В Петербурге дождь не шёл.

Он висел в воздухе.

Мелкий, холодный, почти невидимый — пока не замечаешь, что волосы прилипли к щекам, куртка потемнела на плечах, а пальцы больше не чувствуют ручку чемодана.

Мы с Никитой стояли перед серым зданием общежития и смотрели на него так, словно это был не обшарпанный восьмиэтажный дом с одинаковыми окнами, а дворец, который нам каким-то чудом достался по наследству.

У входа толпились студенты и родители. Кто-то выгружал из машины коробки, кто-то ругался с охранником, кто-то уже плакал, прощаясь с матерью. По мокрому асфальту катались чемоданы. Над козырьком мигала синяя вывеска университета, одна буква в которой не горела.

— Красиво, — сказала я.

Никита посмотрел на меня, потом на общежитие.

— Ты сейчас серьёзно?

— Конечно. Посмотри, какая архитектура.

— Сонь, это коробка.

— Историческая коробка.

— Её построили в девяносто шестом.

— Значит, относительно историческая.

Он рассмеялся, поставил свой чемодан и притянул меня к себе.

От него пахло дождём, дорожным кофе и тем самым гелем для душа, которым он пользовался ещё с десятого класса. Знакомый запах посреди незнакомого города. Я уткнулась носом ему в шею и впервые с того момента, как мы вышли из поезда, перестала чувствовать, что земля под ногами слегка качается.

— Первый год будет тяжёлым, — сказал Никита. — Главное, что мы здесь вместе.

Я знала, что он это скажет.

Мы повторяли эту фразу всё лето.

Когда пришли результаты экзаменов. Когда меня зачислили на рекламу и медиакоммуникации, а его — на маркетинг и связи с общественностью. Когда выяснилось, что нас поселят в одном общежитии, пусть и на разных этажах. Когда мама три вечера подряд спрашивала, точно ли я справлюсь. Когда отец молча проверял крепления на моём чемодане, будто надёжная молния могла защитить меня от всего, что ждало в большом городе.

Главное, что мы вместе.

В нашем родном городе это звучало почти как заклинание.

Нас и воспринимали только вместе.

Соня и Никита.

Никита и Соня.

Учителя сажали нас рядом на олимпиадах. Родители обсуждали, к кому мы поедем на Новый год. Одноклассники заранее решили, что после университета мы поженимся, и шутили, что им даже не придётся ждать приглашения — дата нашей свадьбы наверняка появится в общем чате.

Мы начали встречаться в десятом классе. Сначала тайно, хотя уже через неделю об этом знала вся школа. Потом открыто, будто подписали какой-то официальный договор. Вместе готовились к экзаменам, выбирали университеты, смотрели фотографии Петербурга и спорили, где будем жить после выпуска.

Я никогда не думала, что поступаю ради Никиты.

По крайней мере, не только ради него.

Мне действительно нравилась реклама. Я писала тексты для школьных мероприятий, придумывала афиши и однажды заставила весь класс снять ролик для конкурса, который мы потом даже выиграли. Петербург я любила ещё до того, как увидела: по книгам, фотографиям и маминым рассказам о единственной поездке в молодости.

Но в каждом моём будущем рядом почему-то всегда находился Никита.

Не потому, что я специально его туда помещала.

Он просто уже был там.

— Летом снимем квартиру, — сказала я, глядя на окна общежития. — Маленькую. Можно даже студию.

— С ванной на кухне и кухней в ванной?

— Зато свою.

— Сначала надо пережить первый курс.

— Переживём.

— Найдём подработку.

— Найдём.

— Домой на Новый год поедем вместе.

— Уже билеты посмотрела.

Никита отстранился и подозрительно прищурился.

— Мы приехали час назад.

— Я смотрела ещё в поезде.

— Соня Лаврова, ты пугающе организованный человек.

— Тебе повезло.

— Это точно.

Он поцеловал меня прямо под дождём.

Кто-то за спиной недовольно попросил не перекрывать вход. Никита подхватил свой чемодан, второй рукой забрал мой и уверенно потащил оба к дверям.

Я пошла за ним.

Тогда мне казалось, что именно так будет всегда.

Он идёт первым, я рядом, а всё тяжёлое мы несём вместе.

Мою соседку звали Яна.

Она уже успела занять кровать у окна, разложить книги на полке и приклеить к стене листок с расписанием ещё до того, как я вошла в комнату.

— Нижняя свободна, — сообщила она вместо приветствия и указала на вторую кровать. — Розетка работает только возле стола. Удлинитель мой, но пользоваться можно. В шкафу левая половина твоя. В ванной на этаже горячая вода появляется после семи утра, иногда после восьми, иногда никогда.

Я поставила сумку.

— Привет. Я Соня.

— Яна.

— Я заметила.

На её чемодане была бирка с именем.

Яна посмотрела на неё, потом на меня.

— Наблюдательная.

Она была невысокой, худой и очень собранной. Тёмные волосы стянуты в хвост, на носу очки в тонкой оправе, на столе — стопка тетрадей, хотя занятия ещё не начались.

Позже я узнала, что Яна приехала из Петрозаводска, поступила на медианалитику и считала любую деятельность без чёткого плана подозрительной.

В тот день она просто смотрела, как Никита втаскивает в комнату мои вещи.

— А это? — спросила она.

— Никита, — ответила я.

— Я догадалась, что не чемодан.

Никита поставил коробку на пол и протянул ей руку:

— Парень Сони.

— Яна. Соседка Сони.

Они пожали руки с таким видом, будто заключили соглашение о временном перемирии.

— Он не будет здесь жить, — поспешно сказала я.

— Я и не спрашивала.

— Просто предупреждаю.

— Хорошо.

— Его поселили на шестом.

— Прекрасно.

— Яна, ты всегда так разговариваешь? — спросил Никита.

— Когда устала.

— А когда не устала?

— Ещё не знаю. Мы приехали сорок минут назад.

Никита улыбнулся.

Яна — нет.

Через десять минут он ушёл оформлять документы на своём этаже, а я осталась разбирать вещи.

Мы с Яной почти не разговаривали. Она складывала одежду идеально ровными стопками. Я пыталась понять, как уместить домашнюю жизнь в половину старого шкафа.

В дверь постучали, но ответа ждать не стали.

В комнату заглянула девушка с длинными светлыми волосами.

— Новенькие?

— Теоретически мы все новенькие, — сказала Яна.

— Ты с аналитики?

— Да.

— Уже видно.

Девушка улыбнулась и вошла.

На ней были широкие джинсы, короткий сиреневый свитер и серьги-звёзды. Она выглядела так, будто не провела последние сутки в поезде, автобусе или машине с родителями, а только что вышла из красивого ролика про студенческую жизнь.

— Я Катя, из двести семнадцатой. Через стенку. Если будете ночью слышать музыку, стучите. Если буду слышать вашу — тоже постучу, но не чтобы вы выключили.

— Очень полезная система, — заметила Яна.

— Здесь всё держится на полезных системах. Вы пропуска уже получили?

Я покачала головой.

— Тогда идите сейчас. После шести охрана начинает ненавидеть человечество. Потом покажу кухню, прачечную и место, где ловит нормальный интернет.

— Интернет входит в плату за общежитие, — сказала Яна.

Катя посмотрела на неё с сочувствием.

— Ты очень быстро разочаруешься во взрослой жизни.

Через полчаса мы втроём стояли в очереди за временными пропусками.

Ещё через час Катя показывала нам этаж.

— Здесь кухня. Эту плиту не включайте, она бьётся током. Эта работает, но только две конфорки. Холодильник общий, поэтому всё подписывайте. Если оставите йогурт без имени, его съедят. Если подпишете, тоже съедят, но хотя бы будут знать, у кого.

Она провела нас к душевым.

— Здесь горячая вода.

Яна приподняла бровь.

— После семи, иногда после восьми, иногда никогда?

— О, тебе уже всё объяснили.

Катя познакомила нас с девочками из соседних комнат, показала запасной выход, автомат с кофе и лестничную площадку между седьмым и восьмым этажами, где лучше всего ловила связь.

— А вечером у нас знакомство, — сказала она. — В двести семнадцатой.

— Сегодня? — удивилась я.

— Конечно. Потом начнётся учёба, и все будут делать вид, что заняты.

— Мы и будем заняты, — заметила Яна.

Катя взяла меня под руку.

— Ты придёшь?

Я посмотрела на Никиту, который ждал меня у лестницы. Он уже познакомился с соседями и выглядел так, будто прожил здесь неделю.

— Мы придём, — сказала я.

— Отлично. Только не слишком поздно. После одиннадцати комендант начинает ходить по этажам и искать смысл жизни.

Так Катя появилась в моей петербургской жизни.

Быстро, легко и будто бы вовремя.

Первые недели оказались похожи на сон, в котором всё происходит слишком быстро, чтобы успевать удивляться.

Университет был огромным.

Пять корпусов, переходы, лестницы, аудитории с одинаковыми номерами и преподаватели, которые почему-то были уверены, что первокурсники уже знают, где находится студия медиапроизводства, читальный зал второго уровня и кафедра визуальных коммуникаций.

Я каждый день боялась опоздать.

Катя не боялась ничего.

Она могла войти в аудиторию через десять минут после начала пары, улыбнуться преподавателю и каким-то образом оказаться не нарушительницей дисциплины, а человеком, который просто принёс в скучную комнату немного жизни.

Она училась на событийных коммуникациях и уже в сентябре вступила в студенческий совет, помогала организовывать посвящение и знала половину старшекурсников.

— Ты слишком много думаешь, — сказала она мне однажды, когда мы стояли в столовой.

Я пыталась выбрать между двумя одинаково печальными салатами.

— Они стоят одинаково.

— Значит, бери любой.

— Но в одном больше огурцов.

— Соня, это салат, а не муж.

Я взяла тот, где было больше огурцов.

Катя уже знала о нас с Никитой всё.

Как мы познакомились. Когда впервые поцеловались. Почему чуть не расстались в одиннадцатом классе. Как его мать не хотела отпускать сына в Петербург. Как мой отец помогал ему готовиться к профильной математике.

Я не планировала рассказывать столько.

Просто с Катей было легко.

Она слушала внимательно, смеялась в правильных местах и никогда не делала вид, что школьная любовь — это что-то несерьёзное.

— Честно? — сказала она после одной из первых вечеринок, когда мы сидели на полу в её комнате. — Я вам завидую.

— Чему?

— Вы приехали сюда не одни.

В комнате было душно. На подоконнике стояли пластиковые стаканы, колонка тихо играла какую-то песню, а за стеной кто-то спорил о том, можно ли считать списывание формой взаимопомощи.

Никита ушёл проводить знакомого на другой этаж.

— Ты тоже не одна, — сказала я. — Здесь полно людей.

— Это другое.

Катя подтянула колени к груди.

— У тебя есть человек, который знал тебя до всего этого. До общежития, до поступления, до попыток всем понравиться. Рядом с ним можно не придумывать себя заново.

Я запомнила эту фразу.

Наверное, потому что тогда она показалась мне очень точной.

Рядом с Никитой мне действительно не нужно было объяснять, кто я.

Он знал, что я не люблю оливки, боюсь больших собак и всегда перечитываю сообщения перед отправкой. Знал, что, когда я сержусь, начинаю слишком вежливо разговаривать. Умел по одному взгляду понять, что я устала.

И всё-таки уже в сентябре он всё чаще проводил вечера не со мной.

Сначала это казалось нормальным.

У него появились одногруппники. Новые компании. Совместные задания. Кто-то постоянно звал его на футбол, в бар, в антикафе или просто сидеть на кухне шестого этажа.

— Иди, конечно, — говорила я.

Я действительно хотела, чтобы у него была своя жизнь.

Просто моя собственная жизнь первое время всё равно вращалась вокруг него.

Я знала его расписание лучше своего. Покупала ему кофе перед первой парой. Напоминала о дедлайнах. Приносила конспекты, если он пропускал занятия.

Никита смеялся и называл меня своим персональным приложением.

— Без тебя я бы потерялся, — говорил он.

Мне нравилось быть нужной.

Я не замечала, что он всё реже спрашивает, не потерялась ли я сама.

О студенческом медиаклубе я узнала случайно.

Преподавательница по основам медиапроизводства закончила лекцию и сказала:

— Те, кому недостаточно обязательных заданий, могут посмотреть объявления у студии на третьем этаже. Там набирают команды для зимнего фестиваля.

Большинство группы даже не подняло головы.

Я пошла.

На стенде висели объявления о наборе операторов, монтажёров, ведущих, дизайнеров и сценаристов.

Последнее слово я перечитала трижды.

Сценарий у меня был.

Не настоящий, конечно. Скорее длинная история с диалогами, которую я написала в августе, когда мы с Никитой ещё только собирали вещи.

Она называлась «Мы приехали вместе».

Двое выпускников из маленького города поступают в большой университет. Первое время они держатся друг за друга, но постепенно город начинает менять их. Они заводят новых друзей, перестают понимать привычные шутки, спорят о будущем и боятся признаться, что взросление может развести их в разные стороны.

В моей версии они всё преодолевали.

Последняя сцена происходила на набережной. Герои обещали, что, сколько бы город ни пытался их разлучить, они всегда будут возвращаться друг к другу.

Я отправила сценарий по указанной почте.

Потом испугалась и написала ещё одно письмо с просьбой считать предыдущее ошибкой.

Через час получила ответ:

«Первое письмо считаю заявкой. Второе — панической реакцией автора. Приходите завтра в медиаклуб».

Подпись: Марк Романов.

На следующий день я стояла перед стеклянной дверью студии и почти решила уйти.

— Ты Лаврова?

Я обернулась.

Парень с камерой висевшей на плече смотрел на меня с лёгким раздражением, словно я уже заставила его ждать.

Он был выше Никиты, худой, в чёрной куртке и с растрёпанными тёмными волосами. Не красавец в привычном смысле, хотя лицо у него было такое, на котором взгляд задерживается чуть дольше, чем планировал.

— Да.

— Марк.

— Я догадалась.

— По бирке на чемодане?

Я не сразу поняла, что он шутит.

— По письму.

— Тоже подходит.

Марк открыл дверь и пропустил меня внутрь.

Медиаклуб оказался большой комнатой, заставленной техникой, проводами и старой мебелью. У стены стоял зелёный фон. На столе лежали объективы, карты памяти и три пустые кружки.

За компьютером сидел рыжеватый парень в наушниках.

— Это Арсений, — сказал Марк. — Если он не отвечает, не обижайся. Он либо монтирует, либо притворяется.

Арсений поднял руку, не оборачиваясь.

— Я всё слышу.

— Тогда поздоровайся.

— Здравствуйте, новый бесплатный трудовой ресурс.

— Соня, — представилась я.

— Приятно познакомиться, Соня. Не соглашайтесь сниматься ночью на улице в ноябре.

— У нас съёмки в октябре, — сказал Марк.

— Все так говорят.

Марк посадил меня напротив и положил распечатанный сценарий на стол.

Он был весь исписан карандашом.

Я почувствовала, как внутри всё сжалось.

— Настолько плохо?

— Если бы было плохо, я бы не звал.

— Тогда почему здесь всё зачёркнуто?

— Потому что ты написала двадцать семь минут. Нам нужно десять.

— Там важны все сцены.

— У авторов всегда важны все сцены. У зрителей обычно другое мнение.

Он начал разбирать текст.

Не хвалил меня просто ради вежливости. Показывал, где диалоги звучат естественно, а где я заставляю персонажей объяснять то, что зритель и так поймёт. Спрашивал, почему героиня боится перемен, а герой постоянно шутит. Предлагал убрать половину воспоминаний и оставить город не фоном, а третьим участником истории.

Я спорила.

Через двадцать минут забыла, что боялась.

Через сорок начала записывать его замечания.

Через час Марк закрыл сценарий.

— Берём.

— Куда?

— На фестиваль.

Я посмотрела на него.

— Серьёзно?

— Нет. Я просто потратил час, чтобы потом сказать, что мы никогда больше не увидимся.

— Вы со всеми так разговариваете?

— Только с авторами, которые дважды отзывают одну заявку.

Арсений наконец снял наушники.

— Он со всеми так разговаривает.

— Спасибо, — сказал Марк.

— Не за что.

Я всё ещё не верила.

— А актёры?

— Найдём.

— Там должна быть настоящая близость. Если люди просто будут изображать пару, получится неправдоподобно.

Марк посмотрел на меня внимательнее.

— История про вас с парнем?

Я могла соврать.

Почему-то не стала.

— Частично.

— Он согласится сниматься?

— Никита? Не знаю.

— Спроси.

— А я?

— Что ты?

— Я не актриса.

— Он тоже, подозреваю, не народный артист.

— Тогда зачем?

Марк постучал пальцем по сценарию.

— Это полудокументальный формат. Камера, город, минимум постановки. Вы будете играть версии самих себя. Если между вами есть то, что написано здесь, этого хватит.

— А если нет?

— Тогда фильм всё равно не получится.

Я принесла сценарий Никите вечером.

Он лежал на моей кровати, листал ленту в телефоне и ждал, пока Яна вернётся из библиотеки.

— Сниматься? — переспросил он.

— Всего несколько дней.

— Я никогда не играл.

— Там и не надо играть.

— Очень обнадёживает.

Я села рядом.

— Это важно для меня.

Никита отложил телефон.

— Нас покажут на фестивале?

— Если фильм отберут.

— И все увидят?

— Возможно.

— Тогда я согласен.

— Почему?

— Потому что хочу, чтобы весь университет знал, какая у меня красивая девушка.

Он поцеловал меня.

Я рассмеялась и толкнула его в плечо.

В дверях появилась Яна.

— У меня вопрос, — сказала она.

Никита поднял голову.

— Какой?

— У тебя на шестом этаже кроватей нет?

— Есть.

— Тогда удивительно, что ты постоянно лежишь на нашей.

Он усмехнулся.

— Я уже ухожу.

— Ты это говорил сорок минут назад.

— Ты время засекала?

— Нет. Но я успела сходить в библиотеку и вернуться.

Никита сел, взял куртку.

— Сонь, увидимся завтра.

— У тебя первая пара в десять?

— Кажется.

— У тебя маркетинговые исследования в девять.

— Точно. Вот поэтому я без тебя не могу.

Он быстро поцеловал меня и вышел.

Яна закрыла за ним дверь.

— Он приходит, когда удобно ему, — сказала она.

— Что?

— Ничего.

— Нет, скажи.

Яна поставила книги на стол.

— Я не вмешиваюсь в чужие отношения.

— Ты уже вмешалась.

— Тогда исправляюсь. Ничего не говорила.

Мне стало неприятно.

— Никита просто устал. У него много дел.

— Хорошо.

— Мы не обязаны проводить всё время вместе.

— Конечно.

— Он и так приходит почти каждый день.

Яна посмотрела на мою кровать, потом на меня.

— Я говорила не о том, как часто он приходит. А о том, что ты всегда ждёшь.

Я не нашлась с ответом.

Тогда я решила, что Яна просто не понимает.

У неё не было парня. Она приехала одна. Ей, наверное, трудно было представить отношения, которые длятся несколько лет и давно стали частью обычной жизни.

Теперь я думаю, что Яна заметила первой.

Не измену.

Перекос.

Съёмки начались в конце сентября.

Первую сцену снимали возле общежития.

По сценарию герои только приехали в Петербург. Они стояли с чемоданами под дождём и обещали, что большой город их не изменит.

Дождя не было.

Арсений принёс бутылку с распылителем и обрызгал нам волосы.

— Очень убедительно, — сказал Никита, вытирая воду со щеки.

— Петербургский бюджет, — ответил Арсений. — За настоящий дождь нужно доплачивать.

Марк поставил нас возле входа.

— Не смотрите в камеру. Соня, поправь ему воротник. Никита, возьми её чемодан.

— Я и в жизни брал, — сказал Никита.

— Отлично. Вспомни.

Мы сделали первый дубль.

Потом второй.

На третьем я сбилась.

На четвёртом Никита неправильно произнёс реплику и рассмеялся.

— Всё сначала, — сказал Марк.

— Ты жестокий человек, — сообщил Никита.

— Я ещё даже не начал.

На пятом дубле всё получилось.

После команды «снято» Никита не отпустил меня.

— Довольна? — спросил он.

— Пока не знаю.

— Я великолепен.

— Ты четыре раза забыл одну фразу.

— Это была творческая интерпретация.

Он поцеловал меня в висок.

Арсений не выключил камеру.

Так в рабочих материалах остался момент, которого не было в сценарии: Никита держит меня одной рукой за талию, второй катит чемодан и говорит:

— Ну что, Лаврова, когда переезжаем в нашу студию с ванной на кухне?

Я смеюсь.

— Летом.

— Она уже всё решила, — говорит Никита Марку. — Мне остаётся только заработать.

— Тогда начинай, — отвечает Марк за камерой.

— После первого курса.

— Удобный план.

— У меня девушка отвечает за планы. Я — за моральную поддержку.

На другой съёмке мы сидели в маленьком кафе возле университета.

По сценарию герои впервые ссорились из-за новых друзей.

Марк просил нас не повторять текст дословно, а говорить своими словами.

— Ты вообще не слушаешь, — сказала я, стараясь оставаться в роли.

Никита улыбнулся.

— Я всегда тебя слушаю.

— Тогда что я сейчас сказала?

— Что я великолепен.

Я не выдержала и рассмеялась.

— Стоп, — сказал Марк.

— Это не я, — сообщил Никита. — Она сама.

— Ещё раз. Без цирка.

— У вас очень строгий режиссёр, Софья.

— Зато талантливый, — сказал Арсений.

— Подлизываешься?

— У меня сегодня нет денег на ужин.

Марк бросил в него упаковку печенья.

Между дублями Никита сидел рядом со мной, держал за руку и обсуждал билеты домой.

— Двадцать восьмого дорого, — сказал он, листая расписание. — Если поедем двадцать шестого, пропустим последний день.

— У меня может быть зачёт.

— Сдашь раньше.

— А если не разрешат?

— Тогда двадцать восьмого. Возьмём верхние полки.

— Я ненавижу верхние.

— Поменяемся.

— Ты тоже ненавидишь.

— Я рыцарь.

— Ты боишься высоты.

— Неблагодарная женщина.

Марк подошёл к столу.

— Мы через две минуты снимаем.

Никита поднял телефон.

— Смотри, билеты выбираем. Домой вместе.

— Очень трогательно.

— Запиши в фильм.

— Уже записываю.

Арсений действительно не выключил камеру.

Тогда это казалось обычной рабочей привычкой.

Мы привыкли к тому, что объектив иногда смотрит на нас даже после команды «стоп». Никита шутил, что из backstage можно будет смонтировать отдельный фильм о страданиях начинающих актёров.

Однажды Марк спросил его:

— Насколько сценарий вообще похож на вас?

Никита обнял меня за плечи.

— Почти документалка.

— Финал тоже?

— Конечно.

— Вы уверены, что не расстанетесь до премьеры?

Никита рассмеялся.

— Мы со школы вместе. Нас уже ничем не напугать.

Я посмотрела на него.

Он подмигнул мне.

Камера продолжала работать.

В октябре Никита начал убирать телефон экраном вниз.

Сначала я не придала этому значения.

Все вокруг жили в телефонах. В общих чатах появлялись задания, объявления, приглашения и бесконечные шутки. Сообщения приходили даже ночью.

Однажды мы сидели в столовой. Телефон Никиты завибрировал.

Он прочитал сообщение, улыбнулся и перевернул аппарат.

— Кто там? — спросила я.

— С группы.

— Что смешного?

— Да ерунда.

Он тут же начал рассказывать о преподавателе, который перепутал презентации двух студентов.

Я засмеялась.

Через пять минут забыла.

Потом он перестал отвечать вечерами.

— Был на кухне, — говорил утром.

Или:

— Телефон разрядился.

Или:

— Мы готовили проект.

Я знала, что у него действительно много заданий.

Знала, что он общительный и в новой компании ему хочется понравиться.

Знала, что нельзя превращаться в девушку, которая требует отчёта о каждом шаге.

Катя часто повторяла это.

— Не души его, — сказала она однажды, когда мы шли из университета. — Парни после переезда вообще странные. Им кажется, что они попали в новую жизнь и срочно должны доказать всему миру свою независимость.

— Я его не душу.

— Я и не говорю, что душишь. Просто не начинай.

— Я всего лишь спросила, почему он вчера не отвечал.

— А он?

— Сказал, что был с ребятами.

— Значит, был с ребятами.

— До трёх ночи?

Катя пожала плечами.

— Мы в субботу до четырёх сидели.

— Кто — мы?

— Половина этажа. Ты ушла раньше.

— Никита там был?

Она на секунду задумалась.

— Кажется, заходил. Сонь, ты слишком всё анализируешь.

Я почувствовала себя глупо.

— Наверное.

Катя взяла меня под руку.

— У вас всё хорошо. Это видно. Просто вы впервые не в школе, где весь мир заканчивается после последнего урока. Дай ему освоиться.

Я дала.

Перестала спрашивать, почему он не отвечает.

Не писала второй раз, если первое сообщение оставалось непрочитанным.

Не напоминала о встречах.

Даже старалась не смотреть на часы, когда он опаздывал.

Но однажды он пришёл в нашу комнату почти в полночь, хотя обещал быть в восемь.

Яна сидела за столом в наушниках.

Я делала вид, что читаю.

— Прости, — сказал Никита. — Задержались.

— Где?

— У ребят.

Он наклонился, чтобы поцеловать меня.

От него пахло сладкими духами.

Я отстранилась раньше, чем успела подумать.

— Что?

— Ничего.

— Сонь.

— От тебя пахнет женскими духами.

Никита понюхал рукав.

— В компании были девушки.

— Какие?

— Обычные. С нашего потока.

— И они об тебя тёрлись?

Яна сняла один наушник.

Я тут же пожалела о вопросе.

Никита посмотрел на неё, потом на меня.

— Давай выйдем.

Мы пошли на лестничную площадку.

Там было холодно. Из окна тянуло сыростью.

— Что происходит? — спросил он.

— Я хотела спросить то же самое.

— Ничего не происходит.

— Ты опоздал на четыре часа.

— Я написал.

— В одиннадцать сорок.

— Потому что не смотрел на время.

— Ты почти не отвечаешь по вечерам.

— Я занят.

— Чем?

Никита провёл рукой по волосам.

— Соня, мы не дома.

— Я заметила.

— Здесь у меня учёба, люди, проекты. Я не могу всё время отчитываться, где нахожусь.

— Я не прошу отчёта.

— Просишь.

— Я спросила, почему ты опоздал.

— Потому что задержался.

— Это не ответ.

— Вот видишь?

Он говорил тихо, но раздражение в голосе ощущалось сильнее крика.

— Что я вижу?

— Ты не слышишь. Я не хочу прожить весь университет только как твой парень.

Эта фраза ударила неожиданно.

— А кем ты хочешь быть?

— Собой.

— Рядом со мной ты не можешь быть собой?

— Я не это сказал.

— Именно это.

— Соня, не начинай.

Снова.

Не устраивай.

Не начинай.

Словно любое моё чувство заранее было чем-то чрезмерным.

Никита выдохнул и взял меня за руки.

— Послушай. Я тебя люблю.

Я посмотрела на него.

— Тогда почему всё время кажется, что я тебе мешаю?

— Потому что ты накручиваешь себя.

— Возможно.

— Не возможно, а точно.

Он улыбнулся, притянул меня ближе.

— Мы просто привыкаем. Ты к своему, я к своему. Это нормально.

— Нормально.

— Мы же приехали вместе.

Он произнёс нашу фразу.

И я сразу почувствовала себя спокойнее.

Никита поцеловал меня.

Сладкий запах всё ещё оставался на его куртке.

Но я убедила себя, что Катя права.

В компании были девушки.

Люди обнимаются при встрече.

Чужие духи остаются на одежде.

Петербург большой.

Здесь всё происходит иначе.

Я стала чаще оставаться в медиаклубе.

Сначала из-за фильма.

Потом потому, что там было проще дышать.

Марк не спрашивал, что происходит между мной и Никитой. Он вообще редко задавал личные вопросы.

Если сцена не работала, говорил об этом прямо.

Если текст был хорошим, тоже говорил.

— Здесь оставляем, — произнёс он однажды, читая новую версию диалога.

— Правда?

— Нет, Лаврова, я решил разнообразить наши отношения ложью.

— Можно просто сказать «хорошо».

— Хорошо.

— Спасибо.

— Но следующая сцена слабая.

— Ты невыносимый.

— Зато честный.

Арсений поднял голову от монитора.

— Он репетировал эту фразу перед зеркалом.

Марк бросил в него колпачок от объектива.

В тот вечер Никита должен был прийти на съёмку.

Он опоздал на час.

Марк позвонил ему один раз. Никита не ответил.

— Снимаем без него, — сказал Марк.

— Но сцена общая.

— Переставим план.

— Он придёт.

— Возможно.

— Давай подождём ещё десять минут.

Марк посмотрел на часы.

— Пять.

Никита появился через двадцать.

— Простите, — сказал он с улыбкой. — Телефон сел.

— А зарядка тоже? — спросил Марк.

— Что?

— Ничего. Вставай в кадр.

Никита подошёл ко мне.

— Не злись.

— Я не злюсь.

— Ты говоришь слишком вежливо.

Он всё-таки знал меня.

По одному взгляду.

По интонации.

По тому, как я держу плечи.

Это было доказательством, что ничего между нами не разрушилось.

Он обнял меня и тихо сказал:

— После съёмки пойдём куда-нибудь.

— Куда?

— Куда захочешь.

— Обещаешь?

— Конечно.

После съёмки его позвали ребята.

Он ушёл с ними.

Я осталась помогать Арсению переносить файлы.

Марк ничего не сказал.

Только посмотрел на дверь, потом на меня.

Я сделала вид, что не заметила.

К концу октября я выучила расписание Никиты окончательно.

Не потому, что следила.

Мы просто раньше постоянно пересекались.

По понедельникам у него занятия заканчивались в пять.

По вторникам — в три.

В среду была длинная перемена, когда мы обедали вместе.

В четверг он жаловался на семинар по статистике.

В пятницу обещал оставлять вечер для нас.

Сначала оставлял.

Потом пятницы начали исчезать.

— Посвящение у ребят.

— Групповой проект.

— День рождения Гоши.

— Просто посидим, я ненадолго.

«Ненадолго» заканчивалось глубокой ночью.

Я всё чаще засыпала, не дождавшись ответа.

По утрам Никита писал:

«Прости, вырубился».

Иногда я видела, что он был в сети час назад.

Ничего не спрашивала.

Я не хотела быть той девушкой, которая проверяет время последнего посещения.

Однажды я поднялась к нему без предупреждения.

У нас отменили пару. Я купила кофе и булочки, потому что знала: Никита проспал завтрак.

Дверь открыл его сосед Денис.

— А Никиты нет.

— Где он?

— Не знаю. Ушёл.

— На занятиях?

Денис пожал плечами.

— Наверное.

У Никиты в это время не было занятий.

Я написала ему.

«Где ты?»

Ответ пришёл через сорок минут.

«В библиотеке».

Я стояла возле окна в коридоре и смотрела, как по стеклу стекает дождь.

«Я заходила к тебе».

Три точки появились почти сразу.

Исчезли.

Появились снова.

«Зачем?»

Я долго смотрела на одно слово.

Не «прости, разминулись».

Не «жаль, что не встретились».

Зачем?

«Хотела сделать сюрприз».

Он позвонил.

— Сонь, я не в том смысле.

— А в каком?

— Просто предупреждай, когда приходишь.

— Почему?

— Потому что я могу быть занят.

— В библиотеке?

— Сейчас — в библиотеке.

— А до этого?

— Какая разница?

Я молчала.

Никита вздохнул.

— Я не люблю, когда приходят без предупреждения.

— Раньше любил.

— Раньше мы жили в одном городе и не виделись каждый день в университете.

— Мы не видимся каждый день.

— Соня.

— Хорошо. Больше не приду.

— Я не это сказал.

— Но именно это имел в виду.

— Давай не будем устраивать проблему из ничего.

Я посмотрела на два стакана кофе в руках.

— Хорошо.

— Увидимся вечером?

— У тебя же дела.

— Освобожусь — напишу.

Он не написал.

Кофе я отдала Яне.

Она выпила, ничего не спрашивая.

Катя вечером пришла за феном и увидела булочки на моём столе.

— Поссорились?

— Нет.

— У тебя лицо как после ссоры.

Я рассказала.

Не всё.

Только про звонок.

Катя села на край моей кровати.

— Он неправильно сказал.

— Что именно?

— Про предупреждение.

— Значит, ты с ним говорила?

Катя замерла едва заметно.

— Нет. Просто понимаю.

— Откуда?

— Потому что здесь все живут друг у друга на головах. Иногда хочется хотя бы знать, когда кто-то появится.

— Я не «кто-то».

— Конечно.

Она взяла меня за руку.

— Сонь, ты для него самый близкий человек. Именно поэтому он может раздражаться рядом с тобой. С чужими мы всегда вежливее.

— Удобное объяснение.

— Но правдивое.

— Я не хочу быть человеком, на котором он срывается только потому, что я близкая.

— И не должна. Просто не решай сразу, что он разлюбил.

Я резко подняла голову.

— Я этого не говорила.

— Но подумала.

Я не ответила.

Катя обняла меня.

— У вас всё нормально. Он просто пытается стать самостоятельным. Дай ему немного воздуха.

Она пахла сладкими духами.

Такими же, как куртка Никиты в тот вечер.

Я заметила сходство.

И тут же сказала себе, что это популярный аромат.

Наверное, половина общежития пользовалась чем-то похожим.

Первого ноября Никита пришёл ко мне утром.

Без предупреждения.

Яна уже ушла на занятия.

Он принёс кофе и круассан.

— Мир? — спросил он.

— Мы воевали?

— Ты уже неделю смотришь на меня так, будто я уничтожил твою семью.

— Я нормально смотрю.

— Слишком вежливо.

Я не удержалась и улыбнулась.

Никита поставил кофе на стол и сел рядом.

— Прости.

— За что именно?

— За всё, что тебя обидело.

— Это не извинение.

— За то, что пропадал. За то, что нагрубил. За то, что не написал.

— Уже лучше.

Он взял меня за руку.

— Просто всё навалилось.

— Я понимаю.

— Нет, не понимаешь. У меня ощущение, что все вокруг уже знают, кем хотят стать. Гоша устраивается в агентство. Антон запускает какой-то проект. Даже ты снимаешь фильм. А я…

— Ты учишься.

— Это не ответ.

— Никит, мы только поступили.

— Именно. А ты уже всё распланировала. Первый курс, подработка, квартира, выпуск.

— Мы вместе планировали.

— Да.

Он произнёс это слишком быстро.

