-то в чем виноват? Что успел вырасти, пока я где-то там тонула в белом ничто? Что остался здесь, разбирался с новой Игрой, с ее законами, спящими, советами, замком и, возможно, кучей чужих проблем? Похоже, роль “взрослого в комнате” ему вообще не нравилась. Просто выбора не было.

Как и у меня сейчас. И это бесило уже вдвойне.

— Хорошо, — сказала я, останавливаясь. — Допустим, я иду в этот ваш зал. Допустим, слушаю, что они там мне скажут. Допустим, даже никого не убиваю. Что дальше?

— Дальше... — он явно собирался подобрать слова поаккуратнее, но потом, видимо, решил, что сегодня и так день откровений, так чего уж. — Дальше тебе покажут, чем ты можешь пользоваться. И что вообще оставил после себя Джей.

Я застыла.

Вот.

Вот за это уже можно было ухватиться.

Не за трон. Не за совет. Не за церемониальную чушь. А за следы. За вещи. За его присутствие, пусть косвенное.

— Что именно оставил?

— Не знаю всего. — Алекс честно развел руками. — Часть систем для нас закрыта. Некоторые реагируют только на прямой доступ. Думаю... — он запнулся и посмотрел на меня, — думаю, на тебя.

Это было уже опасно близко к интересу. Очень опасно.

Потому что если во всей этой идиотской истории действительно есть хоть что-то, что может привести меня к Джею, то я, конечно, пойду. Хоть в тронный зал. Хоть на казнь. Хоть в библиотеку с мемуарами местной знати — а это, между прочим, хуже казни.

Я глубоко вдохнула.

Очень хотелось сказать что-нибудь остроумное, вроде “ладно, веди меня к моей великой участи”, но язык не повернулся. Вместо этого я пробормотала:

— Ненавижу, когда он оказывается умнее меня даже посмертно.

— Он не...

— Не начинай. — Я резко вскинула руку. — Не сейчас. Я и без того стараюсь не думать о том, что значит “оставил после себя”.

Тишина на секунду стала тяжелой. Я сама же ее и разбила:

— Ладно. Пошли. Только сначала...

Я повернулась к Лане.

Девочка... нет, уже не девочка. Девушка. Рыжая, тонкая, собранная, с лицом человека, который слишком долго старался быть хорошим и очень боялся ошибиться.

— Если ты сейчас снова попытаешься назвать меня госпожой, я сбегу в окно, — сказала я максимально мягко.

Она моргнула.

— Но...

— Нет никакого “но”. Либо зови меня Лиз, либо вообще молчи до лучших времен.

Она сглотнула.

Потом очень осторожно:

— Хорошо... Лиз.

— Вот. Видишь? Не умерла же.

— Пока, — буркнул Алекс.

Я одарила его таким взглядом, что он сразу поднял руки.

— Все, молчу. Пошли.

Коридоры замка я ненавидела с каждой минутой все сильнее.

Не потому, что они были уродские. Наоборот. Слишком красивые. Слишком продуманные. Слишком правильно освещенные. Каждая арка, каждая шторка, каждый столик у стены — все было на своем месте. И от этого не покидало чувство, будто ты идешь не по дому, а по мысли кого-то очень собранного, очень умного и очень уставшего от хаоса.

Если бы мне нужно было описать этот замок одним словом, я бы сказала: контроль. И да, спасибо, я уже поняла, чей это почерк.

— Он же сам все это придумал, да? — спросила я, пока мы шли по длинной галерее с окнами в сад.

— Замок? — уточнил Алекс.

— Ну не розы же.

Он кивнул.

— В общих чертах — да. После Обнуления многое возникло будто из самой структуры Игры. Но то, что связано с центральным управлением... это точно его работа.

Я усмехнулась.

— Конечно. Даже дворец у него с характером.

— У замка?

— У Джея.

Алекс на это ничего не сказал.

И правильно. Потому что в ответ я бы, наверное, ляпнула что-нибудь слишком личное. А мне и без того казалось, что стены тут слушают. Причем не просто слушают, а потом еще и анализируют и выдают тебе в качестве какой-нибудь умной издевки.

Когда мы подошли к высоким двустворчатым дверям, я остановилась.

Очень красивые двери.

Очень тяжелые.

Очень похожие на те, за которыми в сказках обычно либо трон, либо дракон, либо слишком много людей, которые сейчас начнут на тебя смотреть.

— Я не хочу туда, — честно сказала я.

— Я тоже не хотел, — так же честно ответил Алекс.

— И как, помогло?

— Нет.

— Какая неожиданность! Я бы и не догадалась!

Он фыркнул.

Я провела ладонью по лицу. Плевать. Ладно. Хорошо.

В конце концов, это не первый зал, не первый кошмар и не первая роль, которая мне не нравится. Я уже пережила Игру, Дмитрия, гонки, смерть, пробуждение, ложную реальность, песок и семьдесят лет. Что мне сделает еще один дурацкий трон?

Не успела я додумать эту бодрую мысль, как двери распахнулись.

И я увидела зал.

Большой.

Нет, не так.

Очень большой.

Тот тип пространства, где человеку нормального роста сразу хочется говорить потише и идти медленнее, потому что иначе ты как будто занимаешь лишнее место. Высокий сводчатый потолок. Свет, падающий сверху через узкие окна. Длинные темные полосы на светлом камне пола. Ступени. Колонны. И в конце — да, конечно — возвышение.

И на нем — кресло.

Не золотой унитаз, слава богу. Уже спасибо.

Но все равно достаточно пафосное, чтобы я на секунду всерьез подумала: а если развернуться и убежать прямо сейчас? Быстро, красиво, без объяснений.

По обе стороны зала стояли люди.

Немного. Человек десять, не больше. Разного возраста, в разной одежде, но всех объединяло одно: они смотрели на меня.

Не как на чудо. И даже не как на угрозу. Скорее... оценивающе. Очень неприятный взгляд, между прочим.

Я его знаю. Так смотрят не на человека, а на проблему, от которой пытаются понять: она управляемая или лучше сразу накрывать чем-нибудь тяжелым.

Ну и прекрасно. Взаимно не рада вас видеть!

Я замерла у входа, сложила руки на груди и сказала первое, что пришло в голову:

— Если кто-нибудь сейчас скажет “мы ждали вас, госпожа”, я развернусь и уйду.

В тишине кто-то очень не вовремя кашлянул.

Потом с правой стороны раздался суховатый мужской голос:

— Мы ждали вас, гос...

Я медленно повернула голову.

Тонкий седой мужчина в темно-синем камзоле запнулся на полуслове. И, к его чести, замолчал. Все остальные тоже выглядели так, будто за первые десять секунд моего появления уже начали что-то подозревать.

Отлично.

Мне нравилось.

То есть нет, не нравилось, конечно. Но лучше уж сразу расставить все по местам, чем потом полдня выслушивать придыхательные обращения и тонуть в паутине вежливости и словоблудия.

Я шагнула внутрь.

Потом еще.

Потом посмотрела на возвышение с этим прекрасным символом чужой власти и очень спокойно сказала:

— Кто первый начнет объяснять, зачем мне это кресло?

Тишина стала почти звенящей. Именно в этот момент я услышала за спиной знакомый голос.

Очень знакомый.

Очень раздражающе знакомый.

— Затем, что неудобно стоять тут вечно, солнышко.

Я резко обернулась.

У двери, прислонившись плечом к колонне и выглядя так, будто вообще-то пришел сюда не по делу, а чисто поржать, стоял Дмитрий.

Белокурый.

Безупречный.

Живой.

И, к моему глубочайшему раздражению, в домашней мягкости лица он смотрелся еще опаснее, чем раньше.

Я уставилась на него.

Он уставился на меня.

Потом одарил зал совершенно невинной улыбочкой и сказал:

— Ну что вы так на меня смотрите? Я же обещал, что будет весело.

Если честно, после всего пережитого я думала, что меня уже ничем не удивить.

Очень самонадеянно с моей стороны.

Потому что одно дело — вспоминать Дмитрия как красивого, опасного, безжалостного психа с лицом невинного принца и замашками избалованного бога. И совсем другое — увидеть его вот так. Живого. Настоящего. Стоящего у колонны в моем — судя по намекам — тронном зале так, будто это не он когда-то гонялся за нами по всей Игре, устраивал мясорубку и вообще был главным украшением моего персонального списка “кого хочется насмерть стукнуть табуреткой с особой жестокостью”.

Хотя нет.

Сейчас табуретка бы не подошла.

Тут уже что-то потяжелее нужно.

— О, — сказала я. — Ты все-таки не сон.

— А ты разочарована? — почти ласково уточнил Дмитрий.

— Сильно. Я надеялась, что сегодня лимит на красивые неприятности уже исчерпан.

Он улыбнулся. Очень мягко. Очень по-доброму.

И мне от этого стало не по себе куда сильнее, чем если бы он сразу начал ядовито шипеть или изображать из себя местную угрозу государственного масштаба.

Потому что таким я его не помнила.

Или не знала.

И это было куда хуже.

— Дмитрий, — проговорил кто-то из совета с заметным облегчением, — вы как раз вовремя...

— О, я всегда вовремя, — легко отозвался он, отлепляясь от колонны. — Особенно когда в зале собираются сказать что-нибудь не то и быть за это морально растерзанными. Возможно не только морально.

Я медленно перевела взгляд с него на совет. Те дружно сделали вид, что каменный пол невероятно увлекателен.

Ясно.

Значит, этот светловолосый гаденыш тут не просто так прохлаждается, а еще и успел стать кем-то вроде общего кошмара в хорошей одежде.

Это уже интереснее.

Он неторопливо подошел ближе, остановился в паре шагов от меня и окинул взглядом с головы до ног.

Вот просто взял и окинул.

Спокойно. Почти профессионально. И от этого почему-то захотелось немедленно сказать ему что-нибудь едкое, чтобы не дать этой секундной паузе стать важной.

— Ну? — спросила я, упрямо вскинув подбородок. — Чего смотришь? Убедился, что я не галлюцинация?

— Убедился, что ты в своем репертуаре. — Он скользнул взглядом по моей куртке, джинсам, кроссовкам и чуть выгнул бровь. — Хотя, не скрою, платье сидело хуже. Не идет тебе фасон из рюшек.

Совет дружно застыл.

Алекс тихо закашлялся в кулак, явно пряча смех.

Лана у двери, кажется, вообще перестала понимать, кто тут страшнее: я, вернувшаяся из семидесятилетнего сна, или этот мальчик-катастрофа, который говорит со мной так, будто мы уже давно ругаемся по утрам на кухне.

Я фыркнула.

— Слушай, ты, ребенок в бархатной упаковке, если ты сейчас начнешь обсуждать мой гардероб, я сделаю то, что не успела сделать в прошлый раз.

— И что же? — с невиннейшим выражением лица уточнил Дмитрий.

— Придушу тебя.

— Ах да. Точно. Прости, забыл. Ты же всегда начинаешь дружбу именно так.

— Неправда. Иногда я сначала угрожаю.

— О, то есть у нас прогресс.

Совет стоял в полном молчании.

И я прямо физически чувствовала, как над ними висит один общий немой вопрос: а что, так вообще можно было?

Нет, дорогие мои. Нельзя. Но, похоже, придется привыкать.

Потому что я уже начинала понимать одну важную вещь. Если все остальные тут по какой-то причине решили, что я — фигура, статус, право доступа, символ, госпожа, еще какая-нибудь головная боль в короне, то только с Дмитрием у меня был шанс остаться просто человеком. Очень злым, очень уставшим, местами неадекватным, но человеком. И я, как ни странно, собиралась этим пользоваться.

— Так, — сказала я, повернувшись ко всем сразу. — Раз уж у нас тут собрание с элементами театра, давайте быстро и честно. Кто-нибудь объяснит мне, зачем я понадобилась этому прекрасному залу, или мне просто стоять и украшать помещение?

Седой мужчина в темно-синем, тот самый, который чуть не начал “госпожа”, откашлялся.

— Позвольте...

— Нет, — перебил его Дмитрий.

Тот замер.

— Что значит “нет”? — поинтересовалась я.

— Это значит, солнышко, что если сейчас тебе начнет объяснять уважаемый мастер ритуалов, — Дмитрий чуть качнул головой в сторону седого, — то через пять минут ты либо сбежишь, либо кого-нибудь покусаешь. А у нас и так сегодня насыщенный день.

Я прищурилась.

— Во-первых, не называй меня солнышком. Во-вторых, кто такой мастер ритуалов и почему от него уже хочется сбежать?

— Потому что он человек обстоятельный, — с тем же убийственно спокойным видом пояснил Дмитрий, — а ты пока еще не в том душевном состоянии, чтобы выдерживать обстоятельность без насилия.

— Звучит, будто ты очень хорошо меня изучил.

— Мне хватило и прежней версии нашего общения.

Он сказал это легко. Почти небрежно. Но где-то под словами, под тоном, под взглядом я все равно уловила что-то очень старое. Что-то, связанное не с этим моментом, а с нами тогдашними. С той Игрой. С тем, кем он был. С тем, кем была я.

И на секунду стало неуютно.

Потому что я не помнила всего, а он — похоже — помнил.

Как и Алекс.

И это внезапно поставило меня в самое гадкое положение на свете: все вокруг знают кусок моей жизни лучше меня самой. Ненавижу.

— Ладно, — сказала я сухо. — Раз уж ты у нас сегодня переводчик с официального на человеческий, говори.

Он усмехнулся.

— С удовольствием. — Потом повернулся к совету. — Дамы, господа, напомню на всякий случай: перед вами не декоративная реликвия, не возвращенная икона и не повод немедленно утонуть в церемониях. Перед вами Лиз. Она устала, зла, в платье была одета почти насильно, из семидесятилетнего сна вышла без предварительной психологической подготовки и сейчас очень плохо переносит любую форму пафоса. Поэтому, если хотите жить долго, говорите просто.

В зале повисла тишина.

Я не выдержала.

— Знаешь, — пробормотала я, — я сейчас даже не могу решить, меня оскорбили или защитили.

— И то и другое, — ответил он не моргнув.

Вот зараза.

— Что ж, — начал тот самый седой мужчина уже куда осторожнее. — Мое имя Арманд. Я отвечаю за церемонии, внутренний порядок замка и часть административных записей. Мы собрались здесь потому, что ваше возвращение... меняет ряд обстоятельств.

— Это очень расплывчато, — заметила я.

— Мы стараемся не напугать вас больше необходимого, — осторожно пояснила женщина с темными волосами и резким лицом, стоявшая чуть левее. — Я Мира. Ведаю снабжением, внутренними дорогами и частью внешних связей Эйры.

— Внешних связей с кем? — тут же спросила я.

— С другими мирами, — ответила она.

У меня внутри сразу кольнуло интересом.

Вот. Уже лучше. Хоть что-то не про трон.

— Подождите, — сказала я. — То есть миров действительно несколько? Не в смысле зон, как раньше, а именно...

— Именно, — подтвердил Дмитрий. — Несколько — это еще очень скромно сказано. После Обнуления Игра разошлась слоями, секторами, узлами — называй как хочешь. Эйра просто центральный из известных нам стабильных миров.

— Из известных? — переспросила я. — А есть неизвестные?

— О да, — почти с удовольствием протянул он. — И именно поэтому я уже предвкушаю, как ты туда полезешь.

— Естественно, полезу, — огрызнулась я. — Я же не для того проснулась через семьдесят лет, чтобы любоваться на местный интерьер.

— Вот, — сказал он совету. — Теперь вы понимаете, почему я сразу просил без ритуалов.

Я демонстративно показала ему язык.

Мира кашлянула.

Кажется, от неожиданности.

Плевать.

Арманд с очень вежливым выражением лица продолжил:

— Позвольте все же перейти к главному. После ухода Создателя...

При этих словах воздух в зале чуть изменился. Я это почувствовала почти физически. Кто-то опустил глаза. Кто-то наоборот напрягся. Дмитрий на миг стал совершенно неподвижным.

А у меня внутри больно дернулось.

Создатель.

Не Джей. Не тот, о ком я думала ночью. Не человек, чьи глаза упрямо лезли в память каждый раз, как я пыталась не вспоминать. А Создатель. Статус. Функция. Почти не имя.

Мне это не понравилось настолько, что захотелось немедленно испортить торжественность.

— У него вообще-то имя было, — сказала я.

Арманд замолчал.

Все снова посмотрели на меня.

Я пожала плечами.

— Просто к сведению. Продолжайте.

На этот раз продолжил не он, а Дмитрий.

— После ухода Джея часть систем осталась без прямого управления. — Его голос стал ровнее, суше. Рабочим. Очень странно было слышать это именно от него. — Какие-то функции перешли в автоматический режим. Какие-то — в ведение совета. Какие-то — оказались заперты. Мы ждали не тебя как символ, Лиз. Мы ждали твой доступ.

Я замерла.

— Мой... доступ.

— Да.

— К чему?

Он обвел зал рукой, потом чуть кивнул в сторону возвышения с креслом.

— Ко всему, что он оставил закрытым для всех, кроме себя и... — тут он посмотрел прямо на меня, — кроме тебя.

В груди стало очень тесно.

Не от умиления. И даже не от гордости.

От злости.

Потому что вот оно. Опять. Даже после исчезновения. Даже через семьдесят лет. Даже не спросив, хочу ли я. Он все равно оставил мне что-то, что теперь обязывает. Привязывает. Тянет.

Сволочь.

Гениальная, любимая, непроходимо упрямая сволочь.

— И как именно это работает? — спросила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

— Мы не знаем, — сказал Арманд.

— Прекрасно.

— Но предполагаем, — осторожно продолжил он, — что ваше присутствие на троне активирует часть центральных узлов замка.

— Ага. То есть вы хотите посадить меня в кресло и посмотреть, что загорится.

— В сущности... да, — честно ответила Мира.

Я уставилась на них.

Потом на трон.

Потом снова на них.

— Господи, да вы тут все психи.

— И это она еще нас плохо знает, — негромко заметил Дмитрий.

Я развернулась к нему.

— А ты чего такой спокойный? Тебя вообще не смущает, что они собираются использовать меня как пароль от системы?

— Вообще-то смущает, — сказал он. — Но ты и есть пароль от системы.

— Ужасное предложение. Скажи его еще раз — и я тебя точно укушу.

На этот раз усмехнулся уже не только он. Кто-то из совета тоже не сдержался. Атмосфера в зале чуть дрогнула. Стала живее. И это, как ни странно, немного помогло мне самой не сорваться.

Потому что да.

Смешно.

Очень.

Девочка из станицы, которая еще недавно считала главным ужасом жизни группу из одних девчонок, сейчас стоит посреди замка и выясняет, как активировать оставленную гением систему управления Игрой.

Прям вот если бы мне кто-то это рассказал год назад, я бы посоветовала человеку лечь поспать и не смотреть на ночь фантастику.

— Ладно, — сказала я. — Допустим. Но если от этого зала отвалится кусок потолка или на меня спустится какая-нибудь магическая хрень, я уйду.

— Справедливо, — кивнула Мира.

— И еще. — Я повернулась ко всем сразу. — Никаких “госпожей”. Никаких “ваше величество”, “наследница”, “правительница” и прочего словесного мусора. Меня зовут Лиз. Этого достаточно.

Арманд замялся.

— Но с точки зрения внутреннего протокола...

— Мне сейчас глубоко плевать на внутренний протокол.

— А мне нет, — мягко вставил Дмитрий.

Я резко повернула голову.

— Что?

Он неторопливо подошел ближе. Остановился у первых ступеней возвышения.

— Тебе может быть плевать сколько угодно. Но у людей здесь есть свои страхи, свои привычки и свои точки, на которых держится порядок. Ты можешь презирать форму, но не надо недооценивать ее полезность.

Я скрестила руки на груди.

— Ты сейчас на чьей стороне?

Он прищурился.

— На стороне того, чтобы этот мир не развалился, пока ты выясняешь отношения с мебелью.

Ах вот как.

Я уже открыла рот, чтобы сказать что-нибудь особенно ядовитое, но вдруг остановилась.

Потому что, к сожалению, он был прав.

Опять.

Ужасно неприятное у него качество.

— Хорошо, — процедила я. — Тогда компромисс. Для них — как им там удобно формально, но в лицо ко мне никто не лезет с этим бредом. Ясно?

Совет дружно кивнул.

Похоже, перспектива хоть как-то договориться с живой проблемой, а не с гордым символом, их устраивала.

— Вот и отлично, — сказала я. — А теперь, если уж все равно придется, покажите, что эта дрянь умеет.

И пошла к трону.

Нет, я не чувствовала себя величественной. Я чувствовала себя человеком, которого сейчас заставят засунуть руку в незнакомый механизм под предлогом “ну ты же особенная, давай проверим”.

Ступени были низкие. Удобные. Раздражающе удобные. Кресло оказалось ближе, чем казалось издалека. Темное дерево, резьба, светлая обивка, подлокотники без излишнего золота — и вот именно это было хуже всего. Оно не выглядело карикатурно и пафосно. Оно выглядело так, будто на нем действительно работают. Думают. Сидят долго. Очень долго.

Как он.

Я резко оборвала мысль. Не сейчас. Не здесь.

Я повернулась к залу лицом и медленно опустилась в кресло.

Ничего.

Ну, почти.

Секунда.

Другая.

И вдруг по подлокотникам пробежал свет.

Тонкий. Едва заметный. Как если бы под деревом кто-то вел невидимые нити света.

Зал замер.

Я тоже.

Свет поднялся выше, тонкими узорами разлился по спинке, перешел на ступени, на пол, по каменным швам. На миг мне показалось, что весь замок вдохнул.

А потом над столом справа вспыхнула голограмма.

Карта. Огромная. Живая. Подвижная.

Сотканная из света так ясно, будто я могла протянуть руку и коснуться любого мира.

Кто-то внизу шумно втянул воздух.

Я услышала, как Мира тихо выругалась.

Арманд шепотом произнес что-то вроде молитвы.

А Дмитрий...

Дмитрий стоял у ступеней, глядя не на карту.

На меня.

И в его лице впервые не было ни насмешки, ни раздражения, ни привычной светлой колкости.

Только очень усталое, очень человеческое для программы, которой он был, облегчение.

— Ну что, — сказал он тихо. — Теперь веришь, что кресло было не просто мебелью?

Верила ли я?

О да.

К сожалению.

Потому что карта, вспыхнувшая в воздухе, была не просто красивой голограммой. Она жила. Дышала. Двигалась. Огромные светящиеся контуры расходились от Эйры в стороны, как трещины по стеклу или вены под кожей — кому как больше нравится. Одни миры были ярче, другие тусклее, какие-то пульсировали, какие-то словно прятались в тумане. Где-то свет шел ровно, где-то рвался, будто там что-то было не в порядке. И все это висело в воздухе прямо передо мной, как будто кресло решило: ну ладно, девочка, раз уж ты села, держи свою головную боль целиком.

Я сидела.

Совет стоял.

Дмитрий смотрел на меня так, будто хотел сказать “ну я же говорил”, но поразительно воспитанно промолчал. Хотя бы на этот раз.

Алекс — вот уж кто меня сейчас немного бесил — выглядел так, словно одновременно рад и очень хочет спрятаться за колонну, пока я не осознала масштаб свалившегося счастья.

— Нет, — сказала я.

Тишина.

— В смысле... — осторожно начал Арманд.

— В прямом. Нет. Мне не нравится. Уберите.

Карта, что характерно, никуда не делась. Зато Дмитрий усмехнулся. Криво. Почти ласково.

— Можешь попробовать попросить повежливее.

Я медленно повернула к нему голову.

— Ты хочешь, чтобы я сейчас встала и воткнула в тебя подлокотник?

— Нет, — честно ответил он. — Но мне было бы любопытно посмотреть, как именно ты это сделаешь.

Вот ведь гаденыш. Прям чувствуется, что провел с Джеем много времени — бесят своими характерами абсолютно одинаково.

Я перевела взгляд обратно на карту. Та по-прежнему мерцала и показывала мне, насколько теперь велик мой новый список проблем. Раньше, если у меня все было плохо, это выражалось максимум в испорченном настроении, двойке по физре или очередной тупой сплетне в группе. Теперь мои проблемы были подсвечены над троном и имели территориальное деление.

Прогресс налицо.

— Что это? — спросила я, уже не пытаясь делать вид, что все происходящее можно отменить голосом.

Ответила Мира. Голос у нее был собранный, деловой и почему-то успокаивающий, как у человека, который умеет разбирать бардак и не боится чужих нервных срывов.

— Карта известных миров после Обнуления. Центральный узел — Эйра. От нее расходятся маршруты и переходы, которые удалось отследить. Некоторые стабильны, некоторые — нет. Часть миров активны, часть будто бы... спят.

— Миры тоже спят? — мрачно уточнила я.

— Скорее, закрыты, — сказал Дмитрий. — Но метафора красивая, оставим.

Я пропустила мимо ушей его “мы оставим” и сосредоточилась на карте. Чем дольше я на нее смотрела, тем яснее становилось одно: это не просто схема. Это будто нервная система, раскинутая по воздуху. И Эйра в ней не совсем сердце, но и не просто точка. Скорее место, через которое проходит слишком многое.

— А почему она не включалась раньше? — спросила я.

— Потому что ты не сидела на троне, солны...

Я метнула в него взгляд и он замолк раньше, чем договорил. Правильно. Молодец. Я даже почти горжусь.

— Потому что не было доступа, — вместо этого спокойно закончил Дмитрий.

— То есть вы семьдесят лет просто ходили мимо, не имея возможности открыть часть системы?

— Ну, не “просто ходили”, — сухо заметил Арманд. — Мы работали с тем, что было доступно.

— А остальное оставили на авось?

— На возвращение, — тихо сказал Алекс.

Вот это уже прозвучало так, что злиться не получалось.

Я перевела взгляд на него. Он стоял, сунув руки в карманы, и выглядел очень не по-царски, очень устало и очень по-человечески. И почему-то именно это меня немного успокоило. Если бы все здесь стояли ровными рядочками и ждали от меня великого озарения, я бы, наверное, и правда сбежала в окно. А так передо мной были не только придворные, но и люди. Уставшие. Не до конца уверенные. Тоже держащиеся на честном слове и дурной надежде.

В общем, почти свои.

Почти.

— Ладно, — сказала я. — Допустим, карта есть. Что дальше? Мне нужно сидеть тут с умным лицом и периодически выдавать мудрость?

— Очень надеюсь, что нет, — буркнул Дмитрий.

Я не выдержала и фыркнула.

— И я. Потому что с мудростью у меня всегда были сложные отношения.

— Мы уже заметили, — тихо сказала Мира.

Надо же. У нее, оказывается, тоже есть чувство юмора. Сдержанное, конечно, но в таких местах и этого уже много.

Я снова посмотрела на карту — и тут заметила кое-что странное. Один из дальних контуров будто дернулся, вспыхнул ярче и тут же погас до прежнего уровня.

— Стоп, — сказала я. — Это что было?

Все тут же подняли головы.

— Где? — быстро спросил Алекс.

— Там. Справа. Дальний контур. Он мигнул.

Мира прищурилась.

Арманд шагнул ближе.

Дмитрий поднялся ко мне на ступени и встал почти рядом — не слишком близко, но достаточно, чтобы я краем глаза видела его профиль. Удивительно, но это не раздражало. Скорее, напоминало старую привычку: в опасные или важные моменты этот человек всегда оказывался в странно подходящем месте. Даже когда бесил до зубного скрежета.

— Еще раз, — сказала я карте. — Покажи.

На последнем слове я вдруг осеклась.

Не потому, что стыдно стало разговаривать с голограммой. После всего пережитого это уже мелочи. А потому, что карта послушалась.

Дальний контур вспыхнул снова.

Я услышала, как кто-то тихо выругался внизу.

Кажется, Арманд.

Вот это я понимаю — уважение к технологиям.

— Она откликается на команды, — очень тихо произнесла Мира.

— На ее команды, — уточнил Дмитрий.

Я медленно повернула к нему голову.

— И давно ты собирался мне это сказать?

— Секунд тридцать. Я ждал, заметишь ли сама.

— Какая щедрость.

Он чуть пожал плечами.

— Люблю обучающий подход.

— Да-да. Все знают, какой ты заботливый.

На последнем слове он вдруг чуть улыбнулся, но в этот раз без привычной насмешки. И, черт возьми, это снова было странно. Слишком живой он теперь. Слишком не похожий на того мальчика-короля, которого я помнила из старой Игры. Или, может, не помнила, а думала, что помню.

Опять эта мерзкая разница.

Я отвернулась первой.

— Хорошо. Тогда все вон. — Я махнула рукой в сторону совета.

Повисла пауза.

— Простите? — осторожно переспросил Арманд.

— Я сказала — вон. Не в смысле навсегда. В смысле на сейчас. Мне нужно подумать, не чувствуя на себе взгляды десяти человек, которые очень вежливо паникуют.

Арманд открыл рот.

Потом закрыл.

Потом посмотрел на Дмитрия. Ну да, конечно. Кто же еще тут главный взрослый по аварийным ситуациям. Тот, гад, даже не попытался скрыть удовлетворение.

— Выполняйте, — спокойно сказал он. — Все равно пока больше ничего не выжмем.

Совет начал расходиться. Не суетливо. Не оскорбленно. Скорее с тем осторожным облегчением, с которым люди покидают помещение, где только что могло рвануть, но пока почему-то не рвануло.

Лана задержалась у двери, нерешительно посмотрела на меня и тихо спросила:

— Вам... принести что-нибудь?

Я устало провела ладонью по лицу.

— Да. Себе спокойствия. Мне — тишину.

Она кивнула и выскользнула за дверь.

Через пару секунд в зале остались только мы втроем: я, Алекс и Дмитрий.

И карта.

И проклятый трон.

И это невыносимое ощущение, будто у всех здесь уже давно сложились отношения, роли, привычки, а я ввалилась посреди третьего акта и теперь должна делать вид, что понимаю пьесу.

— Ну? — спросила я, когда тишина окончательно села нам на плечи. — Кто первый начнет мне объяснять, почему меня опять сделали центром чужой катастрофы?

— Ты и сама прекрасно справляешься, — буркнул Дмитрий.

— Я тебе сейчас в лоб этой картой швырну.

— Боюсь, это физически невозможно. Да и бесполезно, она слушается только тебя.

Я вздохнула.

Слезла с трона.

И сразу стало легче дышать.

Нет, я не чувствовала ничего мистического, но вот этот психологический эффект “я встала с места, на которое меня никто не спрашивая посадил” работал отлично.

Карта, правда, не исчезла.

Наоборот — переместилась ближе к длинному столу справа, будто очень тактично намекала: мол, работать будем здесь. Очень умный интерфейс. Очень в духе Джея. Терпеть не могу это чувство.

— Она двигается за мной, — сказала я.

— Не за тобой, — ответил Алекс. — За фокусом внимания.

— И ты говоришь это так, будто я должна понять.

— Ты поймешь, — вмешался Дмитрий. — Просто не сразу. Замок на тебя отзывается не как на хозяйку дома, а как на ту, через кого можно уточнять реальность. Ему важен твой выбор. Куда смотришь, что хочешь увидеть, на что обращаешь внимание.

Я медленно перевела взгляд на карту.

Потом снова на него.

— Это самая жуткая и самая красивая формулировка одновременно, что я слышала за последнее время.

— Привыкай. Это еще мягкий вариант объяснения.

— О нет, я прям жажду услышать жесткий.

Он улыбнулся уголком губ.

— Потом.

Ну конечно. Опять это их любимое “потом”.

Я подошла к карте ближе. Пальцы сами потянулись к тому самому дальнему вспыхнувшему миру. Контур под ладонью — точнее, под светом ладони, потому что касаться там было нечего — дрогнул. В воздухе вдруг проступило название. Неровное. Полустертое. Почти нечитаемое.

— Что это? — спросила я.

Алекс напрягся.

Дмитрий тоже перестал ухмыляться.

— Не знаю, — сказал он. — Раньше этого не было.

— То есть как “не было”?

— В смысле, на нашей версии карты не отображалось. Только общий контур. Без имени. Без сигнала.

Я снова посмотрела на вспыхнувшее место.

Имя расползалось, собиралось, будто не могло решить, существовать ли ему полностью. Потом все-таки стабилизировалось.

Мнемозина.

Я прочитала вслух:

— Мне-мо-зи-на... Что за пафосный ужас? Фу, звучит как резина, или низина, или корзина, в любом случае — дурацкое название.

— Не нравится — придумай миру новое имя, — предложил Дмитрий.

— А так можно?

— Понятия не имею. С тобой я уже ничему не удивлюсь.

Я хотела ответить, но не успела.

Потому что от самого слова меня вдруг дернуло.

Память.

Что-то связанное с памятью.

Слишком очевидно, да?

В голове мелькнуло белое пространство, дверь, собственный голос, который будто звучал не вчера, а очень давно. Я зажмурилась на секунду.

Нет. Не провалиться. Только не здесь.

— Эй, — тихо сказал Алекс. — Все нормально?

— Нет. Но это уже фоновое состояние, не отвлекаемся.

Я открыла глаза и отступила на шаг.

— Этот мир связан с памятью.

— С чего ты взяла? — спросил Дмитрий.

— Интуиция.

— Опасный аргумент.

— Но работает же.

Он не спорил. И правильно.

— Хорошо, — сказал Алекс. — Допустим. И что это значит?

— Что, возможно, именно там есть что-то связанное с пробуждением спящих. Или... — Я замолчала.

Или с Джеем.

Я не сказала это вслух, но оба, кажется, поняли.

Дмитрий отвернулся первым. Будто ему вдруг стало очень интересно разглядывать колонны.

Алекс тоже молчал.

Вот так.

Имя Джея по-прежнему резало по воздуху. Не как запрет. Как шрам, который все видят, но трогать не хотят.

— Я пойду туда, — сказала я.

И вот тут оба среагировали одинаково. Почти хором:

— Нет.

Я моргнула. Потом усмехнулась.

— Надо же. Единство мнений. Какая трогательная редкость.

— Лиз, — сказал Алекс очень терпеливо, как человеку, который уже занес ногу над краем ямы, — ты только проснулась. Ты не знаешь новую Игру. Не знаешь, как работают переходы. Не знаешь, что тебя там ждет.

— И?

— И это плохая идея.

— Значит, точно мой вариант.

Он закрыл глаза. Наверное, мысленно считал до десяти. Или до ста.

Я бы на его месте считала до тысячи.

— Ты не идешь туда одна, — сказал Дмитрий. Очень спокойно. Слишком спокойно. То есть уже точно всерьез. — Вообще никуда не идешь, пока не поймешь хотя бы базовые механизмы. Я не собираюсь через три часа собирать тебя по кускам из чужого мира только потому, что ты снова решила быть героем в первый же день.

На последних словах меня неприятно кольнуло.

Потому что “снова” он сказал так, будто это не шутка. Как констатацию. Будто прекрасно знает, чем я обычно заканчиваю свои геройства.

И, возможно, действительно знает.

— А если времени нет? — спросила я.

Он посмотрел на меня в упор. Прямой светлый взгляд. Безжалостный.

— У тебя всегда есть время на один лишний вдох перед тем, как совершить глупость. Пользуйся.

Ух ты.

А вот это было уже почти красиво. Почти настолько, что я бы согласилась, если бы не была собой.

— Нет.

— Что “нет”?

— Нет, я не собираюсь сидеть здесь и неделю изучать устройство стульев, если у нас только что на карте мигнул мир памяти. Я не дура, Дим. Это явно не случайность.

Он дернулся. Совсем чуть-чуть.

Но я увидела.

Не из-за смысла моих слов.

Из-за имени.

Дим.

Я сказала это автоматически. Сама не поняла, как. Просто вырвалось. И по его лицу пробежала такая короткая тень, что мне вдруг стало очень не по себе.

Память, значит.

Да.

Память.

Столько всего уже сидит во мне глубже, чем я готова признать.

Я отвела взгляд первой.

— Я не сказал, что ты дура, — ответил он уже чуть тише. — Я сказал, что ты только проснулась. Это разные вещи.

— Спасибо, утешил.

— Обращайся.

Вот же зараза.

Но злиться уже не получалось по-настоящему. Мы оба поняли, что эта перепалка не для того, чтобы утвердить свою правоту. Мы боялись. Просто у каждого этот страх выглядел по-разному.

У меня — как болезненное упрямство в собственных решениях.

У него — как контроль всех и вся.

— Хорошо, — сказал Алекс, прежде чем мы снова сцепились. — Тогда так. Сегодня ты никуда не идешь. Ни в Мнемозину, ни в соседний коридор с целью “просто посмотреть”. Сегодня мы даем тебе понять, что тут вообще произошло, как устроен замок, как работают часы и переходы. Завтра ты просыпаешься в реальности, проверяешь, как дела там, и только потом...

— И только потом? — переспросила я и вдруг зацепилась за его слова. — Стоп, что? В реальности?

Алекс перевел взгляд на Дмитрия.

Тот ответил вместо него:

— И только потом мы обсуждаем вылазку. И да, в реальности. Скоро поймешь.

— “Мы”?

— Да. — Он скрестил руки на груди. — Если ты куда-то лезешь, я должен хотя бы знать куда. И желательно иметь способ вытащить тебя, когда ты снова найдешь приключения на все внутренние органы.

— Спасибо за веру в меня.

— Это не вера. Это статистика.

Я открыла рот.

Закрыла.

Ну потому что возразить было нечего. Статистика и правда была не в мою пользу.

Я вздохнула, села на край стола и посмотрела на карту еще раз.

Мнемозина мерцала в стороне. Тихо. Почти насмешливо. Как будто знала: я уже все равно туда полезу, просто вопрос времени.

И вот это меня устраивало.

Потому что время у меня теперь было.

Пусть и странное. Пусть с троном. Пусть с советом. Пусть с Дмитрием, который каким-то чудом еще не получил по лицу только потому, что иногда говорил очень правильные вещи.

Я наклонила голову и спросила:

— Ладно. К слову о реальности. Откуда такая уверенность и с чего начнем?

Дмитрий, к моему огромному неудовольствию, удовлетворенно кивнул.

— С часов.

— Каких еще часов?

Он улыбнулся.

Почти злорадно.

— О, солнышко, вот теперь начнется действительно интересное.

Часы я ненавижу.

Нет, не так. Я ненавижу не все часы подряд. Наручные — еще ладно. Настенные — терпимо, но уж слишком громко тикают, причем всегда. Телефонные — вообще милое дело, если не учитывать, что они вечно показывают, как быстро утекает жизнь. Но вотогромные, пафосные, торжественные часы в замке, где тебя только что почти назначили чем-то вроде местной правящей проблемы, — это уже перебор. Что они огромные и пафосные — мне рассказал Дмитрий.

