© Ребенина П., 2025

© ООО «Издательство „Вече“», 2025

Эти строки из рассказа Чехова «Варька» до сих пор время от времени всплывают в моей памяти… А ведь прошло уже несколько десятилетий с тех пор, как я произносила эти слова со сцены… Было тогда и мне самой лет тринадцать. Училась я хорошо и памятью обладала просто феноменальной. Это заметили учителя и поручили мне выучить этот рассказ Чехова наизусть. Понимали, что для меня особого труда это не составит. А потом на каждом концерте, посвященном какой-либо знаменательной дате, будь то школьный литературный вечер или же мероприятие к годовщине революции, неизменно выставляли на сцену меня. И я с выражением произносила чеховскую «Варьку», 3–4 страницы текста проговаривала наизусть. С трепетом душевным читала я этот рассказ, особенно потрясал его трагический конец, когда бедная, измученная Варька, не осознавая того, что делает, душит орущего ребенка и наконец-то спокойно засыпает. Чтение этого рассказа волновало меня и неизменно вызывало сочувствие и энтузиазм в зрительном зале.

С той поры Чехов – один из моих самых любимых писателей. Поначалу интересовали меня его детские рассказы – «Ванька», «Каштанка». Однако читать его было так легко и увлекательно, что вскоре перечитала я все его произведения, за исключением пьес. А уже в зрелые годы произошел еще один эпизод, обративший мое внимание на русского классика.

В 2001 году, когда я работала врачом в Европе, преподнес мне мой пациент-швед замечательный подарок – билет в стокгольмский театр на пьесу Чехова «Три сестры». Таким образом хотел он выразить свою благодарность за теплое отношение и успешное лечение членов его семьи. Он долго раскланивался и объяснял, что это отнюдь не взятка, а просто признательность. Ведь, как подкуп, его подарок рассматриваться никак не мог: его семья к этому времени переехала в другой район города и лечению в моей поликлинике уже не подлежала.

Я сомневалась, но желание увидеть знаменитую пьесу моего соотечественника перевесило. И вот я отправилась в Стокгольм, где увидела и услышала родную пьесу на шведском языке. И никогда об этом не пожалела, даже на чужом языке впечатление пьеса производила незабываемое. А может быть, я просто стосковалась по Родине и русской литературе. И поэтому этот вечер стал для меня праздником.

А вернувшись в Россию, я вплотную занялась писательством. В том числе литературоведением и написала, и опубликовала книги о жизни и творчестве русских писателей. Вначале это был И. С. Тургенев, затем В. А. Жуковский, ну а вот теперь пришла очередь А. П. Чехова.

Чехов с девятнадцати лет писал небольшие рассказы для сатирических журналов и рамки этих изданий как раз и заставляли его формировать новый подход к написанию заметок и сценок. То есть в принципиально маленький размер нужно было уложить принципиально большой объем. И все это стало своеобразной школой для последующего Чехова. И для последующих поколений писателей. Надо сказать, что короткие, простые и удивительно талантливые рассказы Чехова были настоящим переворотом в литературе. До этого никто даже не пробовал так писать. Ольга Книппер, жена писателя, расстраивалась тем, что у мужа нет «крупных» произведений. На что Чехов отвечал: «Это у меня, Дуся, почерк мелкий…» Так возник знаменитый чеховский стиль, краткость, когда каждая деталь играет роль в тонком и очень сконцентрированном сюжете. Удивительная красота чеховского языка, потрясающий юмор, ирония и глубина суждения – все это делает его рассказы уникальными и не имеющими аналогов в мире.

Сам Чехов не очень высоко ценил свое творчество, он часто говорил, что ведь «есть Толстой и был Достоевский». И что он в сравнении с этими гениями? Действительно, что было делать молодому писателю после таких титанов мысли? Ведь казалось, эти гиганты написали уже все, что только можно, научили людей жизни и художественно осмыслили душу. Но тут появляется Чехов! И в разговоре с Иваном Буниным Чехов утверждал, что через семь лет его уже никто не будет читать. Однако сам Лев Толстой после смерти Антона Павловича сказал: «Чехов создал новые, совершенно новые, по-моему, для всего мира формы письма, подобных которым я не встречал нигде…» Именно Льву Николаевичу принадлежит высказывание: «Чехов – это Пушкин в прозе».

Начиная с двадцатых годов Чехов мало-помалу приобрел и за рубежом – на пяти континентах – такую же славу великого классика. Хотя в каждой стране его имя пишется по-разному – то Cehov, то Tschechov, то Tchehoff, то Chekov, то Chekhoff, – всюду, и в Мельбурне, и в Сантьяго, и в Стокгольме, и в Кейптауне, и в Париже, и в Лондоне, это имя окружено ореолом величия. Однако на Западе Чехова как несравненного творца юмористических рассказов практически не знают. Он известен как гениальный драматург, равный по величине Шекспиру. Бернард Шоу писал: «В плеяде великих европейских драматургов… имя Чехова сияет как звезда первой величины». Для театральной культуры США Чехов – вершина. Чехова играют все, везде, на нем учатся. Есть уже даже американские пьесы, написанные о Чехове. Почему же он стал такой иконой для искусства XX века? Практически все спектакли по пьесам Антона Павловича на первых представлениях имели провал. Спектакли по его произведения поражали не вмиг, завоевывали сердца постепенно и навсегда, становясь мировыми шедеврами.

Когда о Чехове узнали на Западе, то и там все начали писать иначе. Именно с нашего Чехова началась и новая эпоха для драмы, новая эпоха для литературы, для прозы, для рассказа. Несомненно, что успех театральной школы Станиславского и Немировича-Данченко и их метода также способствовали популярности Чехова.

Доказывать современным читателям величие Чехова – значит ломиться в открытую дверь. Начисто забылось назойливое брюзжание Михайловского, злое улюлюканье Протопопова, Арсения Введенского, Евгения Соловьева, Петра Перцова, Николая Русанова и многих других современников, преследовавших Чехова до самой могилы. Скудоумные домыслы Теодоровичей, Лялевичей рассеялись дымом, словно их никогда не бывало.

Современный читатель даже не подозревает о том, что Чехову приходилось работать в таком окружении врагов. Теперь на читателя широким потоком хлынули восторженные книги о Чехове – диссертации, монографии, очерки, мемуары, исследования, свидетельствующие, что великий художник наконец-то оценен по заслугам. Не только изучено все его творчество в целом, не только созданы монографии, любовно и вдумчиво прослеживающие изо дня в день всю жизнь его от колыбели до гроба, но создана целая библиотека исследований о его связях с теми или иными идеями, с теми или иными людьми, с теми или иными местами и т. д. «Чехов и Горький», «Чехов на Сахалине», «Чехов и Таганрог», «Чехов и Москва», «Ялта в жизни и творчестве Чехова», «Чехов и Короленко», «Чехов и Плещеев», «Чехов и Бунин», «Чехов и Мейерхольд», «Чехов и Куприн», «Чехов и Чайковский», «Чехов и музыка», «Чехов и наука», «Чехов и религия», «Чехов и дети», «Чехов и женщины» и т. д. и т. п. Неутолим и горяч интерес к каждому моменту жизни Чехова, к каждой местности, которую он посещал, к каждому большому человеку, с которым привелось ему сталкиваться.

И все-таки я отважилась написать книгу о Чехове, может быть, мне хотелось выразить свое собственное отношение к творчеству и к событиям жизни великого русского писателя. Начиная писать книгу о жизни А. П. Чехова, я, как и полагается, прежде всего стала знакомиться с литературой, посвященной ему. Монографий о его жизни и творчестве немало. Прежде всего, это воспоминания членов большой семьи Чеховых – братьев Александра, Ивана, Михаила и сестры Марии. Затем замечательные жизнеописания писателей-эмигрантов Ивана Бунина и Бориса Зайцева. Оба – большие русские писатели, которые лично знали Чехова. А Иван Бунин в последние годы жизни писателя стал не только другом, но почти что членом его семьи и подолгу жил с Антоном Павловичем в Ялте. Ну и, конечно, воспоминания современников – Гиляровского, Короленко, Горького и др. Познакомилась и с переводом монографии о Чехове Анри Труайя – «самого русского из французских литераторов».

Никак нельзя было обойти вниманием замечательную книгу Корнея Чуковского «О Чехове», изданную в 1967 году. Это была последняя прижизненная книга Чуковского. Этот писатель, родившийся в 1892 году, был современником Чехова, но благодаря долгой жизни оказался и нашим современником. В течение всей своей жизни Чуковский писал и думал о жизненной судьбе и загадочном таланте Чехова, убежденно считая его самым «скрытным» и самым непрочитанным русским писателем. Его книга произвела сильное удивление в читающем сообществе. В такой интонации ни биографий, ни исследований о Чехове раньше не писали.

«…Трудно нынче даже и представить себе, что такое был Чехов для нашего поколения, для подростков 90 годов, – говорил Чуковский в своем последнем радиовыступлении. – Чеховские книги казались единственной правдой обо всем, что творилось вокруг. Читаешь чеховский рассказ или повесть, а потом глянешь в окошко и видишь как бы продолжение того, что читал. Я тогда не знал ничего об его жизни, даже не догадывался, сколько было в ней героизма, но во всех его книгах, в самом языке его книг, феноменально богатом, разнообразном, пластическом, я чуял бьющую через край могучую энергию творчества».

Рассказывая об эволюции Чехова, о его сложном художественном мире, о языке и поэтической живописи, Чуковский горел желанием сказать о Чехове то, чего до него никогда еще не говорилось. И ему это удалось. Когда в 1954 году писатель и эмигрант Борис Зайцев выпустил в Париже свою литературную биографию Чехова, то он сумел переправить свой труд в Советский Союз, а именно Корнею Чуковскому, которого знал с начала 1900 годов. В ответ он получил письмо, где его книга была с восхищением названа… осиянной.

Изредка попадаются биографии и иного рода, выискивающие в облике писателя негативные стороны, смакующие, так сказать, «клубничку». Это касается практически всех известных личностей, слетаются вокруг журналисты, как навозные мухи, и выискивают скабрезные детали, надеясь выстроить на этом свою личную популярность. Но мы их здесь упоминать не будем…

Вот с такими мыслями и чувствами отправилась я в дальнее плавание – погружение в жизнь великого русского писателя. Все даты в книге приведены по старому юлианскому календарю, который применялся в России до 1918 года. Результаты этих изысканий предлагаю я вниманию моих читателей.

Чехов родился 17 января 1860 года в городе Таганроге. Город этот старинный, он был основан еще Петром I в 1698 году. В то время русский царь был одержим идеей найти для России выход в море и отвоевал это побережье у Турции с целью основать здесь военно-морскую базу. Сразу же на берегу Азовского моря началось строительство, и вскоре здесь появилась Троицкая крепость. Строился город Таганрог «большой кровью», непосильным каторжным трудом согнанных сюда крестьян. Работники не выдерживали и многие бежали на Дон или даже за границу, в Турцию. Хотя для православного человека жизнь в мусульманской Турции, среди неверных, считалась позором.

Тогда хитроумный Петр решил привязать работников к этому месту семейной жизнью. Был издан приказ для Москвы – выделить каждую десятую девицу и собрать ей всем миром приданое. Несколько сотен невест было отправлено на берег Азовского моря, и таким образом работники были закреплены здесь женами и детьми. Однако Турция смогла отвоевать эти территории обратно и, по Прутскому договору, принудила Россию разрушить все построенные укрепления.

Окончательно же вошла эта территория в состав Российской империи во времена Екатерины II и стала частью Екатеринославской губернии. В это время Россия уже прорубила окно в Европу через Санкт-Петербург. Таганрог, стоявший на берегу мелководного Азовского моря, потерял свое значение как военная база и остался лишь красивым торговым городом на берегу теплого моря.

В 1825 году в Таганроге скоропостижно скончался император Александр I, известный как Благословенный. Смерть эта была неожиданной, мистической, многие в нее не поверили. Говорили, что Александр инсценировал свою смерть и в гроб был положен умерший солдат, внешне похожий на императора. Настоящий же Александр, много лет мучимый угрызениями совести за участие в заговоре против своего отца Павла I, зверски убитого заговорщиками, постригся в монахи. Стал зваться Федором Кузьмичом и ушел в Сибирь.

Подобное превращение позднее пережила и его супруга императрица Елизавета Алексеевна. После смерти мужа она еще на полгода осталась в Таганроге. Так же как муж неожиданно и скоропостижно скончалась в 1826 году. Согласно популярной версии, она тоже не умерла, а вслед за мужем решила отказаться от мирской жизни, став затворницей Верой Молчальницей в Сырковом девичьем монастыре Новгородской губернии. Она хранила 23 года обет молчания и, не нарушив его, скончалась в 1861 году.

При основании Таганрог имел четкую регулярную планировку, похожую на ту, которую впоследствии Петр I использовал при строительстве Санкт-Петербурга. К 60-м годам XIX века, в связи с быстрым выдвижением Одессы, а затем и Ростова-на-Дону, Таганрог утратил свою былую торговую славу, но в то же время еще не превратился в крупный промышленный город, каким он стал к концу XIX века. Он постепенно стал приходить в упадок: железную дорогу проложили мимо, корабли приплывали в порт все реже. Город превращался в захолустье.

Всю промышленность Таганрога в 60-х годах XIX века составляли полукустарные макаронные и табачные фабрики да несколько маленьких заводов – кирпичный, канатный, свечной, кожевенный. Их роль в жизни города была так незначительна, что в отчете Таганрогского градоначальства за 1860 год работа на них вообще не была упомянута среди главных в разделе «занятие населения».

Летом 1855 года происходили варварские бомбардировки Таганрога соединенным англо-французским флотом, от которых и к началу 60-х годов город еще полностью не оправился. На окраине города то здесь, то там попадались дома, изрешеченные штуцерными пулями и ядрами, остатки зданий, зияющие пустыми глазницами, и развалины амбаров. Однако в центре города появилось немало величественных каменных зданий, были построены театр, библиотека, даже итальянская опера. Украшали город огромный городской сад и бескрайняя лазурь Азовского моря.

В год рождения Чехова, в 1860-м, в Таганроге было около 21 тысячи жителей. «Главная промышленность градоначальства», – писалось в вышеупомянутом отчёте, – по-прежнему состояла «в заграничной торговле, в работах при порте по погрузке и выгрузке товаров и в рыбной ловле».

Состоятельные горожане, помимо торговли, жили процентами с капиталов, крупными спекуляциями, доходами от сдачи в аренду домов и земли. Не гнушались они и контрабандной торговлей, в которой зачастую деятельное участие принимали сами городские власти.

Вид Таганрога. Начало XX в.

Громкую известность в городе и за его пределами снискали торговцы и мануфактуристы Вальяпо, Скараманга, Герасимов и им подобные, все, по свидетельству брата писателя Александра Чехова, «…малограмотные и далеко не чистые на руку… Наличность миллионов в кармане, крупная торговля с Европою и мелкие сделки с совестью шли у этих господ рука об руку и друг другу не мешали». Нажив многомиллионные состояния, эти «деятели города» расходовали их на устройство грандиозных пирушек и картежные игры. Бешеные средства тратились на содержание в городе итальянской оперы, на приобретение в Италии мраморных надгробных плит, на покупку щегольских заграничных экипажей, породистых лошадей, роскошных дамских туалетов. Это считалось шиком и проявлением европейской культуры.

В 1879 году, ко времени окончания Чеховым гимназии, город вырос – число его жителей увеличилось до 37 тысяч, вместо керосинового было введено уже газовое освещение. В 1869 году Таганрог был соединен железной дорогой с Харьковом и Ростовом. В 1876 году в городе открылась маленькая публичная библиотека, но жизнь осталась такой же нудной, неинтересной, «бескрылой».

Что дал Таганрог молодому Чехову? Наряду с негативным восприятием «серости и растительности» местной жизни, накопилось у будущего писателя множество разнообразных наблюдений и впечатлений; здесь увидел он колоритные фигуры чиновников, купцов, мещан и других обывателей, описанных им позднее в своих произведениях.

В то же время в Таганроге Чехов пристрастился к чтению книг, полюбил театр и драматургию. Здесь же, в окрестностях Таганрога, Антон Павлович рассмотрел неповторимую красоту русской степи, непревзойденным певцом которой он стал впоследствии. В родном городе Чехов узнал людей, светлое воспоминание о которых сохранилось у него на всю жизнь.

Вот отрывки из писем Чехова к своим родственникам и друзьям, в которых он описывает Таганрог и его жителей, в особенности барышень того времени: «Напиваюсь чаю и иду с Егором на Большую улицу. Вечереет. Улица прилична, мостовые лучше московских. Пахнет Европой. Налево гуляют аристократы, направо – демократы. Барышень чертова пропасть: белобрысые, черноморденькие, гречанки, русские, польки… Мода: платья оливкового цвета и кофточки. Не только аристократия (т. е. паршивые греки), но даже вся Новостроенка носит этот оливковый цвет. Турнюры не велики. Только одни гречанки решаются носить большие турнюры, а у остальных не хватает на это смелости».

«Был в саду. Играла музыка. Сад великолепный. Пахнет дамами, а не самоварным дымом, как в Сокольниках. Круг битком набит».

«Как ни скучна и ни томительна таганрогская жизнь, но она заметно втягивает; привыкнуть к ней нетрудно. За все время пребывания в Таганроге я мог отдать справедливость только следующим предметам: замечательно вкусным базарным бубликам, сантуринскому, зернистой икре, прекрасным извозчикам и неподдельному радушию дяди. Остальное все плохо и незавидно. Барышни здесь, правда, недурны, но к ним нужно привыкнуть. Они резки в движениях, легкомысленны в отношениях к мужчинам, бегают от родителей с актерами, громко хохочут, влюбчивы, собак зовут свистом, пьют вино и проч.».

«Совсем Азия! Такая кругом Азия, что я просто глазам не верю. 60 000 жителей занимаются только тем, что едят, пьют, плодятся, а других интересов – никаких… Куда ни явишься, всюду куличи, яйца, сантуринское, грудные ребята, но нигде ни газет, ни книг… Местоположение города прекрасное во всех отношениях, климат великолепный, плодов земных тьма, но жители инертны до чертиков… Все музыкальны, одарены фантазией и остроумием, нервны, чувствительны, но все это пропадает даром… Нет ни патриотов, ни дельцов, ни поэтов, ни даже приличных булочников».

Отчий дом А. П. Чехова в Таганроге. Начало XX в.

По-видимому, юному Чехову в Таганроге со временем стало просто тесно и скучно среди местного населения, ему не хватало впечатлений и духовного простора. Все это он нашел в Москве, куда переехал в 1879 году.

В Таганрог Чехов неоднократно приезжал уже будучи известным писателем. Судя по всему, его всегда тянуло на малую родину, впрочем, как и большинство людей. В письмах к своим родственникам и друзьям Чехов писал: «Куда бы я ни поехал – за границу ли, в Крым или на Кавказ, – Таганрога я не миную» или «после Москвы я более всего люблю Таганрог».