— Ты передумал?

— Насчёт чего?

— Насчёт квартиры. Насчёт Петербурга. Насчёт нас.

Никита посмотрел мне в глаза.

— Нет.

— Точно?

— Соня, я люблю тебя.

Он сказал это спокойно.

Так, как говорил сотни раз.

Я поверила.

Наверное, человек всегда верит словам, если слишком боится обратного.

— Просто не дави на меня будущим, — попросил он. — Давай проживём хотя бы этот год.

— Хорошо.

— Без планов на пять лет.

— Хорошо.

— Домой вместе всё равно поедем.

— Билеты двадцать восьмого.

— Вот видишь. Ты уже купила?

— Нет. Только выбрала.

— Тогда покупай.

Он поцеловал меня.

Потом мы пили кофе и смотрели первые смонтированные сцены на моём ноутбуке.

На экране мы стояли возле общежития под искусственным дождём.

Никита забирал мой чемодан.

Я поправляла ему воротник.

Мы выглядели счастливыми.

Не как актёры.

Как люди, которым действительно предстоит прожить одну жизнь.

— Красивые, — сказал Никита.

— Ты особенно.

— Я знал.

— Марк говорит, ты переигрываешь.

— Он ревнует.

— К кому?

— К моему таланту.

Я рассмеялась.

Никита поцеловал меня в висок.

Телефон в его кармане завибрировал.

Он достал его, прочитал сообщение и сразу перевернул экраном вниз.

— Кто там?

— Гоша.

— Что хочет?

— Ничего.

— Тогда почему улыбаешься?

Никита поднял взгляд.

— Соня.

— Что?

— Мы только что договорились.

— О чём?

— Что ты не будешь меня контролировать.

— Я просто спросила.

— Именно с этого всё и начинается.

Он встал.

— Ты куда?

— На пару.

— У тебя через час.

— Нужно зайти к ребятам.

— Но ты только пришёл.

— Я принёс кофе. Извинился. Мы поговорили.

Он говорил так, будто выполнил обязательную программу.

Я почувствовала, как внутри снова поднимается знакомая тревога.

— Увидимся вечером?

— Посмотрим.

— У нас съёмка.

— Точно.

— В семь.

— Я помню.

Он не помнил.

Я видела это по лицу.

— Не опаздывай.

— Постараюсь.

Никита ушёл.

На экране ноутбука остановился кадр: он смотрит на меня и улыбается.

Я закрыла крышку.

На съёмку он пришёл вовремя.

Даже раньше меня.

Марк поставил нас у окна в пустой аудитории. По сценарию герои должны были говорить о зимних каникулах.

— Не заучивайте, — сказал он. — Просто обсудите, как поедете домой.

— Двадцать восьмого, — начала я.

— На верхних полках, — добавил Никита.

— На нижних.

— Денег не хватит.

— Найдём подработку.

— Ты найдёшь.

— А ты?

— Я буду вдохновлять.

— Очень полезный навык.

Он улыбнулся.

На несколько минут всё снова стало прежним.

После дубля Никита обнял меня, поцеловал и сказал Марку:

— Вот видишь? Почти документалка.

Камера продолжала работать.

Марк стоял рядом и смотрел на нас странно.

Не как режиссёр, довольный материалом.

Скорее как человек, который хочет что-то спросить, но не решается.

— Что? — спросила я.

Он отвёл взгляд.

— Ничего. Снято.

Позже я много раз вспоминала этот момент.

Пыталась понять, мог ли Марк уже тогда знать.

Но в тот вечер я думала только о том, что Никита снова рядом.

Мы ушли со съёмки вместе.

По дороге он держал меня за руку.

У общежития поцеловал на прощание.

Я поднялась к себе счастливая.

Смешно, как мало иногда нужно, чтобы перестать верить собственным подозрениям.

Один поцелуй.

Одна прогулка.

Одно привычное «мы».

Через три дня Никита отменил нашу встречу.

Была пятница.

Мы собирались поужинать в недорогом кафе возле метро, потом пройтись по набережной. Я даже надела свитер, который он любил.

В шесть пришло сообщение:

«Не получится. Завтра контрольная. Надо готовиться».

Я посмотрела на экран.

«Ты же говорил, что уже готов».

Ответ появился не сразу.

«Повторить надо».

«Давай вместе?»

«Мы группой».

«Где?»

Три точки мигнули и исчезли.

«На шестом».

Я написала:

«Хорошо. Удачи».

Он поставил реакцию в виде сердца.

Я сидела на кровати в любимом свитере и чувствовала себя глупо.

Яна собирала рюкзак.

— Ты не идёшь?

— Никита отменил.

— Понятно.

— У него контрольная.

— Хорошо.

Я посмотрела на неё.

— Можешь не делать такое лицо?

— Какое?

— Будто хочешь что-то сказать.

Яна застегнула рюкзак.

— Я ничего не хочу говорить.

— Именно поэтому у тебя такое лицо.

Она села на стул.

— Соня, ты хочешь, чтобы я сказала правду или то, что тебя успокоит?

— Правду.

— Ты всё время ищешь объяснения вместо него.

— Потому что объяснения есть.

— Возможно.

— У него действительно контрольная.

— Хорошо.

— Ты опять.

— Я не знаю, есть ли у него контрольная. Я знаю только, что ты подготовилась к встрече, он её отменил, а ты сейчас защищаешь его перед человеком, который ни в чём его не обвинял.

Я отвернулась.

— Он просто занят.

— Тогда зачем ты убеждаешь в этом меня?

Яна надела куртку.

— Я пойду в библиотеку. Потом мы с ребятами в столовую. Хочешь с нами?

— Нет.

— Это не свидание и не шумная вечеринка. Можно просто поесть.

— Не хочу.

— Хорошо.

Она ушла.

Через десять минут пришла Катя.

Без стука, как обычно.

На ней были спортивные штаны и большая тёмная толстовка.

— Ты чего такая красивая и грустная?

— Никуда не идём.

— С Никитой?

Я кивнула.

— Контрольная.

— А.

— Что «а»?

— Ничего. У них реально какая-то жесть на маркетинге.

— Ты знаешь?

— Гоша жаловался.

Это успокоило меня сильнее, чем должно было.

— Видишь.

— Что?

— Яна смотрит так, будто Никита специально меня избегает.

Катя закатила глаза.

— Яна смотрит так, будто весь мир плохо организован.

Я рассмеялась.

Она села рядом.

— Пойдём к нам. Девочки собираются фильм смотреть.

— Не хочу.

— Тогда я останусь.

— У тебя же фильм.

— Переживут.

Катя принесла из своей комнаты чай и печенье. Мы включили глупую комедию, но почти не смотрели.

Я рассказывала ей, что происходит между мной и Никитой.

Теперь уже всё.

Про телефон.

Про опоздания.

Про запах духов.

Про просьбу предупреждать.

Про то, что он не хочет оставаться только «парнем Сони».

Катя слушала, поджав ноги.

— Он ведёт себя как идиот, — сказала она наконец.

— Но?

— Почему обязательно «но»?

— Потому что оно будет.

— Но это не значит, что он изменяет или разлюбил.

Я вздрогнула.

Она первой произнесла это слово.

— Я не думаю, что он изменяет.

— Вот и хорошо.

— А ты думаешь?

Катя посмотрела на меня.

— Сонь, я думаю, что Никита впервые оказался в месте, где его никто не знает. Это пьянит. Новые друзья, девушки, вечеринки. Он проверяет, каким может быть.

— Рядом со мной он не может?

— Может. Просто рядом с тобой он уже определённый человек. Твой парень. Хороший мальчик из маленького города. А здесь ему хочется быть кем-то ещё.

— И что мне делать?

— Не цепляться.

Слово прозвучало неприятно.

— Я не цепляюсь.

— Я знаю. Но он может так чувствовать.

— Значит, мне вообще не писать?

— Нет. Просто займись собой. Фильмом, учёбой, друзьями. Пусть увидит, что твоя жизнь не заканчивается на нём.

Катя взяла мою кружку и сделала глоток.

— Иногда парням нужно дать возможность соскучиться.

Я кивнула.

— Ты права.

— Конечно.

Она улыбнулась и обняла меня.

От её волос пахло теми же сладкими духами.

Я снова это заметила.

И снова ничего не подумала.

Позже Катя ушла к себе.

Я переоделась, смыла макияж и легла.

Никита не писал.

В половине двенадцатого я отправила:

«Как подготовка?»

Сообщение осталось непрочитанным.

В час ночи я проверила снова.

Никита был в сети десять минут назад.

Я заблокировала телефон и положила его под подушку.

В коридоре кто-то смеялся.

За стеной играла музыка.

Я закрыла глаза и приказала себе не думать.

У него контрольная.

Он готовится с группой.

Телефон мог открыть случайно.

Я слишком всё анализирую.

Нужно дать ему воздух.

Мы приехали вместе.

Сигнализация включилась в два часа семнадцать минут.

Сначала я решила, что это будильник.

Резкий прерывистый звук врезался в сон, заставляя сердце колотиться.

Яна села на кровати.

— Что это?

За дверью послышались голоса.

Кто-то закричал:

— Пожарная тревога! Все в коридор!

Я вскочила, натянула толстовку поверх футболки и сунула ноги в кроссовки.

— Телефон, — сказала Яна.

Я схватила его со стола.

В коридоре уже толпились люди.

Кто-то был в пижаме. Кто-то успел завернуться в одеяло. Несколько девушек снимали происходящее на телефоны. Из двести пятнадцатой вышел парень с кастрюлей в руках.

— Ты зачем её взял? — спросил кто-то.

— Там макароны.

— Мы горим.

— Тем более.

Пожара не было видно.

Дымом тоже не пахло.

Скорее всего, кто-то снова включил неисправную плиту или распылил лак возле датчика.

Я прижала руки к груди, пытаясь согреться.

Яна стояла рядом и недовольно смотрела на потолок.

— Если это учебная тревога, я переведусь.

— В другой университет?

— В другое государство.

Дверь Кати оставалась закрытой.

Я посмотрела на неё.

Странно.

Катя обычно появлялась первой при любом шуме.

— Может, спит, — сказала я.

— При таком звуке?

Я подошла к двери двести семнадцатой.

И в этот момент она приоткрылась.

Сначала я увидела мужскую руку.

Потом Никиту.

Он вышел в коридор босиком.

На нём была только тёмная футболка и спортивные штаны.

Несколько секунд я просто смотрела.

Мозг отказывался соединять детали.

Никита.

Седьмой этаж.

Комната Кати.

Два часа ночи.

— Соня, — произнёс он.

Я услышала собственный голос будто со стороны:

— Ты же на шестом.

— Я могу объяснить.

— Ты готовился к контрольной.

— Да.

— В комнате Кати?

Люди рядом начали замолкать.

Кто-то повернулся к нам.

Никита быстро прикрыл дверь за собой.

— Давай не здесь.

— Почему ты босиком?

— Соня.

— Где твоя обувь?

Он оглянулся.

Не на дверь.

На студентов.

На телефоны в чужих руках.

На лица людей, которые уже поняли больше, чем я.

Я шагнула к двери.

Никита попытался остановить меня.

— Не надо.

— Отойди.

— Сонь, послушай.

— Отойди от двери.

— Ты сейчас всё неправильно понимаешь.

Я толкнула дверь.

Она открылась изнутри.

На пороге стояла Катя.

На ней была слишком большая тёмная футболка.

Футболка Никиты.

Я узнала её сразу. Сама подарила ему прошлой зимой, когда он жаловался, что все вещи после стирки становятся короткими.

За спиной Кати горела гирлянда.

На кровати лежала серая толстовка Никиты.

Та самая, которую он якобы потерял несколько дней назад.

Катя смотрела на меня широко раскрытыми глазами.

Никита сделал шаг вперёд.

Я ждала, что он посмотрит на меня.

Что увидит моё лицо.

Что хотя бы сейчас скажет правду.

Но он смотрел на людей, собравшихся в коридоре.

На камеры.

На свидетелей.

И только потом повернулся ко мне.

— Только не устраивай сцену, — произнёс он.

— Только не устраивай сцену, — произнёс Никита.

Наверное, именно после этих слов она и началась.

Не из-за футболки на Кате.

Не из-за его босых ног.

Не из-за серой толстовки на кровати, которую он якобы потерял несколько дней назад.

До этой секунды внутри меня ещё оставалось что-то глупое и отчаянное. Последняя попытка придумать объяснение. Какая-нибудь нелепая история, в которую можно поверить, если очень сильно захотеть.

Кате стало плохо.

Никита помогал.

Она пролила на себя чай, поэтому надела его футболку.

Он снял обувь, потому что наступил в воду.

Толстовку забыл раньше.

В два часа ночи.

За закрытой дверью.

Пока я ждала его сообщения.

Объяснение должно было быть невозможным, но я всё равно была готова принять его. Потому что альтернатива означала, что последние несколько недель я не ошибалась.

Я просто позволяла себя обманывать.

Никита мог сказать:

«Прости».

Мог посмотреть на меня.

Мог хотя бы перестать думать о людях, которые начали собираться в коридоре.

Вместо этого он попросил не устраивать сцену.

Будто самое страшное уже произошло не со мной, а могло произойти с ним, если я заговорю слишком громко.

— Какую сцену? — спросила я.

Голос прозвучал тихо.

Никита, кажется, воспринял это как хороший знак.

— Давай отойдём.

Он взял меня за локоть.

Я выдернула руку.

— Не трогай меня.

— Соня, здесь люди.

— Я вижу.

— Мы можем нормально поговорить.

— Нормально?

Катя по-прежнему стояла в дверях.

Она скрестила руки на груди, пытаясь закрыть футболку, хотя дело было не в том, насколько короткой она оказалась.

Футболка была его.

Я покупала её.

Мы вместе выбирали размер. Никита хотел взять меньше, потому что считал, что так плечи выглядят шире. Я убедила его купить свободную.

Теперь она была свободной на Кате.

— Пойдём на лестницу, — сказал Никита.

— Нет.

— Не нужно это обсуждать перед всем этажом.

— А спать с ней перед всем этажом можно?

По коридору прошёл шёпот.

Никита сжал челюсти.

— Я с ней не спал.

Катя резко повернула голову.

Он понял, что сказал, и быстро добавил:

— Сегодня. Мы просто разговаривали.

— Босиком?

— Я разулся.

— Почему?

— Потому что не собирался пачкать ей пол.

— Очень заботливо.

Кто-то сзади нервно рассмеялся.

Никита посмотрел в ту сторону.

Я тоже обернулась.

Возле противоположной стены стояли человек десять. Несколько девушек завернулись в одеяла. Парень с кастрюлей всё ещё держал её в руках. Девушка из двести девятнадцатой снимала коридор на телефон.

Я тогда не знала, что её зовут Оксана.

Просто заметила камеру.

— Не снимай, — сказала я.

Она опустила телефон, но не убрала.

— Я пожарную тревогу снимала.

— Здесь нет пожара, — отрезала Яна.

Она стояла немного позади меня.

Я почти забыла, что она рядом.

— Соня, пойдём, — тихо сказала Яна. — Сейчас не место.

— Нет.

Я смотрела на Катю.

Она больше не казалась яркой, уверенной и лёгкой. Стояла бледная, с размазанной тушью под одним глазом, растрёпанными волосами и руками, вцепившимися в края чужой футболки.

Но жалости я не чувствовала.

Только тошноту.

— Как давно? — спросила я.

Катя открыла рот.

Никита ответил за неё:

— Давай поговорим вдвоём.

— Как давно?

— Сонь.

— Не называй меня так.

— Хорошо. Софья.

Это прозвучало ещё хуже.

Будто между нами уже появилась официальная дистанция, о которой я не знала.

— Как давно? — повторила я.

Катя посмотрела на Никиту.

Этого было достаточно.

Не случайность.

Не один вечер.

У них уже существовал свой язык взглядов. Быстрые вопросы без слов. Привычка решать, кто и что сейчас скажет.

Так смотрят друг на друга люди, которым уже приходилось вместе лгать.

Я толкнула дверь шире.

Никита снова попытался меня остановить.

— Не заходи.

— Почему?

— Это комната Кати.

— Я знаю. Она через стену от моей.

Я шагнула внутрь.

Катя отступила.

Комната была почти такой же, как наша, только кровати стояли иначе. На одной спала её соседка, которая сейчас, видимо, находилась в коридоре. Вторая принадлежала Кате.

Гирлянда над стеной всё ещё горела мягким розовым светом.

На столе стояли две кружки.

Одна Кати.

Вторую я узнала.

Белая, с зелёной надписью «Не будить до кофе». Я подарила её Никите перед переездом. Он смеялся, что в общежитии кружку сразу украдут, поэтому подписал дно маркером.

Я перевернула её.

Н. Б.

Рядом лежала зарядка.

Не просто похожая.

На проводе была синяя изолента. Я сама замотала место у штекера, когда кабель начал трескаться.

На полке возле зеркала стояла мужская зубная щётка.

Тёмно-синяя.

Ещё новая.

Не дорожная.

Не случайно забытая.

Поставленная в стакан рядом с Катиной.

Я смотрела на эти вещи и чувствовала, как комната становится теснее.

Никита вошёл следом.

— Соня, выйди.

Я открыла нижний ящик стола.

Катя шагнула ко мне:

— Не трогай мои вещи.

— Твои?

В ящике лежали пачка печенья, ореховые батончики и шоколад.

Я покупала их Никите в магазине возле университета.

Он жаловался, что постоянно не успевает завтракать. Я набрала ему еды на неделю и отнесла на шестой этаж.

— Это я купила, — сказала я.

Никита провёл ладонью по лицу.

— Господи.

— Я покупала это тебе.

— И что?

Я повернулась.

— Что?

— Ты подарила мне продукты. Они стали моими. Я мог принести их сюда.

— Конечно.

Мне захотелось рассмеяться.

Не получилось.

— Мог принести сюда мои продукты. Мою кружку. Зарядку. Зубную щётку.

— Кружка тоже не твоя.

— Никита, заткнись.

Катя произнесла это почти шёпотом.

Он посмотрел на неё.

— Что?

— Просто замолчи.

— Я пытаюсь объяснить.

— Ты делаешь только хуже.

— Я?

Катя закрыла глаза.

Я увидела на её шее красное пятно.

Не могла понять, след это или просто кожа покраснела.

Мне и не нужно было понимать.

— Как давно? — спросила я снова.

Теперь уже у неё.

Катя медленно выдохнула.

— Соня, я правда не хотела…

— Как давно?

— Несколько недель.

У меня зазвенело в ушах.

— Сколько?

— Я не считала.

— Две? Три? Месяц?

— Не месяц.

Никита вмешался:

— Это неважно.

Я повернулась к нему.

— Неважно?

— Важно, что у нас с тобой уже давно всё было плохо.

— У кого?

— У нас.

— Когда ты решил?

— Что?

— Что у нас всё плохо.

— Соня, это не решение одного дня.

— Назови дату.

— Так не работает.

— А как работает? Ты приходишь сюда с зубной щёткой, но продолжаешь спать со мной?

В коридоре стало совсем тихо.

Никита побледнел.

— Не обязательно об этом орать.

— Почему? Стесняешься?

— Я не стесняюсь.

— Тогда скажи громче.

— Не надо превращать всё в грязь.

Я почувствовала, как по лицу потекли слёзы.

До этого я держалась.

Увидела его босиком.

Увидела Катю в его футболке.

Нашла зубную щётку.

И всё равно держалась.

Но его слова разрушили последнее.

Не он превратил всё в грязь.

Я.

Потому что назвала происходящее вслух.

— Ты спал со мной, — повторила я. — И приходил к ней.

— Наши отношения уже разрушались.

— Я не знала.

— Потому что ты не хотела слышать.

— Что именно?

— Я пытался говорить.

— Когда?

— Много раз.

— Скажи хоть один.

— Я просил не давить на меня.

— Это не расставание.

— Я говорил, что мне нужно пространство.

— Это не расставание.

— Говорил, что всё изменилось.

— Это не расставание!

Голос сорвался.

Катя дёрнулась.

Никита, наоборот, стал спокойнее.

Чем громче говорила я, тем тише отвечал он.

Тогда я ещё не понимала, зачем.

— Я не обязан был произносить специальную формулу, — сказал Никита. — Ты видела, что между нами давно не так, как раньше.

— Вчера ты назвал меня своей девушкой.

Он отвёл взгляд.

— На съёмке.

— После съёмки.

— По привычке.

— Утром ты сказал, что любишь меня.

— Я и сейчас не говорю, что ничего к тебе не чувствую.

От этой фразы меня едва не вырвало.

— Несколько дней назад ты говорил с моей мамой.

— Она сама позвонила.

— Ты обсуждал с ней, что мы приедем вместе на Новый год.

— Потому что не хотел всё объяснять по телефону.

— Вчера мы снимали сцену про билеты домой.

— Это фильм.

— Мы обсуждали настоящие билеты.

Никита молчал.

— Мы продолжаем встречаться, — сказала я. — Ты приходишь ко мне. Ты целуешь меня. Ты ночуешь со мной. Ты говоришь, что любишь. Ты строишь планы. А потом идёшь сюда. В комнату за стеной.

— Я собирался поговорить.

— Когда?

— После фестиваля.

Я посмотрела на него.

— В январе?

— Раньше.

— Когда фильм будет снят?

— Да.

— Чтобы я не вышла из проекта?

— Чтобы не подвести команду.

Я рассмеялась.

Теперь получилось.

Смех был коротким и каким-то чужим.

— Ты изменял мне ради медиаклуба?

— Не передёргивай.

— Ты собирался спать с ней и изображать любовь ко мне перед камерой, чтобы не подвести команду?

— Я ничего не изображал.

— Что?

— Я не ненавижу тебя, Соня. Я не хотел причинять тебе боль.

— Поэтому решил делать это медленно?

— Поэтому пытался выбрать момент.

— Очень заботливо.

— У нас не было нормального момента.

— А для неё момент был?

Я показала на Катю.

— Для зубной щётки нашёлся.

— Хватит цепляться к зубной щётке!

Никита впервые повысил голос.

Я вздрогнула.

Он тоже.

На секунду на его лице появилось что-то настоящее. Не спокойная усталость человека, который пытается объяснить сложную ситуацию, а злость.

Злость на меня.

За то, что я заставила его стоять здесь.

За то, что увидела.

— Ты сам принёс её сюда, — сказала я.

— Потому что иногда оставался на ночь.

Катя тихо выдохнула.

Никита замер.

Он понял, что признался.

— Иногда? — переспросила я.

— Сонь…

— Сколько раз?

— Это ничего не изменит.

— Для тебя, может быть.

— Для тебя тоже.

— Не решай за меня!

Я шагнула к нему.

Никита отступил.

Это движение ранило сильнее всего.

Он боялся, что я его ударю.

Я никогда его не била.

Даже сейчас не собиралась.

Но он отступил так, чтобы все это заметили.

— Ты говоришь, что мы расстались? — спросила я.

— Я говорю, что отношения давно закончились.

— Для кого?

— Для меня.

— А я должна была догадаться?

— Я пытался показать.

— Молчанием?

— Дистанцией.

— Ложью.

— Не всё было ложью.

— Какая часть?

Он не ответил.

Я повернулась к Кате.

Она стояла возле кровати и всё сильнее обхватывала себя руками.

— Ты знала?

— Он говорил, что вы почти расстались.

— Почти?

Катя посмотрела на Никиту.

— Что всё к этому идёт.

— И ты поверила?

— Он говорил, что ты не принимаешь.

— Что не принимаю?

— Что отношения закончились.

— Он только что сказал, что собирался поговорить после фестиваля.

— Я не знала про фестиваль.

— Но знала, что он мне не сказал.

Катя молчала.

— Ты знала, что я считаю его своим парнем?

— Соня…

— Да или нет?

— Всё было сложнее.

— Нет. Сейчас очень просто. Ты знала?

Она закрыла глаза.

— Да.

Одно слово.

Всего два звука.

После них внутри что-то оборвалось окончательно.

— Ты сидела у меня на кровати, — сказала я.

Катя открыла глаза.

— Я знаю.

— Ты обнимала меня.

— Я знаю.

— Я рассказывала тебе, что он не отвечает.

— Я не знала, что сказать.

— Ты говорила дать ему воздух.

Катя заплакала.

Тихо.

Красиво.

Без крика и размазанной туши.

— Я думала, он поговорит с тобой.

— Когда?

— Скоро.

— После фестиваля?

— Я не знала.

— Ты сказала, что он просто осваивается.

— Я пыталась…

— Что?

— Успокоить тебя.

— Чтобы я не пришла сюда раньше?

Она ничего не ответила.

— Духи, — сказала я.

Катя нахмурилась.

— Что?

— На его куртке. Это были твои духи.

Она опустила взгляд.

Я вспомнила, как сидела с ней на кровати.

Как она убеждала меня не ревновать.

Как пила из моей кружки.

Как сказала, что иногда парням нужно дать возможность соскучиться.

Никита и Катя не просто обманывали меня.

Они вместе регулировали моё поведение.

Он отталкивал.

Она объясняла, почему это нормально.

Он не отвечал.

Она советовала не писать второй раз.

Он просил предупреждать о визитах.

Она убеждала, что в общежитии всем нужно личное пространство.

Каждый раз, когда я приближалась к правде, Катя мягко отводила меня в сторону.

— Ты специально приходила ко мне? — спросила я.

— Что?

— Когда он был здесь.

— Нет.

— В ту пятницу. Когда мы должны были пойти в кафе.

— Я пришла, потому что увидела, что ты одна.

— А он где был?

Катя молчала.

Я посмотрела на кровать.

На смятую простыню.

На две кружки.

— Он был здесь?

— Соня, не надо.

— Ты сидела со мной несколько часов, а потом вернулась к нему?

— Всё было не так.

— А как?

Катя вытерла слёзы.

— Он пришёл позже.

— После того, как ты ушла от меня?

— Да.

— И ты ему всё рассказала?

— Что?

— Что я подозреваю. Что я спрашивала про духи. Что мне больно.

— Нет.

Слишком быстрый ответ.

— Ты рассказала.

— Я не…

— Поэтому он на следующий день принёс кофе и извинился.

Никита вмешался:

— Я сам понял, что перегнул.

— Откуда?

— Потому что я не идиот.

— Правда?

Он стиснул зубы.

Я хотела услышать всё.

Каждую деталь.

Хотела заставить их произнести даты, время, места. Узнать, когда он впервые её поцеловал. Где я была в этот момент. Как они потом смотрели мне в лицо.

Мне казалось, если я получу точную последовательность, боль станет понятной.

У неё появятся границы.

Но с каждым ответом становилось только хуже.

— Покажи переписку, — сказала я.

Катя отступила.

— Нет.

— Почему?

— Потому что это личное.

Я смотрела на неё несколько секунд.

— Личное?

— Я понимаю, как звучит.

— Нет, ты не понимаешь.

— Там есть вещи, которые…

— Которые что? Сделают мне больнее?

— Да.

— Ты только что стоишь в футболке моего парня.

— Он уже не…

Она замолчала.

— Договори.

— Я не хотела так сказать.

— Уже не мой?

— Соня…

— Когда он стал твоим?

— Он не вещь.

— Тогда почему вы делили его за моей спиной?

— Я никого не делила.

— Покажи телефон.

— Нет.

Я шагнула к столу.

Катя бросилась вперёд и схватила телефон первой.

— Не трогай!

— Покажи переписку!

— Я сказала нет!

— Потому что там видно, что он врал?

— Ты и так знаешь!

— Я ничего не знаю!

Я попыталась взять телефон.

Катя оттолкнула мою руку.

— Уйди из моей комнаты.

— Ты приходила в мою!

— Сейчас я прошу тебя уйти.

— А когда ты лежала с ним, пока я была за стеной, ты тоже думала, что это твоя комната и твои правила?

— Хватит!

Катя закричала впервые.

Из коридора снова послышался шёпот.

Кто-то, видимо, решил, что опасность пожара миновала, но никто не расходился.

Им было интереснее смотреть на нас.

Я заметила телефон Оксаны в приоткрытой двери.

Камера снова была направлена внутрь.

— Убери телефон! — крикнула я.

Оксана дёрнулась.

— Я не тебя снимаю.

— А кого?

— Вообще не снимаю.

— Я вижу!

Она опустила руку, но экран продолжал светиться.

Никита встал между мной и Катей.

— Всё. Хватит.

— Не подходи.

— Ты должна выйти.

— Я должна?

— Это не твоя комната.

— Зато твоя зубная щётка.

— Опять ты…

— Твоя кружка. Зарядка. толстовка. Еда, которую я тебе принесла. Ты здесь живёшь?

— Иногда оставался.

— А потом приходил ко мне?

— Мы уже это обсудили.

— Нет!

Я толкнула его в грудь.

Не сильно.

Просто хотела, чтобы он отступил.

Никита перехватил мои запястья.

— Успокойся.

— Отпусти меня.

— Успокойся.

— Отпусти!

— Соня, прекрати!

Я вырвала руки.

— Не смей меня трогать!

— Тогда перестань бросаться на людей.

Я замерла.

— Я на тебя не бросалась.

— Ты только что меня толкнула.

— Потому что ты встал передо мной!

— Посмотри на себя.

Эта фраза прозвучала очень тихо.

Я посмотрела.

На свои руки.

Они дрожали.

На груди была старая толстовка, которую я натянула поверх пижамы.

Волосы спутались.

Лицо горело.

Я плакала, не вытирая слёз.

За дверью стояли люди.

У некоторых в руках были телефоны.

Катя рыдала за спиной Никиты.

А сам Никита выглядел почти спокойным.

Почти разумным.

Будто именно он оказался единственным взрослым в комнате.

— Я должен был сказать раньше, — произнёс он. — Я признаю.

— Ты изменял мне.

— Отношения уже закончились.

— Ты мне не сказал.

— Я пытался.

— Нет.

— Ты не хотела слышать.

— Потому что ты говорил, что любишь меня!

— Я не мог просто оборвать всё в один день.

— Зато мог начать с ней.

— Так получилось.

— Несколько недель получалось?

— Мы с Катей не планировали.

— Как удобно.

— Я не хотел, чтобы всё произошло так.

— А как ты хотел? Закончить фильм, съездить со мной домой, встретиться с моими родителями, а потом сообщить, что ты внутренне вышел из отношений месяц назад?

— Я бы не поехал домой.

— Мы выбирали билеты вчера!

— Потому что ты начала при Марке!

— Ты сам сказал, что поедем вместе.

— По привычке!

Он повысил голос.

В комнате стало тихо.

Даже Катя перестала плакать.

— По привычке, — повторила я.

— Да.

— Ты целовал меня по привычке?

Никита отвёл глаза.

— Отвечай.

— Я не обязан обсуждать это перед всеми.

— Ты спал со мной по привычке?

— Соня, хватит.

— Говорил, что любишь, по привычке?

— Я сказал, хватит!

— А потом приходил сюда?

— Я уже всё объяснил!

Эти слова попали на запись.

Не всё, что было до них.

Не зубная щётка.

Не его признание, что он оставался здесь ночевать.

Не Катина футболка.

Не мой вопрос о том, когда именно отношения закончились.

Только я, стоящая посреди чужой комнаты и кричащая на человека, который говорил тихо.

— Ты ничего не объяснил! — крикнула я. — Ты просто решил, что можешь встречаться с двумя девушками, пока тебе удобно!

— Я с тобой уже не встречался.

— Я об этом не знала!

— Потому что ты не принимала!

— Что не принимала? Ты не расставался со мной!

— Я говорил, что всё изменилось!

— Люди не читают мысли!

— Любой другой человек понял бы!

Эта фраза остановила меня.

Любой другой.

Значит, проблема была не в том, что он лгал.

Проблема была во мне.

Я оказалась слишком глупой, чтобы правильно расшифровать опоздания, молчание и просьбы дать пространство.

Нужно было понять, что «я люблю тебя» означает «мы расстались».

Что обсуждение билетов — это вежливость.

Что близость — привычка.

Что обещания — чувство вины.

Все вокруг, наверное, давно поняли.

Только я продолжала жить внутри отношений, которых, по словам Никиты, уже не существовало.

— Соня, — сказала Яна.

Я не отреагировала.

Она подошла и встала рядом.

Не между мной и Никитой.

Рядом со мной.

— Пойдём.

— Нет.

— Сейчас пойдём.

— Я хочу увидеть переписку.

— Она не покажет.

— Я должна знать.

— Ты уже знаешь главное.

— Нет.

Я посмотрела на Катю.

— Он говорил, что любит тебя?

Катя побледнела.

Никита резко произнёс:

— Не отвечай.

— Почему?

— Потому что это не её дело.

Я повернулась к нему.

— Не моё?

— Теперь уже нет.

Внутри стало пусто.

Не больно.

Пусто.

Как будто меня вынули из собственного тела, оставив смотреть со стороны.

— Теперь уже нет, — повторила я.

Никита провёл рукой по лицу.

— Я не так сказал.

— А как?

— Я имею в виду, что нам нужно закончить этот разговор.

— Нам?

— Всем.

— Ты решаешь, когда отношения заканчиваются. Ты решаешь, когда разговор заканчивается. Ты решаешь, что я должна была понять.

— Потому что ты сейчас не в состоянии рассуждать нормально.

Оксана снова подняла телефон.

Я увидела это боковым зрением.

— Убери камеру!

Она отступила в коридор.

— Я убрала.

— Не снимай меня!

— Соня, никто тебя не снимает, — сказал Никита.

Он знал, что снимают.

Не мог не видеть.

Но ему было выгодно, чтобы я продолжала кричать.

Тогда я этого ещё не понимала.

Я бросилась к двери.

Не на Оксану.

Хотела забрать телефон.

Она отступила, дверь качнулась и почти закрылась передо мной.

Я схватилась за ручку.

Катя потянула дверь с другой стороны.

— Уйди!

— Удалите видео!

— Никто тебя не снимал!

— Я видела!

Никита встал между нами.

— Соня, прекрати!

— Скажи ей удалить!

— Я уже всё объяснил!

— Ты ничего не объяснил!

— Посмотри, что ты делаешь!

Дверь ударилась о стену.

В коридоре кто-то вскрикнул.

Яна схватила меня за плечи и потянула назад.

— Всё. Пошли.

— Отпусти.

— Нет.

— Яна, отпусти меня!

— Не отпущу.

— Мне нужен её телефон!

— Тебе сейчас ничего от них не нужно.

— Они будут всем показывать!

— Соня.

— Все решат, что я сумасшедшая!

Яна посмотрела мне прямо в глаза.

— Тогда не оставайся здесь и не давай им больше материала.

Эта фраза пробилась сквозь шум.

Я перестала вырываться.

Никита стоял в дверях.

Катя плакала у него за спиной.

Оксана спрятала телефон в карман.