Мы шли молча.

Я — потому что переваривала слово “часы” и все, что за ним могло скрываться. Дмитрий — потому что, кажется, получал какое-то извращенное удовольствие от того, что знает больше меня и может выдавать информацию по чуть-чуть, как врач, который сначала говорит “у меня для вас две новости”, а потом улыбается, как идиот.

Я покосилась на него.

И да, он именно так и выглядел. Спокойный, чуть насмешливый, белокурый, слишком аккуратный для человека, который когда-то, между прочим, был моей основной проблемой по части “не сдохнуть бы сегодня”. Сейчас он шел рядом так, будто всю жизнь только и делал, что водил по замкам раздраженных девиц с плохим характером.

— У тебя лицо довольное, — заметила я.

— У меня лицо уставшее. Ты путаешь.

— Нет. Я прекрасно отличаю усталость от вредности.

— Тогда поздравляю. Значит, за пять лет ты все-таки чему-то научилась.

Я чуть не остановилась.

Пять лет.

Когда он так говорил, мне каждый раз становилось странно. Потому что в его голосе не было ни пафоса, ни боли, ни неловкости. Просто факт. Нормальный такой факт. Пять лет. Срок. Жизнь. Пропасть. Для него — прожитое. Для меня — прожитое и одновременно как будто еще не до конца мое. Память о тех пяти годах то накатывала, то снова уходила вглубь, оставляя только ощущение, что я уже была кем-то другим.

— Не делай такое лицо, — сказал Дмитрий.

— Какое?

— Будто хочешь одновременно спросить меня о чем-то важном и придушить.

— Это просто мое обычное лицо рядом с тобой.

Он тихо хмыкнул.

Ну вот. Уже и не бесит так сильно, когда он хмыкает. Плохой знак. Очень плохой. Надо срочно вспомнить, за что именно я его ненавижу. Впрочем, список там длинный, если повезет — еще всплывет.

Коридор, по которому мы шли, был уже не таким торжественным, как тронный зал. Тише. Уже. Темнее. Витражи вместо обычных окон пропускали мягкий, цветной свет, от чего стены казались слегка нереальными. Синие, золотые, алые полосы скользили по полу, по колоннам, по нашему пути. Все это было красиво. Слишком красиво. И где-то глубоко внутри я вдруг подумала, что если бы замок придумал не Джей, а кто-то другой, то я бы в нем не выдержала и часа. Потому что слишком много в нем было контроля, вкуса и ощущения, что каждая мелочь здесь на своем месте не случайно.

У Джея вообще всегда было слишком много “не случайно”.

Опять кольнуло в груди.

Я резко отвернулась к витражу.

Нет. Не сейчас. Не здесь. Не перед Дмитрием. Он и так на меня иногда смотрит так, будто видит не только то, что я делаю, но и то, о чем пока сама боюсь подумать.

— Ты обещал часы, — напомнила я.

— Я не обещал. Я предупредил.

— Неважно. Где они?

— Почти пришли.

И действительно.

В конце коридора нас ждала дверь. Не огромная, не парадная, не золоченая. Наоборот — какая-то слишком обычная для этого места. Темное дерево, бронзовая ручка, никаких украшений. Как будто за ней не хранилось ничего важного. Как будто комната за этой дверью была просто еще одной комнатой. И вот именно это сразу напрягло.

Потому что все самое опасное в моей жизни почему-то всегда начиналось с невзрачных дверей.

— Открывай, — сказал Дмитрий.

Я уставилась на него.

— Что, даже без церемонии? Свечей, музыки, жрецов и прочего?

— Если хочешь, могу позже организовать тебе хор.

— Не надо. Пожалей несчастных.

Я взялась за ручку.

Теплая.

Очень странно. В замке вообще многое было чересчур… как будто бы человечески живым — теплые ручки, дышащий воздух, камень, который будто не просто камень, а помнит, кто к нему прикасался. И чем больше я с этим сталкивалась, тем яснее понимала: Игра не стала после Обнуления менее живой. Она стала... глубже, что ли. Опаснее не за счет клыков, а за счет того, что теперь почти все в ней трогало изнутри.

Дверь открылась легко.

И я застыла на пороге.

Часы.

Нет, не просто часы.

Часы.

Огромные. Почти в мой рост, а то и выше, стоящие в центре круглой комнаты, как алтарь времени для очень странной религии. Циферблат был разделен на несколько кругов, один в другом, с тонкими узорами вместо привычных цифр. Стрелки — две пары. Одна серебряная. Другая золотая. И все это тикало.

Тихо.

Но так, что звук чувствовался кожей.

Тик.

Тик.

Тик.

— Ого, — выдохнула я.

— Да, впечатляет, — согласился Дмитрий.

— “Впечатляет” — это если тебе показывают красивый салют. А тут, по-моему, меня сейчас либо посвятят в культ, либо скажут, что от этих часов зависит вообще все.

— Второе ближе к истине.

Я вздохнула.

Ну разумеется.

Я шагнула в комнату.

Тут было прохладнее, чем в коридоре. И тише. Даже дыхание звучало по-другому — чуть глуше, будто воздух в этой комнате был плотнее. Свет шел от самих часов. От золотых линий на циферблате, от едва заметных бликов на стрелках, от какого-то внутреннего свечения, которое не имело права быть таким живым в механизме. Но было.

Я медленно обошла их по кругу.

И чем дольше смотрела, тем сильнее мне казалось, что это не просто прибор. Не вещь. А что-то вроде живого узла. Сердце, которое не качает кровь, но держит ритм двух миров сразу.

— Рассказывай, — сказала я.

— Серебряные стрелки — реальность. Золотые — Игра, — спокойно ответил Дмитрий. — Пока они идут вот так, — он подошел ближе и указал на разницу между ними, — время здесь и там течет неравномерно.

Я прищурилась.

— Это я уже заметила. Только вот не понимаю, как вы до сих пор все не свихнулись.

— Не все устояли, — сказал он слишком ровно.

Я посмотрела на него.

Он не отвел взгляд.

Ну да.

Глупый вопрос.

Слишком глупый.

Потому что семидесятилетний сон, Усыпальница, новая Эйра, спящие и вечное ощущение, что все вокруг держится на призрачных нитях, как раз отлично намекали: устояли не все. Очень не все.

— Насколько я понял, вернуться в реальность ты можешь просто по желанию и прикоснувшись к ним. По крайней мере так задумывал Джей. Если ты сдвигаешь серебряные стрелки назад от золотых, — продолжил Дмитрий, как будто речь шла о чем-то бытовом, — то время в реальности идет медленнее, чем здесь. Если ставишь ближе — почти синхронно. Если серебро уводишь вперед... то там время идет быстрее.

Я уставилась на него.

— И вы вот так просто об этом говорите? Будто это нормально?

— Для нас — да.

— Ужасные вы люди.

— Не спорю.

Я подошла еще ближе к часам. Они тикали. Дышали. Жили. И от этого у меня по спине пробежали мурашки.

— Я могу их трогать?

— Вообще-то ты здесь единственная, кто может.

— О, какая честь.

— Какая ответственность, — поправил он.

Я цокнула языком.

— Да-да, я поняла, ты сегодня официальный представитель фразы “не забывай, как все серьезно”.

— Кто-то же должен.

— Не очень-то тебе подходит роль зануды.

— А тебе — роль правительницы. Однако мы оба страдаем.

Я не выдержала и фыркнула. Потом все-таки осторожно подняла руку и коснулась золотой стрелки. Теплая.

Не металл. Почти кожа. Или что-то настолько на нее похожее, что мозг начинал нервничать. Я быстро убрала пальцы.

— Фу, — сказала я. — Она живая.

— Почти, — спокойно ответил Дмитрий.

— Почему в этой Игре все “почти”? Почти живое, почти настоящее, почти нормально, почти безопасно...

— Потому что “совсем” обычно заканчивается плохо.

С этим было трудно поспорить.

Я снова посмотрела на стрелки.

Они двигались.

Не быстро. Почти незаметно. Но двигались. И в этом было что-то тревожное. Неумолимое. Как если бы мне дали в руки механизм, которым можно управлять, но только до определенной степени. А дальше он все равно будет идти сам. Потому что время вообще никого особенно не спрашивает.

— То есть если я хочу подольше побыть здесь, — проговорила я медленно, — я могу замедлить реальность?

— Да.

— А если нужно быстро вернуться туда, будто меня и не было, — синхронизировать?

— Да.

— А если...

Я запнулась.

Отец.

Колледж.

Пары.

Лекции.

Моя квартира.

Телефон.

И все это вдруг резко стало каким-то... хрупким. Как будто реальность, в которую я еще не успела вернуться, больше не была автоматически “главной”. Она стала одним из мест. Важным. Родным. Нужным. Но — одним из.

От этого было не по себе.

Очень.

— А если я однажды ошибусь? — спросила я.

Дмитрий какое-то время молчал.

Потом ответил без привычной своей колкости:

— Тогда исправишь.

Я посмотрела на него.

— Ты сейчас меня правда утешил?

— Не привыкай.

— Поздно.

Он закатил глаза.

Как-то чересчур знакомо.

И вот именно в этот момент я вдруг поняла, что он изменился не меньше, чем я. Просто я пока не знаю, где именно в нем прошли эти трещины и что выросло на их месте.

Интересно.

Опасно.

Раздражающе.

В общем, именно в моем вкусе.

Я снова посмотрела на часы.

— Ладно. Допустим. Что мне нужно сделать?

— Для начала — понять, сколько времени ты хочешь оставить реальности, пока будешь здесь.

— А что бы ты посоветовал?

Он усмехнулся.

— Не делать там слишком длинных провалов. Твое тело в реальности все еще твое. И ему, знаешь ли, нужно есть, спать и желательно не пугать окружающих слишком сильно.

— Очень трогательно, что тебя волнуют мои биологические нужды.

— Меня волнует, что если ты банально вырубишься от истощения, мне придется это разгребать.

— Ах вот как. То есть, никакой нежности, один расчет?

— С тобой иначе нельзя, — почти лениво ответил он. — На нежность ты реагируешь как раненый еж.

Я вскинула голову.

— Это... неправда.

Он выгнул бровь.

Молча.

Сволочь.

— Ладно, — пробормотала я. — Может, и правда.

Я потянулась к серебряной стрелке.

И тут остановилась.

— Подожди.

— Что?

— Если я выставлю слишком маленький разрыв, я в реальности пропаду ненадолго, но здесь времени тоже будет мало. Если слишком большой — наоборот, там почти ничего не пройдет, но тело...

— Устанет, — закончил он за меня. — Да. Поэтому не жадничай. Ты не выиграешь войну с миром, если банально не будешь спать.

Я вдохнула.

Выдохнула.

Да.

Правильно.

Логично.

Скучно, конечно, но правильно.

Я осторожно подвела стрелки почти к синхрону, оставив небольшой сдвиг. Пусть в реальности пройдет совсем мало, пока я разберусь здесь с самым необходимым. Дальше видно будет.

Часы отозвались тихим, глубоким звоном.

Одна нота.

Очень длинная.

И по стенам комнаты словно прошла дрожь.

— Ненавижу, когда все так драматично, — буркнула я.

— Зато запоминается.

— У тебя на все есть ответ?

— Нет. Только на раздражающие вопросы.

Я повернулась к нему.

— А если я захочу уйти прямо сейчас?

— Просто пожелаешь.

— Серьезно?

— Ты разочарована, что нет древнего обряда и кровавой клятвы?

— Немного.

— Тогда можешь для красоты взмахнуть рукой. Вдруг поможет.

Я фыркнула.

Потом еще раз посмотрела на часы. На золотые и серебряные стрелки. На их медленное движение. На странное, почти физическое ощущение, что я теперь держу между мирами не просто ниточку, а целый рычаг.

Мне это не нравилось.

И нравилось тоже.

Потому что впервые с момента пробуждения я почувствовала не просто шок, не просто потерю, не просто чужую волю вокруг себя — а возможность действовать. Странную. Опасную. Слишком большую. Но возможность.

Я резко повернулась к Дмитрию.

— Еще вопрос.

— Конечно. Куда ж без них.

— Почему ты мне помогаешь? Я ведь могу не вернуться.

Он замолчал.

Не отвел взгляд.

И это уже было хуже всего. Потому что шутка тут не прокатит. Не после такого вопроса. Не в комнате с часами. Не между мирами.

— Потому что ты нужна Игре, — сказал он наконец.

— Это не ответ.

— Потому что ты нужна мне здесь, — сказал он чуть тише.

Я замерла.

— Это уже ближе к истине.

Он дернул плечом.

— Не обольщайся. Мне просто не хочется разгребать последствия в одиночку.

— Угу. Конечно.

— И потому что ты нужна ему, — закончил он совсем тихо.

Все. Вот это уже попало прямо под ребра. Не в ту дыру, что от пули. Глубже.

Я отвела взгляд. Очень вовремя наверное. Потому что еще секунда — и он бы увидел слишком многое.

— Ладно, — сказала я хрипловато. — Пожалуй, на сегодня хватит откровений.

— Согласен.

— И я, пожалуй, пойду в реальность. А то если еще хоть полчаса тут поброжу, начну принимать происходящее за норму.

— Это опасно.

— Что именно?

— Привыкать.

Я усмехнулась.

Грустно.

Очень по-взрослому, между прочим, и мне это самой не понравилось.

— Поздно, Дим. Я уже однажды привыкла.

Он ничего не ответил.

Я закрыла глаза.

И очень четко представила свою квартиру. Комнату. Кровать. Тетради. Телефон. Окно. Дождь за стеклом. Запах кофе. Серый свет.

Мир качнулся.

И последнее, что я услышала перед пробуждением, был голос Дмитрия:

— Только не проспи обратно, солнышко. Иначе я лично приду тебя будить.

На это я успела мысленно показать ему язык.

А потом открыла глаза.

И увидела перед собой рабочий стол. Ноутбук. Пустоту открытого электронного письма. Приглашения, что казалось, пришло мне так давно, не было. Ни строчки. За окном все так же шелестел дождь, а время показывало лишь два часа позже того, как я отключилась.

Ну здравствуй… Реальность. Я помотала головой и решила просто поспать. По-настоящему, а не тот псевдосон, что стал привычен в Игре. Я так срослась с тем невозможным миром, что настоящий теперь казался… странным. Словно сон под температурой.

Но я помотала головой и вырубилась. Утром пора было вставать на пары.

Самое ужасное в возвращении — не то, что ты снова оказываешься в реальности.

Самое ужасное — что реальность при этом ничуть не смущается. Она не мигает виновато, не делает паузу, не дает тебе хотя бы пять минут на то, чтобы сесть, обнять колени и тихо поехать крышей. Нет. Она просто продолжает существовать. Преподаватель бубнит. Одногруппницы скрипят ручками. Кто-то шепчется на задней парте. Кто-то ковыряет ноготь. Кто-то уже смотрит в телефон под столом, прикрываясь тетрадкой.

И только ты одна сидишь после замка, часов, карты миров и разговора с Дмитрием, уставившись в конспект, как будто там сейчас вместо педагогики откроется смысл мироздания.

Спойлер: не открылся.

Я моргнула.

Потом еще раз. Игра мне не приснилась, это не было бредовым сном — я ощущала это так же четко, как и осознание того, что вернусь, стоит лишь пожелать. Открыть маленькую дверь в своей голове и я снова окажусь там.

Лекторша у доски все еще вещала тем же усыпляющим голосом, каким, кажется, можно не только студентов укладывать, но и соседние корпуса. На доске была тема занятия. Что-то про возрастные особенности дошкольников. Очень мило. Особенно на фоне того, что я буквально несколько часов назад стояла у карты миров и выясняла, как не дать своей реальности ускользнуть, пока я лазаю по новой Игре.

Я опустила взгляд в тетрадь.

На полях, сама того не замечая, я уже успела начеркать круг, еще круг, стрелки и что-то подозрительно похожее на циферблат. Отлично. Просто отлично. Мне в руки дали механизм, от которого зависит соотношение времени между мирами, и что я делаю? Рисую его на конспекте.

Возможно, психика у меня еще держится только потому, что не успевает за происходящим.

Я перевела дыхание и попыталась сосредоточиться на лекции.

Не вышло.

Потому что рядом сидела девочка из нашей группы — тихая, круглолицая, вечно пахнущая чем-то сладким — и старательно выводила заголовок розовой ручкой. И это было так нормально. Так обыкновенно. Так... по-прежнему. А я уже не могла смотреть на это по-прежнему. Меня буквально распирало от ощущения, что между мной и аудиторией пролегло что-то огромное, невидимое и совершенно несоизмеримое.

Эти девчонки думали о том, кто кому что сказал, кто с кем гуляет, кто сегодня накрасился удачнее, а кто выглядит уставшей. А я сидела и пыталась уложить в голову тот факт, что могу передвигать время между реальностью и Игрой. Что там, в замке, сидит Дмитрий и, скорее всего, бесится просто из-за факта моего существования. Что где-то в мирах новой Игры мог остаться след Джея. Что люди не умирают, а засыпают в личных ловушках. Что я видела Аину среди роз. Что прошло семьдесят лет. Семьдесят, Господи!

И вот как после этого слушать про дошкольников?

Никак.

— Елизавета? — раздался голос преподавательницы.

Я подняла голову.

Вся аудитория уже смотрела на меня.

Ой.

— Да? — отозвалась я, и мой голос прозвучал на удивление спокойно.

— Вы с нами? — сладко уточнила преподавательница.

Я чуть не сказала: зависит от того, какое именно “с нами” вы имеете в виду.

Но сдержалась.

С огромным трудом.

— Уже да, — ответила я.

По аудитории прошелестело тихое хихиканье.

Я не обернулась. Даже не удостоила взглядом. Потому что если начну реагировать на каждую мелкую тупость в этой группе, то не доживу до диплома, а у меня, как выяснилось, и без того дел полно.

Преподавательница посмотрела на меня еще секунду, явно прикидывая, здорова ли я или просто наглая. Потом все-таки вернулась к теме. А я откинулась на спинку стула и посмотрела в окно.

Небо было серое. Краснодарское. Осеннее. Никакой магии. Никаких золотых стрелок. Никаких миров на карте. Только мокрые деревья, крыши машин и унылая городская будничность.

И все же мне стало легче.

Потому что это было настоящим.

Тяжелым. Блеклым. Неудобным миром. Но настоящим.

А значит, я все еще могу за него держаться.

На перемене меня догнали почти сразу.

Ну разумеется.

Я только вышла в коридор, успев сделать два глотка воды и один тяжелый вдох, как справа ко мне подплыли две девочки из той категории, которую я про себя называла “элитка всея группы”. Красивые, ухоженные, уверенные в том, что мир должен либо любоваться ими, либо хотя бы не мешать им существовать.

Одна из них — та, что вечно делала вид, будто ей скучно на все смотреть, хотя по факту смотрела она на все и всех сразу, — склонила голову и протянула:

— Ты чего сегодня такая... странная?

Я медленно повернулась к ней.

Вообще-то в Игре меня много чему учили.

Летать, драться, выживать, быстро думать, вовремя сомневаться, не вовремя геройствовать — список длинный. Но среди прочего я еще и неплохо научилась выдерживать паузу так, чтобы собеседнику становилось неуютно.

Вот и сейчас я просто смотрела.

Молча.

Почти спокойно.

Девушка занервничала первой.

Это было видно по тому, как дернулся уголок губ.

— В смысле? — спросила я.

— Ну... — она чуть пожала плечами. — Сидишь с таким лицом, будто ты тут всех ненавидишь.

Я бы, может, и отшутилась.

Правда.

Но усталость после Игры и разговора с советом очень плохо сочетается с попытками быть милой. А потому я ответила честно:

— Не всех. Только тех, кто решил, что им обязательно нужно лезть мне в душу со своими наблюдениями.

Вторая девочка тихо фыркнула.

Не знаю, от смеха или от шока.

Первая моргнула.

— Ого. Кто-то у нас в настроении.

— Да, — кивнула я. — Представь себе, у человека может быть плохой день. И, внимание, при этом он не обязан развлекать окружающих.

Снова пауза.

Очень приятная.

Потому что в такие секунды прекрасно видно, насколько человек был не готов, что ты вдруг перестанешь играть в привычную роль.

— Мы вообще-то просто спросили, — сказала она уже тише.

— А я вообще-то просто ответила.

Она посмотрела на меня с той смесью раздражения и презрения, которая раньше почему-то всегда попадала в больное место. А теперь — нет. Вот совсем нет. Ни страха, ни обиды, ни желания срочно доказать, что я тоже хорошая, нормальная, достойная.

Пусто.

И от этой пустоты вдруг стало даже весело.

— Слушай, — сказала я уже мягче. — Давай ты просто примешь как факт: сегодня я не в ресурсе, не в духе и не в состоянии поддерживать светские беседы про лица, настроение и прочую ерунду. Сильно облегчишь нам всем жизнь.

Она открыла рот, явно собираясь сказать что-то язвительное.

Но тут из кабинета выглянула преподавательница, и обе мои прекрасные собеседницы тут же сделали лица воспитанных феечек. Вот это я понимаю — скорость трансформации. Их бы в Игру, там такая способность очень даже пригодилась бы.

Я усмехнулась и пошла дальше по коридору.

— Ты вообще чего такая дерганая? — донеслось мне в спину.

Я не обернулась.

— Мир не санаторий, нервы тоже не железные, — бросила через плечо и ушла.

Вот и поговорили.

Не знаю, на сколько мне этого хватит, но, по крайней мере, сегодня я точно не собиралась быть прежней удобной версией себя.

Потому что, честно говоря, удобная версия меня уже один раз чуть не осталась в клетке навсегда.

До конца занятий я дотянула на чистом упрямстве.

Не потому что было трудно физически. Наоборот. Тело работало почти само. Я писала, кивала, где надо — отвечала, а внутри при этом жила совершенно в другом ритме. Будто меня разделили на две части. Одна сидела за партой и изображала приличную студентку. Вторая уже шла по коридорам замка, рассматривала карту миров и думала только о странном слове “Мнемозина”.

Память.

Слишком очевидно.

Слишком вовремя.

Слишком в духе Джея, если уж на то пошло. Он всегда любил подсунуть решение так, чтобы оно выглядело случайностью, а потом сидеть с умным видом и ждать, пока ты сама додумаешься.

Сволочь.

Я вышла из колледжа уже в сумерках.

На улице было прохладно, сыро, и по асфальту тянуло той особой городской осенью, где вперемешку все: мокрые листья, бензин, сигаретный дым, чья-то дешевая парфюмерия и кофе навынос. Реальность. Живая. Неприлизанная. Настоящая.

Я вдохнула глубже.

И почти сразу заметила их.

Двоих.

Один стоял чуть поодаль у машины и делал вид, будто очень увлечен телефоном. Второй шел вдоль забора, вроде как вообще мимо, но взгляд у него слишком уж часто цеплялся за меня.

Раньше я бы, возможно, не обратила внимания.

Сейчас — обратила.

Сразу.

Слишком собранные. Слишком взрослые. Слишком одинаково не местные.

Я замедлила шаг.

Они замедлили тоже.

Я свернула в сторону остановки.

Один из них так же плавно изменил траекторию.

О.

Вот даже интересно стало.

— За мной следят, — пробормотала я себе под нос.

Никто не ответил.

И от этого внутри неприятно кольнуло.

Ну да.

В голове уже было тихо.

Я стиснула челюсти.

Плевать. Справлюсь сама.

Телефон завибрировал в кармане.

Я достала его, глянула на экран и чуть не остановилась.

Папа.

Вот так.

Очень вовремя.

Или очень не вовремя.

Я ответила сразу.

— Да?

— Лиза, у тебя все в порядке?

Голос у него был напряженный.

Слишком.

И вот тут все сошлось.

Слежка.

Машина.

Эти двое.

Телефонный звонок в нужный момент.

Я даже усмехнулась.

— Это ты за мной хвост прицепил?

Пауза.

— Что?

— Пап, не прикидывайся. Двое. Один у темной машины, другой слишком старательно делает вид, что просто гуляет. Передай своим людям, что они смотрятся не “незаметно”, а как будто вышли из плохого кино про охрану бизнесмена.

В трубке стало очень тихо.

А потом отец выдохнул так, будто ему резко стало и легче, и хуже одновременно.

— Ты... давно их заметила?

— Минуты три назад. Но если честно, я только сейчас внимательно посмотрела.

— Понятно.

Я медленно пошла дальше, не выпуская из вида “просто прохожего”. Тот, между прочим, теперь тоже уже заметил, что замечен, и выглядел слегка обескураженным. Молодец. Пусть тоже немного понервничает.

— Пап, — сказала я. — А теперь ты мне очень спокойно объяснишь, почему за мной кто-то ходит.

Он молчал секунды две.

Потом:

— Потому что я волнуюсь за тебя.

— Это не ответ.

— Но это правда.

Я прикрыла глаза на секунду.

Ну конечно.

И ведь не врет же. Просто, как обычно, выбирает ту часть правды, которой проще всего прикрыться.

— Хорошо, — сказала я. — Тогда я тоже скажу правду. Меня это уже не раздражает. Наоборот. Оставь их. Только пусть перестанут изображать взрослых дядек из плохого сериала. Пусть, не знаю, снимут квартиру напротив, прикинутся студентами, заведут себе жизненные интересы. А то подозрительно.

За спиной у машины один из наблюдателей чуть заметно дернулся.

Кажется, услышал.

Прекрасно.

Пусть знает, что я не слепая.

— Что у тебя случилось? — спросил отец уже совсем другим тоном.

Вот.

Вот и оно.

Тот самый вопрос, на который у меня не было короткого ответа.

Я остановилась.

Посмотрела на темнеющее небо.

На мокрый асфальт.

На людей, торопящихся домой.

И вдруг поняла, что сейчас у меня два мира, два типа опасности и два человека, которые знают явно больше, чем я. Один сидит в Игре и бесит меня благородной отстраненностью. Второй — в реальности, и я почти ничего не понимаю о его связи с тем, во что сама влезла.

— Пап, — сказала я тихо. — Ты знаешь, что такое Игра?

На этот раз в трубке не просто стало тихо.

Воздух будто умер.

А потом отец очень медленно спросил:

— Откуда ты знаешь про нее?

У меня внутри все похолодело.

А за спиной, у темной машины, оба “случайных прохожих” вдруг стали мне совсем неинтересны.

Потому что настоящий вопрос был уже не в том, кто за мной следит. А в том, почему мой отец так отреагировал на слово, которое должно было быть самым обычным, ведь мало ли какие игры существуют на свете?

Я сделала вдох.

И ответила честно:

— Потому что я там была.

После моих слов отец ответил далеко не сразу. И это было гораздо хуже, чем если бы он начал кричать и ругаться. Хуже мата. Хуже любого “что за бред ты несешь”.

Потому что, когда человек молчит так долго, ты очень четко понимаешь: он не подбирает слова. Он лихорадочно пересобирает весь мир у себя в голове, пытаясь понять, как сделать вид, что не в курсе, если ты уже попала пальцем прямо в болевую точку.

Я медленно пошла дальше по улице. Не то чтобы я хотела куда-то конкретно прийти. Просто останавливаться сейчас казалось опасным. Слишком много было внутри. А когда внутри слишком много, лучше двигаться. Иначе накроет.

— Пап? — позвала я, не дождавшись ответа.

Он шумно выдохнул.

— Где ты сейчас?

— Возле колледжа.

— Ты одна?

Я машинально обернулась на двоих “случайных” типов и почти улыбнулась.

— Нет. Но это, видимо, ты уже и сам знаешь.

Он проигнорировал шпильку.

— Садись в машину к ребятам и поезжай домой. Я буду у тебя через несколько часов.

— Что? Нет.

— Да.

— Пап, у меня вообще-то тоже есть право голоса!

— Лиза.

Вот этим тоном он редко со мной говорил. Совсем редко. Не потому что не умел быть жестким, а потому что обычно выбирал другой способ — деньги, организацию и решение задач, присутствие, словно за кадром. А тут в голосе вдруг проступило что-то старое. Отцовское. Настоящее. Такое, от чего в детстве хотелось спорить, а потом вдруг почему-то не получалось.

— Лиза, — повторил он уже спокойнее, но от этого только хуже. — Сейчас ты делаешь ровно то, что я скажу. Садишься в машину и едешь домой. Ты меня поняла?

Я стиснула зубы.

Очень хотелось рявкнуть что-нибудь вроде “мне не пять лет”.

Но, во-первых, это было бы по-детски. Во-вторых, я и так уже чувствовала, что он на пределе. А в-третьих... в-третьих мне тоже было страшно. И спорить сейчас только ради спора казалось редкой формой идиотизма даже по моим меркам.

— Хорошо, — сказала я сухо. — Но только домой. Без фокусов, без “отвезем в безопасное место”, без врачей, психологов и прочей чуши.

— Домой, — коротко подтвердил он.

— И ты мне все расскажешь.

Пауза.

— Да.

Не “постараюсь”, не “когда увидимся”, не “не по телефону”.

Просто “да”.

У меня по спине прошел холодок.

Вот теперь стало по-настоящему интересно. И по-настоящему мерзко. Потому что если отец, который всю жизнь предпочитал не договаривать, сейчас так легко согласился, значит, дело реально плохо.

Я убрала телефон от уха и посмотрела на парня у машины.

Тот уже перестал делать вид, будто его очень увлекает собственный экран. И смотрел теперь прямо. Неловко. Виновато. Молодой. Младше, чем я сначала решила. Лет двадцать пять, может. В дорогой куртке, слишком приличных ботинках и с лицом человека, который не рассчитывал, что “объект наблюдения” сам подойдет и вежливо попросит его быть менее подозрительным.

Я вздохнула.

— Ну что, — сказала я, подходя ближе. — Будем знакомы или продолжим притворяться, что вы тут совершенно случайно уже второй час романтично гуляете вокруг моего колледжа?

Он заметно смутился.

Вот так-то лучше.

— Простите, — сказал он. — Мы...

— Да-да, “по поручению”, “для вашей безопасности”, “мы не хотели вас беспокоить”. Слышала, знаю, ценю. Как зовут?

— Илья.

— Отлично, Илья. А второй?

Тот, который шел вдоль забора, уже подошел ближе.

Повыше. Пошире в плечах. С лицом поувереннее.

— Денис, — ответил он сам.

— Прекрасно. Итак, Илья и Денис. Сейчас вы везете меня домой. По дороге не задаете вопросов. Не смотрите на меня так, будто я могу прямо в машине превратиться в проблему. И не делаете резких движений, потому что у меня был тяжелый день, а терпение вообще-то не безлимитное. Все ясно?

Парни переглянулись.

Явно не такого инструктажа они ожидали.

— Ясно, — первым ответил Денис.

Хоть этот собраннее. Уже хорошо.

Я кивнула и села в машину на заднее сиденье. Дверь хлопнула. Город за стеклом поплыл медленно, как в плохом сне. Или в хорошем. Уже не разберешь.

Телефон в руке был горячий.

Отец отключился сам. Видимо, не счел нужным тратить время на лишние слова. И это тоже не понравилось. Потому что в нашей с ним жизни всегда было слишком много лишних слов и слишком мало главных. А сейчас, выходит, у нас внезапно началась обратная ситуация.

Машина тронулась.

Я уставилась в окно.

Краснодар жил своей жизнью. Машины. Светофоры. Люди на остановках. Витрины. Чьи-то окна. Трамвай. Девчонки с пакетами. Мужик с букетом. Женщина в слишком светлом пальто, бегущая через дорогу. Какие знакомые повторяющиеся пейзажи. Все это существовало само по себе, спокойно, не догадываясь, что я сейчас готова разорваться между двумя мирами. И от этого было даже обидно.

Нормальные люди просто жили.

А я теперь, кажется, везде жила с допуском к катастрофе.

— Вам воду? — неожиданно спросил Илья, глянув на меня в зеркало.

Я моргнула.

— Что?

— Вода есть. — Он чуть замялся. — Вы бледная.

Надо же. Наблюдательный.

Или отец им сказал за мной следить не формально, а нормально. Что, если честно, даже приятно. Не люблю, когда меня охраняют тупо по инструкции.

— Давайте, — сказала я.

Денис передал назад бутылку.

Я открутила крышку и сделала несколько глотков.

Холодная.

Настоящая.

Никакой магии, никакой Игры, просто вода.

Как же иногда мало надо, чтобы не рассыпаться.

— Спасибо.

Парни почти одновременно кивнули, будто я выдала им очень сложную задачу, и они с ней справились.

Милые.

Я снова отвернулась к окну.

И вот тут меня накрыло.

Не истерикой. Не слезами. Просто очень внезапной, очень физической усталостью. Будто стоило сесть в машину и понять, что хотя бы ближайшие двадцать минут от меня ничего не требуется, как организм решил: ага, отлично, тогда мы сейчас отключим вообще все второстепенные функции.

Я прикрыла глаза.

И сразу же увидела часы.

Не прямо перед собой. В памяти. Серебряные стрелки, золотые, тонкий звон, карта, лицо Дмитрия в свете голограммы... А потом поверх всего этого — лицо отца. Его короткое “да”. Его молчание после слова “Игра”.

Связь.

Какая?

Я резко открыла глаза.

Нет.

Не спать.

Не сейчас.

Сон теперь был слишком опасной роскошью.

И вообще, я не собиралась случайно провалиться обратно в Игру посреди дороги, пока какие-то несчастные папины ребята будут пытаться понять, нормально ли это, что девочка на заднем сиденье внезапно застыла и не реагирует.

Мне и так хватало поводов пугать людей.

— Вы давно за мной ходите? — спросила я в пустоту машины.

Первым отозвался Денис:

— Несколько дней.

Я тихо присвистнула.

— И я только сегодня заметила?

— Обычно вы были... — Он запнулся.

— Обычная? — подсказала я.

— Спокойнее, — дипломатично закончил он.

Я усмехнулась.

Ну да.

Это теперь я, видите ли, слишком выразительно смотрю.

— Ладно. Тогда еще вопрос. Вам папа что сказал? Что я проблемный подросток? Что могу влипнуть в неприятности? Или что за мной стоит следить особенно внимательно, если я начну разговаривать сама с собой?

Илья в зеркале чуть не подавился воздухом.

А Денис оказался крепче.

— Он сказал, что в случае странного поведения нужно не мешать вам и сразу ему сообщать.

Я расхохоталась.

Коротко.

Нервно.

Но искренне.

— Господи, как это прекрасно. “Странное поведение”. Какая потрясающая формулировка! И часто я, по вашей статистике, веду себя странно?

Теперь уже Денис не сдержал тени улыбки.

— Сегодня — особенно.

— Это еще вы не знаете, насколько.

Я откинулась на сиденье и прикрыла глаза на секунду. Машина мягко покачивалась на дороге. За окном уже густело, фонари растягивались длинными бликами на мокром асфальте.

Домой.

Сейчас мне надо домой.

Принять душ. Переодеться. Сделать вид, что я еще хоть как-то принадлежу к человеческому миру, где люди сначала ужинают, а потом уже разбираются с устройством реальности.

Хотя ужинать, честно говоря, тоже не хотелось. Хотелось только одного — чтобы отец приехал побыстрее и наконец сказал вслух то, что, похоже, скрывал годами.

И да, где-то совсем глубоко еще жила другая, куда более злая мысль: если он знал про Игру и молчал, я не прощу его за один разговор. Даже если очень захочу.

Мы остановились у дома через двадцать минут.

Илья сразу выскочил открыть мне дверь. Я посмотрела на него, на его чуть виноватое лицо, и вдруг поняла, что не могу сейчас раздражаться на этих двоих. Они не виноваты, что оказались в эпицентре чужого семейного ада.

— Спасибо, — сказала я, выбираясь наружу.

— Мы останемся, — произнес Денис уже у подъезда.

Я обернулась.

— В смысле?

— До приезда вашего отца. И после, если нужно.

Хорошо организовано.

Очень.

Я медленно кивнула.

— Тогда без глупостей. Если я исчезну, не ломайте дверь сразу. Сначала звоните.

Илья замер.

— В смысле “исчезну”?

— В самом прямом, — ответила я с самым невинным видом и пошла к подъезду.

Иногда людям полезно немножко нервничать. Чисто в профилактических целях.

Квартира встретила меня тишиной. Моей. Настоящей.

Без замка, без часов, без совета, без Дмитрия, без папиных охранников снаружи. Просто прихожая, куртка на крючке, тусклый свет в коридоре, чашка, забытая утром на столе, и запах собственного жилья. Не самого уютного в мире, не самого красивого, но моего.

Я закрыла дверь.

Прислонилась к ней спиной.

И только тут позволила себе медленно сползти вниз.

Пол в прихожей был прохладный. Совсем не трон, не розы, не мрамор.

Я сидела так минуту. Может, две. Потом все же заставила себя подняться.

Нет, Лиз.

Не сейчас.

Еще не время разваливаться.

Я умылась холодной водой, сменила футболку, собрала волосы, включила чайник просто ради шума и поставила телефон на стол. Потом долго смотрела на него, думая, не написать ли кому-нибудь. Кому? Аленке? Смешно. “Привет, я тут случайно стала связующим звеном между двумя мирами, как у тебя дела?” Преподавателю? “Извините, завтра могу быть немного рассеянна, у меня семейный кризис и магические часы”? Нет уж.

Так и осталась сидеть одна.

Чайник закипел.

Я выключила его, даже не налив себе ничего.

Села на кухонный стул.

И стала ждать.

Отца.

Ответов.

И, наверное, еще кое-чего, в чем себе не хотелось признаваться.

Потому что при всей важности этого разговора, при всей злости, тревоге и любопытстве, одна мысль все равно не отпускала меня ни на секунду: как там сейчас Дмитрий?

Глупо, да?

Очень.

Но после часов, после карты и этого дурацкого “ты нужна ему” я вдруг слишком ясно поняла: в Игре меня теперь тоже ждут. Не образно. Реально. И, возможно, прямо сейчас там сидит светловолосый псих и злится, что я слишком долго не возвращаюсь.

Меня от этой мысли будто дернуло.

Неправильно я реагирую на него. Слишком быстро приняла помощь. Слишком... привычно.

Я резко встала и подошла к окну.

Внизу, у машины, действительно дежурили Илья с Денисом. Один курил, второй говорил по телефону. Нормальная картинка. Земная. Настолько, что почти больно.

Звонок в дверь раздался через три часа сорок минут.

Я даже не вздрогнула.

Просто очень медленно пошла открывать.

Потому что уже знала: вот сейчас все станет еще хуже.

Я открыла дверь и первое, что подумала: как же много времени прошло, что папа постарел.