Дед будущего писателя, Егор Михайлович Чехов, был поистине замечательным человеком. Он был крепостным крестьянином у помещика Черткова. Того самого Черткова, который оказался дедом известного соратника Льва Толстого и основателя толстовства Владимира Григорьевича Черткова. Проживала семья в селе Ольховатка Воронежской губернии. Бабушкой писателя была Ефросинья Емельяновна Чехова (до замужества Шимка).

Егор Михайлович Чехов был человеком волевым, и он поставил целью освободить себя и свою семью от крепостной зависимости. За тридцать лет тяжкого труда он сумел собрать деньги и в 1841 году выкупил из крепостной зависимости себя с женой и сыновей. Родители же и братья его так и остались в холопах, той же воли к свободе и внутренней целеустремленности у них не было. Удивительно то, что он смог собрать огромную сумму денег безо всякой помощи со стороны. Цена их свободы была три с половиной тысячи рублей.

Тут хочется вспомнить, как выкупался из крепостной зависимости художник Тарас Шевченко примерно в те же годы. Выкуп этого уже известного художника обошелся дорого – аж в 15 тысяч рублей. Такая высокая цена объяснялась тем, что его владелец помещик Энгельгардт готовил Тараса на роль своего придворного живописца и истратил уже много денег на его обучение. Выкупали Шевченко всем великорусским миром, причем самую большую долю внесла императорская семья. Надо сказать, что неблагодарный Тарас позднее очень презрительно отзывался об императорской чете и призывал всю царскую семью утопить в крови. Несмотря на это, через несколько лет петербургская знать снова решила помочь Тарасу и выкупить из неволи его сестер. Деньги собрали, но они до сестер так и не дошли, так как уже вольный Тарас загулял и все их пропил.

Но у деда Чехова был другой характер, он, не в пример Тарасу Шевченко, был не пропойцей и гулякой, а человеком мудрым, серьезным и великим тружеником. И во главу угла ставил свободное будущее своей семьи и детей. Воспоминания Егора Михайловича о своей жизни пересказала его внучка Вера Васильевна, а записала правнучка Руденко Ксения Андреевна. Они читаются как увлекательный роман:

Егор Михайлович Чехов. Рисунок С. М. Чехова. 1956 г.

Ефросинья Емельяновна Чехова. Рисунок С. М. Чехова. 1956 г.

«С малых лет, – рассказывал Егор Мих(айлович), – мне приходилось очень много работать на помещика и при дворе, и в поле, и на пасеке, и в лесу, и на пастбище. Особенно тяжелой, и не лежала у меня к ней душа, была работа при дворе. Надо было в течение дня проделать большое количество всевозможных, никому не заметных работ. Одни посылали на кухню чистить картошку, другие – привести в порядок конюшню, третьи – таскать воду для мытья полов и подмести двор. При малейшем неудовлетворении я часто получал побои и поэтому всей душой рвался к своей любимой работе в поле и на пасеке. Но иногда меня посылали и на пастбище, и на лесозаготовки. Будучи 14 лет, я начал болезненно чувствовать беспросветное положение раба с тяжелым подневольным трудом и унизительными побоями. Болезненное чувство породило во мне страстное желание научиться грамоте, благодаря которой, как мне казалось, я облегчу себе рабское положение. Причиной такого большого желания научиться грамоте послужило следующее обстоятельство. Однажды ранней весною я пришел на пасеку и начал чистку в ульях, не заметив того, как подошел пасечник. Он, видимо, долго, незаметно наблюдал за мной, а потом сказал: „Егорка! Ты наверное любишь это дело, хочешь всегда работать только на пасеке?“ Но я ему ответил: „Я люблю работать и на пасеке, и в поле и буду одинаково хорошо работать и там и там“. В одно пребывание мое на пасеке пасечник мне сказал, что он собирается выписать из Италии пчелиных маток. Позвав меня в домик на пасеке, показал мне несколько журналов по пчеловодству, в которых были сняты матки и красочно изображенные виды пасек. Он мне сказал, что в этих журналах описано все о пчеловодстве и об уходе за пчелами. Я подумал про себя: „Вот он откуда знает так много о пчеловодстве, вот где нужна грамота. Надо во что бы то ни стало ее постичь“.

Прошло некоторое время, и из Италии пришли выписанные пасечником матки. Услыхав об этом, я поспешил на пасеку. На столе в домике лежали три маленькие коробочки, в которых находились матки. Когда пасечник стал открывать одну из них, то находившаяся там матка, совершенно без признаков жизни, вспорхнула и вылетела в открытую дверь. Я в испуге помчался за ней, чтобы ее поймать, но пасечник возвратил меня и, раскрыв шире дверь, сказал: „Матка должна вернуться обратно сама“. Действительно, она вернулась и села в коробочку на прежнее место. Все присутствовавшие здесь были удивлены таким явлением и посчитали это не иначе как за чудеса. Но я и здесь подумал, что вся сила этого заключается в грамотности, которая объясняет и облегчает всякие дела. Опять я говорю себе: „Надо учиться грамоте“.

Вот тут-то мысль научиться грамоте так овладела мною, что я твердо решил добиться своей цели любым путем. Я потерял покой, все думал об этом, не зная, как мне это осуществить. Я даже стал забывать, что я все-таки раб и что это для нас едва допустимо. Проходя через барский двор, я с завистью смотрел на веранду барского дома, где на веранде сидели барыни и читали газеты и журналы. Поделиться с кем-либо о своем решении учиться грамоте я не решался. Но однажды я не вытерпел и проговорился об этом своему отцу. Отец в отчаянии сказал: „Егор! Брось об этом помышлять, засекут тебя, знай, засекут“. Я подумал и ответил ему: „Нас секут за всякие провинности и часто без всякого повода, и мы все терпим, за это я тоже потерплю“.

Нелегко мне было думать о том, кто же сможет обучить меня грамоте и притом тайно. В разговоре со своим сверстником Сидором Харитоновым, сыном помещичьего дворового крестьянина, я узнал, что его отец был грамотным и тайком обучал грамоте своего сына. Сидор, узнав о моем желании обучаться грамоте, пообещал мне по мере своего ознакомления с грамотой помогать мне по своим книгам. Но осуществлять это было крайне сложно, так как приходилось укрываться с книгами на чердаках, по хлевам, конюшням и в лесу, где я пас скот. Длительные отлучки мои стали заметными, а в работе тоже не все шло хорошо, как это было раньше, за что неоднократно подвергался побоям. Но ради такого большого дела я переносил все унижения.

Удавалась мне грамота легко, а под конец я закончил ее самостоятельно. Радостно мне было, когда я постиг грамоту. Грамота моя собственность, и хотя я и раб, но никакая сила не сможет отнять ее у меня. Теперь, когда я проходил через барский двор и видел на веранде господ за чтением газет и журналов, я уже не завидовал им и мне хотелось им громко сказать: „Я тоже постиг грамоту и тоже умею читать“. Обучившись грамоте, я пристрастился к чтению книг, журналов и газет, которыми меня тайно снабжал Сидор из барского дома. Книги меня многому научили, на многое открыли глаза, хотя я за них и подвергался избиениям.

Однажды, присматривая стадо, я расположился возле леса и, читая вслух газету, не заметил того, как на лошади подъехал объездчик и со всей силой ударил меня хлыстом по голове, а потом начал полосовать все тело. От неожиданности я в испуге вскочил и, к своему ужасу, заметил, что газета вся была изодрана, а ее надо было в целом виде возвратить Сидору.

Поводом к избиению было только то, что я держал газету в руках и вслух читал, что рабу было не положено. Тело ужасно ныло от боли, но я думал больше об изодранной газете, чем о своем теле. На другой день барам стало известно, что у меня в руках была газета и я, остерегая скот, лежа читал ее вслух. Меня велели привести на допрос в барский дом. Прежде чем привести в дом, меня снова полосовали плетью, чтобы показать верность своим барам, а потом, как скотину, погнали во двор.

Отец мне напомнил: „Я тебе говорил, засекут тебя, а ты все грамоту хочешь уразуметь, не положено нам – это барское дело“. Меня тревожило не то, что меня снова начнут бить, а то как бы не допытались, кто меня обучал грамоте и кто мне дал газету. Но тревога моя оказалась напрасной. Никто из бар не только не спросил меня, откуда у меня взялась газета, но даже никто не поинтересовался, каким образом и когда я научился грамоте. Барин раскрыл передо мною книгу и заставил прочитать несколько строчек и прочитанное написать. Удивления он не выразил по этому поводу, а только осмотрел меня со всех сторон и приказал: „Иди к управляющему и будешь выполнять всю ту работу, которую он тебе скажет“.

Я со страхом вошел в помещение конторы, в которой сидел управляющий за большим столом. Он на меня строго посмотрел и грозным голосом спросил: „Ну что, смог уразуметь грамоту?“ „Да, умею читать и писать“, – ответил я. „Ты будешь выполнять всю работу по конторе, которую я тебе укажу“, – приказал он. Первая работа в конторе, которую поручено было мне вести, заключалась в том, что надо было производить точный учет почтовых поступлений и отправлений. Вначале я растерялся и даже испугался, боясь в самом начале работы получить побои, но один из конторских работников (тоже крепостной) помог мне разобраться в бумагах, и я быстро и успешно освоил всю технику.

Постепенно под строгим контролем управляющего мне поручалось вести домовую переписку, вести учет урожайности зерна, меда, учитывать скот и отправление его в Петербург и другие города. Все работы, которые поручал мне управляющий, осваивались быстро и выполнялись хорошо. Управляющий очень хвалил меня за доброе выполнение всех поручаемых мне работ и к праздничным дням делал мне вознаграждения.

Слух о моей работе и стараниях дошли до помещика Черткова, и он со своей стороны награждал меня, вызывал к себе в дом и перед всей семьей выражал похвалу за мои старания. Помещик замечал мои успехи и старания во всех конторских делах и советовал управляющему, чтобы тот постепенно приобщал меня к делу управления имением. Я с большой охотою и рвением схватился и за эту работу, которая протекала гладко, без всяких замечаний. Во время заболевания управляющего помещик приказал мне самостоятельно вести всю работу по управлению имением, и я с этим трудным делом справлялся. За все успехи мои в делах я всегда имел вознаграждения от управляющего и от помещика. Теперь я уже без робости брался за всякие работы, так как все трудности я преодолел без осложнений, но все же под присмотром управляющего имением. Но однажды, советуясь с управляющим, помещик решил проверить меня в области покупки для имения сельскохозяйственных орудий. Для этого отправил меня с помещиком в г. Воронеж.

Первый раз в городе мне показалось несколько суетно и многолюдно, что меня тревожило и настораживало. Однако, преодолев все городские трудности, закупили все порученные нам орудия, которые удовлетворили помещика, и он остался доволен необходимыми покупками для весенних работ.

Не ожидая весны, помещик с управляющим решили меня с двумя помощниками направить в Петербург для продажи туш крупного рогатого скота и меда. Я высказался помещику о своей робости, но он мне ответил, что я со всякой работой справлялся и это тоже одолею. С большим грузом мы отправились в Петербург, где вся продукция была продана довольно выгодно, и помещик был доволен хорошим исходом нашей поездки. Такие поездки повторялись несколько раз, и мне давались вознаграждения за удавшуюся поездку, которые я скупо копил для будущего.

Между тем благодаря моему познанию всего хозяйства помещик решает приблизить меня к управлению всеми делами имения. Однако шли годы, я обзавелся семьей, которая увеличилась до 6 человек. Но все они, как и я сам, были крепостными помещика Черткова. Это обстоятельство, положение раба, крайне тяготило меня, особенно при том положении, в котором находился я, выполняя такую сложную и полезную работу для помещика. Я начал особенно задумываться над этим унизительным положением раба. Особенно страстным желанием было освободить себя и всю свою семью от крепостничества после того, как я побывал в больших городах и увидел там кипучую жизнь свободных людей.

Но для освобождения от рабства необходимы деньги для выкупа. Источниками накопления средств для выкупа у меня являлись вознаграждения, получаемые мною за хорошую работу от помещика и управляющего. В силу этого семья моя жила очень скудно, так как все возможные средства я скупо собирал для ее выкупа.

Я обратился к помещику с просьбой об освобождении меня и моей семьи от крепостничества. Помещик подсчитал всех членов семьи и нашел, что для выкупа моей дочери Александры денег не хватает, и он отдал мне ее бесплатно, как „малоценный товар“. Собрав свой скудный скарб, среди которого я вез два короба книг и журналов, подаренных мне членами семьи помещика, на другой день ранним утром, простившись со своим учителем грамоты Сидором и его семьей, я покинул имение Ольховатку, место мрачной жизни крепостного раба».

Егор Михайлович с семьей двинулись к югу и по пути сделали остановку в деревне Твердохлебово, где выдали дочь Александру замуж за сельского писаря В. Г. Кожевникова. По словам отца, «она была очень юная, и я боялся везти ее в город, ибо там жулики ее могут обмануть»…

Собравшись, Егор Михайлович поехал дальше в направлении юга и сделал остановку в г. Таганроге, где и решил устраиваться со всей семьей. Он купил в Таганроге небольшой домик. Там он пристроил своих сыновей к делу, но недолго в городе оставался. Городская суета тяготила, снова потянуло его к земле, к сельскому хозяйству.

Он устроился на работу управляющего в имении помещика Платова на Донщине. Шли годы, и дети Егора Михайловича обзавелись семьями. Однако условия жизни у всех были разные. Особое внимание Егор Мих(айлович) оказывал сыну Павлу, в котором он заметил продолжение своих стремлений к свободе, к образованию. Он гордился тем, что все дети Павла обучаются в гимназии.

И огорчался тому, что его дочь Александра Егоровна проживает с многочисленной семьей в глухой деревне и не имеет такой возможности. Свою любимую дочь он часто навещал и во всем ей помогал. Он помог ей выдать замуж всех старших дочерей за серьезных порядочных людей. Местные жители относились к нему с огромным уважением, его стали приглашать на совещания в земскую управу в г. Богучар. На совещаниях Егор Михайлович давал советы земцам по разных вопросам, в частности о применении органического удобрения (навоза), что вызвало у всех большой интерес.

В 1878 году Егор Михайлович приехал к дочери и пригласил ее с внучкой Верой приехать к ним в имение к празднику Пасхи. Надо было повидаться с матерью, которая стала очень слаба и неутешно тосковала о дочери… Дочь с внучкой приехали в дом к Егору Михайловичу.

Внучка Вера вспоминала: «Открыв дверь, мы увидели старенькую, слабенькую женщину, сидевшую на постели с протянутыми к нам руками. Моя мама с рыданиями бросилась к ней, упала перед ней на колени и без конца целовала бабушкины руки. Я повторяла за мамой то же самое и громко плакала. Бабушка непрерывно плакала и повторяла: „Бог послал мне вас увидеть последний раз“. Дедушке, стоявшему в стороне, наверно, тяжело было смотреть на эти переживания, и он вышел из помещения. Через некоторое время он возвратился, подошел ко мне и сказал: „Пойдем со мной, а они пускай побудут вместе“». Егор Михайлович повел девочку к пруду, в котором плавало очень много разных рыбок, очень восхитивших ее своей красотой. Потом они пошли к теплице, где дедушка показал ей выросшие к празднику огурцы и помидоры. Она очень была удивлена дедушкиному умению все это делать. Но ведь Егор Михайлович был вечным тружеником, и, как говорит русская пословица, «терпение и труд все перетрут». И здесь, в имении Платова, сумел он устроить свою жизнь красиво и достойно. А своей внучке он наказал: «Будешь много читать, будешь много знать».

Чеховы. Стоят (слева направо) – Евгения Яковлевна, Павел Егорович, Митрофан Егорович. Сидят – Ефросинья Емельяновна, Егор Михайлович, Людмила Павловна

Но в половине июля ее мама получила из Таганрога от брата Митрофана Егоровича письмо, в котором он сообщил, что, поболев немного, умерла Ефросинья Емельяновна и что они, все братья, помогли дедушке похоронить ее и успокоить дедушку в эти скорбные дни…

Егор Михайлович решил ликвидировать свое хозяйство и переселиться к дочери Александре… Дедушка приехал в начале октября в сопровождении сына Митрофана Егоровича, которого попросил помочь ему, ибо ликвидация дел в имении задержала его…

Приближались рождественские праздники, и Егор Михайлович, несмотря на большие морозы, решил посетить все церковные службы. В его адрес были получены поздравительные праздничные послания от сыновей, знакомых и работников земской управы г. Богучара, что очень обрадовало его. Прошли морозные месяцы, приближалась весна, и Егор Михайлович стал тяготиться своим бездельем, начал вспоминать свою трудную жизнь с самых ранних лет. Дочь Александра Егоровна и внук Василий успокаивали его, говоря: «Отдохнешь хорошо и снова начнешь трудиться».

Александра Егоровна очень переживала за состояние здоровья своего отца, но никакие увещевания не имели силы, так как здоровье ухудшалось и душевное состояние становилось неспокойным. Он стал задумчив, меньше разговаривать, выходил подышать воздухом, быстро возвращался в дом и ложился отдыхать…

Предчувствуя близкую кончину, Егор Михайлович решил посетить родственников. Как сообщалось в письме, направленном отцу Антона Павловича Чехова его братом Митрофаном, «в воскресенье 11-го числа он был в Богучаре в гостях у Настеньки. Прощаясь с ними… он им пророчески сказал: теперь я всех детей и внуков проведал и благословил, так как Исаак Якова, Яков Иосифа и братию его; этим я приготовил себя к погребению».

12 марта Егор Михайлович вернулся в Твердохлебовку и «почувствовал дурноту», к нему был приглашен священник для исповеди. «После окончания таинства священника он попытался пройти по комнате поддерживаемый с одной стороны Василием Георгиевичем с другой сестрой. На поворот обратно он преклонил колено, и более у нас не стало отца, благодетеля…» Случилось это «в 5 часов пополудни»…

Состоялись похороны 15 марта 1897 года. Вынос тела на крыльцо, во двор и при выносе за двор трижды сопровождались чтением св. Евангелия. «…На колокольне производился печальный протяжный звон. Шествие из церкви началось похоронным пением… на старинный напев», после этого остановились. Движение на кладбище шло медленно и сопровождалось пением и чтением Евангелия. Как сообщал в письме Митрофан Егорович, его отца, Егора Михайловича, похоронили на местном кладбище с почестями, каких не видели даже в городе. На могиле был поставлен «дубовый крест с резьбой имени и фамилии, кто здесь покоится».

Егор Михайлович был одарен от природы редким умом, кипучей энергией, напористостью в каждом начинании дела и достижении намеченной им цели. Страстное стремление тайно обучиться грамоте еще в подростковом возрасте при тяжелых условиях крепостничества и в дальнейшем тяготение к свету не могли не оказать влияние на его детей и через них на внуков, а в дальнейшем и на правнуков, что говорит о колоссальной силе воздействия этого человека – великана труда.