Люди смотрели.

Некоторые с жалостью.

Некоторые с осуждением.

Большинство — с любопытством.

Пожарную сигнализацию уже выключили.

Никто не расходился.

Им нужен был финал.

Никита его дал.

Он покачал головой и сказал достаточно громко, чтобы услышали все:

— Вот поэтому я и боялся расстаться с тобой нормально.

В коридоре стало очень тихо.

Яна крепче сжала мою руку.

Я посмотрела на Никиту.

Он выглядел уставшим.

Не виноватым.

Не испуганным.

Уставшим человеком, который наконец вынужден показать окружающим, с чем ему приходится иметь дело.

Я открыла рот.

Яна не дала мне ответить.

— Пошли, — сказала она.

И увела меня.

Расстояние от двести семнадцатой до нашей комнаты составляло несколько шагов.

Той ночью я шла их очень долго.

Чувствовала спиной взгляды.

Слышала шёпот.

Кто-то произнёс:

— Жесть.

Другой ответил:

— Я бы тоже боялся ей сказать.

Я остановилась.

Яна толкнула дверь нашей комнаты и буквально втянула меня внутрь.

— Не слушай.

Она закрыла дверь на ключ.

Я сразу развернулась.

— Мне нужно обратно.

— Нет.

— Она сняла видео.

— Я видела.

— Надо заставить удалить.

— Сейчас ты никого ни в чём не заставишь.

— Тогда я напишу.

Я схватила телефон.

Руки не слушались. Не могла попасть пальцем по экрану.

Открыла чат с Никитой.

Последнее его сообщение было отправлено днём:

«Удачи со сценарием»

Сердце выглядело издевательством.

Я начала печатать.

«Ты врёшь. Ты никогда со мной не расставался. Ты сегодня утром говорил, что любишь меня. Ты вчера обсуждал со мной билеты. Ты…»

Телефон исчез из рук.

Яна положила его себе в карман.

— Отдай.

— Нет.

— Это мой телефон.

— Верну, когда ты перестанешь писать.

— Я должна ему ответить.

— На что?

— На всё.

— Соня, ты сейчас отправишь ему двадцать сообщений, а завтра увидишь их в каждом чате.

— Он не станет.

Яна посмотрела на меня.

Ничего не сказала.

Мне стало стыдно.

Даже теперь я автоматически защищала Никиту.

— Отдай, — попросила я.

— Сначала выпей воды.

— Не хочу.

— Тогда просто сядь.

— Я не могу сидеть.

Я ходила по комнате.

От двери к окну.

От окна к столу.

В голове повторялись отдельные фразы.

«Внутренне вышел».

«По привычке».

«Теперь уже не твоё дело».

«Вот поэтому я боялся».

Я пыталась понять, в какой момент всё закончилось.

Может быть, на первой вечеринке.

Может быть, когда он впервые не ответил ночью.

Когда попросил предупреждать.

Когда от него пахло Катиными духами.

Когда она сидела у меня на кровати и советовала дать ему воздух.

За стеной послышались приглушённые голоса.

Я замерла.

Катя вернулась в комнату.

И Никита, кажется, тоже.

— Он остался там, — сказала я.

Яна прислушалась.

— Неважно.

— Как неважно?

— Сейчас — неважно.

— Он должен уйти.

— Из её комнаты?

— Из общежития. Из города. Куда угодно.

Я подошла к стене.

Она была тонкой.

До этого я слышала через неё музыку, смех, звон кружек. Иногда Катя разговаривала по телефону, и я различала отдельные слова.

Сколько раз Никита находился там, пока я лежала в своей кровати?

Сколько раз я слышала его голос и решила, что показалось?

— Я не могу здесь оставаться.

Я открыла шкаф.

Достала чемодан.

Яна встала у двери.

— Что ты делаешь?

— Уезжаю.

— Сейчас три часа ночи.

— Первый поезд утром.

— Куда?

— Домой.

— Завтра пары.

— Мне всё равно.

Я бросила в чемодан свитер.

Потом джинсы.

Вещи падали комками.

— Соня, остановись.

— Я не буду жить через стену с ней.

— Тогда поменяем комнату.

— Я не буду учиться с ним.

— Переведёшься позже, если решишь.

— Я всё решила.

— Нет.

— Отойди.

— Ты сейчас не поедешь.

— Ты не можешь меня удерживать.

— Физически? Могу попробовать.

— Яна!

— Кричи. Этаж уже не спит.

Я схватила косметичку и швырнула в чемодан.

Она упала рядом.

— Я позвоню родителям.

— Сейчас?

— Да.

— И что скажешь?

— Правду.

— Что в четыре утра едешь одна на вокзал, потому что застала парня с соседкой?

— Именно.

— Отец сядет в машину и поедет за тобой.

— Пусть.

— Из Ярославской области?

— Мы не из Ярославской.

— Я знаю. Неважно. Он всё равно поедет.

— Мне всё равно!

Я снова заплакала.

Теперь без крика.

Просто стояла над открытым чемоданом, а слёзы падали на одежду.

Яна подошла.

На этот раз не стала меня обнимать.

Закрыла чемодан и села на крышку.

— До утра ты никуда не едешь.

— Уйди.

— Нет.

— Я ненавижу эту комнату.

— Это пройдёт.

— За стеной она.

— Знаю.

— С ним.

— Возможно.

— Ты даже не пытаешься меня успокоить.

— Чем?

— Скажи, что всё будет хорошо.

Яна сняла очки.

Потёрла переносицу.

— Всё не будет хорошо сразу.

Я зажмурилась.

— Спасибо.

— Но ты переживёшь эту ночь. Потом следующий день. Потом решишь, что делать. Не наоборот.

Я села на пол.

Спиной к кровати.

Яна принесла воду.

Поставила рядом.

— Выпей.

Я сделала несколько глотков.

Меня тошнило.

— Я была идиоткой.

— Нет.

— Все знали.

— Не все.

— Катя знала. Его друзья наверняка знали. Марк что-то видел.

— Это не делает тебя идиоткой.

— Я верила ему.

— Ты была в отношениях. Обычно люди в них верят друг другу.

— Он говорил, что любит меня.

— Это его вина, не твоя.

— Может, я правда не хотела понимать.

Яна надела очки.

— Понимать что?

— Что он хочет уйти.

— Он ушёл?

— Внутренне.

Она посмотрела на меня так, будто решала, насколько грубо можно выразиться.

— Внутренне он может выходить хоть из общежития, хоть из атмосферы Земли. Пока человек продолжает говорить, что вы пара, он с тобой не расстался.

Я всхлипнула.

— Это звучит смешно.

— Потому что его формулировка идиотская.

— Он говорил, что ему нужно пространство.

— Пространство — не девушка за стеной.

— Просил не приходить без предупреждения.

— Это тоже не расставание.

— Говорил, что не хочет быть только моим парнем.

— И не обязан быть только им. Но это не разрешение встречаться с кем-то ещё.

Я посмотрела на Яну.

Она говорила спокойно.

Без жалости.

Без красивых фраз.

От этого становилось легче.

— Ты давно его не любишь, — сказала я.

— Я его никогда не любила.

— Ты понимаешь, о чём я.

— Он мне не нравился.

— Почему не сказала?

— Потому что это твои отношения.

— А сейчас?

— Сейчас он перестал быть только твоей проблемой. Он привёл её за стену.

Я почти улыбнулась.

Почти.

Яна достала мой телефон.

— Я верну. Но сначала сделаем кое-что.

— Что?

— Сохраним переписку.

— Зачем?

— Потому что завтра он может удалить сообщения.

— В мессенджере нельзя удалить у меня старые.

— Можно удалить для всех, если не слишком старые. А ещё можно отредактировать часть. Сделаем скриншоты.

— Это выглядит больным.

— Больным выглядит зубная щётка в комнате соседки. Скриншоты выглядят предусмотрительно.

Она села за стол.

Открыла чат с Никитой.

Мне было тяжело смотреть.

Яна листала переписку и сохраняла всё, что относилось к последним неделям:

«Люблю тебя».

«Приходи вечером».

«Мама спрашивала, когда мы приедем».

«Возьмём билеты на двадцать восьмое».

«После первого курса снимем что-нибудь маленькое».

«Ты моя самая красивая девушка».

Каждая фраза теперь стала доказательством.

Ещё несколько часов назад это была моя жизнь.

Теперь — материалы дела.

— Перешлю себе архив, — сказала Яна. — И на твою почту.

— Я не хочу на это смотреть.

— Сейчас не надо.

— Зачем вообще доказывать? Я видела их.

— Ты видела. Но он уже начал рассказывать, что вы расстались.

Я подняла голову.

— Кому?

— Всем в коридоре.

— Он не говорил, что мы расстались.

— Говорил, что пытался, а ты не принимала. К утру формулировка станет короче.

Яна открыла заметки.

— Когда впервые появились духи?

— Что?

— На его одежде.

— Не знаю. Недели три назад.

— Примерно дата?

— Зачем?

— Запишем последовательность.

— Яна, я не полиция.

— Нет. Ты человек в шоке. Завтра половину забудешь, вторую половину начнёшь считать придуманной.

Она напечатала:

«Около середины октября — запах духов после вечеринки».

— Когда он попросил предупреждать о визитах?

Я назвала дату примерно.

Яна записала.

— Когда отменил встречу и Катя пришла к тебе?

— В пятницу.

— Прошлую?

— Да.

— Когда купила ему продукты?

— В понедельник.

— Какие?

— Печенье, шоколад, батончики.

— То, что было у Кати?

Я кивнула.

Яна записала.

— Зубную щётку раньше видела?

— Нет.

— Значит, появилась недавно.

— Или давно. Я не заходила к ней несколько дней.

Голос снова задрожал.

— Я сидела за этой стеной.

Яна остановилась.

— Не надо сейчас представлять.

— Как не представлять?

— Никак. Каждый раз, когда начинаешь, говори себе, что не знаешь.

— Но я знаю.

— Ты знаешь достаточно. Остальные детали ничего полезного не добавят.

— Я хочу знать, когда это началось.

— Зачем?

— Чтобы понять, где я была.

— Ты была в своих отношениях. Он — в двух. Этого достаточно.

Я закрыла лицо руками.

— Мне кажется, меня сейчас разорвёт.

Яна встала и на этот раз всё-таки обняла меня.

Неловко.

Будто раньше ей редко приходилось это делать.

Я прижалась к ней и заплакала.

Не как в комнате Кати.

Без вопросов.

Без требований.

Просто потому, что больше не могла удерживать.

За стеной что-то упало.

Я дёрнулась.

Яна крепче обняла.

— Не слушай.

— Там он.

— Может быть.

— Ты специально говоришь «может быть»?

— Да.

— Зачем?

— Потому что ты не видишь. Значит, не обязана придумывать худший вариант.

— Хуже уже было.

— Тогда тем более.

Через несколько минут я успокоилась настолько, что смогла дышать.

Яна посадила меня на кровать.

Собрала вещи, которые я успела бросить в чемодан, и разложила обратно.

— Оставь, — сказала я.

— Зачем?

— Я всё равно уеду.

— Завтра решишь.

— Я не пойду на пары.

— Тоже завтра решишь.

— Не командуй.

— Хорошо.

Она продолжила складывать одежду.

— Это не команда. Это рекомендация в приказном тоне.

Телефон завибрировал.

Мы обе посмотрели.

Никита.

Первое сообщение:

«Ты ушла?»

Я почувствовала, как снова поднимается злость.

Второе:

«Нам надо спокойно поговорить».

Третье:

«Только без криков».

Я протянула руку.

Яна отдала телефон.

— Не пиши длинное.

Я открыла чат.

Набрала:

«Ты изменял мне с Катей? Да или нет».

Сообщение прочитали сразу.

Никита печатал долго.

Ответ:

«Я уже объяснил, что наши отношения давно закончились».

Я перечитала три раза.

— Он не отвечает, — сказала я.

— Вижу.

Я написала:

«Когда ты со мной расстался? Назови день».

Три точки.

Исчезли.

Снова появились.

«Соня, отношения не заканчиваются в один конкретный день. Мы давно отдалились».

«Сегодня утром ты говорил, что любишь меня».

«Я не хотел делать тебе больно».

«Ты спал со мной».

Яна тихо сказала:

— Не надо.

Я всё равно отправила.

Никита ответил:

«Не выноси интимные подробности в переписку».

Я рассмеялась.

Слёзы снова потекли.

— Что?

Я показала Яне.

Она прочитала.

— Сохраняем.

Сделала скриншот.

Никита прислал ещё:

«Я признаю, что должен был поговорить раньше. Но твоя реакция сегодня показывает, почему я откладывал».

Я перестала смеяться.

Написала:

«Моя реакция на то, что я нашла тебя в комнате другой девушки, объясняет, почему ты мне изменял?»

Он не ответил.

Зато через минуту в общем чате нашей компании появилось сообщение от Гоши:

«Ребят, предлагаю сегодня всем успокоиться и не обсуждать чужую личную жизнь».

Под ним сразу поставили несколько реакций.

Я открыла список участников.

Никита был в сети.

Катя тоже.

— Они уже обсуждают, — сказала я.

— Конечно.

— Что?

— Как объяснить произошедшее.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что Гоша никогда раньше не предлагал никому успокоиться.

Я хотела написать в общий чат.

Рассказать всё.

Про зубную щётку.

Про продукты.

Про футболку.

Про разговор.

Яна забрала телефон раньше, чем я успела.

— Нет.

— Почему ему можно?

— Кто сказал, что ему можно?

— Он уже рассказывает.

— Ты сейчас не будешь соревноваться, кто быстрее уничтожит собственную личную жизнь публично.

— Если я промолчу, поверят ему.

— Сейчас три часа ночи.

— Тем более. Все онлайн.

— Соня.

— Отдай!

— Утром.

— Это нечестно.

— Да.

— Что именно?

— Всё.

Она положила телефон на верхнюю полку шкафа.

Я могла достать, встав на стул.

Не стала.

Сил не осталось.

Легла, не раздеваясь.

Яна выключила свет.

— Ты будешь спать? — спросила я.

— Попробую.

— А если я уйду?

— Услышу дверь.

— А если тихо?

— Я сплю очень плохо.

Несколько минут мы молчали.

За стеной тоже стало тихо.

Мне хотелось спросить Яну, ушёл ли Никита.

Она всё равно не знала.

— Яна.

— Да?

— Ты думаешь, они все знали?

— Кто — все?

— Его друзья. Катя. Девочки. Марк.

— Не знаю.

— Она сказала «несколько недель».

— Да.

— Значит, их видели.

— Возможно.

— Лера видела?

— Не знаю.

— Гоша?

— Скорее всего.

— Почему никто не сказал?

Яна долго молчала.

— Люди не любят приносить плохие новости, если могут убедить себя, что это не их дело.

Я вспомнила Марка.

Его странный взгляд после съёмки.

«Ничего. Снято».

— А ты бы сказала?

— Если бы знала точно — да.

— Даже если бы мы не дружили?

— Не знаю.

Честный ответ.

Я повернулась к стене.

— Я считала Катю подругой.

— Знаю.

— Она знала всё обо мне.

— Знаю.

— Я сама ей рассказала.

— Ты не виновата, что доверяла.

— Перестань это повторять.

— Хорошо.

— Мне от этого не легче.

— Сейчас ничего не сделает легче.

Сигнализация больше не включалась.

Коридор постепенно затих.

Я не спала.

Лежала и смотрела в темноту.

Каждые несколько минут казалось, что телефон вибрирует.

Что Никита пишет.

Что сейчас он пришлёт нормальное объяснение.

Признается, что испугался.

Скажет, что всё закончил.

Попросит прощения.

Не вернуться.

Просто признает: я не придумала наши отношения.

Но он больше не написал.

В семь утра Яна встала.

Я всё ещё лежала в той же позе.

— Спала? — спросила она.

— Нет.

— Я тоже.

Она достала телефон с верхней полки.

— Готова?

— К чему?

— Там сообщения.

Я села.

В личном чате с Никитой ничего нового не было.

Зато общий чат нашей университетской компании показывал сорок семь непрочитанных сообщений.

Я открыла.

Сначала обсуждали пожарную тревогу.

Кто-то прислал фотографию парня с кастрюлей.

Кто-то шутил про эвакуацию.

Потом появилась Оксана:

«Народ, только не пересылайте видео дальше. Я случайно сняла конфликт».

Гоша ответил:

«Лучше вообще удалить».

Оксана:

«Я уже кинула только в закрытый чат этажа».

Кто-то спросил:

«Что там было?»

Гоша написал:

«Личная история. Не лезьте».

Через несколько сообщений появился Никита.

Большой, аккуратно составленный текст.

Я начала читать.

'Ребята, раз произошедшее уже видела половина общежития, думаю, лучше сразу всё прояснить, чтобы не появлялись слухи.

Мы с Соней некоторое время назад приняли решение расстаться. Наши отношения давно перестали быть такими, какими были в школе, но из-за общего проекта и сложностей с переездом мы не хотели сообщать об этом всем сразу.

К сожалению, Соня очень тяжело переживает ситуацию и пока не может её принять. Вчера она увидела меня у Кати и эмоционально отреагировала. Я понимаю её чувства и не хочу, чтобы кто-то её осуждал или обсуждал.

Пожалуйста, не распространяйте видео и не пишите Соне неприятных сообщений. Ей сейчас нужна поддержка и время.

Надеюсь, все отнесутся к этому по-взрослому'.

Под сообщением стояло девятнадцать реакций.

Сердца.

Поддержка.

Объятия.

Кто-то написал:

«Держитесь все».

Лера:

«Очень жаль, что так вышло. Надеюсь, всё успокоится».

Гоша:

«Правильно, что сказал. Личное должно остаться личным».

Катя ничего не писала.

Только поставила реакцию в виде белого сердца.

Я читала текст снова и снова.

«Мы приняли решение».

Мы.

Не он.

Не Никита, который начал спать с другой девушкой.

Мы вместе решили расстаться.

Просто я забыла об этом.

Или отказалась принять.

Он не обвинил меня прямо.

Наоборот.

Защитил.

Попросил не осуждать.

Представил меня человеком, которого всё ещё жалеет, несмотря на мою истерику.

— Он уже всё рассказал, — сказала я.

Яна стояла за моей спиной.

— Свою версию.

— Это неправда.

— Я знаю.

— Там ни одного правдивого предложения.

— Видео действительно не стоит распространять.

— Не об этом!

Я вскочила.

— Мы не принимали решение! Он никогда не говорил, что мы расстались! Никогда!

— Знаю.

— Нужно ответить.

— Не сейчас.

— Опять?

— Ты не спала. У тебя трясутся руки.

— Если я промолчу, это станет правдой.

— Оно не станет правдой от количества сообщений.

— Для них станет.

Я начала печатать:

«Никакого решения мы не принимали. Ещё вчера Никита называл меня своей девушкой, говорил, что любит, обсуждал со мной поездку домой и продолжал…»

Палец завис над экраном.

Продолжал спать со мной.

Я не могла написать это в общий чат.

Никита знал.

Он специально составил текст так, чтобы для опровержения мне пришлось публично раздеться перед всеми.

Рассказать о близости.

Показать переписку.

Доказывать, что мужчина, которого нашли в комнате другой девушки, всё ещё состоял со мной в отношениях.

Он превратил очевидное в спорную версию.

— Я не могу ответить, — прошептала я.

— Пока не отвечай.

— Все поверят.

— Не все.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что я не поверила.

— Ты видела всё.

— Другие тоже видели.

— На видео только я кричу.

Я посмотрела на сообщение Оксаны.

— Она отправила запись.

— В закрытый чат.

— Его уже кто-нибудь сохранил.

— Наверняка.

Телефон снова завибрировал.

Личное сообщение от Никиты.

«Я попросил всех тебя не трогать. Пожалуйста, не усугубляй».

Я показала Яне.

Она молча сделала скриншот.

— Я его ненавижу, — сказала я.

Это были первые честные слова за всю ночь.

Я ожидала, что после них станет страшно.

Мы были вместе несколько лет. Я любила его. Ещё вчера строила планы.

Но ненависть пришла легко.

Ненадолго.

Через секунду под ней снова оказалась боль.

— Я не пойду в университет.

Яна открыла шкаф.

— Хорошо.

Я удивилась.

— Ты не будешь заставлять?

— Нет.

Она достала одежду.

— Я пойду.

— Конечно.

— Если останешься здесь, будешь весь день слушать, что происходит за стеной.

Я посмотрела на дверь.

— Я не могу выйти.

— Можешь.

— Все видели.

— Не все.

— Те, кто не видел, уже прочитали.

Яна положила на кровать мои джинсы и свитер.

— Тогда тем более. Не отдавай им весь университет.

— Ты говоришь как герой дешёвого сериала.

— Я не выспалась.

— Я не смогу сидеть на парах.

— Можешь пропустить первую.

— У нас общая лекция с маркетингом.

— Тогда не пойдём на лекцию. Посидим в библиотеке.

— У тебя занятия.

— Одно пропущу.

— Не надо.

— Тогда собирайся.

Она пошла умываться.

Я осталась сидеть.

В общем чате появлялись новые сообщения.

Люди уже перешли к другим темам.

Кто-то спросил про домашнее задание.

Кто-то прислал мем.

Моя жизнь закончилась, а группа обсуждала презентацию по истории рекламы.

Это было почти оскорбительно.

В восемь утра за стеной хлопнула дверь.

Я подошла к нашей.

Посмотрела в глазок.

В коридоре стоял Никита.

Вчерашняя футболка, уже в обуви, с рюкзаком на плече.

Катя находилась рядом.

На ней был свитер.

Не его.

Они говорили тихо.

Я не слышала слов.

Никита провёл ладонью по её волосам.

Катя отступила.

Он что-то сказал.

Она покачала головой.

Потом заметила нашу дверь.

И посмотрела прямо на глазок.

Я отшатнулась.

Через несколько секунд кто-то постучал.

Три раза.

Я не двигалась.

— Соня, — позвал Никита.

Яна вернулась из ванной.

— Не открывай.

— Я и не собиралась.

— Сонь, я знаю, что ты там.

Он снова постучал.

— Нам нужно спокойно поговорить.

Я подошла к двери.

Не открыла.

— Ты уже всем всё рассказал.

— Я хотел остановить слухи.

— Ты их создал.

— Я написал правду.

— Мы не расставались.

За дверью повисла пауза.

— Мы давно всё обсудили.

— Назови день.

— Не начинай опять.

— Назови день, когда ты со мной расстался.

— Соня, открой.

— Нет.

— Я не хочу говорить через дверь.

— А спать через стену тебе нормально?

Яна положила руку мне на плечо.

Никита выдохнул.

— Ты сейчас всё только ухудшаешь.

— Для кого?

— Для себя.

— Это угроза?

— Господи, нет. Я пытаюсь тебя защитить.

— От чего?

— От того, что ты вчера делала.

— Узнавала, почему мой парень находится в постели другой девушки?

— Я не был в постели.

— Зубная щётка сама пришла?

— Ты опять цепляешься за вещи.

— А ты цепляешься за версию, в которой мы расстались.

— Потому что так и было.

— Тогда покажи сообщение.

— Мы говорили лично.

— Когда?

— Много раз.

— Назови один разговор.

Он молчал.

— Ты не можешь, — сказала я.

— Я не собираюсь участвовать в допросе.

— Потому что разговора не было.

— Соня, ты должна принять, что всё закончилось.

— Теперь закончилось.

Я произнесла это и сама почувствовала разницу.

Теперь.

Не месяц назад.

Не несколько недель назад.

Не тогда, когда он внутренне куда-то вышел.

Теперь, когда я увидела.

— Да, — ответил Никита. — Закончилось.

Он сказал это спокойно.

Я прижалась лбом к двери.

Хотела, чтобы дерево стало стеной потолще.

Чтобы я больше никогда не слышала его голос.

— Уходи.

— Мы должны обсудить фильм.

Я закрыла глаза.

Конечно.

Фильм.

— Не сейчас.

— У нас дедлайн.

— Ты серьёзно?

— Команда не виновата.

— Ты тоже так говорил вчера.

— Потому что это правда.

— Уходи.

— Марк уже написал, что съёмка завтра.

— Уходи!

Я ударила ладонью по двери.

Снаружи стало тихо.

Потом послышались шаги.

Я посмотрела в глазок.

Никита уходил к лестнице.

Катя уже исчезла.

Яна протянула мне кружку воды.

— Ты сказала правильно.

— Что?

— Теперь закончилось.

Я сделала глоток.

Вода имела металлический вкус.

Мы всё-таки пошли в университет.

Я надела капюшон, хотя дождя не было.

На первом этаже возле охраны сидели несколько студентов. Когда мы проходили, разговор на секунду прервался.

Потом возобновился.

На улице было серо.

Обычное ноябрьское утро.

Люди спешили к метро, пили кофе, ругались из-за автобуса.

Мне хотелось остановить кого-нибудь и сказать:

«Я только что узнала, что последние недели моей жизни были ложью».

Наверное, человек кивнул бы и пошёл дальше.

В метро Яна стояла рядом.

Не разговаривала.

Я смотрела на своё отражение в чёрном стекле.

Опухшие глаза.

Бледное лицо.

Та самая девушка из коридора.

Я уже не помнила, что именно кричала.

В голове оставались только отдельные кадры.

Катя в футболке.

Зубная щётка.

Никита, который отступает, когда я приближаюсь.

Оксана с телефоном.

«Вот поэтому я и боялся».

Я открыла переписку с мамой.

Последнее сообщение было вчера вечером:

«Как у вас с Никитой? Он опять пропадает?»

Я ответила:

«Всё нормально. У него контрольная».

Мама поставила сердце.

Я закрыла чат.

Не могла рассказать.

Пока нет.

Если расскажу, произошедшее станет окончательным.

На входе в университет Яна остановилась.

— Мы можем не идти.

— Уже пришли.

— Можно посидеть в библиотеке.

— У меня семинар.

— У тебя лицо.

— Спасибо.

— Я не в этом смысле.

— Если уйду, все решат, что мне стыдно.

— Тебе не должно быть важно, что они решат.

— Но важно.

Я вошла.

Первые несколько минут никто ничего не говорил.

Просто смотрели.

Кто-то быстро отводил глаза.

Кто-то улыбался слишком сочувственно.

Одногруппница Настя подошла и обняла меня.

— Ты как?

Я не знала, что отвечать.

— Нормально.

— Если что, я рядом.

— Спасибо.

Она ушла, не задав вопросов.

Мне стало легче.

Не все поверили.

Я села на своё место.

Яна ушла в другую аудиторию, но перед этим положила на стол шоколадку.

— Съешь.

— Не хочу.

— Потом.

Преподаватель ещё не пришёл.

В аудитории становилось шумнее.

Я достала тетрадь.

Сделала вид, что читаю записи.

Лера села рядом.

Мы познакомились через Никиту в первую неделю. Она училась с ним на нескольких общих дисциплинах, часто приходила на вечеринки и знала почти всех в нашей компании.

— Сонь, — начала она осторожно. — Можно поговорить?

Я подняла голову.

— Мы уже говорим.

— Я не хочу лезть.

— Тогда не лезь.

Лера смутилась.

— Просто вчера всё получилось ужасно.

— Получилось?

— Ты понимаешь, что я имею в виду.

— Нет.

Она вздохнула.

— Никита написал в чат.

— Я видела.

— Я правда не хочу занимать ничью сторону.

Я молчала.

Обычно эта фраза означала, что сторону уже заняли.

— Но вы же в последнее время постоянно ссорились, — продолжила Лера.

— Откуда ты знаешь?

— Он рассказывал.

— Что именно?

— Что у вас всё сложно.

— Это значит, что мы расстались?

— Нет. Но…

— Что?

— Он говорил, что несколько раз пытался закончить отношения.

— Когда?

— Соня, я не присутствовала при ваших разговорах.

— Тогда почему ты говоришь так, будто знаешь?

Лера отвела взгляд.

— Потому что он давно был несчастен.

— А я?

— Я не говорю, что ты виновата.

— Говоришь.

— Нет. Просто иногда люди не замечают, что отношения закончились.

Я посмотрела на неё.

Лера действительно верила в то, что произносила.

Или очень хотела верить.

Так было проще.

Если Никита пытался расстаться, а я не принимала, значит, никто из его друзей не помогал ему изменять.

Они просто поддерживали человека в сложной ситуации.

— Вчера утром он называл меня своей девушкой, — сказала я.

— Возможно, не хотел тебя травмировать.

— Мы обсуждали поездку домой.

— По привычке.

Слова Никиты.

Те же самые.

Значит, он уже успел дать им ответы на всё.

— Он продолжал со мной встречаться.

Лера поджала губы.

— Я не знаю подробностей.

— Но уверена, что мы расстались.

— Я не уверена.

— Тогда зачем пришла?

— Потому что мне тебя жаль.

Это прозвучало почти честно.

— Не надо.

— Сонь…

— Мне не нужна жалость.

— Хорошо.

Лера поднялась, но потом остановилась.

— Я понимаю, что тебе больно. Правда. Но если человек уже закончил отношения, нельзя врываться к его новой девушке.

Несколько студентов рядом замолчали.

Я почувствовала, как к лицу приливает кровь.

— Он не закончил отношения.

— Он говорит…

— Мне всё равно, что он говорит.

— Ты только не начинай опять.

Опять.

Как ночью.

Не начинай.

Не устраивай.

Лера тут же поняла, что сказала.

— Я не в том смысле.

— А в каком?

— Просто все и так обсуждают.

— И ты решила помочь?

— Я хотела поддержать.

— Тогда не называй Катю его новой девушкой так, будто я должна была спокойно передать ей ключи.

— Соня…

В аудиторию вошёл преподаватель.

Лера вернулась на своё место.

Я открыла тетрадь.

Ручка дрожала в пальцах.

Преподаватель начал говорить о структуре рекламной кампании.

Я записала дату.

Потом заголовок.

Потом одну фразу.

Больше не смогла.

На телефоне появилось уведомление из чата общежития.

Я не хотела открывать.

Открыла.

В чате была фотография.

Дверь двести семнадцатой.

Катиной комнаты.

Снятая утром.

Под фотографией кто-то написал:

«Девочки, закрывайте комнаты. По этажу ходит бывшая, которая не понимает слово „нет“».

Фотографию двери удалили через семь минут.

Подпись — через девять.

Но за это время её успели сохранить.

Я поняла по тому, как люди начали смотреть на меня после пары.

Не в лицо.

На расстояние между мной и дверями.

Будто проверяли, действительно ли я способна войти куда-нибудь без разрешения.

Я сидела за последней партой и смотрела на пустую строку в тетради. Преподаватель говорил о целевых аудиториях, а я пыталась понять, сколько человек уже увидели сообщение.

Пятьдесят?

Сто?

Всё общежитие?

Весь институт?

Телефон лежал экраном вниз.

Раньше так делал Никита.

Теперь я понимала почему.

Когда экран не виден, можно несколько минут притворяться, что тебя не обсуждают.

— Сонь, ты записываешь? — тихо спросила Настя.

Я посмотрела на неё.

— Что?

Она кивнула на доску.

Там было написано:

«Коммуникационная стратегия строится не вокруг фактов, а вокруг их интерпретации аудиторией».

Я переписала предложение.

Потом перечитала.

Слова показались издевательством.

Факты.

Интерпретация.

Аудитория.

Никита изменил мне с девушкой из соседней комнаты.

Факт.

Я ворвалась к его новой девушке и устроила истерику, потому что не могла принять расставание.

Интерпретация.

Аудитория уже выбрала, какая версия им удобнее.

— Мне выйти? — спросила Настя.

— Зачем?

— Можем посидеть в туалете. Или на лестнице. Где угодно.

— Я не хочу сидеть в туалете.

— Я просто предложила.

Она говорила осторожно, как с человеком, который способен разбиться от слишком громкого звука.

Мне не нравилось.

Но ещё меньше мне нравилось, что Настя вообще пыталась помочь, а я злилась на неё за неправильный тон.

— Прости, — сказала я.

— Ничего.

— Я не спала.

— Это видно.

— Спасибо.

— Я не в плохом смысле.

— Все сегодня не в плохом смысле.

Настя поджала губы.

— Я не верю, что вы расстались.

Я повернулась к ней.

— Почему?

— В понедельник вы целовались возле гардероба.

— Именно.

— Никита может говорить что угодно, но люди после расставания обычно так себя не ведут.

Я почувствовала благодарность.

Почти болезненную.

Хотелось схватить её за руку и потребовать повторить это вслух. Громко. В общий чат. Лере. Всем.

Но Настя уже отвернулась к доске.

— Ты скажешь это, если спросят? — произнесла я.

Она замерла.

— Что именно?

— Что видела нас вместе.

— Сонь…

— Ты только что сказала.

— Тебе.

— А другим?

Настя опустила глаза.

— Я не хочу вмешиваться в вашу личную жизнь.

Фраза была знакомой.

Я услышала её не первый раз и точно не последний.

— Но ты уже вмешалась.

— Я просто поддержала тебя.

— Поддержка работает только один на один?

— Не начинай, пожалуйста.

Она сказала это тихо.

Без злости.

И всё равно меня будто ударили.

Опять.

Не начинай.

Я замолчала.

Настя сделала вид, что записывает лекцию.

Я смотрела на неё и ненавидела себя за то, что несколько секунд назад считала её союзницей.

Ей было меня жалко.

Но недостаточно, чтобы рискнуть собственным удобством.

Наверное, я требовала слишком многого.

Наверное, публично выступать против Никиты действительно было страшно.

Наверное, люди имели право не выбирать сторону.

Только нейтральная сторона почему-то всегда помогала тому, кто успел заговорить первым.

После занятий я пошла в библиотеку.

Не учиться.

Искать доказательства.

Я выбрала стол в дальнем углу, где почти никто не проходил. Поставила ноутбук, телефон и блокнот. Открыла переписку с Никитой.

Последние недели нашей жизни занимали тысячи сообщений.

Сначала я думала, что всё будет просто.

Найду его свежее «люблю тебя».

Обсуждение билетов.

Фотографию, которую он прислал утром.

Покажу людям.

На этом спор закончится.

Я сделала скриншот.

Потом ещё один.

«Спокойной ночи, моя»

«Не забудь поесть».

«Скучаю».

«Ты сегодня самая красивая».

«Приходи после пар».

Под каждым стояла дата.

Под некоторыми — время, когда Никита, вероятно, уже встречался с Катей.

Я собрала скриншоты в отдельную папку.

Назвала её «Доказательства».

Слово выглядело чудовищно.

Доказывать, что мой парень был моим парнем.

Доказывать, что я не выдумала несколько лет отношений.

Доказывать, что утреннее «люблю» не было сообщением от бывшего.

Я открыла общий календарь.

Мы создали его ещё летом, когда собирали документы.