Не в смысле — совсем старик. Нет. Папа все еще выглядел хорошо. Дорогая куртка, рубашка без единой складочки, часы на запястье, запах дороги, самолета, какого-то слишком взрослого мужского парфюма. Но лицо... Лицо было усталым. И очень напряженным. Как будто он не к дочери ехал, а летел на пожар. И до конца не был уверен, что его встретит не пепелище.

Мы замерли. Я — на пороге. Он — в полушаге от меня.

И в эти несколько мгновений я вдруг увидела все сразу: и того папу, который катал меня на санках, и того, который уехал “по делам”, и того, что откупался деньгами и подарками, лишь бы не отвечать на неудобные вопросы. И этого — нового, поседевшего у висков, с таким взглядом, будто он уже успел меня потерять, а теперь не верит, что нашел.

Даже неловко как-то…

— Лиза... — только и выдохнул он.

А потом просто обнял меня. Крепко. Слишком крепко. Я охнула, теряя воздух.

— Пап, ты меня сейчас сломаешь! — сдавленно просипела я, впрочем не пытаясь выбраться из объятий.

Он отстранился ровно настолько, чтобы посмотреть мне в лицо.

Внимательно. Глаза в глаза. Он скользил взглядом по мне, словно проверяя, целая ли? Живая? И это было так не похоже на наши обычные разговоры, что внутри у меня что-то болезненно сжалось.

— Ты ранена? — спросил он тихо.

Я машинально коснулась груди. Там, где в подмире была пуля.

Здесь, в реальности, ничего не болело. Только фантомно ныло воспоминание о боли, как если бы тело еще не до конца определилось, ранено оно или показалось. Я покачала головой.

— Не здесь.

Он замер. Застыл статуей. И тогда я поняла, что человек передо мной действительно понял, что значит “не здесь”.

Жутковато, между прочим.

— Заходи, — сказала я и сама отошла в сторону. — Раз уж ты все равно прилетел ломать мне вечер.

— Я прилетел не ломать, — глухо ответил он.

— А что тогда? Склеивать? Не смеши, пап.

Он ничего не сказал.

Снял обувь, прошел в квартиру, остановился посреди комнаты и снова как-то слишком цепко оглядел все вокруг. Да уж, ведет себя не как гость, а как тот, кто ищет угрозу, или следы угрозы. Или то и другое.

— На кухню, — сказала я. — Разговаривать будем там. И без “потом”, без “ты еще маленькая”, и без “тебе лучше не знать”. Потому что я и так уже слишком много узнала, а сил на твои недомолвки у меня сейчас нет.

Он медленно кивнул.

— Хорошо.

Вот простохорошо. Плохой знак.

Я села за стол. Он — напротив. Некоторое время мы оба молчали. Я взяла кружку, потом отставила. Он сцепил руки, потом расцепил. Пальцы у него, кстати, дрожали. Совсем чуть-чуть. Но я заметила. Я вообще замечала сейчас пространство кусками, картинками.

Странно видеть, как дрожат руки у человека, которого в детстве я считала почти всемогущим.

— Ну? — спросила я первой. — Начнем с простого. Ты знал про Игру.

Не вопрос. Факт, от которого не увернуться. Слишком уж очевидно.

Он посмотрел мне прямо в глаза и кивнул.

— Да.

Холодный комок свернулся под ребрами. Я, конечно готова была услышать подтверждение, или мне так казалось, но все равно… одно дело — подозревать, и совсем другое — получить в лоб простое короткое слово, которое тут же ломает половину знакомого прошлого.

— Давно?

— Несколько лет.

— До того, как я туда попала?

— Да.

Я выдохнула сквозь зубы. Уже замечательно. Еще одно “да” доломало вторую половину.

— Насколько много ты знал?

Он замялся. О, как я ненавижу вот это его выражение лица! Будто он мысленно достает из внутреннего сейфа слова и решает, какие из них мне выдать. Не сегодня, пап. Не в этот раз.

— Не делай так, — попросила я тихо.

— Как?

— Как будто ты сейчас снова выбираешь удобную для тебя правду, расскажешь ее кусками, перемешав с ложью и недомолвками. Я уже взрослая, пришлось стать взрослой. Говори прямо.

Он опустил взгляд на свои руки. Потом медленно произнес:

— Я знал, что существует проект, который между собой называли Игрой. Я знал, что это не просто программа и не просто развлечение — это изначально было чем-то большим, что никто до сих пор не создавал. Я знал, что люди, подключенные к ней, не всегда могут выйти. И что часть из них... умирала. В реальности.

Я сидела неподвижно. Только ногти впились в ладонь. Острая но не сильная боль помогала держаться. Чтобы не заорать раньше времени.

— И ты молчал, — сказала я.

— Да.

— И ты знал, что меня могут туда затянуть.

— Я делал все, чтобы этого не случилось! — вскинул он сердитый взгляд.

— Значит плохо делал!

Последнее вырвалось громче, чем я хотела. Да кого я обманываю? Именно так я и хотела. Громко. Прямо. Чтобы резануло по сердцу. Я некрасиво била по больному.

Папа вздрогнул.

Едва заметно.

Но этого хватило, чтобы я почувствовала себя сволочью. И тут же — еще большей сволочью — разозлилась на это чувство. Потому что нет. Сегодня не я тут виноватая девочка! Сегодня у меня есть право злиться.

— Прости, — выдохнул он.

От этого стало только хуже.

Потому что я не была готова к извинениям. К оправданиям — да. К деловому тону — да. К раздражению — отлично. Но не к этому его тихому, почти побитому “прости”. Наверное потому, что я не слышала этого тона с тех пор как мама была жива?

Я отвернулась к окну.

— Рассказывай все с самого начала. — получилась не просьба, а хриплый тихий приказ, но менять тон я уже не стала.

Отец выдержал небольшую паузу, собираясь с мыслями.

— Бизнес пошел в гору не сам по себе. Один из первых крупных контрактов был связан с закрытой технической логистикой. Я тогда не понимал, куда именно влез. Деньги были хорошие, люди серьезные, документы чистые. Настолько чистые, что уже надо было насторожиться. Но у меня была семья, долги, планы, амбиции... — он усмехнулся безрадостно. — И жадность, чего уж врать.

Я молчала.

Он продолжил:

— Через какое-то время я понял, что часть груза идет не на склады и не на какое-либо производство. Оборудование, сервера, медицинские блоки, системы жизнеобеспечения. Все под чужими именами, через подставные компании. Тогда впервые и всплыло слово “Игра”.

Я повернула к нему голову.

— Ты видел их?

— Кого?

— Людей. Подключенных.

Он кивнул не сразу.

Медленно.

Будто и сам не хотел к этому возвращаться.

— Да. Один раз. Этого хватило.

Голос у него стал глухим. Тяжелым. Не деловым. Не отцовским. Просто человеческим.

— Это были капсулы... или боксы, я даже не знаю, как это назвать. Люди лежали, как в больнице. Только не в больнице. Мониторы, датчики, капельницы. И лица... — он сжал руки сильнее. — Лица такие, будто они спят. А вокруг взрослые мужики в дорогих костюмах обсуждают сроки, возможности, коммерческую модель и военный потенциал. Я тогда понял, что связался с теми, с кем ни в коем случае не стоило.

У меня по коже пошли мурашки.

Резкие, неприятные.

Я слишком хорошо представляла себе эти “взрослые мужики в костюмах”. Жадные. Уверенные, что любой гений, любая разработка, любая новая реальность существует только затем, чтобы ее продать.

— И ты не ушел сразу, — сказала я.

Это тоже был не вопрос. Он опустил голову, потирая ладони.

— Не ушел.

Я коротко, зло усмехнулась.

— Конечно. Деньги, да?

— Не только. Я хотел сначала вытащить из этого максимум информации. Понять, насколько это опасно, на кого завязано, как можно выйти так, чтобы нас не тронули.

— Нас?

— Тебя. Меня. Твою маму и бабушку с дедушкой. Всех.

Он словно под дых меня ударил этими словами.

Потому что я ведь всегда думала о его отъезде только как о предательстве. Как о выборе денег вместо меня. А он сейчас вдруг нарисовал другую картину. Не отменяющую боли, нет. Но другую. Грязную. Страшную. Слишком взрослую, чтобы быть всего лишь оправданием, хотя… мне хотелось верить ему так же сильно, как я боялась это делать.

Я потерла переносицу.

— Хорошо. Допустим. А потом?

— Потом твоя мама поняла, что я во что-то вляпался.

Я резко подняла глаза на него, разглядывая пристально едва ли не каждую морщинку на лице.

— Мама знала?

— Не все. Но достаточно, чтобы испугаться. Она хотела, чтобы я бросил все сразу. Увез тебя и вообще забыл об этом проекте.

— Но ты не бросил.

— Нет.

— Почему?

Он посмотрел на меня так устало, что на секунду мне стало жалко не только себя.

— Потому что поздно было просто “бросить”. Такие люди не отпускают по-хорошему. Особенно тех, кто видел больше, чем должен. А я видел.

Я отвернулась.

Снова.

Господи, как же я устала от того, что в жизни все оказывается сложнее, чем хочется. Нельзя было ему просто быть жадным мудаком? Это хотя бы понятно. А тут... тут опять эти серые моральные зоны. Опять взрослый мир, где люди делают что-то ужасное не всегда лишь потому, что они монстры, а потому что сначала делают глупые поступки, потом жадные, потом поздно исправлять и страшно признаваться.

— И что было дальше? — спросила я тише.

— Дальше я начал вытаскивать себя из тех контрактов и параллельно собирать деньги, связи и людей. Не чтобы разбогатеть, как ты тогда думала. Хотя деньги, конечно, тоже играли роль. Но больше — чтобы иметь возможность однажды закрыть любой вопрос об Игре, который может только всплыть. Закрыть так, чтобы это не коснулось семьи.

Я усмехнулась.

Горько.

— Так вот оно что. А я-то думала, ты просто выбрал красивую жизнь и бросил нас с мамой.

— Я выбрал полезную силу. Но да, выглядело это отвратительно.

Ну, хоть врать не пытается. Уже прогресс.

Я долго молчала.

Потом спросила главное, что мучало меня:

— Почему я?

Он нахмурился.

— Что?

— Почему приглашение пришло мне? Не просто “как-то”, не “случайно”. Почему именно я? Это связано с тобой?

Он сразу не ответил. Опустил взгляд. А я уже по одному этому поняла — связано.

— Пап?

— Да.

— Говори.

Он медленно провел ладонью по столу. Как будто собирал с дерева несуществующую пыль.

— Я думаю, что да. Связано.

— Думаешь?

— У меня нет прямого доказательства, Лиза. Только выводы.

— Озвучь их.

Он посмотрел на меня внимательно. Это было странно, мне казалось, что я словно в странное зеркало смотрю — мы с ним всегда были похоже. И внешне и по характеру.

— После того как я оборвал официальные связи, несколько лет было тихо. Потом начали всплывать старые слухи. Кто-то искал как восстановить доступ. Кто-то — материалы. Кто-то — людей, которые хоть как-то были связаны с проектом. Не только участников. Родственников, подрядчиков, сотрудников, их семьи. Всех, кто мог привести к чему-то важному.

У меня внутри все заледенело.

— То есть письмо мне пришло не случайно.

— Да. Вполне может быть, что так попытались надавить на меня.

— И ты это понимал что такое может случиться.

— Да.

— И молчал.

— Да.

Я вскочила так резко, что стул скрипнул и едва не опрокинулся.

— Да ты издеваешься?!

Он тоже поднялся, но не двинулся ко мне.

Правильно сделал.

Потому что если бы сейчас подошел с этим своим взрослым успокаивающим видом, я бы точно ударила.

— Ты понимал, что из-за тебя меня могут найти! — крикнула я. — Из-за тебя, пап! И ничего не сказал! Даже намеком! Ни разу! Просто деньги, квартира, “будь осторожна”! Вот это твоя защита? Серьезно?!

— Я надеялся, что успею раньше.

— Куда раньше?!

— Найти, кто снова шевелится! Перекрыть эти связи! Увести от тебя этих людей!

— Не успел! — сорвалась я. — Как видишь, не успел!

Повисла тишина. Тяжелая. Честная. Густая.

Он не спорил. Не оправдывался. Только кивнул.

— Да. Не успел.

И вот это опять было ужасно. Лучше бы орал. Лучше бы защищался. Лучше бы пытался перевести разговор. Но нет. Он стоял напротив и принимал удар. Потому что, видимо, сам давно знал, что заслужил.

У меня в глазах защипало.

От злости.

От усталости.

От того, что я все еще ребенок настолько, чтобы хотеть, чтобы папа оказался виноватым. Это ведь так просто и понятно. И уже слишком взрослая, чтобы понимать: вина тоже бывает не такой уж и однозначной.

Я села обратно, чувствуя как ноги вдруг стали ватными.

И очень тихо спросила:

— Ты знаешь, кто такой Джей?

Он замер.

Вопрос попал в цель.

— Я знаю, что у проекта был создатель, — осторожно сказал он. — Мальчишка-гений. Сын одного из тех, кто стоял над всем этим. Но имени я не знал. Лиц тоже. Только намеки в документах, отчеты, обрывки разговоров.

Я опустила взгляд.

Ну да.

Конечно.

Было бы слишком просто.

— Он жив, — сказала я раньше, чем успела подумать.

Отец вскинул голову.

— Ты его видела?

Я стиснула губы.

Вот и все. Сама себе поставила подножку. Умница.

— Я не могу сейчас всего рассказать, — выдавила я. — Но... да. Он был там. Помогал мне. И, возможно, до сих пор где-то там. Я смогла выйти из Игры только благодаря ему.

Папа смотрел на меня долго. Слишком долго. Потом тихо сказал, звуча почти удивленно:

— Ты в него влюблена.

Я подавилась воздухом.

Прекрасно. Просто великолепно! Я тут между мирами застряла, а он, значит, решил сыграть в любящего отца и психоаналитика одновременно?

— Пап, ты сейчас очень рискуешь. Жизнью.

— Значит, да, — кивнул он сам себе.

— Господи...

Я закрыла лицо руками.

Да, потому что иначе пришлось бы смотреть на него, а это уже выше моих сил. Я и не знала, что говорить с родителями о собственных чувствах настолько… стремно!

— Это вообще сейчас не главное! — возмутилась я из-под ладоней.

— Для тебя — главное. Иначе ты забыла бы обо всем и продолжила жить как раньше.

Я медленно опустила руки.

Вот ведь.

Вот как у него получается иногда попадать в точку с такой раздражающей точностью? Почему в моей жизни меня начинают окружать мужчины, способные пусть и правдой, довести меня до белого каления? Но тут до моего разума дошел истинный смысл его слов.

— Пап, я не знаю как, но Игру научились подключать без специального оборудования. Я попала туда сидя за этим самым столом, сюда и вернулась. Или же только мой разум путешествовал, я не знаю точно. В любом случае, Джей помог мне проснуться. Но… — мой голос стал тише. — Там остались друзья. Люди. Проекции. Все это... это не просто игра, пап. Они живые. Они чувствуют. И теперь там все еще хуже. Люди не умирают — засыпают. Их сознание застревает в отдельных мирах. А я... — я запнулась, потому что до сих пор не знала, как это правильно назвать, — у меня есть доступ. К части управления. И я не могу просто сидеть здесь и делать вид, что ничего не было, понимаешь?

Он побледнел. Даже так, без подробностей, этого хватило, чтобы осознать масштаб этого проекта.

— Ты снова туда пойдешь, — произнес он почти шепотом.

— Да.

— Я не смогу тебя остановить.

Это был не вопрос, но я покачала головой.

— Нет. Не сможешь.

Он долго молчал. Или просто для меня несколько минут растянулись в вечность?

А потом отец подошел к окну. Посмотрел вниз — туда, где сидели в машине его люди. Провел рукой по затылку. И я вдруг увидела, насколько он вымотан. Не только за сегодня. Он жил с этим знанием и пытался разгрести проблемы гораздо дольше, чем я.

— Тогда хотя бы не ври мне, — сказал он, не оборачиваясь. — Если ты снова уйдешь туда — скажи. Если поймешь, что твое тело не выдерживает в реальности — скажи. Если понадобится помощь деньгами, людьми, транспортом, документами, чем угодно — скажи. Пожалуйста, дочка.

Я удивленно моргнула.

— Ты сейчас... серьезно?

Он повернулся.

— Я уже слишком многое испортил молчанием. Хватит. Потерять еще и тебя? Я не смогу.

Что ж. Это было... неожиданно. И, наверное, справедливо. Но прощать его сразу я все равно не собиралась.

— Хорошо, — сказала я. — Тогда тоже буду говорить честно. Мне нужны твои люди. Не как няньки. Как страховка. Наблюдение за квартирой пусть останется. Ключи им что ли дай. Если я пропаду надолго — пусть сначала звонят тебе и ломают дверь только после этого. И еще... — я запнулась, но все-таки договорила, — не пытайся запереть меня, пап. Не выйдет.

Он усмехнулся. Усмешка вышла некрасивой — кривой и усталой.

— Даже не собираюсь. Я уже понял, что маленькая девочка у меня уже выросла.

Меня кольнуло острой дочерней любовью. Больно, но не смертельно.

— Да, — тихо ответила я. — Давно.

Он кивнул.

И вот тут, будто нам мало было откровений на одну ночь, у папы зазвонил телефон.

Он посмотрел на экран.

Нахмурился. И ответил сразу, послав извиняющийся взгляд.

— Да?

Я не слышала второго голоса, но по его лицу поняла: новости плохие. Очень.

— Когда? — коротко спросил он.

Пауза.

— Где именно?

Еще пауза.

И тут его взгляд медленно поднялся на меня. Я постаралась скрыть противную дрожь внутри.

— Понял. Еду.

Он отключился.

Я встала.

— Что случилось?

Он молчал секунду.

Две.

Потом сказал:

— Еще перед вылетом, я дал заданием своей команде найти все что смогут по Игре. Сейчас позвонили. Один из старых объектов, связанных с проектом, сегодня ночью снова вышел в сеть.

У меня по спине пробежал лед.

— И?

— Засекли интернет-активность. Похоже, подобное твоему приглашение было отправлено еще на три адреса.

Тишина в кухне стала звенящей. Я почувствовала, как сердце делает один очень тяжелый удар. Потом второй. Потом я спросила:

— Детям?

Он не смог сразу сказать нет и мне этого хватило, чтобы внутри все помертвело. Стоило только представить, как они попадут туда — в новый, хаотичный мир Игры, в лучшем случае в Эйру, в худшем….

Господи.

Нет.

Только не это.

— Сколько им лет? — выдохнула я.

— Предположительно четырнадцать и двенадцать. Третий адрес пока не идентифицирован.

Я закрыла глаза.

Внутри все разом пришло в движение. Смешалось в дикий коктейль. Страх. Ярость. Тошнота. И мерзкий такой моторчик внутри, когда вроде как еще сидишь на кухне в квартире, а головой уже срываешься с места и мчишь туда, куда куда нормальные люди не лезут.

Комплекс героя? Да пожалуйста. Вот он. Во всей красе. Только попробуй тут остаться спокойной, когда знаешь, что кого-то сейчас может затянуть в ту же мясорубку, через которую прошла сама.

— Мне нужен ноутбук, — сказала я.

Папа резко вскинул голову.

— Зачем?

Я посмотрела ему прямо в глаза.

— Потому что я, кажется, только что поняла, куда мне немедленно нужно вернуться.

Папа посмотрел на меня так, будто я сейчас предложила ему вместе дружно прыгнуть с крыши.

— Лиза, — начал он очень тихо. — Ты сейчас никуда не пойдешь одна.

— Я и не собираюсь одна. — Я уже шла в комнату. — У меня есть ты, твои люди, ноутбук, телефон, нервы на последнем издыхании и очень плохое предчувствие. Для старта очень даже неплохо.

Он пошел за мной.

Конечно.

Видимо, сегодня у нас у обоих был день, когда один не доверял другому настолько же сильно, насколько нуждался.

Ноутбук лежал на столе. Там же, где когда-то — по моим меркам вечность назад, а по времени реальности лишь вчера — я открыла первое письмо. Приглашение. Красивое словечко. До сих пор хочется смеяться от этой вежливой формулировки. “Приглашение”. Как будто тебя зовут на выставку или в гости, а не в место, где можно умереть, повзрослеть, сойти с ума и влюбиться в того, кто перевернет тебе всю жизнь. И да, порядок слов здесь неслучаен.

Я резко открыла крышку.

Экран вспыхнул.

Папа остановился у двери.

Не рядом. Не над душой. Но и не ушел. И это, как ни странно, было правильно. Я бы сейчас не выдержала, если бы он начал дышать мне в затылок и каждую секунду спрашивать, что я делаю. Но и если бы ушел — тоже. Вот так, на расстоянии, мы хотя бы не мешали друг другу держаться на грани работоспособности и паники.

Я зашла в почту.

Пальцы бегали по клавишам быстро, почти сами. И чем дольше я это делала, тем сильнее чувствовала, как внутри нарастает странная смесь двух состояний. Первое — холодная сосредоточенность. Спокойная такая, почти игровая. Второе — самая обычная паника, только загнанная куда-то вглубь, чтобы не мешала работать. Именно на такой смеси, если честно, и держатся все мои лучшие решения. Что не делает их менее безумными.

— Что ты ищешь? — спросил отец.

— Письмо. Логи. Адрес отправителя. Хоть что-то, что даст нам точку, а не просто “ой, где-то снова открылась дверь в ад”.

— Думаешь, оно пришло не напрямую?

— Я думаю, — процедила я, просматривая заголовки писем в кодах страницы, — что такие штуки всегда приходят не просто так. У всего есть след. Даже у самой красивой ловушки.

Почтовый ящик открыл письмо. То самое. В этот раз не пустое. Холодок пробежал по спине.

Текст был тем же, что и раньше. Вежливый. Обтекаемый. Безобидный до тошноты. Только теперь, когда я уже знала цену этим словам, меня от него едва ли не мутило.

“Приглашение...”

Сволочи.

Я полезла в служебные данные.

Папа подошел ближе.

Совсем чуть-чуть.

— Ты умеешь это читать? Когда успела научиться? У тебя ж вроде бы не было углубленной информатики с основами программирования и кодировки?

— Да. — Я не оторвалась от экрана. — Успела научиться в Игре. Джей кое-что показал. Не все, но достаточно, чтобы не быть совсем уж бесполезной.

Он хмыкнул. Не насмешливо. Горько.

— Ты никогда не была бесполезной, дочка.

Я проигнорировала.

Не потому что неприятно. Наоборот даже. Просто сейчас не время. Любой человеческий, теплый разговор сейчас был опасен. Стоит только чуть-чуть свернуть туда — и мы оба утонем в том, чего слишком много и так. А у нас тут, между прочим, детей в Игру тащит. Не до семейной терапии.

— Вот, — сказала я через пару секунд. — Видишь?

Он склонился над экраном.

На служебной строке светился адрес маршрута. Странный. Технический. С кучей цифр, внутренних обозначений и парой слов, от которых у папы резко изменилось лицо.

— Ты узнал, — сразу сказала я.

Он выпрямился.

— Да.

— Говори.

— Один из старых промежуточных узлов. Мы думали, он давно вычищен.

— Что такое узлы? Где?

Он запнулся.

Потом ответил:

— Узлами мы называли сервера, разбросанные по стране. Один, даже большой, не вывез бы всю программную нагрузку, но в отличие от обычных многопользовательских игр — эти связаны между собой. А этот — находится совсем рядом. За городом. В стороне старой промзоны. Бывший вычислительный центр. Формально его переделали под склад, потом законсервировали.

Я резко повернулась к нему на стуле.

— И ты мне только сейчас говоришь, что у нас под Краснодаром может стоять кусок Игры?

— Я сам не был уверен, что он еще работает! — вспыхнул отец. — Эти объекты годами переводили с баланса на баланс, перепродавали, прятали, оформляли на подставные фирмы! Лиза, ты думаешь, я бы молчал, если бы знал наверняка?

Я смотрела на него секунду. Две. Потом снова отвернулась к ноутбуку. Потому что да. Похоже, не молчал бы.

Черт.

Ненавижу, когда приходится признавать, что человек не просто врет, а реально тоже не все знает. Это сильно мешает на него злиться.

— Ладно, — сказала я. — Значит так. Что мы имеем? Старый узел ожил. С него ушли приглашения. Их минимум три. Если дети уже открыли письма...

Я не договорила.

Не потому что боялась произносить эти слова. Просто не хотела.

Папа договорил за меня:

— Их уже могло затянуть. А мы все еще не знаем точную механику этого процесса.

Я захлопнула ноутбук. Не сильно. Но с чувством.

— Мне нужны адреса.

— Уже едут мои люди.

— Нет. Мне. Сейчас.

Он вытащил телефон почти мгновенно. Позвонил кому-то без лишних слов. Отрывисто. Жестко. Совсем не так, как говорил со мной. Продиктовал, что нужно прислать, куда и немедленно. Потом отключился и посмотрел на меня.

— Пять минут.

— У нас нет пяти минут.

— Тогда используй их с умом. Не все зависит от нас с тобой.

Опять.

Опять взрослый ответ, в котором вроде бы и нет ничего плохого, а хочется швырнуть кружкой.

Я поднялась. Прошлась по комнате. Потом обратно. Села. Снова встала. Меня распирало от желания действовать сразу везде. Бежать на тот склад. Открывать Игру. Орать на Дмитрия. Тащить карту. Писать детям. Звонить. Ломать. Спасать. Вообще все сразу. Именно в такие моменты и понимаешь, что тело у тебя, увы, одно. И оно не умеет быть в двух местах одновременно.

Хотя...

Я застыла.

Часы в Игре.

Я медленно подняла голову.

Папа тут же напрягся.

— Что?

— Ничего. Думаю кое над чем.

— А выглядит, будто замышляешь гадость.

— Отстань.

Он не отстал, конечно.

Да я и не рассчитывала.

Я подошла к окну. Внизу, у машины, все еще дежурили Илья с Денисом. Один теперь стоял, прислонившись к двери, другой опять говорил по телефону. В реальности все было на месте. Почти стабильно. Почти управляемо. Но мне нужна была Игра. Потому что если сервер действительно снова проснулся, если письма уже ушли, то там это должно быть видно быстрее. Или глубже. Или хоть как-нибудь.

И значит, нужен был Дмитрий.

Как же меня бесит, что я уже мысленно научилась формулировать “мне нужен Дмитрий” без внутреннего зубовного скрежета. Очень плохая тенденция. Так на так, я вообще-то его когда-то убивать собиралась.

— Пап, — сказала я, не оборачиваясь. — Если я сейчас опять уйду туда, а ты в это время поедешь на склад — мы сможем работать параллельно.

— Нет.

Я медленно повернулась.

— Что значит “нет”?

— Это значит — нет. Ты только что сама сказала, что там время идет иначе. Ты не знаешь, насколько тебя затянет, насколько быстро ты вернешься, что с тобой будет, если что-то пойдет не так.

— А если я не уйду туда, мы будем как слепые котята! — сорвалась я. — Ты поедешь в какой-то мертвый вычислительный сарай с людьми, которые даже не знают, что именно ищут! А там, если я права, там кусок Игры! Или этот ваш узел! Или вообще дверь! И что тогда?

— Тогда я сначала увижу это своими глазами! — рявкнул он в ответ. — А ты не будешь снова рисковать собой, не понимая, куда именно лезешь!

Мы замолчали оба.

От неожиданности.

Потому что кричать друг на друга — одно. Но кричать вот так, с одинаковой яростью и одинаковым страхом, — это уже слишком похоже на прежних нас. И это было уже слишком для нас нынешних.

— Прекрасно, — процедила я. — Это значит, что ты сейчас решаешь, а я молча слушаюсь?

— Нет. — Он провел рукой по лицу. — Это значит, что я пытаюсь не дать тебе сорваться в ту же секунду, как только мы получили тревогу.

Я села на подоконник.

Плевать уже на все.

На правила, на приличия, на то, что “сидеть на подоконнике опасно”. После Игры это вообще звучит как издевательство.

— Хорошо, — сказала я уже ровнее. — Тогда быстро. У нас есть вариант без “либо туда, либо сюда”. Я зайду в Игру не надолго. Только проверить карту, отклик, сигналы. Никаких переходов, никаких вылазок. Просто информация. И сразу назад. Ты в это время собираешься и мы поедем на склад. Как только у тебя появляются новые данные — мы сверяемся.

Он смотрел на меня молча. Слишком долго для простой паузы. Потом спросил:

— Ты можешь гарантировать, что не сорвешься там, если увидишь что-то плохое?

Ух.

Вот это уже был хороший удар.

Потому что гарантий я не могла дать даже самой себе. Не с детьми. Не с приглашениями. Не после всего. Если я увижу, что кого-то уже затянуло, и пойму, что у меня есть хотя бы призрачный шанс помочь — я рвану. Конечно рвану. В этом и вся проблема.

Я отвела взгляд.

Папа тихо цокнул.

— Я так и думал.

Телефон на столе коротко звякнул. Отец взял его первым. Посмотрел сообщение. И сразу переслал мне.

Я открыла. Три адреса. Один — почти центр города, обычная квартира в старой пятиэтажке. Девочка, четырнадцать лет. Второй — частный дом в пригороде. Мальчик, двенадцать лет. Третий...

Третий заставил меня замереть. Адрес был в том же районе, где находился старый узел. Склад. Промзона. И никакого имени. Только пустая строка, техническая пометка и статус “не верифицирован”.

Очень нехорошо.

— Что это? — спросила я.

Папа подошел ближе.

Нахмурился.

— Не знаю.

— Нет. Это как раз знаешь. Просто не хочешь сказать.

Он качнул головой.

— Я действительно не знаю, кто там. Но если адрес совпадает с активным сервером...

— То приглашение ушло не только наружу, — договорила я. — Оно пришло и внутрь, в Игру. Но как это возможно и зачем?

Мы оба посмотрели друг на друга.

И в этот момент я вдруг поняла, что это значит.

Если внутри узла уже кто-то есть, если там кто-то “не верифицирован”, если это не ребенок с обычной электронной почтой, заведенной почти от балды, а внутренний адрес... то это уже не просто ловушка. Это кто-то, кто работает с Игрой изнутри. Или живет рядом с узлом. Или застрял в нем. Или...

Нет.

Стоп.

Слишком много “или”.

Но одно я знала точно: мы похоже совершенно случайно наступили на чей-то хвост.

— Я все равно иду туда, — сказала я.

— Лиза.

— Да не физически! — рявкнула я. — Пока нет! В Игру! Мне нужно увидеть карту! Я должна понять, откуда именно они все отправляют! Ты же сам слышишь, тут уже что-то не так!

Он смотрел на меня тяжело. Устало. И, кажется, уже почти соглашаясь. Просто потому, что выбора-то и не было. Мы оба это понимали.

— Пятнадцать минут, — сказал он наконец.

— Что?

— В Игре. Пятнадцать минут по времени реальности. Не больше. Потом ты возвращаешься, рассказываешь мне все, что увидела, и только после этого мы вместе решаем, что делать дальше.

Я хотела поспорить, но не стала.

Сейчас это было уже хоть что-то. И это был максимум из того, что он мог сейчас мне отдать без боя.

— Хорошо.

— И еще.

— Ну что еще?

— Не геройствуй понапрасну.

Я закатила глаза.

— Пап, ну вот что ты сейчас хочешь услышать? “Конечно, не буду”? Ты же сам знаешь, что это плохая просьба. Что я не смогу обещать.

— Я все равно должен был сказать.

— А я все равно должна была закатить глаза.

На секунду в его лице мелькнуло что-то живое и знакомое, что-то из детства. Будто мы опять разговариваем не как люди, между которыми стоит целая виртуальная реальность, а как отец и дочь, которые оба слишком одинаковы в своем упрямстве.

Но ощущение мелькнуло — и пропало.

— Ладно, — сказал он. — Ложись. Я буду здесь.

— Не надо смотреть так, будто я сейчас умру.

— Я и не смотрю так.

— Врешь.

— Да.

Вот тут я чуть не улыбнулась. Чуть-чуть. Потом пошла в комнату. Кровать была застелена с утра. Обычная. Домашняя. Настоящая. Я села на край и вдруг поймала себя на том, что боюсь лечь.

Потому что сон больше не отдых. Сон теперь — дверь. А за дверью карта, трон, часы, дети, узел, Дмитрий и, возможно, очередная причина опять не вернуться вовремя.

Я легла.

Закрыла глаза.

Сосчитала до трех.

Ничего.

До пяти.

До семи.

И вот только на этом чертовом “семь” меня наконец потянуло.

Так резко, как будто кто-то снизу дернул за нити.

Темнота.

Воздух.

Провал.

Я открыла глаза уже в замке.

И первое, что услышала, был знакомый, очень недовольный голос:

— Нет, ты издеваешься. Только ушла — и уже вернулась. Ты вообще в реальности моргать умеешь или сразу оттуда проваливаешься?

Я села на постели — да, в замке мне, оказывается, тоже отвели комнату, очень мило, — и уставилась на Дмитрия.

Он стоял у двери, сложив руки на груди, и выглядел так, будто не спал. Что, если честно, меня не удивило. По его лицу вообще было видно, что с нормальным сном у него отношения сложные. Видимо, жизнь в роли антивируса, бывшего безумца, нынешнего помощника и вечной занозы в моей судьбе не способствует безмятежности.

— У нас проблема, — сказала я без приветствия.

— Какая по счету?

— Новые приглашения.

Все. Шутливое выражение слетело с его лица мгновенно. Он выпрямился. Даже взгляд стал другим. Четче. Холоднее.

— Подробности.

Я поднялась.

— Три адреса в реальности. Двое детей и один внутренний адрес у старого узла. Папа уже собирает людей на выезд. Мне нужно к карте. Сейчас. Стоп, нет, сначала к Часам.

Он молча развернулся ведя за собой. Его молчание звучало страшнее язвительных комментариев. Потому что, когда Дмитрий переставал быть ироничной сволочью, он становился по-настоящему опасным. И это всегда означало одно: ситуация реально хреновая.

Мы почти бежали по коридорам замка.

На этот раз я не любовалась витражами, не замечала колонн, не злилась на мрамор, не думала про пафос. Только бы быстрее. Только бы успеть. Только бы еще не поздно! Как я переводила часы, чтобы время в Игре пошло гораздо медленнее времени в реальности — даже не помню.

В тронном зале никого не было.

Вообще никого.

Только карта, уже развернутая над столом.

Как будто ждала.

Я подлетела к ней, даже не думая садиться на. И правильно — карта отозвалась сразу.

Эйра вспыхнула.

Сдвинулась.

Развернулась.

Мир памяти — Мнемозина — мерцал на прежнем месте.

Но теперь рядом с ним, чуть глубже, чуть ниже, пульсировали три крошечные точки.

Одна — яркая. Вторая — слабее. Третья...

Третья уже почти гасла.

— Нет, — выдохнула я.

— Что? — резко спросил Дмитрий.

Я ткнула пальцем в карту.

— Видишь?

Он всмотрелся. И тихо выругался. Очень нехорошо.

— Одного уже затянуло, — сказал он. — Или почти затянуло.

У меня внутри все оборвалось.

Пятнадцать минут? Какие, к черту, пятнадцать минут? Мы уже опоздали!

Опоздали…

Какое знакомое мерзкое и сухое чувство. Выедающее внутренности понимание, что пока ты стоял, думал и боялся сделать неправильный шаг, все уже произошло. Без тебя. И теперь ты не герой, который эффектно врывается в сцену и всех спасает, а просто тот, кто не пришел вовремя.

Ненавижу это чувство.

Ненавижу, потому что от него хочется метаться. Бросаться куда-нибудь. Делать что угодно, лишь бы не стоять. А стоять как раз и приходится. Потому что если сделаешь хоть одно движение не туда — добьешь тех, кого еще можно вытащить.

Три точки на карте пульсировали тихо и жутко.

Одна — яркая. Живая. Дерганая.

Вторая — слабее. Как будто держится на честном слове.

Третья...

Третья осыпалась прямо у меня на глазах. Не исчезала сразу, но тускнела, словно медленно выгорала сама в себя.

— Нет, — повторила я уже злее. — Нет-нет-нет! Так не пойдет!

— Лиз. — Голос Дмитрия был слишком спокойным. Очень плохой знак. — Сначала слушаешь, потом психуешь.

— Я и так уже психую! Что это значит?

Он встал рядом с картой так близко, что рукав его рубашки почти коснулся моего локтя. Я это отметила автоматически и тут же мысленно на себя же шикнула. Не время, Лиз. Не сейчас. Потом будешь анализировать, почему ты замечаешь такие мелочи. Если выживешь. Если дети выживут.

— Это якоря входа. — быстро сказал Дмитрий. — Когда человека цепляет Игра, точка сначала вспыхивает на периферии. Пока сознание болтается между слоями, мы видим его здесь, на карте. Чем слабее пульс, тем глубже человека тянет в личный мир.

— А если совсем погаснет?

Он посмотрел не на меня. На тускнеющую третью точку.

— Значит, вход закрылся. И дальше мы сможем искать только уже спящего Игрока.

Очень хотелось стукнуть кулаком по столу.

Очень.

Но я не стала. Только стиснула зубы так сильно, что, кажется, чуть не стерла себе эмаль. Прекрасно. Просто великолепно. Дети едва успели открыть письмо, а мы уже наблюдаем, как одного из них засасывает куда-то так быстро, будто этот новый прекрасный мир решил сразу показать характер.

— Можно вытащить до того, как точка погаснет? — спросила я.

— Теоретически.

— Ненавижу это слово.

— И я. Но пока только так.

Я резко повернулась к нему.

— А давай-ка без теорий. Можем или нет?

Он выдержал мой взгляд.

— Можем попытаться перехватить сигнал. Не вытащить в реальность — не обольщайся, — но сорвать полное погружение и перевести в Игру, в нормальную, а не в личную ловушку — да. Если успеем.

— Как?

— Через переход.

— Какой переход?

— В Мнемозине.

Очень хорошо.

Мир памяти. Мир, который вспыхнул первым. Мир, чье откровенно странное и глупое название уже и так раздражало своей демонстративной символичностью. Будто сама Игра решила: ну давайте, дети, совсем уж в лоб намекну, куда вам следует сходить.

Я снова уставилась на карту.

— Ладно. Открывай.

— Не я.

— Ой, да перестань.

— Я серьезно, — сказал он. — Это твой доступ. Твоя карта. Твой вход.

— А ты тогда зачем тут стоишь? Для красоты?