У Егора Михайловича Чехова было трое сыновей – Михаил, Павел, Митрофан и дочь Анна. Выкупив из крепостной неволи всю семью, он распорядился судьбой детей, как полагал, самым наилучшим образом. Дочь выдал замуж в Богучарове, а сыновей приставил к серьезным делам.

Старшего сына, Михаила, он послал в Калугу учиться переплетному делу. Егор Михайлович, самостоятельно выучившийся грамоте, относился к книгам с таким огромным уважением, что выбрал для старшего сына непосредственно с книгами связанное дело. Через четыре года после приезда в Калугу Михаил Егорович женился на калужанке и открыл собственную переплётную мастерскую, где работала вся его семья: жена и шестеро детей.

Второго сына, Павла, Егор Михайлович поселил в Таганроге, найдя ему место приказчика у богатого купца Кобылина, который в то время был здесь городским головой.

А младшего сына, Митрофана, он отправил в Ростов-на-Дону. Здесь, служа приказчиком у купца Байдалакова, тот познакомился и подружился с другим приказчиком Иваном Морозовым, сыном богатого купца, торговавшего сукнами по всей России. Оказался Иван в Ростове-на-Дону вследствие трагедии, случившейся в их семье. В одной из деловых поездок его отец внезапно умер, причем пропали и деньги его, и товар. Жена купца, захватив с собой троих детей, стала разыскивать его по всей России, но, так нигде не найдя, осела с детьми на юге. Сына Ивана отдала в приказчики в Ростов-на-Дону, где он встретился с Митрофаном Чеховым.

Через несколько лет друзья-приказчики оставили Ростов и поехали искать счастья в Таганрог. Здесь познакомил Митрофан брата Павла с другом Иваном, они подружились, а через некоторое время сестра Ивана Морозова, Евгения Яковлевна (или Евочка, как ее в семье называли), стала женой Павла Егоровича Чехова и впоследствии родила ему шестерых детей.

А Митрофан скромно занялся торговлей в Таганроге, открыл свою бакалейную лавку. Натура у него была романтическая и, увидев в каком-то журнале портрет невесты будущего императора Александра II, дочь гессен-дармштадтского герцога Максимилиану, он в нее влюбился! Казалось бы, совершенно безнадежная любовь! Однако вскоре Митрофан встретил свой воображаемый кумир на улицах Таганрога. У таганрогского чиновника Евтушевского была дочка Людмила, или Милечка, как звали ее друзья. Эта Милечка была поразительно похожа на Максимилиану, просто ее двойник! А настоящая принцесса Максимилиана к этому времени вышла замуж за наследника престола Александра Николаевича и стала Марией Александровной.

Митрофан Егорович сделал предложение двойнику своей возлюбленной, Милечке, но получил отказ. Тогда он бросил все дела и исчез из города, отправился путешествовать, просто так, пешком. Где-то в степях нагоняли его обозы и подвозили до ближайшего хутора. А потом он опять продолжал идти пешком, а ночи проводил под открытым небом. Так добрался до Москвы, а оттуда уже по железной дороге в Петербург. И всю дорогу писал он родным письма, очень красиво писал, образно, грамотно, как в их семье было принято. Такие же художественные письма сочинял когда-то детям и отец его Егор Михайлович.

В одном из писем Митрофан Егорович рассказал о том, как в Петербурге, в Царскосельском парке, встретил он Марию Александровну под руку с Александром II. Он опустился на колени, и царь спросил его, что ему нужно. И ответил Митрофан Егорович, что хотел только увидеть ту, на которую похожа его любимая девушка. Царь улыбнулся и похлопал его по плечу, а Мария Александровна, еще плохо зная по-русски, во-видимому, не поняла, о чем идет речь.

Неизвестно, было ли так на самом деле, или же что-то присочинил в этой удивительной истории Митрофан Егорович. Но главное, что когда вернулся он домой из далекого странствия, то Милечка согласилась стать его женой. В семье Митрофана Егоровича и Людмилы Павловны родилось четверо детей: Георгий, Владимир, Александра и Елена. В воспитании детей Митрофан Егорович был удивительно мягок, добр и никогда не применял телесных наказаний. В то же время он недооценивал значение средней и высшей школы и дал своим детям лишь начальное образование. Этим он сильно осложнил их будущий жизненный путь. В этом отличие младшего, да и старшего братьев Чеховых – Михаила и Митрофана – от среднего – Павла Егоровича. Тот считал святой обязанностью дать своим детям самое лучшее образование – не только гимназическое, но даже и университетское.

В своей книге воспоминаний «Вокруг Чехова» младший брат Михаил так описывает дядю Митрофана Егоровича: «Одни считали нашего дядю Митрофана Егоровича чудаком, оригиналом и даже юродивым, другие относились к нему с уважением, а мой брат, писатель Антон Чехов, с нежной любовью. Человек этот посвятил свою жизнь общественным делам и, отдавшись им целиком, умер от истощения, ибо работал через меру. Правда, „общественные дела“ 50–60 лет назад были совсем не похожи на теперешние; то, что делал дядя Митрофан, было прежде всего благотворительством. Он был и гласным, и церковным старостой, и создателем Таганрогского благотворительного братства, имевшего целью помочь бедным. Его дом всегда был доступен для бедняков; в день его именин ворота этого дома раскрывались настежь; среди двора были накрыты столы, уставленные пирогами и разными яствами, и каждый имел право войти и усесться за еду.

Это был богомольный человек, устраивавший у себя на дому целые молебствия, но в то же время любивший бывать в театре и смеявшийся до слез на веселых комедиях и водевилях вроде „Маменькиного сынка“ и „Беды от нежного сердца“. Он ходил всегда изысканно одетым и в цилиндре, его дом внешне представлял собой полную чашу. Его деятельность начиналась с рассветом и кончалась поздно вечером, и только один воскресный день он проводил в полном покое, весь целиком уходя в чтение книг и газет и в разговоры с детьми. Он обожал своих детей, говорил с ними на „вы“ и ласкал их так, что нам, его племянникам, становилось завидно. Когда мы еще мальчиками затевали какое-нибудь представление, в котором будущий писатель Антон Чехов, тогда еще гимназист, принимал деятельное участие, то дядя Митрофан всегда был нашим гостем и ценителем.

Это был человек не без литературного дарования, и его письма, которые, уже взрослыми, мы получали от него, всегда по части слога и поэтических приемов были безукоризненны. В молодости он был большим романтиком, увлекался сочинениями А. Марлинского (Бестужева) и на всю жизнь усвоил его манеру выражаться. В нашей семье долго хранились его письма, переплетенные в целую книгу, которые он писал, еще будучи холостым, моим родителям, когда совершал путешествие по России, – и я твердо уверен, что литературное дарование дяди Митрофана в известной степени передалось от него и нам, и в особенности моим братьям Антону и Александру, которые сделались потом настоящими литераторами…»

Митрофан Егорович Чехов. Рисунок XIX в.

Митрофан Егорович отличался добродушным характером и ласково относился к детям, как к своим, так и брата. Дети Павла Егоровича были желанными гостями в его доме, не раз оставались ночевать в гостях у дяди. В детстве Антоша часто прибегал к Митрофану Егоровичу, и Людмила Павловна и нянька Иринушка всегда успокаивали и утешали его. Няня рассказывала детям фантастические сказки, и Антоша пересказывал их своим сверстникам более картинно и красочно. Все Чеховы питали к Митрофану Егоровичу большую привязанность и относились к нему с уважением. «В их уютном, гостеприимном домике, – вспоминал Михаил Павлович, – мы, племянники, всегда находили родственный прием, позднее, поселившись на севере, при каждом нашем наезде в Таганрог мы любили останавливаться у дяди Митрофана».

На исходе жизни отец писателя Павел Егорович Чехов, всегда склонный к записям и дневникам, набросал вехи своей биографии:

«1825. Родился в с. Ольховатке Воронежской губ. Острогож. уезда…

1841. Отец откупил всё семейство на волю…

1842. Гирш отправил меня с быками в Москву для продажи.

1843. Выехали совсем из родины в Зайцовку к дедушке Шимке.

1844. Из Ольховатки переехал в Таганрог 20 июля к купцу Кобылину.

1845. Начал там заниматься торговлею по конторской части».

Среднего сына Павла Егор Михайлович устроил в подмастерья в купеческую лавку. Таким образом он надеялся, что его сыну удастся преодолеть еще одну ступень сословной лестницы – пробиться из мещан в купцы.

Павел Егорович был человеком одаренным многими талантами. С ранних лет у него проявились наклонности к искусствам. Десятилетним мальчиком он учился пению по нотам у местного дьячка Остапа и вскоре стал петь в церкви на клиросе первым дискантом, а когда ему исполнилось 13 лет, обучился игре на скрипке у приехавшего и поселившегося в доме Чеховых регента-дьякона. Тогда же освоил азы рисования. Пятнадцатилетний Павел выучился Закону Божиему у священника Константина Устиновского, женатого на дочери ольховатского священника. Позднее его сын, Антон Павлович, говорил: «Талант у нас со стороны отца, а душа – от матери».

В Таганроге дед Егор Михайлович когда-то приобрел маленький участок земли с небольшим домиком на углу Елизаветинской улицы и Донского переулка. Этот участок с домом он подарил сыновьям Павлу и Митрофану. Павел Егорович Чехов работал в магазине-лавке колониальных товаров таганрогского купца Ивана Евстратьевича Кобылина, который был членом таганрогского отделения Коммерческого совета и приказа общественного призрения. В его магазине Павел Егорович прошел все ступени торговой иерархии: «мальчика» (несмотря на то что при поступлении в магазин ему было почти 19 лет), приказчика, конторщика. Возможно, купец не сразу определился, чем он будет заниматься, – какое-то время он работал с прасолами – гонял скот в Харьков и Москву. Это был изнурительный тяжелый труд с ночевками под открытым небом, в голой степи. Особенно тяжко приходилось в непогоду. На руке Павел Егорович носил перстень, на печати которого была выгравирована надпись «Одинокому везде пустыня». Прочел эту надпись его отец, встревожился и решил, что сына надо поскорее женить.

29 октября 1854 года, в то самое время, когда начиналась Крымская война, Павел Егорович женился на сестре своего приятеля Ивана Морозова Евгении (Евочке). Предки Евгении Яковлевны Морозовой также были крепостными, однако ее дед Герасим Никитич Морозов еще в 1817 году выкупил себя и свою семью из неволи. Известно, что родственники Чехова по материнской линии занимались иконописью. Это было дело прибыльное, очевидно, потому и смогли они выкупиться из крепостной зависимости. В 1901 году, получив в подарок от археолога академика Н. П. Кондакова его книгу «Современное положение русской народной иконописи», Чехов благодарил автора: «Я прочел ее с большим интересом и с большим удовольствием. Дело, между прочим, в том, что моя мать, уроженка Шуйского уезда, 50 лет назад бывала в Палехе и Сергееве… у своих родственников – иконописцев, тогда они жили очень богато… в двухэтажном доме с мезонином, громадном доме… По сохранившимся у нее впечатлениям, тогда была хорошая, богатая жизнь; при ней получались заказы из Москвы и Петербурга для больших церквей».

Поначалу Павел Егорович с женой жили в маленьком дедовском домике. В нем было всего три комнатки – спальня родителей, детская и столовая. Кухня была холодная, с глинобитным полом. Здесь и рождались их дети, которых стало шестеро.

Брак оказался основательным и, как считалось по тем временам, счастливым. Но, конечно, легким не был – из-за характера мужа: резкого, властного, горячего. Но весь склад семейной жизни был тогда таков, особенно в купеческо-мещанской среде: муж владыка неограниченный, «домострой» в полной силе. Евгения Яковлевна была тише, мягче и сердечнее мужа. Образования небольшого, высокорелигиозная и безответная, но много читавшая. Несмотря на это, особой грамотностью не отличалась, что хорошо видно по ее письмам. Муж любил ее, но и терпеть от него приходилось немало. Ее образ кроткою тенью прошел через всю жизнь Антона Павловича.

Прослужив у Кобылина 13 лет, по-видимому обусловленных заранее, Павел Егорович сумел скопить около 3 тысяч рублей и с помощью своего хозяина открыл собственное торговое дело. Он арендовал двухэтажный дом, в котором открыл лавку бакалейных и колониальных товаров. На фронтоне, над входом в лавку, на большой черной вывеске были выведены сусальным золотом слова: «Чай, сахар, кофе и другие колониальные товары». Немного ниже помещалась другая: «На выносъ и распивочно». Эта последняя обозначала существование погреба с сантуринскими винами и с неизбежной водкой. Семья жила на втором этаже, а на первом шла торговля, располагался «клуб пьяниц» (водка в разлив) и жили постояльцы в боковых комнатах.

Павел Егорович Чехов. Фото конца XIX в.

В связи с основанием торгового дела Павел Егорович смог перевестись из мещанского сословия в купеческое. В сохранившемся документе касательно этого перевода сказано: «Основываясь на свидетельстве Ростовского мещанского общества, что общество мещан согласно уволить из своего сословия его, Чехова, для причисления в купеческое звание, так как на нём недоимок по податям и повинностям не числится и купеческом 3-й гильдии свидетельстве, выданном ему 31 декабря 1857 года Таганрогским магистром, об уплате им в оный подлежащих с объявленного по г. Таганрогу купеческого 3-й гильдии капитала в гильдейскую повинность денег, а равно усматривая, что он, Чехов, у исповеди и св. причастия ежегодно бывает и к вредным ересям не принадлежит, то по сему казённая палата полагает: исключить с начала сего 1858 г. из числа Ростовских мещан Павла Егоровича Чехова и причислить с того же времени в Таганрогские 3-й гильдии купцы с капиталом 2400 руб. серебр.».

К этому времени у него уже был сын Александр, родившийся в 1855 году. В 1858 году на свет появился Николай. 17 января 1860 года родился Антон. Потом шли младшие – Иван, 1861 года рождения, Мария, 1863 года, Михаил, 1865 года. Была еще дочь Евгения, родившаяся в 1869 году, но она прожила всего два года.

Вначале торговля шла хорошо, что дало возможность Павлу Егоровичу уже в 1859 году получить свидетельство купца 2-й гильдии. Однако к торговле как таковой он не испытывал особого влечения. Свои гильдии он выплачивал лишь по настоянию жены, так как в будущем это могло дать сыновьям освобождение от продолжительной военной службы. Все его подлинные интересы сосредотачивались на церковных службах, искусствах и общественных делах. Он долгое время служил по городским выборам, не пропускал ни одного чествования, ни одного публичного обеда, на которые собирались все местные деятели, любил пофилософствовать. Чрезвычайно важным делом для него стало воспитание детей и их образование.

Евгения Яковлевна Чехова. 1881 г.

Страстный любитель духовного пения, Павел Егорович пел и дирижировал хорами в церквях. Мало того, он организовал у себя в доме хор, наподобие церковного, в котором пели местные кузнецы и все его домашние. Настолько хорошо они спелись, что их стали приглашать в местные церкви на богослужения и литургии, чем Павел Егорович очень гордился. Павел Егорович прекрасно играл на скрипке и не только по слуху, но и по нотам. В свободное время рисовал, и тоже успешно. Его картину «Иоанн Богослов», выполненную тушью, тонким пером, высоко оценил Антон Павлович – она постоянно висела на стене в его кабинете. Юрий Александрович Бычков, посвятивший творчеству и жизни Антона Павловича не одну книгу, настаивает, что мы должны отдать должное предкам Антона Павлович, и в особенности отцу – Павлу Егоровичу – человеку очень незаурядному и наделённому многочисленными талантами. Он был строг, но справедлив и, заботясь о будущем своих детей, стремился дать им самое лучшее образование!

В родительском доме царили строгость и порядок, дети всегда были заняты, выполняя распределенные родителями обязанности. Ежедневно в пять часов утра братья пели в церковном хоре, а после школы помогали отцу в бакалейной лавке. Все дети должны были изучать ремесло: Антон, например, познавал профессию портного.

Старший брат Антона, Александр Чехов, писал об их детстве: «Тяжеленько приходилось… Немало было пролито нами слез на спевках и много детского здорового сна отняли у нас эти ночные, поздние спевки. Павел Егорович во всем, что касалось церковных служб, был аккуратен, строг и требователен. Если приходилось в большой праздник петь утреню, он будил детей в 2 и 3 часа ночи и, невзирая ни на какую погоду, вел их в церковь…»

В отцовской бакалейной лавке торговля шла с утра до позднего вечера. Торговал отец, торговали наемные мальчишки, но и сами сыновья Чеховы. Когда отцу надо уходить вечером по делу или в церковь ко всенощной, за кассу сажали Антона или Александра. Антону надо учить латинские предлоги, а он в холоду сидел в лавке, получал деньги, сдавал сдачу за фунт селедок или четверку табаку, мерз, иной раз чуть не плакал от тоски и страха за невыученный урок, но сидел и считал. Да надо еще следить за мальчишками, Андрюшкой и Гаврилкой, чтобы не очень воровали и не обвешивали. Когда они обвешивали, то объясняли так: «Иначе и Павлу Егорычу пользы не будет». Тащили по мелочам и себе – мыло, помаду, конфетки.

Когда Павел Егорыч замечал, то драл их за это без стеснения. За какие-то провинности сек отец и своих детей, и это осталось на всю жизнь. Отец наказывал, а мать не заступалась. Да и как заступиться? Павел Егорыч сам был воспитан сурово, секли в свое время и его, как и его отца, и он считал, что так и нужно. Полагал, что труд, порядок, подчинение необходимы, и действовал прямолинейно, убежденно. Сила его была именно в убежденности. Как твердо верил он в Бога, так же твердо и в то, что с детьми нельзя быть мягким.

Нередко с оттенком осуждения пишут биографы А. П. Чехова о суровости его отца, о его деспотизме, замкнутости, фанатичной религиозности, строгости к детям. Они описывают отца Чехова как семейного тирана. И как доказательство этому приводят тот факт, что за провинности он наказывал детей розгами.

Но уважаемые биографы забывают о том, что это был в те времена общепринятый метод воспитания детей. И не только в России, но и во всем мире. И не только в крестьянских и мещанских, но и в дворянских семьях. Например, мать великого русского писателя Ивана Тургенева Варвара Лутовинова, богатейшая помещица и дворянка, жестоко порола своих детей. Причем делала это собственноручно и часто без всякой видимой причины. Когда бедный Ваня Тургенев плакал и кричал «За что?», то жестокосердная мамаша отвечала лишь: «Сам должен знать за что!» А он не знал и не понимал, за что его опять мучают. И даже как-то решился бежать из дома. Он своей матери страшно боялся, однако не осуждал и очень уважал! Или вспомните «Детство» Максима Горького. Даже Василия Жуковского в детстве секли, правда не мать, а домашний учитель-немец. Он орал на маленького Василия и хлестал его плеткой за то, что не видел успехов в изучении немецкого языка. Даже в гимназиях в то время секли в воспитательных целях. Как-то был высечен и Глеб Успенский – за потерю номерка от раздевалки. Даже не стоит перечислять известных имен всех пострадавших, так как физические наказания детей с целью их воспитания применялись широко и повсеместно в XVIII–XIX веках как в России, так и в Европе.