В нём стояли:

дни рождения родителей; съёмки;зачёты; даты оплаты общежития; поездка домой; ориентировочная дата переезда на квартиру; напоминание «посмотреть варианты подработки»;поход в Эрмитаж, который мы дважды переносили.

Никита мог удалить события.

Пока не удалил.

Я сделала снимки экрана.

Открыла сайт железных дорог.

Билеты мы ещё не купили, но сохранили выбранный поезд в общем профиле. Две нижние полки. Двадцать восьмое декабря.

Отправление в восемнадцать сорок.

Я сфотографировала экран.

Дальше были фотографии.

Никита обнимает меня возле университета.

Целует в висок на съёмке.

Держит за руку в кафе.

Сидит на моей кровати.

Лежит, закрыв лицо моей подушкой.

Фотография, сделанная Катей.

Я на переднем плане, Никита сзади обнимает меня за плечи.

Подпись Кати:

«Самая стабильная пара этого общежития».

Дата — две недели назад.

Я смотрела на фотографию и не понимала, как человек мог снять её, а вечером лечь с моим парнем.

Может быть, тогда ещё ничего не происходило?

Нет.

Катя сказала: несколько недель.

Сколько именно?

Три?

Четыре?

На фотографии она уже знала.

Наверняка знала.

Я сохранила и её.

В мессенджере висело голосовое сообщение от мамы, отправленное в семейный чат несколько дней назад.

Я нажала.

— Сонечка, я посмотрела билеты, — говорил мамин голос. — Вы там решите с Никитой, когда точно поедете. Папа сказал, что встретит вас на машине. Никите передай, его мама звонила, спрашивала, не похудел ли он. И скажи ему, что я нашла его шарф. Пусть не покупает новый.

Ниже Никита ответил:

— Спасибо, тёть Лен. Двадцать восьмого, скорее всего. Соня уже всё организовала, как обычно. Я под её строгим контролем.

Он смеялся.

Мама поставила смеющийся смайлик.

Я прослушала дважды.

Потом третий раз.

Сохранила запись.

В заметках лежал список расходов на будущую квартиру.

Аренда.

Залог.

Интернет.

Посуда.

Постельное бельё.

Мы составляли его вместе.

Никита добавил пункт:

«Огромный телевизор».

Я зачеркнула и написала:

«Сначала холодильник».

Он вернул:

«Телевизор важнее еды».

Под пунктом стоял его профиль.

Я сделала скриншот.

Теперь у меня имелось достаточно.

Любой нормальный человек увидит.

Любой.

Я открыла общий чат компании.

Набрала сообщение.

«Никакого расставания не было. Ещё вчера Никита называл меня своей девушкой. У нас были общие планы, билеты, календарь, совместные съёмки. Он продолжал отношения со мной, пока встречался с Катей. Я могу всё подтвердить».

Прочитала.

Добавила:

«Сообщение Никиты — ложь».

Палец завис над кнопкой отправки.

Я представила ответыкой отправки.

Я представила ответы.

«Зачем выносить личное?»

«Разбирайтесь сами».

«Скриншоты можно вырвать из контекста».

«Он писал из жалости».

«Почему ты до сих пор не отпускаешь?»

Мне нужно было сразу прикрепить доказательства.

Я выбрала первое признание.

Потом календарь.

Потом голосовое мамы.

Три файла.

Мало.

Добавила фотографию.

Слишком много.

Убрала фотографию.

Вернула.

Убрала голосовое.

Что именно доказывало отношения лучше?

Слова?

Билеты?

Близость?

Никита уже подготовил объяснение для каждого.

Я знала, потому что он написал мне утром.

«Отвечал, чтобы не ранить».

«Не успел отменить».

«Не хотел расстраивать родителей».

«Продолжал фильм ради команды».

Любой факт можно было разрезать на части и объяснить отдельно.

Только все вместе они составляли правду.

Но чтобы показать всю правду, мне пришлось бы открыть чужим людям почти каждый день своей жизни.

Я сидела в библиотеке и выбирала, сколько себя опубликовать.

Телефон завибрировал.

Сообщение от Никиты:

«Марк написал про собрание завтра. Нам нужно решить, что делать с фильмом».

Я смотрела на экран.

Он даже не спросил, как я.

Не извинился.

Не признал.

Фильм.

Снова фильм.

Я ответила:

«Ты больше не участвуешь».

Три точки появились сразу.

«Это решаешь не ты одна».

«Сценарий мой».

«История наша».

Я перечитала.

«Наша? Мы же, по твоей версии, давно расстались».

Он не отвечал минуту.

Потом:

«Не манипулируй словами».

Я засмеялась.

Библиотекарь подняла голову.

Я прикрыла рот рукой.

«Ты хочешь оставить фильм?» — написал Никита.

Я не знала.

Ещё вчера хотела.

Сегодня каждая сцена казалась грязной.

Я видела текст и слышала его голос.

«Мы приехали вместе».

«Главное, что мы здесь».

«Будем возвращаться друг к другу».

Он произносил эти слова перед камерой, а потом шёл к Кате.

Может быть, именно поэтому фильм нужно уничтожить.

Удалить.

Чтобы никто не увидел, насколько я была слепой.

Я закрыла чат.

Вернулась к сообщению в общей группе.

Долго смотрела на кнопку.

Потом отправила текст без вложений.

«Никакого расставания не было. Никита продолжал называть меня своей девушкой, говорил, что любит, обсуждал со мной совместные каникулы и будущую квартиру. Его сообщение о нашем общем решении — неправда».

Сообщение появилось в чате.

Я ждала.

Сначала никто не отвечал.

Потом Лера поставила реакцию в виде грустного лица.

Гоша написал:

«Сонь, может, лучше не продолжать это публично?»

Я ответила:

«Почему Никита мог написать свою версию публично, а я не могу её опровергнуть?»

Гоша:

«Он просто объяснил ситуацию, потому что все видели конфликт».

«Он солгал».

«Это ваше восприятие отношений. У каждого может быть своё».

Моё восприятие.

Слова, поцелуи, постель, планы — восприятие.

Гоша продолжил:

«Не хочу никого защищать, но Никита давно говорил, что у вас проблемы».

Я написала:

«Проблемы не означают расставание».

Ответила Лера:

«Согласна, но, возможно, он считал иначе».

Настя ничего не написала.

Хотя видела нас в понедельник.

Я нашла её имя среди участников.

Она была онлайн.

Я отправила ей лично:

«Ты можешь написать, что видела нас вместе?»

Сообщение прочитано.

Ответ пришёл через две минуты:

«Сонь, я правда не хочу влезать. Прости».

Я заблокировала телефон.

Сердце билось быстро.

Хотелось снова открыть чат и прикрепить всё.

Каждый скриншот.

Каждую фотографию.

Голосовое мамы.

Совместный календарь.

Пусть смотрят.

Пусть Никита объясняет.

Я уже выбрала файлы, когда напротив меня села Яна.

— Не отправляй.

Я подняла голову.

— Ты откуда взялась?

— Из аудитории. Ты не отвечала.

— Я докажу.

— Кому?

— Всем.

— Зачем?

— Потому что они верят ему.

Яна развернула ноутбук к себе.

Просмотрела подготовленные вложения.

— Ты собираешься отправить в общий чат голосовое своей матери?

— Там он обсуждает билеты.

— И что?

— Это доказывает, что мы были вместе.

— Для тебя доказывает.

— Для любого нормального человека.

— Гоша скажет, что Никита не хотел расстраивать твою маму.

— Это уже сказал Никита.

— Вот именно.

— Тогда что мне делать?

— Перестать играть по его правилам.

— То есть молчать?

— Не отвечать на каждую новую формулировку.

— Если я не отвечу, они решат, что он прав.

Яна закрыла ноутбук.

— Люди, которые хотят ему верить, будут верить и после ста скриншотов.

— А остальные?

— Остальным достаточно факта, что ты застала его у Кати.

— Они говорят, что мы расстались.

— Ты сказала, что нет.

— Этого мало.

— Это всё, что ты обязана сказать.

Я почувствовала злость.

— Тебе легко.

— Почему?

— Это не о тебе.

— Верно.

— Тебя не считают сумасшедшей бывшей.

— Пока нет.

— Я серьёзно.

— Я тоже.

Она подалась вперёд.

— Ты сейчас хочешь, чтобы все признали: ты была права, Никита виноват, Катя виновата, а твоя реакция нормальна.

— Да.

— Они не признают.

— Почему?

— Потому что тогда им придётся признать, что они наблюдали, знали или не хотели видеть. Гораздо проще сказать, что у вас всё было сложно.

— Значит, пусть лгут?

— Нет. Но ты не заставишь их перестать.

— Я должна хотя бы попытаться.

— Ты уже пытаешься третий час.

Я посмотрела на часы.

Действительно.

Почти три часа.

В папке «Доказательства» лежало тридцать семь файлов.

Я собрала досье на собственные отношения.

— Он всё объясняет, — сказала я. — Каждую вещь отдельно.

— Потому что отдельно всё выглядит менее страшно.

— Что?

— Одно сообщение — жалость. Один билет — не успел отменить. Один поцелуй — привычка. Один разговор с родителями — вежливость. Но всё вместе — это отношения.

— Именно.

— Тебе не нужно доказывать это людям, которые умеют складывать.

— А если не умеют?

— Это уже не твоя проблема.

Мне хотелось поверить.

Не получалось.

— Никита написал про фильм, — сказала я.

Яна сразу нахмурилась.

— Что именно?

Я показала переписку.

Она прочитала.

— Не отвечай больше.

— Завтра собрание.

— Пойдёшь?

— Не знаю.

— Сценарий твой.

— Он основан на нас.

— Был.

— Что значит «был»?

— Теперь это история о девушке, которая слишком много планировала.

— Очень смешно.

— Я не шучу.

Она вернула телефон.

— Ты можешь закрыть проект. Можешь переписать. Но если не придёшь, Никита решит без тебя.

Я открыла папку со сценарием.

Название смотрело на меня с экрана.

«Мы приехали вместе».

Я не знала, что ненавижу сильнее.

Его.

Катю.

Или эти четыре слова.

Следующие два дня я пыталась жить нормально.

Получалось плохо.

Я ходила на занятия.

Ела, когда Яна ставила передо мной тарелку.

Спала короткими отрезками по часу.

Каждый звук за стеной заставлял открывать глаза.

Катя почти не выходила в коридор.

Или выходила, когда меня не было.

Мы научились существовать через одну стену так, будто между комнатами пролегал другой город.

Никита несколько раз писал.

Только о фильме.

«Нужно сохранить проект».

«Команда уже потратила время».

«Не стоит уничтожать работу из-за личного конфликта».

Последняя фраза была особенно хороша.

Личный конфликт.

Так теперь называлась измена.

Я не отвечала.

В университете мнения действительно разделились.

Некоторые избегали меня.

Некоторые подходили.

Настя приносила кофе и больше не говорила о публичной поддержке.

Девушка с нашего курса, с которой я раньше почти не общалась, остановила меня возле лестницы.

— Я видела Никиту с Катей ещё в октябре, — сказала она.

Я замерла.

— Где?

— Возле клуба.

— Они целовались?

Она отвела взгляд.

— Были близко.

— Почему ты не сказала?

— Я не знала, что вы всё ещё вместе.

— Все знали.

— Не все.

— Ты видела нас в университете.

— Я думала, у вас свободные отношения.

Я смотрела на неё.

Никогда в жизни мы не говорили о свободных отношениях.

— Кто тебе сказал?

— Никто. Я сама решила.

— Удобно.

— Я хотела помочь.

— Тогда скажи это вслух.

— Что?

— Что видела их в октябре.

Она побледнела.

— Сонь, не втягивай меня.

Я рассмеялась.

Она ушла.

Парень с соседнего потока написал мне:

«Никита, конечно, мудак, но ты тоже зря так орала».

Я ответила:

«Спасибо за анализ».

Он прислал:

«Не обижайся. Просто объективно».

Объективность почему-то всегда требовала от меня идеального поведения.

Если бы я увидела Никиту у Кати и спокойно сказала: «Желаю счастья», тогда, возможно, получила бы право считаться обманутой.

Но я кричала.

Плакала.

Требовала переписку.

Пыталась забрать телефон.

Значит, измена становилась менее изменой.

Лера написала:

«Я не оправдываю Никиту, но то, как ты ворвалась к Кате, тоже ненормально».

Я спросила:

«А нормально было спать с ним, а потом приходить меня успокаивать?»

Лера не ответила.

Гоша продолжал утверждать, что не занимает сторону, одновременно пересылая мне фразы Никиты почти дословно.

«Он не хотел тебя унижать».

«Он запутался».

«Вы давно отдалились».

«Катя не виновата, что он выбрал её».

Я заблокировала Гошу.

Через час разблокировала.

Мне нужно было знать, что они говорят.

Яна заметила.

— Ты читаешь их чат?

— Нет.

— Тогда почему каждые пять минут смотришь, онлайн ли Гоша?

— Не смотрю.

Она забрала телефон.

— Отдай.

— Через десять минут.

— Я не ребёнок.

— Тогда перестань вести себя как человек, который ковыряет рану, чтобы проверить, болит ли.

— Мне нужно знать.

— Что?

— Что он рассказывает.

— Зачем?

— Чтобы отвечать.

— Это никогда не закончится.

— Закончится, когда он признается.

Яна посмотрела на меня.

— Тогда это действительно никогда не закончится.

Собрание медиаклуба назначили на четыре часа.

Я пришла в три сорок.

Хотела оказаться первой.

Марк уже был там.

Сидел за столом и просматривал материал на большом мониторе.

На экране мы с Никитой стояли у окна.

Он держал меня за руку.

Я что-то говорила.

Звука не было.

— Выключи, — сказала я.

Марк нажал пробел.

Кадр замер.

Никита смотрел на меня так, будто никого больше в комнате не существ комнате не существовало.

— Прости, — сказал Марк.

— За что?

— Не подумал.

— Все теперь не думают.

Я сняла куртку.

Положила сумку на стул.

Арсений вышел из аппаратной с двумя кружками.

Увидел меня и остановился.

— Чай?

— Нет.

— Кофе?

— Нет.

— Вода?

— Арсений, — сказал Марк.

— Я просто предлагаю варианты.

Он поставил кружки на стол.

— Как ты?

Ненавистный вопрос.

— Прекрасно.

— Понял.

Арсений сел за соседний компьютер.

Несколько секунд никто не говорил.

Я посмотрела на Марка.

Он выглядел уставшим. Под глазами тени. Волосы ещё более растрёпанные, чем обычно.

— Ты знал? — спросила я.

Арсений перестал печатать.

Марк не сделал вид, что не понимает.

— О чём?

— О них.

— Не знал точно.

— Это не ответ.

— Я видел Никиту возле комнаты Кати.

Я почувствовала, как внутри всё сжалось.

— Когда?

Марк посмотрел на экран.

— Несколько недель назад.

— Ночью?

— Рано утром.

— И?

— Он сказал, что вы расстались.

— Ты поверил?

— Не совсем.

— Что значит «не совсем»?

— Решил, что это не моё дело.

Я смотрела на него.

— Ты снимал нас.

— Знаю.

— На следующий день мы были вместе.

— Знаю.

— И ты ничего не спросил?

Марк медленно выдохнул.

— Нет.

— Почему?

— Потому что не хотел влезать в чужие отношения без фактов.

— У него была зубная щётка в её комнате.

— Я этого не видел.

— Ты видел, как он выходит утром.

— Да.

— Потом видел, как целует меня.

— Да.

— Этого недостаточно?

Арсений тихо встал.

— Я выйду.

— Сиди, — сказал Марк.

Арсений остался.

Марк посмотрел на меня.

— Я должен был спросить.

— Но не спросил.

— Нет.

— Потому что решил, что я всё равно знаю?

— Потому что решил, что могу ошибаться.

— Удобно.

— Да.

Он не спорил.

Это разозлило ещё сильнее.

Если бы оправдывался, я могла бы кричать.

Марк просто признал.

— Ты такой же, как остальные, — сказала я.

— Возможно.

— «Не моё дело».

— Я ошибся.

— Уже поздно.

— Знаю.

— Ты всегда всё знаешь после.

Арсений смотрел в стол.

Марк молчал.

Мне хотелось уйти.

Но тогда фильм останется им.

Никите.

Кате.

Марку.

Всем, кроме меня.

Я села.

— Что с проектом?

Марк открыл папку.

— Отборочные материалы нужно отправить через двадцать четыре дня. Сейчас снято примерно сорок процентов.

— С Никитой.

— Да.

— Их нельзя использовать.

— Я и не собирался без твоего согласия.

— Моего согласия не будет.

— Понял.

— Значит, фильм закрыт.

Марк не ответил сразу.

— Это решать тебе.

— Я решила.

— Хорошо.

Он закрыл папку.

Я ожидала, что станет легче.

Не стало.

— И всё? — спросила я.

— А что ещё?

— Ты не будешь уговаривать?

— Ты сказала, что проект закрыт.

— Команда потратила время.

— Потратила.

— Фестиваль.

— Переживёт.

— Ты так легко отказываешься?

Марк посмотрел на меня.

— Я не имею права заставлять тебя сниматься в истории, которую ты больше не хочешь рассказывать.

Почему-то именно это заставило меня усомниться.

Я ждала давления.

Обвинений.

Разговоров об ответственности.

Никита два дня писал, что я подведу команду.

Марк просто согласился.

— А если сценарий переделать? — спросил Арсений.

Я повернулась.

— Во что?

— Не знаю. Я оператор.

— Тогда не предлагай.

— Логично.

Он поднял руки.

Марк сказал:

— Можно переписать. Можно снять заново. Можно закрыть. Все варианты существуют.

— За двадцать четыре дня?

— Это уже другой вопрос.

— И что ты предлагаешь?

— Пока ничего. Я хочу услышать, чего хочешь ты.

Я не знала.

Сценарий был написан о нас.

Но «мы» больше не существовало.

Если убрать Никиту, останется ли история?

Наверное, нет.

Или останется только моя половина.

Дверь открылась.

Вошёл Никита.

Следом — Катя.

Я перестала дышать.

Она пришла в медиаклуб.

В место, где я была автором.

С ним.

Катя остановилась у двери, будто сама понимала, насколько это неправильно.

Никита выглядел собранным.

Тёмная рубашка.

Чистые волосы.

Спокойное лицо.

Он подготовился.

— Ты зачем её привёл? — спросила я.

— Катя участвует в разговоре.

— Нет.

— Соня, давай без…

— Она не имеет отношения к фильму.

— Теперь имеет.

Катя тихо сказала:

— Я не хотела приходить.

— Тогда уходи.

— Никита сказал, что нужно решить всё сразу.

— Никита много чего говорит.

Он прошёл к столу.

— Мы здесь не из-за личного.

— Ты серьёзно?

— Из-за проекта.

— Личного конфликта?

Никита дёрнул щекой.

Значит, узнал собственную формулировку.

— Именно.

— Тогда Катя здесь зачем?

— Потому что я предлагаю решение.

Я посмотрела на Марка.

Он ничего не сказал.

Это был мой разговор.

Моя история.

Моё решение.

— Какое? — спросила я.

Никита положил на стол распечатанный сценарий.

Мой сценарий.

С его пометками.

— Сохраняем всё, что снято.

— Нет.

— Выслушай.

— Я сказала нет.

— Соня, над проектом работали люди.

— Ты спал с ней над проектом или отдельно?

Катя побледнела.

Никита повысил голос:

— Вот именно этого я хотел избежать.

— Правды?

— Унижения всех вокруг.

— Ты привёл её сюда.

— Потому что Катя может помочь.

Я поняла раньше, чем он договорил.

Но всё равно не поверила.

— Чем?

Никита открыл сценарий на первой сцене.

— Основная часть материала снята со мной. Это можно оставить.

— Ты больше не будешь в моём фильме.

— Почему?

— Ты правда спрашиваешь?

— Потому что мы расстались?

— Потому что ты изменял мне во время съёмок!

— Сценарий от этого не стал хуже.

— Зато ты стал.

— Это не профессиональный аргумент.

Я рассмеялась.

— Профессиональный?

— Да.

Никита говорил как человек, который пришёл на деловую встречу.

— Фильм не должен погибнуть из-за того, что у нас не получилось.

— У нас не «не получилось».

— Хорошо. Я виноват. Но команда не виновата.

Арсений тихо произнёс:

— Начинается.

Марк бросил на него взгляд.

Никита продолжил:

— Соня не обязана сниматься дальше. Ей сейчас тяжело.

Я почувствовала холод.

Он уже решил.

— Что значит «не обязана»?

— Можно заменить актрису.

В комнате стало тихо.

Я посмотрела на Катю.

Она опустила глаза.

— Кем?

Никита выдержал паузу.

— Катей.

Я засмеялась.

Не потому, что было смешно.

Другой реакции не нашлось.

— Повтори.

— Катя похожа по типажу.

— На меня?

— Не внешне. По возрасту. По формату.

— Она сыграет меня?

— Не тебя. Героиню.

— Которую написала я.

— Которая основана на нашей истории.

— На нашей?

— Да.

— Вы давно расстались, помнишь?

Никита сжал губы.

— Я не хочу опять спорить о формулировках.

— Удивительно.

— Можно сохранить большую часть сцен со мной. Доснять общие планы с Катей. Пересобрать монтаж так, чтобы лица…

Арсений снял наушники, хотя не слушал музыку.

— Ты предлагаешь заменить героиню посреди фильма и надеешься, что никто не заметит?

— Переснять сцены с Соней.

— Тогда сохранять большую часть материала не получится.

— Сохраним мои планы.

— У тебя половина сцен парная.

— Значит, используем крупные.

Арсений посмотрел на Марка.

— Он серьёзно.

— Я вижу, — ответил Марк.

Катя наконец заговорила:

— Я сказала, что не хочу присваивать чужую роль.

Я повернулась к ней.

— Но пришла.

— Потому что Никита сказал, что команда всё потеряет.

— Ты очень переживаешь за команду?

— Я понимаю, как это выглядит.

— Нет. Не понимаешь.

— Соня…

— Не называй меня так.

Она замолчала.

Никита положил ладонь на сценарий.

— Катя готова помочь спасти проект.

— Спасти?

— Да.

— От меня?

— От ситуации.

— Которую создали вы.

— Я уже признал, что поступил неправильно.

— Где?

— Здесь.

— Ты сказал, что виноват, и сразу предложил отдать мою роль своей новой девушке.

— Не роль. Проект.

— Мой проект.

— Наш.

Я медленно встала.

— Нет.

— Соня, история построена на нашей жизни.

— Сценарий написала я.

— Часть диалогов мы придумывали вместе.

— В кадре.

— Импровизация — тоже вклад.

— Ты хочешь стать соавтором?

— Я хочу справедливости.

Слово повисло в воздухе.

Я посмотрела на Марка.

— Скажи ему.

Марк не сразу понял.

— Что?

— Чей сценарий.

Никита повернулся к нему.

— Да. Давай.

Марк открыл ноутбук.

— Хорошо.

Он вывел на экран папку проекта.

В ней находились версии файлов.

«VMeste_v1».

«VMeste_v2».

«VMeste_final».

«VMeste_final2».

«VMeste_tochno_final».

Арсений сказал:

— Классика.

Марк открыл свойства первой версии.

— Создано двадцать второго августа. Автор файла — Софья Лаврова.

Второй.

— Двадцать девятого августа. До вступления в медиаклуб.

Третий.

— После первой встречи. Здесь мои редакторские комментарии.

Он открыл почту.

— Заявка отправлена Соней.

Потом облачную папку.

— Голосовые заметки. Тоже Соня.

Я услышала свой голос из динамиков:

— «Герои должны приезжать не как люди, которые начинают новую жизнь, а как люди, уверенные, что продолжают старую…»

Марк остановил запись.

Открыл таблицу правок.

— Основная структура, финал, диалоги, концепция города — авторские материалы Сони.

Никита нахмурился.

— Я не спорю, что она писала.

— Ты только что назвал проект общим.

— Потому что сюжет основан на нас.

— Источник вдохновения не равен авторству.

— А импровизации?

— Исполнительский вклад.

— Некоторые реплики вошли в сценарий.

— Три.

Марк открыл документ.

Выделил строки.

— «Ванная на кухне». «Я отвечаю за моральную поддержку». И шутка про верхние полки.

Никита посмотрел на экран.

— Их больше.

— Нет.

— Ты не можешь знать.

— Я веду версии.

— Это наша жизнь. Она не может взять её себе.

Я смотрела на Никиту и впервые видела не человека, которого любила.

Не предателя.

Не бывшего.

Человека, который искренне верил, что имеет право на всё, к чему прикоснулся.

На мою историю.

На мою работу.

На мою роль.

Даже на мою реакцию.

— Я не беру нашу жизнь, — сказала я. — Я её написала.

— Потому что мы её прожили.

— Я прожила.

— Вместе со мной.

— Это не делает тебя автором.

— Зато делает прототипом.

— Поздравляю.

Катя тихо произнесла:

— Может, правда лучше закрыть фильм?

Никита резко повернулся.

— Нет.

— Всё слишком…

— Катя.

Она замолчала.

Я увидела знакомое.

Он уже командовал ею так же, как раньше мной.

Не сейчас.

Не начинай.

Замолчи.

Никита снова посмотрел на Марка.

— Соня может остаться автором первоначальной идеи.

Я не сразу поняла.

— Первоначальной?

— Если проект будет переработан.

— Кем?

— Командой.

— Без меня?

— Ты сама сказала, что не хочешь участвовать.

— Я не говорила.

— Ты два дня не отвечаешь.

— Это не отказ от авторства.

— Тогда предложи другой вариант.

— Другой вариант — ты уходишь.

— И фильм закрывается.

— Возможно.

— Из-за твоей обиды.

— Из-за твоей измены.

— Опять личное.

— Сценарий о паре. Ты хочешь оставить себя и заменить меня девушкой, с которой разрушил эту пару. Это уже не личное?

Никита посмотрел на остальных.

— Вы понимаете, что она сейчас не способна принимать решения спокойно?

Я замерла.

Он снова сделал это.

Не спорил с решением.

Отменил мою способность решать.

— Я способна.

— Соня, ты не спала.

— Откуда ты знаешь?

— Видно.

— Яна рассказала?

— Нет.

— Катя?

Катя покачала головой.

— Никто.

— Тогда не используй моё лицо как аргумент.

Никита выдохнул.

— Я хочу спасти работу.

— Себя ты хочешь спасти.

— От чего?

— От того, что на экране останется доказательство, каким ты был со мной, пока спал с ней.

В комнате стало тихо.

Марк посмотрел на монитор.

На замерший кадр.

Никита держал меня за руку.

Катя тоже посмотрела.

Её лицо изменилось.

Возможно, впервые она увидела нас не по рассказам Никиты.

Не как отношения, которые давно закончились.

На экране он смотрел на меня.

Не из жалости.

Не по привычке.

Или очень хорошо изображал.

Никита подошёл к компьютеру и нажал пробел.

Видео пошло.

Мы смеялись.

Он спрашивал про квартиру.

Я говорила про холодильник.

Он отвечал про телевизор.

— Это работа, — сказал Никита.

— После команды «стоп», — заметил Арсений.

— Камера оставалась включённой.

— Именно.

Никита остановил видео.

— Я не обязан объяснять каждый жест.

— Не обязан, — сказал Марк. — Но и переписывать материал под Катю не будешь.

Никита повернулся к нему.

— Решение принимает команда.

— Нет.

— Ты руководитель клуба, а не владелец проекта.

— Верно.

Марк указал на меня.

— Владелица сценария — она.

— Фильм коллективный.

— После начала производства. Но исходный текст и право на переработку остаются у автора.

— Мы можем сделать новую версию.

— Можете написать новый сценарий.

— На той же основе.

— Без узнаваемых элементов Сониного текста.

— Это абсурд.

— Это авторство.

Никита усмехнулся.

— Ты защищаешь её, потому что тебе удобно занять моё место?

Марк замер.

Арсений тихо сказал:

— Ой.

Я почувствовала, как всё внутри напряглось.

Никита посмотрел на меня.

— Ты правда думаешь, я не видел, как он на тебя смотрит?

— Не смей.

— Что?

— Делать вид, что это я тебе изменяла.

— Я этого не сказал.

— Ты намекнул.

— Я только говорю, что Марк не нейтрален.

Марк встал.

— Осторожнее.

— Иначе что?

— Ничего. Просто осторожнее с формулировками, которые не можешь подтвердить.

— А ты можешь подтвердить, что не ждал?

— Никита, — сказала Катя.

— Что?

— Хватит.

Он посмотрел на неё.

— Ты на чьей стороне?

Катя побледнела.

Я увидела ответ раньше, чем она сказала.

Она не знала.

Пришла сюда как его новая девушка.

Но ещё не получила права спорить.

— Я ни на чьей, — произнесла она.

Никита кивнул.

— Удобно.

Те же слова.

Мои слова.

Он уже использовал их против неё.

Я почувствовала странную, почти болезненную ясность.

Катя действительно участвовала в обмане.

Она сидела у меня на кровати.

Лгала.

Успокаивала.

Но Никита не выбрал её вместо меня.

Он выбрал удобство.

Пока удобной была я — держал меня.

Теперь Катя должна была быть удобной.

Иначе быстро услышит то же самое.

Это не вызвало жалости.

Но помогло увидеть.

— Я не отдам ей свою роль, — сказала я.

Катя подняла взгляд.

— Я не просила.

— Ты пришла её получить.

— Я пришла поговорить.

— С ним.

— Да.

— Тогда не говори, что не просила.

Никита вмешался:

— Хорошо. Катя не будет сниматься.

Она посмотрела на него.

Он решил за неё так же легко, как минуту назад предлагал.

— Тогда кто? — спросил Никита. — Ты?

— Возможно.

— После того, что случилось?

— Что именно мешает?

— Ты не сможешь играть со мной.

— А кто сказал, что ты останешься?

Он рассмеялся.

— Без меня половина материала пропадает.

— Пусть.

— Двадцать четыре дня.

— Я умею считать.

— Ты не успеешь.

— Это не твоя проблема.

— Уже моя. Моё лицо в снятых сценах.

— Мы их удалим.

— Ты не можешь удалить мой вклад.

— Могу не использовать.

— Тогда проект не будет готов.

— Возможно.

— И всё из-за того, что ты не способна отделить работу от личного.

Я посмотрела на него.

— Ты предложил любовнице сыграть меня в фильме о нашей любви.

Никита открыл рот.

Не ответил.

— Это твоя профессиональная позиция? — продолжила я. — Сохранить собственное лицо, заменить женщину рядом и сделать вид, что история не изменилась?

Арсений тихо сказал:

— Сильно.

Марк посмотрел на него.

— Я молчу.

Никита захлопнул сценарий.

— Хорошо.

Он взял куртку.

— Закрывайте проект.

— Мы ещё ничего не решили, — сказал Марк.

— Без меня вы не успеете.

— Возможно.

— Удачи.

Никита направился к двери.

Катя осталась стоять.

Он обернулся.

— Ты идёшь?

Она посмотрела на меня.

Потом на экран.

На кадр, где Никита держал меня за руку.

— Да.

Катя вышла первой.

Никита задержался у двери.

— Когда успокоишься, поймёшь, что я предлагал разумный вариант.

— А ты когда-нибудь поймёшь, что разумным тебе кажется всё, где ты ничего не теряешь?

Он усмехнулся.

Но взгляд изменился.

Слова попали.

— Фестиваль через три недели, — сказал Никита. — Посмотрим, что вы сделаете без меня.

Дверь закрылась.

В комнате стало тихо.

Арсений медленно выдохнул.

— Мне кажется, я только что присутствовал при самом странном кастинге в истории.

— Не смешно, — сказала я.

— Совсем не смешно.

Он правда не улыбался.

Марк вернулся к столу.

— Ты в порядке?

— Нет.

— Понял.

— Перестаньте все спрашивать.

— Хорошо.

Я посмотрела на экран.

На себя.

На Никиту.

На историю, которую написала ещё до Петербурга.

Героиня боялась, что большой город изменит человека рядом.

В моей версии она ошибалась.

Город не был виноват.

Он ничего не делал.

Люди сами принимали решения.

Я открыла сценарий.

Пролистала первую сцену.

Вторую.

Третью.

Каждая реплика звучала ложью.

— Закрываем, — сказала я.

Марк кивнул.

— Хорошо.

Я раздражённо посмотрела на него.

— Почему ты всё время соглашаешься?

— Потому что это твой сценарий.

— А твоё мнение?

— Хочешь услышать?

— Да.

— Я думаю, закрыть сейчас проще всего.

— Проще?

— Да.

— Ты считаешь меня трусихой?

— Я сказал не это.

— Но подумал.

— Я думаю, ты имеешь право выбросить эту историю. Но через месяц можешь пожалеть, что позволила Никите решить, можешь ли ты её рассказывать.

Я замолчала.

Марк продолжил:

— Фильм можно полностью переписать.

— За двадцать четыре дня?

— Да.

— Снять заново?

— Да.

— Без Никиты?

— Обязательно без Никиты.

— С кем?

— С другим актёром.

Я рассмеялась.

— Как очередь стоит.

— Можно провести кастинг.

Арсений покачал головой.

— За сутки найдём человека, за двое введём в текст, за неделю снимем. Если он не умеет играть, застрелимся на монтаже.

— Оптимистично, — сказал Марк.

— Реалистично.

Я закрыла ноутбук.

— Никто не согласится.

— Почему?

— Потому что все знают, что произошло.

— Тем более согласятся. Студенты любят чужую драму.

— Я не хочу, чтобы меня жалели.

— Тогда не рассказывай, зачем заменили актёра.

— Весь институт знает.

— Не весь.

— Скоро весь.

Марк опёрся ладонями о стол.

— Соня, вопрос не в том, найдём ли мы человека.

— А в чём?

— Хочешь ли ты оставить фильм себе.

Я посмотрела на сценарий.

Оставить.

Не спасти команду.

Не доказать Никите.

Не выиграть фестиваль.

Оставить себе.

— Он весь про нас, — сказала я.

— Тогда перепиши.

— Во что?

— В то, что знаешь теперь.

— Это будет месть.

— Не обязательно.

— Все решат, что месть.

— Люди уже решили много лишнего.

— Я не смогу произносить эти слова.

— Не произноси.

— В сценарии половина сцен о любви.

— Убери.

— Тогда ничего не останется.

— Проверим.

Арсений встал и подошёл к доске.

— Можно оставить приезд.

— Зачем? — спросила я.

— Потому что вы действительно приехали вместе. Это факт.

Слово снова.

Факт.

— Можно оставить город, — продолжил он. — Общежитие. Первую неделю. Разные компании.

Марк добавил:

— Убрать обещание вечности.