— Чтобы спасти тебя, когда ты в очередной раз рванешь не глядя. — совершенно не обиделся этот… зараза.

— Очень вдохновляет. — процедила я сквозь зубы.

— Я знаю. — все так же равнодушен был он.

Точка справа дрогнула.

Та, что была посередине, вдруг вспыхнула ярче — будто дернулась в панике. И у меня все внутри тоже дернулось.

— Быстрее, Дим!

— Я не могу вместо тебя! — все-таки повысил он голос.

— Тогда хоть объясни нормально!

— Да что тут объяснять? — неожиданно рявкнул он. — Выбери мир, открой переход и не вздумай внутри доверять первым ощущениям!

Я замерла на секунду.

— Почему?

Он осекся.

Слишком поздно. Я уже поняла: это было важное уточнение. Очень важное.

— Почему? — повторила я тише.

— Потому что Мнемозина работает с памятью, как уже очевидно по названию. — отрезал он. — С твоей, чужой, общей, сломанной, поддельной — с любой. Ты там увидишь то, что хочешь увидеть, то, чего боишься, и то, что уже почти забыла. А потому не смей верить первым картинкам. Не смей застревать. И не смей забывать, зачем пришла.

На последних словах голос Дмитрия прозвучал особенно жестко. Не зло, скорее — страшно. Внутри в очередной раз тряхнуло ознобом, ведь я знала, чуяла — он не пугал специально. Он как будто бы знал, о чем говорил из собственного опыта.

— Ты там был? — спросила я.

На секунду он отвернулся.

— Не совсем.

— Это не ответ.

— Другого не будет, — сухо сказал он. — Потом расскажу. Когда-нибудь. Если выживем.

Ну конечно. Когда же еще, как не потом.

Ладно.

Плевать.

Потом — значит потом.

— Хорошо. Тогда ты идешь со мной.

Он дернул головой в мою сторону, будто не сразу поверил, что я вслух озвучила эту очевидную вещь.

— Да.

— Это не вопрос.

— Значит хватит обсуждать его.

— О, прекрасно. Хоть где-то у нас единое мнение.

Я потянулась к карте.

Пальцы легли на светящийся контур Мнемозины. Мир под ладонью оказался не просто теплым. Он словно дышал. Пульсировал. Отдавался в руку слабым дрожанием, как живое горло под пальцами. Ужасно. Потрясающе. Совсем в духе Игры.

Я закрыла глаза.

Сосредоточилась.

На слове “открыть”. На переходе. На том, что мне нужен вход. На том, что у нас нет времени.

Под пальцами что-то щелкнуло. Не в карте — во мне самой. Как будто я нащупала правильный угол мысли — очередная Игровая штука, осознанно понять которые мне всегда было сложно, но всегда же и получалось, интуитивно. Свет под рукой резко разошелся в стороны, по столу пробежали тонкие золотые линии, потом они вспыхнули ярче и потянулись в воздух, собираясь в узкий высокий разрез прямо перед нами.

Похоже на дверной проем. Только без двери, без рамы — просто вертикальная трещина, сквозь которую было видно нечто серо-белое, дрожащее, как воздух над раскаленным асфальтом.

— Ненавижу эффекты, — пробормотала я.

— А я ненавижу, когда ты лезешь первой, — ответил Дмитрий.

И, конечно же, сам шагнул в переход первым. Я даже не удивилась. Просто фыркнула и пошла следом.

Холод.

Первое, что я почувствовала, был холод.

Не ледяной. Не зимний. А такой, как в старых пустых зданиях, когда стены сухие, воздух не промозглый, а тебя все равно пробирает до позвоночника. Как будто место давно отвыкло от живых людей.

Я открыла глаза.

И несколько секунд просто стояла.

Потому что впереди был школьный коридор.

Обычный.

Длинный.

С зеленой краской на нижней половине стен, белой побелкой сверху, облупившимися подоконниками, мутными стеклами в дверях и серым линолеумом, который в детстве почему-то всегда казался вечным. Пахло пылью, мокрой тряпкой, мелом и чем-то еще неуловимо знакомым.

Я замерла. Но не потому что испугалась. Просто я узнала. Это была моя школа. Не колледж и не какая-то выдумка, собранная из воспоминаний. Это было нечто родное, старое, нечто из детства.

Моя старая школа.

Тот самый второй этаж, где возле кабинета литературы скрипела половица, а около окна всегда дуло. Господи... даже трещина на стене возле пожарного щита была на месте.

Меня качнуло. Совсем чуть-чуть. Словно на миг закружилась голова.

Я хорошо помнила, что говорил Дмитрий. Не доверять первым картинкам. Не залипать. Не застревать.

Но Игре, видимо, было глубоко плевать на все мои намерения. Она знала, куда бить. Старая школа — это же почти безобидно. Даже уютно, почти мило. Ностальгия. Тот тип памяти, который не вызывает мгновенного ужаса, а наоборот, тянет в себя тихо. Почти ласково. И казалось бы, совершенно безобидно. Мол, посмотри, Лиз, ну чего ты напряглась? Это же просто коридор. Просто детство. Просто жизнь, где все еще можно переживать только из-за контрольной или чужой насмешки.

Вот именно поэтому это и было опасно.

— Лиз.

Голос Дмитрия прозвучал очень близко.

Я резко повернула голову.

Он стоял справа, в паре шагов, и тоже оглядывался — но без всякой ностальгии. Собранно. Чуждо для этого воспоминания. Почти зло.

— Даже не думай, — сказал он.

— Я и не...

— Врешь. Ты же уже почти туда шагнула.

Я посмотрела вниз.

И правда. Нога была чуть занесена вперед. Еще полсекунды — и я бы пошла по коридору, как по своему прошлому.

Фу.

— Ну и мерзость, — пробормотала я, отступая обратно.

— Мнемозина, — сухо отозвался он. — Тут все так.

Он выглядел бледнее обычного.

Это я отметила сразу.

Слишком светлая кожа, слишком сжатая линия губ, слишком напряженный взгляд. Значит, и его здесь что-то цепляло. Просто не мое воспоминание. Свое.

— Ты в порядке? — вырвалось у меня раньше, чем я успела подумать.

Он моргнул. Уставился на меня так, будто я сейчас спросила у змеи, не холодно ли ей. Потом коротко ответил:

— Пока да.

“Пока” в его исполнении звучало почти так же, как у меня обычно “если выживем — посмотрим”.

Коридор впереди был пуст. Слишком пуст. И неестественно тих. Ни шагов, ни голосов, ни детского шума — ничего. Только свет из окон, слишком белый, слишком зимний, хотя никакой зимы там, по идее, не было.

Я сосредоточилась.

— Нам нужно найти точки.

— Уже ищу.

Он прикрыл глаза.

На секунду.

Потом поморщился, будто от головной боли.

— Одна — прямо здесь. Глубже в этом игровом слое. Вторая где-то рядом, но ее носит по мирам. Третья почти потеряна — она уже не совсем в Игре.

— Что значит “не в Игре”? — спросила я и тут же почувствовала, как воздух вокруг нас едва заметно дрогнул.

Тень на стекле.

Шорох.

Чужой смех.

Я резко обернулась. В конце коридора кто-то стоял.

Мальчик.

Невысокий. Худой. В школьной форме — той старой, еще с жилеткой и белой рубашкой. Черные волосы. Опущенная голова. И как-то сразу ясно стало: это не тот ребенок из реальности, которого я ищу. И вообще не ребенок. Просто образ из памяти.

— Не смотри долго, — тихо сказал Дмитрий.

Поздно. Мальчик поднял голову. И я увидела свои глаза.

Мои. Серо-зеленые. Только на чужом лице. Меня брезгливо передернуло.

— Фу, жуть какая! — выдохнула я. — Да ты издеваешься...

Мальчик улыбнулся. И голос у него тоже был мой, когда он заговорил. Детский, только с каким-то неправильным эхом внутри.

— Ты опоздала, Лиз.

У меня по спине мурашки прошлись ледяным маршем.

— Не разговаривай с ним, — бросил Дмитрий.

— Я и не собиралась.

— Ты уже начала.

— Да хватит тебе...

— Лиз.

Он сказал это так, что я заткнулась.

Хорошо.

Потому что еще секунда, и я бы действительно спросила у подделки, о чем она. Просто потому, что меня это бесит — а когда меня что-то бесит, я часто делаю глупости просто из принципа. Плохая черта характера, да, я знаю.

Мальчик тем временем склонил голову набок.

— Ты же хотела домой, — сказал он моим голосом. — Вот и дом. Вот школа. Вот жизнь до всего этого. Пойдем.

— Иди к черту, — огрызнулась я.

Он рассмеялся. Тихо. Противно. А потом просто исчез. Без дыма, без красивого спецэффекта, без хлопка. Был — и нет.

Коридор снова стал пустым.

— Отлично, — сказала я, потому что если не говорить вовсе, можно сойти с ума от того, как здесь все работает. — Мне уже нравится это место. Просто обожаю!

— Не ври. Тебя сейчас вывернет. — невесело хмыкнул Дмитрий, поглядывая как будто бы даже с сочувствием.

— Возможно. Но это позже. Сначала дети.

Я пошла вперед. Быстро. Четко. Почти не глядя по сторонам.

Потому что да — школа была моя, точно такая, какой я ее запомнила, но я не собиралась разрешать ей еще и разговаривать со мной голосом из детства. Одной такой встречи хватило.

За поворотом коридора стало темнее.

В окнах небо вдруг сменилось. Не резко, но отчетливо. Вместо белесого дня там теперь была густая синяя темнота, как перед грозой. И это было неправильно. Потому что в школе моей станицы коридоры не меняют время суток от твоего настроения. Даже в воспоминаниях.

И именно тут я почувствовала первую живую точку. Они сияла и тянула где-то внутри. Тонко так, испуганно. Маленькая звездочка чужого сознания.

Я остановилась.

— Здесь, — сказала я.

— Чувствуешь? — быстро спросил Дмитрий.

Я кивнула.

— Да. Кто-то рядом. Совсем близко.

И в ту же секунду слева, за дверью кабинета, что-то грохнуло, как будто упал стул. Потом еще раз. А потом раздался детский голос. Мальчишеский. Срывающийся.

— Откройте! Пожалуйста! Кто-нибудь!

Я рванулась к двери.

Дмитрий одновременно со мной. Но ручка не повернулась. Вообще. Будто дверь была не заперта, а залита намертво в стену. Как декорация.

Изнутри снова ударили.

— Откройте! Мама! Я не хочу быть здесь! Я не хочу!

У меня все внутри скрутило. Двенадцать лет, кажется, да? Совсем пацан. Я вцепилась в ручку обеими руками.

— Эй! — крикнула я. — Слышишь меня? Отойди от двери!

На секунду внутри стало тихо. Потом мальчик, уже срываясь на плач, выпалил:

— Кто вы?!

— Неважно! Просто отойди!

— Я хочу домой!

— Я тоже! — рявкнула я. — Но сейчас это не главное! Отойди!

Рядом тихо выругался Дмитрий.

— Лиз, быстро.

— Что?

— Дверь не откроется так. Здесь все построено на памяти и интуитивном согласии. Если он боится, комната будет держать его, потому что осознанно управлять пространством, как во сне, он не сможет.

— И что делать?

— Ломать игровой слой.

— Отлично! Вот это уже по-нашему!

Я отступила на шаг.

Вдохнула.

Сосредоточилась не на двери — на том, что за ней. На живом испуганном мальчике. На панике, которая уже пропитала этот чертов кабинет. На том, что если я сейчас не пробью эту ловушку, он провалится глубже.

Воздух дрогнул.

Ладони обожгло знакомым покалыванием.

И тут же рядом послышался голос Дмитрия:

— Только не переборщи. Нам нужен проход, а не новый обвал, солнышко.

Я бы съязвила. Честно. Но именно в этот момент из-за спины, из дальнего конца коридора, донесся женский голос. Очень знакомый.

— Лиз, не бегай, пожалуйста. Упадешь.

Мама. Меня пробило до костей холодным током. Я не обернулась. Даже не пыталась. Потому что если обернусь — пропала.

И потому что в мире, где фальшивка умеет говорить голосом тех, по кому ты скучал сильнее всего, нельзя давать себе ни секунды слабости.

Я закрыла глаза.

И ударила в дверь.

Удар получился не столько по дереву, сколько по ложной правде.

Я не знаю, как еще это объяснить. Вот есть обычная дверь — деревянная, старая, с облезлой краской, с ручкой, которую можно выломать, если очень захотеть. А есть дверь в Мнемозине. И она выглядит, как обычная, но держится не на петлях, а на страхе. На чужом детском ужасе, на моей памяти о школьных коридорах, на том голосе, что зовет меня маминым тоном из-за спины, и если ты хоть на секунду поверишь, что все это настоящее, слой тут же затянет твой разум и только посмеется над попыткой сбежать.

Поэтому я била не в дерево. Я била в саму мысль о том, что эта дверь имеет право быть закрытой.

Сначала ничего не произошло. Ладони только сильнее обожгло покалыванием, знакомым уже до отвращения и до восторга одновременно. А потом воздух передо мной дрогнул, как бывает летом над раскаленным асфальтом, и краска на двери поползла вниз, будто ее кто-то плавил невидимым огнем. По темным доскам разошлись тонкие белые трещинки, а изнутри на миг хлынул не свет даже, а какое-то зыбкое молочно-серое марево, от которого у меня свело зубы.

— Еще, — коротко бросил Дмитрий.

Я ударила второй раз — уже не рукой, а всем своим желанием проломить эту дрянь к чертовой матери, вытащить испуганного пацана наружу и желательно при этом не провалиться сама в чьи-нибудь ласковые объятия из прошлого. За спиной снова прозвучал голос мамы. На этот раз ближе. Мягче. Настолько мягко, что на секунду под сердцем все болезненно оборвалось.

«Лизонька, не надо туда».

И вот это «Лизонька» было просто подло! Не потому, что меня давно так не называли. А потому, что называли только она и бабушка, и ни у кого больше в мире не было права на такую интонацию. Мнемозина это, конечно, знала. Мнемозина вообще вела себя как мерзкая умная сволочь: она не кидалась на тебя открыто, не подставляла клыки и не шипела из темноты, а просто вытаскивала наружу самое живое и предлагала тебе сдаться добровольно.

Не на ту напали.

— Отойди, — рявкнула я уже не мальчику за дверью, а самой памяти. — Не твой день сегодня.

Я ударила в третий раз.

И дверь провалилась внутрь.

Не распахнулась, не слетела с петель, а именно провалилась, как проваливается пленка на поверхности воды, если ткнуть ее палкой. Пространство внутри кабинета вздрогнуло, дало рябь и на секунду показалось мне не школой, а чем-то гораздо менее человечьим — серой комнатой без углов, без окон, без смысла. Но лишь на секунду. Потом мир словно бы с сожалением натянул привычную картинку обратно.

За дверью оказался кабинет математики.

Я узнала его сразу — хотя в моей школе такого кабинета никогда не было, отчего-то математика у нас всегда проходила в разных классах. Это было странное чувство: как будто Мнемозина собрала класс из моих школьных ассоциаций, но докрутила их по-своему. Пыльные шторы, доска с криво написанными примерами, деревянные парты, слишком высокие для младшеклассников стулья, запах мела и сырости. И пацан, забившийся между столом учителя и стеной так, будто надеялся туда целиком врасти.

Лет двенадцать. Худой. Лохматый. В спортивной кофте с каким-то дурацким анимешным героем на груди. Лицо мокрое от слез, руки вцепились в край стола до побелевших костяшек. И глаза, господи, такие перепуганные глаза, что мне самой стало дурно. Я слишком хорошо знала этот взгляд. Сама таким когда-то смотрела на Игру в первые дни, просто у меня тогда не было времени сидеть и плакать — я падала с неба и сразу училась не сдыхать.

— Эй, — сказала я как можно мягче, хотя грудь еще сдавливало от резкого выброса силы. — Все, я тебя вижу. Не бойся.

Это была, конечно, глупая фраза. Люди вообще редко перестают бояться только потому, что им это вежливо предложили. Но мальчик хотя бы перестал так сильно забиваться в угол и уставился на меня так, будто не понимал, настоящее ли я явление или очередной сбой его кошмара.

— Вы... кто? — голос у него дрогнул, сорвался. — Вы... учительница?

Я едва не рассмеялась.

Учительница.

Господи, ну да, именно так я всегда и представляла свое будущее педагогическое амплуа — влетаю через сломанную реальность в классную комнату и вытаскиваю детей из метафизической воронки. Очень профильная практика. Интересно, на сессии засчитают?

— Нет, — ответила я. — Я Лиз. Я пришла тебя вытащить. Как тебя зовут?

Он замялся. На секунду даже оглянулся по сторонам — как будто боялся, что за неправильный ответ его снова накажут.

— К... Костя.

— Хорошо, Костя. Теперь слушай меня очень внимательно. Ты не сходишь с ума, ты не умер, и это место — не настоящее. Оно хочет, чтобы ты сидел и боялся. А ты не будешь. Понял?

Пацан судорожно кивнул, но по его лицу было видно: не понял. И это нормально. Я бы на его месте тоже не поняла. Особенно если до этого просто открыла письмо или ссылку, а потом оказалась в пустой школе. Вот только времени на мягкую психотерапию у нас не было.

— Подойди ко мне, — сказала я и протянула руку.

Он не двинулся.

Конечно.

Потому что в этот же момент за моей спиной послышался женский голос. Не мамин. Чужой. Молодой. Взволнованный.

— Костя! Костя, сыночек!

Мальчик дернулся так резко, что я даже выругалась про себя. Из боковой двери, которой секунду назад в кабинете не было, ввалилась женщина — светлая куртка, растрепанный хвост, красные глаза. Лицо перекошено от слез и облегчения. Она протянула руки к пацану, и тот уже почти рванулся к ней, прежде чем я успела сообразить.

— Стоять! — рявкнула я.

И это сработало не потому, что я такая внушительная и грозная, а потому что в тот же миг что-то на лице женщины дрогнуло. Как будто маска сдвинулась не на месте. Улыбка растянулась шире, чем должна. Глаза стали слишком блестящими. И Костя застыл.

— Мам? — неуверенным шепотом спросил он.

У меня по коже пошел мороз. Вот же мразь. Вот же какая мразь! Она даже детей брала не столько страхом, сколько надеждой, давая ее сразу после того, как напугает.

— Костя, милый, иди ко мне, — пропела женщина. И в ее голосе уже было что-то липкое, слишком сладкое. — Пойдем домой. Ты же хотел домой.

Я шагнула вперед так резко, что сама чуть не поскользнулась на сером линолеуме.

— Он с тобой никуда не пойдет.

Женщина повернулась ко мне.

И лицо у нее на секунду стало пустым. Вообще. Без возраста, без черт, без смысла — просто гладкая белая заготовка, на которую через миг снова натянули знакомую материнскую скорбь. Вот только я уже увидела. И Костя, кажется, тоже.

— Не слушай ее, — сказала я мальчику, не отрывая взгляда от твари. — Это не твоя мама.

— А ты кто такая? — спросила женщина, и теперь голос ее был уже не маминым, а каким-то мерзко нейтральным. — Ты ведь тоже хочешь домой, Лиз.

Сволочь знает мое имя.

Я коротко глянула на Дмитрия.

Он стоял в дверях, как будто отрезая нам путь наружу не из желания запереть, а чтобы никто не подобрался сзади. Лицо его было напряженным до белизны. И только теперь я заметила: за его спиной в коридоре кто-то тоже стоял.

Высокая фигура.

Мужская.

Темный силуэт на фоне школьного окна.

Я не успела разглядеть лицо, но Дмитрий уже шагнул в сторону, заслоняя коридор своим телом, и очень тихо, очень опасно сказал:

— Лиз, быстрее.

Вот теперь мне стало по-настоящему жутко.

Потому что если даже он сейчас говорит таким тоном, значит, Мнемозина лезет уже не только ко мне.

— Костя! — резко позвала я. — Ко мне. Немедленно.

Мальчик дрожал. Весь. Его буквально разрывало между желанием броситься к “маме” и ужасом от того, что мама ведет себя неправильно. И вот в такие моменты особенно видно, какая же это подлая штука — память. Ты можешь умом все понимать, можешь видеть перекошенную улыбку, можешь чувствовать, что что-то не так, а сердце все равно будет рваться туда, где тепло, знакомо и… где родное.

Я шагнула еще ближе.

Женщина тоже.

Комната заскрипела, как старый корабль. Доска на стене покрылась новыми уравнениями. За окнами вдруг начался снег. Просто так. Без перехода в осень и зиму, без всякого права на логичность. И я поняла: если сейчас не выдерну пацана, нас всех тут начнет плющить по местным законам образов так, что мало не покажется.

— Костя, смотри на меня, — сказала я резко, почти грубо. — Я живая. Видишь? Я дышу, я злюсь, я матерюсь про себя, и мне холодно в этом дурацком классе. А она — картинка. Если пойдешь к ней, она утащит тебя глубже в твою же голову и страхи. Понял?

Он смотрел на меня огромными, мокрыми глазами.

Потом на “маму”.

Потом снова на меня.

И вдруг всхлипнул:

— А если это правда она?

Его вопрос словно под дых меня ударил.

Потому что я не могла дать ему идеального ответа. Не могла мягко и красиво объяснить двенадцатилетнему пацану, почему фальшивая надежда иногда опаснее страха. Почему нельзя идти туда, куда больше всего хочется. Почему родные голоса иногда бывают ловушкой. Я сама-то едва это выдержала.

И все же пришлось отвечать.

— Тогда она простит тебе ошибку, — сказала я тихо. — Настоящая мама простит. А вот эта — нет.

Что-то в лице Кости изменилось. Он все еще не доверял мне, но задумался.

Этого хватило.

Я рванулась вперед, схватила его за руку и буквально выдернула из-за стола в тот момент, когда “мама” тоже бросилась к нему. Ее пальцы царапнули воздух в сантиметре от его плеча, и в этот миг маска окончательно слетела. Лицо расплылось, как рисунок под водой, глаза потекли вниз, рот вытянулся, растянулся в черную вертикальную щель, и из нее вырвался уже не женский голос, а какой-то многослойный хрип:

— Отда-а-ай.

— Подавишься! — рявкнула я и потащила Костю к двери.

Мир вокруг пошел трещинами. В буквальном смысле. Стены кабинета полоснуло белыми линиями, доска раскололась, парты начали заваливаться набок, как в замедленной съемке. Снаружи, в коридоре, что-то тоже ломалось. Или кто-то.

Я вылетела из кабинета, тянув мальчишку за собой, и почти сразу увидела, как Дмитрий держит за горло ту самую мужскую фигуру из коридора. Точнее, то, что сначала выглядело мужской фигурой. Сейчас лицо у этого существа тоже уже поплыло, но не до конца, и в этом полуразрушенном образе было что-то настолько неправильное, что мне захотелось выколоть себе глаза.

А вот Дмитрий выглядел правильно.

Очень.

Опасно правильно.

Белокурый. Холодный. С прямой спиной и такой яростью в глазах, что я на секунду отчетливо поняла, почему когда-то его боялась вся Игра. Он не кричал. Не делал лишних движений. Просто сжимал пальцы, и та тварь под ними корчилась, как сломанная запись.

Он услышал нас и резко обернулся.

— Бегом отсюда! — бросил он.

И, конечно же, именно в этот момент Костя споткнулся.

Потому что дети — не герои, они еще не умеют спасаться на чужом адреналине. Особенно когда их только что чуть не увела липовая мама в снежный школьный ад. Он зацепился кроссовком за трещину в линолеуме и рухнул бы, если бы я не дернула его на себя. У меня самой от рывка резко потемнело в глазах, грудь неприятно сжало, и я поняла, что все-таки трачу слишком много сил для одного захода. Но выбора не было.

— Держись за меня! — прошипела я ему.

Он вцепился намертво. Так, что аж больно стало. Ну хоть что-то.

— Дим! — крикнула я. — Уходим!

Он оттолкнул существо так, что то врезалось в стену и рассыпалось клочьями бумаги. Не крови, не плоти, а именно бумажной трухой, на которой проступали куски чужих фотографий, школьных тетрадей, каких-то детских рисунков. Меня от этой дряни едва не стошнило. Мнемозина не просто строила декорации — она лепила их из того, что люди боялись потерять, забыть навсегда. Гадость. Хуже гадости.

Коридор впереди уже не был школьным. Он тянулся и ломался, как в кривом зеркале. Окна вытянулись вверх. Пол уходил под уклон, хотя раньше был ровным. Двери множились. За одной смеялись. За другой плакали. За третьей кто-то шепотом звал меня по имени бабушкиным голосом. Очень мило. Очень своевременно.

— К выходу! — крикнула я скорее себе, чем другим.

— Тут нет выхода! — всхлипнул Костя.

— Есть! — отрезала я. — Мы его уже открывали!

Если честно, я не была в этом уверена. Но иногда уверенность — это просто тон голоса. И этого хватает, чтобы другие верили и не прекращали бороться.

Мы бежали.

Вернее, я бежала, таща за собой Костю, а Дмитрий шел сзади на полшага медленнее, не потому что не мог быстрее, а потому что прикрывал. И вот это ощущение — что он сзади — странным образом не давало мне сорваться в панику. Бесить он меня мог сколько угодно, но, если уж стоял за спиной, я почему-то знала: совсем сожрать не дадут.

Впереди мелькнул свет.

Не дневной. Не школьный. Знакомый уже разрез перехода — вертикальная трещина в воздухе, собранная из золотых линий. Увидев ее, я почти взвыла от облегчения.

— Туда!

Мы рванули.

И, разумеется, на самом подходе Костя выдернул руку.

Просто остановился, как вкопанный. Так резко, что я едва не упала.

— Нет! — закричал он. — Там темно! Я не пойду!

Не поняла? А. Ну конечно!

Переход для него выглядел не как спасение, а как еще один страшный разлом в пространстве. Как чужая неизвестность. И если бы мне в двенадцать лет предложили после липовой мамы и неправильной снежной школы прыгнуть в золотую дыру, я бы, наверное, тоже взбрыкнула. Чудесно. Просто чудесно. Самое время включать няню, педагога и сержанта одновременно.

Я развернулась к нему. Опустилась на колено прямо на дрожащий пол. Взяла его лицо в ладони.

— Костя. Посмотри на меня.

Он смотрел. Плакал. Трясся.

И молчал.

— Я тоже боюсь, — сказала я очень тихо. — Правда. И он тоже. — Я коротко кивнула на Дмитрия. Тот, к его чести, даже не закатил глаза, хотя имел полное право. — Но мы все равно идем. Потому что за этим светом — не конец. Там люди. Там не школа. И там тебя никто не будет ловить фальшивками за руку. Понял?

Он судорожно втянул воздух.

— А вы меня не бросите?

Вот тут, честное слово, мне захотелось кого-нибудь убить. Не мальчика. Систему. Проект. Всех взрослых уродов, которые вообще допустили существование такого вопроса в голове у ребенка!

— Нет, — сказала я. — Не брошу.

И протянула ему руку. Он схватился. И в тот же момент за моей спиной раздался голос. Спокойный, знакомый, мужской.

— Лиз.

Я замерла.

Мир на секунду перестал существовать.

Потому что этот голос я знала так хорошо, что у меня даже внутри все заболело от узнавания. И именно поэтому не имела права оборачиваться.

Только не это.

Только не сейчас.

Только не его голос...

Но голос продолжил, и теперь уже не только я, а даже воздух вокруг будто сжался от этой интонации:

— Дим. Не пускай ее туда.

Я не видела лица Дмитрия. Но почувствовала, как он тоже застыл. Всего на миг. На один-единственный, чудовищно опасный миг. А потом очень тихо, почти неслышно выдохнул:

— Беги, Лиз.

И я побежала.

Вместе с Костей.

Не оглядываясь.

Потому что если там, в разваливающемся коридоре Мнемозины, кто-то и правда заговорил голосом Джея, то смотреть назад нельзя было никому из нас.

Я побежала.

Я не была храброй, кто бы что не говорил. И мне не стало плевать, кто именно позвал меня по имени из той дряни, в которую превратилась Мнемозина. Как раз наоборот — мне было совсем, совершенно, ни чуточки не плевать. Именно поэтому я и не обернулась. Потому что в тот момент, когда за твоей спиной звучит голос человека, который не просто очень дорог, а почти врос в твою душу, когда рядом с тобой застывает даже Дмитрий — живая программа, на минуточку, — самое разумное, что ты можешь сделать, — это бежать вперед и не позволить себе ни одной лишней мысли.

Потому что мысль, крохотная, секундная, — это все равно что шаг назад. А шаг назад в Мнемозине, как я уже поняла, очень быстро становился падением в бездну.

Костя вцепился в мою ладонь так, словно хотел оторвать мне пальцы. Я не возражала. Лучше так, чем если бы он снова затормозил, когда до перехода оставалось всего ничего. Позади все еще трещало, осыпалось и кричало чужими голосами. Один из кабинетов слева распахнулся сам собой, и оттуда на миг пахнуло больницей, хлоркой и какими-то лекарствами. Из другого донесся звонок на урок. Слишком громкий. Слишком старый. Такой, от которого в школьные годы у меня всегда дергался глаз и хотелось немедленно спрятаться под парту.

Видимо, память у Мнемозины была запасливой. Она тащила наружу все. Что надо и что не надо. И, что самое противное, она действительно хорошо понимала, куда бить. Просто, к счастью, хорошо — не значит идеально точно.

Свет перехода бил в глаза. Золотой разрез дрожал, словно его тоже трясло от того, что происходило вокруг. Я почти влетела в него, утащив за собой Костю, и в последнее мгновение все-таки услышала за спиной еще один оклик.

— Лиз!

На этот раз голос сорвался. Стал резче. Ближе. Более настоящим.

И сердце все-таки дрогнуло.

Так больно и глупо, что я едва не споткнулась уже на границе. Но пальцы Кости в моей руке, как ни странно, спасли лучше любого самоконтроля. Я вспомнила, зачем вообще сюда пришла. Не за голосами. Не за прошлым. Не за надеждой, как бы ни хотелось. За живым человеком. За испуганным двенадцатилетним мальчишкой, который не должен был стать еще одним цветущим постаментом в дурацком великолепном саду.

Вот и все.

Этого хватило.

Я не оглянулась.

Мир дернулся и лопнул с оглушительной тишиной.

Когда вываливаешься обратно из перехода, первое мгновение всегда самое мерзкое. Ты еще не понимаешь, где верх, где низ, и мозг с телом пытаются одновременно удержать равновесие, воздух и остатки гордости. Правда, в моем случае гордость улетела первой. Мы с Костей буквально выкатились на мраморный пол тронного зала, причем я, конечно же, умудрилась приложиться коленом так, что перед глазами вспыхнули звезды.

— Ай, зараза...

Костя, к счастью, шлепнулся мягче. Возможно, потому что в последний момент я все-таки вывернулась и прикрыла его собой. Возможно, потому что Игра иногда, с большого похмелья, все же бывает добра к детям. В любом случае, пацан живой, теплый, дышит — а значит, все было не зря.

Я села первой и только потом поняла, что мы в зале не одни.

Сюда уже успели сбежаться люди. Не весь совет, но Мира — точно, еще двое каких-то мужчин, которых я пока не запомнила по именам, и Лана, с лицом человека, который почти уже не справляется с накатывающей паникой. Они замерли на расстоянии, не лезли и не суетились, за что я мысленно поставила им плюсик. После Мнемозины я бы, наверное, кого-нибудь укусила, если бы на меня сразу кинулись с водой, вопросами и заботой. Да, это ненормально так реагировать, я знаю.

Костя оглядывался по сторонам так, будто выдернули его не из школьного коридора, а прямо с Луны. Впрочем, для него разница была небольшой. Вот он был в пустом, страшном, неправильном кабинете, а вот уже сидит посреди огромного зала с колоннами, светом, чужими людьми и какой-то растрепанной девицей в куртке, которая уверяет, что все в порядке, хотя сама выглядит так, будто только что подралась с воспоминаниями.

В общем, ничего подозрительного, хотя так оно и было на самом деле.

— Эй, — позвала я тихо. — Кость.

Он резко повернулся ко мне.

И только теперь, когда весь ужас первого удара чуть отошел, я увидела, какой он маленький. Ну правда. Двенадцать лет — это же вообще еще не возраст. Это не “почти взрослый”, не “какой большой” и не “мужчина растет”, как любят говорить всякие особенно одаренные родственники. Это ребенок. Просто ребенок. И ребенок этот сейчас сидел на мраморном полу неизвестного мира, смотрел на меня совершенно дикими глазами и, кажется, держался из последних сил, чтобы не разреветься.

— Все, — сказала я мягче, чем говорила, наверное, со многими взрослыми за последние пять лет. — Все. Ты выбрался оттуда. Слышишь? Здесь тебя никто не тронет.

Он открыл рот. Закрыл. Потом сипло спросил:

— А... а где я?

Хороший вопрос.

Очень.

Я на секунду прикрыла глаза.

Как объяснить двенадцатилетнему пацану, что он не просто “где-то”, а в Игре, которая не компьютерная, а виртуально-реальная настолько, что от нее потом жизнь едет набок? Что ее лучше бы не существовало, но уж раз существует — придется теперь выкручиваться? Что я вообще сама не до конца понимаю, как описать это место по-человечески?

— В безопасности, — сказала я наконец. — Это пока главное.

Он снова оглядел зал.

Потом меня.

Потом почему-то посмотрел мне за спину. И лицо у него вдруг изменилось. Не так, как раньше, когда он видел липовую мать. Не ужас. Скорее... растерянность.

Я обернулась.

И увидела Дмитрия.

Он стоял у самого перехода, который уже начал стягиваться обратно в тонкую золотую линию. И выглядел... плохо. Настолько плохо, что даже у меня внутри все сжалось. Обычно он держал лицо так, будто родился уже с этим своим злым самообладанием и кривой самодовольной усмешкой. А сейчас стоял бледный, слишком неподвижный, с опущенными плечами и каким-то совершенно неестественным выражением глаз. Белый и погасший. Будто видел что-то, чего не должно было быть. Или слышал.

Нет.

Не “или”.

Слышал.

И я тоже слышала.

Мы оба слышали.

Только вот я успела убежать, а он...

Он остался с этим голосом дольше.

— Дим, — позвала я.

Он перевел взгляд на меня.

Медленно.

Будто выныривал откуда-то очень издалека.

— Не сейчас, — произнес он тихо. И голос у него был хриплый. Чужой. — Сначала мальчик. Надо позаботиться о нем.

Я хотела возразить. Очень. Хотела подойти, встряхнуть его, спросить в лоб, “что ты слышал, кого ты слышал, почему ты выглядишь так, будто ты сейчас откинешься прямо здесь, либо всех нас выгонишь из зала к чертовой матери?” Но Костя вдруг схватил меня за рукав. И этого оказалось достаточно, чтобы я проглотила все вопросы.

Да.

Сначала мальчик.

Потому что если я сейчас сорвусь в выяснение отношений с живой программой, которая едва не застряла в мире памяти, это будет очень некрасиво, очень в моем стиле и очень не вовремя.

Я поднялась и помогла встать Косте.

— Так. Сейчас тебя проводят в комнату, дадут воды, еды и не будут задавать тупых вопросов. Потом мы поговорим. Хорошо?

Он помедлил, но кивнул.

Мира подошла ближе. Осторожно. Как к пугливому зверьку. К Косте она так или ко мне — не уверена, к кому именно. В ней вообще было что-то удивительно правильное для таких ситуаций. Она не сюсюкала, не заламывала руки, не превращала помощь в спектакль. Просто была рядом и делала то, что нужно.

— Я отведу его, — сказала она.

Я посмотрела на Костю.

— Пойдешь с ней?

Он коротко глянул на Миру, на зал, снова на меня и вдруг выдал:

— А вы не уйдете?

Господи.

Вот ведь.

Сколько же надо пережить ребенку за пару часов, чтобы спрашивать это у человека, которого ты знаешь пять минут.

— Нет, — ответила я. — Я здесь. И потом приду.

Он подумал еще секунду, потом все-таки кивнул и позволил увести себя. Лана пошла следом. Я заметила, как она оглянулась на меня уже у выхода — тревожно, почти виновато. Будто хотела что-то сказать, но не решилась. Ничего. Еще будет время. Надеюсь.

Когда двери за ними закрылись, тишина в зале сразу стала другой. Уже не рабочей. Не выжидательной. Напряженной. Очень.

Я медленно повернулась к Дмитрию.

Он все еще стоял у погасшего перехода. И чем дольше я на него смотрела, тем отчетливее понимала: такого его я не видела никогда. Даже в старой Игре. Даже тогда, когда он был злой, сорвавшийся, опасный до костей. Тогда в нем хотя бы была энергия. А сейчас — пустота после удара. Именно после удара, а не до.

— Все вышли вон, — сказала я в пространство.

Один из мужчин, оставшихся у колонны, дернулся, будто хотел возразить, но тут же наткнулся на мой взгляд и передумал. Спасибо. Умный. Быстро учится.

Через полминуты в зале остались только мы двое.

Прекрасно.

Вот теперь можно.

— Что ты слышал?

Он усмехнулся. Очень криво. Нехорошо так.

— Ты даже “ты в порядке?” не спросишь?

— Спрошу после, хотя и так видно, что нет. Что ты слышал?

Он отвел взгляд. Прошел к столу. Опустился ладонями на край. Голову не поднял.

Я молчала.

Иногда молчание — лучшее, что можно сделать рядом с теми, кто сам не любит говорить лишнее. Если не лезть, не давить и просто оставить их один на один с необходимостью ответить, они сами начинают говорить. Не всегда. Не все. Но Дмитрий был из тех, кто ненавидит паузы в разговоре настолько же сильно, насколько ненавидит слабость. Поэтому тишина на него работает.

— Это был он, — сказал он наконец.

Одна фраза. И мне, казалось бы, должно было хватить.

Но не хватило.

Потому что это слишком важно. И слишком больно.

— Ты уверен?

Он резко поднял голову.

И вот в этом взгляде было столько раздражения, усталости и какой-то почти детской злости, что я вдруг вспомнила: при всей своей силе, уме, красоте и жути он все-таки не человек. Он живая программа. А значит, его ранит иначе. Может, глубже. Может, не так эмоционально. Но все равно ранит.

— Думаешь, я не отличу его голос от подделки? — спросил он резко.

Я выдержала паузу.

— В Мнемозине? Думаю, отличить там что угодно от подделки — уже роскошь.

Он хотел огрызнуться. Я это прямо увидела. Уже набрал воздух. Уже напрягся. А потом будто сам себя остановил и только устало потер глаза пальцами.