То же мнение высказывала о Павле Егоровиче его сноха, жена сына Ивана: «Уже давно дискутировался вопрос, был ли Павел Егорович жесток и действительно ли он испортил детство своим детям, и, в частности, Антону Павловичу. Мне кажется, что стоит лишь посмотреть на портреты Павла Егоровича, чтобы убедиться, что человек с такими добрыми, глубокими глазами не мог быть жестоким. Конечно, нельзя совсем сбросить со счетов, что Павел Егорович сек своих детей. Как же понимать это с добротой, смотрящей из глаз Павла Егоровича? Думаю, ответ здесь один: это было духом времени. Павел Егорович был сыном своей эпохи, к тому же вышедшим из крестьянской среды. Он был убежден, что в вопросах воспитания детей розги занимают, безусловно, необходимое место. Для него было аксиомой, что если сынишку не высечь за проступок, то из него „человека не будет“».

У Павла Егоровича в лавке было все. Здесь продавались масло деревянное и конопляное, крахмал, фисташки, рыба простая (тарань, вяленая) и красная, балыки, сардины, оливки, орехи грецкие, кедровые, чернильные и мускатные, «сарачинское пшено» (рис), горох. Мешки с мукой стояли рядом с сельдяными бочонками, с цыбиками чаю мирно соседствовали мыло и нашатырь, вакса располагалась рядом с помадой, рахат-лукум – с табаком анатолийским, бессарабским тертым, крошеным и в листах, камфора и касторка – с кофе аравийским в зернах. Тут можно было купить сургуч, ружейную отвертку, александрийский лист, пуговицы, сандал, фитиль, ревень, пучки свиной щетины для дратвы, квасцы, марену, «семибратную кровь» (нерастворимый коралл), трут, имбирь и много чего еще.

Лавка Павла Чехова в Таганроге. Современный вид

Иногда в лавку заходил представитель санитарной комиссии и, получив свои два двугривенных, уходил, оставив печатные «Санитарные правила». Согласно таковым разрешалось продавать исключительно: «Муку картофельную чистую, ни с чем не смешанную, не затхлую и без хрусту; крупу овсяную, ячную, смоленскую – сухую, чистую, без мучнистых частей, без сору; рис персидский свежий, просвечивающий, мучнистый и без песку; горох крупный, белый, сухой, пополам не разбитый; масло коровье не горькое, чтоб не пахло салом; масло подсолнечное, кунжутное, конопляное, маковое и ореховое хорошо отстоянное, не прогорклое, без поддонки».

Антон видел в лавке множество разных лиц и ситуаций. Проходил перед ним целый ряд фигур, лиц, разговоров. Покупали в лавке и чиновники, и служащие, и крестьяне, бабы и монахи, греки таганрогские и заезжие чумаки. Мальчик же от природы был очень наблюдателен, склонен к насмешке, изображению в лицах, с дарованием театральным. Многое впитал в себя со стороны комической. Но и драматической: с ранних лет зрелище неправды, грубости и насилия ранило – так прошло и через всю жизнь. Скорее всего, из таганрогской лавки родом и прославленный – Ванька, изнывающий у сапожника подмастерьем, который свою печаль изливает в письме: «На деревню дедушке Константину Макарычу!»

Летом, когда не было занятий в гимназии, подрастающее племя Чеховых жило вольготней, слоняясь по прибрежью с рыбаками, иногда отправляясь к дедушке Егору Михайлычу за шестьдесят верст в имение Платова. Ездили не по-барски, а на подводе, часть пути шли пешком, дурачились, забавлялись – в этих поездках открывалась, однако, для Чехова за шуточками и остротами степь, окружение родного Таганрога. Он о ней рассказал позже по-настоящему в волшебной повести «Степь». Она и выпустила его в большую литературу.

Товарищ Чехова Петр Сергеенко вспоминал: «Самые, однако, яркие и благоуханные впечатления юности Чехова связаны не с Таганрогом, а с деревней Княжей, где он проводил летние месяцы у своего деда, управляющего имением графини Платовой. Сами по себе поездки из города в деревню (около 60 вёрст), то на лошадях, то на волах, в течение нескольких дней, с ночлегами под бархатным небом Украины, на душистых коврах свежего сена, – уже одни такие поездки – без старших и без тягостной опеки – должны были вносить в свободолюбивую душу высокоодарённого мальчика целые гаммы новых впечатлений».

А поездках этих кроме красоты природы приоткроется для него очарование нежной женственности. На армянском постоялом дворе, где-то под Ростовом-на-Дону, увидел он юную девушку – она появилась, поразила своей красотой и исчезла. Было это только как молния, однако запомнилось надолго, об этом он позднее написал в рассказе «Красавицы».

В 1874 году Павел Егорович решил построить для своей большой семьи собственный дом на Конторской улице. Для его строительства пришлось взять кредит в 500 рублей. Постройка дома привела к разорению. Подвёл его подрядчик Миронов, всадивший в постройку много кирпича. Торговля, в которой преуспевали в Таганроге греческие купцы, у отца Чехова шла плохо. Чтобы иметь возможность выплачивать кредит, часть нового дома сдали внаем чиновнику суда Селиванову.

В Таганрог провели железную дорогу. На окраине города появился вокзал. Дела лавки Чехова пошли хуже – возчиков и чумаков стало теперь меньше. Павел Егорыч решил, что у вокзала, где уже появились кабаки, надо открыть вторую лавку. Приедет человек, выйдет из вокзала, зайдет в кабак, а тут рядом и лавка, глядишь, что-нибудь да купит.

Все так и сделал. И посадил торговать Александра и Антона – благо лето, в гимназии они не заняты. Получилось только хуже. И для юношей, у которых пропал летний отдых, и для Павла Егорыча: новая лавка не пошла вовсе, выручки никакой, к осени оказался чистый убыток. Прежняя лавка хирела тоже, Павел Егорыч запутался с купеческими делами.

Младший брат Антона Павловича, Михаил, вспоминал об их детстве в книге «Вокруг Чехова»:

«Семья нашего отца была обычной патриархальной семьей, каких было много полвека тому назад в провинции, но семьей, стремившейся к просвещению и сознававшей значение духовной культуры. Главным образом по настоянию жены, Павел Егорович хотел дать детям самое широкое образование, но, как человек своего века, не решался, на чем именно остановиться: сливки общества в тогдашнем Таганроге составляли богатые греки, которые сорили деньгами и корчили из себя аристократов, – и у отца составилось твердое убеждение, что детей надо пустить именно по греческой линии и дать им возможность закончить образование даже в Афинском университете. В Таганроге была греческая школа с легендарным преподаванием, и, по наущению местных греков, отец отдал туда учиться трех своих старших сыновей – Александра, Николая и Антона; но преподавание в этой школе даже для нашего отца, слепо верившего грекам, оказалось настолько анекдотическим, что пришлось взять оттуда детей и перевести их в местную классическую гимназию».

Жизнь детей в семье была строго расписана. День начинался и заканчивался трудом. Все в доме вставали рано. Мальчики шли в гимназию, возвращались домой, учили уроки, как только выпадал свободный час, каждый из них занимался тем, к чему имел способность: старший, Александр, устраивал электрические батареи, Николай рисовал, Иван переплетал книги, а будущий писатель сочинял. Антон вообще был из всех самым талантливым на выдумки, но и менее всех склонным к ручному труду. Среди братьев он был белоручка. Он устраивал лекции и сцены, кого-нибудь представлял или кому-нибудь подражал, но не стремился к физическому труду, как другие братья, – ни к переплетному делу, ни к разборке и сборке часов, ни к чему подобному…

Вечером, когда отец приходил из лавки, то начиналось пение хором: отец любил петь по нотам и приучал к этому и детей. Кроме того, вместе с сыном Николаем он разыгрывал дуэты на скрипке, причем маленькая сестра Маша аккомпанировала на фортепьяно. Мать, вечно занятая, суетилась в это время по хозяйству или обшивала на швейной машинке детей. Всегда заботливая, любвеобильная, она, несмотря на свои тогда еще сравнительно молодые годы, отказывала себе во многом и всю свою жизнь посвящала детям. Она очень любила театр, но бывала там не часто и когда наконец вырывалась туда, то с нею вместе, для безопасности возвращения, отправлялись и сыновья-гимназисты…

Антон Чехов в 1874 г.

Антон в детстве был веселым, непоседливым и любил дразнить и вышучивать других. Он постоянно насмешничал над братом Николаем, который немного косил с самого раннего детства и ходил, прищуриваясь на один глаз и склонив голову на плечо. Антон то и дело высмеивал его: «Косой, дай покурить! Мордокривенко, у тебя есть табак?»

Старшие братья еще застали благополучное время в жизни семьи и получили то образование, к которому тяготело просвещенное купечество с середины XIX века. Для изучения французского языка нанял Павел Егорович француза, который ходил на дом, позднее его сменила мадам Шопэ. В результате Александр и Николай через несколько лет свободно болтали по-французски. Для Николая был приглашен учитель музыки Рокко, учивший его играть на скрипке. Этот Рокко позднее стал капельмейстером в городском саду и на афишах стал подписываться более красочно – «Руокко».

Некоторые биографы утверждали, что Николай был самоучкой. Это, как видим, не соответствует истине: какое-то время он занимался музыкой с профессионалом, что позволило ему позже даже играть в квартете в Сокольниках. Когда подрос Антон, в семье начались серьезные денежные трудности, и уроков французского или музыки на его долю уже не досталось. Он получал обычное гимназическое образование.

Отец был большим формалистом во всем, что касалось церковных служб, а потому мальчики не должны были пропускать ни одной всенощной в субботу и ни одной обедни в воскресенье. Отсюда у Антона Чехова такое глубокое знание церковных служб, что видно из его произведений («Святою ночью» и другие).

Павел Егорович настаивал на том, чтобы все его дети получили среднее гимназическое образование и после этого окончили университет. И ему это удалось, все его дети окончили гимназию, а пятеро и университет. И выросли талантливыми, высокообразованными людьми. Это было очень необычно по тем временам и стало его несомненной и высокой заслугой. Если для деда было очень важно освободить своих детей от крепостной неволи и научить их грамоте, то для отца первостепенной задачей стало дать своим детям самое лучшее среднее и высшее образование. И он в этом преуспел! Самый старший Александр окончил гимназию с серебряной медалью, Антон же дважды оставался на второй год.

В 1873 году, когда при Таганрогском уездном училище открываются бесплатные ремесленные классы, отец семейства Павел Егорович отдает туда на обучение (параллельно с учебой в гимназии) Ивана, Николая и Антона. От их имени пишется прошение: «Желая обучаться в ремесленном классе при Таганрогском уездном училище по ремеслам, из нас: Иван – переплетному и Николай и Антон – сапожно-портняжному, имеем честь просить покорнейше ваше высокородие сделать распоряжение о допущении нас к изучению вышеозначенных ремеслов».

В «Ведомости» училища сохранились записи об обучении Антона и Николая – за февраль было ими сделано «на один рубль восемьдесят копеек – изготовлены каблучки и носки, а также две пары туфель». Затем сшит «жакет вольный» и Николаю брюки.

О гимназических годах Антона Павловича вспоминает его однокашник М. Д. Кукушкин: «Учился Чехов неважно и из 23 учеников выпускного класса занимал одиннадцатое место. За сочинения по русскому языку дальше тройки не шел, но всегда отличался в латыни и Законе Божием, получая за них пятерки. Знал массу славянских текстов и в товарищеских беседах увлекал нас рассказами, пересыпанными славянскими изречениями, из которых многие я впоследствии встречал в некоторых из его первых литературных произведений. Несмотря на свои средние успехи, Антон Павлович пользовался особым вниманием нашего учителя русского языка Мальцева и директора гимназии, общего любимца Рейтлингера. Товарищи, все без исключения, любили Чехова, хотя ни с кем он особенно не сближался. Он производил впечатление человека, ушедшего в себя. О домашней жизни Чехова мы почти ничего не знали. Все почему-то считали его принадлежащим к духовному званию. Это, вероятно, благодаря его слабости к славянским текстам, которые он часто декламировал в гимназии, и знанию многих изречений из Священной истории».

Одноклассники прозвали Чехова «Головастиком» и «Бомбой». Это за большую голову, почти не соответствовавшую его небольшому росту. Звали, наконец, Чехонью (местная рыба), вышучивая фамилию. Любимым занятием мальчика Чехова была ловля птиц – щеглов, чижей и т. п. Притаившись за рогожною «принадою» на большом пустыре за двором, Чехов с товарищами по гимназии с затаенным дыханием следил за птицами с волосяным силком, который надо было осторожно навести на голову птицы. Пойманных птиц или выменивали на таких же пернатых, или же продавали товарищам по 5—10 копеек за экземпляр.

Некоторую замкнутость характера юного Чехова отмечал другой товарищ его по гимназии, писатель В. Г. Тан. «Я, – писал он в своих очерках „На родине Чехова“, – вырос в Таганроге и учился в таганрогской гимназии почти одновременно с Антоном Павловичем. Он был старше меня одним классом, но я и теперь помню его гимназистом… Он выглядел букой и все ходил по коридору мимо нашего класса, а мы прятались за дверью и дразнили его „чехонью“. Мы встретились потом в 1899 году в Петербурге и вместе вспоминали Таганрог и нашего инспектора гимназии А. Ф. Дьяконова, по прозвищу „Сороконожка“ и „Серое Пальто“, который отчасти послужил прообразом „Человека в футляре“».

В 13 лет Чехов впервые побывал в театре, где шла оперетта французского композитора Жака Оффенбаха «Прекрасная Елена». Именно тогда Чехов полюбил сцену и литературу: «Театр мне давал когда-то много хорошего… Прежде для меня не было большего наслаждения, как сидеть в театре…»

Раз за разом повторяется биографами версия о «несчастных» детях, которые по приказу отца вставали рано, в 5 часов утра, пели в церковном хоре не только в церкви, но и дома, учились в гимназии, но и помогали отцу в лавке! Все это приводят хулители Павла Егоровича как доказательство, насколько безрадостным было детство писателя Антона Чехова. Но, изучая биографию поэта Жуковского, столкнулась я с тем, что в благородном дворянском пансионе подростков поднимали каждое утро в 5 часов. То есть наши великие литераторы – и Жуковский, и Грибоедов, и Лермонтов, учившиеся в этом пансионе, – вставали очень рано, и эта привычка осталась у них на всю жизнь! И возможно, способствовала становлению их как великих поэтов и писателей!

Когда читаешь такие поверхностные суждения об отце А. П. Чехова, то невольно хочется задать вопрос: а что лучше было бы, чтобы дети вставали поздно, не учились, не помогали отцу и матери и выросли необразованными ленивыми созданиями? Обломовыми? Разве все эти строгие домашние правила, которые ввел отец, не были на пользу детям, которые все получили прекрасное образование, привычку к труду и в будущем стали писателями, художниками или же достигли высот в общественной деятельности? Надо сказать и то, что, по-видимому, строгость эта была не такой уж и суровой, ведь, согласно собственному признанию, тайны любви постиг Антон Павлович, будучи всего 13 лет в одном из таганрогских заведений.

Антон Павлович писал о своих родителях: «Им я обязан всем». И в то же время некоторые биографы ссылаются на его слова «В детстве у меня не было детства». И вот в массовом сознании сложилось представление об отце великого писателя как о самодуре и мучителе своих детей. Причина этого кроется в розыгрышах, составлявших соль внутрисемейных отношений, в иронии, насмешливости, свойственных старшим братьям Чеховым. В письмах Антона и его брата Александра, наполненных шутками, встречаются иронические высказывания в адрес отца. Вот их-то подхватили некорректные комментаторы, размножили и утвердили в общественном сознании. Что чрезвычайно несправедливо по отношению к Павлу Егоровичу.

Всем этим толкам следует противопоставить лишь одно и самое главное: крепостной крестьянин, позже ростовский мещанин и таганрогский лавочник стремился и достиг высокой степени внутренней культуры. И всю жизнь посвятил тому, чтобы дать шестерым детям наилучшее образование! Преодолевая материальные затруднения и прямую нужду, он последовательно шёл к намеченной цели, вкладывая в её осуществление все свои, иногда последние, средства. То обстоятельство, что сын Иван из-за невыносимой бедности не смог получить университетское образование, легло тяжёлым камнем на душу Павла Егоровича.

Как при этом можно забыть то, что родные братья Павла Егоровича при равном с ним материальном положении не поднялись до такого же уровня, какой себе задал он, определяя в гимназию последовательно всех шестерых детей?! Их дети получили лишь начальное образование.

Если бы Антон Павлович, подобно своим двоюродным братьям Михайловичам, был отдан отцом в мальчики к какому-нибудь купцу, вместо того чтобы получать образование в гимназии, то Россия и мир, по всей вероятности, не получили бы писателя Чехова.

Павел Егорович страстно любил газеты, выписывал их множество, начиная с «Северной пчелы» и кончая «Сыном Отечества». Газеты он читал всегда вслух и от первой страницы до последней, любил поговорить о политике и о действиях местного градоначальника. Отец всегда был чисто одет, он не допускал ни малейшего пятнышка на своей одежде. И те же благородные привычки воспитал он в своих детях.

По воспоминаниям младшего брата Михаила Павловича, заменяя отца в лавке, братья Чеховы не лишены были таких удовольствий, какие и не снились многим их сверстникам, городским мальчикам. Они на целые дни уходили на море ловить бычков, играли в лапту, ездили в деревню к дедушке, гуляли в городском саду, устраивали домашние спектакли. Несмотря на сравнительную строгость семейного распорядка – и в исключительных случаях даже на телесное наказание, обычные в то время почти в каждой провинциальной семье, – все мальчики Чеховы, вне сферы своих прямых обязанностей, пользовались большой свободой. К исполнению же обязанностей они были очень чутки, и о неповиновении воле отца или матери в семье не могло быть даже речи.

День за днем шли по-прежнему, но на горизонте у семьи Чеховых стояли тяжелые времена. Личная честность и порядочность Павла Егоровича были незыблемы и иногда обращались против него в торговом деле. Девиз «Не обманешь – не продашь» для него не существовал. Он откровенно ставил в известность своих покупателей о качестве продаваемых товаров и приносил этим себе ущерб, когда товары почему-либо были непервосортными и когда об этом другой умолчал бы. И все это привело к катастрофе.