— Это финал.

— Был.

— Что поставить вместо?

— Не знаю.

— Очень полезно.

— Ты сценарист.

Я посмотрела на него.

— А герой?

— Заменим.

— Кем?

— Найдём.

— За три недели?

— Двадцать четыре дня, — поправил Арсений.

— Спасибо.

Он развёл руками.

— Люблю точность.

Я снова открыла ноутбук.

Текст.

Первая сцена.

Герои стоят с чемоданами.

«Главное, что мы здесь вместе».

Я выделила фразу.

Нажала удалить.

Строка исчезла.

Стало страшно.

Будто я стерла не реплику, а воспоминание.

— Что вместо? — спросил Марк.

— Ничего.

— Может работать.

— Они просто стоят молча?

— Иногда люди слишком много обещают в начале.

Я посмотрела на него.

— Ты сейчас про сценарий?

— Да.

— Точно?

— Да.

Я не поверила.

Но спорить не стала.

Удалила следующую реплику.

Потом ещё одну.

Финал пока не трогала.

— Допустим, я перепишу, — сказала я. — Кто сыграет?

Марк посмотрел на Арсения.

Тот сразу поднял руки.

— Нет.

— Я не предлагал.

— Ты посмотрел.

— Потому что ты стоишь напротив.

— Я оператор. У меня лицо человека, который должен находиться за камерой.

— Согласен.

— Спасибо.

Я закрыла документ.

— Видите? Никого.

— Можно спросить в театральной студии, — сказал Арсений.

— Они репетируют спектакль.

— У первокурсников.

— Им нужны пробы, время, графики.

— Тогда среди своих.

— Кто из своих?

Арсений начал перечислять.

— Антон слишком деревянный. Гоша отпадает по моральным причинам. Дима ниже Сони.

— Это почему проблема? — спросила я.

— Не проблема. Камеру придётся переставить.

— Арсений.

— Молчу.

Марк думал.

Я смотрела на него.

Тёмная рубашка.

Рукава закатаны.

Он знал весь сценарий.

Каждую сцену.

Каждый план.

На съёмках иногда показывал Никите, куда встать и как повернуться.

Но сама мысль показалась абсурдной.

— Нет, — сказала я.

Марк поднял глаза.

— Что?

— Даже не думай.

— Я ничего не сказал.

— У тебя лицо.

Арсений усмехнулся.

— У него всегда такое лицо.

Марк не отреагировал.

— Есть вариант, — произнёс он.

Я уже знала.

И всё равно спросила:

— Какой?

Он выпрямился.

— Полностью меняем мужскую роль. Сокращаем сцены. Арсений берёт камеру и часть режиссуры на площадке.

Арсений перестал улыбаться.

— Подожди.

Марк продолжил:

— Я знаю текст, мизансцены и материал. Вводить нового человека не придётся.

— Марк, — сказал Арсений.

— Что?

— Ты не актёр.

— Снимался на втором курсе.

— В массовке.

— Было две реплики.

— Одна. Вторую вырезали.

Я смотрела на них.

— Вы серьёзно?

Арсений ответил:

— Я — нет.

Марк смотрел только на меня.

— Ты спросила, кто согласится войти в проект за несколько недель до дедлайна.

— И?

— Я.

— Ты хочешь играть Никиту?

— Нет.

— Тогда кого?

— Другого героя.

— История о нас.

— Была.

— Ты только что сказал, что видел его возле комнаты Кати и промолчал.

— Да.

— Теперь хочешь занять его место?

Марк выдержал мой взгляд.

— Не место.

— А что?

— Роль, которую ты перепишешь.

В комнате стало очень тихо.

Арсений первым отвёл глаза.

Марк сказал:

— Я возьму мужскую линию. Арсений — камеру. А ты перепишешь всё, что больше не хочешь говорить.

— Нет, — сказала я.

Марк даже не моргнул.

— Хорошо.

— И всё?

— Ты отказалась.

— Я отказалась от того, чтобы ты играл Никиту.

— Я не предлагал играть Никиту.

— Ты предложил встать на его место.

— Нет.

— А как это называется?

— Замена исполнителя.

Арсений потёр лицо ладонями.

— Я, конечно, люблю профессиональную терминологию, но сейчас она не поможет.

Марк не посмотрел на него.

— Мужскую роль можно переписать.

— А лицо оставить твоё?

— Именно так обычно и происходит с актёрами.

— Ты не актёр.

— Это уже сказал Арсений.

— И он прав.

— Возможно.

Меня раздражало его спокойствие.

Никита хотя бы злился, когда понимал, что теряет контроль. Повышал голос, перебивал, пытался перекроить разговор так, чтобы снова оказаться правым.

Марк просто стоял напротив и принимал каждый мой удар.

От этого хотелось ударить сильнее.

— Ты меня жалеешь, — сказала я.

— Нет.

— Конечно.

— Жалость плохо выглядит в кадре.

— Очень смешно.

— Я не шучу.

— Тогда зачем тебе это?

— Закончить фильм.

— Вот.

— Что?

— Тебе нужен фильм. Не я.

— Для фильма нужна ты.

— Потому что сценарий мой.

— И потому что ты играешь главную роль.

— Которую Никита только что предлагал отдать Кате.

— Я не Никита.

— Все сегодня очень хотят это подчеркнуть.

Арсений осторожно поднял руку:

— Я точно не Никита.

— Помолчи, — сказали мы с Марком одновременно.

Арсений опустил руку.

— Отличная командная динамика.

Я отвернулась к экрану.

На нём всё ещё был открыт сценарий. Первая страница. Название. Список персонажей.

Соня.

Никита.

Мы даже не придумали им другие имена.

Марк говорил, что полудокументальному формату это подходит. Чем меньше дистанция между человеком и персонажем, тем естественнее реакция.

Теперь дистанции не осталось совсем.

Я видела не героиню.

Себя.

Не героя.

Человека, который несколько минут назад пытался отдать мой текст своей любовнице.

— Ты не понимаешь, насколько это унизительно, — сказала я.

— Что именно?

— Всё.

— Это слишком широкая формулировка.

Я резко повернулась.

— Ты хочешь, чтобы я встала перед камерой с другим мужчиной и повторила те же слова, которые писала для Никиты.

— Нет.

— Только что хотел.

— Я предложил переписать роль.

— За три недели.

— Двадцать четыре дня.

— Перестаньте считать!

Арсений поднял руки:

— Это не я.

Я продолжила:

— Ты хочешь спасти заявку. Тебе всё равно, как я буду выглядеть.

— Перед кем?

— Перед всеми.

— Все и так обсуждают.

— Спасибо, я заметила.

— Тогда что изменит фильм?

— Они решат, что я сразу нашла замену.

— Кому?

— Никите.

Марк смотрел на меня несколько секунд.

— Ты правда собираешься строить проект вокруг того, что подумают люди, поверившие сообщению Никиты?

— А ты собираешься использовать скандал, чтобы фильм заметили?

Впервые его лицо изменилось.

Совсем немного.

Он прищурился.

— Нет.

— Почему я должна верить?

— Не должна.

— Очень удобно.

— Мы можем прописать это отдельным условием.

— Что именно?

— Никакого продвижения через вашу личную историю. Ни намёков на измену, ни постов о срочной замене актёра, ни попыток получить просмотры на скандале.

— А если кто-то сам напишет?

— Мы не поддерживаем.

— Не комментируем?

— Не комментируем без твоего согласия.

— Никита будет комментировать.

— Никита больше не в команде.

— Он всё равно будет.

— Это уже не зависит от нас.

Опять разумный ответ.

Я ненавидела разумные ответы.

Они не останавливали слухи.

Не удаляли видео.

Не заставляли Катю съехать.

Не возвращали мне последние несколько недель.

— Я не буду с тобой сниматься, — повторила я.

Марк кивнул.

— Тогда ищем другого.

— За сутки?

— За несколько дней.

— Мы не успеем.

— Возможно.

— И фильм закроется.

— Возможно.

— Тебе всё равно?

— Нет.

— Не видно.

— Я не обязан изображать истерику, чтобы доказать, что мне важно.

Я замерла.

Марк понял слишком поздно.

— Я не про тебя.

— Конечно.

— Неудачная формулировка.

— Ты тоже считаешь, что я устроила истерику?

— Ты узнала об измене.

— Это не ответ.

— Я не видел всю сцену.

— Зато видел достаточно.

— Чтобы понять, почему ты сорвалась.

— Но не чтобы сказать, что моя реакция нормальная?

Марк провёл ладонью по затылку.

— Я не знаю, что такое нормальная реакция на предательство.

— Удобно.

— Перестань повторять это слово.

— Почему? Оно тебе не нравится?

— Потому что ты используешь его вместо аргумента.

— А ты используешь спокойствие вместо сочувствия.

Арсений медленно поднялся.

— Я всё-таки выйду.

На этот раз Марк его не остановил.

Арсений взял одну кружку и направился к двери.

— Куда? — спросила я.

— За водой.

— У тебя чай.

— Станет водой, если я достаточно долго буду отсутствовать.

Дверь закрылась.

Мы остались вдвоём.

Комната сразу показалась больше.

Тише.

На столе гудел внешний диск. За стеклом аппаратной мигали индикаторы. На экране застыл список персонажей.

Марк подошёл к компьютеру и закрыл документ.

— Хорошо, — сказал он. — Не снимаемся вместе.

— Ты обиделся?

— Нет.

— Тогда почему говоришь так?

— Как?

— Будто я капризный ребёнок.

— Я говорю, что принимаю твой отказ.

— Ты вообще умеешь нормально разговаривать?

— Иногда.

— Сейчас не получается.

— Потому что я не знаю, какой ответ тебе нужен.

— Правдивый.

— Я даю правдивые.

— Нет. Ты даёшь правильные.

Он замолчал.

Попала.

Я увидела это.

— Ты хочешь закончить фильм, — продолжила я. — Потому что он важен для клуба. Потому что вы уже вложились. Потому что фестиваль. Потому что это твоя работа. Не надо делать вид, что ты внезапно решил спасать меня.

— Я не спасаю тебя.

— Тогда почему сам?

— Потому что это самый быстрый вариант.

— Вот и вся правда.

— Не вся.

— Что ещё?

Марк опёрся бедром о стол.

— Я знаю материал.

— Это ты уже говорил.

— Знаю, где Никита стоял в каждой сцене. Помню планы, свет, движение. Могу повторить техническую часть без долгих репетиций.

— Очень романтично.

— Ты сама делаешь это романтическим.

— Фильм романтический.

— Был.

Слово прозвучало слишком легко.

Будто он мог взять ластик и стереть целый жанр.

— А что останется? — спросила я.

— Не знаю.

— Отличный план.

— Я не сценарист.

— Зато уже решил, что всё можно переписать.

— Всё можно переписать.

— Людей тоже?

Марк посмотрел на меня.

— Нет.

— Никита думает иначе.

— Я не Никита.

— Ты уже говорил.

— И, похоже, придётся повторять.

Я отвернулась.

Не хотела сравнивать их.

Правда.

Но сравнение появлялось само.

Один знал меня несколько лет и смог переписать прошлое за одну ночь.

Другой видел достаточно, чтобы заподозрить правду, и промолчал.

Надёжный выбор.

— Я не хочу играть любовь, — сказала я.

Марк ответил не сразу.

— Тогда не играй.

— В сценарии она есть.

— Убери.

— И что мы будем снимать?

— Страх.

— Что?

— Ты написала историю о людях, которые боятся потерять друг друга.

— Потому что любят.

— Возможно.

— Не возможно. Именно поэтому.

— Сейчас ты всё ещё веришь, что страх потерять человека обязательно означает любовь?

Я посмотрела на него.

— Не начинай анализировать мои отношения.

— Я анализирую сценарий.

— Слишком вовремя.

— У тебя герои всё время обещают, что не изменятся. Может быть, они говорят это не потому, что уверены друг в друге. А потому, что уже чувствуют перемены.

— Они написаны не так.

— Перепиши.

— Ты говоришь это, будто достаточно заменить несколько реплик.

— Не достаточно.

— Тогда зачем?

— Потому что если оставишь всё как есть, фильм будет ложью.

Это слово остановило меня.

Ложь.

Я сама думала о нём с тех пор, как увидела Катю в футболке Никиты.

Каждый кадр теперь казался ложью.

Но не потому, что я соврала.

Я верила.

Значит ли это, что фильм был ложью?

Или ложью был только человек рядом?

— Я не знаю, что оставить, — призналась я.

— Тогда начни с того, что хочешь удалить.

— Никиту.

— Это технически выполнимо.

Я почти улыбнулась.

Почти.

Марк увидел.

Ничего не сказал.

— Если я соглашусь, — начала я, — никто не использует то, что произошло.

— Никто из команды.

— Даже намёком.

— Да.

— Никаких постов вроде «фильм, который пришлось переснять после предательства».

— Да.

— Никаких интервью про бывшего.

— Да.

— Никаких фотографий со съёмок без моего разрешения.

— Это сложнее. У нас командная работа.

— Тогда я не участвую.

— Хорошо. Только после общего утверждения.

— Моего.

— И моего.

— Почему твоего?

— Потому что я отвечаю за проект.

— Значит, если мне не нравится, а тебе нравится?

— Не публикуем.

— Если тебе не нравится, а мне нравится?

— Тоже не публикуем.

— Нечестно.

— Безопасно.

Я скрестила руки.

— Сценарий меняется только с моего согласия.

— Естественно.

— Монтаж тоже.

— Нет.

— Тогда всё.

— Соня, ты не монтажёр.

— Я не позволю вырезать куски так, чтобы смысл стал другим.

— Это можно прописать точнее.

— Как?

— Ты утверждаешь смысловые изменения. Не каждый переход и длину плана.

— Я должна видеть все версии.

— Рабочие?

— Все.

Марк поморщился.

— Ты утонешь.

— Это моя проблема.

— Хорошо.

— Арсений тоже должен иметь доступ ко всему.

— У него и так есть.

— Чтобы ты ничего не менял один.

Марк посмотрел на меня внимательнее.

— Ты мне не доверяешь.

— А должна?

— Нет.

Он произнёс это спокойно.

Без обиды.

Я ожидала защиты.

«Я ничего тебе не сделал».

«Я пытаюсь помочь».

«Не сравнивай меня с Никитой».

Марк не сказал ничего подобного.

Просто принял.

— Все сцены с Никитой удаляем, — продолжила я.

— Не обязательно удалять исходники.

— Из фильма.

— Да.

— Даже те, где его лица почти нет.

— Если ты так решишь.

— Я решила.

— Хорошо.

— Катя никогда не участвует.

— Она и не будет.

— Ни в съёмках, ни в продвижении, ни в обсуждении.

— Да.

— Любые прикосновения в кадре заранее проговариваем.

Марк чуть приподнял брови.

— Разумно.

— Не надо так смотреть.

— Как?

— Будто это очевидно.

— Это и должно быть очевидно.

— Никита всегда считал, что можно просто…

Я замолчала.

— Что? — спросил Марк.

— Ничего.

Он не стал вытягивать.

За это я была благодарна.

— Поцелуев не будет, — сказала я.

— Не будет.

— Ты даже сценарий не видел после правок.

— Значит, правки будут без поцелуев.

— Ты согласен на всё?

— Нет.

— Пока похоже.

— Я не согласен с тем, что ты должна присутствовать при каждом техническом решении. Не согласен отдавать тебе сырой монтаж после каждого рабочего дня. Не согласен менять структуру во время съёмок без обсуждения. И не согласен, чтобы фильм превращался в прямой пересказ вашей измены.

— Нашей?

— Его измены тебе.

— Лучше.

— Но по остальному можно договориться.

— Почему нельзя получить сырой монтаж?

— Потому что первые сборки всегда ужасны.

— Я переживу.

— Я не переживу твоих сообщений в три ночи о том, что сцена не работает, хотя там ещё нет звука и половины планов.

— Ты уже решил, что я буду писать в три ночи?

— Ты отозвала заявку через час после отправки.

— Это было один раз.

— Достаточно для статистики.

Я выдохнула.

Разговор впервые стал похож на рабочий.

Не на спор с Никитой.

Не на попытку доказать, что я имею право что-то решать.

Марк действительно спорил.

Но не отменял меня.

— Запиши, — сказала я.

— Что?

— Все условия.

— Сейчас?

— Да.

— Могу составить документ вечером.

— Нет. Сейчас. Иначе потом скажешь, что я неправильно поняла.

Марк посмотрел на меня.

Я уже хотела отступить.

Фраза прозвучала так, будто он собирался стать новым Никитой ещё до первой съёмки.

Но Марк только открыл новый документ.

Напечатал заголовок:

«Условия продолжения работы над короткометражным фильмом „Мы приехали вместе“».

— Диктуй, — сказал он.

Я диктовала.

Он записывал.

Иногда переформулировал слишком эмоциональные требования в нормальные рабочие пункты.

«Катя не подходит к проекту» превратилось в:

«Екатерина Зорина не участвует в производстве, съёмках, монтаже и официальном продвижении работы».

«Никто не зарабатывает на моей измене» стало:

«Личная история участников, обстоятельства расставания и последующий конфликт не используются в рекламных и информационных материалах без письменного согласия Софьи Лавровой».

— Письменного? — спросила я.

— Чтобы потом не спорить, кто что разрешил.

— Хорошо.

«Марк не меняет смысл за моей спиной» он записал так:

«Все изменения сценарной логики, характера персонажей и смысловой трактовки сцен утверждаются автором сценария и режиссёром совместно».

— А если не договоримся? — спросила я.

— Сцена не входит в фильм.

— Даже если уже сняли?

— Даже если сняли.

— Запиши.

Он записал.

Отдельным пунктом:

«Все физические взаимодействия исполнителей, включая прикосновения, объятия и имитацию романтической близости, заранее обсуждаются и снимаются только после согласия обоих участников».

Я прочитала дважды.

— Имитацию романтической близости можно убрать.

— Это стандартная формулировка.

— Звучит так, будто нас собираются заставить…

— Не собираются.

— Тогда убери.

Марк удалил.

Оставил прикосновения и объятия.

В конце он добавил:

«Любой участник может остановить съёмку сцены без объяснения причины, если чувствует дискомфорт».

— Это ты придумал?

— Да.

— Почему?

— Потому что иногда человек не может сразу объяснить, что не так.

Я посмотрела на него.

— У тебя был опыт?

— Снимать неудобные сцены? Да.

— Я не об этом.

— Тогда не знаю, о чём.

Он явно знал.

Я не стала спрашивать.

Марк отправил документ мне и Арсению.

Через минуту дверь открылась.

Арсений заглянул внутрь.

— Можно возвращаться или вы уже основали новую киностудию?

— Почти, — ответил Марк.

Арсений посмотрел на экран.

— Ого. Соглашение.

— Прочитай, — сказала я.

— Я оператор. Моя задача — нажимать кнопку.

— И часть режиссуры на площадке, — напомнил Марк.

Арсений посерьёзнел.

— Ты правда решил сниматься?

— Если Соня согласится.

Он посмотрел на меня.

Я смотрела на документ.

Условия выглядели надёжнее обещаний.

Пункты.

Ответственность.

Согласование.

Ничего похожего на «главное, что мы вместе».

И всё равно страшно.

— Я подумаю, — сказала я.

— Хорошо, — ответил Марк.

— До завтра.

— Хорошо.

— Ты мог бы хотя бы сделать вид, что волнуешься.

— Я волнуюсь.

— Не видно.

Арсений усмехнулся:

— У него лицо для авторского кино.

Марк бросил в него ручку.

В общежитие я возвращалась одна.

Яна написала, что задержится в библиотеке.

Возле входа стояли Никита и Гоша.

Я увидела их раньше, чем они меня.

Хотела обойти.

Никита заметил.

— Соня.

Я продолжила идти.

— Нам нужно поговорить.

— Нет.

— Про фильм.

— Всё решено.

Он догнал меня возле дверей.

Гоша остался у стены, делая вид, что смотрит телефон.

— Что решено?

— Ты не участвуешь.

— Это Марк решил?

— Я.

— Он убедил?

— Нет.

— Тогда почему ты говоришь его словами?

Я остановилась.

— Какими?

— «Не участвуешь». «Всё решено». Ты раньше так не разговаривала.

— Раньше я не находила твою зубную щётку у другой девушки.

Гоша поднял голову.

Никита бросил на него взгляд.

— Давай не здесь.

— Твоя любимая фраза.

— Я просто хочу обсудить нормально.

— Нормально ты уже объяснил всем, что мы вместе решили расстаться.

— Я не хотел, чтобы тебя травили.

— Поэтому назвал меня бывшей, которая не принимает решение?

— Я попросил всех тебя поддержать.

— Спасибо.

— Соня, я не враг тебе.

Я посмотрела на него.

Раньше эта фраза, возможно, заставила бы меня заплакать.

Теперь только устала.

— Ты пытался отдать мою роль Кате.

— Я предлагал рабочее решение.

— Ты даже сейчас не понимаешь.

— А ты не понимаешь, что фильм не принадлежит только тебе.

— Сценарий принадлежит.

— Посмотрим.

В голосе появилась угроза.

Небольшая.

Почти вежливая.

— Что ты сделаешь?

— Ничего. Просто не позволю вырезать себя так, будто меня не существовало.

Я усмехнулась.

— Интересно слышать это от человека, который за одну ночь вырезал несколько лет отношений.

Гоша тихо выдохнул.

Никита сжал челюсти.

— Ты теперь будешь каждую фразу превращать в обвинение?

— Не каждую. Только подходящие.

— Марк решил играть?

Я не ответила.

Значит, уже знал.

Наверное, Катя рассказала.

Или Гоша.

Или Никита всё ещё считал медиаклуб своим местом и расспрашивал людей.

— Он решил, — продолжил Никита. — Я так и думал.

— Что именно?

— Ему давно хотелось.

— Не начинай.

Я произнесла его слова.

Никита заметил.

— Видишь? Уже защищаешь.

— Я защищаю себя.

— От меня?

— Да.

Это прозвучало просто.

Никита на секунду растерялся.

— Я никогда не делал тебе ничего плохого намеренно.

— Ты несколько недель мне лгал.

— Я запутался.

— И специально рассказал всем, что мы расстались.

— Потому что ты устроила сцену.

— И пытался заменить меня Катей.

— Чтобы спасти проект.

— Всё у тебя происходит ради благородных причин.

— А у тебя теперь всё ради мести.

— Я ещё ничего не сделала.

— Ты снимаешься с Марком.

— Пока нет.

— Значит, собираешься.

— Это не твоё дело.

Фраза вернулась к нему.

Я увидела, как она попала.

Никита усмехнулся.

— Быстро.

— Что?

— Ты быстро перестроилась.

Боль всё-таки пришла.

Острая.

Потому что он говорил так, словно это я нашла другого человека через несколько дней.

Словно он имел право ревновать.

Словно близость с Марком уже существовала, потому что была удобна его версии.

— Я ничего тебе не должна, — сказала я.

— Теперь — нет.

— Теперь?

— Да.

— Хорошо. Запомни это.

Я вошла в общежитие.

Никита не пошёл следом.

У лифта стояла Катя.

Мы увидели друг друга.

Она держала пакет с продуктами.

Волосы собраны. Без макияжа. Обычная.

Не девушка из чужой комнаты.

Просто соседка.

— Соня, — сказала она.

— Не надо.

— Я хотела…

— Не хочу знать.

— Я не собиралась забирать фильм.

— Ты пришла на собрание.

— Потому что Никита сказал…

— Ты всё время делаешь то, что Никита сказал?

Катя вздрогнула.

Я нажала кнопку лифта.

— Я отказалась, — произнесла она.

— После того, как Марк не разрешил.

— Раньше.

— Но не ушла.

Она прижала пакет к груди.

— Я понимаю, что ты меня ненавидишь.

— Нет.

— Нет?

Двери лифта открылись.

— Чтобы ненавидеть, нужно тратить силы. У меня их нет.

Я вошла.

Катя не последовала.

Когда двери закрывались, я заметила в пакете те же ореховые батончики, которые покупала Никите.

Меня затошнило.

Ночью я открыла сценарий.

Документ с условиями лежал рядом.

Я прочитала его ещё раз.

Потом сценарий.

Первая сцена без главной реплики выглядела пустой.

Двое людей стоят возле общежития.

Мокрые.

Уставшие.

С чемоданами.

Он забирает её сумку.

Она поправляет его воротник.

Они обещают, что справятся.

Что останутся вместе.

Что город ничего не изменит.

Я выделила диалог.

Удалять не стала.

Открыла комментарий и написала:

«Ложь».

Потом зачеркнула.

«Наивность».

Тоже не подошло.

Наконец написала:

«Страх».

Я всегда считала эту сцену счастливой.

Теперь увидела другое.

Двое восемнадцатилетних людей приезжают в город и сразу начинают обещать, что ничего не изменится.

Почему?

Если они так уверены, обещание не нужно.

Значит, уже боятся.

Не города.

Себя.

Я переписала первую реплику героини:

«А если мы станем другими?»

Ответ героя долго не получался.

Сначала:

«Не станем».

Ложь.

Потом:

«Тогда познакомимся заново».

Слишком красиво.

«Главное, не потерять друг друга».

Слишком похоже на прежнее.

Я закрыла ноутбук.

Через минуту открыла.

Написала:

«Мы ведь заметим?»

«Что?»

«Если начнём меняться».

Герой отвечает:

«Конечно».

Просто.

И страшно.

Потому что зритель будет знать: не заметят.

Я отправила сцену Марку в два часа ночи.

Через минуту пришёл ответ:

«Работает».

Я написала:

«Ты не спишь?»

«Монтирую другой проект».

«В два ночи?»

«Творческая профессия».

Я хотела спросить, жалеет ли он о предложении.

Вместо этого отправила:

«Условия остаются».

«Да».

«Все».

«Да».

«Без импровизаций с прикосновениями».

«Соня, да».

Мне стало стыдно.

Словно я сама превращала обычную съёмку в нечто интимное.

«Хорошо».

Он ответил:

«Это согласие?»

Я смотрела на вопрос.

Если нажать «да», пути назад станет меньше.

Съёмка с другим человеком.

С Марком.

Переписанная история.

Никита наверняка будет смеяться.

Люди решат, что я мщу.

Катя подумает, что я хочу вызвать ревность.

Но если сказать «нет», останется только версия Никиты.

Он уйдёт.

Фильм закроется.

История, которую я написала ещё до его измены, исчезнет вместе с ним.

Я ответила:

«Это согласие продолжить проект. Не больше».

Марк:

«В документе так и написано».

Я:

«Ты специально меня бесишь?»

«Иногда».

Впервые за несколько дней я улыбнулась.

Сразу почувствовала вину.

Будто не имела права.

Закрыла чат.

Легла.

За стеной было тихо.

Первую пересъёмку назначили через два дня.

Арсений настоял, что раньше невозможно:

— Мне нужно понять, как одновременно быть оператором, помощником режиссёра и человеком, который не убьёт Марка штативом.

— Ты просто снимаешь, — сказал Марк.

— А кто проверяет твой кадр?

— Монитор.

— Монитор не скажет, что ты стоишь как человек, которого задержали за кражу кабеля.

— Ты скажешь.

— Именно. Значит, режиссирую.

Я пришла раньше.

Марк уже переодевался в аппаратной.

Не в буквальном смысле. Снял куртку и менял тёмную футболку на светлый свитер, который подходил по цветовой гамме к старым кадрам.

Я вошла в момент, когда свитер застрял на голове.

Секунду смотрела.

Марк вынырнул из ворота.

— Можно стучать.

— Это общая студия.

— Аргумент принят.

Я заметила шрам у него под ключицей.

Тонкая светлая линия.

Сразу отвела взгляд.

— Ты уверен, что это необходимо?

— Свитер?

— Ты.

— Уже поздно сомневаться.

— Никогда не поздно.

— Сцену переписала?

— Да.

— Тогда снимаем.

Он говорил слишком деловито.

Наверное, специально.

Чтобы не дать мне почувствовать неловкость.

Получалось наоборот.

Когда Никита стоял со мной в кадре, я не думала о расстоянии между нами. Могла поправить воротник, взять за руку, прислониться плечом.

С Марком каждый сантиметр ощущался отдельно.

Не потому, что он мне нравился.

Потому что он был чужим.

И потому что я боялась выглядеть так, будто чужим не является.

Арсений установил камеру возле входа в общежитие.

Место было тем же.

Только дождя не было и в этот раз.

— Распылитель забыли, — сказал он.

— Обойдёмся, — ответил Марк.

— Нарушение преемственности.

— Мы всё переснимаем.

— Тогда можно снег.

— Ноябрь.

— В Петербурге это никого не остановит.

Я держала ручку чемодана.

Того самого, с которым приехала.

Марк стоял рядом.

По новой версии герои не обнимались.

Он просто забирал у меня одну сумку.

— Не надо брать, — сказала я.

— Это в сцене.

— Я не про сцену.

— Тогда?

— Я сама понесу.

Арсений посмотрел поверх камеры.

— Мы снимаем метафору или бытовой конфликт?

— Бытовой конфликт, — сказала я.

Марк отпустил ручку.

— Хорошо.

— Теперь композиция развалилась, — сообщил Арсений.

— Переставь.

— Конечно. У нас же бесконечный день.

Он передвинул штатив.

— Встали. Соня слева. Марк справа. Не смотрим в объектив. Начинаем после хлопка.

Арсений хлопнул ладонями.

Я пошла к двери.

Марк рядом.

— А если мы станем другими? — произнесла я.

Голос звучал плоско.

Марк выдержал паузу.

— Мы ведь заметим?

Я сбилась.

— Это моя реплика.

— Да.

— Ты сказал раньше.

— Потому что ты пропустила.

— Я не пропустила.

— Пропустила.

Арсений опустил камеру.

— Отличное начало.

— Ещё раз, — сказал Марк.

Мы вернулись.

Хлопок.

— А если мы станем другими?

— Мы ведь заметим?

Я посмотрела на него.

По сценарию должна была ответить:

«Конечно».

Слово застряло.

Передо мной был не герой.

Марк.

За камерой Арсений.

Возле входа проходили студенты.

На этом же месте Никита два месяца назад забирал мой чемодан и говорил, что главное — мы вместе.

Я знала, чем закончилось.

— Конечно, — произнесла я.

Слишком тихо.

— Стоп, — сказал Марк.

— Почему?

— Не слышно.

— Микрофон есть.

— Дело не в громкости.

— А в чём?

Он посмотрел на меня.

— Ты не веришь.

— Естественно.

— Тогда зачем говоришь?

— Потому что написано.

— Перепиши.

— Мы уже переписали.

— Значит, плохо.

Арсений кашлянул.

— Может, режиссёрские замечания после дубля?

— Дубля не было, — ответил Марк.

— Камера другого мнения.

Меня начало трясти.

— Что тебе надо?

— Чтобы ты не произносила текст как показания.

— А как я должна произносить?

— Не знаю.

— Ты режиссёр.

— А ты автор.

— Не перекладывай на меня.

— Я ничего не перекладываю. Реплика не работает.

— Потому что ты стоишь на его месте.

Марк замолчал.

Арсений перестал возиться с камерой.

Я сразу пожалела.

Но слова уже вышли.

— Я не стою на его месте, — сказал Марк.

— Здесь стоял он.

— Теперь его здесь нет.

— Думаешь, я не заметила?

— Тогда зачем пытаешься повторить ту же сцену?

— Потому что у нас двадцать два дня!

— Это не причина снимать ложь.

— Ты сам хотел сохранить фильм!

— Фильм. Не старые слова.

— А что мне говорить?

— То, во что веришь.

Я рассмеялась.

— Сейчас?

— Да.

— Я верю, что человек рядом может несколько недель спать с моей подругой и утром обсуждать со мной квартиру. Это подойдёт для студенческого фестиваля?

— Если напишешь нормально.

— Не надо делать вид, что тебе всё равно.

— Мне не всё равно.

— Тогда зачем ты заставляешь меня изображать новую любовь?

— Я не заставляю.

— Мы стоим перед камерой!

— И не касаемся друг друга.

— Дело не в прикосновениях!

Марк шагнул ближе.

Остановился на расстоянии.

— Тогда в чём?

— В том, что все будут смотреть и думать, будто ты заменил Никиту.

— Это их проблема.

— Тебе легко говорить.

— Нет.

— Ты не девушка из видео.

Он замер.

Я попала снова.

Но теперь не почувствовала удовлетворения.

— Верно, — сказал Марк. — Не девушка.

— Тогда не говори, что мне должно быть всё равно.

— Я не говорил.

— Говорил другими словами.

— Я сказал, что нельзя строить сцену вокруг чужого мнения.

— А вокруг чего можно?

— Вокруг твоего.

— Моё мнение сейчас — все люди лгут.

— Тогда напиши это.

— Очень романтично.

— Перестань держаться за романтику.

— Фильм был о любви!

— Был.

— Не говори так!

— Почему?

— Потому что ты не можешь просто отрезать половину моей истории!

Марк смотрел прямо.

— Это сделал не я.

Я отвернулась.

Слёзы пришли неожиданно.

Я ненавидела себя за них.

За то, что снова плачу перед людьми.

За то, что теперь любая эмоция кажется доказательством слов Никиты.

Арсений выключил камеру.

— Перерыв, — сказал он.

— Не надо, — ответила я.

— Надо.

— Я могу продолжать.

— А техника не может. Перегрелась.

Я посмотрела на камеру.

— Ты врёшь.

— Разумеется.

Он снял её со штатива.

— Пять минут.

Арсений ушёл к дверям студии.

Оставил нас у общежития.

Ноябрьский ветер продувал свитер.

Я обхватила себя руками.

Марк стоял рядом и не подходил.

Правильно.

Если бы попытался обнять, я бы ушла.

Если бы ничего не сказал, тоже, наверное.

— Не произноси слова, в которые больше не веришь, — сказал он.

— Тогда в фильме не останется ни одной реплики.

— Останутся.

— Откуда ты знаешь?

— Ты веришь, что приехала сюда.

— Спасибо. Факт.

— Веришь, что боялась перемен.

— Да.

— Веришь, что хотела сохранить отношения.

Я закрыла глаза.

— Да.

— Значит, говори об этом. Не обещай, что герои никогда не расстанутся. Пусть признаются, что боятся.

— Это слабость.

— Это честность.

— Никита сказал, что я держалась слишком сильно.

— Никита объясняет свою ложь твоей привязанностью.

— А если он прав?

— В чём?

— Если я правда давила. Планировала. Требовала.

— Это оправдывает измену?

— Нет.

— Тогда не смешивай разные вещи.

Я посмотрела на него.

— Ты всегда так умеешь?

— Что?

— Разделять.

— Нет.

— Похоже.

— Просто со стороны проще.

— Вот именно.