— Нет, — сказал он тише. — Я провел с ним гораздо больше времени, чем ты, Лиз. Я знаю своего создателя. Это был он. Не образ. Не память. Не ловушка в чистом виде. Слишком... живой отклик.

У меня внутри похолодело.

— Тогда почему он был там?

— Отличный вопрос. — Он отнял руку от лица и мрачно посмотрел на меня. — И мне не нравится ни один из предполагаемых вариантов ответа.

Я подошла ближе.

Не вплотную. Но ближе. Настолько, чтобы видеть его лицо. И да, такое расстояние я раньше выбрала бы только от глупости или на эмоциях. А сейчас — осознанно. Потому что если уж мы с ним теперь в одной лодке по поискам Джея, то придется иногда чисто по-человечески общаться без желания сразу вцепиться друг другу в глотки.

Хотя, конечно, второе никуда не делось.

— Варианты? — спросила я.

Он выдохнул.

— Первый — Мнемозина вытащила отпечаток. Слепок. Что-то из памяти Игры о нем. Но тогда я бы это почувствовал по-другому. Это… как эхо, более пресное, фальшивое.

— А второй?

— Второй мне не нравится еще больше.

— Это я уже поняла. Говори давай.

Он посмотрел мне в глаза. Прямо. И очень спокойно, для того, кто только что напоминал призрака своим видом.

— Он связан с этим миром. Прямо сейчас. Он появился там не из чьих-то воспоминаний. Не из твоих и не из моих. Вполне возможно, что это и был Джей, собственной персоной. И он там застрял.

Сердце ухнуло куда-то вниз.

Я ненавижу призрачную надежду. Особенно вот такую — вспыхивающую внезапно и из-за этого еще более опасную. Слепая надежда застит глаза, отупляет. Это я давно поняла. Она заставляет бежать, не глядя под ноги, верить первому же знаку, принимать за истину любой шорох. Именно поэтому я так долго училась не разрываться от нее. Не становиться ее рабыней. И все равно, когда Дмитрий сказал про Джея, мне захотелось немедленно снова открыть переход и броситься обратно. Без плана, без ума, без тормозов.

Комплекс героя, привет. Ты, как всегда, очень вовремя. Дмитрий напрягся, подвинув руку так, чтобы схватить меня, если я резко сорвусь с места.

— Нет, — сказала я вслух скорее себе, чем ему.

— Что “нет”? — нахмурился он.

— Нет, я не побегу туда сразу же. И не смотри так удивленно. Я тоже умею учиться на своих ошибках.

Он даже моргнул. Да так серьезно, будто и правда удивился.

— Ты сейчас меня почти оскорбил, — скривилась я, глядя на его мимику.

— Я просто проверяю, не треснул ли мир в третий раз за вечер.

— Не дождешься.

И вот тут он все-таки слабо, почти незаметно улыбнулся. Улыбка вышла усталой. Некрасивой. И потому почему-то человеческой до боли. Не ехидной, не победной, не его обычной. Просто на секунду — совершенно живой.

А потом исчезла.

— Нам нужен план, — сказал он.

— Нам всегда нужен план. Скажи что-нибудь новое.

— Да. Но ты обычно врываешься в события раньше, чем он успевает оформиться хотя бы в слова.

— Это называется творческий подход и импровизация.

— Это называется катастрофа ходячая.

Я тихо фыркнула и села на край стола. Ноги вдруг стали ватными. Не в том смысле, что я падала в обморок или что-то вроде. Скорее, организм решил напомнить: вообще-то вы уже спасали детей, ломали слои реальности и бегали от голосов из прошлого. Может, хватит на сегодня?

Не хватит. Организм никто не спрашивал.

— Ладно, — сказала я, откидываясь ладонями назад. — Давай так. Один ребенок у нас здесь. Двое остались.

— Один, возможно, уже спит.

— Не говори это таким тоном.

— А каким мне говорить? — резко спросил он. — Ласковым? У нас не сказка, Лиз.

Я посмотрела на него. Долго. Потом тихо ответила, опустив взгляд на собственные руки:

— Я знаю. Просто если ты скажешь это слишком спокойно, я тебя возненавижу. Не говори так, будто тебе плевать.

Он дернул уголком губ.

— Поздно. Ты и так меня не любишь.

— Не обольщайся. Ты слишком мне нужен сейчас, чтобы я позволяла себе такую роскошь, как ненавидеть тебя. Хотя Гонки я тебе еще припомню.

Он покачал головой.

И это тоже было хорошо. Нормально. Пока мы цепляемся друг к другу словами, все еще можно не сойти с ума.

— Что у тебя в реальности? — спросил он через паузу.

— Отец скоро поедет на точку, которую нашли его люди. Это какой-то серверный узел Игры, или что-то вроде того. Он связан со всем этим. У него люди, машины, связи, подозрительно хорошая осведомленность и, видимо, очень длинная история вранья, которую я ему еще припомню. — Я прикрыла глаза на миг. — Мы договорились сверяться. Я увеличила разрыв между Игрой и реальностью, но времени мало. Я обещала вернуться быстро.

— Значит, вернешься.

Я открыла глаза.

— И оставлю здесь двоих детей?

— Нет. — Он смотрел на карту, которой снова оживил стол одним движением руки. Надо же. Значит, кое-какой доступ у него все же остался. — Ты вернешься туда, узнаешь все, что можно, и дашь мне реальную привязку, чтобы можно было хотя бы от чего-то отталкиваться. А я за это время поищу, как попасть к двум оставшимся детям с минимальными потерями.

— То есть ты предлагаешь мне не геройствовать, а работать в команде?

— Ужасная идея, правда? Особенно для нас с тобой.

— Отвратительная. Но, к сожалению, разумная.

Он кивнул на карту.

Точки все еще пульсировали. Одна — ярко. Другая — почти на издыхании.

— Если мы сейчас снова полезем в Мнемозину вслепую, нас там раздерет на куски воспоминаниями. Тебя — твоими, меня — моими. И никакие дети от этого не спасутся. И Джей от этого не вернется. А если найдем связку с событиями реальности, поймем, откуда идет привязка. Кто тянет. Или что.

Я медленно кивнула.

Да.

Черт возьми, опять да.

Я ненавижу, когда он прав.

И, пожалуй, еще сильнее ненавижу, что в этом новом мире его правота больше не выглядит как высокомерие. Скорее как опыт, за который дорого заплатили когда-то. Понимание опаснее сочувствия, так и подружиться недолго. Ага, с тем, кто устраивал в Игре геноцид. Отличная идея, просто прекрасная.

— Хорошо, — сказала я. — Тогда я возвращаюсь.

Он поднял голову.

— И?

— Я сокращу разрыв течения времени так, что здесь оно будет идти в два раза быстрее, чем в реальности. Это даст тебе возможность немного отдохнуть и поискать информацию. И если вдруг через два часа меня здесь не будет, ты не лезешь туда сам.

— Это еще почему?

— Потому что я так сказала.

— Великолепный аргумент.

— Нормальный аргумент. Потому что в Мнемозине тебя уже зацепило. Я видела это. А без тебя я, увы, со всеми делами не справлюсь.

Он замер.

Совсем чуть-чуть.

Но этого хватило.

— Ты ничего не видела.

— Да ладно? — Я спрыгнула со стола и подошла ближе. — У тебя лицо было такое, будто тебе лично сердце в руки сунули и сказали “на, держи, да не урони”. Так что не ври.

Он смотрел на меня молча.

Долго.

Потом очень тихо произнес:

— И что? Будешь теперь меня жалеть?

Я не ожидала этого тона. Совсем. Не злого. Не ехидного. Почти... уязвленного.

И вот тут надо было бы ответить аккуратнее. Мудрее. Красивее. Но я — это я, так что сказала как есть:

— Нет. Я просто не хочу вытаскивать еще и тебя, если ты полезешь туда один. У меня тупо сил нет.

Он моргнул. Потом усмехнулся. Криво. Почти зло.

— Звучит обидно.

— Зато честно.

— С этим у тебя всегда было прекрасно.

— Врешь. У меня с этим всегда было просто катастрофично. Сам знаешь, у кого научилась.

— Да, — неожиданно согласился он. — Поэтому и прекрасно.

Господи. Иногда я вообще не понимаю, кто из нас двоих раздражает меня сильнее. Я выдохнула и отступила.

— Ладно. Жди. Я быстро.

— Возвращайся, — сказал он.

Не “иди”.

Не “давай”.

Не “не задерживайся”.

И от этих простых слов мне вдруг стало так странно внутри, что пришлось очень быстро отвернуться, пока он не заметил.

Да что ж такое-то.

Я закрыла глаза и потянулась к реальности.

На этот раз переход дался тяжелее. Словно между двумя мирами что-то успело налипнуть на меня — школьный коридор, чужой страх, голос за спиной, взгляд Дмитрия, карта с точками. Все это цеплялось, не хотело отпускать, и только когда я уже почти разозлилась по-настоящему, мир наконец-то провалился вниз.

Я открыла глаза в своей комнате.

Темно.

Ночник на столе.

Телефон мигает.

За дверью слышны голоса.

Реальность.

Я села так резко, что закружилась голова.

И почти сразу дверь распахнулась.

Отец вошел первым. За ним — Денис. У обоих лица были такие, что хороших новостей можно было уже не ждать.

— Что? — спросила я раньше, чем они успели заговорить.

Папа посмотрел на меня. Тяжелым таким взглядом.

И сказал:

— Ты проспала немного дольше пятнадцати минут и я не стал тебя будить. По адресам детей уже не было, родители в ужасе, ведь те не пришли домой со школы. Стали искать почти наугад, где детвора могла шариться. Их пути пересекались в одном и том же месте. Уж не знаю как, но все трое побывали на старом складе. Там мы нашли активный Игровой блок из тех, что я когда-то видел. Очень старый. И одного человека внутри.

У меня внутри все обмерло.

— Ребенка?

— Нет.

Он сделал паузу.

И в эту паузу я уже успела представить десяток вариантов. От ужасных до совсем ужасных.

Потом отец договорил:

— Это взрослый мужчина. И он жив. Судя по документам... он числится мертвым уже одиннадцать лет.

Вот так.

Игра снова решила, что нам слишком просто живется.

Папа стоял в дверях моей комнаты, усталый, напряженный, какой-то резко постаревший, а я смотрела на него и не могла понять, чего мне хочется больше — заорать, вытрясти из него всю правду или просто сесть обратно на кровать и сделать вид, будто ничего не слышала. Будто он не сказал сейчас, что на каком-то чертовом складе лежит взрослый мужчина, официально мертвый уже одиннадцать лет, и при этом живой. И при этом подключенный к Игре.

Нет, ну а что? Мало ли странного в жизни бывает. Кто-то котиков заводит, кто-то фикусы, а у нас тут, пожалуйста, мертвец в виртуальной коме. Семейный уют, чтоб его.

— Где? — спросила я.

Голос получился на удивление ровным. Это было даже обидно. Внутри меня уже начинало трясти, а снаружи — тишина, спокойствие, чуть ли не вежливость. Как будто я не про человека сейчас спрашивала, а про забытый пакет с продуктами.

— Промзона за Западным обходом, — ответил отец. — Старый склад. Мы туда выехали на всякий случай, проверить одно помещение из прежнего списка, что почему-то пересеклось с геолокацией телефонов детворы. Думали, там давно пусто.

— А там не пусто, — тихо закончила я. — Сколько я вообще продрыхла, что вы успели все это сделать? Насколько “дольше пятнадцати минут” вышло? Часа три?

Он кивнул.

Денис стоял чуть сзади и молчал. Вообще-то я давно заметила, что его молчание раздражает меня сильнее чужих разговоров. Слишком собранный, слишком правильный. Вечно с лицом человека, который уже знает, где у тебя начнется истерика, и мысленно готовит аптечку. А я не люблю, когда меня заранее мысленно раскладывают по полочкам и начинают контролировать любую реакцию. Даже если из лучших побуждений.

Хотя сейчас я бы, наверное, не отказалась от валерьянки. Для нервов. Несмотря на рассинхронизацию, я выпала из реальности слишком надолго. От чего это зависит? Или я вырубилась уже после того, как вышла из Игры? Впрочем, это можно подумать и потом.

— Вы его видели? — спросила я. — Ну… этого мужчину.

— Видели, — ответил отец.

— И?

Он помолчал.

Ой как плохо, когда взрослые люди молчат вот так, перед тем как ответить, ничего хорошего обычно не следует.

— Он мертв?

— Он жив, — наконец произнес отец. — Сердце бьется. Аппаратура держит его в стабильном состоянии. Но в сознание он не приходил. По крайней мере при нас.

— А Игровой блок?

— Активен.

У меня в животе неприятно заныло.

Активен.

То есть это уже не страшилка, не догадка, не “возможно, мы нашли след”. Это настоящее. Железное. Воняющее пылью, проводами и чужой бедой настоящее.

— Я еду с вами, — сказала я.

— Нет.

Вот. Сразу. Даже без какой-либо словесной разминки. Я медленно подняла на него глаза, готовясь к очередной словесной битве.

— Отец… — вышло почти угрожающе.

— Нет, Лиза.

— Я не спрашиваю.

— А я не разрешаю.

Я чуть не засмеялась.

Нет, правда. Ситуация была настолько идиотской, что смех был бы вполне уместен. Просто немного нервный. Ну подумаешь, старый тайный склад, Игровой блок, мертвец, отец что-то скрывает, я между реальностью и Игрой мотаюсь, как псих, а он мне тут про “не разрешаю”.

Прелесть.

— Пап, — произнесла я максимально спокойно, ну или постаралась. — Ты нашел штуку, которая напрямую связана с Игрой. Ты знаешь, что я в ней была. Ты знаешь, что я вернулась. И ты все равно собираешься говорить мне “сиди дома”? Серьезно?

Он вдруг очень внимательно посмотрел на меня, прищурился, словно какую-то мысль вспомнил.

— Ты так и не рассказала мне, как именно вернулась.

Я стиснула зубы. Ага. А вот мы и пришли туда, куда шли.

— А ты так и не рассказал мне, откуда вообще столько знаешь про Игру, — в тон ему ответила я. — Отговорки про “контракты” и “случайно в документах увидел” не принимаются. Как-то не верится мне, что простому поставщику оборудования получилось столько разузнать.

Мы уставились друг на друга.

Не скажу, что это было похоже на дуэль. Скорее на очень семейную версию взаимного упирания рогами, когда оба понимают: уступать придется, вопрос только в том, кому первому надоест строить из себя принципиального барана.

Спойлер: мне не надоело.

— Лиза, — начал он мягче. — Это может быть опасно.

— Может. И будет. Уже опасно. — согласилась я. — И поэтому я поеду.

— Ты не понимаешь—

— Нет, это ты не понимаешь! — я резко встала с кровати. — Если блок активен, если человек до сих пор подключен, если это вообще то, о чем я думаю, то там уже опасно. Не “может быть”, а уже. И без меня вы либо ничего не поймете, либо наломаете дров. А я, между прочим, сейчас единственный человек в этой комнате, который хоть знает, как такая дрянь ощущается изнутри.

Денис шевельнулся, будто хотел что-то сказать, но промолчал. Правильно. Умница. Не день у меня сегодня для воспитательных бесед.

Отец устало потер переносицу. Этот жест я помнила еще с детства. Он так делал, когда злился, но не хотел повышать голос. Или когда понимал, что ситуация уже давно вышла из-под контроля, а сделать вид, будто все нормально, не получается.

— Пять минут на сборы, — коротко сказал он.

Я победно кивнула, хотя победы никакой не чувствовала.

Вообще ничего хорошего я не чувствовала.

Только странную глухую тревогу, будто где-то далеко, на границе слуха, уже начинал нарастать звук поезда, у которого отказали все тормоза. И все это понимают. И все равно стоят на рельсах.

Собралась я быстро. Да и чего там собираться? Куртка, телефон, ключи, деньги, волосы кое-как убрать, кроссовки натянуть. Не на бал же еду. Хотя, зная Игру, бал тоже мог бы случиться. С покойником, сервером и папиными тайнами.

Уже в машине, когда город пополз за окном темными кусками с подсвеченными неоном вывесками, я наконец спросила:

— Кто он?

— Пока не знаем наверняка, — ответил отец.

— То есть как это “не знаем”? У него нет документов?

— Документы есть. И именно из-за них все стало только хуже.

Я повернулась к нему.

Он сидел рядом, очень прямо, как будто сам себе запрещал развалиться хотя бы на пару сантиметров. Денис вел машину. В салоне стояла та самая давящая тишина, в которой каждый думает слишком много и говорит слишком мало.

— Тогда говори нормально, — не выдержала я. — Меня от ваших пауз уже тик дергает.

— По документам его зовут Илья Старов, — произнес отец. — Инженер-системщик. Пропал одиннадцать лет назад. Через полгода был признан мертвым.

— “Пропал” — это как?

— Официально — несчастный случай в походе. Упал в реку. Не нашли.

Я коротко усмехнулась.

Официально. Конечно. Все самое мерзкое в мире почему-то всегда имеет очень приличные официальные формулировки.

— А неофициально?

Он посмотрел в окно.

— Неофициально, Лиза, я тогда впервые услышал про Игру.

Я замерла.

Вот. Наконец-то. Хоть что-то человеческое, а не хождение кругами.

— От него?

— Не совсем. От людей, которые работали рядом с ним. От тех, кто после его исчезновения резко замолчал, переписал часть бумаг и сделал вид, что никакого проекта никогда не существовало.

— А ты?

— А я был достаточно глуп, чтобы поначалу считать это просто очень странной и очень дорогой аферой.

Что-то мне это сильно не нравится.

Потому что в его голосе не было бравады. И привычной папиной уверенности — тоже. Только усталость и злость на себя самого. Тихая такая, старая, вылежавшаяся. От нее обычно не кричат. От нее молчат годами.

— Ты был с ними связан? — спросила я.

Он не ответил сразу. Ну конечно, откуда бы еще столько знать?

— Пап, насколько связан?

— Почти напрямую. — сказал он наконец. — Через деньги, логистику, помещения, людей. Кое-что я тебе уже рассказывал. Я не был внутри проекта. Но я видел оборудование, выполнял некоторые поручения. И слышал достаточно, чтобы потом не спать ночами.

Я отвернулась к окну.

Вот оно как.

— То, что тебя начали шантажировать нами, это было уже сильно после, да? Когда мама узнала, во что ты вляпался, ты варился в этом все уже несколько лет, не так ли? Игра стояла возле нашей семьи намного дольше, чем ты говорил. Просто раньше я об этом не знала. И не должна была узнать, так? Но потом мама умерла, а я уехала учиться в город. И твоих действий, что бы тебя не заставляли делать, уже не хватало для моей защиты, так? Ты поэтому приставил ко мне своих людей? — спросила я тихо. Сердце тихо ныло. Даже не от злости, скорее от какой-то тоски и обиды.

— Да.

Он очень медленно кивнул. И почему-то именно от этого стало совсем паршиво. Лучше бы соврал. Честное слово, лучше бы опять что-нибудь соврал, выкрутился, перевел тему.

— Тогда почему ты ничего не сказал? — спросила я, сама не заметив, как понизила голос. — Хоть раз. Хоть намеком.

— А что я должен был тебе сказать? — устало отозвался он. — “Дочь, возможно, где-то существует виртуальная система, в которой люди застревают насмерть, поэтому будь осторожнее”? Так, что ли?

Я помолчала.

Нет. Сказал бы он это тогда — я бы решила, что отец окончательно заработался.

И все же…

— Можно было хотя бы попробовать, — буркнула я.

Он кивнул.

— Можно было. Но я не попробовал. А потом стало слишком поздно.

И вот эта его спокойная, слишком спокойная интонация выбила меня сильнее, чем если бы он начал спорить.

Я отвернулась обратно к окну и до самого склада молчала.

Потому что иногда спор — это эмоциональная роскошь. А сил на эмоции у меня уже почти не осталось.

Склад выглядел именно так, как и должен выглядеть склад, в котором находят мертвецов и тайные игровые блоки. Шутка. Я не знаю как должны выглядеть такие места. Но если бы стереотипы ожили — это было бы то самое место.

Серый. Пыльный. Слишком большой. С таким количеством пустоты внутри, что даже шаги звучали не как шаги, а как чьи-то лишние мысли выбравшиеся из головы. Снаружи — ничего особенного. Ржавые ворота, облупившиеся стены, холодный прожектор у входа. Из тех мест, мимо которых в обычной жизни проходишь и даже не смотришь. А потом выясняется, что именно в таких дырах обычно и прячут самое мерзкое.

Я вышла из машины и замерла.

Воздух был неправильным.

На первый взгляд — самый обычный. Ночь, холодок, запах сырого бетона и железа. Но под этим, глубже, тоньше, дрожал знакомый фон. Еле уловимый. Как если бы кто-то поставил за стеной огромный работающий сервер, а мне дали услышать его не ушами, а позвоночником. Вибрация, дрожь. Словно что-то тихо гудит в голове. Так тихо, словно бы всего лишь показалось, но… меня затошнило, словно бы укачало на месте.

Игра.

Здесь.

В реальности.

У меня по коже пошли мурашки.

— Ты побледнела, — тихо сказал отец.

— Спасибо, очень полезное наблюдение, — машинально огрызнулась я, медленно и глубоко дыша носом. — Тут… фонит.

— Чем?

— Игрой.

Он ничего не ответил, но я почувствовала, как он напрягся еще сильнее.

Внутрь нас пропустили быстро. Там уже стояли люди отца — двое у входа, еще один дальше, возле перегороженного помещения. Все с теми самыми лицами, которые бывают у нормальных людей рядом с ненормальными вещами. Хочется не смотреть, но глаза сами лезут.

— Там, — сказал Денис.

Мы прошли через длинный коридор между пыльными стеллажами, какими-то ящиками, накрытыми брезентом, пустыми клетями и разобранными металлическими конструкциями. Под потолком тускло горели лампы. Свет был плохой. И это даже хорошо. При ярком свете такие места обычно становятся еще отвратительнее.

Помещение в конце оказалось отгорожено пластиковыми щитами и переносными перегородками. Кто-то уже успел наладить хоть видимость порядка. На полу — провода, приборы, кейсы, один стол с раскрытым ноутбуком. И посередине — он.

Игровой блок.

Я остановилась так резко, что отец едва не врезался мне в плечо.

Потому что это был не просто аппарат. Не “капсула”, как я себе почему-то представляла. И не гроб. И не кресло. Эта штука напоминала медицинский модуль, собранный человеком, который слишком любил железо и слишком мало думал о том, как это будет выглядеть со стороны. Матовый металл, стеклянная крышка, датчики, провода, тускло-синие линии питания вдоль корпуса. Старый. Очень старый. Но живой. Он дышал электричеством так, что у меня зубы свело.

И тут меня как мешком пыльным по голове стукнуло:

— Пап, если раньше использовались вот такие громоздкие блоки, то как вообще меня сумели затянуть в Игру? Ведь я ни к каким проводам не подключалась.

— Хороший вопрос. — вздохнул отец. — Если бы я сам знал. Только то, как ты рассказываешь об Игре, убеждает меня в том, что ты действительно там была. Потому что я никогда не слышал о бесконтактной технологии перемещения.

— Плохо. — пробормотала я и подошла поближе.

Внутри лежал мужчина.

Сначала я подумала, что он гораздо старше. Потом пригляделась. Нет. Просто его очень сильно прибило временем. Худой, бледный, с провалившимися щеками, с короткой сединой у висков. Лицо не мертвое. И не совсем живое. Как у тех, кто долго лежит в коме.

Я шагнула ближе.

И мне стало совсем не по себе.

Потому что он не спал.

Глаза были открыты.

Смотрели в потолок.

И в них было что-то такое, от чего у меня вдруг пересохло во рту. Не пустота. Не бред. Скорее ощущение человека, который смотрит не сюда. Не на склад, не на нас, не на лампы. Куда-то глубже. Туда, куда я тоже уже однажды падала.

— Он в сознании? — спросила я.

— Периодически реагирует на звуки, — ответил кто-то из людей отца. — Но речь спутанная и невнятная, когда ее удается добиться. Пульс скачет, когда рядом становится больше двух человек.

— Почему вы раньше не сказали, что глаза открыты?

— Ты бы от этого спокойнее стала? — буркнул отец.

Нет.

Не стала бы.

Я подошла почти вплотную к блоку.

И тут мужчина медленно, очень медленно повернул голову.

На меня.

Я замерла.

Сердце ухнуло вниз и сразу же ударило где-то в горле.

Его взгляд вдруг стал четче. Как будто сквозь толстую мутную пленку он нащупал точку, на которую хотел смотреть очень давно.

Губы шевельнулись.

Первый звук вообще не вышел.

Только со второго раза он прохрипел:

—...не... может быть...

Я машинально наклонилась ближе, пытаясь хоть что-то расслышать через тонкое покрытие, которое, похоже и не давало высохнуть мужчине окончательно.

— Что?

Папа что-то резко сказал за спиной, кажется, велел не подходить так близко. Я не слушала.

Потому что в следующую секунду мужчина снова заговорил.

Хрипло. Через силу. Но уже понятнее.

— Ключ... вернулся...

У меня по спине словно ледяной водой плеснули.

— Кто? — спросила я очень тихо.

Он моргнул, с трудом, будто веки весили слишком много.

— Не... давайте... им... открыть... нулевой...

Дыхание у него резко сбилось. Датчики на корпусе запищали быстрее.

Ко мне тут же шагнули с двух сторон, но я выставила руку.

— Не трогайте.

Сама не знаю, почему сказала именно так. Может, потому что в этот момент я вдруг отчетливо поняла: если его сейчас начнут тормошить, колоть, давить вопросами, он просто уйдет обратно туда, где был. Слишком глубоко. Слишком далеко.

— Илья, — произнесла я, не зная, слышит ли он меня вообще. — Кто “они”?

На мгновение мне показалось, что он меня не понял. Или не услышал. Но потом взгляд опять сфокусировался.

— Не... Илья...

Я нахмурилась.

— Что?

Губы дрогнули в чем-то очень похожем на горькую усмешку.

— Здесь... не Илья...

У меня внутри все похолодело еще сильнее. Ну конечно. Разумеется. Почему бы и нет?

Папа подошел ближе.

— Что это значит?

Мужчина перевел взгляд на него и, кажется, узнал. Не как знакомого. Как функцию. Как часть той реальности, которую помнил слишком плохо и слишком выборочно.

— Поздно... — выдохнул он. — Вас... уже... нашли...

Приборы снова запищали.

Один из сотрудников резко сказал что-то про давление и показания. Я почти не слышала.

Потому что фраза “вас уже нашли” совершенно мне не понравилась. Вообще. Ни одним местом.

— Кто нашел? — быстро спросил отец. — Кто?

Мужчина смотрел уже не на него.

На меня.

И в этом взгляде вдруг мелькнуло что-то очень ясное. Почти живое. Почти страшное.

— Если... она... здесь... значит... он... тоже...

— Кто? — теперь уже я не выдержала. — Кто “он”?

Мужчина открыл рот.

Секунда.

Другая.

Я успела подумать, что сейчас он скажет имя.

Любое.

Нужное.

Страшное.

Но он вдруг дернулся всем телом, будто через него пропустили ток. Приборы заорали громче. Люди вокруг метнулись к блоку, кто-то оттеснил меня в сторону, отец резко выругался, Денис схватил за локоть и оттащил, чтобы я не полезла обратно.

— Назад!

— Пусти! — рявкнула я.

— Назад, Лиза!

Я вывернулась.

Почти.

Но в этот момент мужчина снова заговорил. Уже не хрипом — почти криком. Только крик этот был сломанным, рваным, как плохая запись.

— Архив!.. не... дайте... открыть архив!.. фильтры... сняли... не им... не—

И все оборвалось.

Резко.

До звона в ушах.

Приборы продолжали орать.

Один из врачей — я только теперь поняла, что здесь был врач — проверял что-то, быстро, коротко, без паники. Люди шевелились вокруг, а я стояла, как прибитая, и смотрела на лицо в стеклянной коробке.

Глаза у мужчины снова были открыты.

Но теперь — пустые.

Как в начале.

Будто то, что минуту назад вынырнуло к нам из глубины, опять ушло.

Склад вдруг показался мне ледяным.

Я медленно вдохнула.

Выдохнула.

И только после этого поняла, что у меня дрожат руки.

— Он жив? — спросила я.

— Да, — коротко ответил врач. — Состояние нестабильное, но жив.

Жив.

Ну надо же.

Прекрасно.

Живой мертвец, который не Илья, знает про архив, про снятые фильтры и про то, что нас уже нашли. Он знает, а мы — нет.

Просто чудесный вечер. Точнее, кажется уже ночь. Чувство времени сбилось окончательно.

Отец подошел ко мне вплотную.

— Ты поняла, о чем он?

Я посмотрела на него.

Очень хотелось сказать “конечно, нет, что ты, я же просто школьница, которая иногда бегает между мирами”. Но сил на сарказм вдруг не осталось.

— Не до конца, — честно ответила я. — Но одно я поняла точно.

— Что?

Я перевела взгляд на блок. На старое железо. На открытые глаза человека, который, возможно, уже давно не был собой.

И тихо произнесла:

— Это не случайный сбой, пап. Похоже нас действительно ищут. И еще кто-то влез в Игру гораздо глубже, чем мы думали. Кто-то дергал за ниточки очень долго и продолжает делать это сейчас.

Он мрачно кивнул.

— Я уже это понял.

— Нет, — покачала я головой. — Ты не понял.

Я сама не заметила, как шагнула обратно к блоку. Уже осторожнее. Уже не надеясь, что мужчина снова заговорит.

Просто потому что меня тянуло.

Странно. Очень.

Я посмотрела на его руку. На сухие пальцы, лежащие поверх ремней фиксации. На ногтях — синеватый оттенок. На запястье — след от старого браслета или датчика. И вдруг внутри меня что-то дрогнуло. Словно я смотрела не на человека, а на дверь. Очень плохую, очень ненадежную, почти развалившуюся дверь, за которой все еще кто-то есть.

И если открыть ее неправильно — будет хуже.

А если правильно…

Я резко обернулась к отцу.

— Мне нужен ноутбук.

— Что? Опять?

— Ноутбук. Любой. Сейчас.

Он моргнул, но спорить больше не стал.

Через полминуты мне уже подтащили чей-то рабочий. Я поставила его на стол и открыла.

Пальцы дрожали.

Не от страха даже. От спешки. От ощущения, что я уже почти вижу связку, но она все еще ускользает.

— Лиза, что ты делаешь? — тихо спросил отец.

— Пытаюсь понять, где он привязан.

— Кто?

— Не он, — я мотнула головой в сторону блока. — Игровой узел. Что его здесь держит и как.

— Ты же сказала, что не разбираешься в этом технически.

— А я и не разбираюсь. Я чувствую что могу это сделать. Или хотя бы попытаться. — и я сделала единственное, что умела в реальности — спасибо поисковику в интернете, — открыла программный код первой же попавшегося сайта.

Вот теперь папа замолчал. Без взрослого скепсиса. Без этого ужасного “девочка нервничает”. Просто замолчал и стал смотреть.

И это было лучшее, что он мог сделать — поверить в меня, хоть немного.

Я уставилась в темный экран, в схему открытых процессов, в ряды цифр и служебных строк, в которых ничего по-человечески не понимала. Вообще ничего. Но зато чем дольше смотрела, тем сильнее в голове вставало ощущение. Не мысль. Не знание. Узнавание.

Как в Игре.

Когда ты не можешь объяснить, откуда знаешь дорогу — просто знаешь. Ох, когда используешь эту способность в реальности — это очень жутко. Потому что так не должно быть. Неестественно.

— Здесь, — сказала я, ткнув пальцем в одну из строчек кода.

— Почему? — сразу спросил Денис. — Это же просто страничка какого-то сайта про… что там, кошки? Описание пород?

— Потому что отсюда тянет Игрой. Если здесь Игровой сервер, то он в любом случае каким-то образом использует интернет, или какую-либо другую связь. В кодах абсолютно любого сайта, если открыть поблизости от блока будет след.

— Это не аргумент.

— Для тебя — нет.

Я увеличила экран. Снова ткнула. И вдруг увидела знакомое слово.

Архив.

Служебное имя было длиннее, с цифрами, символами и какой-то технической белибердой по краям. Но это слово там точно было.

У меня в груди что-то холодно ухнуло.

Я медленно подняла голову.

— Он не бредил.

Отец подошел ближе.

— Что?

Я показала ему строку.

И тихо, уже сама для себя, повторила:

— Он не бредил.

Значит, архив существует. Значит, нулевой — это не просто красивое страшное слово. Значит, кто-то действительно пытается его открыть. И значит… Что же это все-таки значит? Что за архив, что там принципиально важное скрыто? Надо спросить у Дмитрия…

Я резко выпрямилась.

Часы!

Меня будто током прошило.

Часы в Игре. Дмитрий. Карта. Две почти гаснущие точки.

Я слишком задержалась!

— Мне надо домой, — сказала я.

— Что?

— Прямо сейчас. Срочно!

Отец уставился на меня так, будто я окончательно сошла с ума. Возможно, не без оснований.

— Лиза, мы только—

— Пап, — перебила я его. — Если я сейчас не вернусь, будет хуже. Намного хуже. Я все объясню потом, но не сейчас. Пожалуйста. Просто поверь мне, прошу тебя!

Он смотрел долго.

Очень.

Потом коротко кивнул Денису.

— Машину.

Я схватила куртку, телефон, едва не смахнула чужую папку со стола и уже на выходе обернулась.

На секунду.

Только на секунду.

Мужчина в блоке лежал неподвижно, с открытыми глазами, и казался снова почти мертвым. Но теперь я уже знала, что это не так.

И еще я знала, что вернусь.

Не к нему конкретно. К этому архиву. К этой дряни, которая снова полезла в наш мир. Потому что выхода у меня, кажется, уже не было.

Точнее, выход был. Просто вел он, как всегда, в самое прекрасное и ужасное место.

В Игру.

И пока машина мчалась обратно по ночному городу, у меня в голове крутилась только одна мысль, очень простая и очень поганая: если в реальности уже нашли старый активный блок, значит кто-то действительно начал шевелиться.

А если кто-то начал шевелиться здесь, то в Игре он уже, скорее всего, давно не просто шевелится. Он действует.

Я вернулась в Игру так резко, будто меня кто-то дернул за шиворот.

Никакого красивого перехода. Никакой романтики. Просто закрыла глаза у себя в квартире, а открыла уже здесь — в комнате с Часами, от которых у меня до сих пор слегка ехала крыша. Огромный циферблат мерно тикал, золотые и серебряные стрелки ползли каждая по своей жизни, и, наверное, на каком-то этапе я уже должна была привыкнуть к тому, что могу вот так запросто стоять между двумя мирами и решать, где времени бежать, а где — плестись. Но нет. До сих пор не привыкла. И не хочу.

Потому что как только привыкаешь к подобной дряни, она начинает казаться нормальной. А это уже первый шаг к сумасшествию. Проверено Игрой. Экспериментально. На людях.

За дверью кто-то ходил. Судя по шагам — быстро и нервно. Я даже не стала гадать.

— Дмитрий! — рявкнула я в пустоту, потому что привычка обращаться к нему как к нормальному человеку иногда давала сбой ровно тогда, когда мне было не до вежливости. — Иди сюда! Срочно!

Шаги оборвались. Через секунду дверь распахнулась.

Он вошел быстро, почти бесшумно, как всегда, но выглядел… лучше, чем до моего ухода, и хуже, чем я хотела бы. Бледность с лица сошла, глаза снова стали его — холодновато-ясными, собранными, но где-то под ними уже залегла тень. Та самая, которую обычный человек списал бы на усталость, а я после Мнемозины видела как слишком свежий след удара.

И не надо мне потом говорить, что я ничего не замечаю.

— Ты задержалась, — сказал он вместо приветствия.

— И тебе добрый вечер. Или ночь. Или что тут у вас теперь по времени считается приличным.

— Не смешно.

— Я и не шучу.

Я шагнула к нему ближе. Сразу, без раскачки.

— В реальности нашли старый Игровой блок. Активный. Такой старый, что наверное один из первых. Внутри человек. Мужчина. Официально мертв уже одиннадцать лет.

Лицо у него не изменилось.

Вообще.

Вот только плечи стали чуть жестче. Самую малость. Но я заметила.

— И? — спросил он.

— И он говорил. Немного. Но этого хватило.

Я выдержала паузу, глядя ему прямо в глаза.

— Он что-то сказал про архив. И что фильтры сняты.

Вот тут его проняло.

Не снаружи. Не как-то преувеличенно театрально. Дмитрий вообще был не по этим чисто человеческим глупостям. Просто что-то внутри него на миг рухнуло, а потом мгновенно встало обратно, как дверца, которую резко захлопнули, пока никто не успел заглянуть внутрь и увидеть эмоции. Все еще странно, что это видела я.

— Повтори? — тихо сказал он.

— Архив, — повторила я так же тихо. — И фильтры. Он сказал, что их сняли. И еще — чтобы не дали открыть нулевой архив.

Он отвернулся.

Подошел к Часам.

Провел пальцами по темной раме циферблата, будто не знал, куда девать руки.

Вот это уже было плохо.

Потому что Дмитрий, который не знает, куда девать руки, — почти такое же редкое и противоестественное явление, как Джей, который честно отвечает на прямой вопрос с первого раза.

— Что? — спросила я. — Только не говори опять “ничего”.

Он обернулся не сразу.

— Это значит, что я был прав.

— По какому именно поводу? У тебя их, знаешь ли, много.

— По поводу вмешательства извне, — отрезал он. — Если в реальности нашли старый Игровой блок, если оттуда всплыло слово “архив”, если даже он знает про фильтры, значит, это не локальный сбой. Не остаточное дрожание после Обнуления. Кто-то действительно роется в архитектуре Игры. Вопрос только, насколько давно роется.

— Супер, — выдохнула я. — Просто великолепно. То есть у нас тут не только спящие дети, Мнемозина, отсутствие Джея и моя прекрасная семейная жизнь, но еще и кто-то неизвестный лезет в Игру снаружи?

— Да.

— Обожаю, когда ты такой бодрый.

— А я обожаю, когда ты не кричишь.

— Ну извини, я не железный шкаф, чтобы хранить спокойствие в производственных объемах.

— Не знаю насчет шкафа, но похоже твой личный блок довольно удобный, раз ты шастаешь сюда так запросто.

Я замерла, внимательно глядя на Дмитрия. И вдруг осознала, что я никогда не рассказывала ему, как именно захожу в Игру.