В 1875 году старшие братья Александр и Николай уехали в Москву учиться. Александр – в университет, а Николай, который тяготел к художеству, в училище живописи. Торговля у Павла Егоровича шла убыточно, и векселя за строительство дома он оплачивать был не в состоянии. Добил его жилец Селиванов, квартировавший у Чеховых. Когда Евгения Яковлевна просила у состоятельного съемщика денег в долг, то он отказал, но тайно оплатил хозяйский вексель на 500 рублей, и владение домом задешево перешло в его руки. Однако Павел Егорович судиться с жильцом не стал и, чтобы не угодить в долговую яму, вынужден был в апреле 1876 года бежать в Москву, где жили и учились его старшие сыновья. Матери ничего более не оставалось, как вслед за мужем вскоре покинуть Таганрог. Она захватила с собой младших детей – Машу и Мишу – и, горько заливаясь слезами, отправилась с ними в Москву…

В 1876 год, когда разорившаяся семья Чеховых переехала в Москву, Антоша и Ваня были оставлены в Таганроге завершать обучение в гимназии. Антоша жил в своем бывшем доме, чтобы оберегать его, пока не войдет в него новый хозяин, а Ваню приютила у себя тетя Марфа Ивановна. Впрочем, Ваню тоже вскоре выписали в Москву, и Антон остался в Таганроге совершенно один. Ему нужно было окончить курс, он был в седьмом классе гимназии.

На долю 16-летнего Антона выпала неожиданная и нелегкая самостоятельность. Он остался в Таганроге один, без денег, в чужом доме. Хуже всего было то, что дом этот только недавно стал чужим. Чеховский биограф А. И. Роскин описал влияние возникшей ситуации на душу юного Чехова, которому пришлось «слишком хорошо понять, что такое безмерные унижения и человеческая низость. Тайное припрятывание остатков товаров в конюшне, возня соседей и родственников вокруг разоренного дела, стремление их поскорее выхватить из рук Павла Егоровича все, что можно выхватить, отец, бегущий от долговой тюрьмы, переговоры с ростовщиками, предательство человека, называвшего себя „членом семьи“, бессилие матери, необходимость начинать новую жизнь, одинокую и суровую, – все это навсегда запало в душу Чехова».

Антон теперь жил у бывшего квартиранта своих родителей и зарабатывал на жизнь репетиторством. Кроме того, он распродавал по мелочи имущество, домашнюю утварь и отсылал эти деньги в Москву. Оставшись в городе один, благодаря тогдашней таганрогской дешевизне и житью «на хлебах», то есть получая от новых хозяев жилье и стол, он не голодал. Однако со всем остальным было туго – приходилось ходить давать уроки в другой конец города в рваных сапогах. Из гимназического мундирчика он давно вырос, полы не сходились, рукава были коротки. Он не мог внести постоянный залог в два рубля в городскую библиотеку, вынужден был забирать его весной и снова вносить осенью, получив деньги за урок.

Уехавшие в Москву члены семьи еще больше бедствовали. Доходы были незначительные, и на жизнь их не хватало. Павел Егорович долго не мог устроиться на службу. Жили они на Драчевке, все шестеро в одной комнате под лестницей. Возможно, что это вспомнил Чехов, описывая в рассказе 1886 года «На мельнице» горькую бедность: «Все мы вшестером в одной комнате спим».

Старшим братьям из-за тесноты приходилось спать в чулане. «Мы здесь не знаем ни говядины, ни картошки, ни рыбы, – писал Павел Егорович сыну в Таганрог. – У нас пища одна – все суп да суп с грибами». Сохранившиеся письма рисуют, в какие мелочные, копеечные расчеты была погружена вся раскиданная судьбой семья. Старший брат Александр писал Антону в письме от 4 октября 1875 года: «Во-первых, само получение денег уже стоит мне большой потери времени и гривенника, затем, купивши инструменты, надо заплатить извозчику за перевозку домой ко мне – 30 коп. Да упаковка что будет стоить – черт его ведает… Надо обтягивать холстом, это тоже деньги, да еще большие деньги стоит, а далее перевозка на вокзал опять 30 коп. и за провоз черт знает сколько».

В семье, перебравшейся в Москву, царила отчаянная бедность. «Ждали от тебя, – упрекала 16-летнего Антона мать, – не пришлешь ли денег, очень было горько… у Маши шубы нет, у меня теплых башмаков, сидим дома…» «Мамаша ждала от тебя 20 рублей, – писал отец. – Как услыхала, что прислано 12 рублей, залилась горькими слезами…»

Николай, учившийся в Москве в Училище живописи, ваяния и зодчества, ходил без пальто, по снегу в рваных сапогах на босу ногу. Александр дал ему свои чулки, и он «их так износил, что остались одни голенища чулочные». В комнате было холодно, и Николай со своим другом Ф. О. Шехтелем, будущим известным архитектором (строителем здания МХТ и Ярославского вокзала), выходили на добычу – таскали с проезжающих по Драчевке подвод дрова. «Начал писать тебе сию грамоту, – пишет Александр. – Когда пошлю ее – неизвестно, ибо марки нет… Хотел было послать… телеграмму, но рубля не оказалось…»

Антон жил в Таганроге тоже бедно, зато была полная свобода, не ограниченная ежедневно и ежечасно властной рукою отца. А наивный Павел Егорович все беспокоился, не пойдет ли эта свобода сыну во вред. «Мы боимся за тебя, – писал он Антону 12 января 1878 года, – как бы ты в отсутствии нашем не испортил своей нравственности, за тобою некому следить, как ты живешь, и своя воля может молодого человека спортить».

Антон жил теперь самостоятельно и все время должен был отстаивать свое достоинство и независимость. Держался он ровно, вежливо и сумел своей основательностью и порядочностью внушить у окружающих к себе уважение. Над разорением и бегством Павла Егоровича в городе подсмеивались, на сына-репетитора в плохой обуви и неважных штанах тоже глядели свысока, особенно в богатых домах. Но Антон Чехов был всегда спокоен, ровен, учтив и границы дозволенного мог четко обозначить. В конце концов он смирил даже своего хитроумного хозяина – тот стал относиться к нему почтительно, шестиклассника называл по имени-отчеству Антоном Павловичем.

Об этих его годах мало что известно. Братья были далеко, воспоминаний нет, писем сохранилось немного. Но одно, младшему брату Михаилу, оказалось важным, оно о многом говорит. «Зачем ты величаешь свою особу „незаметным братишкой“? Ничтожество свое сознаешь?.. Ничтожество свое сознавай знаешь где? Перед Богом; пожалуй, пред умом, красотой, природой, но не пред людьми. Среди людей нужно сознавать свое достоинство. Ведь ты не мошенник, честный человек? Ну и уважай в себе честного малого и знай, что честный малый не ничтожество. Не смешивай „смиряться“ и „сознавать свое ничтожество“». Это стало мировоззрением человека и писателя: ничтожество свое сознавать перед Богом, а достоинство перед людьми.

В Таганроге Антон распродавал оставшиеся в доме вещи и отсылал деньги в Москву. Родители торопили, давали советы, Павел Егорович подробно объяснял, как взыскивать мелкие долги: «Капусту должен не старик, а сын Иван Иванович, с него надо получать. Ростенко старик должен, но это есть бесконечная путаница. Получи с Ростенка сына, который в банке служит… он сам брал и знает за собою долг, а к отцу не ходи», «Кровать продай Машенькину, а что за нее просить, мы и сами не знаем, как тебе Бог поможет, так и продай», «Вещи продавай только ненужные и лишние, потому что опустошим дом, а потом трудно будет наживать, что было», «Ждали мы от тебя, не пришлешь ли денег… завтра 26 где хочешь бери…».

Вещи покупали плохо или давали за них гроши. Антон нашел урок. Потом пришлось взять второй, а затем и третий. Павел Егорович за это хвалил: «Для меня приятно, что ты еще третий урок нашел. Старайся, сынок, умей добывать деньги да с умом их расход вести». Трудности не делали Антона мрачным: он острит в письмах к братьям, шутит в письмах к родителям, мать это иногда обижает. «Мы от тебя получили 2 письма, наполнены шутками, а у нас в то время только было 4 коп. и на хлеб и на светло» (на освещение).

Энергия в Антоше кипела – его хватало и на учебу, и на театр, и на распродажу вещей, и на литературные занятия, на посещение библиотеки и городского сада. Городской сад был популярен даже зимой – там устраивали каток, Антон был среди любителей катания. Но и летом сад в жизни молодого поколения занимал совершенно особое место. Там играл превосходный оркестр, в беседке-ротонде можно было посидеть за столиками, где подавали пиво и огромных раков. Там можно было увидеть всех. «Толпа непроходимая и разношерстная, – описывал сад местный литератор А. Нущин. – Смесь запахов духов, семечек, ваксы, дегтя, сивухи и проч. Картузы, фуражки, косынки, изредка шляпы и шляпки. Легкая пыль, мелькающие лица, отрывки фраз. Остроты, каламбуры, часто свобода слова и обращения».

Будучи учеником седьмого и восьмого классов, Антон любил ухаживать за гимназистками и рассказывал брату Мише, что его романы были всегда «жизнерадостны». Была в Таганроге «гимназическая» аллея – она же «аллея вздохов». Здесь завязывались все гимназические романы, здесь постоянно бывал и Чехов – он состоял в свите местной красавицы Черец… О его романах мы знаем очень мало, но по некоторым косвенным данным можно полагать, что среди его первых увлечений была некая гречанка.

С тем Петей Кравцовым, которому Антон давал уроки, он подружился. Тот пригласил его к себе на хутор, в гости. Летом Антон к нему поехал, пробыл у него некоторое время. А там степь вокруг, злые сторожевые собаки, широта, простор. Петя научил его стрелять из ружья, ездить верхом, скакать на отчаянных степных жеребцах. Все описания юного Чехова говорят о здоровье, силе, физической привлекательности.

Для слабой же половины человечества было в нем особое обаяние. Издатель Суворин вспоминал одну историю, рассказанную ему Чеховым: «Антон стоял у одинокого колодца и глядел на свое отражение. Пришла девочка лет пятнадцати за водой. Она так пленила его, что он тут же стал обнимать ее и целовать. Затем они еще долго простояли у колодца. Ему не хотелось уходить, а она совсем позабыла о воде…»

В эти три года он часто посещал театр, любил французские мелодрамы вроде «Убийство Коверлей» и веселые французские фарсы вроде «Маменькиного сынка». Благодаря театру юный Чехов приобщился к культуре, искусству. Здесь он впервые познакомился с пьесами Шекспира, Грибоедова, Гоголя, Островского. «Когда мы шли в театр, – вспоминал брат писателя Иван, – мы не знали, что там будут играть, мы не имели понятия о том, что такое драма, опера или оперетка – нам все было одинаково интересно… Идя из театра, мы всю дорогу, не замечая ни погоды, ни неудобной мостовой, шли по улице и оживленно вспоминали, что делалось в театре». Антон много читал, особенное впечатление на него произвели «Между молотом и наковальней» Шпильгагена и романы Виктора Гюго и Георга Борна. В шестом классе гимназии Антон стал издавать рукописный юмористический журнал «Заика», в котором выводил своих московских братьев, и отсылал им его в Москву.

Похоже, что, избавившись от домашнего гнета, юноша Чехов воспрянул. Самым решительным доказательством этого является преуспеяние Чехова в гимназических науках, какого вовсе не было раньше. Двойки теперь сменяются лучшими отметками. Сидевший дважды на повторительном курсе в третьем и пятом классах (в первом случае из-за двойки по арифметике и алгебре, во втором – из-за греческого языка), Чехов теперь проявляет недурные способности. «Помимо обычных успехов по любимым предметам – Закону Божьему, русскому языку и истории – он стал получать пятерки даже по бесконечно ненавистному ему греческому языку». По сохранившимся журналам можно видеть, что в последний год пребывания в гимназии он пропустил всего лишь 13 уроков – меньше всех остальных товарищей, у которых иногда эта цифра доходила до 80. Если и отметки, и ученическая исправность сама по себе еще не говорят о действительном росте юноши, во всяком случае, здесь они показатели того, как под давлением необходимости в Чехове развивались исполнительность и ответственность.

Оставил воспоминание о Чехове в старших классах гимназии его одноклассник Шамкович: «Я помню Чехова только в восьмом классе – вероятно, потому, что сидел с ним в этом классе на одной парте… В нашей гимназии в то время, несмотря на расцвет толстовского классицизма и формализма, при полном отсутствии сердечного попечения, было стремление среди учеников искать душу живу. Искали ее, конечно, вне стен гимназии. Одна часть находила ее в чувственных удовольствиях, другая – в кружках, где читали Писарева, Бакунина, Герцена. Чехов не примыкал ни к тем, ни к другим – держал себя особняком. Единственным его увлечением был театр. Начальство оберегало нас и от влияния театра. Антону Павловичу приходилось пробираться в театр, переодеваясь в штатское платье и забираясь на галерею. Ко всяким общественным течениям того времени он проявлял полный индифферентизм. У нас много спорили о политическом терроре, начавшемся в то время в России, делились на сторонников и противников, Чехов и в этом вопросе стоял в стороне, не одобряя и не порицая террора. Единственный предмет, которым он занимался с удовольствием, был Закон Божий…»

Аттестат зрелости Чехова. 1879 г.

Одним из его преподавателей в гимназии был протоиерей Ф. П. Покровский. Это был весьма своеобразный священник. Красавец, светский, любивший щегольнуть и своей ученостью, и своей нарядной рясой, он обладал превосходным сильным баритоном и готовил себя ранее в оперные певцы. Но та обстановка, в которой он жил, помешала развить его дарование, и ему пришлось ограничиться местом настоятеля таганрогского собора. Но и здесь он держал себя как артист. Он эффектно служил и пел в алтаре так, что его голос покрывал собой пение хора и отдавался во всех закоулках обширного собора. Слушая его, действительно казалось, что находишься в опере. Он был законоучителем в местной гимназии. Все пять братьев Чеховых когда-то учились у него. Никто из них никогда не слышал от Покровского вопросов. Он вызывал, углублялся в газету, не слушал, что отвечал ему ученик, и ставил стереотипное «три». Уже будучи взрослым, Антон рассказывал не раз, как Покровский в разговоре с матерью Евгенией Яковлевной, в присутствии его, Антона, высказал такое мнение: «Из ваших детей, Евгения Яковлевна, не выйдет ровно ничего. Разве только из одного старшего, Александра». Учитель Ф. П. Покровский любил давать своим ученикам насмешливые имена. Это именно он первым назвал Антона Чехова «Антошей Чехонте», чем позднее и воспользовался писатель для своего псевдонима…

В 1879 г. Антон Павлович окончил курс в таганрогской гимназии и был допущен к испытаниям на аттестат зрелости. Аттестат, помеченный 16 июля 1879 года, гласил: «Дан сей Антону Чехову, вероисповедания православного, сыну купца, родившемуся в Таганроге 17 января 1860 г., обучавшемуся в таганрогской гимназии 10 лет, в том, во-первых, что, на основании наблюдений за все время обучения его в таганрогской гимназии, поведение его было вообще отличное, исправность в посещении и приготовлении уроков, а также в исполнении письменных работ весьма хорошая, прилежание очень хорошее и любознательность по всем предметам одинаковая, и, во-вторых, что он обнаружил нижеследующие познания…» Далее отмечено, что в Законе Божием, географии и немецком языке Чехов преуспевал на 5, в русском и словесности, логике и истории – на 4, в латинском, греческом, математике, физике и географии – на 3.

Евгения Яковлевна с младшими детьми, Машей и Михаилом, прибыли в Москву 26 июля 1876 года. Одиннадцатилетнего Мишу с первого взгляда Москва сильно разочаровала. Таганрог, по его мнению, был много лучше, это был «новый город, с прямыми улицами и с аккуратными постройками, весь обсаженный деревьями, так что все его улицы и переулки представляли собой сплошные бульвары». А тут подвез их поезд «к паршивенькому тогда Курскому вокзальчику, который перед Таганрогским вокзалом мог сойти за сарайчик». К тому же увидел он «отвратительные мостовые, низенькие, обшарпанные постройки, кривые, нелепые улицы, массу некрасивых церквей и таких рваных извозчиков, каких засмеяли бы в Таганроге».

Встретили их на вокзале отец и брат Николай, и всю дорогу к квартире, на Грачевку, Миша с отцом, за неимением у того шести копеек на конку, прошагали пешком. Отец был без постоянной должности, он подрабатывал то тут, то там. Мать тут же стала распродавать привезенные из Таганрога серебряные ложки и рубли. Вся семья помещалась в одной комнате с чуланчиком под лестницей. Спали вповалку на полу, подкладывая кое-какое тряпье. Позднее присоединился к ним приехавший из Таганрога брат Иван. Тягостным для детей был переход с южного пшеничного хлеба на ржаной. Хозяйства не было никакого: то за тем, то за другим нужно было бежать в лавчонку, и скоро Миша превратился в мальчика на побегушках, а тринадцатилетняя Маша – в прачку, обстирывавшую и обглаживавшую всю семью. Она гладила даже крахмальные рубашки для отца и старших братьев. Теперь не было таганрогского простора, детям негде было даже побегать. Эти первые три года жизни, без гроша за душою, были для семьи одним сплошным страданием.

Жили в тяжелой бедности, перебивались кое-как и не видели никакого просвета впереди. За три года жизни в Москве семья переменила двенадцать квартир. Довольно долго они снимали квартиры на настоящем «днище» – на Грачевке (Трубная улица, 36, Трубная улица, 23).

Здесь рядом друг с другом уживались противоположности Москвы. На углу Страстного бульвара огромный и великолепный «Эрмитаж», а через улицу – пивные, дальше убогие районы – Самотека и Грачевка. На подъеме, близ Сретенки и Маросейки, – Рождественский монастырь. А за Трубой, в сторону внешних бульваров и Сухаревки, начинались темные места – кабаки, притоны, заведения.

В середине XIX века на Трубную площадь переехал Птичий рынок, на котором продавали птиц, собак и других мелких животных. Каждое воскресенье со всех концов Москвы съезжались голубятники с голубями и птицеловы, предлагавшие приобрести попавших к ним в силки птиц, любители собак и аквариумных рыбок. Его красочно описывал Владимир Гиляровский: «Охотники и любители птиц наполняли площадь, где стояли корзины с курами, голубями, индюками, гусями. На подставках висели клетки со всевозможными певчими птицами. Тут же продавались корм для птиц, рыболовные принадлежности, удочки, аквариумы с дешёвыми золотыми рыбками и всех пород голуби. Большой угол занимал собачий рынок. Каких-каких собак здесь не было! И борзые, и хортые, и псовые, и гончары всех сортов, и доги, и бульдоги, и всякая мохнатая и голая мелкота за пазухами у продавцов… Продавцы зазывали, по рядам прохаживались покупатели, иногда чудаки-любители. Гомон, грязь, щебетание птиц, детские воздушные шары разных цветов». Птичий рынок на Трубной площади просуществовал до 1924 года.

Семья бедствовала, ссорились, упрекали друг друга, винили Александра, что мало помогает… Павел Егорыч рыскал по всей Москве, искал работу, но находил лишь временные поручения. Однако дома он продолжал ревностно следить за порядком. Для своих троих детей, переселившихся с ним в Москву, он написал и повесил на стене «Расписание делов и домашних обязанностей для выполнения по хозяйству семьи Павла Чехова, живущего в Москве». И там расписывались для каждого из детей их обязанности: сыну Ивану – ему 17 лет – вставать тогда-то, делать то-то.