— Но иногда сторона полезна.

Ветер трепал его волосы.

На нём был светлый свитер, выбранный для роли. Он выглядел моложе. Не как руководитель медиаклуба. Просто студент.

Чужой человек, который соглашался стоять под камерой в ноябре ради фильма, но две недели назад не решился задать мне один вопрос.

Я ещё не знала всей правды.

Только часть.

И она уже стояла между нами.

— Дай сценарий, — сказала я.

Марк достал телефон.

Открыл документ.

— Здесь?

— Да.

— На улице?

— Пока я не передумала.

Он передал телефон.

Я нашла сцену.

Удалять всё не стала.

Изменила порядок.

Теперь герои не обещали заметить перемены.

Героиня спрашивала:

— Тебе страшно?

Герой отвечал:

— Немного.

— Что мы станем другими?

— Что ты станешь. А я нет.

Я перечитала.

Марк смотрел через плечо, но не слишком близко.

— Это уже лучше, — сказал он.

— Не хвали.

— Тогда промолчу.

Я написала следующую реплику героини:

— А я боюсь, что изменишься ты. И мне придётся делать вид, что ничего не происходит.

Марк перестал дышать на секунду.

— Слишком прямо? — спросила я.

— Нет.

— Это уже про Никиту.

— Всё, что ты сейчас напишешь, частично будет про него.

— Ты говорил, не превращать фильм в месть.

— Это не месть.

— А что?

— Страх, который у героини был до предательства.

— Она не знает, что её предадут.

— Именно.

Я смотрела на реплику.

— Чем ответит герой?

— Ты автор.

— Удобно.

Он поморщился.

— Прости.

Я удивилась.

— За что?

— За слово.

Я впервые улыбнулась по-настоящему.

Совсем немного.

— Пусть скажет: «Тогда не делай вид», — предложила я.

Марк подумал.

— Хорошо.

— Он обещает говорить правду.

— Нет. Он только просит её не молчать.

— Трус.

— Возможно.

Я подняла взгляд.

— Это ты о герое?

— Да.

— Точно?

— Сейчас — точно.

Арсений вернулся с камерой.

— Техника чудесным образом остыла.

— Мы переписали, — сказала я.

— Конечно. Я только настроился домой.

— Снимаем.

Он прочитал новые реплики.

— Лучше.

— Не хвали, — предупредила я.

— Тогда ужасно. Вставайте.

Мы вернулись на места.

На этот раз я не пыталась видеть рядом Никиту.

Не пыталась видеть героя.

Смотрела на Марка.

На человека, которому не доверяла.

Так было легче.

— Тебе страшно? — спросила я.

— Немного.

— Что мы станем другими?

— Что ты станешь. А я нет.

— А я боюсь, что изменишься ты. И мне придётся делать вид, что ничего не происходит.

Марк выдержал паузу.

— Тогда не делай вид.

В его голосе было что-то, чего не было в сценарии.

Не романтика.

Вина.

Я не поняла почему.

Но ответила честно:

— А если ты не захочешь слышать?

— Скажи всё равно.

Арсений не остановил.

Этой реплики не было.

Импровизация.

По нашим правилам смысловые изменения нужно согласовать.

Но я продолжила:

— И что будет?

Марк смотрел на меня.

— По крайней мере, ты будешь знать, что сказала.

— А ты?

— А я уже не смогу делать вид, что не понял.

Тишина.

Ветер.

Шум входной двери.

Арсений произнёс:

— Стоп.

Я отвела взгляд.

— Последних реплик нет в сценарии.

— Знаю, — сказал Марк.

— Мы договорились.

— Сцена работала.

— Это не оправдание.

— Можем не использовать.

— Покажи.

Арсений открыл запись на мониторе.

Мы посмотрели.

На экране двое людей стояли с чемоданами возле общежития.

Не влюблённые.

Не чужие.

Осторожные.

Как будто каждый хотел спросить больше, но боялся ответа.

— Оставить? — спросил Арсений.

Я не ответила сразу.

По правилам могла потребовать удалить.

— Оставить, — сказала я. — Но вписать в сценарий.

Марк кивнул.

— Хорошо.

Первая сцена была снята.

Я ожидала облегчения.

Вместо него почувствовала усталость.

И что-то ещё.

Не радость.

Возможность.

Фильм не умер.

После съёмки Арсений унёс технику.

Я помогала складывать реквизит.

Марк стоял у стола и несколько раз начинал говорить.

Я замечала.

Он открывал рот.

Закрывал.

Смотрел на меня.

Отворачивался.

— Что? — не выдержала я.

— Нужно сказать одну вещь.

— Сцена опять плохая?

— Нет.

— Тогда?

— Не здесь.

Я усмехнулась.

— Вы с Никитой учились одной фразе?

— Какой?

— «Давай не здесь».

— Здесь люди.

— Сейчас никого.

Арсений находился в аппаратной, но дверь была открыта.

— Арсений, — позвал Марк.

— Я ничего не слышу, — ответил тот.

— Закрой дверь.

— Теперь точно хочу слышать.

— Закрой.

Арсений высунул голову.

Посмотрел на Марка.

Потом на меня.

Закрыл дверь.

Марк сел напротив.

— Я уже говорил, что видел Никиту у комнаты Кати.

— Да.

— Рассказал не всё.

Внутри похолодело.

— Что ещё?

— На следующий день я видел вас вместе.

— Ты это говорил.

— Не совсем.

— Марк.

Он провёл большим пальцем по краю стола.

Первый нервный жест, который я у него заметила.

— Я видел, как ты принесла ему кофе возле столовой. Он тебя поцеловал.

Я ждала продолжения.

— И?

— Тогда стало понятно, что его версия о расставании, скорее всего, ложь.

— Скорее всего?

— Я не знал, что происходило между вами.

— Ты видел, что происходило.

— Видел один момент.

— После того, как он вышел утром из комнаты Кати.

— Да.

— И ты ничего не сказал.

— Нет.

— Почему?

— Решил, что это не моё дело.

Те же слова.

Люди не любят приносить плохие новости, если могут убедить себя, что это не их дело.

Яна была права.

— Ты снимал нас после этого, — сказала я.

— Да.

— Просил изображать пару.

— Вы не изображали.

— Ещё лучше.

Марк опустил взгляд.

— Я собирался спросить.

— Когда?

— Несколько раз.

— И?

— Не спросил.

— Почему?

— Потому что Никита мог сказать правду. Вы могли расстаться и продолжать…

Он замолчал.

— Что?

— Видеться.

— Целоваться?

— Люди делают странные вещи после расставаний.

— И называют друг друга парой перед камерой?

— Я знаю.

— Обсуждают билеты домой?

— Знаю.

— Будущую квартиру?

— Соня.

— Нет. Объясни. В какой момент тебе стало бы достаточно?

Он не ответил.

— Когда бы ты сказал? — продолжила я. — Если бы увидел их целующимися? Если бы нашёл зубную щётку? Если бы Никита сам признался?

— Я поступил трусливо.

Прямое признание сбило.

Я готовилась спорить.

Доказывать.

Заставлять его признать.

Марк сделал это сам.

— И всё?

— Что ещё я должен сказать?

— Не знаю.

— Я не могу изменить.

— Ты мог предупредить.

— Да.

— Хотя бы спросить.

— Да.

— Ты позволил мне ещё две недели…

Голос дрогнул.

Я замолчала.

Марк смотрел на стол.

Не на меня.

— Прости, — сказал он.

— Не надо.

— Почему?

— Потому что все теперь извиняются так, будто это что-то возвращает.

— Я не думаю, что возвращает.

— Тогда зачем?

— Потому что виноват.

Я встала.

Прошла к окну.

Внизу студенты выходили из корпуса. Кто-то курил. Кто-то смеялся. Обычный день.

— У тебя были доказательства? — спросила я.

Марк ответил не сразу.

— Нет.

— Совсем?

— Наблюдения. Подозрения.

— Ты видел его у Кати.

— Да.

— Это наблюдение.

— Да.

— Видел нас вместе.

— Да.

— Это два наблюдения, которые складываются в очевидное.

— Для тебя сейчас — очевидное.

— И тогда было.

— Я боялся ошибиться.

— Боялся, что я назову тебя сумасшедшим?

Он поднял глаза.

— Боялся снова вмешаться туда, где меня не просили.

— Снова?

Марк замер.

Я заметила.

— Что значит снова?

— Другая история.

— Какая?

— Не сейчас.

— Конечно.

— Она не имеет отношения.

— А эта имела отношение ко мне.

— Да.

— И ты решил за меня.

— Да.

Он соглашался со всем.

Не защищался.

Но легче не становилось.

— В архиве есть наши записи, — сказала я. — Ты видел их.

— Да.

— Мы там вместе.

— Да.

— После того утра.

— Да.

— И это не доказательство?

— Доказательство того, что вы продолжали вести себя как пара.

— Мы были парой.

— Я теперь знаю.

— Ты и тогда знал.

— Подозревал.

— Какая разница?

— Для человека, который собирается обвинить другого в измене, большая.

— Я не просила обвинять. Можно было спросить меня: «Соня, вы расстались?»

— Можно было.

— Но ты не спросил.

— Нет.

— Потому что тебе было удобнее.

Марк сжал губы.

— Да.

Слово прозвучало тяжело.

— Удобно быть нейтральным, — сказала я. — Пока последствия не твои.

— Да.

Я обернулась.

— Перестань соглашаться!

— А что ты хочешь услышать?

— Что у тебя была причина.

— Причина была. Она не оправдывает.

— Какая?

Марк посмотрел на закрытую дверь аппаратной.

— Год назад я вмешался в похожую ситуацию.

— Какую?

— Знакомая сказала, что парень её унижает. Давит. Распространяет личное. Я выступил за неё публично.

— И?

— Она вернулась к нему. Потом сказала, что я всё неправильно понял и вынес личную историю без её разрешения.

— Поэтому решил больше никому ничего не говорить?

— Да.

— Очень взрослое решение.

— Нет.

— Удобное.

Он прикрыл глаза.

Я снова использовала слово.

Но теперь оно подходило.

— Я не оправдываюсь, — произнёс Марк. — Просто отвечаю.

— Почему рассказал сейчас?

— Потому что мы собираемся работать вместе.

— И?

— Ты должна знать.

— После того, как я согласилась?

Марк замер.

— Я сказал до окончательного решения.

— Я уже пришла на съёмку.

— Ты могла уйти.

— Очень великодушно.

— Я должен был сказать раньше.

— Да.

— Ещё на первом собрании.

— Да.

— Или в тот день, когда увидел вас.

— Да.

— Я не сказал.

— Я поняла.

В аппаратной что-то упало.

Арсений выругался.

Мы оба посмотрели на дверь.

— Он подслушивает, — сказала я.

— Наверняка.

— Хорошая команда.

— Лучше, чем кажется.

Я усмехнулась.

— Ты тоже так говорил про Никиту?

— Нет.

Ответ пришёл слишком быстро.

Я посмотрела внимательнее.

— Вы не дружили?

— Работали.

— Он тебе нравился?

— Нет.

— Почему?

— Сейчас это будет выглядеть так, будто я задним числом собираю доказательства собственной проницательности.

— Значит, не нравился.

— Он опаздывал. Не учил текст. Относился к фильму как к красивой фотографии себя.

— Но снимал.

— Потому что был нужен тебе.

Эта фраза задела.

— И ты терпел.

— Да.

— Из-за меня?

— Из-за проекта.

Правильный ответ.

Возможно, слишком правильный.

— Я не знаю, смогу ли с тобой работать, — сказала я.

Марк кивнул.

— Понимаю.

— Опять.

— Что?

— Ты всё понимаешь.

— Не всё.

— Доказательства у тебя были?

Он нахмурился.

— Я ответил.

— Только наблюдения и подозрения?

— Да.

Он не лгал.

По крайней мере, я не почувствовала.

Но и всей правды не сказал.

В архиве лежали часы материала.

Живые кадры.

Поцелуи между дублями.

Разговоры о доме.

Билеты.

Квартира.

Он видел их.

Не считал прямым доказательством измены.

Возможно.

Но уже понимал, что Никита солгал о расставании.

Марк разделял эти вещи так же аккуратно, как Никита разделял каждое доказательство наших отношений.

Не одинаково.

Но достаточно, чтобы тревога осталась.

— Я продолжу фильм, — сказала я.

Он поднял взгляд.

— Уверена?

— Нет.

— Тогда не решай сейчас.

— Я решила.

— Почему?

— Потому что не отдам его Никите.

— Это плохая причина.

— Другой нет.

— Появится.

— Не обещай.

— Я не обещаю.

Я взяла сумку.

— Завтра пришлю следующую сцену.

— Хорошо.

— И больше ничего от меня не скрывай.

Марк смотрел прямо.

— Хорошо.

Я вышла.

В коридоре остановилась.

Сердце стучало слишком быстро.

Я не знала, злюсь ли на него сильнее, чем до разговора.

Наверное, да.

Но теперь злость была честной.

Не туманной.

Не той тревогой, которую Катя называла накручиванием.

Марк видел.

Понял.

Промолчал.

Не потому, что хотел сделать мне больно.

Потому что боялся ошибиться.

Потому что уже обжёгся.

Потому что моё унижение казалось ему менее опасным, чем возможность оказаться неправым.

Это не делало его таким же, как Никита.

Но и хорошим не делало.

В общежитии Яна сидела за столом и ела лапшу из контейнера.

— Как съёмка?

— Пересняли первую сцену.

— С Марком?

— Да.

— И?

— Странно.

— Полезное описание.

Я сняла куртку.

— Он видел Никиту у Кати раньше.

Яна перестала жевать.

— Когда?

— Несколько недель назад.

— И не сказал?

— Нет.

— Почему?

— Не хотел вмешиваться.

Яна поставила вилку.

— Конечно.

— Что?

— Ничего.

— Скажи.

— Люди не хотят вмешиваться, пока молчание ничего им не стоит.

— Он признал, что был трусом.

— Редкая способность.

— Ты его оправдываешь?

— Нет.

— Похоже.

— Я сказала, что способность редкая. Не что поступок хороший.

Я села на кровать.

— Он видел нас на следующий день.

— Значит, понимал.

— Говорит, подозревал.

— Это разные слова для одного ощущения, когда не хочется отвечать за вывод.

— Ты сегодня особенно добрая.

— Я голодная.

Она продолжила есть.

— Ты будешь с ним работать?

— Да.

— Почему?

— Из-за фильма.

— Только?

— Да.

Яна посмотрела на меня поверх контейнера.

— Хорошо.

— Что?

— Ничего.

— Не делай такое лицо.

— Какое?

— Будто уже всё поняла.

— Я ничего не поняла.

— Точно?

— Соня, ты два дня назад узнала об измене. Я не собираюсь придумывать тебе новый роман только потому, что парень красивый и умеет признавать ошибки.

— Я вообще не об этом!

— Тогда почему оправдываешься?

— Потому что ты намекаешь.

— Я специально сказала обратное.

— Но с таким лицом.

Яна вздохнула.

— Никита испортил тебе не только доверие. Он ещё заставил видеть обвинение в любом вопросе.

Я отвернулась.

Она была права.

От этого злило сильнее.

— Марк не красивый, — сказала я.

— Конечно.

— И не мой тип.

— Я не знаю твой тип.

— Знаешь. Никита.

Мы обе замолчали.

Я первой отвела взгляд.

— Был, — добавила я.

Яна закрыла контейнер.

— Хочешь лапшу?

— Нет.

— Тогда чай?

— Нет.

— Спать?

— Мне надо писать.

— В таком состоянии?

— У нас двадцать один день.

— Вчера было двадцать четыре.

— Время идёт.

— Ужасно.

Я открыла ноутбук.

На почте лежал файл со съёмки.

Арсений отправил короткий фрагмент.

Без монтажа.

Без музыки.

Я включила.

Мы с Марком стояли возле общежития.

Я спрашивала, страшно ли ему.

Он отвечал.

На экране не было любви.

И это работало.

Наверное, впервые фильм выглядел не красивой открыткой, а историей.

Я перемотала.

Посмотрела ещё раз.

На последней реплике Марк говорил:

«А я уже не смогу делать вид, что не понял».

Теперь я знала, что он говорил не только как персонаж.

Я закрыла видео.

Не хотела об этом думать.

Открыла следующую сцену.

Анонимное сообщение пришло в двадцать три сорок восемь.

Я почти закончила новую версию диалога.

Яна спала.

В коридоре было тихо.

Телефон коротко завибрировал.

Не мессенджер, которым мы обычно пользовались.

Сообщение пришло в социальную сеть с пустого аккаунта.

Без фотографии.

Без имени.

Создан недавно.

Текст:

«Ты хотела доказательства?»

Я замерла.

Ниже — прикреплённый файл.

Сначала решила, что это видео из коридора.

Не открывала несколько минут.

Сердце уже стучало так, будто я снова стояла возле двери Кати.

Потом нажала.

Фотография загружалась медленно.

Ночные огни.

Вход в клуб.

Люди на заднем плане.

Никита.

Катя.

Они стояли возле стены.

Он держал её за талию.

Катя прижималась к нему.

Они целовались.

Не случайно.

Не «почти расставшиеся».

Не разговаривали.

Не оказались слишком близко.

Целовались так, как люди целуются, когда уверены, что имеют право.

Я увеличила изображение.

На Никите была тёмная куртка.

Та самая, от которой пахло Катиными духами.

На Кате — сиреневый свитер.

Я помнила этот вечер.

Она приходила ко мне перед вечеринкой.

Спрашивала, какой макияж лучше.

Я помогла выбрать серьги.

Никита написал, что будет с ребятами и вернётся поздно.

Я осталась в комнате готовить сценарий.

Дата фотографии стояла в свойствах файла.

Почти три недели до пожарной тревоги.

За два дня до того, как Никита пришёл ко мне с кофе.

За день до съёмки, где обсуждал зимние билеты.

За несколько часов до того, как Катя написала в чат:

«Кто не спит? Сонь, зайдёшь?»

Я тогда пришла.

Она сидела на кровати в том же свитере и рассказывала, что вечеринка была скучной.

На фотографии ей не было скучно.

Под файлом появилось второе сообщение.

«Он говорил всем, что скоро бросит тебя».

Я написала:

«Кто ты?»

Аккаунт не ответил.

«Откуда фото?»

Молчание.

«Кто ещё знал?»

Сообщение прочитали.

Три точки не появились.

Я снова посмотрела на снимок.

В груди была боль.

Но другая.

Не та, что в комнате Кати.

Тогда я всё ещё пыталась понять.

Сейчас понимала.

Никита не запутался в одну ночь.

Не случайно оказался у неё.

Не откладывал разговор несколько дней.

Три недели.

Минимум.

И кто-то их видел.

Сфотографировал.

Знал.

Возможно, таких людей было много.

Я открыла свойства файла.

Сохранила оригинал.

Отправила себе на почту.

Потом Яне.

Сделала резервную копию в облаке.

Не плакала.

Не писала Никите.

Не требовала объяснений.

На фотографии уже было всё.

Его рука.

Её лицо.

Дата.

Я увеличила снова.

В левом углу виднелась часть вывески клуба. Можно было проверить мероприятие. Найти фотографии того вечера. Подтвердить дату.

Мысль возникла холодно.

Практично.

Не «почему».

Не «как он мог».

Как доказать.

Под снимком анонимный отправитель написал ещё одну фразу:

«Ты была последней, кто узнал».

Я перечитала.

Раньше эти слова уничтожили бы меня.

Теперь разозлили.

Я не собиралась оставаться последней.

Сохранила файл в папку «Доказательства».

Переименовала:

«Никита_Катя_дата_оригинал».

Потом открыла календарь.

Сопоставила число.

Нашла сообщения Никиты за тот вечер.

«Мы с ребятами».

«Не жди».

«Люблю».

Три короткие строчки.

Я сделала скриншот.

Положила рядом с фотографией.

Впервые после измены я думала не о том, как заставить Никиту признаться.

Не о том, вернётся ли он.

Не о том, что сказала неправильно.

Я думала только о том, как доказать, что он лжёт.

Фотографию я собиралась опубликовать в восемь утра.

Не потому, что выспалась и всё обдумала.

Я вообще не спала.

До рассвета сидела на кровати с ноутбуком на коленях и собирала доказательство так, будто готовила презентацию.

Слева — снимок Никиты и Кати возле клуба.

Справа — переписка с Никитой за тот вечер.

«Мы с ребятами».

«Не жди».

«Люблю».

Ниже — фотография Кати, опубликованная в общем чате перед вечеринкой. Тот же сиреневый свитер. Те же серьги-звёзды, которые она выбирала у меня в комнате.

Потом афиша клуба с датой мероприятия.

Публикация Гоши, где на заднем плане виднелась та же световая вывеска.

Всё складывалось.

Даже если из файла удалили часть метаданных, день можно было восстановить почти по минутам.

Я составила текст:

«Поскольку Никита продолжает утверждать, что мы расстались задолго до его отношений с Катей, публикую фотографию, сделанную за три недели до того вечера. В этот период он продолжал называть меня своей девушкой, говорить, что любит, обсуждать совместную поездку домой и будущую квартиру. Никакого расставания не было».

Перечитала.

Слишком спокойно.

Добавила:

«Зато была ложь».

Перечитала ещё раз.

Удалять не стала.

Я представляла, как нажму кнопку.

Как сообщение появится в общем чате.

Как Гоша перестанет писать о разных восприятиях отношений.

Как Лера увидит дату.

Как Настя поймёт, что зря молчала.

Как Никита впервые не сможет объяснить всё привычкой, жалостью или внутренним расставанием.

Фотография была прямой.

На ней нельзя было сказать, что он просто не хотел расстраивать мою маму.

Нельзя было назвать поцелуй с Катей заботой о команде.

Нельзя было объяснить его руку на её талии моей неспособностью услышать намёки.

Я поставила палец на кнопку отправки.

— Не делай этого.

Я вздрогнула.

Яна сидела на своей кровати.

Волосы растрёпаны, очки лежали на тумбочке, глаза почти закрыты.

— Ты не спала? — спросила я.

— Спала. Потом проснулась от света.

Я посмотрела на настольную лампу.

— Прости.

— Не за свет.

Она надела очки.

— Покажи.

— Что?

— То, что собираешься отправить.

— Зачем?

— Чтобы понимать масштаб катастрофы.

— Это не катастрофа.

— Тогда покажи.

Я развернула ноутбук.

Яна прочитала текст.

Потом посмотрела на фотографию.

Её лицо стало жёстче.

— Когда сделано?

— За три недели до того вечера.

— Точно?

— Дата в файле.

— Метаданные можно изменить.

— Я знаю. Но свитер тот же. И серьги. Катя приходила ко мне перед вечеринкой. Есть афиша клуба. Есть фотографии Гоши.

Я открыла папку.

Показала всё.

Яна просматривала материалы молча.

— Кто прислал?

— Не знаю.

— Аккаунт?

— Пустой.

— Ты ответила?

— Конечно.

— И?

— Молчит.

— Оригинал сохранила?

— Да.

— Куда?

— На ноутбук, в облако и на почту.

Яна кивнула.

— Хорошо.

— Тогда почему не публиковать?

— Я не сказала не публиковать вообще.

— Ты сказала не делать этого.

— Сейчас.

— Какая разница?

— Сейчас ты злая.

— Я буду злой и вечером.

— Возможно. Но вечером хотя бы проверишь файл.

— Я уже проверила.

— Сама.

— Я умею читать дату.

— Соня, ты вчера узнала, что половина компании знала или подозревала об измене. Сегодня аноним присылает идеальную фотографию. Тебе не кажется, что сначала стоит понять, откуда она?

— Какая разница?

— Большая.

— Никита на ней целуется с Катей.

— Я вижу.

— Это не монтаж.

— Я не знаю.

— Яна.

— Я не говорю, что фотография поддельная. Я говорю, что человек прислал её не просто так.

— Хотел помочь.

— Тогда почему анонимно?

— Боится.

— Чего?

— Никиты. Компании. Что его обвинят во вмешательстве.

Я сама услышала, как повторяю объяснения, которыми люди оправдывали молчание.

Яна тоже услышала.

— Может быть, — сказала она. — А может, хочет посмотреть, как ты взорвёшь всё за него.

— За кого?

— За отправителя.

— Ты думаешь, это ловушка?

— Не знаю.

— Слишком много «не знаю».

— Это лучше, чем уверенность человека, который не спал всю ночь.

Я закрыла ноутбук.

— Ты не понимаешь.

— Возможно.

— Если я опубликую, Никита больше не сможет говорить, что мы расстались.

— Сможет.

— Как?

— Скажет, что фотография сделана после вашего фактического расставания.

— Но он продолжал встречаться со мной.

— Скажет, что ты не принимала.

— Есть переписка.

— Скажет, что отвечал из жалости.

— Есть билеты.

— Не успел отменить.

— Календарь.

— Старые планы.

— Фильм.

— Ради команды.

Я сжала крышку ноутбука.

— Ты сейчас на его стороне?

— Нет. Я перечисляю то, что он уже говорил.

— Тогда что вообще может его остановить?

— Не знаю.

— Значит, ничего.

— Возможно.

— Очень полезно.

Яна поднялась.

— Опубликуешь — начнётся новый круг.

— Зато теперь с доказательством.

— С фотографией.

— Это и есть доказательство.

— Для тебя — да. Для тех, кто хочет развлечения, это новый эпизод.

— Мне всё равно.

— Нет.

— Всё равно.

— Тогда почему ты три дня пытаешься убедить каждого?

Я отвернулась.

Яна подошла к столу и налила воду из бутылки.

— Сохрани оригинал. Не редактируй. Не пересылай через мессенджер, который сжимает файл. Проверь дату у Марка и Арсения. Попробуй выяснить источник. Потом решай.

— Почему у них?

— Потому что они работают с файлами.

— Марк опять будет объяснять, что не надо вмешиваться.

— Он уже вмешался, когда согласился снимать фильм.

— Ты ему доверяешь?

— Нет.

— Тогда зачем?

— Для технической проверки доверие не требуется.

Она выпила воду.

Поставила стакан.

— И ещё.

— Что?

— Если решишь опубликовать, сначала убери голосовое своей матери и личные сообщения.

— Я их не прикрепила.

— Пока.

— Я не собиралась.

Яна посмотрела на открытую папку «Доказательства».

— Собиралась.

Я закрыла её.

— Мне нужно доказать контекст.

— Контекст никогда не заканчивается. Покажешь фотографию — попросят переписку. Покажешь переписку — спросят, что было до неё. Потом придётся доказывать каждый день ваших отношений.

— А что делать? Позволить ему лгать?

— Нет. Решить, сколько себя ты готова отдать людям, которые завтра будут обсуждать что-то другое.

Я открыла ноутбук снова.

Текст всё ещё ждал отправки.

«Зато была ложь».

Я выделила последние слова.

Удалять не стала.

Но и кнопку не нажала.

— До вечера, — сказала я.

— Хорошо.

— Если фотография настоящая, я опубликую.

— Это решишь вечером.

— Я уже решила.

— Тогда зачем ждать?

Я не ответила.

Яна пошла в душ.

Я сохранила черновик.

Закрыла чат.

Фотография осталась на экране.

Никита целовал Катю.

Я смотрела до тех пор, пока они не превратились в набор цветов.

Сиреневый.

Чёрный.

Жёлтый свет вывески.

Ничего человеческого.

Марк рассматривал снимок так долго, что мне захотелось вырвать ноутбук из его рук.

— Ну?

Он увеличил изображение.

— Подожди.

— Ты уже пять минут смотришь.

— Три.

— Арсений заразил тебя подсчётами?

— Это базовое чувство времени.

Арсений сидел рядом с другим ноутбуком и изучал свойства файла.

— Часть метаданных удалена, — сказал он.

— Значит, фотография поддельная? — спросила я.

— Я этого не говорил.

— Тогда что?

— Нет данных об устройстве. Нет координат. Нет истории обработки. Осталась дата создания, но ей одной доверять нельзя.

У меня похолодели руки.

— Но это они.

— Это они, — подтвердил Марк.

— Тогда какая разница, когда?

— Для твоего доказательства — большая.

Я опёрлась о стол.

— Свитер Кати.

Открыла фотографию из общего чата.

— Вот. Она собиралась в клуб в нём.

Марк сравнил изображения.

— Похож.

— Не похож. Тот же.

— Скорее всего.

— Почему ты всё время говоришь так, будто боишься утверждать очевидное?

Марк оторвался от экрана.

— Потому что мы проверяем файл.

— Я знаю этот свитер.

— Тогда это один из признаков.

Арсений открыл публикации клуба.

— Мероприятие было двадцать второго октября.

— Я говорила.

— Но клуб проводит вечеринки каждую пятницу.

— Вывеска.

Я увеличила левый угол.

— Там название мероприятия.

Арсений наклонился.

— Часть букв.

— Достаточно.

— Сейчас посмотрим.

Он нашёл фотографии официального фотографа.

На заднем плане стояла конструкция с названием тематической вечеринки. Тот же шрифт. Те же белые линии вокруг букв.

— Совпадает, — сказал Арсений.

Я почувствовала облегчение.

Странное.

Будто мне доказали не измену, а собственную память.

— Ещё, — сказала я. — Гоша выкладывал фотографии.

Нашла его страницу.

В тот вечер он опубликовал снимок возле клуба. На нём Никиты не было. Катю тоже не видно. Но Гоша стоял в той же одежде, что мужчина на заднем плане анонимной фотографии.

Арсений открыл изображения рядом.

— Куртка с белой полосой.

— И кепка.

— Да.

Марк молчал.

— Ну? — спросила я.

— Что?

— Скажи.

— Фотография, скорее всего, сделана в тот вечер.

— Опять «скорее всего».

— Соня, стопроцентную дату мы не восстановим.

— Но она настоящая.

— Признаков монтажа не вижу.

— Арсений?

Он увеличил контуры фигур.

Проверил свет.

Тени.

Отражение в стекле.

— Если это монтаж, то его делал человек, который слишком хорошо умеет монтировать и потратил много времени, чтобы создать фотографию чужой измены.

— Значит, настоящая.

— Да.

Я выдохнула.

— Отправляю.

Марк закрыл крышку моего ноутбука.

Я отшатнулась.

— Ты что делаешь?

— Ничего.

— Открой.

— Сначала поговорим.

— Ты не имеешь права решать.

— Не решаю.

— Тогда убери руку.

Он убрал.

Я открыла ноутбук.

— Файл настоящий. Дата подтверждается. Всё.

— Не всё.

— Что ещё?

— Что произойдёт после публикации?

— Люди увидят, что Никита лжёт.

— Некоторые.

— Большинство.

— Возможно.

— Ты тоже теперь будешь говорить его словами?

— Какими?

— «У каждого своя версия».

— Нет. Он изменял тебе до расставания.

Прямота остановила меня.

Марк произнёс это без осторожных формулировок.

Без «вероятно».

Без «насколько можно судить».

— Вот, — сказала я. — Тогда почему я не могу это показать?

— Можешь.

— Но ты против.

— Я не сказал.

— По лицу видно.

Арсений тихо заметил:

— По его лицу обычно ничего не видно.

Марк не отреагировал.

— Я хочу, чтобы ты понимала последствия.

— Какие?

— Никита скажет, что фотография нарушает его личную жизнь.

— Он сам вынес нашу личную жизнь в общий чат.

— Верно.

— Значит, пусть терпит.

— Катя тоже на снимке.

— И?

— Она участвовала в измене, но это не делает её фотографию общественной собственностью.

— Ты её защищаешь?

— Нет.

— Похоже.

— Я объясняю, что после публикации спор сместится.

— Куда?

— Не изменял ли Никита. А имела ли ты право выкладывать чужой поцелуй.

— Какая разница, если доказательство настоящее?

— Для пабликов — огромная.

Арсений кивнул.

— Заголовок будет не «парень соврал», а «девушка слила фото бывшего».

— Не обязательно.

— Обязательно, — сказал он. — Второе собирает больше комментариев.

Я закрыла чат.

Не потому, что передумала.

Чтобы не нажать кнопку назло им.

— Дальше, — потребовала я.

Марк сел напротив.

— Никита начнёт объяснять дату.

— Чем?

— Скажет, что вы уже фактически расстались.

— Есть его сообщения.

— Тогда тебе придётся опубликовать сообщения.

— Опубликую.

— Он скажет, что отвечал из жалости.

— Покажу календарь.

— Потом билеты.

— Да.

— Потом голосовое матери.

— Если понадобится.

— Потом подробности ваших близких отношений.

Я замерла.

Марк продолжил:

— Потому что это единственное, что окончательно разрушает версию о расставании. Готова обсуждать это со всем институтом?

— Он уже обсуждает.

— Намеками.

— Показывает мои сообщения.

— Части.

— Тем более.

— Ты собираешься отдать все?

— Если надо.

— Кому надо?

Я открыла рот.

Не ответила.

Арсений отъехал на стуле.

— Я сделаю чай.

— Не надо, — сказала я.

— Мне надо.

Он ушёл в аппаратную.

Марк не отводил взгляд.

— Студенческий паблик превратит вас в сериал, — сказал он. — Сегодня фотография. Завтра опрос, кто виноват. Потом скриншоты. Затем видео из коридора. Они не восстановят справедливость. Они получат контент.

— Значит, я должна молчать?

— Нет.

— А что?

— Выбрать, где и зачем использовать доказательство.

— В общем чате.

— Зачем?

— Чтобы люди знали.

— Какие люди?

— Все.

— Зачем тебе все?

Я сжала пальцы.

— Потому что все считают меня сумасшедшей.

— Не все.

— Достаточно.

— Фотография не заставит тех, кто хочет видеть тебя сумасшедшей, передумать. Они скажут, что ты следила за Никитой.

— Я не следила.

— Анонимный источник следил.

— Он сфотографировал один раз.

— Мы не знаем.

— Ты специально ищешь худшее.

— Я ищу то, что скажут.

— Почему?

— Чтобы ты не удивилась.

Я отвернулась к окну.

На стекле отражалась студия.

Ноутбук.

Марк.

Я.

На экране — Никита с Катей.

Он занимал пространство даже здесь.

— Ты не можешь запретить, — сказала я.

— Не могу.

— И не будешь?

— Нет.

— Тогда скажи прямо, что делать.

— Я не буду решать за тебя.

— Удобная позиция.

Марк закрыл глаза.

— Я думал, мы договорились не использовать это слово вместо аргумента.

— Мы ничего не договаривались.

— Хорошо.

Он встал.

— Я проверил файл. Он настоящий. Дата с высокой вероятностью соответствует двадцать второму октября. Если хочешь опубликовать — публикуй.

— И всё?

— Да.

Я смотрела на него.

Ждала, что остановит.

Не остановил.

Арсений вернулся с тремя кружками.