— У меня нет личного блока. — тихо произнесла я, не отрывая от него взгляда. — Дим, я захожу в Игру без каких-либо технологий. Просто закрываю глаза и проваливаюсь.

— Что? — я бы радовалась тому, что мне удалось ввести его в состояние удивленного ступора, но что-то ситуация вообще как-то не располагала. — Но… как?

— Изначально я просто получила письмо по электронной почте и нажала на ссылку в нем. Не было проводов, датчиков, каких либо еще технических моментов. Я просто провалилась. И вышла так же. А теперь, с доступом от Джея, вообще просто хожу туда-сюда практически по легкому желанию.

Парень прикрыл глаза, делая медленный вдох.

— Что не так? — не выдержала я долгой паузы.

— Все не так! — выплюнул Дмитрий, о чем-то хмуро задумавшись. — Игра так не работает. Всегда был специальный блок, обязательно — датчики, система безопасности, системы жизнеобеспечения. Все предусмотрено. И уж точно никакого удаленного доступа. Это… неправильно!

— Ладно, разберемся в процессе. Со мной всегда что-то неправильно.

Он почти усмехнулся. Почти. Но усталость все равно никуда не делась. Как и размышления, от которых уже пухла голова.

Я вновь перевела часы, разрывая время как можно дальше и подошла к столу, где лежала карта. Та самая, живая, нервно мерцающая штука, к которой я уже успела возненавидеть и привязаться одновременно. Три точки. Одна — погашенная. Костя. Еще одна — едва теплилась. Третья пульсировала слабо и неровно, как больной нерв.

Я похолодела.

— Сколько времени прошло?

— Достаточно, чтобы вторая точка начала проваливаться, — ответил он.

— Ты говорил, что не полезешь без меня.

— Я и не полез, — сухо произнес он. — Хотя очень хотел.

Я резко подняла голову.

Он стоял напротив и смотрел на карту так, будто вбивал себя в нее взглядом.

— Что с ней? — спросила я.

— Это девочка, — ответил он после паузы. — Лет восемь-девять предположительно, если ориентироваться по отпечатку. Мир уже начал схлопываться. Игра вытягивает ее в сон слишком быстро.

— А третья?

— Еще держится. Но если мы сейчас снова ошибемся…

Он не договорил.

И не надо было.

Я и так поняла.

Один мальчик вытащен. Одна девочка почти провалилась. Еще кто-то ждет своей очереди на собственный личный ад. Все, как я люблю. Стабильность, мать ее.

— Пойдем, — сказала я.

— Ты не отдохнула.

— А ты, конечно, цветешь и пахнешь.

— Я серьезно.

— И я серьезно. — Я посмотрела на него в упор. — Если ты сейчас начнешь читать мне нотации про усталость, я, возможно, даже соглашусь с тобой. А потом все равно пойду. Так что давай сэкономим нам обоим время и силы.

Он молчал.

Ох, как же я ненавижу, когда он молчит именно вот так — не от упрямства, а скорее… от страха перед неизвестным. Потому что с упрямством я еще умею бодаться. А вот с его редкими проблесками честности перед самим собой — уже сложнее.

— Лиз, — произнес он наконец тихо. — Если она уже почти спит, то она проходит через мир памяти. На этот раз Мнемозина будет бить сильнее.

— Значит, придется бить в ответ. — вообще-то я тоже очень боюсь, но ему об этом ни за что не скажу.

— Это не шутка.

— Да я уже заметила. У нас тут вообще, знаешь, давно как-то все без шуток. И все равно я периодически умудряюсь острить, потому что иначе просто сдохну от напряжения.

Он потер переносицу.

Я вдруг поймала себя на мысли, что жест этот слишком человеческий для живой программы. И тут же мысленно обозвала себя дурой. Ну правда. Сколько можно делить всех на “людей” и “не совсем”? После всего, что я уже видела, это выглядело особенно тупо.

— Хорошо, — сказал он. — Но правила меняются.

— Какие?

— Если тебя начнет ломать слишком сильно — я тащу тебя назад, даже если ты будешь орать и вырываться.

— А если ломать начнет тебя?

Он посмотрел на меня. И вот в этой короткой паузе я ясно поняла: попала в точку.

— Тогда, — произнес он сухо, — ты вытаскиваешь девочку.

— А тебя?

— Меня не надо.

— Пошел ты. — тихо сказала я. — Вот честно. Просто пошел ты в баню со своей вечной привычкой врать в самые неподходящие моменты.

Он не обиделся. Даже не попытался. Только отвернулся к карте.

— Мир памяти — место, через которое проходят все, прежде чем уснуть. Он имеет много секторов, и, насколько я знаю, как-то связан с самим основанием Игры, с ее исходным кодом. На этот раз нас ждет другой сектор Мнемозины. — сказал он. — Теперь не школьный блок. Зеркальный.

Я поморщилась.

— Какое противное название.

— И содержание, думаю, не лучше.

— Отлично. Зеркала я и в обычной жизни не особо люблю. Особенно если в них начинает отражаться не то, что надо.

— Поверь, в Мнемозине там отражается именно то, что надо. В этом и проблема.

Я закатила глаза.

— Все, идем уже, пока ты не начал разговаривать загадками в духе “реальность есть лишь треснувшая оболочка памяти”.

— Никогда такого не говорил.

— Но мог бы. Тебе бы пошло.

На этот раз он все-таки усмехнулся. Совсем чуть-чуть. И этой крошечной кривой усмешки оказалось достаточно, чтобы мне стало легче. Совсем немного. Но сейчас и это было роскошью.

Переход в Мнемозину на этот раз открылся тяжелее.

Не как тогда — резко, грязно, с тем ощущением, будто ткань мира рвут руками. Нет. Сейчас он был похож на зеркало, в которое долго-долго смотрели, потом ударили изнутри, а оно не разбилось, только пошло сеткой мелких трещин. Свет по этим трещинам полз нервный, мутноватый. И когда я шагнула внутрь, мне на секунду показалось, что я проваливаюсь в воду, перемешанную со стеклом.

Очень приятно. Незабываемые ощущения, спасибо. Но, похоже переходы как-то зависят от цели назначения.

Первое, что я услышала, — музыку.

Тихую.

Фальшивую.

Такую, какую включают на детских каруселях, когда хотят сделать “весело”, а получается тревожно. Настолько, что пробирает даже взрослых. Особенно взрослых.

Я открыла глаза и выругалась.

Парк аттракционов.

Вот уж спасибо, Игра. Я и в нормальной жизни к этим вашим детским радостям отношусь настороженно — слишком много ужастиков в свое время насмотрелась, — а уж в Мнемозине и подавно.

Над головой висело темно-сиреневое небо без единой звезды. Вокруг тянулись аллеи с пустыми палатками, бумажными флажками, гирляндами лампочек и застывшими каруселями. Колесо обозрения вдалеке не двигалось, но у меня почему-то было полное ощущение, что если отвернуться, оно начнет поворачиваться само. Медленно так. С противным железным скрипом.

Слева стоял зеркальный лабиринт.

Ну конечно. Где же еще, учитывая название сектора. Странно, что не “Парк аттракционов” обозвали.

— Какая прелесть, — пробормотала я. — У кого-то было трудное детство. У меня большие вопросы к Джею и его фантазии.

— Не болтай, — тихо сказал Дмитрий.

Он стоял чуть впереди меня и был слишком напряжен. Не собран, как обычно. Именно напряжен. Как струна. Даже затылок у него выглядел настороженным, если такое вообще возможно. А еще мне очень не понравилось, что он почти не двигается.

— Дим.

— Что?

— Не делай вид, будто все в порядке. Это бесит.

— Ты удивишься, но мне тоже некомфортно.

Я шагнула ближе.

— Не удивлюсь. Ты идти можешь?

Он повернулся.

И я вдруг поняла, что у него расширены зрачки. Слишком. Как у человека, который уже увидел что-то, чего другие пока не видят.

— Могу, — сказал он.

— А если честно?

— Могу. — повторил он. И добавил почти сквозь зубы: — Не начинай.

Я хотела бы продолжить. Очень. Но справа вдруг резко вспыхнули огни на детской цепочной карусели. Те самые, на которых сиденья на длинных цепях взлетают в воздух, когда механизм разгоняется. Только здесь все было хуже: ни одного ребенка, ни одного человека, а карусель закрутилась сама. Медленно. Потом быстрее. Еще быстрее. Под музыку.

И в одном из сидений я увидела куклу. Обычную тряпичную лису. С рыжим хвостом. Маленькую. Потрепанную.

— Там, — одновременно сказали мы с Дмитрием.

И побежали.

Парк вокруг сразу среагировал.

Лампочки вспыхнули ярче. Музыка стала громче. Где-то впереди засмеялся ребенок. Потом еще один. Потом сразу несколько. Но смех был какой-то не настоящий. Как в старой записи, которую включили не в том месте и не в то время.

Мы добежали до карусели почти одновременно. Она крутилась уже так быстро, что цепи свистели в воздухе.

— Лису забрать? — крикнула я.

— Нет! — рявкнул Дмитрий. — Сначала девочку!

— А где она?!

Будто в ответ на мой вопрос зеркальный лабиринт впереди дрогнул, поплыл и словно вывернулся сам из себя, внутренностями наружу. По стеклянным стенам пробежала рябь. И в одном из отражений — не моем, не Дмитрия, а каком-то левом, чужом — мелькнуло детское лицо. Бледное. Испуганное.

— Там!

Я рванула к лабиринту.

И чуть не врезалась в стекло, которое секунду назад было проходом, а теперь стало стеной.

— Да чтоб вас!

— Не верь первому пути, — бросил Дмитрий. — Здесь вход меняется, стоит лишь моргнуть.

— Прекрасно. Кто вообще придумал давать мне такие квесты, а?

— Обычно ты сама в них лезешь.

— Не время спорить!

Но мы все равно спорили. Конечно. Потому что, видимо, это уже стало для нас естественной формой общения.

Я заставила себя остановиться и посмотреть.

Не на стены.

На отражения.

И почти сразу почувствовала то странное дрожание, которое иногда возникает в Игре за секунду до узнавания. В одном зеркале я видела себя — обычную, городскую, с растрепанной косой и тетрадями. В другом — себя из Игры, с радужными волосами и взглядом человека, которому уже очень многое пришлось пережить. В третьем…

Я замерла.

В третьем зеркале стояли мы втроем.

Я.

Дмитрий.

И Джей.

Нет, не как сейчас. И не как в моих кусочных воспоминаниях. По-другому. Мы были ближе друг к другу. Ненормально близко для той истории, которую я помнила. Дмитрий что-то говорил резко и зло, я тоже, а Джей стоял между нами, бледный, напряженный, с той самой своей жесткой, почти страшной сосредоточенностью, когда уже не до шуток совсем.

Отражение дернулось.

И пропало.

Меня словно ударили под дых. В который раз. Так никакой психики не напасешься на потрясения!

— Лиз!

Я обернулась на голос Дмитрия — реальный, не из зеркала.

Он стоял у другого прохода и смотрел не на меня, а куда-то выше. Я проследила взгляд… и похолодела.

Над нами, прямо по крыше лабиринта, медленно шла маленькая девочка.

Худенькая.

В светлом платье.

Босиком.

С той самой рыжей лисой в руках.

Шла так спокойно, будто под ногами у нее не стекло, отражения и черт знает что, а обычная тропинка во дворе.

— Эй! — крикнула я. — Стой!

Она не остановилась.

Даже не посмотрела.

Только музыка вдруг стала громче.

И где-то совсем близко зазвучал женский голос:

— Варенька, иди ко мне…

Меня перекосило.

Вот просто сразу.

Потому что я уже слишком хорошо знала эту интонацию. Мамы так не говорят. Так говорят ловушки Игры, которые очень стараются притвориться мамой. Ну конечно, чем еще завлечь ребенка? Игрушкой? Уже. А дальше — только родным и близким человеком, призрачной иллюзией безопасности.

— Нет, — выдохнула я и рванула вперед.

На этот раз проход открылся. Я влетела в лабиринт и тут же едва не потеряла ориентацию. Зеркальные стены множили все: меня, огни, флажки, темное небо, волосы, тени. Отражений было так много, что глаза отказывались складывать их в нормальную картинку из получившегося калейдоскопа.

— Не смотри по сторонам! — донеслось откуда-то сбоку.

Легко сказать.

Очень.

Я бежала, лавируя между внезапно возникающими стенами, и краем глаза все равно ловила чужие образы. Карусель. Больничный коридор. Моя квартира. Пустой белый зал. Руки Джея. Лицо Дмитрия — не теперешнее, а какое-то другое, младше, потеряннее. И снова девочка на крыше лабиринта.

— Варя! — крикнула я, уже почти наугад.

Она вздрогнула. Остановилась. И впервые посмотрела вниз.

Совсем маленькая.

С огромными глазами.

Испуганная настолько, что у меня внутри все перевернулось.

— Тетя… — донеслось тихо, едва слышно.

Вот только не надо мне вот этого “тетя”. Я от этого морально старею лет на двадцать за раз!

— Я не тетя, — пробормотала я, уворачиваясь от очередного зеркала, которое вдруг попыталось развернуться в стену прямо на моем пути. — Иди ко мне, слышишь? Только не туда!

А она снова повернулась.

К голосу.

Женскому. Ласковому. Лживому.

— Варенька, мама здесь…

И вот в этот момент что-то произошло с Дмитрием.

Я не сразу поняла что. Просто почувствовала — как чувствуют, когда рядом внезапно перестает работать что-то очень важное. Опора. Свет. Дыхание. И только потом услышала резкий звон, будто стекло треснуло не в лабиринте, а внутри головы. Неприятное ощущение…

— Дим?!

Ответа не было.

Я обернулась.

И увидела его за двумя стеклянными стенами.

Он стоял неподвижно, уставившись в одно из зеркал так, будто больше ничего вокруг не существовало. Лицо побелело. Губы шевелились едва заметно, но слов я не слышала.

Только потом, когда музыка на миг провалилась, до меня долетело:

— …не уходи…

Сердце у меня дернулось так, что стало больно. Потому что говорил он это не мне. И не девочке.

В зеркале, на которое он смотрел, наверняка был Джей.

Черт. Черт. Черт.

— Дим! — рявкнула я.

Он не шелохнулся.

А Варя наверху уже сделала шаг.

Туда.

К ложному голосу.

Вот же ж. Ну почему все и сразу? Почему нельзя как у нормальных людей: одна проблема, один героический рывок, одна победа? Нет, у меня всегда полный комплект, набор “собери все сама и не сдохни”!

— Ладно! — зло выдохнула я. — Отлично! Значит, опять вляпываемся. Крепко и со вкусом!

Я взлетела.

Не красиво. Не изящно. Просто резко рванула вверх сквозь отражения, пробивая собой зеркала, лишь слегка прикрыв глаза руками, чтобы не порезало слишком уж сильно. Игровая привычка отозвалась сразу, тело само нашло нужное движение. На секунду стало легче — вот оно, родное. Скорость. Высота. Не думать, а делать.

Я вылетела на крышу лабиринта прямо перед девочкой в ворохе взметнувшегося стекла. Тут же почувствовала как огнем жгут все мелкие и не очень порезы. Игра игрой, а боль вполне настоящая.

Она вскрикнула и попятилась.

— Тихо! — быстро сказала я, приседая, чтобы не казаться ей такой высокой и смотреть в глаза. — Тихо, маленькая. Я не страшная. Ну, не очень. Смотри на меня.

Глаза у нее были зареванные. И такие сонные, что мне стало по-настоящему страшно.

— Мама зовет… — прошептала она.

— Это не мама.

— Но голос…

— Я знаю. — Господи, я слишком хорошо это знаю. — Слышишь? Это не она. Мама не стала бы звать тебя туда, где так страшно.

Варя дрогнула.

Под ногами треснуло стекло.

Я быстро глянула вниз и увидела, как по одному из зеркал пошли черные трещины — оттуда, где стоял Дмитрий. Значит, жив пока. Уже неплохо.

— Лиса… — Варя подняла игрушку, как доказательство. — Она сказала, мама ждет…

Вот тут я поняла.

Лиса. Это не просто приманка. Это крючок, который тащит прямиком в ловушку!

Я медленно протянула руку.

— Дай мне ее.

— Нет.

— Почему?

— Тогда я забуду.

У меня по спине холодком пошло. Ах ты ж тварь, Мнемозина. Какая умная. Как красиво придумала.

— Не забудешь, — тихо сказала я. — Обещаю.

— Все обещают, — шепнула девочка. — И все врут.

И вот тут меня пробило жалостью такой силы, что на секунду захотелось просто схватить ее в охапку и разнести весь этот чертов парк к чертям собачьим. Вместе с каруселями, стеклами и голосами.

Но вместо этого я очень медленно, осторожно села прямо на стеклянную крышу.

— Слушай, — сказала я. — Давай договоримся. Ты сейчас берешь меня за руку. Крепко. Очень. Как будто хочешь оторвать пальцы. И мы идем туда, где есть люди. Настоящие. Хорошо?

Она смотрела на меня долго.

Слишком долго для восьмилетки. Слишком взрослым взглядом. Я это уже ненавижу в детях — когда в них слишком рано просыпается вот эта осторожная, недоверчивая взрослость.

Наконец Варя шагнула ко мне.

Я уже почти выдохнула.

И в этот момент женский голос прямо над самым ухом произнес:

— А ты уверена, что выведешь ее? Ты же опять всех теряешь, Лиз.

Меня как ледяной водой окатило.

Нет.

Нет-нет-нет.

Не сейчас!

Голос был мой собственный… Вот же дрянь!

Я резко обернулась и увидела себя — в одном из стеклянных щитов, стоявших прямо рядом. Не отражение даже. Почти реальную меня. С бледным лицом, темными кругами под глазами и тем самым взглядом, который бывает у меня в худшие моменты, когда я уже почти верю, что все испорчу.

— Закрой рот! — прошипела я сквозь зубы.

Варя испугалась. Отшатнулась. И едва не сорвалась назад. Я же рванула вперед, схватила ее за руку, в последний момент удержав.

— Держу! — крикнула я. — Все! Я держу тебя!

Снизу что-то взорвалось.

Стекло полетело в стороны.

Мнемозина завыла фальшивой парковой музыкой так, что у меня уши заложило. И из центра лабиринта вверх ударил свет — белый, резкий, как хирургическая лампа в кабинете у стоматолога.

А потом рядом со мной оказался Дмитрий.

Не знаю, как он выдрался из своей ловушки. Не знаю, что там видел и что сломал. Но он был здесь — бледный, злой, с кровью на раненной ладони и каким-то совершенно нечеловеческим взглядом. И прежде чем я успела что-то сказать, он просто вырвал из рук Вари ее лису.

Девочка закричала.

Парк тоже.

Игрушка в его ладони вспыхнула изнутри черным светом и рассыпалась клочьями — какими-то обрывками детских рисунков, голосов, цветов, старых открыток. Все то, чем, видимо, Мнемозина удерживала девочку в этом месте.

— Назад! — рявкнул он мне.

— Не ори!

— Я не на тебя!

— Да? А очень похоже!

Но мы уже двигались, несмотря на ругань.

Я прижала Варю к себе, взлетела рывком, почти не чувствуя, как дрожат руки, а Дмитрий ломал нам выход — не силой, нет. Как-то иначе. Будто не бил по стеклу, а заставлял мир признать, что проход существует. Зеркала вокруг трещали, отражения гасли, голос “мамы” сорвался на визг.

И среди этого визга я вдруг снова услышала одно-единственное слово.

— Дим…

Он вздрогнул.

Только на долю секунды.

Но я заметила.

Черт.

— Не смей! — заорала я уже не ему, а самому лабиринту. — Не смей трогать его!

Что именно после этого произошло, я до конца не поняла. Возможно, сказалась злость. Возможно — вера. Возможно — я просто окончательно озверела от этой штуки. Но зеркала перед нами вдруг не просто треснули. Они осыпались разом, будто кто-то выключил. Уничтожил само право на существование. И я не была уверена, что это моих эмоций дело…

Проход открылся резко и грубо, как рваная рана.

Мы вывалились обратно в тронный зал втроем.

На этот раз я упала не так красиво, как хотелось бы. То есть совсем не красиво. Варю я, конечно, удержала, а вот сама впечаталась плечом в пол и на секунду решила, что, возможно, жить стоя было бы все-таки приятнее. А то что-то уже второй раз приземляюсь почти калечась.

— Ух… — выдохнула я.

Девочка в моих руках была живая.

Теплая. Но слишком вялая, сонная. Она не плакала. Не звала маму. Вообще ничего не делала, только смотрела в пустоту и дышала часто-часто, как после долгого бега.

Ой-ой-ой… Очень плохо.

— Мира! — крикнула я.

Она уже бежала к нам.

Лана — следом.

Дальше все смешалось. Варю осторожно забрали у меня. Я не сразу отпустила, потому что пальцы почему-то не хотели разжиматься. Потом все-таки разжала, почти усилием воли заставив тело двигаться.

И только тогда увидела Дмитрия.

Он стоял у самого края зала, слишком прямо, будто держал себя не своими программными костями, а одной лишь силой воли. Лицо белое. Правая ладонь в крови — видимо, та самая, которой он ударил по зеркалу. Или не по зеркалу. Или по себе. Я уже ничему бы не удивилась.

Он заметил мой взгляд и тут же отвернулся. Я словно чуяла, что им двигало в этот момент — слабость нельзя показывать. Особенно мне. Особенно сейчас. А то вдруг начну его жалеть. Ужас-то какой.

Я медленно поднялась на ноги и подошла к нему.

— Жив? — спросила тихо.

— И не надейся.

— Не кокетничай, тебе не идет.

Он коротко выдохнул, больше похожее на смешок, чем на что-то осознанное.

— Девочка?

— Вытащили, но ей плохо.

— Я знаю. После такого хорошо никому не будет.

Я помолчала. Потом сказала:

— Я слышала.

Он не спросил что. Слишком умный и слишком уставший, мой старый жестокий враг, мой новый союзник. Долго ли нам осталось до дружбы?

— Не сейчас. — сказал он через пару секунд. — Не спрашивай сейчас. Пожалуйста.

Я посмотрела на его профиль, на белые пальцы, на упрямо поднятый подбородок, и очень отчетливо поняла: если надавлю, он либо соврет, либо сорвется. А мне сейчас не нужно ни то, ни другое. И это его “пожалуйста”...

Поэтому я только кивнула.

— Ладно. Не сейчас.

Он медленно повернул голову ко мне. И вот в этом взгляде было столько неожиданного облегчения, что мне даже стало не по себе.

— Спасибо, — тихо сказал он.

Я моргнула.

Нет, ну день чудес, не иначе. Дмитрий просит, Дмитрий благодарит. Следом, наверное, небеса разверзнутся и посыплются на нас розовые единороги.

— Только не привыкай, — буркнула я. — Я добрая исключительно по большим праздникам.

— Учту. И обведу сегодняшний день в календаре как большой праздник.

Мы оба замолчали.

Варя где-то позади тихо застонала во сне. Или уже не во сне — я не знала. Костя, кажется, тоже был где-то рядом. Люди двигались, говорили, помогали. Мир, даже внутри Игры, в Эйре, жил дальше.

А во мне поселилось странное ощущение. Это не было победой. Но и не было полным поражением.

Чего-то промежуточное, как будто мы вырвали у этой дряни одного ребенка, но вместе с ним она впилась-въелась нам под кожу еще глубже, почти до самого сердца.

И хуже всего было то, что третья точка на карте все еще пульсировала.

Значит, впереди нас ждал еще один заход, еще один ребенок, еще один слой чужой и своей памяти. Хватит ли нас на него? Ждать ведь долго нельзя, но и сил у нас с Дмитрием осталось совсем кроха.

Я устало провела ладонью по лицу.

— Слушай, — сказала я, не глядя на Дмитрия. — Ты ведь понимаешь, что с таким графиком я начну брать за спасение детей моральную надбавку?

— У тебя и так неадекватные расценки, — отозвался он.

— Неправда. Я вообще работаю в долг.

— Вот именно. Хотя скорее отрабатываешь долг.

И почему-то от этой совершенно идиотской перепалки мне стало чуть легче. Совсем чуть-чуть.

Но на сегодня и это было уже неплохо.

Потому что мы оба были не в порядке.

И оба это знали.

И, кажется, впервые не делали вид друг перед другом, что все нормально.

После Мнемозины — вот каждый раз раздражает это дурацкое название! — всегда наступал странный момент: не облегчение, не победа, и даже не обычная, человеческая усталость, когда ты просто хочешь лечь, свернуться калачиком и не шевелиться, пока мир сам собой не исправится. Нет. Скорее ощущение, будто из тебя аккуратно, ложечкой, выскребли что-то важное, а на освободившееся место налили холодной воды.

И вроде жива.

И вроде дышишь.

И даже можешь язвить, если потребуется.

А внутри — пусто и зябко.

Именно с этим ощущением я и добралась до своих покоев. Или кабинета. Или спальни. Или как это место вообще называлось по местному дворцовому этикету, который я принципиально игнорировала? Для меня это была просто комната, где можно захлопнуть дверь, скинуть ботинки и хотя бы десять минут не быть Правительницей, спасительницей, ключом, катализатором, стихийным бедствием и прочей чепухой, званием которой меня тут иногда награждали.

Я захлопнула дверь спиной и замерла.

Тихо.

Слишком тихо.

После визжащих каруселей, стекла, сиреневого неба, детских голосов и чужой боли тишина казалась почти оскорблением. Как будто мир издевается: вот, мол, держи, отдыхай, ты же хотела спокойствия.

Ага. Очень.

Я медленно сползла по двери на пол, села, подтянула колени и уставилась в пространство перед собой.

На пальцах еще осталась чужая детская дрожь. Варя цеплялась за меня так же отчаянно, как до этого Костя. Будто я не человек, а последний клочок земли под ногами. И вот это было хуже всего. Когда кто-то маленький и испуганный смотрит на тебя так, будто ты точно знаешь, что делать.

А ты не знаешь.

Просто очень убедительно делаешь вид.

Я запрокинула голову, стукаясь макушкой о дверь, и прикрыла глаза.

Почти сразу перед внутренним взглядом вспыхнуло зеркало. Третье. То самое.

Я. Дмитрий. Джей.

Слишком близко друг другу. Слишком по-настоящему. Слишком не так, как должно было быть, ведь враги так не стоят. Нет, в этом отражении мы ругались, серьезно ругались, но… не пытались убить друг друга. А ведь должны были!

— Да чтоб вас… — пробормотала я себе под нос и потерла лицо ладонями.

Нет.

Нет, сейчас я не буду об этом думать.

Не сейчас.

Потому что если я сейчас полезу в эти картинки, меня опять куда-нибудь утащит. В воспоминание, в догадку, в психоз — уже без разницы. А у меня на сегодня лимит по падениям в неизвестность исчерпан. По всем нормам и нормативам.

Я уже почти решила, что посижу так еще пару минут, а потом, возможно, даже дойду до кровати, когда в дверь тихо постучали.

Я не шевельнулась.

— Уходи, — сказала в дерево. — Меня нет. Я умерла. Завтра можете торжественно оплакать и похоронить.

За дверью помолчали.

Потом знакомый голос сухо произнес:

— С твоим характером от тебя и после смерти было бы слишком шумно. Открой.

Я тихо застонала.

— Уходи, Дим.

— Нет.

— Я сейчас реально начну в тебя чем-нибудь кидаться.

— Для этого тебе придется открыть дверь.

Я скривилась.

Вот же ж.

Самоуверенная золотоволосая зараза.

Я кое-как поднялась, открыла и тут же пожалела.

Потому что он стоял на пороге с тем самым выражением лица, которое выводило меня из равновесия. Не ехидное. Не властное. Не красивое — хотя с этим у него и так было неприлично хорошо. Нет, хуже. Спокойное. Слишком спокойное. Как будто он уже решил, что я сейчас буду упрямиться, огрызаться, отнекиваться, а он все равно останется.

И ведь останется. Я понимала это слишком хорошо.

— Что? — спросила его мрачно.

Он молча показал небольшой металлический поднос. На нем стояли чашка, пузырек с чем-то прозрачным, бинт, ватные тампоны и маленькая баночка с мазью.

Я посмотрела на поднос.

Потом на него.

Потом снова на поднос.

— Ты серьезно?

— У тебя руки в стекле, — сказал он так, будто речь шла о чем-то максимально обыденном. — И лицо. И шея. И плечо.

Я машинально опустила взгляд.

Точно.

Кровь уже не текла, но куртка на плече действительно была порвана, а на пальцах застыли тонкие темные полосы. В Игре мелкие раны часто затягивались быстрее, чем в реальности, но “быстрее” не значило “мгновенно”. Особенно после Мнемозины. После нее все происходило как-то… криво. Словно сама система слишком уставала вместе с нами.

— Себя перевяжи, — буркнула я. — У тебя ладонь в мясо.

Он чуть дернул уголком губ.

— Вот именно. Поэтому и пришел.

— Чего?

— Ты меня и перевяжешь.

Я даже моргнула.

— А ты не оборзел?

— Есть немного.

— Немного?!

— Значительно, — спокойно исправился он и, не дожидаясь приглашения, прошел внутрь.

Нормально вообще?

Вообще-то да. Настолько в его стиле, что даже злиться по-настоящему было лень.

Я закрыла дверь и развернулась к нему.

Он уже поставил поднос на стол и сел в кресло, как у себя дома. Хотя… ну да. Это ж, по сути, и есть его дом тоже. Игра, дворец, все эти дурацкие залы и коридоры — он тут жил дольше, чем я вообще существую. Удивительно, как при таком стаже он еще не начал со скуки говорить с колоннами.

— Ну? — спросил он, протягивая мне руку.

Я посмотрела на ладонь.

Н-да.

Выглядело паршиво.

Порез был не один. Несколько мелких, один глубокий через всю ладонь, и еще стеклянная крошка у основания большого пальца. Неплохо его приложило. Интересно, больше по телу или все-таки по мозгам?

Я взяла пузырек.

— Если будет больно, можешь кричать. Мне станет легче.

— Спасибо. Я потрясен глубиной твоего сочувствия.

— Не благодари.

Я смочила тампон и коснулась его ладони.

Он даже не дернулся.

Вот это уже было как-то неправильно.

— Тебе не больно?

— Больно.

— А чего лицо тогда такое, будто это тебя вообще не касается?

— Я просто умею терпеть.

— Какой молодец. Медальку хочешь?

— Лучше премию. Годовую. Я, между прочим, сегодня спасал ребенка, ломал стеклянный сектор и терпел твой характер.

— Точно не поранился головой? А то с самооценкой уже перебор.

Он тихо фыркнул.

А я вдруг поймала себя на том, что дышу ровнее. Гораздо спокойнее. И руки перестали дрожать.

Вот ведь гадство!

Иногда достаточно начать делать что-то очень простое — промывать рану, перебирать бумаги, заплетать волосы, — и мир хотя бы на пару минут перестает быть концом света.

Я осторожно вытащила пинцетом стеклянную крошку и только тогда сказала:

— Ты там видел его, да?

Он не ответил сразу.

Я и не ждала.

Спросила просто потому, что молчать о таком уже становилось странно.

— Да, — сказал он наконец.

Тихо.

Очень.

Я подняла на него глаза.

Он смотрел не на меня. Куда-то в сторону. И вот это было даже хуже, чем если бы он начал привычно отшучиваться. Как-то страшнее что ли?

— Я слышала, — сказала я. — Не все. Но достаточно.

Он кивнул.

Потом — неожиданно — спросил:

— Ты правда думаешь, что я стал бы врать тебе в такой момент?

Я застыла.

Очень осторожно отложила тампон.

— А что, обычно ты мне не врешь?

Он перевел взгляд на меня. И на секунду я почувствовала, как что-то в воздухе натянулось. Не опасно. Скорее… больно.

— Обычно, — сказал он медленно, — я не говорю то, что говорить нельзя.

— О, — я усмехнулась, хотя смешно не было ни капли. — Прекрасная формулировка. Прямо дипломат века.

— Не ерничай.

— А ты не увиливай.

Он хотел что-то ответить. Я увидела это по лицу — быстро, мгновенно, как вспышку. Даже воздух уже набрал. А потом остановился.

Вот как.

Значит, не показалось. Значит, действительно есть что сказать.

Я медленно обмотала бинт вокруг его ладони. Один раз. Второй. Третий. И только потом тихо спросила:

— Мы уже были там вместе?

Тишина. Тяжелая и неподвижная. Она повисла над нашими головами дамокловым мечом. Учитывая специфику Игры, я старалась не смотреть вверх, а то станется ощущению и воплотиться.

Дмитрий не вырвал руку. Не дернулся. Только плечи у него едва заметно напряглись.

— Где? — спросил он слишком ровно.

— В том зеркале, — так же ровно ответила я. — Не надо делать вид, что не понял.

Он молчал.

Я закончила перевязку, затянула узел и отпустила его ладонь.

— Я видела нас троих, — продолжила я. — Меня. Тебя. И Джея. И это было не просто “отражение из страхов”. Я уже знаю, какой становится Мнемозина, когда пытается врать. Там было иначе. Слишком… Это воспоминания, да? Твои или мои — неважно, но они настоящие.

Он медленно поднялся.

Я тоже встала. Не люблю разговаривать снизу вверх с людьми, которые и так умеют смотреть свысока даже сидя. Удивительный талант, на самом деле.

— Ты устала, — сказал он.

— Не переводи тему.

— Ты ранена. На взводе после двух заходов в Мнемозину. Плюс реальность, плюс склад, плюс тот человек в блоке. Твои выводы сейчас могут быть…

— Какими? — перебила я. — Неправильными? Неудобными? Или просто слишком близкими к правде?

Он дернул головой.

Не зло.

Скорее раздраженно.

— Ты всегда такая невыносимая, когда начинаешь во что-то вцепляться?

— Понятия не имею. Но ты, кажется, уже сталкивался с этим раньше, раз спрашиваешь так уверенно.

И вот тут я его задела. По-настоящему. Потому что на мгновение у него изменилось лицо. Почти незаметно. Но я уже слишком привыкла вылавливать в нем подобные мелочи, чтобы не заметить.

— Ты уже задавала этот вопрос, когда… — начал он, и тут же замолчал, обрывая сам себя.

Но было уже поздно. У меня внутри будто щелкнуло. Отчего-то в последнее время так в моей голове звучит вставший на место кусочек головоломки.

— Что?

Он выругался. Тихо. Сквозь зубы. Очень грязно и очень красиво, если бы такое вообще можно было назвать красивым.

— Ничего.

— Нет уж. Давай-ка теперь не “ничего”. — Я шагнула к нему ближе. — Я уже задавала этот вопрос? Когда?

— Лиз.

— Нет. Не “Лиз”. Когда?

Он устало закрыл глаза.

Потом открыл.

И в них было все то же, от чего я уже порядком устала: осторожность, самоконтроль, попытка не выдать лишнего. Как будто он стоит на тонком льду и прекрасно знает, что одно неверное слово — и все треснет.

Но я-то уже услышала.

— Значит, это было, — тихо сказала я. — Мы… правда были вместе. Я, ты и Джей.

Он не ответил. И не надо было.

— Почему я этого не помню?

Тишина.

— Почему я этого не помню, Дим?

— Я не могу тебе сказать!

Прекрасно.

Я даже рассмеялась. Коротко. Совсем невесело.

— Конечно. Как же иначе. Все вокруг знают что-то важное про мою жизнь, кроме меня самой. Очень удобно. Просто восхитительно. Прямо обожаю, когда за меня решают, что мне помнить, а что нет.

— Это не я решал.

— А кто? — резко спросила я. — Джей?

И вот тут он все-таки дернулся. Чуть-чуть. Но и этого мне хватило. Внутри обожгло холодом и обидой. Больно.

— Так вот оно что… — выдохнула я, отводя подозрительно защипавшие глаза.

Он вскинул голову.

— Не начинай.

— Не начинать? Ты сейчас серьезно? — Я отступила на шаг, потому что если не отступить, то, возможно, я бы его реально ударила. И не факт, что не чем-нибудь тяжелым. — Ты проговорился, Дим. И, прости, но после этого уже поздно делать вид, что ничего не было.

— Я не делаю вид.

— Да? А что ты делаешь? Бережно замалчиваешь, дабы не ранить мою нежную психику? Хранишь страшную тайну во имя всеобщего блага? С каких это пор ты вообще так благородно себя ведешь?

Он вспыхнул.

Нет, не физически. Но вот это внутреннее, опасное напряжение пошло по нему волной. Я видела.

— Не путай мое терпение со слабостью. — очень тихо сказал он.

— А ты мое недоверие — с глупостью.

Мы стояли друг против друга в моей комнате, и это уже становилось смешно. Не в хорошем смысле. В каком-то очень нервном, очень предсказуемом. Мы слишком часто в последнее время приходили именно в эту точку: оба злые, оба правы по-своему, оба упираемся, потому что иначе придется признать что-то действительно важное.

И самое мерзкое, что я ему доверяла. Несмотря ни на что. Несмотря на Гонки, на прошлое, на кровь, на все его ошибки.

Доверяла.

И теперь это бесило меня не меньше, чем его молчание.

— Хорошо, — сказала я уже спокойнее. — Ладно. Тогда по-другому. Ты не можешь мне рассказать — или не хочешь?

Он молчал. Несколько минут — что моим меркам было просто вечностью.

Потом тихо ответил:

— И то, и другое.

Вот так. Почти даже искренне и честно.

Стало только хуже.

Я отошла к окну и оперлась ладонями о подоконник. В саду было темно. Где-то внизу горели огни, по дорожкам двигались люди. Мир жил. Замок стоял. Спящие спали. Дети, которых мы вытащили, дышали. А я стояла и понимала, что под ногами у меня опять нет нормальной опоры. Только следующая загадка, следующая недоговоренность, следующая чужая забота в стиле “мы решим за тебя, потому что так правильнее”.

Меня от этого уже тошнило.

— В реальности, — сказала я, не оборачиваясь, — в старом блоке был мужчина. Отец тоже сказал, что раньше вход в Игру был только через оборудование. Я вижу этот блок. Слышу потом от тебя, что удаленно войти невозможно. Помню письмо по электронной почте. И понимаю, что из того что я знаю ничего не сходится. А теперь ты говоришь мне, что у меня в голове еще и вырезан кусок памяти. Отлично. Что дальше? Выяснится, что я вообще не я? Что мое сознание заменили какой-то программой, которая просто думает, что я — это я?

— Не говори ерунды.

— Прекрасно! Ты меня прям утешил.

За спиной послышались шаги.