«Чехов Михаил 11-ти лет, Чехова Мария 14-и лет. – Хождение неотлагательное ко всенощной в 7 ч. в. К ранней обедне в 6 1/2 и поздней в 9 1/2 ч. по праздникам. Примечание. Утвердил отец семейства для исполнения по расписанию. Отец семейства Павел Чехов. Неисполняющие по сему расписанию подвергаются сперва строгому выговору, а затем наказанию, причем кричать воспрещается».

Обо всех этих горестных пустяках отписывал Александр Антону в Таганрог. Родители косо смотрели на то, что Александр поселился отдельно. Считали это ненужной роскошью. Выходили тяжелые объяснения, с упреками, увещаниями. Александр сдался, уступил и переселился к ним, вместе с собакой своею Корбо. Хорошего получилось мало. «Как мне живется, не спрашивай. Комнаты отдельной у меня нет. В той комнате, в которой я предполагал жить, обитает „жилец“», – отчитывался он Антону.

Александру одного Корбо, пса, оказалось мало. Он впал в новое увлечение – птицами. Это близость Трубы и птичьего рынка дала себя знать. Уже в феврале 1879 года Александр пишет Антону: «Я… обзавелся птицами певчими всех сортов и видов. Штук до 40; летают на свободе по всем комнатам. Радуют меня и всех». Но можно представить себе, как пачкали эти новые жильцы и так неблестящее жилье Чеховых! Только что веселый их щебет утешал.

В письмах Александр обращался к брату так: «Толстобрюхий отче Антоние» или «Глубокочтимый и достопоклоняемый братец Антон Павлович!». Но за шутками этими любовь и забота по отношению к «достопоклоняемому братцу». Какие-то гроши собираются, чтобы он приехал на праздники, хлопоты о том, как его устроить. В этих письмах звучат отголоски первых литературных опытов Антона и реакция на них Александра.

Москва. Трубная площадь. Птичий рынок.1890 г.

Переписывался Антон и с родителями. Мать на своем полуграмотном наречии ему писала: «Скорей кончай в Таганроге ученье да приезжай пожалуйста скорей терпенья недостает ждать и непременно по медецынскому факультету, сашино занятие ненравится нам, присылай наши иконы понемногу еще скажу антоша если ты трудолюбив, то всегда в Москве дело найдешь и заработаешь деньги. Мне так и кажетца что ты как приедешь то мне лучше будет». Брат Александр уже начал кое-что печатать в мелких московских журнальчиках. И небольшие деньги на этом зарабатывал. В сравнении с гимназистом Антоном считался уже литератором. Антон стал присылать ему кое-какие шутливые зарисовки. Иногда их печатали. «Анекдоты твои пойдут. Сегодня я отправил в „Будильник“ по почте две твоих „остроты“. Остальные слабы. Присылай побольше коротеньких и острых. Длинные бесцветны».

Эти «остроты» не сохранились, и вряд ли Антон жалел об этом. Но вот написал он в Таганроге вещь более серьезную: драму «Безотцовщина». Драму эту послал в Москву Александру, чтобы тот оценил. Александр отнесся к делу ответственно. Прочитал пьесу основательно и написал отзыв строгий и интересный. «В „Безотцовщине“ две сцены обработаны гениально, если хочешь… Но в общем она непростительная, хотя и невинная ложь. Невинная потому, что истекает из незамутненной глубины внутреннего миросозерцания. Что твоя драма ложь – ты сам это чувствовал, хотя и слабо и безотчетно, а между прочим, ты затратил на нее столько сил, энергии, любви и муки, что другой больше не напишешь».

Антон старался помочь семье, распродавал те немногие вещи, которые оставались еще в Таганроге после отъезда матери, – разные банки и кастрюльки. Высылал за них кое-какие крохи и вел по этому поводу с матерью переписку. Не разумевшая никаких знаков препинания, мать ему писала: «Антоша в кладовой на полке…» и т. д., и он вышучивал ее, что по розыскам никакого Антоши в кладовой на полке не оказалось.

В Москве остро встал вопрос об обучения младших Чеховых – Миши и Марии. Миша приехал в Москву уже перешедшим во второй класс, а сестра Маша – в третий. 16 августа начались уже занятия, а дети сидели дома, потому что нечем было платить за их обучение. Требовалось заплатить за каждого по 25 рублей, а достать их не представлялось никакой возможности.

В семье стали поговаривать об отдаче Миши мальчиком в амбар купца Гаврилова, где служил племянник отца, которому нетрудно было составить протекцию. Но это приводило парнишку в ужас. Так велико было его стремление учиться, что он, не сказав никому ни слова, побежал в 3-ю гимназию на Лубянке. Там ему отказали в приеме. Тогда он побежал за тридевять земель, на Разгуляй, во 2-ю гимназию: «Я смело вошел в нее, поднялся наверх, прошел через всю актовую залу, в конце которой за столом, покрытым зеленым сукном, сидел одиноко директор. Из классов доносились голоса. Я подошел к директору и, еще несвободный от южного акцента и интонаций, рассказал ему, в чем дело, и, стараясь как можно вежливее выражаться, попросил его принять меня, так как мне грозит гавриловский амбар, а я хочу учиться. Он поднял бритое лицо, спросил меня, почему не пришли сами родители; я ответил что-то очень удачное, и он, подумав, сказал: „Хорошо, я принимаю тебя. Начинай ходить с завтрашнего же дня. Только скажи кому-нибудь из своих, чтобы пришли за тебя расписаться“». Трехверстное расстояние от гимназии до своей квартиры мальчик уже не шел, а летел, не чуя под собой ног от радости. Узнав, что Миша опять стал гимназистом, все домашние очень обрадовались и с тех пор о нем с гордостью говорили: «Миша сам себя определил в гимназию».

Вопрос о плате за учение позднее решился сам собой. Павел Егорович работал в это время писцом в амбаре Гаврилова в Теплых рядах. Как было заведено в семье, после занятий Миша бежал отцу помогать. Откуда-то приехал купец для закупки товаров у Гаврилова и, увидев Мишу, заговорил с ним, задавал вопросы, и окончилось дело тем, что он уехал и в ту же зиму умер. А перед смертью сделал доброе дело – завещал Мише на образование по пятидесяти рублей в год.

На Пасху 1877 года обрадовал семью своим приездом в Москву Антоша. Москву ему показывал брат Миша, и, к его удивлению, этот город произвел на Антона самое благоприятное впечатление. Из-за отсутствия денег на обратный проезд он зажился в Москве и уехал с медицинским свидетельством о болезни, которое выдал ему через брата Александра доктор Яблоновский. Гостя у своих, Антон рассказывал брату и сестре о таганрогской гимназии, о проделках товарищей, о дружбе с учителями, и это заставляло Мишу страдать от зависти, ибо в московской гимназии была совсем другая атмосфера.

Тогда народовольцы повсюду активизировали свою деятельность и произошли одно за другим несколько покушений на Александра II. И как ответная мера, в Москве и Петербурге развертывалась реакция. В Министерстве просвещения стала господствовать доктрина, что страх влечет за собой уважение, а уважение всегда переходит в любовь. Внушая воспитанникам страх, гимназическое начальство думало этим возбудить в них любовь к правительству, и среди педагогов нашлись энтузиасты этого дела. Одни из желания послужить Отечеству, другие по глупости, а третьи из простого садизма стали своих учеников «воспитывать». Михаил позднее вспоминал, какой скандал разразился в гимназии, когда у двоих его одноклассников нашли роман Чернышевского «Что делать?».

Труднее обстояло дело с возобновлением образования для сестры. За пропуском всех сроков и за полным отсутствием мест ее решительно нигде не принимали. Но и тут все окончилось благополучно. Сестре удалось тоже самой определить себя в учебное заведение и завершить курс со званием домашней учительницы по всем предметам. Затем она поступила на Высшие женские курсы Герье и успешно окончила их. С большим восторгом слушала она таких профессоров, как Ключевский, Карелин, Герье, Стороженко. Миша, переписывая для сестры лекции, окунулся в неведомые для него науки. Казалось, что от пребывания сестры на Высших женских курсах Герье изменилась и сама жизнь всей семьи. Сестра сдружилась с курсистками, завела себе подруг, они собирались у Чеховых и читали К. Маркса, Флеровского и многое другое, о чем тогда можно было говорить только шепотом и в интимном кругу. Все эти милые девушки оказались как на подбор интересными и развитыми. Некоторые из них стали друзьями семьи надолго. За одной из них, Юношевой, ухаживал Антон Павлович, провожал ее домой, протежировал ей в ее литературных начинаниях и даже сочинил ей стихотворение:

Как дым мечтательной сигары,Носилась ты в моих мечтах,Неся с собой судьбы удары,С улыбкой пламенной в устах… И т. д.

Наконец, после почти двухлетних поисков места, отцу удалось получить настоящую должность все у того же И. Е. Гаврилова по письменной части, с жалованьем по 30 рублей в месяц и с правом жить и столоваться у него на дому в Замоскворечье вместе с другими его приказчиками, чем отец и воспользовался. Старший брат Александр уже давно отошел от семьи, художник Николай учился в Училище живописи и жил вместе с соучеником Ф. О. Шехтелем, брат Иван готовился в сельские учителя. К семье Чеховых прибавилась еще и тетя Федосья Яковлевна, которую они выписали из Таганрога. Жили в крайней бедности, меняли квартиры и в 1879 году наняли себе помещение в подвальном этаже дома церкви Святого Николая на Грачевке, в котором пахло сыростью и через окна под потолком виднелись одни только пятки прохожих. В эту-то квартиру и приехал 8 августа 1879 года Антон, окончивший курс таганрогской гимназии.

Ожидали приезда Антона еще весной, тотчас по окончании экзаменов, но он приехал только в начале августа, задержавшись по серьезному делу в Таганроге. Это серьезное дело состояло в том, что он хлопотал о стипендии в 25 рублей в месяц, которую учредила как раз перед тем Таганрогская городская управа для выпускников гимназии, отправляющихся получать высшее образование. Эти 25 рублей в месяц были для семьи Чеховых, конечно, очень серьезным подспорьем. Стипендию выплачивали за треть года, что означало выдачу на руки сразу 100 рублей. Таким образом, Антон приехал в Москву не с пустыми руками; кроме того, зная стесненное положение семьи, привез с собою еще двух нахлебников, своих товарищей по гимназии В. И. Зембулатова и Д. Т. Савельева.

Приехал он в Москву раньше их, один, как раз в тот момент, когда младший брат Миша сидел за воротами и грелся на солнышке. Михаил вспоминает: «Я не узнал его. С извозчика слез высокий молодой человек в штатском, басивший. Увидев меня, он сказал: „Здравствуйте, Михаил Павлович“. Только тогда я узнал, что это был мой брат Антон, и, взвизгнув от радости, побежал скорее вниз предупредить мать». Все бросились к Антону, начались объятия, лобзания, а Мишу тут же послали в Каретный ряд на телеграф, чтобы сообщить отцу в Замоскворечье о приезде брата. Вскоре явились и Зембулатов с Савельевым, началось устройство помещения для постояльцев. Затем гурьбой отправились смотреть Москву. Миша был чичероне, водил гостей в Кремль, все им показывал, и все сильно устали. А вечером приехал отец, ужинали в большой компании, и всем было так весело, как давно уже не было.

В молодости Антон Павлович слыл «русским богатырем». Рост его был около 184 см, то есть был он значительно выше среднего роста, особенно для того времени, еще не затронутого акселерацией. Был румяным, сильным, широкоплечим русским молодцем. Уже в наше время известный артист Юрий Яковлев, рост которого составлял 187 см, решил примерить настоящий пиджак Чехова. Каково же было его удивление, когда он оказался ему как раз по размеру. Следовательно, рост Антона Чехова был почти таким же, как у Яковлева.

На следующий день после приезда Антона – новый радостный сюрприз. Приехал богатый человек из Вятки и привез с собой сына. Откуда-то он узнал, что семья Чеховых – порядочные люди, и вот решился просить взять в нахлебники его отпрыска, тоже приехавшего в Москву поступать в университет. Это были хорошо обеспеченные люди, а квартира Чеховых была убога и темна и помещалась в глубоком подвале, но отец так заботился о нравственности своего сына, что не обратил на это никакого внимания. Этого молодого человека звали Николай Иванович Коробов. Он быстро сошелся с Антоном, и до самых последних дней они были близкими друзьями. Таким образом, в тесной квартире появилось сразу четыре студента, и все они были связаны общей целью получить хорошее образование. Жизнь чеховской семьи сразу стала легче в материальном отношении. Конечно, прибылей с нахлебников не было никаких: Евгения Яковлевна брала с них крайне дешево и старалась кормить досыта. Зато, несомненно, поправился и стал обильнее стол Чеховых.

Антон решил поступать на медицинский факультет. Неизвестно, было ли это желанием самого Чехова или же его родителей. Ведь мать в своих письмах в Таганрог ему ясно указывала эту дорожку. Помните ее письмо: «Скорей кончай в Таганроге ученье да приезжай пожалуйста скорей терпенья недостает ждать и непременно по медецынскому факультету, сашино занятие ненравится нам…»

Сохранилось показание гимназического надзирателя Чехова Вукова, будто бы на его вопрос еще там, в Таганроге, на какой факультет он собирается, Антон ответил, «загадочно улыбаясь», что «поступит в Духовную академию и непременно станет священником». Для Вукова осталось навсегда неясным, было ли это обычным проявлением чеховской скрытности, или действительно в то время у него было такое намерение. Несомненно только, что он искренне интересовался богословскими науками, и мы знаем, что высокий балл был у него всегда только по Закону Божию.

Однако несколько позднее в списке учеников, получивших аттестат зрелости, в графе «В какой университет и по какому факультету или в какое высшее специальное училище желает поступить», против имени А. П. Чехова значится: «В Московский университет по медицинскому факультету». Этот факультет издавна хранил репутацию наиболее серьезного. Медик не мог числиться студентом и не заниматься, как это было возможно, например, для юриста или гуманитария.

Прошения о поступлении в университет надо было подать не позже 20 августа на имя ректора в старом университетском здании на Моховой. Это было грязное, тесное, с низким потолком помещение, полное табачного дыма. Там столпилось множество абитуриентов, желавших оставить прошение на университетское обучение.

Здание Московского университета на Моховой. Конец XIX в.

Антон тоже был здесь, но, вероятно, он ожидал от университета чего-то грандиозного, поэтому та обстановка, в какую он попал, произвела на него тягостное впечатление. Правда, потом большую часть своего университетского курса ему пришлось проработать в клиниках на Рождественке и в Анатомическом театре. Так что в самом университете на Моховой он бывал очень редко, что постепенно изгладило в нем это первое неблагоприятное впечатление. Впрочем, ему было не до впечатлений: на его долю с первых же шагов его в Москве свалилось столько обязанностей и труда, что некогда было думать о сентиментальностях.

В сентябре Антон приступил к занятиям. На медицинском факультете ему повезло слушать лекции таких выдающихся ученых, как Г. А. Захарьин, А. А. Остроумов, Н. В. Склифосовский, Ф. Ф. Эрисман. Ходил Чехов и на другие факультеты. Большое впечатление на него произвели лекции профессора В. О. Ключевского. Возможно, под их влиянием он задумал исторический труд «Врачебное дело в России».

Однако сама по себе студенческая среда оставила мало следов в сознании Чехова. Ни с кем он особенно не сблизился; им тоже интересовались мало. В мемуарах его однокурсника профессора-невропатолога Г. И. Россолимо читаем, что он помнит Чехова «аккуратно посещающим лекции, всегда в черном сюртуке, сидящим почему-то всегда на верхней парте, опираясь на ладони лицом». Ни одного значительного факта из университетской жизни Чехова во всех этих воспоминаниях его однокурсников не найти.

Интересы у Чехова лежали в ином плане. Уже на первом курсе он стал печататься и до летних каникул опубликовал семь вещей, не менее десятка редакциями было отвергнуто. В следующие несколько лет его продуктивность постоянно растет, удивительно совмещаясь с учебой на таком трудоемком факультете. Удивительного, впрочем, мало – секрет был прост: постоянная напряженная работа, дневная и ночная, от которой он дергался по ночам в нервных судорогах и временами так худел, что его едва узнавали знакомые. Даже на летние каникулы в первые два года он из Москвы никуда не выезжал.

«В университете я начал работать в журналах с первого курса, – рассказывал Чехов А. С. Лазареву-Грузинскому, – пока я учился, я успел напечатать сотни рассказов под псевдонимом „А. Чехонте“, который, как видите, очень похож на мою фамилию. И решительно никто из моих товарищей по университету не знал, что „А. Чехонте“ – я, никто из них этим не интересовался. Знали, что пишу где-то что-то, и баста. До моих писаний никому не было дела».

Судя по всему, в это время он был не частым посетителем выставок и театров. Достоверно известно всего несколько таких посещений – гастрольных спектаклей Сары Бернар в ноябре – декабре 1881 года, Пушкинского театра и театра М. В. Лентовского. Несколько раз он побывал на Всероссийской торгово-промышленной выставке 1882 года. С большой долей вероятия можно предположить присутствие Чехова на пушкинских торжествах по случаю открытия памятника поэту в Москве в 1881 году – зарисовки на них для журнала «Всемирная иллюстрация» делал Николай Чехов.

Уже осенью того же года семья Чеховых смогла улучшить свои жилищные условия – переехать из подвала в пятикомнатную квартиру на той же Грачевке, в дом Савицкого, на второй этаж. Разместились они так: Зембулатов и Коробов – в одной комнате, Савельев – в другой, Николай, Антон и Михаил – в третьей, мать и Маша – в четвертой, а пятая служила общей для всех.

Началась совместная работа по поднятию материального положения семьи. Работали все, кто как мог и умел. Гимназист Миша, например, должен был вставать каждый день в пять часов утра, идти под Сухаревку, покупать там на весь день харчи, возвращаться с ними домой и потом уже, напившись чаю, бежать в гимназию. Часто случалось, что он опаздывал на уроки или приходил в гимназию весь окоченевший, как сосулька.

Антон Чехов в студенческие годы

С этой квартиры началась литературная деятельность Антона. Этот спокойный, крепкий на вид молодой человек был необыкновенно активен, трудился много и плодотворно. Скорый на знакомства и дружбы, он в первые же годы своей жизни в Москве перезнакомился буквально со всеми слоями московского общества. Без этой его феноменальной общительности, без этого жгучего его интереса к биографиям, нравам, разговорам, профессиям сотен и тысяч людей он, конечно, никогда не состоялся как писатель. Не создал бы той грандиозной энциклопедии русского быта восьмидесятых и девяностых годов, которая запечатлелась в мелких рассказах Чехова.