Поставил одну передо мной.

— Я не просила.

— Он тоже не просил. Это диктатура.

Я не улыбнулась.

Открыла черновик.

Фотография была прикреплена.

Текст готов.

Марк сел к другому компьютеру.

Сделал вид, что работает.

Арсений тоже отвернулся.

Они оставили решение мне.

И это оказалось страшнее, чем запрет.

Если бы Марк сказал «не публикуй», я могла бы обвинить его в попытке контролировать.

Если бы сказал «публикуй», позже обвинила бы в использовании скандала.

Он не дал ни одного удобного человека, на которого можно переложить ответственность.

Палец снова завис над кнопкой.

Я представила Никиту.

Как он увидит.

Как побледнеет.

Как начнёт писать.

Представила Катю.

Её лицо.

Комментарии.

«Разлучница».

«Увела парня».

«Сама виновата».

Жалости по-прежнему не было.

Но я знала, что произойдёт.

Вместо разговора о лжи начнут обсуждать её одежду, внешность и то, как она целовалась.

Катя заслуживала ответственности.

Не растерзания.

Я прокрутила чат выше.

Собственное сообщение:

«Никакого расставания не было».

Я уже сказала.

Те, кто хотел услышать, услышали.

Фотография могла пригодиться позже.

Если Никита попытается забрать фильм.

Если обвинит меня официально.

Если придётся говорить с руководством.

Тогда это будет не развлечение.

А доказательство.

Я нажала на крестик рядом с вложением.

Снимок исчез из черновика.

Потом выделила текст.

Удалять не стала.

Сохранила отдельно.

Закрыла окно.

— Не будешь? — спросил Арсений.

— Пока нет.

Марк продолжал смотреть в монитор.

— Почему? — спросил он.

Я раздражённо ответила:

— Ты же не хотел решать.

— Не хочу. Интересно, почему решила ты.

— Потому что не собираюсь показывать им всё.

— Хорошая причина.

— Не хвали.

— Тогда промолчу.

Я закрыла ноутбук.

— Фотография остаётся у меня.

— Конечно.

— Никита не должен узнать.

Марк посмотрел на Арсения.

— От нас не узнает.

Арсений поднял кружку.

— Я даже не знаю, о какой фотографии речь.

— Ты только что её проверял.

— Уже забыл.

— Очень убедительно.

Он отпил чай.

— Я актёрски бездарен. Поэтому за камерой.

Мне стало чуть легче.

Не хорошо.

Но решение принадлежало мне.

Впервые с той ночи я отказалась сделать что-то не потому, что Яна удержала телефон, Марк объяснил последствия или Никита попросил не усугублять.

Я сама решила.

Фотография оставалась моей.

Не их развлечением.

На следующий день Никита и Катя пришли в университет вместе.

Не просто одновременно.

Вместе.

Он держал её за руку.

Я увидела их в холле возле гардероба.

Катя шла чуть позади, будто ещё не привыкла к публичности. На ней был бежевый свитер, волосы распущены, лицо собранное.

Никита выглядел уверенно.

Наверное, специально.

После нескольких дней разговоров они решили закрепить новую реальность.

Теперь Катя официальная девушка.

Я — бывшая.

Последовательность не имела значения.

Кто первым появился в кадре, тот и прав.

Вокруг них стояли Гоша, Лера и ещё несколько человек.

Гоша что-то рассказывал.

Никита смеялся.

Его большой палец гладил Катину ладонь.

Так он раньше делал со мной.

Автоматически.

Небольшое движение, которое я всегда воспринимала как знак близости.

Теперь оказалось, что его тоже можно передать другому человеку.

Как роль.

Как продукты.

Как футболку.

Лера первой заметила меня.

Замолчала.

За ней обернулся Гоша.

Потом Никита.

Смех исчез.

Он посмотрел на меня.

Не виновато.

Настороженно.

Будто ждал, что я снова устрою сцену.

Катя тоже увидела.

Попыталась высвободить руку.

Никита сжал сильнее.

Демонстративно.

Я прошла мимо.

Сердце билось так, что слышала его в ушах.

Но не остановилась.

Не сказала ничего.

Возле лестницы меня догнала Яна.

— Видела?

— Нет.

— Соня.

— Видела.

— Хочешь уйти?

— Нет.

— Уверена?

— Да.

Мы поднялись на второй этаж.

Я не оборачивалась.

На первой паре преподаватель попросил разделиться на группы. Раньше я автоматически искала Никиту в списке участников общего задания.

Теперь выбрала людей, чьи фамилии почти не знала.

Это оказалось легче, чем смотреть на его руку в руке Кати.

На перемене я пошла к автомату с кофе.

Марк стоял возле окна и разговаривал с Арсением.

Они обсуждали съёмку.

Увидев меня, Арсений сразу сказал:

— Отлично. Автор пришёл. Объясни ему, что сегодня нужен широкий план.

— Не нужен, — ответила я.

— Видишь?

Марк держал распечатку.

— Сцена строится на городе. Без общего плана потеряется пространство.

— Мы снимаем диалог.

— Диалог в городе.

— Можно начать с улицы, потом перейти ближе.

— Это и есть широкий план.

— Тогда зачем споришь?

— Потому что ты написала «сразу крупно».

Я взяла лист.

— Я имела в виду основную часть.

— Так и напиши.

— Ты мог уточнить.

— Уточняю.

Я посмотрела на Арсения.

— Он всегда такой?

— Нет. Иногда хуже.

Марк протянул мне ручку.

— Исправь.

Я зачеркнула пометку.

Никита и Катя прошли по коридору.

Я заметила их боковым зрением.

Никита посмотрел на нас.

Дольше, чем нужно.

Марк не заметил.

Или сделал вид.

Он продолжал:

— Вторая реплика слишком объяснительная.

— Какая?

— «Я боюсь, что город заставит нас стать чужими».

— Что непонятно?

— Всё понятно. Слишком.

— Это плохо?

— Зритель не идиот.

— Некоторые вполне.

Арсений кашлянул.

— Я нейтрален.

— Ты сам просил точность, — сказала я.

— Точность не означает, что персонаж должен читать аннотацию.

— Тогда предложи.

— Я режиссёр.

— Когда тебе удобно.

— Именно.

Я выхватила лист и переписала реплику:

«Здесь слишком легко потеряться».

Марк прочитал.

— Лучше.

— Не хвали.

— Констатирую.

— Это похвала.

— Тогда хуже.

Я неожиданно рассмеялась.

Коротко.

Но по-настоящему.

Никита всё ещё стоял в конце коридора.

Теперь разговаривал с Катей, но смотрел сюда.

Я заметила.

И впервые не почувствовала желания что-то ему доказать.

Мы обсуждали фильм.

Не его.

Городскую сцену снимали возле канала.

Было холодно.

Ветер тянул воду вдоль каменных стен и забирался под одежду. Небо висело низко, серые дома казались частью одного длинного фасада.

По новой версии герои шли от университета в общежитие и впервые говорили о том, что новые друзья постепенно занимают больше места в их жизни.

Никаких признаний.

Никаких поцелуев.

Расстояние между нами — почти метр.

Арсений шёл впереди с камерой на стабилизаторе и всё время ругался на прохожих.

— Почему люди ходят по тротуару? — возмущался он.

— Наглость, — отвечал Марк.

— У нас съёмка.

— Повесь объявление.

— Я повешу на тебя светоотражающий жилет.

— Это не поможет.

— Зато станет смешнее.

Я держала руки в карманах.

Марк шёл рядом.

— Ты опять торопишься, — сказал он.

— Холодно.

— В сцене вы не убегаете.

— Персонажу тоже холодно.

— Тогда покажи, что холодно. Не ускоряйся.

— Как?

— Сожмись.

— Я и так сжалась.

Арсений опустил камеру.

— Она права.

— Ты оператор, — напомнил Марк.

— Поэтому вижу.

Марк вздохнул.

— Ещё раз.

Мы вернулись к началу.

За первые полчаса сделали шесть дублей.

В одном я забыла реплику.

В другом Марк посмотрел в камеру.

В третьем мимо прошла женщина с собакой, которая громко сказала:

— Опять киношники.

В четвёртом Арсений поскользнулся.

В пятом я рассмеялась раньше времени.

На шестом всё получилось почти идеально, но Марк остановил.

— Почему?

— Ты улыбаешься.

— А нельзя?

— Не здесь.

— Героиня может улыбаться.

— Может. Но не так.

— Как «так»?

— Будто сейчас скажешь что-то приятное.

— Она разговаривает с близким человеком.

— Которого начинает терять.

— Она ещё не знает.

— Чувствует.

— Ты опять рассказываешь мне мою героиню.

— Это моя работа.

— А моя?

— Написать так, чтобы мне не приходилось.

Арсений прикрыл глаза.

— Если кто-то спросит, почему съёмки заняли месяц, я дам послушать эти разговоры.

Я повернулась к Марку.

— Тогда покажи.

— Что?

— Как нужно улыбаться.

— Я не улыбаюсь в сцене.

— Удобно.

— Мы запретили слово.

— Ты запретил.

— Попросил.

— Покажи.

Марк встал на моё место.

— Арсений, дай телефон.

— Зачем?

— Запишу.

Арсений передал.

Марк пошёл рядом с воображаемым партнёром.

— Здесь слишком легко потеряться, — произнёс он мою реплику.

Улыбнулся.

Не весело.

Скорее автоматически.

Как человек, который пытается спрятать серьёзность за лёгкостью.

Потом улыбка исчезла раньше, чем закончилась фраза.

Я поняла.

— Ненавижу тебя.

— Потому что я прав?

— Потому что показал.

— Снимем?

— Давай.

Следующий дубль получился.

На этот раз я не думала о Никите.

Не представляла, как он произносил бы ответ.

Смотрела на Марка.

На то, как он слушает.

На паузу перед репликой.

На его привычку чуть склонять голову, если не согласен.

Мне хотелось сыграть лучше не ради фестиваля.

Не ради доказательства.

Потому что сцена начала работать.

Арсений сказал:

— Стоп. Есть.

Я остановилась.

— Точно?

— Не проси пересматривать на улице.

— Почему?

— Потому что ты найдёшь проблему.

— Для этого и смотрят.

— Монтаж существует для людей, способных принять несовершенство исходников.

— Это кто сказал?

— Я. Только что.

Марк забрал у него камеру.

— Покажи.

— Предатель.

Мы встали втроём у стены.

На маленьком экране сцена выглядела иначе.

Город действительно присутствовал.

Люди проходили мимо.

Машины шумели.

Мы шли рядом, но не касались друг друга.

— Здесь слишком легко потеряться, — говорила я.

Марк смотрел вперёд.

— Тогда не уходи далеко.

— А если ты сам уйдёшь?

Он поворачивался ко мне.

— Найди.

В сценарии ответ казался почти романтическим.

На экране звучал тревожно.

Герой перекладывал ответственность.

Если уйду — ищи.

Я взяла камеру ближе.

— Это плохо.

— Что? — спросил Марк.

— Его ответ.

— Почему?

— Потому что он говорит ей искать.

— И?

— Почему она должна?

Арсений посмотрел на нас.

— Началось.

— Нет, правда, — продолжила я. — Если он уйдёт, она должна бегать по городу?

— Это метафора, — сказал Марк.

— Плохая.

— Ты сама написала.

— Теперь вижу.

— Что предлагаешь?

Я подумала.

— Она говорит: «А если ты сам уйдёшь?»

— Так.

— Он отвечает: «Тогда не ищи».

Марк нахмурился.

— Слишком жёстко.

— Честно.

— Герой не собирается уходить.

— Никто не собирается, пока не уходит.

— Ты снова пишешь Никиту.

— Возможно.

— Мы договорились не делать прямую месть.

— Это не месть.

— Тогда зачем герой заранее освобождает её?

— Потому что понимает: если выбрал уйти, не имеет права требовать, чтобы его возвращали.

Марк смотрел на меня.

Арсений перестал шутить.

— Это уже другой фильм, — сказал Марк.

— Да.

— Уверена?

— Нет.

— Тогда не меняем сейчас.

Раньше я бы разозлилась.

Решила, что он отменяет мою идею.

Но Марк не сказал «плохо».

Сказал «не сейчас».

— Снимем оба варианта, — предложил Арсений. — На монтаже поругаетесь ещё раз.

— Разумно, — согласился Марк.

— Запишите дату. Он признал мою правоту.

Мы пересняли концовку.

В одном варианте герой просил искать.

В другом — не искать.

Я не знала, какой останется.

Но впервые неопределённость не пугала.

История могла меняться.

Это не означало, что её у меня забрали.

После съёмки мы пошли в маленькое кафе возле канала.

Арсений заявил, что замёрз до потери профессиональной мотивации и нуждается в горячей еде.

У нас оставалось немного денег из бюджета клуба. Марк разрешил потратить часть на обед команды.

— Это коррупция, — сказал Арсений, заказывая вторую булочку.

— Вернёшь из гонорара, — ответил Марк.

— У нас есть гонорар?

— Нет.

— Тогда не верну.

Мы заняли стол возле окна.

Я взяла чай.

Есть не хотелось.

Арсений рассказывал историю о съёмке рекламы студенческой столовой, где повар отказался отдавать блюдо до тех пор, пока команда не сняла его «с правильной стороны».

Марк спорил, что у котлеты нет правильной стороны.

— Есть, — сказал Арсений. — Та, где меньше горелого.

Я слушала и неожиданно чувствовала себя нормально.

Не счастливой.

Не прежней.

Просто человеком, который сидит в кафе после работы.

Никто не спрашивал, как я держусь.

Никто не говорил, что всё обязательно наладится.

Никто не смотрел с жалостью.

Марк открыл ноутбук и показал план следующих сцен.

— Здесь переносим в аудиторию.

— Почему? — спросила я.

— Общежитие занято.

— Чем?

— Жизнью.

— Можно договориться.

— Можно. Но у нас нет времени ждать тишины.

— Тогда сцена потеряет ощущение тесноты.

— Сделаем тесную аудиторию.

— Аудитории не бывают тесными.

Арсений поперхнулся чаем.

— Ты в каком университете учишься?

Я перелистнула страницу.

— Здесь нужен разговор ночью.

— Снимем вечером.

— Аудитория всё равно выглядит как аудитория.

— Перепишем причину встречи.

— Нет.

— Почему?

— Потому что герои впервые говорят честно именно в месте, где живут.

— Тогда лестница.

— Какая?

— Между седьмым и восьмым этажами.

Я вспомнила площадку, которую Катя показала в первый день.

Там ловила связь.

Мы с ней часто сидели.

— Нет.

Марк сразу понял.

— Другая лестница.

— Всё общежитие напоминает о ней.

— Тогда не снимаем в общежитии.

— Но фильм про переезд.

— Город тоже про переезд.

— Ты хочешь убрать всё сложное.

— Я хочу снять то, что возможно.

— И потерять смысл.

— Найти другой.

Мы начали спорить.

Десять минут.

Пятнадцать.

Я доказывала, что сцена должна остаться в общежитии.

Марк предлагал перенести её на ночную остановку.

Арсений доел булочку и наблюдал.

— Остановка слишком открытая, — сказала я. — Им негде спрятаться.

— Именно. Поэтому придётся говорить.

— В общежитии они не могут говорить громко.

— Это техническая проблема со звуком.

— Это напряжение.

— Ты романтизируешь плохую запись.

— А ты превращаешь всё в логистику.

— Потому что фильм нужно снять.

— Не любой ценой.

— Пока цена — смена локации.

Я наклонилась к ноутбуку.

— Тогда переход метро.

— Закрывается рано для съёмок.

— Подземный переход.

— Шум.

— Двор.

— Свет.

— Ты на всё находишь проблему.

— Это тоже моя работа.

Я закрыла ноутбук.

— Ладно. Остановка.

Марк посмотрел.

— Так быстро?

— Ты привёл аргументы.

— Удивительно.

— Не привыкай.

Арсений поднял кружку.

— За конструктив.

Я поймала себя на том, что мне интересно.

Не больно.

Не страшно.

Интересно.

Мы решали фильм.

Не мою жизнь.

И Марк не уступал только потому, что меня предали.

Не соглашался с каждой идеей, чтобы не расстроить.

Иногда был невыносим.

Но относился ко мне как к человеку, способному выдержать спор.

Это оказалось почти заботой.

Хотя он бы, наверное, возразил против формулировки.

Возле общежития Арсений свернул к метро.

Марк остался со мной.

Не потому, что собирался проводить.

Мы жили в одном направлении от кафе.

Некоторое время шли молча.

— Фотографию не публиковала? — спросил он.

— Нет.

— Передумала?

— Пока сохранила.

— Почему?

Я посмотрела на него.

— Потому что не хочу обсуждать с незнакомыми людьми, с кем и когда спала.

Марк кивнул.

— Понятно.

— И не хочу, чтобы Катю разрывали на части.

— Не ожидал.

— Что я способна думать?

— Что ты сейчас будешь думать о ней.

— Я не простила.

— Это разные вещи.

— Она заслуживает, чтобы все знали.

— Возможно.

— Но не заслуживает комментариев о том, как выглядит, во что одета и почему именно с ней мне изменили.

— Согласен.

— Не надо звучать удивлённо.

— Я не удивлён.

— У тебя лицо.

— Мы уже выяснили, что лицо неинформативно.

Я почти ответила.

Не успела.

Никита стоял возле входа.

Один.

Катю не было видно.

Он ждал.

Сначала подумала, что случайно.

Потом увидела его взгляд.

Не на меня.

На Марка.

— Я дальше сам, — сказал Марк.

— Что?

— Если не хочешь разговаривать, можем пройти мимо.

— Не надо меня сопровождать.

— Я не сопровождал.

— Тогда иди.

Марк остановился.

— Уверена?

— Да.

Он посмотрел на Никиту.

Потом на меня.

— Хорошо.

И ушёл.

Без демонстративной защиты.

Без мужского столкновения.

Не дал Никите возможности превратить разговор в соревнование.

Я подошла к входу.

— Чего ты хочешь?

Никита смотрел вслед Марку.

— Быстро вы.

— Что?

— Уже вместе ходите.

— Мы возвращались со съёмки.

— В кафе тоже снимали?

Значит, видел.

Или кто-то сообщил.

— Ты следишь?

— Гоша проходил.

— Конечно.

— Я не просил.

— Но спросил.

— Он сам сказал.

— Тебе нужна отчётность только от бывшей или от всех?

Никита перевёл взгляд на меня.

— Нам надо поговорить.

— Опять?

— У тебя есть фотография.

Внутри всё напряглось.

Я не показала.

— Какая?

— Не надо.

— Откуда ты знаешь?

— Значит, есть.

Он угадал по реакции.

Я выругалась про себя.

— Кто сказал?

— Неважно.

— Для меня важно.

— Соня, фотографию сделали без нашего согласия.

Нашего.

Он уже говорил «мы» о себе и Кате.

Так быстро.

Будто слово тоже можно перенести.

— Ты вынес наши отношения в общий чат без моего согласия.

— Я объяснил ситуацию.

— Солгал.

— Я написал свою версию.

— Наконец честно.

Никита нахмурился.

— Не публикуй.

— Почему?

— Потому что это ничего не изменит.

— Изменит.

— Начнётся новый скандал.

— Боишься?

— Я устал.

— Ты устал?

— Да.

Он сказал это так искренне, что я на секунду потеряла дар речи.

— Последние дни все только и делают, что обсуждают нас, — продолжил Никита. — Гоша получает сообщения. Катя боится выходить из комнаты. Родители уже что-то слышали.

— Твои?

— Пока нет.

— Боишься, что узнают?

— Не хочу, чтобы им пересказывали искажённую версию.

Я рассмеялась.

— Ты серьёзно?

— Более чем.

— Ты первым написал искажённую версию.

— Я не писал про измену.

— Потому что хотел её скрыть.

— Потому что не хотел публичной грязи.

— Грязь появилась не из-за слов.

— Вот опять.

— Что?

— Ты пытаешься сделать меня чудовищем.

— Ты изменял мне.

— Я признал.

— Нет. Ты называешь это связью после внутреннего расставания.

— Хорошо. Изменял.

Слово прозвучало негромко.

Я ждала его несколько дней.

Думала, если Никита признает, внутри что-то встанет на место.

Не встало.

— Доволен? — спросил он.

— Нет.

— Я сказал то, что ты хотела.

— Как одолжение.

— А как нужно?

— Не знаю. Может быть, без раздражения?

— Я раздражён не из-за признания. Из-за того, что ты хочешь выложить фотографию.

— Я ещё не решила.

— Не выкладывай.

— Почему я должна тебя слушать?

— Потому что мы оба можем остановиться.

— Оба?

— Да.

— Что остановишь ты?

Никита выдержал паузу.

— Я удалю твои сообщения.

Мне стало холодно.

— Какие?

— Те, которые сохранял.

— Зачем сохранял?

— Потому что ты писала вещи, которые могли понадобиться.

— Кому?

— Мне.

— Для чего?

— Если бы ты продолжила обвинять.

— Какие сообщения?

— После расставания.

— После измены.

— Вот видишь.

— Покажи.

— Нет.

— Ты показывал их другим?

Никита отвёл взгляд.

Этого хватило.

— Кому?

— Никому.

— Ты только что посмотрел в сторону.

— Соня.

— Гоше?

— Я не отправлял всё.

— Что отправлял?

— Несколько фрагментов.

— Моих личных сообщений?

— Где ты требовала объяснений.

— После того, как я застала тебя с Катей.

— Без контекста они выглядели…

Он замолчал.

— Как?

— Агрессивно.

— Поэтому убрал контекст?

— Я защищался.

— От чего?

— От твоей версии.

— От правды?

— От того, как ты её подаёшь.

Я смотрела на него и не узнавала.

Не потому, что Никита изменился.

Скорее потому, что впервые виделся целиком.

Он не просто лгал.

Он собирал материалы.

Обрезал.

Сохранял.

Готовился доказывать, что я опасная.

Пока я собирала скриншоты, чтобы подтвердить отношения, Никита собирал их, чтобы подтвердить мою неадекватность.

— Ты показывал сообщения Кате? — спросила я.

— Это неважно.

— Показывал.

— Она участница ситуации.

— Участница измены.

— Перестань называть её так.

— Как?

— Будто у неё нет имени.

— Она спала с моим парнем и приходила меня успокаивать.

— Я отвечал за свои решения.

— Тогда почему защищаешь её от слова?

— Потому что ты уже сделала её главной виноватой.

— Я?

— Да. Ты говоришь о ней больше, чем обо мне.

— Ты хочешь, чтобы я пожалела?

— Я хочу прекратить взаимное уничтожение.

Фраза звучала подготовленной.

— Какое уничтожение с моей стороны? — спросила я.

— Ты собираешь доказательства.

— Потому что ты лжёшь.

— Вот фотография. Переписка. Фильм. Теперь Марк.

— При чём здесь Марк?

— Он занял мою роль.

— Ты сам ушёл.

— Потому что меня поставили перед выбором.

— Тебя никто не заставлял приводить Катю и предлагать ей мою часть.

— Это было рабочее решение.

— Не повторяй.

— Хорошо.

Никита глубоко вдохнул.

— Давай договоримся.

— О чём?

— Ты не публикуешь фотографию.

— А ты?

— Удаляю сохранённые сообщения.

— Откуда?

— Отовсюду.

— И?

— Перестаю обсуждать твоё состояние.

Я даже не сразу поняла.

— Моё состояние?

— С людьми.

— Ты обсуждаешь моё состояние?

— Они спрашивают.

— Что ты отвечаешь?

— Что тебе тяжело.

— Ещё.

— Что ты эмоционально реагируешь.

— Ещё.

— Соня, не надо превращать в допрос.

— Ты говоришь, что перестанешь. Значит, есть что прекращать.

Он молчал.

— Ты рассказываешь, что я нестабильная?

— Я говорю, что ты не справляешься.

— Откуда ты знаешь?

— Я видел.

— В одну ночь.

— И после.

— Где?

— В сообщениях.

— Которые ты показываешь другим.

— Только если нужно защититься.

— Снова.

— Да, защититься.

— Ты изменил мне, первым написал ложь, показываешь мои сообщения и рассказываешь людям, что я не справляюсь. От чего именно защищаешься?

Никита сжал губы.

— От того, что сейчас весь университет решит, будто я монстр.

— А если ты не монстр, зачем так стараешься управлять тем, что они увидят?

— Потому что люди любят простые истории.

— Ты дал им простую.

— Именно поэтому предлагаю остановиться.

— Ты хочешь оставить свою версию последней.

— Нет.

— Да.

— Я предлагаю никому ничего больше не выкладывать.

— После того, как ты уже всё выложил.

— Я удалю сообщение.

— Его сохранили.

— Как и фотографию.

— Значит, боишься не публикации. Боишься даты.

Он посмотрел на меня.

Попала.

— Кто прислал? — спросил Никита.

— Не знаю.

— Врёшь.

— Теперь ты эксперт?

— Это кто-то из компании.

— Значит, многие знали.

— Никто не знал всей ситуации.

— Но фотографировали.

— Люди фотографируют всё.

— Почему ты уверен, что из компании?

Он замолчал.

Слишком поздно.

— Ты уже видел снимок, — сказала я.

— Нет.

— Видел.

— Катя сказала, что кто-то мог…

— Значит, Катя знает.

— Я не это имел в виду.

— Кто ей сказал?

— Соня.

— Лера? Гоша? Оксана?

— Неважно.

— Очень важно.

Никита провёл ладонью по лицу.

— Подумай о последствиях.

— Для кого?

— Для всех.

— Ты постоянно говоришь «все», когда имеешь в виду себя.

— Для тебя тоже.

— Не решай.

— Если опубликуешь, люди начнут обсуждать каждую деталь.

— Уже обсуждают.

— Станет хуже.

— Возможно.

— Тебя будут считать человеком, который следил за бывшим.

— Я не следила.

— Фотография появилась у тебя.

— А измена появилась у тебя.

Он отвернулся.

На улице моросил дождь.

Студенты проходили мимо, но никто не останавливался.

Возможно, нас узнавали.

Возможно, разговор уже снимали из окна.

Я больше не могла это контролировать.

— Я не приму сделку, — сказала я.

Никита снова повернулся.

— Почему?

— Потому что ты не имеешь права торговать моими сообщениями.

— Я предлагаю удалить.

— Ты не должен был их показывать.

— А ты не должна публиковать фотографию.

— Я пока не публиковала.

— Но собиралась.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что я тебя знаю.

— Нет.

Он дёрнулся.

— Знаю.

— Если бы знал, не говорил бы всем, что я просто не приняла расставание.

— Ты всегда строила за нас двоих слишком далёкие планы.

Я смотрела на него.

— Что?

— Квартира. Работа. Выпуск. Петербург. Ты всё решила заранее.

— Мы решали вместе.

— Ты предлагала, а я соглашался.

— Потому что хотел.

— Потому что не знал, как сказать, что не хочу.

— Тогда надо было сказать.

— Я пытался.

— Нет.

— Видишь? Ты и сейчас не слышишь.

— Что именно я должна услышать?

Никита говорил всё тише.

Почти мягко.

— Я просто не знал, как выбраться, не разрушив тебя.

Несколько секунд я молчала.

Потом поняла.

Он признал ложь.

Признал измену.

Признал, что продолжал соглашаться с планами, которых не хотел.

Но даже теперь в центре оставалась я.

Слишком много планировала.

Слишком сильно любила.

Слишком плохо слышала.

Слишком хрупкая, чтобы со мной честно расстаться.

Его ложь стала заботой.

Измена — неудачным способом выбраться.

Публичная версия — защитой от моей реакции.

Никита не мог просто признать, что поступил жестоко.

Ему требовалась причина.

И этой причиной должна была стать я.

— Ты не боялся разрушить меня, — сказала я. — Ты боялся выглядеть человеком, который разрушил.

— Это не так.

— Именно так.

— Соня…

— Ты мог расстаться. Я бы плакала. Может быть, кричала. Может быть, уехала на неделю домой. Но ты имел право уйти.

— Вот.

— Что «вот»?

— Ты сама признаёшь, что отреагировала бы тяжело.

Я рассмеялась.

— Ты даже сейчас услышал только это.

— А что ещё?

— Что я бы пережила.

— Я не знал.

— Не хотел знать.

— Я хотел сделать мягче.

— Ты сделал удобнее. Себе.

Никита молчал.

Я подошла к двери общежития.

— Фотографию не публикуй, — сказал он вслед.

Я остановилась.

— Я сама решу.

— Если выложишь, назад уже не заберёшь.

— Как и тебя.

Он ничего не ответил.

Я вошла.

В комнате Яна сидела на кровати и читала.

Увидев меня, закрыла книгу.

— Он ждал?

— Да.

— Знал про фотографию?

— Да.

— Кто сказал?

— Не признаётся.

— Значит, отправитель действительно из компании.

— Или рассказал кому-то сразу после отправки.

Я сняла куртку.

Руки дрожали.

Не от холода.

— Он предложил сделку.

— Какую?

Я рассказала.

Про сообщения.

Про его обещание перестать обсуждать моё состояние.

Про взаимное уничтожение.

Яна слушала молча.

— Ты согласилась? — спросила она.

— Нет.

— Хорошо.

— Он сказал, что не знал, как выбраться, не разрушив меня.

— Как благородно.

— Я правда много планировала?

— Да.

Ответ оказался неожиданным.

— Что?

— Ты много планируешь.

— Значит, он прав?

— Нет.

— Но ты сказала…

— Можно быть слишком организованным человеком. Это не даёт партнёру право изменять.

— А если я давила?

— Тогда он должен был сказать, что ты давишь.

— Говорил.

— Просьба дать пространство — не расставание.

— Я знаю.

— Похоже, не знаешь.

Я села.

— Он так говорит, что в какой-то момент начинает казаться логичным.

— Потому что смешивает вещи.

— Какие?

— Возможно, ты правда строила слишком далёкие планы. Возможно, он действительно не хотел часть из них. Возможно, боялся разговора. Всё это может быть правдой.

— И?

— И он всё равно изменял и лгал. Одно не отменяет другое.

Я легла на кровать.

Уставилась в потолок.

— Фотографию не выложу.

— Из-за него?

— Нет.

— Точно?

— Он думает, что может купить моё молчание удалением сообщений. Не может.

— Тогда почему?

— Потому что не хочу играть в это бесконечно.

Яна кивнула.

— Хорошо.

— Но сохраню.

— Конечно.

— И если понадобится, покажу.

— Кому?

— Не знаю. Руководству. Комиссии. Кому-то, кто решает, а не развлекается.

— Разумно.

— Не говори так удивлённо.

— Я вообще не удивляюсь. У меня лицо.

Я посмотрела на неё.

Яна не улыбалась.

Я всё равно улыбнулась.

Совсем немного.

На следующее утро меня разбудило сообщение от Арсения.

«Не открывай университетский паблик до завтрака».

Я сразу открыла.

Первым постом стояли фотографии со вчерашней съёмки.

Не официальные кадры.

Снятые кем-то издалека.

На одной мы с Марком стояли возле канала.

Он наклонился к экрану камеры, я находилась рядом.

На второй мы спорили над сценарием в кафе. Марк смотрел на меня, я держала ручку возле его ноутбука.

На третьей он показывал, как сыграть реплику. Я наблюдала и улыбалась.

Каждый кадр сам по себе ничего не означал.

Вместе их превратили в историю.

Подпись:

«Похоже, сценаристка нашла нового парня ещё до того, как закончила разбираться со старым».

Фотографии со съёмки набрали больше реакций, чем пост о студенческом фестивале, объявление о стипендии и сообщение о сломанном лифте вместе взятые.

К девяти утра под ними было почти двести комментариев.

Я читала их, сидя на кровати.

Яна стояла у шкафа и выбирала свитер.

— Я просила не открывать до завтрака, — сказала она.

— Это Арсений просил.

— Я поддерживаю его позицию.

— Поздно.

— Тогда хотя бы не читай комментарии.

Я прокрутила ниже.

«Ничего себе она быстро».

«А бывший ещё виноватым остался».

«Так, может, парень не просто так к другой ушёл».

«Дайте людям спокойно снять фильм».

«Почему спокойно? Нам теперь нужен сериал».

«Она красивая, я бы тоже переснял».

«Марк давно на неё смотрел».

«А кто такой Марк?»

«Тот, который типа случайно заменил её парня».

«Удобное совпадение».

Под одним из комментариев кто-то прикрепил фотографию со старой съёмки.

На ней я стояла с Никитой возле общежития.

Он обнимал меня.

Рядом поставили новый кадр с Марком.

Подпись:

«Замена исполнителя прошла успешно».

Я заблокировала экран.

Через секунду разблокировала снова.

— Соня.

— Я просто хочу понять.

— Что?

— Кто это выложил.

— По комментариям?

— Может, кто-то проговорится.

Яна натянула свитер.

— Конечно. А ещё можно определить преступника по почерку мемов.

— Это не смешно.

— Я и не смеюсь.

В личных сообщениях было хуже.

Незнакомая девушка написала:

«Я тебя не осуждаю, но, может, не стоило так быстро показывать всем нового?»

Я ответила:

«У меня нет нового».

Стерла.

Написала:

«Это рабочие фотографии».

Стерла.

«Я не обязана вам ничего объяснять».

Стерла тоже.

Следующее сообщение пришло от парня с соседнего курса:

«Теперь понятно, почему вы с Никитой давно ругались».

Я хотела спросить, откуда ему что-то понятно.

Вместо этого открыла чат с Никитой.

Он был онлайн.

Конечно.

Его имя появлялось среди просмотревших пост почти сразу после публикации.

Я ждала сообщения.

Обвинения.

Насмешки.

Предложения прекратить взаимное уничтожение.

Никита молчал.

Это работало лучше любого текста.

Теперь ему вообще не требовалось ничего говорить.

Паблик говорил за него.

Люди сами достраивали историю:

я давно интересовалась Марком;

Никита заметил;

отношения разрушились;

он ушёл к Кате;

я устроила сцену;

теперь демонстративно снимаюсь с человеком, которого выбрала заранее.

Даже измена Никиты превращалась в реакцию на мою скрытую неверность.

Не физическую.

Эмоциональную.

Я никогда не была с Марком.

До поступления не знала, что он существует.

После знакомства думала только о фильме.

Но это уже не имело значения.

Фотографии выглядели убедительнее фактов.

На одной Марк смотрел на меня.

На другой я улыбалась.

На третьей мы сидели слишком близко.

Человек, сделавший снимки, выбрал именно те секунды, где рабочий разговор можно было принять за свидание.

Марк показывал сцену.

Я слушала.

Но без звука всё выглядело иначе.

Так же, как видео из комнаты Кати.

Если убрать начало, причина исчезает.

Остаётся только удобный кадр.

— Он специально ничего не пишет, — сказала я.