Он подошел не вплотную. Остановился на расстоянии вытянутой руки. Слишком близко, чтобы притвориться, будто его тут нет. И достаточно далеко, чтобы я могла не чувствовать себя загнанной в угол.

Умный.

Как всегда, чертовски умный.

— Ты — это ты. — сказал он.

Я невольно усмехнулась.

— О, ну спасибо. А то я уже начала сомневаться.

— Не издевайся. Я серьезно.

Я все-таки обернулась.

Он выглядел очень усталым. И еще — злым. На меня, на себя, на весь этот разговор. Но под злостью было что-то глубже, и я опять не понимала до конца, что именно вижу.

— Тогда объясни мне хоть что-нибудь, — сказала я тише. — Не все. Не детально, если не можешь сделать это. Не тайны мироздания. Хоть что-нибудь! Почему у меня ощущение, что я… уже принимала тебя в союзники? Что это не с нуля? Почему я не бросилась тебя добивать при первой возможности, хотя должна бы? Почему рядом с тобой мне иногда кажется, что я уже знаю, как ты сейчас посмотришь, что скажешь и где соврешь? Почему… — голос сорвался, но я закончила почти шепотом, — … почему ты мой друг? Ты, тот кто убил кучу Игроков и заставлял меня участвовать в бесчеловечных Гонках? Почему ты мой друг, Дим?

Он слушал молча.

А потом произнес:

— Потому что часть тебя помнит. Даже если ты — нет.

У меня внутри все замерло.

— Значит, я не сошла с ума?

— Это спорный вопрос. — совершенно серьезно сказал он. — Но уж точно не в этом случае.

Я невольно фыркнула.

Ну конечно. Даже здесь не удержался от подколки.

— И что именно я помню?

— Эмоции. Выбор. Остаточные следы прожитого. Иногда этого достаточно.

Я медленно выдохнула.

Ладно.

Хорошо.

Это все еще не ответ. Но уже не полная пустота.

— И ты уверен, что мне нельзя знать больше?

Он посмотрел на меня так, будто ответ у него был давно, а вот право его произносить — совсем нет.

— Я уверен только в одном, — сказал он. — Если память начнет возвращаться резко, тебя может очень сильно сломать.

— Уже ломало. Когда Джей вытаскивал меня из сна, из подмира. И ничего. Жива.

— Ты не понимаешь.

— Так объясни!

Он резко отвернулся.

И вот это движение, короткое, почти злое, вдруг сказало мне больше, чем слова. Потому что это не было похоже на привычное увиливание. Это было похоже на страх. Настоящий. Не за Игру, не за систему, не за какой-то там баланс. За меня.

И это внезапно разозлило еще сильнее.

Потому что я не просила меня оберегать. Потому что от такой “заботы” всегда пахло золотой клеткой. Потому что…

Потому что Джей уже когда-то сделал именно это, ведь так?

— Он стер мне память, да? — спросила я в тишину.

Дмитрий замер. Вот и все.

Ответ получен.

Не полный. Ответ молчанием. Но получен.

В груди стало пусто. Не больно даже. Просто пусто. Как когда падаешь и не сразу понимаешь, что уже разбила колени.

— Ясно, — сказала я.

— Лиз. Он тебя л…

— Нет. Все. Не надо.

Я подняла руку, останавливая его.

— Не сейчас. Правда не сейчас. Я не готова ничего слышать. Иначе я скажу что-нибудь, о чем потом пожалею. А мне и так уже есть чем заняться, кроме как пополнять список своих дурацких эмоциональных ошибок.

Он молчал.

И правильно.

Потому что в этот момент любое его слово — хорошее, плохое, честное, лживое — меня бы только добило.

Я отошла к столу и взяла с подноса оставшийся бинт.

Неловко усмехнулась.

— Держи. Свои стеклянные подвиги я обработаю сама. Не переживай, не умру.

— Я и не переживаю.

Я вскинула бровь.

— Врешь хуже, чем раньше. От меня опылился, друг? — последнее “друг” прозвучало намного более ядовито, чем я собиралась.

— А ты все так же отвратительно читаешь лица. — вяло огрызнулся Дим.

— Спасибо. Это почти комплимент.

Он взял бинт. Но не ушел сразу. Несколько секунд просто стоял в дверях.

Потом тихо сказал:

— Завтра мы туда не пойдем.

— Что будет завтра мы не будем решать на ночь глядя.

— Это было не предложение. Это факт.

— А тебя не спрашивали.

На этот раз он все-таки ушел. Не хлопая дверью. Просто вышел.

Я осталась одна.

И только когда дверь закрылась, медленно опустилась в кресло.

Ну вот.

Прекрасно.

Теперь я знала чуть больше, и одновременно — ничего.

Джей стер мне память. Чтобы защитить? Чтобы использовать? Чтобы дать выполнить какой-то план? Да какая разница, если в итоге все равно получается одно и то же: опять кто-то решил за меня.

Я откинулась на спинку кресла и закрыла глаза.

И почти сразу увидела вспышку.

Не полноценное воспоминание. Так. Осколок.

Большой стол. Свет сверху, не как в операционной, но как хорошее естественное освещение.

Джей стоит напротив и говорит что-то очень быстро, очень жестко. Дмитрий смотрит на него с такой ненавистью, будто еще секунда — и кинется. Я сама злая не меньше. У меня руки дрожат, а внутри — ощущение, что если он сейчас не объяснит все до конца, я тоже вцеплюсь ему в горло.

Потом вспышка оборвалась.

Я резко открыла глаза и уставилась в темноту.

— Вот же гадство, — тихо сказала я непонятно кому. То ли Джею. То ли Игре. То ли себе самой за то, что до сих пор так остро на него реагирую.

За окном было темно.

В реальности тоже еще ночь — я слишком хорошо выкрутила часики на большой разрыв. Могу в реале целый игровой месяц не появляться, пока там пройдет едва ли минута.

Но я сидела посреди огромного чужого замка, с разодранным плечом, стеклом в пальцах, спасенными детьми, другом-врагом по соседству и очень ясным пониманием одной простой вещи: я не успокоюсь, пока не вспомню. Или пока мне не скажут правду.

А лучше — и то, и другое.

Потому что теперь я уже точно знала: в этой истории было не только “я и Джей”. Там нас былотрое.

И если уж кто-то решил вырвать этот кусок из моей памяти, значит, именно он и был одним из самых важных.

А значит — придется копать дальше.

Хоть руками.

Хоть зубами.

Хоть сквозь всю эту проклятую Игру.

Я почти не спала.

Вообще-то, это уже стало дурной традицией — если день заканчивается чем-то вроде спасения детей из личного ада, ссор с живой программой и внезапных открытий о собственной памяти, ночь автоматически превращается в какую-то издевательскую пародию на отдых. Ты вроде лежишь. Вроде глаза закрыты. Вроде даже тело не шевелится. А мозг тем временем носится кругами, как ненормальный, и перебирает одни и те же мысли, будто от количества кругов по голове они вдруг станут понятнее.

Не стали.

Под утро я плюнула, встала, умылась ледяной водой и вышла в коридор в том настроении, когда любой, кто попадется под руку с лишним вопросом, рисковал быть морально уничтоженным на месте. К счастью, дворец был достаточно большим, чтобы уважать чужую мрачность. Люди тут вообще научились хорошо чувствовать, когда к Правительнице лучше не лезть. Полезный навык. Жизнеспасающий, я бы сказала.

Снаружи только-только серело. Это местное утро всегда раздражало меня своей красотой. Честно. Вот небо в Эйре умеет быть совершенно неприличным — такое нежное, чистое, с прозрачным светом, будто его каждый день вручную полируют какие-нибудь трудолюбивые птички на подработке. И все это — над Игрой. Над огромной ловушкой. Над чужими снами. Над садом, где спят мои друзья.

Несправедливо.

Я шла быстро, почти не глядя по сторонам, но все равно, стоило пройти мимо арки, ведущей в розовый сад, как внутри болезненно кольнуло. Туда я не свернула. Не потому, что боялась. Хотя и это тоже. Просто не могла сейчас. Не после вчерашнего. Не с этим идиотским знанием, что я стою всего в нескольких коридорах от тех, кого люблю, и все равно не могу до них дотянуться.

Из-за поворота вынырнула Мира. В руках у нее был поднос с чашкой и какими-то пузырьками. Меня она заметила не сразу. А когда заметила, чуть не выронила все это богатство.

— Ой. Простите. Я… не ожидала.

— Да ничего, — буркнула я. — Кто-то умер?

Она моргнула.

— Нет.

— Уже хорошо. Тогда что у тебя за лицо, будто ты несешь яд для королевского семейства, чтобы откинуться попроще?

Мира неожиданно смутилась.

— Это для девочки. Для Вари. Ей… чуть лучше. Но она все еще спит.

У меня внутри что-то неприятно дрогнуло.

— Совсем не просыпалась?

— Один раз открывала глаза ночью, но, кажется, ничего не поняла. Снова заснула почти сразу. Лана с ней сидела до рассвета. Костя тоже приходил, пока его не выгнали.

Я невольно усмехнулась.

— Его выгнать — это, по-моему, уже героический поступок. Удивительно смелый и упрямый мальчик, несмотря ни на что.

Мира мягко улыбнулась. Потом помялась и вдруг сказала:

— Он спрашивал о вас.

Вот тут уже мне стало совсем неуютно.

— И что ты ему сказала?

— Что вы вернулись. И что утром будете заняты.

— Молодец, — я кивнула. — Даже почти и не соврала.

— Госпожа…

— Только не начинай день с этого слова, я тебя умоляю.

Она окончательно смутилась.

Я вздохнула и потерла лоб.

— Ладно. Прости. Я не на тебя рычу, просто…

— Я понимаю.

И ведь понимала. Вот что самое противное. Нормальные хорошие люди вообще всегда все слишком хорошо понимают. Из-за этого на них тяжело злиться. Даже когда очень хочется.

— Если Варя проснется, — сказала я, — скажи ей, что я приду. Но не обещай когда именно. А то вдруг я опять влипну в какую-нибудь дрянь, и будет неудобно перед ней.

Мира кивнула.

— Хорошо.

Мы разошлись в разные стороны. Я — в кабинет, она — к спящей девочке. И почему-то мысль о том, что дети уже начали просыпаться и спрашивать обо мне, не радовала, а давила моральным долгом. В таких вопросах они мне слишком сильно доверяют. Чего я, давно уже не уверена, что заслуживаю.

Дмитрий был в кабинете — конечно, где же ему еще быть.

Сидел за моим столом — уже смешно, что я до сих пор мысленно называла его “своим”, — с видом человека, который если и уходил спать, то только чтобы успеть разочароваться в жизни в более удобной позе. Перед ним светилась карта Игры. Не только Эйры, как раньше, а что-то глубже, сложнее. Слои. Разрезы. Темные прожилки связей, которые уходили куда-то под обычную поверхность мира. Все то, что открылось с моим приходом. Я эту карту так и не закрывала, даже уходя в реальность.

Я остановилась в дверях.

Он не поднял головы.

— Доброе утро, — сказал так, будто совершенно точно знал, что это я, и даже не счел нужным проверять. Впрочем, почему будто, этот — точно знал.

— Смотря для кого доброе.

— Не преувеличивай. Для мертвой ты выглядишь довольно бодро.

— А для живой?

Вот теперь он поднял глаза.

Осмотрел меня.

И сухо констатировал:

— Для живой — отвратительно.

— Спасибо, что поддержал.

Я подошла ближе и только теперь заметила, что на столе лежат наручные часы. Рядом — несколько листов бумаги, чертеж какой-то схемы и его почерк поверх всего этого. Красивый, раздражающе каллиграфический. У некоторых просто нет совести. И у живых программ, видимо, тоже.

— Ты что, вообще не ложился? — спросила я.

— Ложился.

— И?

— Передумал и встал.

— Очень полезная привычка.

Я оперлась ладонями о стол и вгляделась в карту.

— Что это?

— Попытка найти архив, — ответил он. — Или хотя бы то, что от него осталось после Обнуления и последующих прекрасных событий.

Я напряглась.

— Ты уже начал без меня?

— Я начал думать без тебя. Разницу чувствуешь?

— С трудом, но попробую.

Он чуть дернул уголком губ.

И только тогда я увидела, насколько он вымотан. Не просто устал. Именно вымотан. Глаза сухие, лицо бледное, движения слишком точные. Он двигался уже даже не на силе воли, а на тупом бараньем упрямстве. И это упрямство, к слову, было мне очень знакомо.

— Варя жива, — сказал он вдруг.

Я моргнула.

— Что?

— Ты шла с таким лицом, будто уже похоронила всех троих. Варя жива. Костя тоже. Третья точка пока держится. Теперь можешь перестать сжирать себя изнутри хотя бы минут на десять.

Я посмотрела на него.

Долго.

Потом медленно выдохнула.

— Спасибо, — сказала я тихо.

Он пожал плечами.

Как будто ничего особенного не сделал.

Хотя, может, для него и правда ничего. Просто информация. Просто констатация. Просто он уже знает, где у меня самые слабые места, и умеет вовремя сунуть туда что-то, похожее на опору.

Неприятно удобный навык.

— Ладно, — сказала я, чтобы не зацикливаться на этом слишком долго. — Что с архивом?

Он провел пальцем по карте, и одна из темных линий вспыхнула слабым золотым светом.

— Помнишь, что говорил твой мужчина в блоке?

— “Не дайте открыть нулевой архив”, — автоматически повторила я. — Что-то вроде. Такое, знаешь, не очень забывается. И он не мой.

— Да. И еще — про фильтры. И про то, что вас уже нашли. Я ночью сопоставил это с архитектурой, которую успел восстановить после Обнуления.

— И?

— И архив существует. Не в виде комнаты с милыми папочками, если тебя вдруг посетили такие наивные фантазии. Это нижний служебный слой. Что-то вроде хранилища технической памяти Игры. Там могли остаться незатертые куски старой архитектуры, журналов, привязок. И — что намного интереснее — следы административных действий.

Я нахмурилась.

— “Административных” — это по части Джея?

— В том числе.

Сердце неприятно дернулось.

Я ненавижу, когда все, что связано с ним, до сих пор так действует на меня. Ненавижу. Но поделать с этим пока ничего не могу. Да и не уверена, что хочу.

— И ты туда собрался? — спросила я.

— Нет. Мы пойдем вдвоем.

— О. Уже лучше.

— Не уверен.

Я выпрямилась.

— Ты вообще в курсе, что у тебя манера подбадривать, как у гробовщика на полставки?

— А у тебя манера соглашаться на опасные вещи так, будто тебе предложили чай.

— Ну извини, я влипаю в неприятности уже почти профессионально, и опыт выходить у меня из них довольно большой.

— Вот это-то и пугает.

Он отвел взгляд.

Я тоже замолчала. Потому что это уже звучало не как шутка. И даже не как попытка уколоть или съязвить. Скорее как почти-правда, сказанная слишком буднично, что становилось не по себе.

Я перевела глаза на бумаги.

— Это что?

— То, что ты вчера успела запомнить со склада. — ответил он. — Твоя схема, помнишь? Ты успела нарисовать ее до того, как мы ушли за Варей. Привязка Игрового узла, тот код который ты нашла. Я сопоставил его с локальными разломами в нашей архитектуре. Они совпали здесь.

Он постучал пальцем по темному участку под картой Эйры, пока я лихорадочно пыталась вспомнить, когда же я все-таки все это написала и нарисовала? Из головы совершенно выветрился этот момент. А потом обратила внимание на то, куда показывал Дим.

Там не было ни города, ни леса, ни дворца. Просто пустое пятно, сквозь которое просвечивали линии. Будто кто-то вшил под живую ткань мира старую, мертвую схему, но забыл хорошо замаскировать.

— Это прямо под замком? — спросила я.

— И да, и нет. Технические слои редко лежат по-человечески. Там не расстояние важно. Там важны совпадения ключей, маршрутов и прав доступа. Но вход у нас действительно здесь.

— “У нас” звучит подозрительно оптимистично.

— Стараюсь.

— Не умеешь.

— Знаю.

Я медленно провела ладонью по волосам.

Очень хотелось кофе. Или поспать. Или чтобы все это хотя бы на полчаса перестало быть моей жизнью. Но раз уж мир опять любезно отказался соответствовать моим пожеланиям, пришлось работать с тем, что есть.

— Хорошо, — сказала я. — И как мы туда попадем?

Он поднял часики.

— Через синхронизацию.

— Опять?

— Всегда через нее. Архивный слой не откроется, пока не совпадут хотя бы две внешние метки: внутренняя временная привязка Игры и внешняя активность реального внешнего… ну допустим, сервера, назовем его так. Ты сама притащила мне вчера недостающий ключ.

Я скривилась. Похоже я устала настолько, что важная информация выпадает у меня из головы.

— Как мило. То есть мало того, что я бегаю между мирами, как сумасшедшая, так еще и служу вам универсальной открывашкой?

— Я бы сказал красивее, но суть ты уловила.

— Спасибо, без красивостей как-нибудь переживу.

Он встал.

Взял карту, часы, один из листов с моей схемой и кивнул на дверь.

— Пошли.

— Куда?

— Вниз.

— Как это символично. Каждый раз, когда история приближается к правде, меня тащат куда-то под землю.

— Не драматизируй.

— Я? Да никогда, ты что!

Вниз вели не лестницы.

Точнее, сначала да, обычные дворцовые лестницы были. Широкие, каменные, красивые, с дурацкими витражами, которые в этом полумраке выглядели как цветные кляксы на чужой памяти. Потом коридоры начали сужаться. Стены — грубеть. Воздух — холодеть. Исчезли ковры, картины, светильники и вся прочая мишура, без которой замки почему-то считают себя обиженными. Остался голый камень. А потом и он начал меняться.

Я заметила это не сразу.

Сначала просто показалось, что по стене прошла темная жила. Потом — еще одна. Потом я подошла ближе и поняла, что это не камень. Точнее, не только камень. Под ним, как кость под кожей, проступал металл. Старая решетка, провода, какие-то панели, вросшие в кладку так глубоко, что уже почти стали ее частью.

— Мне не нравится видеть Игру изнутри, словно во внутренности чьи-то заглянула. — пробормотала я.

— Поверь, не тебе одной. Не забывай, что это частично и мои внутренности, я так-то программа-антивирус. — отозвался Дмитрий.

— Слушай, а ты раньше сюда ходил?

Он чуть замедлился.

— Да.

— Один?

— Нет.

Я промолчала.

Между нами висело уже слишком много вопросов, еще один уже не играл роли. Не надо было произносить его вслух, чтобы оба понимали, о чем речь. И так ясно.

И я решила перевести тему.

— Что это за часики? — кивнула я на наручные часы в руках у Дмитрия.

— Это нужно для синхронизации. Наша неудачная попытка влезть в управление Игрой, когда мы вконец отчаялись, а ты еще спала.

Спрашивать дальше перехотелось и дальше мы пошли молча.

Чем ниже, тем сильнее мир терял форму. Дворцовый коридор давно кончился. Теперь это было что-то промежуточное между тоннелем, серверной шахтой и чужим сном про подвал, который никогда не строили, но который почему-то все равно есть. Под ногами шуршала пыль. Где-то глубоко вибрировал ток. Изредка по стенам пробегали бледные вспышки, будто система пыталась вспомнить, должна ли она здесь светить или уже нет.

Я начала злиться.

На все.

На темноту. На молчание. На Дж... Нет. На него тоже, но отдельно. На этот путь вниз, на себя за то, что сердце все равно замирает каждый раз, когда речь заходит о нем. На Дмитрия за то, что он знает больше. И на то, что при всем этом я уже слишком привыкла идти с ним рядом и не ждать удара в спину каждую секунду.

Очень неудобное чувство.

— Ты уже была здесь, — сказал он вдруг.

Я резко остановилась.

— Что?

Он тоже остановился и обернулся ко мне.

Света хватало только на лицо, руки и плечи. Все остальное тонуло в сероватом полумраке. И от этого он выглядел еще более… неправильным. Как будто не человек, не программа, а что-то промежуточное, собранное из чужой воли и слишком долгой жизни.

— Ты уже была здесь, — повторил он. — Я не про сам маршрут. Ты была в этом Игровом слое, ниже замка, в служебной части.

Я смотрела на него молча.

В груди постепенно поднималась знакомая тяжелая ярость. Не взрывная, нет. Хуже. Та, что растет очень тихо и очень ровно.

— И ты решил сказать мне это сейчас? Вот так? В промежутке между стеной и проводами?

— Ты спрашивала про прошлое.

— Я уже давно спрашиваю! — огрызнулась я. — Просто ты выбираешь отвечать исключительно порциями. Как будто кормишь бешеную собаку крохотными кусочками мяса с длинной палки, чтобы не цапнула.

— Иногда ты и правда похожа на бешеную.

— Пошел ты!

— Уже ходил. Эффект сомнительный.

Я зло выдохнула и отвернулась, прижав ладонь к холодной стене.

И в этот момент меня ударило. Не болью. Или не сначала.

Под пальцами была шероховатость камня. Холод металла глубже. И это место… оно вдруг стало не чужим. Не знакомым до конца. Но таким, где я уже однажды стояла. Может быть вот так же, злая. Может быть еще злее. Может быть рядом с ними обоими.

А вот потом уже пришла боль.

Короткая. Резкая. Как вспышка за глазами. Но такая сильная, что я не сдержала голоса, зажмурившись.

— Лиз?

— Не трогай! — выдавила я из сжатого горла с трудом

— Что—

— Я сказала, не трогай! — то ли прорычала, то ли простонала я, пытаясь удержать сжатое судорогой тело в сознании.

Он замер.

Правильно.

Сейчас казалось, что даже мельчайшие частицы воздуха, хоть он был и не нестоящим, причиняли мне боль, касаясь кожи.

Перед глазами вспыхнуло: темный круглый зал; стол из стекла или льда — не понять; Дмитрий с порезанной губой, бледный, яростный; я сама — тоже не в лучшем состоянии; и Джей, который стоит между нами, упершись ладонями в стол, и говорит сквозь зубы:

— Если вы двое сейчас же не прекратите, я сам вас вырублю.

Картинка дрогнула и пропала.

Я открыла глаза. Дышать было трудно, я вспотела, как после длинного бега. Хотя, опять же, в Игре тело не выделяло влагу как в обычной жизни. Это был больше психологический фактор.

— Черт, — выдохнула я.

— Что ты видела?

Он спросил слишком быстро. Слишком жадно. Как будто уже знает ответ и все равно надеется, что я скажу что-то другое. Я медленно повернулась к нему.

— Нас.

Лицо у него стало непроницаемым.

Сразу.

Как по команде.

И это тоже много на что отвечало. Интересно, Дмитрий хотя бы понимал, что его молчание красноречивее любых слов? Что мне стоит задать лишь один верный вопрос, чтобы узнать на него ответ не дожидаясь пока он заговорит?

— Продолжай так делать, — тихо сказала я. — Очень помогает не психовать.

— Я не делаю ничего.

— Именно.

Он смотрел на меня несколько секунд. Потом отвернулся.

— Нам надо идти дальше.

— Конечно. Куда ж мы денемся.

Я оттолкнулась от стены и пошла первой.

Не потому что знала путь. Просто потому что если еще хоть минуту буду стоять рядом с ним и чувствовать эту его осторожную, мерзко выверенную сдержанность, то точно что-нибудь швырну в стену. Возможно даже его самого. А стены мне тут пока были нужны целые. Дмитрий, увы, тоже.

Дальше стало хуже.

Тоннель вывел нас в большое круглое пространство, от которого у меня сразу свело желудок от ощущения неправильности. Пол здесь был не каменный — темный, гладкий, как стекло, только мутное. По нему шли концентрические круги, тонко светящиеся изнутри. По стенам тянулись узкие вертикальные ниши. Пустые. И все это место было… тихим. Будто любой звук здесь сразу станет лишним. Даже дышать громко не хотелось. Впрочем, когда это я слушалась негласных законов пространства?

— Ох, — пробормотала я. — Какая милая криповая архитектура. Мы точно не в логове маньяка?

— Нет. Это намного хуже.

— Обожаю твои ответы.

В центре зала стояла конструкция, похожая на раму. Высокая, темная, с врезанными в металл стеклянными пластинами. Не дверь. Не арка. Каркас. И именно к нему вели все светящиеся круги на полу.

Дмитрий подошел ближе.

Я — следом.

Он положил на край рамы листок с реальной схемой и кодом, часы и карту, свернутую до небольшого светящегося круга. На секунду показалось, что все это выглядит как очень странное гадание: возьмите артефакт из реальности, немного времени, щепотку власти и пару человек с плохой судьбой — получите катастрофу.

— И что теперь? — спросила я.

— Теперь ты.

— О, ну конечно.

— Не начинай.

— Даже не думала.

Вру. Конечно, думала.

Я шагнула к раме и только сейчас заметила, что на металле что-то выгравировано. Не слова. Символы. Строки. Как будто кто-то пытался написать на языке, который одинаково хорошо подходит и для кода, и для стихов каких-нибудь. Ага. О любви…

Шутки шутками, но меня почему-то пробрало холодом. Да так, что промерзли все внутренности до желудка.

— Мне это не нравится, — сказала я честно.

— Мне тоже. Но другого входа нет.

— У тебя вообще по жизни слишком много фраз “мне тоже не нравится, но делаем”.

— Ты же все равно сделаешь.

— Да. Что бесит особенно сильно.

Я коснулась рамы.

Сначала ничего не произошло.

Потом часы на краю конструкции дрогнули. Карта развернулась сама. Реальная схема вспыхнула белым. Круги на полу начали загораться один за другим, от внешнего кольца к внутреннему, и я вдруг очень ясно почувствовала: нас видят.

Этот взгляд. Не человеческий. Сама система. Не живая, как человек. Но и не мертвая. Скорее как огромный сон, который на секунду открыл глаза и решил понять, кто полез туда, куда не звали.

Я стиснула зубы.

— Давай уже, — прошептала себе. — Поздно бояться.

Рама дрогнула.

Воздух внутри нее потемнел, потом просветлел, потом снова потемнел. И наконец сложился в изображение.

На записи, словно кусочке времени оставшемся отдельно от всего остального, стоял стол. Тот самый. Круглый. Стеклянный.

И мы.

Я застыла.

Потому что это были действительно мы.

Не отражения из Мнемозины. Не обрывок из боли и воспоминаний. Настоящая архивная запись, если слово “настоящая” вообще можно было здесь использовать.

Я стояла у стола, опираясь на него ладонями. Волосы — почти полностью радужные. Лицо — злое, упрямое, живое до боли. Дмитрий сидел напротив, чуть в стороне, с напряженной линией плеч. И Джей между нами. Не в буквальном смысле между, а как ось, как центр, как человек, который уже устал держать все это на себе, но все еще держит.

Запись была беззвучной первые секунды. Потом звук прорезался.

— …не можешь просто заставить ее! — это была я. — Ты вообще слышишь, что говоришь?!

У меня по спине побежали мурашки.

Я звучала точно так же, как сейчас, только… сильнее. Острее. Будто уже тогда дошла до какой-то грани, до которой нынешняя я еще только подбираюсь.

— Я никого не заставляю, — сказал Джей. Голос жесткий. Усталый. Очень знакомо больной. — Я объясняю.

— Врешь, — это уже Дмитрий. — Ты всегда так делаешь. Говоришь так, будто выбора нет, а потом называешь это объяснением.

Тишина.

Короткая.

Жуткая.

Я рядом со мной — прежняя, забытая — медленно выпрямилась.

— Так, стоп, — сказала она. То есть я. — Повторим еще раз. Мы сейчас обсуждаем план, в котором я должна взорвать себе мозг об Игру, ты — исчезнуть в ядре, а этот, — кивок в сторону Дмитрия, — остаться тут разгребать ваши тысячелетние семейные обиды?

Запись оборвалась так резко, что я не сразу осознала — мне не хватает воздуха. Только когда в груди запекло, я вдохнула. Рядом, почти со стоном выдохнул Дмитрий. Я обернулась к нему.

Он стоял так, словно кто-то только что взял клинок и вспорол его самую страшную тайну. В общем, Дим выглядел потерянным.

— Это и есть “ты не можешь сказать”? — спросила я шепотом.

Он не ответил.

Рама снова вспыхнула.

Вторая запись была короче, рванее. На этот раз там был только Джей. И он смотрел прямо на нас. На… меня.

— Если сюда добралась ты, — сказал он, — значит, либо все очень плохо, либо ты, как обычно, влезла туда, куда нормальные люди не лезут.

У меня перехватило дыхание. Даже Дмитрий рядом как-то совсем неподвижно застыл.

— Не пугайся того, что увидишь дальше, — продолжил Джей. — И не спеши ненавидеть Дмитрия. Или меня. Хотя право на это у тебя конечно есть. Просто… досмотри до конца, ладно?

Запись мигнула странно и пропала. И в тот же миг где-то под нами, внизу, словно бы в самом основании Игры прошла дрожь. Плохо. Очень плохо. Казалось, что кто-то с той стороны ломится в невидимую дверь.

Мы с Дмитрием одновременно вскинули головы.

— Нет… — сказал он.

— Только не это! — выдохнула я.

Потому что по кругам на полу уже побежали черные прожилки. Будто что-то чужое, тяжелое и жадное пыталось вцепиться в открытый архивный слой раньше, чем мы успеем его закрыть.

И это значило только одно. Мы опоздали. Или почти опоздали. Но четко я знала лишь одно — дальше будет только больнее.

Черные прожилки по полу побежали быстрее.

Они были уродливо похожи на вены. Даже не трещины. Тонкие сначала, потом толще, жаднее, и каждая из них тянулась к раме так, будто та была не железкой со стеклом, а свежей раной, в которую можно запустить пальцы и высосать все, что только есть и даже больше. Свет в круговых линиях мигнул, дернулся и стал каким-то тусклым, желтоватым. Как лампа в подъезде перед тем, как окончательно перегореть.

— Закрывай! — рявкнул Дмитрий.

— Как? Чем?!

— Да чем угодно, Лиз, только не стой столбом!

Очень мило.

Я и сама понимала, что стоять сейчас — это прекрасный способ всем дружно откинуться, причем максимально тупо. Проблема была в том, что я понятия не имела, что делать. Архивный слой не выглядел как дверь, которую можно просто захлопнуть ногой. Скорее уж как вскрытая память целого мира. А у памяти, как выяснилось, отвратительная привычка не закрываться, когда уже полезло наружу все самое страшное.

Дмитрий метнулся к раме первым. Положил ладонь прямо на темный металл, и от его пальцев по поверхности пошли резкие серебристые вспышки. Черные прожилки рванулись к нему сразу, как собаки на кровь.

Он даже не дернулся. Только зубы сжал сильнее.

— Смотри дальше! — процедил он, не оборачиваясь.

— Ты издеваешься?! То закрывай, то смотри?

— Пока я держу — смотри!

Я смотрела на него. На белую, как известь, шею. На напряженную спину и слишком прямые плечи. На то, как по его руке вверх, под манжету, уже ползет черная жила.

И поняла одну очень простую вещь: если начну сейчас спорить, все рухнет намного быстрее.

— Ненавижу тебя. — выдохнула я.

— Позже.

— Обязательно.

Я шагнула обратно к раме.

Ладонь легла на металл уже почти сама. Не потому, что я знала, что делаю. Скорее наоборот — потому что в последние дни я все чаще переставала понимать, где заканчивается мое решение и начинается то странное знание, которое как будто уже жило во мне отдельной жизнью. Оно просто толкало. Сюда. Так. Сейчас.

Стоило коснуться рамы, как мир вокруг дрогнул, стал глубже. Словно я не смотрела запись, а заглянула внутрь себя, раскрывая то, что до сих пор было запечатано, скрыто. Резко, больно, без спроса. Я даже не успела выругаться — горло сдавило ледяной судорогой, а потом воздух и свет распались на осколки.

Темный зал был реальнее, чем все, что я видела в Мнемозине.

Не потому, что он был красивее. Красоты там вообще не было. Круглый, пустой, слишком тихий, с этим дурацким стеклянным столом посередине и ровным светом сверху, который делал всех бледнее и злее. Просто это место дышало не воспоминанием, а настоящим прошлым. Не картинка, не отражение. Событие.

Я — та, прошлая, настоящая в том забытом времени — стояла у стола и смотрела на них двоих так, будто мне предложили выбор между очень плохим и совершенно невообразимо худшим.

Дмитрий сидел чуть боком, все еще с порезанной губой, в расстегнутой темной рубашке, злой до дрожи. Не театрально и пафосно злой. Хуже. Молчащий. С тем видом, когда не кричат только потому, что если рот открыть, то полетит уже не крик, а что-то поопаснее.

А Джей…

У меня даже сейчас внутри все дрогнуло и сжалось от боли.

Он выглядел моложе и старше одновременно. Чертов фокус, который у него всегда получался лучше всего. Совсем юный лицом, гибкий, тонкий, с темными волосами и почти невыносимо яркими зелеными глазами — и при этом такой усталый, будто не спал столетиями. Впрочем, почему “будто”? Возможно, так оно и было.

Он опирался ладонями о стол и смотрел не на меня, не на Дмитрия — на нас обоих сразу, как на две проблемы, которые он очень любит, но совершенно не знает что с ними делать.

— Повтори еще раз, — сказала я. И голос у меня в этой памяти был резче, чем сейчас. Моложе. Злее. — Только медленно, чтобы даже до меня, глупой, дошло, насколько это все безумно и опасно.

— Лиз, — начал Джей.

— Нет. Не надо мне тут “Лиз”. — Я стукнула ладонью по столу. — Еще раз. С самого начала. Ты — создатель Игры. Он — не просто “сильный игрок”, а живой антивирус, которого ты сам сделал, сам прописал программу. Ваш уютный братский союз развалился потому, что ты однажды взял и ушел. А теперь вы оба рассказываете мне, что единственный способ хоть что-то исправить — это убить половину Игры и, возможно, себя заодно? Я ничего не упустила?

— Не половину Игры, — очень тихо сказал Дмитрий. — Всю.

Я повернулась к нему. Боже, до чего же мне хотелось в тот момент его ударить. Да и сейчас, если честно, тоже хочется.

— Ты можешь хоть раз не вставлять свои страшные уточнения с таким выражением лица, будто мы обсуждаем меню на ужин?

— Я не умею делать вид, что все не так плохо, как есть.

— Нет, ты просто прекрасно умеешь выбирать момент, чтобы добить меня до конца, да?

— Лиз, — снова вмешался Джей, и в голосе у него прозвучала усталость, от которой мне мгновенно захотелось еще больше злиться. Потому что это нечестно. Нельзя звучать так измученно, когда именно ты вываливаешь на людей такие вещи! — Я понимаю, что—

— Нет, не понимаешь. — Я резко повернулась к нему. — Не надо так говорить. Ты не понимаешь, потому что если бы понимал, не пытался бы подать мне это как “объяснение”. Это не объяснение, Джей! Это приговор!

Он вздохнул и опустил голову. Я слишком хорошо знала этот жест. Он так делал, когда не хотел спорить, потому что спор мог принести лишь еще больше боли. И именно поэтому я не заткнулась.

— А теперь давай к самому прекрасному месту в твоем “шикарном” плане. — Я ткнула пальцем в Дмитрия. — Этот великолепный, прекрасный, ни в чем не виноватый мальчик убивал Игроков, чтобы привлечь твое внимание. Я правильно поняла?

— Не так. — очень спокойно сказал Дмитрий.

— А как?

Он медленно поднял на меня глаза. Голубые. Светлые. И такие злые, что мне на секунду стало не по себе. Всего лишь на секунду.

— Не “чтобы привлечь внимание”. — сказал он. — А чтобы он перестал уходить.

Тишина стала гуще.

Я моргнула. Один раз. Второй. Повернулась к Джею. Тот не смотрел на меня.

— Ты издеваешься? — тихо спросила я.

— Нет. — ответил за него Дмитрий. — К сожалению. Уж над кем, а над тобой я бы издевался вечность!

Я сжала пальцы.

На миг захотелось засмеяться. Нервно, зло, истерично — как угодно. Потому что это было уже слишком. Слишком по-человечески для чудовища и слишком чудовищно для того, что вообще можно было назвать человеческим.

— Ты убивал людей, — сказала я, глядя на него в упор, — потому что… обиделся?

— Не “обиделся”! — резко ответил он, и вот тут в голосе впервые прорвалось что-то не холодное, а живое. Почти больное. — Не своди все к своему человеческому словарю, глупая девочка Лиз. Ты все равно не поймешь!

— Так объясни так, чтобы я поняла! Ты, больной ублюдок, что ты можешь мне сказать? — прокричала я Дмитрию прямо в лицо.

Он вскочил так резко, что кресло отъехало по полу.

— Я был создан, чтобы держать Игру в целости! Чтобы видеть ее всю! Чувствовать сбои, закрывать дыры, отсекать угрозы! Я знал его дольше, чем ты можешь представить, и был единственным, кто оставался рядом, когда он не смог выйти обратно, единственным, кто поддерживал его, когда все остальные умирали и исчезали! — Он ткнул пальцем в Джея. — А потом он решил, что я опасен! Что со мной нельзя больше разговаривать! И просто ушел! Он бросил меня и ушел!

— Я не ушел просто так. — устало, но твердо сказал Джей.

— Да? — Дмитрий почти засмеялся, только смех вышел отвратительный. — Тогда расскажи ей. Расскажи, почему ты ушел. Расскажи, почему бросил меня именно тогда, когда я уже не мог вернуться к прежнему коду. Когда кто-то с меня срезал все, что ты сам же и ставил! Оставил больным и обнаженным перед лавиной эмоций Игроков, даже не попытался помочь, научить!

Я резко повернулась к Джею.

— С него… что?

Он поднял взгляд. И я поняла, что это правда, еще до того, как он заговорил.

— Я создавал ему фильтры, — сказал Джей. — Ограничители. Не прямые запреты. Скорее… нравственные рамки. Чтобы он не воспринимал угрозу однозначно. Чтобы умел различать не только опасность для системы, но и ценность жизни внутри нее.

— Говори по-человечески.

— Я пытался сделать так, чтобы он не мог причинять вред людям просто потому, что это функционально удобно. Чтобы мог смотреть на Игроков со всех сторон, даже если на первый взгляд их поступки казались нелогичными и неправильными.

— И?

— И кто-то их снял, — закончил за него Дмитрий.

Слова упали между нами, как кусок льда.

— Когда? Как? — спросила я.

— Постепенно, — ответил Джей. — Не за один раз. Иначе я бы заметил сразу. Это было медленно и тонко. Несколько вмешательств, правки кода, обходы системы. Я видел, что он меняется, но решил, что это последствия перегрузки от большого количества Игроков. Я решил что справлюсь сам. Что успею.