Конечно, Антон, студент университета, очень даже не прочь выпить и похохотать, ухаживать за барышнями, острить, целую ночь просидеть за стуколкой – смешной провинциальной игрой того времени, но чувство меры было ему присуще. Университет и наука давали ему, после Таганрога, много нового. Москва восьмидесятых годов с конками, Трубой, «студенчеством», распевавшим по ресторанам на Татьянин день Guadeamus igitur, – всё это казалось верхом культуры, чуть ли не центром мира. Но кроме студенческой жизни процветала и другая, литературная. Только что вышли «Братья Карамазовы», юный Владимир Соловьев начал выступать со своими лекциями. Да и Малый театр блистал, был у этого театра и первейший драматург – Александр Николаевич Островский.

Много на что можно было отвлечься, но Антон постоянно думал о заработке, о том, чтобы обеспечить большую семью. Тут проявилось трудолюбие его замечательное. Как успевал он и учиться в университете, и так много писать? Огромное постоянное напряжение, которое, возможно, и перегрузило его молодые силы, надорвало их. Он стоит на ногах очень прочно, сдвинуть его нельзя. Никакие запои и пьяные фантасмагории, посещавшие старших братьев, Александра и особенно Николая, ему несвойственны. Он постоянно трудится, стоит перед ним цель: выбиться самому, вытащить и семью, всё наладить, устроить как надо. Сказывается тут и закваска его отца и деда. Но условий как для медицинских занятий, так и для писательства у него нет никаких.

Сфера ежедневной жизни была тяжела, и особенно для постоянно и к сроку работающего литератора. Очень выразительно изобразил ее сам Чехов в одном из писем 1883 года: «Пишу при самых гнусных условиях… В соседней комнате кричит детёныш приехавшего погостить родича, в другой комнате отец читает матери вслух „Запечатленного ангела“. Кто-то завел шкатулку, и я слышу „Елену Прекрасную…“. Постель моя занята приехавшим сродственником, который то и дело подходит ко мне и заводит речь о медицине. „У дочки, должно быть, резь в животе, оттого и кричит“… Я имею большое несчастье быть медиком и нет того индивидуя, который не считал бы нужным „потолковать“ со мной о медицине. Кому надоело толковать про медицину, тот заводит речь про литературу… Ревет детеныш!!»

Подробную картину, рисующую условия жизни Чехова в многолюдной семье, дает Александр Чехов в талантливом рассказе «Завтра экзамен», написанном в июле 1884 года под впечатлением недели, проведенной им в июне в родительской квартире. В этом рассказе, за исключением отца и автора, действуют все члены семьи и даже пес Карбо, «собака без спины», не раз упоминаемая в письмах Чехова:

«Студент-медик 5 курса, Антон Павлович, сидел у своего письменного стола и читал курс „Гигиены“. Завтра – экзамен… Не прошло и четверти часа, как дверь тихонько отворилась и в щель просунулась сморщенная, как печеное яблоко, физиономия тетиньки…

„Корбинька, Корбинька, Корбо, иди поесть… Ты, бедный, нынче не ел… Корбинька!“» После диалога с Антоном Павловичем «тетинька» уходит, но появляется другой член семьи:

«Маменька вошла.

– Ты знаешь, что прачка не принесла тебе сорочки к завтрашнему дню? Сердце мое болит и обливается кровью… Антон Павлович нетерпеливо встал с места с книгою в руках и прошелся по комнате.

– Пусть так. Я ценю все это, только дайте вы возможность прочесть спокойно то, что мне необходимо… Маменька поговорила еще минуты три и ушла, видя, что ее не слушают. Ушла, впрочем, с жалобами… Но вот скоро из двери раздался голос брата-гимназиста: „Антон, нет ли на твоем столе моего карандаша? Извини, что я тебя беспокою… Я вижу, что он у тебя в руке… Ты им пишешь… – А он тебе нужен?!“ – „Нет, не особенно… Мне только хотелось узнать, у кого он…“ – „Послушай, Миша, – взмолился Антон Павлович, – некогда мне теперь болтать с тобою…“ Брат-гимназист ушел страшно обиженный… Минуты через две робко отворилась дверь. Высунулась тетушка: „Антоша, за что ты Мишу обидел?.. За что ты, спрашиваю я тебя, варвар, бедного мальчика обидел?“» Далее с вопросом входит сестрица; обиженная, уходит; потом начинает стучать на швейной машинке маменька.

«Вдруг раздался неистовый звонок. Вошел, слегка покачиваясь и корча из себя трезвого, старший брат Антона Павловича, забулдыга и хоть хороший, но очень мнительный человек. – „Антон, я к тебе за рецептом“, – забасил он. „А что у тебя?“ – „Печень. Должно быть, цирроз. В легких – пневмония. В спине – табес дорзалис…“» Рассказ кончается тем, что Антон Павлович решает уехать заниматься к брату. «Все домашние высыпали уговаривать Антона Павловича остаться. Но он по необъяснимой для них причине предпочел общество пьяного брата и уехал к нему…»

Медицинский факультет был в те годы наиболее трудным. Для его успешного окончания требовалась очень напряженная и серьезная работа. И профессорский состав в университете был весь как на подбор – знаменитые имена, которые навсегда вошли в историю отечественной медицины. Хочется несколько этих имен назвать.

Профессор И. Бабухин – основатель московской школы гистологов, это был разносторонним ученым, беспредельно преданным науке. Остались воспоминания о нем другого крупнейшего специалиста, хирурга-гинеколога В. Ф. Снегирева, который так отзывался о Бабухине: «Наука была его жизнью, и жизнь его была для науки. Ни на одну минуту нельзя было его представить себе вне науки. Он любил ее, и она отвечала ему, их жизнь была нераздельна».

Владимир Фёдорович Снегирёв – русский врач-гинеколог, доктор медицины, заслуженный профессор Московского университета, один из основоположников отечественной гинекологии.

Другим блестящим специалистом был А. А. Остроумов, возглавлявший терапевтическую клинику МГУ. Основные труды Остроумова были посвящены физиологии кровообращения. В результате экспериментальных исследований он доказал клапанное происхождение первого тона сердца (1873). Изучая иннервацию кровеносных сосудов, установил (1876), что в смешанных нервах имеются два вида волокон, из которых одни вызывают сужение, а другие – расширение сосудов. Выявил наличие специальных секреторных нервов, регулирующих функции потовых желёз (1876). В 1884 году описал острое заболевание почек с поражением сердца и артерий. Москвичи звали Алексея Остроумова «Пантелеймоном-целителем». Для многих он – последняя надежда. Уж если Остроумов не помог, то больше никто не поможет. Говорили, что в медицине он был настоящим артистом. Имя Остроумова до сих пор носят возглавлявшаяся им терапевтическая клиника МГУ (ныне 1-го Московского государственного медицинского университета имени И. М. Сеченова) и городская клиническая больница № 33 в Москве. В 1897 году и самому Чехову довелось лежать в клинике своего учителя. Попал он к нему с легочным кровотечением.

Г. А. Захарьин – еще одна звезда первой величины среди университетских наставников писателя. Он по праву считался крупнейшим русским терапевтом и клиницистом конца XIX века. Захарьин – весьма колоритная фигура. О нем ходило множество анекдотов. Славился он и своей грубостью, и чудачеством, и неслыханно высокими гонорарами, которые брал со своих пациентов. Однако все это затмевала его слава непререкаемого авторитета по части диагностики и врачевания. В одном из своих писем Чехов говорил: «Из писателей предпочитаю Толстого, а из врачей – Захарьина». Суворину Чехов писал: «Он возьмет с Вас сто рублей, но принесет Вам пользы minimum на тысячу. Советы его драгоценны». Лекции Захарьина были необыкновенно содержательны, он завораживал своих слушателей умением дать исчерпывающий анализ самых трудных и сложных клинических случаев. Насколько это было увлекательно, можно судить по тому, что Чехов посещал лекции Захарьина и после окончания университета.

В числе университетских наставников Чехова были и другие выдающиеся ученые – Ф. Ф. Эрисман, Н. В. Склифосовский, А. Я. Кожевников, Н. Ф. Филатов, С. С. Корсаков. Чехов писал о профессоре МГУ К. А. Тимирязеве: «Человек, которого… я очень уважаю и люблю». Антон Павлович внимательно следил за деятельностью Тимирязева и однажды оказался его соратником в борьбе против шарлатанов от науки. Тимирязев выступил со статьей «Пародия науки», в которой указывал на вопиющие безобразия, творившиеся на опытно-ботанической станции в Московском зоологическом саду. Чехов обратил внимание на эту его работу и вскоре выступил с фельетоном «Фокусники», в котором показал еще более неприглядную картину профанации науки на примере зоологической станции. В 1891 году, направляя свою статью в газету, Чехов писал: «Тимирязев воюет с шарлатанской ботаникой, а я хочу сказать, что и зоология стоит ботаники».

Чехов с глубочайшим уважением отзывался и о других медицинских величинах – о Пирогове, Боткине, Мечникове, Кохе. Он был буквально влюблен в Дарвина, увлечен его методом, на протяжении многих лет вновь и вновь обращался к его сочинениям. В 1886 году писал: «Читаю Дарвина. Какая роскошь! Я его ужасно люблю». На четвертом курсе, уже будучи сотрудником многих журналов, автором множества рассказов, Чехов вынашивает тему большой научной работы. В апреле 1883 года он пишет брату Александру: «Я разрабатываю теперь и в будущем разрабатывать буду один маленький вопрос: женский. Но, прежде всего, не смейся. Я ставлю его на естественную почву и сооружаю „Историю полового авторитета“». Он излагает основные идеи будущего исследования и делает предложение брату принять участие в работе. Это была попытка развития идеи социального дарвинизма, которые получили в то время широкое распространение во всем мире.

«Отсюда, – писал он брату, – явствует: сама природа не терпит неравенства. Она исправляет свое отступление от правила, сделанное по необходимости… при удобном случае. Стремясь к совершенному организму, она не видит необходимости в неравенстве, в авторитете, и будет время, когда он будет равен нулю». Далее речь идет о женщинах. Считая, что «совершенный организм – творит, а женщина ничего еще не создала», Чехов делает следующее заключение. Он полагает, что из этого вовсе «не следует, что она не будет умницей: природа стремится к равенству. Не следует мешать природе – это неразумно, ибо все то глупо, что бессильно. Нужно помогать природе, как помогает природа человеку, создавая головы Ньютонов, головы, приближающиеся к совершенному организму».

А. П. Чехов (сидит в центре) и его товарищи по университету Д. Т. Савельев (сидит справа), В. И. Зембулатов (сидит слева), Н. И. Коробов. 1884 г.

Профессор М. М. Ковалевский, хорошо знавший Чехова, высказывал убеждение, что Антон Павлович, если бы судьба не наделила его художественным талантом, приобрел бы известность как ученый и врач. Думается, что чеховский студенческий научный замысел является серьезным подтверждением этого предположения.

Размышлениями о женском вопросе не исчерпываются попытки Чехова проявить себя в сфере научной деятельности. В 1884–1885 годах он начинает разработку другой темы – «Врачебное дело в России». Работа не была завершена. Писательская деятельность оттеснила и этот замысел. Однако и на сей раз проделанная Чеховым работа весьма интересна и, кроме того, свидетельствует о его серьезных научных навыках.

Мысль о научных занятиях Чехов не оставлял и в дальнейшем. Весьма показательно, что свою книгу «Остров Сахалин» писатель рассматривал как труд научный. Завершив работу над ней, Чехов писал 2 января 1894 года: «Медицина не может теперь упрекать меня в измене: я отдал должную дань учености и тому, что старые писатели называли педантством. И я рад, что в моем беллетристическом гардеробе будет висеть и сей жесткий арестантский халат».

По воспоминаниям университетского однокурсника Антона Павловича, впоследствии выдающегося профессора-невропатолога Г. И. Россолимо, Чехов изъявил готовность начать преподавательскую деятельность в университете, находя, что он мог бы читать оригинальный курс лекций, в котором старался бы «возможно глубже вовлекать свою аудиторию в область субъективных ощущений пациента». Чехов полагал, что это пошло бы на пользу студентам. Россолимо получил даже полномочия на предварительные переговоры с деканом медицинского факультета профессором И. Ф. Клейном. При этом имелось в виду, что в качестве диссертации, необходимой для определения на кафедру, будет представлен «Остров Сахалин». Однако эти переговоры успехом не увенчались.

Чехов был необычайно работоспособен, ведь не надо забывать, что университетские занятия, экзамены, анатомички и клиники совмещались у него с активнейшей литературной деятельностью. Ко времени окончания университета им было написано такое количество очерков, рассказов и фельетонов, которое следует считать редкостным даже для профессионального писателя, целиком отдающего себя творческой деятельности.

Антон Чехов вырос в семье лавочника. И поневоле с самого детства познакомился с разного рода обманом, сопровождающим всякую копеечную бакалейную торговлю. Старший его брат Александр признавался в том, что, вынужденный торговать в отцовской лавочке, Чехов иногда применял и недобросовестные приемы, почти неизбежные в удачной торговле.

«Едва ли кто поверит, – писал старший брат, – что этот строгий и, безусловно, честный писатель-идеалист был знаком в детстве со всеми приемами обмеривания, обвешивания и всяческого торгового мелкого плутовства. Он прошел из-под палки эту беспощадную подневольную школу целиком и вспоминал о ней с горечью всю свою жизнь… Оба торговых заведения составляли одно целое, и в обоих Антоша торговал, отвешивая и отмеривая и даже обвешивая и обмеривая, насколько ему позволяли его детские силы и смекалка. Потом уже, когда он подрос и вошел в разум, мелкое плутовство стало ему противным, и он начал с ним энергичную борьбу, но, будучи мальчиком-подростком, и он подчинялся бессознательному общему ходу торговли, и на нем лежала печать мелкого торгаша со всеми его недостатками».

Возможно, эти признания брата объясняют то, почему так упорно зреющий Антон Чехов занимался самовоспитанием и в устранении каких именно навыков поначалу состояла эта его духовная работа. «Я страшно испорчен тем, – писал Чехов, – что родился, вырос, учился и начал писать в среде, в которой деньги играют безобразно большую роль». В лавке отца Антон должен был записывать в тетрадь каждую вырученную сумму (а в их торговом заведении счет шел на копейки) и потом под щелканье счетов выслушивать сентенции Павла Егоровича об экономии.

Наследием той же школы был в юном Чехове и деловой наклон, рассудочность в практических дела. В 17 лет в письме брату Мише в Москву рассказывает Антон об оживлении торговли в Таганроге и о своей мечте разбогатеть:

«Дай бог России победить турку с трубкой, да пошли урожай вместе с огромнейшей торговлей, тогда я с папашей заживу купцом… Разбогатею, а что разбогатею, так это верно, как дважды два четыре» (М. М. Чехову, 9 июня 1877 года).

Случались и другие мелкие проступки, в которых Чехов себя еще много лет упрекал. Например, как-то давно случился обед у богатого родственника. А сытно пообедав, 16-летний юноша мог выкинуть такое. «Будучи учеником V класса, – вспоминал Чехов в одном из писем 1886 года, – я попал в имение графа Платова в Донской области… Управляющий этим имением Билибин, высокий брюнет, принял меня и угостил обедом (помню суп, засыпанный огурцами, начиненный раковой фаршью). После обеда, по свойственной всем гимназистам благоглупости, я, сытый и обласканный, запрыгал за спиной Билибина и показал ему язык, не соображая того, что он стоял перед зеркалом и видел мой фортель…»

Но одно из главных свойств характера Чехова было в том, что ни один урок не проходил для него даром. Он постоянно занимался самовоспитанием. По описанию «фортеля» видно, что эта сцена и через 10 лет живо стояла перед его глазами и он все казнился и было ему мучительно стыдно. «Что писатели-дворяне брали у природы даром, то разночинцы покупают ценою молодости, – писал много позднее Чехов Суворину. – Напишите-ка рассказ о том, как молодой человек, сын крепостного, бывший лавочник, певчий, гимназист и студент, воспитанный на чинопочитании, целовании поповских рук, поклонении чужим мыслям, благодаривший за каждый кусок хлеба, много раз сеченный, ходивший по урокам без калош, дравшийся, мучивший животных, любивший обедать у богатых родственников, лицемеривший и Богу, и людям без всякой надобности, только из сознания своего ничтожества, – напишите, как этот молодой человек выдавливает из себя по каплям раба и как он, проснувшись в одно прекрасное утро, чувствует, что в его жилах течет уже не рабская кровь, а настоящая человеческая».

Эти ранние впечатления и навыки и ежеминутная, ежечасная борьба с ними обусловили известную внешнюю суровость самого Чехова, боязнь всякой восторженности, сдержанность в чувстве из какого-то преувеличенного опасения сентиментальности, значительную замкнутость в себе, с годами усиливавшуюся. Когда он говорит в «Рассказе неизвестного человека» от лица его о «воспитанном в нем с детства страхе показаться чувствительным и смешным», о том, что он «не умеет быть искренним», когда ему «хочется ласкать и говорить нежности», он говорит о знакомом ему самому чувстве. Возможно, что избавиться от него и хоть как-то раскрыться смог он лишь к концу жизни…

Он был суров по отношению к самому себе и процесс самовоспитания часто называл дрессировкой. «Надо себя дрессировать», – писал он перед своим героическим путешествием на Сахалин. «Дрессировать», воспитывать себя, предъявлять к себе почти непосильные моральные требования и строго следить за тем, чтобы они были выполнены, – здесь основное содержание его жизни, и эту роль он любил больше всего – роль собственного своего воспитателя. Только этим путем он и добыл нравственную свою красоту – путем упорного труда над собою. До нас случайно дошло его собственное признание в том, что одну из лучших черт своей личности он воспитал в себе сам. Когда его жена написала ему, что у него уступчивый, мягкий характер, он ответил ей (в письме 1903 года): «Должен сказать тебе, что от природы характер у меня резкий, я вспыльчив и проч. и проч., но я привык сдерживать себя, ибо распускать себя порядочному человеку не подобает. В прежнее время я выделывал черт знает что».

«Я, каюсь, слишком нервен с семьей. Я вообще нервен. Груб часто, несправедлив», – признавался он брату в юности. Тем-то и поучительна биография Чехова, что этот сильный, волевой человек, смолоду, по его словам, выделывавший «черт знает что», мог подавить свою вспыльчивость, выбросить из души все мелочное и пошлое и выработать в себе такую деликатность и мягкость, какими не обладал ни один из писателей его поколения. И результатом стало то, что почти все современники вспоминали о чеховской нежности, деликатности, скромности.

Чтобы понять личность Антона Павловича Чехова никак нельзя обойтись без помощи его лучшего биографа Корнея Чуковского. Этот замечательной писатель, как никто другой, смог понять и проникнуть во внутренний мир Антона Чехова. Недаром монография Чуковского вызвала такое изумление среди ведущих «чехистов». Ведь таким облик Чехова до Чуковского никто себе не представлял. Эта монография вышла в 1967 году и изменила или даже перевернула многие представления о внутреннем мире Чехова.