Яна подошла.

— Кто?

— Никита.

— А должен?

— Нет.

— Тогда что не так?

— Он ждёт.

— Чего?

— Пока все сами решат, что я изменяла первой.

— Все не решат.

— Уже решили.

— Двести комментариев — не все.

— Половина института.

— В институте больше четырёх тысяч студентов.

— Спасибо за статистику.

— Пожалуйста.

Я открыла чат с Гошей.

Последнее сообщение от него было отправлено ночью:

«Сонь, ты бы попросила Марка не провоцировать? Никите тоже неприятно».

Я не отвечала.

Теперь набрала:

«Что именно Марк провоцирует?»

Ответ пришёл сразу.

«Ну вы же понимаете, как это выглядит».

«Как рабочая съёмка».

«Для вас, возможно».

«А для Никиты?»

«Сложно».

«Почему меня должно волновать, сложно ли человеку, который мне изменил?»

Гоша печатал долго.

«Потому что у всех есть чувства».

Я перечитала.

Отправила Яне.

Она посмотрела.

— Удаляй Гошу.

— Я уже блокировала.

— Значит, повтори. Иногда полезные действия требуют закрепления.

Я нажала «заблокировать».

В этот раз без намерения вернуть.

— Лера пишет, — сказала я.

— Не открывай.

Я открыла.

«Сонь, я не хочу обидеть, но сейчас всё выглядит так, будто вы оба давно жили своей жизнью. Может, не стоит делать из Никиты единственного виноватого?»

Я почувствовала, как внутри поднимается знакомая ярость.

Набрала:

«Я не встречалась с Марком».

Лера ответила:

«Я не говорю, что встречалась. Но эмоционально ты могла уже переключиться».

«На человека, с которым спорила о сценарии?»

«Иногда всё начинается именно так».

«Ты серьёзно?»

«Просто пытаюсь посмотреть объективно».

Объективно.

Все почему-то любили это слово.

Оно позволяло сказать любую жестокость и остаться хорошим человеком.

— Что ответить? — спросила я.

Яна застёгивала часы.

— Ничего.

— Если молчать, она решит, что права.

— Она уже решила.

— Тогда написать, что мы не расставались.

— Ты это писала.

— Ещё раз.

— Соня.

— Что?

— Ты не обязана отвечать каждому человеку отдельно.

— Но они задают вопросы.

— Нет. Они выносят приговор и маскируют его вопросительным знаком.

Я посмотрела на сообщение Леры.

«Может, не стоит делать из Никиты единственного виноватого?»

Она уже знала ответ.

Ей требовалось только, чтобы я начала оправдываться.

Я закрыла чат.

Через минуту открыла снова.

— Мне нужна фраза, — сказала я.

— Какая?

— Которую можно отправлять всем.

— «Отстаньте».

— Серьёзно.

— Я серьёзно.

— Нормальная фраза.

Яна взяла мой телефон.

Открыла заметки.

Написала:

«Мы с Никитой не расставались до того вечера. Остальное я не собираюсь обсуждать публично».

Показала мне.

— И всё?

— И всё.

— А если спросят про Марка?

— Остальное не обсуждаешь.

— Про фотографию?

— Остальное.

— Про видео?

— Соня, слово «остальное» включает довольно много.

— Они решат, что мне нечего ответить.

— Зато у тебя появится время на что-нибудь кроме ответа.

Она сохранила фразу.

— Копируешь и отправляешь. Без дополнений.

— Как робот?

— Как человек, у которого есть границы.

Я забрала телефон.

— А если пишет кто-то важный?

— Тогда решишь отдельно.

— Кто, например?

— Руководство. Родители. Полиция.

— Очень обнадёживает.

— Ты просила примеры.

Я снова посмотрела на паблик.

Под постом появился новый комментарий.

От Никиты.

Короткий.

«Прошу не делать выводов по рабочим фотографиям и не травить Соню. У нас обоих началась новая жизнь».

Я перечитала.

Новая жизнь.

У обоих.

Он снова защищал меня.

От слухов, которые подтверждал одним предложением.

У нас обоих.

Он поставил Марка рядом с Катей.

Сделал наши действия симметричными.

Каждый нашёл нового человека.

Каждый пошёл дальше.

Значит, измены не было.

Было несовпадение дат.

Я уже начала писать длинный ответ, когда увидела взгляд Яны.

Скопировала заготовленную фразу.

«Мы с Никитой не расставались до того вечера. Остальное я не собираюсь обсуждать публично».

Отправила.

Комментарии появились почти сразу.

«Она всё ещё настаивает».

«Господи, разберитесь лично».

«А с Марком что?»

«Правильно делает, что не обсуждает».

«Никита выглядит спокойнее».

«Она опять обвиняет».

Я закрыла паблик.

На этот раз действительно.

— Всё, — сказала Яна.

— Они не поняли.

— Поняли.

— Тогда почему спрашивают?

— Потому что ответ им не понравился.

Я встала.

— Идём.

— Куда?

— В университет.

— Ты уверена?

— Нет.

— Можно пропустить.

— Тогда напишут, что я спряталась.

— А если пойдёшь — что пришла демонстративно.

Я посмотрела на неё.

— Получается, любое действие будет против меня.

— Наконец-то.

— Что «наконец-то»?

— Ты поняла. Значит, можно делать то, что нужно тебе.

Я взяла сумку.

— Мне нужно на занятия.

— Тогда идём.

У входа в институт стояли двое парней.

Когда мы проходили, один произнёс:

— Вот она.

Не особенно тихо.

Я остановилась.

Яна взяла меня за локоть.

— Не надо.

— Почему?

— Потому что через пять минут опоздаем.

— Я хочу спросить, что именно он хотел увидеть.

— Тебя. Увидел. Пойдём.

Парни отвернулись.

В холле несколько человек смотрели на телефоны, потом на меня.

Кто-то улыбнулся.

Кто-то сделал вид, что не заметил.

На лестнице нас догнала Настя.

— Сонь, я написала под постом, что это съёмка.

— Видела.

Она действительно написала:

«Я была на части работы медиаклуба. Фотографии вырваны из контекста».

Под её комментарием уже спорили.

«А ты всё время была?»

«Может, она прикрывает подругу».

«Марк всё равно смотрит не как режиссёр».

— Спасибо, — сказала я.

Настя пожала плечами.

— Это правда.

— Теперь тебя тоже обсуждают.

— Переживу.

Я посмотрела на неё внимательнее.

— Почему сейчас?

Она поняла вопрос.

Почему не тогда, когда я просила подтвердить отношения с Никитой?

— Потому что сейчас я видела сама, — ответила Настя. — И поняла, что молчание тоже выглядит как согласие.

Яна едва заметно кивнула.

Мне хотелось напомнить, что раньше Настя тоже видела.

Никиту, целующего меня после предполагаемого расставания.

Но она хотя бы сделала шаг.

Я не стала требовать второй.

— Спасибо, — повторила я.

На первой паре преподаватель несколько раз смотрел в мою сторону.

Не знаю, видел ли пост.

Наверное, видел.

Теперь новости студентов распространялись быстрее учебных материалов.

После занятия ко мне подошла девушка с четвёртого курса.

Я знала её только в лицо.

— Соня?

— Да.

— Я Алина, из студсовета.

Внутри всё сжалось.

— Что-то случилось?

— Пока нет. Просто предупреждаю: если публикации перейдут в прямую травлю, можно подать обращение.

— А сейчас это не травля?

Алина поморщилась.

— Сейчас формально обсуждают публичные материалы и студенческий проект.

— Они обсуждают мою личную жизнь.

— Понимаю.

— Но?

— Нужны конкретные нарушения. Угрозы, оскорбления, публикация персональных данных, систематическое преследование.

— Видео из общежития?

— Оно опубликовано?

— Пока нет.

— Если появится, сразу сохраняй ссылку и обращайся.

Слово «пока» не понравилось.

— Почему ты говоришь про видео?

Алина замялась.

— Слышала, что запись существует.

— От кого?

— Это уже обсуждают.

— Где?

— В нескольких чатах.

Я почувствовала тошноту.

Запись ещё не опубликовали.

Но люди ждали.

Как следующую серию.

— Спасибо, — сказала я.

— И ещё. Лучше не отвечай на каждый комментарий.

— Все сегодня дают один совет.

— Значит, возможно, он разумный.

Она ушла.

Я достала телефон.

Открыла заметку.

«Мы с Никитой не расставались до того вечера. Остальное я не собираюсь обсуждать публично».

Прочитала несколько раз.

Фраза не защищала.

Не доказывала.

Но останавливала.

Хотя бы меня.

Никита и Катя появились после обеда.

Вместе.

Опять держались за руки.

После его комментария о новой жизни это выглядело уже не демонстрацией, а официальным подтверждением.

Катя шла напряжённо.

Никита — спокойно.

Гоша и Лера находились рядом.

Почти как сопровождение.

Я увидела их в коридоре возле аудитории, где должна была проходить общая лекция.

Раньше мы с Никитой садились рядом.

Теперь он выбрал место через два ряда от меня.

Катя села справа.

Гоша слева.

Никита снял куртку, достал тетрадь и только потом посмотрел в мою сторону.

Не случайно.

Проверял.

Я сидела с Яной.

Перед нами Настя.

Марк находился в другом конце аудитории со старшекурсниками медиапроизводства. Лекция была общей для нескольких программ.

Я заметила его позже.

Он смотрел в ноутбук.

Не на меня.

Никита, наоборот, постоянно поворачивался.

Когда Марк подошёл перед началом и положил на мой стол распечатанные правки, Никита замолчал на середине разговора.

— Третью сцену нужно сократить, — сказал Марк.

— Почему?

— Повторяет первую.

— Не повторяет.

— Герои снова говорят, что боятся перемен.

— В первой они боятся за себя. В третьей — за другого.

— Зритель не заметит разницу.

— Тогда зритель невнимательный.

— Нельзя писать только для идеального зрителя.

Я раскрыла страницы.

Марк наклонился, указал на абзац.

— Вот здесь всё уже сказано.

— Нет.

— Да.

— Ты опять убираешь важное.

— Я убираю повтор.

Никита смотрел.

Катя тоже.

Я вдруг осознала, насколько близко стоит Марк.

Не касался.

Но наклонился над моим плечом.

На фотографии это снова выглядело бы как близость.

Я отодвинулась.

Марк сразу выпрямился.

— Что?

— Ничего.

— Ты не согласна?

— Отправь комментарии в документ.

— Мы через час репетируем.

— Тогда обсудим в студии.

Марк посмотрел на Никиту.

Понял.

— Хорошо.

Он забрал страницы.

Никита усмехнулся.

Едва заметно.

Будто получил подтверждение.

Я почувствовала злость.

На него.

На себя.

На то, что позволила его взгляду управлять расстоянием между мной и другим человеком.

— Стой, — сказала я Марку.

Он обернулся.

— Оставь.

— Что?

— Страницы.

Марк вернул.

— Третью сцену не сокращаем, пока не докажешь.

— На репетиции.

— Хорошо.

Он ушёл.

Я специально не посмотрела на Никиту.

Но чувствовала.

Он продолжал следить.

Во время лекции преподаватель говорил о кризисных коммуникациях.

— В ситуации репутационного конфликта, — объяснял он, — молчание может восприниматься как признание, а чрезмерные оправдания — как признак вины. Главная задача — сформулировать короткую позицию и последовательно её придерживаться.

Яна толкнула меня локтем.

Я показала ей заметку.

Она кивнула.

Преподаватель продолжал:

— Нельзя отвечать на каждое новое обвинение отдельно. Иначе оппонент получает возможность бесконечно менять тему.

Я почувствовала, что вся аудитория смотрит на меня.

Наверное, не вся.

Но несколько человек точно.

Никита тоже.

Я записала:

«Не отвечать на каждое обвинение».

Подчеркнула.

Потом ещё раз.

После лекции Лера догнала меня возле выхода.

— Сонь.

Я остановилась.

Яна осталась рядом.

— Что?

— Никита не писал пост.

— Какой?

— Про тебя и Марка.

— Я не говорила, что писал.

— Но люди думают.

— Пусть.

Лера удивилась.

Наверное, ждала спора.

— Он вообще просил удалить, — продолжила она.

— Очень благородно.

— Вот опять.

— Что?

— Ты всё воспринимаешь как атаку.

Я достала телефон.

Открыла заметку.

Показала ей.

— Мы с Никитой не расставались до того вечера. Остальное я не собираюсь обсуждать публично.

Лера прочитала.

— Я не спрашивала про расставание.

— Тогда нам не о чем говорить.

— Я хотела сказать, что Никита не пытается тебя очернить.

— Хорошо.

— Он переживает.

— Хорошо.

— И ему неприятно видеть вас с Марком.

— Хорошо.

— Ты специально отвечаешь одним словом?

— Да.

— Почему?

— Потому что остальное не собираюсь обсуждать.

Я пошла дальше.

Лера не последовала.

Яна догнала через несколько шагов.

— Неплохо.

— Меня трясёт.

— Не видно.

— Это хорошо?

— Очень.

Мы спустились к медиаклубу.

Арсений уже расставлял технику.

— Звёзды пришли, — сказал он.

Я остановилась.

— Что?

— Плохая шутка.

— Очень.

— Извини.

Он сразу посерьёзнел.

— Я попросил удалить публикацию.

— Знаю.

— Администратор сказал, что фотографии сделаны в общественном месте и не нарушают правил.

— Конечно.

— Но убрал самые мерзкие комментарии.

— Какие?

— Лучше не знать.

— Арсений.

— Нет. Правда.

Я вспомнила слова Яны.

Не отвечать.

Не искать.

— Хорошо.

Арсений явно удивился.

— Хорошо?

— Да.

— Ты не хочешь список?

— Нет.

— Ты точно Соня?

— Не начинай.

Марк сидел возле монитора.

— Репетируем третью сцену, — сказал он.

Никаких вопросов о посте.

Никакого сочувствия.

Раньше это показалось бы холодностью.

Теперь — облегчением.

— Ты хотел сократить, — напомнила я.

— Хочу.

— Доказывай.

Мы начали спорить.

Сцена происходила вечером после первой студенческой вечеринки.

Героиня ждала героя возле общежития. Он опаздывал. Потом рассказывал о новых друзьях, а она пыталась скрыть ревность.

В первоначальной версии конфликт заканчивался примирением и поцелуем.

Теперь поцелуй был удалён.

Остался разговор.

— Она трижды спрашивает, где он был, — сказал Марк.

— Потому что он трижды не отвечает.

— Он отвечает. Просто не так, как ей нужно.

— Именно.

— Это уже видно после второго раза.

— Третий показывает, что он начинает злиться.

— Можно показать паузой.

— Ты всё хочешь показать паузами.

— Кино визуально.

— Тогда вообще уберём текст.

— Иногда это полезно.

— Здесь нет.

Марк дал мне карандаш.

— Прочитай вслух.

Я прочитала сцену.

На третьем вопросе действительно почувствовала повтор.

Зачеркнула одну реплику.

— Доволен?

— Да.

— Не улыбайся.

— Я не улыбаюсь.

Арсений с другого конца комнаты сказал:

— Внутренне.

Мы с Марком одновременно посмотрели на него.

— Извините, — произнёс он. — Плохой выбор слова.

Я не смогла удержаться и рассмеялась.

Марк тоже усмехнулся.

На несколько секунд стало легко.

Потом я вспомнила, что за стеклом могут снимать.

Оглянулась.

Никого.

— Что? — спросил Марк.

— Ничего.

Он понял.

— Можем закрыть жалюзи.

— Тогда будет выглядеть, будто прячемся.

— Соня.

— Знаю.

Я сама подошла к окну и опустила жалюзи.

Не ради чужих мыслей.

Ради работы.

По крайней мере, сказала себе так.

Фильм менялся быстрее, чем я успевала привыкнуть.

Исчезли сцены, где герои клялись быть вместе.

Вместо них появились разговоры о разных расписаниях, новых друзьях, одиночестве посреди толпы.

Герой больше не был однозначно надёжным.

Но и не становился предателем.

Он просто хотел больше свободы, чем мог честно признать.

Героиня пыталась удержать прежние правила.

Но не выглядела виноватой.

Мы спорили о каждой сцене.

Марк боялся, что я превращаю героя в Никиту.

Я боялась, что он слишком защищает героя.

— Почему он не может просто сказать, что ему тесно? — спросила я во время работы.

— Может.

— Тогда пусть говорит.

— В первой половине фильма?

— Да.

— И конфликт закончится.

— Нет. Она может не принять.

— Тогда ответственность будет на ней.

— Частично.

— Ты хочешь показать, что виноваты оба?

— Я хочу показать, что честность не гарантирует хорошего результата.

— Но ложь гарантирует плохой.

— Это слишком прямой вывод.

— Потому что правда.

— Художественная история не обязана формулировать мораль.

— А что обязана?

— Заставить зрителя почувствовать.

— Что?

— Сложность.

Я отложила ручку.

— Иногда всё просто. Он лжёт — значит, виноват.

— В ситуации с Никитой — да.

— А в фильме?

— Фильм не должен быть протоколом.

— Почему ты всё время его отделяешь?

— Потому что иначе ты навсегда оставишь Никиту в центре своей первой работы.

Это задело.

— Он и так в центре.

— Пока.

— Ты думаешь, можно просто переписать и забыть?

— Нет.

— Тогда не говори так.

— Я говорю, что история может стать больше него.

— За три недели?

— За сколько получится.

Марк не жалел меня.

Иногда хотелось, чтобы пожалел.

Тогда можно было бы разозлиться и уйти.

Но он требовал.

Просил переписать слабые сцены.

Возвращал диалоги.

Не принимал правку только потому, что она была написана в четыре утра и стоила мне слёз.

Однажды сказал:

— Это хорошо.

Я посмотрела.

— Что именно?

— Весь эпизод.

— Без «но»?

— В конце лишняя реплика.

— Вот.

— Но эпизод хороший.

Я перечитала.

— Какая лишняя?

— «Мы всё равно справимся».

— Почему?

— Потому что они только что поняли, что не уверены.

— Это попытка себя успокоить.

— Тогда нужно показать, что не верят.

— Как?

— Ты актриса.

— Нет.

— Теперь да.

— Не напоминай.

Он улыбнулся.

— Попробуй сказать.

Я произнесла:

— Мы всё равно справимся.

— Веришь?

— Нет.

— Тогда работает.

Я снова сказала.

Тише.

Не как обещание.

Как просьбу.

Марк кивнул.

— Оставляем.

Его похвала значила больше, чем должна была.

Я замечала.

Старалась не замечать.

Когда он говорил «хорошо», внутри становилось теплее.

Не потому, что Марк нравился.

Потому что работа была моей.

Потому что он не хвалил из жалости.

Я надеялась.

Монтаж затянулся до ночи.

Мы собирали первые переснятые сцены, чтобы понять, совпадает ли новый материал по стилю.

Арсений сидел за компьютером.

Марк стоял у него за спиной.

Я — рядом.

Яна пришла после библиотеки и устроилась на диване с учебником.

— Я ничего не понимаю, — сказала она через десять минут.

— В чём? — спросил Арсений.

— Почему вы двадцать раз смотрите одну и ту же фразу.

— Мы ищем лучший дубль.

— Они одинаковые.

— Нет.

— В одном Соня моргает через две секунды, — объяснил Марк.

— В другом через три, — добавила я.

Яна посмотрела на нас.

— Вам нужна помощь.

— Именно поэтому ты здесь, — сказал Арсений.

— Я пришла забрать Соню.

— Не получится. Она автор.

— Автору завтра на пары.

— Искусство требует жертв.

— Почему всегда в виде сна?

Арсений включил очередной дубль.

На экране я спрашивала:

«Здесь слишком легко потеряться».

Марк отвечал:

«Тогда не уходи далеко».

— Этот, — сказала я.

— Предыдущий, — возразил Марк.

— Здесь пауза лучше.

— Здесь ты смотришь вниз.

— Потому что героиня боится.

— В предыдущем видно, что она боится.

— А здесь что?

— Что ей стыдно.

— Ей и стыдно.

— Почему?

— Потому что она признаётся, что зависит от него.

— Зависимость и страх разные вещи.

— Не всегда.

Арсений остановил.

— Может, соединим звук из этого, изображение из прошлого?

Марк подумал.

— Можно.

— Это обман, — сказала Яна.

Мы посмотрели на неё.

— Что?

— Она в одном дубле смотрит вниз, а голос будет из другого.

Арсений усмехнулся.

— Добро пожаловать в кино.

— То есть вы постоянно создаёте события, которых не было?

— Мы создаём сцену, — ответил Марк.

— Из отдельных кусков.

— Да.

Яна закрыла учебник.

— Неудивительно, что люди верят фотографиям.

В комнате стало тихо.

Она не хотела задеть.

Поняла слишком поздно.

— Прости, — сказала Яна.

— Ничего.

Арсений быстро включил следующий фрагмент.

Но мысль осталась.

Кино тоже меняло реальность.

Выбирало нужные секунды.

Убирало начало.

Соединяло чужой голос с другим взглядом.

Разница была только в намерении.

Мы создавали историю открыто.

Паблик создавал её из нас.

К полуночи глаза начали болеть.

Марк всё ещё спорил о переходе между сценами.

Яна зевала.

Арсений пил четвёртый кофе.

— Всё, — сказал он наконец. — Если продолжим, я вставлю в финал рекламу столовой.

— Ещё один переход, — попросил Марк.

— Нет.

— Пять минут.

— Ты говорил так сорок минут назад.

— Тогда я ошибался.

— Запишите. Он признал.

Я закрыла ноутбук.

— Яна права. Завтра пары.

— У тебя первая в десять, — сказал Марк.

— Откуда знаешь?

Он замер на секунду.

— Расписание в общем календаре проекта.

— У нас есть календарь?

— Да.

— Почему я не знаю?

— Потому что не открываешь письма клуба.

— Я открываю.

— Тогда плохо читаешь.

— Не переводи.

— Что?

— Ты знаешь моё расписание.

— И Арсения.

— Моё тоже? — спросил Арсений.

— Тебя нет на парах третий день.

— Значит, не знаешь.

Яна встала.

— Кафе.

— Что? — спросила я.

— Я голодная. Арсений выглядит так, будто тоже. Марк не уйдёт, пока не закроется студия. Значит, его нужно вывести физически.

— Я могу идти сам, — сказал Марк.

— Тогда докажи.

Мы действительно пошли.

Круглосуточное кафе находилось через два квартала.

Небольшое, с жёлтыми лампами и запотевшими окнами. Ночью там сидели таксисты, студенты и люди, которые по неизвестной причине заказывали суп в час ночи.

Мы заняли стол у стены.

Яна взяла картофель и чай.

Арсений — бургер.

Марк — кофе.

— Ты не ешь? — спросила я.

— Не хочу.

— Он всегда так, — сказал Арсений. — Потом падает и обвиняет атмосферное давление.

— Я не падал.

— С лестницы.

— Споткнулся.

— Из-за отсутствия питания.

Я заказала лапшу.

Когда принесли, поняла, что действительно голодна.

Мы ели и обсуждали не фильм.

Сначала преподавателей.

Потом общежития.

Арсений рассказывал, как на первом курсе потерял пропуск и неделю проникал в здание вместе с экскурсионными группами.

Яна не верила.

— Охрана не замечала?

— Я выглядел заинтересованным в истории университета.

— Каждый день?

— У нас богатая история.

Марк сказал:

— Его поймали на четвёртый.

— На шестой.

— На четвёртый. Два дня просто не стали выгонять.

Я засмеялась.

Громче, чем ожидала.

Посетитель за соседним столом посмотрел.

Я прикрыла рот.

— Простите.

— За что? — спросил Арсений.

— Громко.

— Здесь человек ест борщ в половине второго ночи. Его трудно потревожить.

Мы снова засмеялись.

Даже Яна.

Впервые после измены я сидела в компании, которая не была компанией Никиты.

Никто не знал его со школы.

Никто не рассказывал, что он на самом деле чувствовал.

Никто не пытался примирить.

Мы были просто четырьмя уставшими людьми после монтажа.

Это ощущение оказалось непривычным.

Я всегда входила в компании вместе с Никитой.

Даже если знакомилась первой, позже приводила его.

Он быстро становился центром.

Шутил.

Запоминал имена.

Поддерживал разговор.

Я оставалась рядом.

Здесь его не было.

И место не пустовало.

Арсений спорил с Яной о том, можно ли считать кофе едой.

Марк отвечал на сообщения команды.

Я ела лапшу и никого не ждала.

— Ты улыбалась на съёмке, потому что думала о Никите? — неожиданно спросил Марк.

Арсений перестал жевать.

Яна подняла глаза.

— Что?

— Сегодня. На третьем дубле.

— Сейчас обязательно?

— Нет.

— Тогда зачем спросил?

Марк убрал телефон.

— Потому что нужно понять для следующей сцены.

— Это рабочий вопрос?

— Да.

— Звучит не так.

Арсений отложил бургер.

— Я могу снова уйти за водой.

— Сиди, — сказала я.

Марк ждал.

— Не знаю, — ответила я.

— В смысле?

— Я не думаю о нём каждую секунду.

— Но тогда думала?

— Возможно.

— Хотела, чтобы увидел?

Прямой вопрос.

Я почувствовала раздражение.

— Почему тебя это волнует?

— Потому что если ты играешь для Никиты, камера это видит.

— Камера видит мысли?

— Иногда.

— Очень удобно для режиссёра.

Яна вмешалась:

— Мы запретили слово.

Я посмотрела на неё.

Она невозмутимо пила чай.

— Я не играла для него, — сказала я.

Марк кивнул.

— Хорошо.

— Ты не веришь?

— Не знаю.

— Тогда зачем спрашивал?

— Чтобы ты сама подумала.

— Ты опять анализируешь меня.

— Сцену.

— В кафе, в половине второго?

— Мы только что монтировали.

— И?

Марк провёл пальцем по краю чашки.

— Ты слишком часто смотришь за камеру после дубля.

— На Арсения.

— Нет.

Я замерла.

— На кого?

— Проверяешь, нет ли Никиты.

Арсений тихо произнёс:

— Я этого не замечал.

— Потому что смотришь в монитор, — ответил Марк.

Я хотела возразить.

Не смогла.

Несколько раз действительно оглядывалась.

Особенно возле университета.

Особенно после публикации.

— Это не значит, что я снимаюсь для него.

— Не значит.

— Тогда что?

— Что он всё ещё присутствует.

— Он и будет.

— Возможно.

— Перестань.

— Что?

— Говорить так, будто я могу решить и убрать.

— Не можешь.

— Тогда зачем спрашиваешь?

— Чтобы фильм не стал разговором с человеком, которого нет в кадре.

Я сжала вилку.

— Может, он и есть такой разговор.

— Тогда нужно признать.

— В фильме?

— Хотя бы себе.

Яна посмотрела на Марка.

— Ты всегда разговариваешь как учебник по режиссуре?

— Только после полуночи.

Арсений снова взял бургер.

— Сейчас он ещё нормальный.

Я отодвинула тарелку.

— Хорошо. Иногда я думаю, увидит ли Никита.

Марк молчал.

— Доволен?

— Нет.

— Почему?

— Я не пытался поймать тебя на признании.

— Похоже.

— Я пытаюсь понять, когда ты говоришь от имени героини, а когда ему.

— Какая разница?

— Огромная.

— Для тебя.

— Для фильма.

Я устала спорить.

— А ты? — спросила я.

— Что я?

— Когда говоришь свои реплики, кому?

Марк посмотрел.

— Партнёру в сцене.

— Очень профессионально.

— Ты спросила.

— Никогда никого не представляешь?

— Нет.

— Не врёшь?

— Возможно, вру.

— Вот.

— Но я не режиссирую себя во время дубля. Поэтому Арсений следит.

Арсений поднял руку.

— И страдаю.

Яна допила чай.

— Вы оба слишком много думаете.

— Ты учишься на аналитика, — напомнила я.

— Поэтому знаю цену.

Мы замолчали.

Кафе постепенно пустело.

За окном прошёл автобус.

Марк смотрел в чашку.

Я вспомнила его признание после съёмки.

О девушке, которую он когда-то защитил.

Он рассказал мало.

Только основу.

Сейчас можно было спросить.

— Что случилось с той девушкой? — произнесла я.

Марк поднял голову.

— Какой?

— Из-за которой ты решил не вмешиваться.

Арсений посмотрел на него.

Значит, знал историю.

Яна — нет.

— Не обязательно сейчас, — добавила я.

— Ничего страшного.

Марк откинулся на спинку стула.

— Её звали Лиза.

Он говорил без желания произвести впечатление.

Сухо.

Как будто пересказывал факты, давно разложенные по местам.

— Мы учились вместе. Она встречалась с парнем с четвёртого курса. Сначала всё выглядело нормально. Потом он начал читать её сообщения, запрещал общаться, выкладывал в закрытый чат фотографии, которые она ему присылала.

— Какие фотографии? — спросила Яна.

— Личные. Не откровенные. Но такие, которые она не хотела показывать всем.

Я сразу подумала о фотографиях из нашей съёмки.

О другом масштабе, но том же механизме.

— Лиза рассказала Марку, — продолжил Арсений. — Попросила помочь.

Марк посмотрел на него.

— Я сам могу.

— Молчу.

— Она показала переписку, — сказал Марк. — Просила поговорить с руководителем студии, потому что боялась. Я поговорил. Потом написал в общий чат, чтобы люди перестали пересылать фотографии.

— И? — спросила я.

— Парня отстранили от проекта. Началась проверка. Лиза испугалась.

— Чего?

— Что все узнают. Что родители увидят. Что он окончательно уйдёт.

— Она вернулась к нему? — догадалась Яна.

Марк кивнул.

— Сказала, что мы неправильно поняли. Что фотографии отправила сама. Что он ничего не запрещал. Что я вынес их конфликт публично без разрешения.

— Но она просила, — сказала я.

— Наедине.

— Были сообщения?

— Были.

— Ты показал?

— Нет.

— Почему?

— Потому что тогда пришлось бы доказать, что она врёт, опубликовав то, что обещал не публиковать.

Я поняла.

Та же ловушка.

Чтобы доказать правду, нужно раскрыть чужую личную жизнь.

Марк не стал.

— Что случилось с ним? — спросила Яна.

— Ничего. Вернули в проект.

— А с тобой?

— Некоторое время считали человеком, который полез в чужие отношения и устроил травлю.

— Ты помог, а виноватым сделали тебя, — сказала я.

— Да.

— Поэтому решил больше не вмешиваться.

— Решил, что если человек прямо не просит, лучше не лезть.

— Я не могла попросить. Я не знала.

— Знаю.

— Теперь знаешь.

— Тогда тоже должен был понимать.

Он не спорил.

— Твой страх понятен, — сказала я. — Но он не отменяет того, что ты промолчал.

— Не отменяет.

— Ты видел, как Никита выходит от Кати.

— Да.

— Потом видел нас вместе.

— Да.

— И выбрал правило, которое защищало тебя.

— Да.

Ответ был слишком спокойным.

Но я заметила, как он сжал чашку.

— Я бы, наверное, тоже боялась, — сказала Яна.

Я посмотрела на неё.

— Что?

— Вмешиваться второй раз.

— Значит, он прав?

— Я не сказала.

Марк произнёс:

— Я был неправ.

— Но причина была, — сказала Яна.

— Причина не равна оправданию, — ответил он.

Я посмотрела.

Он повторил то, что несколько минут назад сказала я.

Без защиты.

Без попытки использовать прошлую боль как разрешение.

— Хорошо, — сказала я.

— Что?

— Ничего.

Арсений зевнул.

— Это самый эмоционально здоровый разговор, который я слышал в два ночи.

— Ты всё испортил, — сказала Яна.

— Моя функция.

Когда мы вышли из кафе, шёл мелкий снег.

Первый.

Он таял на асфальте.

Яна подняла лицо.

— Красиво.

— Это мокрый снег, — сказал Арсений.

— Не мешай.

Мы шли вчетвером до перекрёстка.

Там Арсений и Марк свернули к метро.

Яна взяла меня под руку.

— Новая компания, — сказала она.

— Что?

— Ничего.

— Ты опять делаешь выводы.

— Я просто констатирую.

Я посмотрела вслед Марку.

Он спорил с Арсением о том, успеют ли они на последний поезд.

Не обернулся.

— Это работа, — сказала я.

— Я ничего не говорила.

— Но подумала.

— Я думала, что мы впервые поели не с людьми Никиты.

Я замолчала.

Она была права.

— И как? — спросила Яна.

Я посмотрела на снег.

— Нормально.

— Это хорошо?

— Очень.

Через два дня мы снимали сцену на лестнице старого корпуса.

Не в общежитии.

Марк настоял.

После нескольких вариантов мы выбрали узкий пролёт между четвёртым и пятым этажами, куда почти никто не заходил после шести.

По сценарию герои возвращались с вечеринки.

Он хотел остаться с новыми друзьями.

Она — уйти вместе.

Они спорили шёпотом, чтобы не услышали другие.

Сцена оставалась самой романтической из тех, что мы не удалили.

Не потому, что герои признавались в любви.

Потому что впервые говорили честно.

В финале он должен был взять её за руку.

Не поцеловать.

Просто удержать, когда она собиралась уйти.

Мы заранее обсудили прикосновение.

Марк спросил:

— За запястье или за ладонь?

— За ладонь.

— Сразу?

— После последней реплики.

— Сильно?

— Нет.

— Ты вырываешь руку?

— Не сразу.

Арсений записал мизансцену.

Всё было правильно.

Профессионально.

И всё равно я нервничала.

— Можем убрать, — сказал Марк.

— Не надо.

— Сцена работает и без.

— Нет. Герой впервые пытается удержать.

— Именно поэтому может выглядеть как Никита.

— Он не хватает. Он просит остаться.

— Рукой.

— Иногда люди касаются друг друга.

— Уверена?

— Да.

Марк кивнул.

Мы встали на лестнице.

Арсений установил свет ниже, чтобы лица оставались полутёмными.

— Начали.

Я спускалась.

Марк догнал.

— Ты уходишь?

— Уже.

— Я думал, мы вместе.

— Ты хотел остаться.

— Передумал.

— Потому что увидел, что я ушла?

— Потому что понял.

— Что?

— Что мне всё равно, где быть.

— Пока я рядом?

Он остановился.

— Да.

Слишком красивая реплика.

Я сама написала.

Теперь ненавидела.

Но сцена требовала.

Я сделала шаг вниз.

Марк взял меня за руку.

Точно по договорённости.

За ладонь.

Не сильно.

Я остановилась.

Мы оказались близко.

Лестница была узкой.

В кадре это должно было выглядеть естественно.

Марк стоял на ступень выше, поэтому лицо оказалось почти напротив моего.