Он замолчал.

Мне стало не по себе, от того, как он произнес это “успею”. Тихо. Почти безжизненно. Так говорят люди, которые безнадежно упустили свой единственный шанс.

— Ты не успел, — сказала я.

— Нет, — ответил он.

И в этом “нет” было столько вины, что внутри все скрутило чужой болью.

Я отвернулась.

Потому что когда двое очень сломанных мужчин начинают смотреть на тебя со своей виной и своими обидами, хочется выйти в окно. А если окна нет — сделать его. И выйти, да.

— Хорошо, — произнесла я, заставив себя внутренне собраться, чтобы голос не дрожал. — Ладно. Допустим. Ему сняли фильтры. Он слетел с катушек. Ты это понял слишком поздно. И вместо того чтобы остаться и разбираться, ушел.

— Я ушел, потому что он уже начал убивать. — Голос Джея стал жестче. — И не только Игроков, Лиз. Если бы я остался рядом, он продолжал бы делать это дальше. Дольше. И каждый раз все хуже. Каждый раз — чтобы я смотрел.

— Неправда, — бросил Дмитрий.

— Правда.

— Ты просто выбрал самый удобный для себя вариант!

— Я выбрал тот, при котором погибало меньше людей!

— Ты выбрал сбежать!

— Я выбрал не дать тебе окончательно превратиться в мясника!

Тишина после этого крика была такой, что я отчетливо услышала собственное сердце.

Они оба замерли.

И я вдруг поняла: они уже спорили об этом. Не раз. Не два. Возможно — сотни. Возможно — тысячи раз. И каждый раз приходили в одну и ту же точку. Где у одного бесконечное чувство вины. У другого — болезненная брошенность. И ни один не умеет переступить через это до конца.

Мне стало тошно.

Потому что я вдруг увидела их не как “героя” и “монстра”, а как двух почти родных друг другу существ, которые искалечили один другого гораздо сильнее, чем хотели бы признать.

Очень человеческая картина.

Очень мерзкая и печальная.

— Хватит, — сказала я. Тихо, но так, что оба замолчали сразу. — Господи, просто хватит. Вы сейчас похожи не на создателя целого виртуального мира и его страшного брошенного брата, а на двух идиотов, которые столетиями не могут честно договорить один и тот же разговор словами через рот. Словами, а не криком и обвинениями друг друга.

Дмитрий резко повернулся ко мне.

— Ты не понимаешь—

— Да хватит мне это повторять! — взорвалась я. — Понимаю я достаточно! Не все, да. Но достаточно, чтобы видеть: ты не картонный злодей, а очень больное, раненное и обиженное существо, которое выбрало самый чудовищный способ дотянуться до единственного важного для него человека!

Он уставился на меня, будто я ударила его чем-то тяжелым по голове. Так нелепо и так больно.

Я перевела взгляд на Джея.

— А ты, — сказала уже тише, — не мученик с чувством вины. Я не буду тебя оправдывать. Ты правда его бросил. Может и не хотел, не был рад этому, но бросил. И он это пережил так, как смог! Он не человек, Джей. Он — личность, да, живая программа, умеет чувствовать и проживать, возможно даже глубже нас с тобой, но он все еще не человек! Да, взлом кода не оправдывает его. Вообще. Ни на секунду. Но и тебя это не делает единственным страдальцем в этой истории!

У Джея дрогнули губы. И я знала, что это не от обиды. Скорее от того, что я сказала вслух то, что он и сам давно знал, но не позволял себе признать до конца.

— Ты злишься, — очень тихо сказал он.

— Конечно, злюсь. Я вообще, кажется, в этой истории только это и умею делать! Зачем вообще я вам тут нужна? Ах да, чтобы нам всем вместе эпично сдохнуть согласно вашему плану!

И тут мне стало больно. Потому что если все это правда… если они оба реально могут погибнуть при Обнулении…

Я посмотрела на стол. На свои руки на темном стекле. И вдруг отчетливо поняла: я не смогу.

Просто не смогу довести этот план до конца в том виде, в каком они его придумали. Потому что теперь это уже не абстрактная “система, в которой кто-то застрял”. И не “монстр Дмитрий, которого не жалко”. Теперь это они. Оба. Настоящие. Живые. Сломанные. И я не смогу своей рукой снести Игру, если вместе с ней уйдут они. Даже ради призрачного шанса, что это отпустит всех остальных Игроков…

Эта мысль ударила так сильно, что я даже не сразу поняла — они оба на меня смотрят.

— Лиз? — спросил Джей.

— Нет, — сказала я.

— Что “нет”?

— Нет.

Я выпрямилась и заставила себя говорить ровно.

— Я не буду вас убивать.

Тишина.

— Это не так работает, — устало произнес Джей.

— Тогда переделывай план, чтобы работало.

— Я не могу.

— Значит, придумаем иначе.

— Иначе не получится.

— Тогда я найду выход. Я верю в этом, а это моя способность, ты сам знаешь.

Он закрыл глаза.

— Лиз…

— Нет. Даже не начинай. Я не знаю еще как. Но я не сделаю это. Я не готова терять тебя. И даже его, несмотря ни на что. Не теперь.

Дмитрий вдруг тихо рассмеялся. Я резко повернулась к нему.

— Что смешного?

— Ты, — сказал он. — Ты действительно собралась спасти всех. Даже меня, того, кого так сильно ненавидишь.

— А ты, я смотрю, только заметил?

— Нет. Просто теперь вижу масштаб бедствия по имени Лиз.

— Очень смешно.

— Вообще-то — да.

Я уже открыла рот, чтобы огрызнуться, но тут меня вдруг пронзило понимание: именно в этот момент, после этого разговора, что-то между мной и Дмитрием сдвинулось. Я не простила его и вряд ли когда-то смогу. Да и до дружбы нам дальше, чем до реального мира. Доверять ему я тоже не могу. Но я признала его как личность сложнее куска картона. Я больше не видела в нем просто врага. А он перестал смотреть на меня как на очередную проблему, которая мешает ему найти Джея.

И именно это потом осталось во мне, даже когда все остальное вырезали.

Запись дрогнула и пошла дальше. Вспышками, кусками и кадрами шли дальнейшие события.

Вот мы втроем над какой-то схемой. Джей объясняет, я спорю, Дмитрий перебивает так зло, будто ему от этого физически легче.

Вот я стою у окна и шепотом ругаюсь себе под нос, а Дмитрий подходит и молча ставит рядом чашку с кофе. И уходит, не дожидаясь благодарности.

Вот мы с ним почти одновременно говорим одну и ту же фразу Джею — и оба замолкаем, потому что это слишком похоже на заговор против одного несносного гения.

Вот сам Джей, впервые за весь этот кошмар, смеется. Усталый, тихий, но настоящий смех. И у меня внутри от него все переворачивается.

Потом резко все меняется.

Темная комната.

Я одна.

Пишу что-то на стекле пальцем. Схему. Нет, не схему — выход. Маленький, отдельный, вырезанный кусок Игры. Карман. Убежище. Если стереть себя, распылить свой разум в волне данных, то можно оставить их здесь. Обоих. Игра уцелеет кусками, Джей и Дмитрий тоже. А я…

Я тогда была готова.

Господи.

Я же правда была готова.

Не к подвигу даже. Хуже. К самоуничтожению. Тихому, продуманному. Просто исчезнуть, чтобы они жили.

Меня пронзил ледяной ужас.

Потому что это была не чужая идея, не навязанная, не вынужденная. Я сама пришла к этому, осознанно и спокойно. Я действительно была готова умереть.

А потом дверь открылась и в комнату вошел Джей.

Посмотрел на схему.

На меня.

И в глазах у него было такое, чего я не видела никогда. Даже сейчас, в воспоминаниях, у меня внутри что-то сжалось, мешая дышать.

Это была не злость. И не страх. Отчаяние. Глухое, черное отчаяние, какого я никогда у него не видела.

— Нет, — сказал он тогда.

А я — я из памяти — только устало ответила:

— Не начинай.

— Нет.

— Это лучший вариант.

— Нет, Лиз.

— Ты сам говорил, что другого пути нет.

— Для тебя — нет!

Он подошел так быстро, что я даже не успела отступить. Схватил меня за плечи. И впервые за все время я заметила, как у него дрожат руки.

— Я не позволю тебе исчезнуть ради нас. — его глаза, яркие, невозможные, смотрели так, что мне становилось больно.

— А я не позволю вам сдохнуть ради людей, которых вы даже не успеете вытащить! — выпалила я ему в лицо.

— Успею!

— Нет, не успеешь! — крикнула я. — И ты это знаешь!

Наступила долгая, страшная тишина. А потом он вдруг отпустил меня. Очень медленно. Практически нехотя.

И произнес вдруг тихо, почти безжизненно:

— Прости.

Я не сразу поняла. Честно. Только увидела, как он поднимает руку к моей голове. Как в глазах у него ломается что-то. И уже потом — слишком поздно — дошло.

Он не спорить перестал. Он решение принял.

— Джей… — успела выдохнуть я.

А он ответил почти шепотом:

— Ты не сможешь сделать это, если будешь помнить.

Свет ударил в лицо. Не белый. Зеленоватый. Очень тихий. Очень точный.

И самое страшное — я из памяти не кричала. Лишь пара слезинок, молчаливые и страшные, пролились из моих глаз. Я видела как эти слезы отразились в немигающем взгляде Джея. И видела, что он понял — почему я тогда плакала.

Не из-за боли.

Просто в тот миг я уже поняла: он делает это не для себя, и не потому что не доверял мне. Он просто выбрал за меня. Опять. Как умеет только он — с чудовищной любовью и столь же чудовищной уверенностью, что иначе нельзя.

Последнее, что я почувствовала — ужасная смесь любви, боли, сочувствия и дикой обиды на его предательство.

А потом все разлетелось.

Меня вышвырнуло обратно так резко, что я реально упала на колени. Воздух ударил в легкие. Голова раскололась. Желудок свело. В глазах потемнело, как после слишком яркой вспышки.

Я уперлась ладонями в пол и попыталась не вырубиться. И не стошнить, хотя до сих пор я была уверена, что в Игре это физически невозможно. Что не мешало чувствовать себя препаршиво. Опять. Интересно, мне положена мед. страховка за отбитые суставы и подорванное здоровье?

— Лиз!

Кажется, это был Дмитрий. Кажется, он даже успел схватить меня за плечо, чтобы я не рухнула лицом в стекло. Кажется — потому что половину мира мне сейчас перекрывал гул в ушах и собственный заполошный бой сердца.

— Не трогай, — выдавила я машинально.

Он, конечно, не убрал руку.

И снова правильно сделал. Потому что если бы убрал, я бы, наверное, просто легла тут и осталась. Несколько секунд — а может, минут, черт его знает — ушло только на то, чтобы научиться дышать заново.

Потом зрение вернулось.

Пол. Круги. Рама. Черные прожилки. Дмитрий рядом, белый как смерть. И глаза — слишком внимательные, настороженные.

— Ты…

— Знаю, — прохрипела я. — Плохо выгляжу. Не начинай.

— Ты вспомнила?

Я подняла на него глаза.

И поняла, что, кажется, сейчас расплачусь. Потому что многое сразу стало слишком, просто до боли понятным.

— Да, — сказала я. — Вспомнила.

Он замер.

Не моргнул даже.

— Все?

— Достаточно.

Я с трудом поднялась на ноги.

И первое, что почувствовала — не ненависть. Не злость даже. Горе.

Глупое, человеческое, бессмысленное горе по тому, как отчаянно мы все тогда были сломаны. По мне. По нему. По Джею. По этой чудесной и чудовищной любви, вине и обиде, из которых и вырос весь наш план.

Я смотрела на Дмитрия. Долго. Он терпеливо ждал. Наверное, готовился к удару, к обвинению, к чему угодно.

Но я лишь спросила, и голос звучал так тихо, что в первый момент я даже не поняла — задала ли я его вслух:

— Ты знал, что он это сделает?

Он отвел взгляд.

— Знал. — поняла я.

— Не сразу. — глухо ответил он. — Но да, я догадался.

Я кивнула.

Не знаю, чего он ожидал. Пощечины? Крика? Очередного “пошел ты”? Возможно, он был бы даже рад. Это проще. Когда тебя ненавидят — как-то проще. Когда нет — приходится жить дальше.

— И ты молчал. — сказала я.

— Да.

— Потому что обещал ему?

Он кивнул.

— И потому что боялся?

Вот тут он все-таки поднял на меня глаза.

— Да.

Честно. Наконец-то честно.

— Чего? Чего ты боялся?

Он очень медленно выдохнул.

— Что ты вспомнишь и перестанешь смотреть на меня так, как сейчас.

Я почти усмехнулась. Почти. Потому что сил даже на не настоящее веселье уже не было.

— И как я на тебя сейчас смотрю?

— Как на того, кого не собираешься медленно убивать.

— Ну, — я криво усмехнулась. — Поздравляю.

Он выдохнул — то ли смешок, то ли просто воздух. А я вдруг поняла, что это правда. Я не простила ему Гонки, не простила и смерти невинных людей. Я не простила и не прощу ему всего, что он натворил пока пытался “вернуть” Джея самым жутким способом из возможных.

Но я больше не видела в нем чудовище без лица, и уже не смогу увидеть. И это было, наверное, самым страшным итогом всей открывшейся правды. Потому что картонных злодеев ненавидеть легко. А вот живых — очень сложно, почти невозможно возненавидеть по-настоящему до конца..

Я подняла голову к раме.

Черные прожилки по ней уже почти добрались до центра.

Архивный слой дрожал.

Времени на чувства, как всегда, было до смешного мало.

— Нам надо это закрыть, — сказала я.

— Да.

— А потом…

Я запнулась.

Потому что слова дальше уже меняли все.

— А потом мы найдем Джея.

Дмитрий посмотрел на меня так, будто хотел уточнить, точно ли я в своем уме. Возможно, он не был так уж и далек от истины. Я медленно, очень медленно выдохнула.

— И я с ним поговорю. Очень подробно. Очень честно. Очень… — я скривилась, — …душевно.

— Ему стоит бояться?

— Безусловно. — прошипела я.

— Тогда я даже немного жду вашей встречи. — слабо улыбнулся Дим.

Я бы огрызнулась. Правда. Но в этот момент рама вдруг треснула, и снизу, из самой глубины слоя, пошел чужой импульс. Сильный. Холодный. Неправильный.

И это точно был не какой-то там код. Кто-то действительно пытался сюда пролезть. Сейчас. Времени больше не осталось.

Вообще.

Времени и правда не осталось.

Это ощущается тихой дрожью где-то в позвоночнике и сердцем под горлом. Как когда стоишь на краю лестницы в полной темноте и понимаешь, что под ногой уже не ступень, а пустота, просто тело еще не успело среагировать. Вот и здесь было так же. Рама дрожала, по ней ползли черные прожилки, круги на полу пульсировали неровно, будто у Игры началась аритмия, а из самой глубины архивного слоя тянуло чем-то чужим. Не старым. Не нашим. Не той болью, которой тут и без того хватало с избытком.

Чужое.

Жадное.

Очень уверенное в себе.

— Закрывай, — сказал Дмитрий сквозь зубы.

— Чем? Второй раз за полчаса спрашиваю!

— Верой своей, чем же еще! У тебя из полезных качеств сегодня только это и осталось!

— Спасибо, просто потрясающая поддержка!

Я рванулась к раме раньше, чем договорила. Не потому что он был прав — хотя да, к сожалению, был. Просто если еще хоть секунду стоять и выяснять, кто из нас язвительнее, эта дрянь пролезет сюда полностью, и тогда нам всем будет уже не до воспитательных бесед.

Я вцепилась в металл обеими руками.

Меня ударило током.

Ну, или тем, что в Игре было вместо тока. Болью, которая шла не через кожу, а сразу в голову. Свет вспыхнул белым, потом зеленым, потом совсем каким-то больным, как экран компьютера перед отключением. На секунду я увидела собственное отражение в стекле рамы — растрепанное, злое, с огромными расширенными зрачками — и почти сразу потеряла его в черной ряби.

— Лиз! — рявкнул Дмитрий.

— Жива! — прохрипела я.

— Пока еще? Или вот-вот помрешь?

— Да хватит болтать!

Но он был рядом уже в следующую секунду. Одной рукой держал раму, другой — часы и схему, которыми мы так удачно наворотили себе проблем, и еще сильнее размазали имеющиеся. Черные жилы ползли по его запястью вверх, как тени под кожей. Я это увидела и чуть не сорвалась.

— Дим—

— Не отвлекайся!

— Они по тебе ползут!

— А тебе-то что?!

— Меня это бесит! Убивать тебя смею только я!

Очень содержательный диалог. Просто верх стратегии и тактической выверенности. Но зато раз ругаемся, значит пока не помираем. Я стиснула зубы и заставила себя смотреть не на него, не на эти проклятые черные нити, а внутрь рамы. В саму глубину дрожащего слоя. И только тогда поняла, что вижу.

Это был не просто взлом. Не просто ломящийся из темноты удар. Запрос. Как в поисковике блин! Как будто кто-то с другой стороны не столько рвал эту виртуальную дверь, сколько искал правильный пароль. Подбирал связку ключей к кодировке. И один из них у него уже был. Или не один.

— Он… не вслепую, — выдохнула я.

— Что?

— Это не просто какая-то сила. Он знает, что ищет. Он ищет нулевой архив по специальным меткам. У него есть пароли, не все, но есть.

Дмитрий выругался. Красиво. Развернуто. Почти с поэзией.

— Значит, мужчина в блоке был прав, — сказала я уже сквозь боль. — Нас не просто нашли. Они идут конкретно сюда.

— Я заметил!

— Не ори на меня, я сейчас обижусь и умру назло!

— Сначала закрой проход, потом умирай!

— Какой ты все-таки заботливый!

Рама содрогнулась так, что нас обоих качнуло. Где-то внизу, под полом, будто лопнуло стекло. По кругам пошла рябь. Карта на металле вспыхнула и начала разворачиваться сама — но не в плоскость, а в объем. Над рамой поплыли световые линии, странные, ломкие, как если бы кто-то пытался на лету собрать из памяти схему мира и все время ошибался в деталях.

Я увидела Эйру.

Замок.

Розовый сад.

Мнемозину.

Три спасенные и не спасенные до конца точки.

Реальный склад — тоже, как-то странно, словно через запись на камерах слежения. Игра что, и такое может? Или это мои личные воспоминания? А, вот как оказывается я рассказала-показала Дмитрию все схемы и коды, что увидела в реальности. Меня все еще отдаленно беспокоило, что я не помнила момент, когда именно это сделала. Но сейчас, в отражении закрывающегося архива я видела, что да, сделала.

И линию видела, черную, жесткую, идущую снаружи. Из реальности.

— Черт… — выдохнула я.

— Что?

— Они не просто лезут в Игру. У них уже есть какой-то якорь внутри. Они, или он, мы даже не знаем кто это! Но они ломятся через реальное место, привязанное к Игре. Через… сервер! Основной или запасной, я не знаю, но ведь это… это как постучать в двери, а не пробираться в окно, так?

Дмитрий на секунду прикрыл глаза.

— Да, — сказал он очень тихо. — Этого я и боялся.

— “Боялся”, — фыркнула я сквозь боль. — Слушай, может, ты перестанешь называть свои кошмары такими приличными словами?

Он бы, наверное, огрызнулся. Если бы в этот момент внутри рамы не вспыхнуло что-то новое. Зеленое. Очень яркое. Такое, от чего у меня мгновенно сбилось дыхание.

Нет.

Нет-нет-нет!

Мне показалось!

Просто совпало.

Просто архивная грязь воспоминаний решила ударить в самое больное, как любит делать все внутри в этой великолепной чертовой Игре!

Но свет не пропал. Наоборот — собрался в узкую вертикальную линию внутри рамы, как будто кто-то провел ногтем по стеклу реальности. Черные прожилки дернулись к ней, как к открытому нерву, и отпрянули.

Дмитрий застыл.

Я тоже.

И в этой короткой, страшной тишине прозвучал голос.

— Вы оба, конечно, как обычно, выбрали самый удачный момент для встречи, не так ли?

Я перестала дышать.

Вообще.

Просто забыла как.

Потому что это был он.

Не отпечаток.

Не архивный дубль.

Не подделка из Мнемозины.

Живой голос.

Усталый, ехидный, чуть хриплый — и до боли знакомый.

— Джей? — мой собственный голос сорвался в писк так нелепо, что мне бы самой было смешно, если бы не хотелось одновременно разреветься, ударить его и вцепиться мертвой хваткой, чтобы больше никуда не делся.

Зеленый свет внутри рамы дрогнул, собрался плотнее, и я увидела его.

Не полностью.

Скорее живой силуэт в глубине слоя, будто он стоял слишком далеко, за несколькими стеклами и проводами сразу. Лицо, глаза, тень плеч, линия шеи, темные волосы. И взгляд, от которого у меня внутри разом сорвались все плохо привязанные чувства.

— Привет, Лиз. — сказал он.

Я даже не поняла, в какой момент у меня по щекам потекли слезы. Раздражает ужасно, между прочим. Ненавижу плакать не вовремя. А это был максимально неподходящий момент. И неловкий, да.

— Ты… — выдохнула я. — Ты…

— Жив. — спокойно закончил за меня Джей. — Пока что да.

— Ты сволочь!

Потому что если не это, то я бы, наверное, просто заорала.

У него на секунду дрогнули в улыбке губы.

— И тебе добрый вечер.

— Я тебя убью!

— Позже, ладно? У нас тут немножечко вторжение, а долго помогать я не смогу.

Рядом очень тихо выдохнул Дмитрий.

Я дрогнула и повернулась к нему.

Он стоял белый, как мел, с какой-то совершенно страшной неподвижностью во всем теле. Смотрел в раму так, будто годы, обида, ярость, ожидание, вина — все сразу взяли его за горло.

— Дим. — сказал Джей уже иначе. Тише. Без своей обычной легкости. — Не сейчас. Слышишь? Не сейчас.

Дмитрий ничего не ответил.

Только сильнее сжал край рамы.

У него дрожали пальцы.

И это пугало меня больше, чем все черные прожилки вместе взятые.

— Что происходит? — спросила я быстро, потому что если сейчас дать им двоим застыть друг напротив друга с их тысячелетней драмой, нас сожрет архив, а потом уже можно будет и чувства выяснять. — Джей, что это за дрянь? Кто лезет? Почему ты там? Почему не вышел? И если ты сейчас снова скажешь “потом объясню”, я клянусь, я найду способ тебя придушить даже через слои этой чертовой хрени!

— В этом вся ты, ничего не изменилось. — пробормотал он. И стал серьезным мгновенно. — Слушай внимательно. Нулевой архив — это не просто память Игры. Это точка резервного разворота всей игровой архитектуры. Исходный код. Когда мы запустили Обнуление, система должна была умереть и собраться заново по моим исходным протоколам.

— “Должна была” звучит как то, что не вышло. — буркнула я.

— Правильно звучит. Потому что когда мы запускали весь этот план, то никто из нас не знал, что некто снаружи в этот момент перехватил управление. Не все, но резервные протоколы были в общем доступе, чтобы суметь помочь, пойди что-то не так. И Игра ушла в гибридный режим.

Я уставилась на него.

— То есть…

— То есть новая Игра — не случайность. Не ошибка. И не просто последствия нашего идиотизма, хотя его там тоже хватало. Это страховой сценарий. Кто-то не дал системе умереть до конца. И перезапуститься правильно тоже не дал.

Рядом наконец подал голос Дмитрий.

Тихо. Ровно. Что в его случае было хуже крика.

— Кто?

Джей посмотрел на него.

— Пока не знаю.

— Врешь, — отрезал Дмитрий.

— Я не знаю имени! Понимаю только, что этот кто-то был еще до Обнуления. Кто-то влез в распределительные Игровые узлы и постепенно перепрошивал аварийные протоколы входа. Именно поэтому удаленный захват Игроков стал возможен не в перспективе, как планировал когда-то я, а сейчас.

У меня внутри что-то щелкнуло. Вот оно. Наконец. Не до конца, не полностью, но детали происходящего вдруг встали на место.

— Поэтому меня затянуло письмом? — спросила я. — И Костю? И остальных?

— Да. Изначально Игра так не работала. Всегда нужен был блок, привязка, контроль жизненных показателей. Но потом сервера научились тянуть сознание на расстоянии. Как по радио сигналу! Письмо — только ключ. Не вход, но активатор.

Я стиснула зубы.

— Сейчас используют беспроводной интернет. Вай-фай. И ты знал что так будет?

— Нет, понял слишком поздно, ведь когда я создавал Игру, подобный способ был лишь сырой разработкой, слишком опасно так делать для тела Игрока.

Конечно. Слишком поздно — это вообще любимая интонация всей моей жизни.

— А ты? — резко спросила я. — Почему ты там? Если ты живой, почему не выйдешь? Почему не пришел? Почему…

Я сбилась.

Потому что правильный вопрос был намного страшнее.

Почему опять выбрал решать все сам?

Он посмотрел на меня очень внимательно. Настолько, что я чувствовала этот взгляд даже через несколько слоев этого недостекла, что закрывало его от нас.

Так, как умеют смотреть только те, кто знает о тебе что-то важное и слишком болезненное.

— Потому что если я сейчас уйду из связки, архив с исходным кодом откроется полностью, — спокойно сказал он. — И это “нечто” получит прямой доступ к основе Игры. И мы больше никогда не сможем взять Игру в свои руки. Хватит того, что “он” или “они” управляли и корежили мое творение. Я думал, что это просто моя недоработка, баг — то, что Игроки перестали выходить из системы, но потом… Кто-то взломал Игру очень давно и разрушил все, стер возможность выхода и все моральные фильтры с единственного, кто мог бы этому помешать.

— Ты… держишь Игру? — спросила я почти шепотом.

— Не всю. Только этот каркас из кусков изначального мира. Можно сказать — шов. Тот самый, через который ее когда-то перепрошили. В Игре это отражается чуть по другому, нежели ровные строчки кодов.

У меня закружилась голова.

От злости.

От ужаса.

От понимания.

Ведь он не исчез и не бросил, как я всегда подсознательно боялась. Он застрял в основании мира и держал его собой.

Чудесно.

Просто великолепно.

Сейчас я его точно убью.

С любовью. Очень душевно. Но убью!

— Ты больной, — выдохнула я. — Совсем и окончательно. Тысячи прожитых лет превратили твой мозг в решето!

— Да, — спокойно согласился он. — Но это мы обсудим потом. Сейчас слушай.

— Нет, это ты слушай! — рявкнула я. — Ты опять сделал все сам! Опять! Даже после…

Я осеклась. После стирания памяти. После того, как он уже однажды вырезал из меня кусок жизни, чтобы защитить от меня же самой.

Его взгляд на секунду дрогнул.

— Знаю, — тихо сказал он. — Поэтому у тебя полное право ненавидеть меня сколько угодно. Но позже. Сейчас — работа.

Вот же гад. Невозможный. Абсолютно невыносимый.

И именно это стало последней каплей, потому что я вдруг поняла — я люблю его. Все так же. Даже теперь. После стертой памяти. После открывшейся правды. После предательства, заботы, выбора за меня, этой его вечной мании тащить мир на себе и разбираться с последствиями молча. Чертов помешанный на контроле идиот. Люблю глубже, чем раньше. Осознаннее. И от этого только почему-то только больнее. Ужас, я совершенно отбитая…

— План, — хрипло сказал Дмитрий.

Я повернула голову.

Он больше не выглядел растерянным. Не до конца, по крайней мере. Словно живой голос Джея позволил ему если не успокоиться, то уж точно собраться с силами.

— Да, — кивнул Джей. — План. У вас есть три задачи. Первая — закрыть активный архивный пролом, пока его не сумели взломать снаружи. Вторая — найти источник в реальности. Не просто Игровой узел или сервер. Человека или группу, которая ведет старый контур. Кто-то же должен поддерживать работоспособность старых Игровых блоков. Третья — не дать им открыть спящие слои раньше времени.

— “У вас”, — тихо повторила я. — А ты, значит, продолжишь красиво страдать на своем посту?

— Лиз.

— Нет. Мне очень не нравится это слово. “У вас”. Ты в этом тоже поучаствуешь!

— Я участвую ровно настолько, насколько могу не развалить все окончательно, — устало сказал он. — Больше сейчас нельзя.

— Где-то я уже это слышала, — зло ответила я. — И кажется там закончилось все не очень хорошо!

Он даже не попытался спорить. И правильно.

— Как нам тебя вытащить? — спросил Дмитрий.

Джей на секунду прикрыл глаза.

— И ты туда же… — пробормотал он. — Сначала не меня вытаскиваете! — сказал он. — Сначала надо стабилизировать каркас Игры. Если выдернуть меня сейчас, резервный контур рухнет не туда. И тогда нам всем конец. Сначала вы должны отрезать внешний вход. Тогда я смогу уйти без обвала основания.

— А потом? — спросила я.

Он посмотрел на меня.

И в этом взгляде было столько всего, что мне опять пришлось вцепиться в раму, чтобы не сорваться в чувства раньше времени.

— А потом ты придешь за мной, так уж и быть. — просто ответил он.

Так легко. Так буднично. Но у меня внутри от этих слов все разом перевернулось. Надежда, отчаяние, любовь и снова надежда — все смешалось в единый взрывоопасный коктейль.

— Только попробуй не дожить до этого момента! — процедила я сквозь зубы. — Тогда я приду и самолично тебя прикончу! Придушу тебя! От всей своей великой любви, понял?

Уголок его губ дрогнул.

— Постараюсь продержаться.

Черные прожилки снова ударили по раме. На этот раз сильнее. Свет пошел рябью. Голос Джея сразу стал тише, с помехами, как плохая связь.

— Вам пора. Закрывайте слой. И, Лиз…

— Что?

— Больше не ходи в одиночку по Игре. Нельзя.

Я коротко, зло усмехнулась.

— А ты не решай за меня.

— Вот поэтому и прошу “не ходи”, а не “запрещаю”.

— Растешь, не иначе.

— С тобой иначе не получается.

Связь дернулась.

Я рванулась вперед.

— Джей!

— Я здесь, — сказал он. Уже почти из тьмы. — И я жду. Я буду ждать. И верить в вас обоих.

Свет сорвался.

Рама вспыхнула так, что мне пришлось закрыть лицо рукой.

А потом он исчез.

Снова.

И вот тут я позволила себе одно-единственное грязное слово. Очень короткое. Очень емкое. Очень подходящее ко всей нашей великой драме.

Дмитрий выдохнул рядом почти синхронно со мной.

— Удивительно, — пробормотала я. — Даже ругаемся одинаково.

— Не льсти себе.

— Я вообще-то тебе сочувствую.

— Ай. Хуже и не скажешь.

Черная жила на полу рванула вверх, как кнут.

Мы среагировали одновременно.

Он — левой рукой в раму, я — обеими ладонями в круги на полу. Меня резко повело, будто я встала на край обрыва и ветер решил проверить, насколько крепко я держусь за этот мир. Вера — штука очень красивая в теории. На практике она выглядит как необходимость стоять на своем, когда под тобой уже трещит сама реальность.

Я закрыла глаза.

Не от страха. Хотя бояться стоило, да. Но я закрыла глаза чтобы лучше видеть.

Игру. Всю эту дрянь. Рваные линии. Швы. Больные места. Архивный слой. Черный наружный вектор, который лез, как сквозняк в старую раму. И то место, где наш свет все еще держался — тонкий, но все еще живой.

— Не сюда, — прошептала я. — Не смей.

Это было глупо. Очень. Разговаривать с системой, как с наглой шавкой под дверью. Но почему-то сработало. Наверное, не слова, что-то, что крылось за ними.

Я не дам. Не сейчас. Не сюда. Не к ним. Не к детям! Не к нему…

Черное отпрянуло. Не полностью, лишь на крохотное мгновение. Но нам хватило.

— Сейчас! — крикнул Дмитрий.

Я ударила. Волей. Решением. Верой.

Просто собрала внутри себя все: злость, страх, усталость, любовь, боль, надежду, этот дурацкий комплекс героя, из-за которого я вообще живу как катастрофа с косичкой, — и направила в одну точку.

Круги вспыхнули.

Рама взвыла металлом.

Архивный слой схлопнулся резко, грубо, с треском, от которого у меня зазвенело в зубах.

А потом все кончилось.

Тишина.

Темнота.

Пол.

Мои колени. Ай, как больно! Потому что, разумеется, я рухнула первой.

— Ну конечно, — пробормотала я, уткнувшись лбом в холодное стекло пола. — Стоять — это вообще переоцененный навык. Зачем он нам, правда?

Где-то рядом послышался неровный смешок Дмитрия. Судя по глухому звуку, он тоже не особенно красиво приземлился.

— Если тебя это утешит, — сказал он хрипло, — ты выглядела очень величественно. Светилась какой-то внутренней силой. Буквально, как лампочка. Выглядело мощно. Ну, секунд пять.

— Отлично. На портрет хватит. Запомни, нарисуешь потом.

Я подняла голову. Мы справились. Мы правда справились…

Он сидел у стены, растрепанный, бледный до белизны и совершенно измученный. Но живой. И, что удивительно, почти… спокойный.

Нет. Не спокойный. Собранный. Так вернее.

Мы смотрели друг на друга несколько секунд. И впервые за долгое время между нами не было ни необходимости спорить, ни желания немедленно выяснить, кто виноват во всем мировом зле.

Просто выдох.

— Это был он, — сказала я зачем-то.

— Я знаю.

— Живой.

— Я знаю.

— Ждет. Сказал что ждет и верит. В нас.

Тут он усмехнулся. Слабо. Почти незаметно. Но все-таки искренне.

— Вот это, пожалуй, хуже всего. Джей всегда любил пафосно возлагать ответственность так, что даже не отвертишься.

Я фыркнула. Подумала. А потом серьезно спросила:

— Ты выдержишь?

Он понял, о чем я сразу. Как тут было не понять? Про то, что его друг и брат, создатель и семья жив, рядом, слышит, ждет — и при этом до него все равно еще не дотянуться рукой.

— А у меня есть выбор? — спросил он в ответ.

— У нас вообще с этим как-то исторически плохо сложилось, согласись?

— Именно.

Я медленно встала, опираясь ладонью о стену. Ноги дрожали. Руки — тоже. Но внутри стало удивительно ясно. Не легко и спокойно. Просто ясно. Вот она, так долго жданная мной правда.

Новая Игра — не просто мир из случайных обломков. Этот мир создали мы втроем. И Джей — не исчезнувший призрак, а живая поддержка в основании мира. При этом кто-то из реальности уже понял, что все пошло не по его плану и лезет сюда через старый контур, известные ему коды. Поэтому у него частично и получается. Вполне возможно людей затягивает именно поэтому — этому “кому-то” нужны открывающиеся входы в Игру. Но добраться до архива у него не получилось. И больше не получится, в этом я была уверена.

А значит…

— Мы закончили вторую часть кошмара, — пробормотала я.

— Что?

— Да ничего. Мысли вслух.

Я подошла к нему и протянула руку.

Он посмотрел на нее так, будто не понял, что это такое.

— Не тормози, — буркнула я. — Я еще не настолько добрая, чтобы стоять тут с протянутой рукой вечно.

Он взял ее. Поднялся. И только тогда я поняла, что он держится хуже, чем показывает. Впрочем, как и я. Ничего нового.

— Что дальше? — спросил он.

Я посмотрела вверх.

Туда, где над нами был замок, сад, спящие, дети, светлое утро Эйры и вся эта прекрасная ложь про нормальную жизнь.

Потом — будто сквозь потолок — на реальность. Я вспомнила отца, старый склад и человека в практически ржавом блоке. И очень спокойно сказала:

— Дальше мы просто перестаем отбиваться.

— То есть?

— То есть теперь у нас есть цель. Нормальная. Большая. Отвратительно безумная. Прям все как я люблю. Сначала — режем внешний вход в реальности. Потом — вытаскиваем спящих. Потом — приходим за Джеем. И только потом, если останутся силы, я разрешу себе устроить ему очень длинный разговор о личных границах, памяти и вреде самопожертвования для здоровья.

— Вот это уже звучит как знакомая мне Лиз. Правда о самопожертвовании — уж кто бы говорил.

— А до этого, по-твоему, кто тут был? Светлая версия меня?

— Кошмарная, но светлая, — очень серьезно сказал Дмитрий.

— Иди к черту, я так-то разноцветная, если уж точно.

— После тебя, солнышко.

Мы пошли обратно. Наверх.

И впервые за все это время я не чувствовала себя девчонкой, которую втащили в чужую катастрофу, и она теперь просто пытается не захлебнуться.

Нет.

Теперь все было иначе.

Мне по-прежнему страшно.

По-прежнему больно.

По-прежнему хочется то спасать всех сразу, то лечь носом в подушку и отменить мир.

Я по-прежнему люблю Джея так, что это больше похоже на болезнь, чем на нормальное чувство.

Я по-прежнему не простила Дмитрию все, что он сделал. И не знаю, смогу ли когда-нибудь. Вряд ли. Такое не прощают.

Я по-прежнему не до конца доверяю отцу, хотя уже понимаю его куда лучше, чем раньше.

И все равно.

Теперь я знала, куда иду. Видела конечную точку.

А это, как ни странно, иногда важнее, чем знать, чем все закончится.

Потому что закончится это еще не скоро.

И закончится не здесь.

Когда мы вернулись в кабинет, солнце в Эйре уже поднялось выше. На столе снова горела карта. Третья точка все еще пульсировала — слабая, упрямая, живая.

Я подошла к ней и коснулась пальцем светового контура.

— Подожди еще чуть-чуть, — прошептала я непонятно кому. То ли ребенку. То ли Игре. То ли себе самой.

Рядом остановился Дмитрий.

— У нас мало времени.

— Я знаю.

— Тогда что сначала?

Я обернулась.

Посмотрела на него.

И ответила:

— Сначала — реальность. Потому что если мы не перекроем им вход, они рано или поздно влезут сюда снова. А потом уже ни архив, ни швы, ни сам Джей нас не спасут.

Он кивнул. Коротко и не споря. Теперь это было не только мой путь. И не только его. Теперь это был наш путь. Вместе, как союзников. Как бы странно, криво и неправильно это ни звучало.

Я выдохнула.

— Ладно, — сказала я. — Похоже, третья часть марлезонского балета будет еще хуже.

— Безусловно, — совершенно спокойно ответил Дмитрий. — Хотя я и не знаю, что такое марлезонский балет.

Я невольно усмехнулась. А потом вернулась к часам, выставила время один к одному и потянулась к реальности.