Особенность и наиболее характерная черта Чехова – это, по мнению К. Чуковского, – его сильная воля. То качество Чехова, о котором другие его биографы упоминали лишь вскользь, Чуковский поставил во главу угла. «Основой основ его личности была могучая, гениально упорная воля. Эта воля сказывалась в каждом факте его биографии и раньше всего, как мы видели, в том, что, создав себе с юности высокий идеал благородства, он властно подчинил ему свое поведение. В России было много писателей, жаждавших построить свою жизнь согласно велениям совести: и Гоголь, и Лев Толстой, и Некрасов, и Лесков, и Глеб Успенский, и Гаршин, и мы восхищаемся их тяготением к „правильной“, праведной жизни, но даже им этот нравственный подвиг был иногда не под силу, даже они порою изнемогали и падали. А с Чеховым этого, кажется, никогда не бывало: стоило ему предъявить к себе то или иное требование, которое диктовала ему его совесть, и он выполнял его.

„Я презираю лень, как презираю слабость и вялость душевных движений“, – сказал он сам о себе. Воля, то, чего часто нет у чеховских героев, у него самого как раз была, и над собой он много работал – об этом позже скажет жене, – своею жизнью подтвердил заключительные строки письма: „Чтобы воспитаться и не стоять ниже уровня среды… нужны беспрерывный, дневной и ночной труд, вечное чтение, штудировка, воля. Тут дорог каждый час“. То есть до конца жизни продолжался в нем процесс самовоспитания. Писатель, многократно изобразивший процесс засасывания человека средой, был противником теории „невиновности индивидуальной воли“. Подобные взгляды он иронически изобразил в „Дуэли“: „Понимайте так, мол, что не он виноват в том, что казенные пакеты по неделям лежат нераспечатанными и он сам пьет и других спаивает… Причина крайней распущенности и безобразия, видите ли, лежит не в нем самом, а где-то вне, в пространстве… Причины тут мировые, стихийные… он – роковая жертва времени, веяний, наследственности“.

Выйдя из рабьей среды и возненавидев ее такой испепеляющей ненавистью, которая впоследствии наполнила все его книги, он еще подростком пришел к убеждению, что лишь тот может победоносно бороться с обывательским загниванием человеческих душ, кто сам очистит себя от этого порока. И два основных свойства характера казались ему особенно мерзкими: надругательство над слабыми и самоуничижение пред сильными, – именно с ними он боролся в первую очередь. Первый – это высокомерие перед слабыми в его бесчисленных формах – грубость, заносчивость, чванство, надменность, высокомерие, зазнайство, самохвальство, спесивость. И второе – самоуничижение перед сильными, – которое искоренить было еще труднее. Потребовались героические усилия воли, чтобы рожденный в „приниженном, скопидомном быту, где кланялись каждой кокарде и пресмыкались перед каждым кошельком, мог выработать в себе такую великолепную гордость“.

Самовоспитание, работа над собой, дисциплина – это то, что отличало Антона от старших братьев. Братья Александр и Николай были натуры артистические и богемные. Талантливые и разбросанные. Уж одно пьянство путало им все расчеты, вносило сумбур и горе. Брат Антон жил очень сдержанно, внешне веселый и, как всегда, остроумный, внутренне, как отец, одинокий, но закаленный и твердый. Распущенности в нем не видно. Был ответственным и исполнительным. Надо написать издателю Лейкину рассказик к понедельнику – просидит ночь, а напишет. И свезет на Николаевский вокзал, прямо к поезду. Если выйдет затруднение с доставкой, то приложит все усилия, чтобы не опоздать – с дачи под Воскресенском пришлось раз отправлять рассказ в Петербург „с богомолкою“.

Антон Чехов с братом Николаем. 1883 г.

Необходима была железная воля, чтобы, испытывая невыносимые муки от езды по бездорожью Сибири, не повернуть откуда-нибудь из Томска домой, а проехать до конца все одиннадцать тысяч верст. Но ярче всего эта могучая воля сказывается в писательстве Чехова. Великолепная самостоятельность всех его вкусов и мнений, его дерзкое презрение к тогдашним интеллигентским – уже окостенелым – идеалам и лозунгам, которое так отпугнуло от него кружковую либеральную критику, деспотически требовавшую, чтобы он подчинял свое вольное творчество ее сектантским канонам, – какой нужен был для этого сильный характер!

Какая, в самом деле, нужна была сила духа, чтобы среди нетерпимых, узколобых людей, воображающих себя либералами, развернуть свое знамя, на котором написано крупными буквами: „Я не либерал, не консерватор, не постепеновец, не монах, не индифферентист… Я ненавижу ложь и насилие во всех их видах, и мне одинаково противны как секретари консисторий, так и Нотович с Градовским. Фарисейство, тупоумие и произвол царят не в одних только купеческих домах и кутузках; я вижу их в науке, в литературе, среди молодежи. Мое святое святых – это человеческое тело, здоровье, ум, талант, вдохновение, любовь и абсолютнейшая свобода – свобода от силы и лжи“.

Как бы мы ни оценивали этот вызов эпохе, этот бунт против ее святынь и канонов, – а жизнь очень скоро показала, что вся эта свобода была иллюзорной, – мы должны признать, что в ту пору нужна была неслыханная смелость для такого отстаивания личной свободы. Пусть даже впоследствии выяснилось, что Чехов был во многом неправ, эта внутренняя свобода убеждений и верований была отвоевана им навсегда и чувствовалась всеми до конца его дней как одна из привлекательнейших черт его личности.

Это ощущал в нем Горький, который писал ему с удивлением и радостью: „Вы, кажется, первый свободный и ничему не поклоняющийся человек, которого я видел“.

„Между нами Вы – единственно вольный и свободный человек, и душой, и умом, и телом вольный казак, – писал ему Владимир Тихонов в восьмидесятых годах. – Мы же все „в рутине скованы, не вырвемся из ига“. „Первый свободный человек“, „единственный свободный человек“ – сколько нужно было смелости, чтобы в тогдашней России заслужить такое почетное звание.

Свобода Чехова от тирании готовых идей и общепризнанных догматов всякому бросалась в глаза. Даже юный московский студент А. Тугаринов, не отличавшийся большой проницательностью, и тот в одном из своих писем к нему не мог не отметить этой чудесной и редкостной особенности его дарования. „Главный элемент творчества (говорится в письме. – К.Ч.) – чувство личной свободы, – чего нет у русских авторов“, – замечает Ваш профессор Николай Степанович из „Скучной истории“. Очевидно, профессор не читал Вас… То есть из русских писателей вы один обладаете личной свободой.“ О том же говорил Чехову беллетрист В. Л. Кигн (Дедлов) в письме от 21 ноября 1903 года: „Что касается самого важного для крупного таланта, сметь быть правдивым, так это свойство у Вас все растет. Вы смотрите жизни прямо в глаза, не мигая, не бегая глазами. Вы смотрите своими глазами, думаете своей головой, не слушая, что говорят о жизни другие, не поддаваясь внутреннему искушению и видеть то, что хотелось бы видеть. Это искусство самое трудное, а в авторах самое редкое“.

Иван Бунин в своих воспоминаниях о Чехове тоже восхищается его духовной свободой и говорит, что в основе этой свободы было великолепное спокойствие Чехова. „Может быть, именно оно, – пишет Бунин, – дало ему в молодости возможность не склоняться ни перед чьим влиянием и начать работать так беспритязательно и в то же время так смело, без всяких контрактов со своей совестью“. Мне сдается, что одного спокойствия для этого мало: что в рабьем обществе завоевать себе максимум возможной в ту пору свободы, нужна была раньше всего необыкновенная, упорная воля».

Влияние Антона на жизнь семьи Чеховых со временем становилось всё заметнее. Он воспитывал не только самого себя, но и членов своей семьи. Постепенно изменилось распределение ролей. Брат Михаил вспоминал об этом так: «Так как отец в это время жил у Гаврилова, то волею судеб его место в семье занял брат Антон и стал как бы за хозяина. Личность отца отошла на задний план. Воля Антона сделалась доминирующей. В нашей семье появились вдруг неизвестные мне дотоле резкие, отрывочные замечания: „Это неправда“, „Нужно быть справедливым“, „Не надо лгать“ и так далее».

Стремление Антона к перевоспитанию членов семьи в другом, более возвышенном духе заметно лучше всего по его письмам. Студентом 2-го курса он напишет старшему брату письмо, говорящее о внутреннем чувстве достоинства и о непозволительности его оскорблять: «Александр! Я, Антон Чехов, пишу это письмо, находясь в трезвом виде, обладая полным сознанием и хладнокровием… Если я не позволяю матери, сестре и женщине сказать мне лишнее слово, то пьяному извозчику не позволю оное и подавно. Будь ты хоть 100 000 раз любимый человек, я, по принципу и почему только хочешь, не вынесу от тебя оскорбления… Слово „брат“… я готов выбросить из своего лексикона во всякую пору». Это было первое письмо из тех, которые напишет на эти темы братьям Чехов, – о человеческом достоинстве, воспитанности и самовоспитании, об отвратительности лжи, о сострадательности и мужестве.

Брат Александр в это время уже не жил с семьей. И не только не помогал, но и вел жизнь совершенно безалаберную. Михаил вспоминал: «Мы даже очень редко его видели. Он бесконечно долго учился в университете, и что он в это время делал, чем занимался, мы не знали. У него было два товарища по математическому факультету – братья Леонид и Иван Т. Они были круглыми сиротами, были очень богаты, и душеприказчиком у них был инспектор народных училищ В. П. Малышев, живший в их же доме на 1-й Мещанской. В описываемое время братья Леонид и Иван Т. достигли совершеннолетия и, будучи еще молокососами, приняли от Малышева все имение и капиталы, доставшиеся им от родителей. Начался кутеж. Сорили деньгами, напивались, держали около себя подозрительных женщин. С ними покучивал и наш Александр. Он познакомил с ними и нашего скромного брата Ивана, который держался в сторонке и вел себя так солидно, что резко выделялся на фоне этой развеселой жизни».

Александр Чехов. 1881 г.

На него обратил внимание инспектор Малышев и проникся к Ивану Чехову симпатией. Они разговорились. Узнав, что по обстоятельствам, совершенно от него не зависящим, Иван лишился возможности продолжать свое учение в гимназии и теперь готовится в учительскую семинарию военного ведомства, он решил ему помочь. Как инспектор народных училищ Московской губернии, он предложил ему держать экзамен сразу на приходского учителя и немедленно же отправляться на место. Иван поехал в Звенигород, выдержал там несложный экзамен и вскоре же был назначен Малышевым в заштатный городок Воскресенск Московской губернии. Он уехал туда и в будущем помогал всей семье, организовав их летний отдых в Воскресенске.

Таким образом Ивана Антону Чехову воспитывать не пришлось. Сестра тоже поддалась его благотворному влиянию сразу. Отец же, словно закоренелый старовер, был тверд, как кремень, но и он преисполнился такого огромного уважения к Антону как основному охранителю и спасителю семьи, что постепенно признал его главой семейства и согласился следовать его правилам. Со старшими братьями Александром и Николаем было труднее. Оба были чрезвычайно даровитыми людьми, но по характеру оказались слабыми, дряблыми натурами. И напрасно Антон обрушивал на них всю могучую свою педагогику, они трусливо убегали от нее, и, по словам Михаила, «оба погибли зря, растратив свои дарования впустую».

А в марте 1886 года Антон написал своему брату Николаю замечательное письмо. В нем он пытался не только помочь своему брату встряхнуться и подняться, но и описывал собственноручно выработанные нравственные устои. Это настолько серьезное письмо, что вкратце процитируем его: «Уверяю тебя, что как брат и близкий к тебе человек я тебя понимаю и от всей души тебе сочувствую… Все твои хорошие качества я знаю… ценю их и отношусь к ним с самым глубоким уважением. Я… могу даже перечислить эти качества. По-моему, ты добр до тряпичности, великодушен, не эгоист, поделяешься последней копейкой, искренен; ты чужд зависти и ненависти, простодушен, жалеешь людей и животных, не ехиден, не злопамятен, доверчив… Ты одарен свыше тем, чего нет у других: у тебя талант. Этот талант ставит тебя выше миллионов людей, ибо на Земле один художник приходится только на 2 000 000… Талант ставит тебя в обособленное положение: будь ты жабой или тарантулом, то и тогда бы тебя уважали, ибо таланту все прощается. Недостаток же у тебя только один. В нем и твоя ложная почва, и твое горе, и твой катар кишок. Это – твоя крайняя невоспитанность… Дело в том, что жизнь имеет свои условия… Чтобы чувствовать себя в своей тарелке в интеллигентной среде, чтобы не быть среди нее чужим и самому не тяготиться ею, нужно быть известным образом воспитанным… Сказывается плоть мещанская, выросшая на розгах, у рейнскового погреба, на подачках. Победить ее трудно, ужасно трудно! Воспитанные люди, по моему мнению, должны удовлетворять след<ующим> условиям:

1) Они уважают человеческую личность, а потому всегда снисходительны, мягки, вежливы, уступчивы… Они не бунтуют из-за молотка или пропавшей резинки; живя с кем-нибудь, они не делают из этого одолжения, а уходя, не говорят: с вами жить нельзя! Они прощают и шум, и холод, и пережаренное мясо, и остроты, и присутствие в их жилье посторонних…

2) Они сострадательны не к одним только нищим и кошкам. Они болеют душой и от того, чего не увидишь простым глазом. Так, например, если Петр знает, что отец и мать седеют от тоски и ночей не спят, благодаря тому что они редко видят Петра (а если видят, то пьяным), то он поспешит к ним и наплюет на водку. Они ночей не спят, чтобы помогать Полеваевым, платить за братьев-студентов, одевать мать…

3) Они уважают чужую собственность, а потому и платят долги.

4) Они чистосердечны и боятся лжи, как огня. Не лгут они даже в пустяках. Ложь оскорбительна для слушателя и опошляет в его глазах говорящего. Они не рисуются, держат себя на улице так же, как дома, не пускают пыли в глаза меньшей братии… Они не болтливы и не лезут с откровенностями, когда их не спрашивают… Из уважения к чужим ушам, они чаще молчат.

5) Они не уничижают себя с тою целью, чтобы вызвать в другом сочувствие. Они не играют на струнах чужих душ, чтоб в ответ им вздыхали и нянчились с ними. Они не говорят: „Меня не понимают!“ или: „Я разменялся на мелкую монету!..“, потому что всё это бьет на дешевый эффект, пошло, старо, фальшиво…

6) Они не суетны. Их не занимают такие фальшивые бриллианты, как знакомства с знаменитостями, рукопожатие пьяного Плевако, восторг встречного в Salon'e, известность по портерным… Они смеются над фразой: „Я представитель печати!“, которая к лицу только Родзевичам и Левенбергам. Делая на грош, они не носятся со своей папкой на сто рублей и не хвастают тем, что их пустили туда, куда других не пустили… Истинные таланты всегда сидят в потемках, в толпе, подальше от выставки… Даже Крылов сказал, что пустую бочку слышнее, чем полную…

7) Если они имеют в себе талант, то уважают его. Они жертвуют для него покоем, женщинами, вином, суетой… Они горды своим талантом. Так, они не пьянствуют с надзирателями мещанского училища и с гостями Скворцова, сознавая, что они призваны не жить с ними, а воспитывающе влиять на них. К тому же они брезгливы…

8) Они воспитывают в себе эстетику. Они не могут уснуть в одежде, видеть на стене щели с клопами, дышать дрянным воздухом, шагать по оплеванному полу, питаться из керосинки. Они стараются возможно укротить и облагородить половой инстинкт… Спать с бабой, дышать ей в рот… выносить ее логику, не отходить от нее ни на шаг – и всё это из-за чего! Воспитанные же в этом отношении не так кухонны. Им нужны от женщины не постель, не лошадиный пот… не ум, выражающийся в уменье надуть фальшивой беременностью и лгать без устали… Им, особливо художникам, нужны свежесть, изящество, человечность, способность быть… матерью… Они не трескают походя водку, не нюхают шкафов, ибо они знают, что они не свиньи. Пьют они только, когда свободны, при случае… Ибо им нужна mens sana in corpore sano (в здоровом теле, здоровый дух (лат.). – П.Р.). И т. д. Таковы воспитанные… Чтобы воспитаться и не стоять ниже уровня среды, в которую попал, недостаточно прочесть только Пиквика и вызубрить монолог из „Фауста“. Недостаточно сесть на извозчика и поехать на Якиманку, чтобы через неделю удрать оттуда… Тут нужны беспрерывный дневной и ночной труд, вечное чтение, штудировка, воля… Тут дорог каждый час… Поездки на Якиманку и обратно не помогут. Надо смело плюнуть и резко рвануть… Иди к нам, разбей графин с водкой и ложись читать… хотя бы Тургенева, которого ты не читал… Самолюбие надо бросить, ибо ты не маленький… 30 лет скоро! Пора! Жду… Все мы ждем…»

Без сомнения, это замечательное письмо относилось не только к Николаю, но и к Александру, который, по мнению гимназических учителей, был самым талантливым из братьев. Ведь трудный процесс самовоспитания, «дрессировки» по собственной инициативе проходил и сам Антон Чехов. И никакого снисхождения он не допускал по отношению к самому себе. Он хорошо понимал, что человек безвольный, хоть и талантливый, загубит свое дарование и погибнет сам. И старался объяснить это братьям.

Леонтьев-Щеглов и Потапенко – это два писателя, имевшие возможность наблюдать Антона Чехова ближе и дольше других. И оба отметили в своих мемуарах, что к Чехову не с неба свалилось его благородство. По словам Потапенко, во многих воспоминаниях Чехов изображается «существом, как бы лишенным плоти и крови, стоящим вне жизни, – праведником, отрешившимся от всех слабостей человеческих, без страстей, без заблуждений, без ошибок… Нет, Чехов не был ни ангелом, ни праведником», а его привлекательные душевные качества явились, по наблюдению Потапенко, «результатом мучительной внутренней борьбы, трудно доставшимися ему трофеями».

К. И. Чуковский писал так: «Чехов долгими усилиями воли сам вырабатывал в себе благородство. В этом самовоспитании, в этой победе человека над своими инстинктами он видел отнюдь не самоцельную психогимнастику, а долг каждого человека перед всеми другими людьми, так как общее благо, по его убеждению, в значительной мере зависит от личного благородства людей». И к такому же процессу самовоспитания призывал Чехов своих домашних, но не всегда он добивался желаемого результата.

Еще живя в Таганроге, Антон присылал старшему брату Александру разного рода литературные «остроты». Перебравшись в Москву, стал писать маленькие юмористические рассказы и печатать их уже самостоятельно, без Александра. В 1880 году Антон послал первые рассказы в юмористический журнал «Стрекоза». Очень волновался, с нетерпением ждал отклика на свои произведения.

Наконец пришел долгожданный ответ: «Драчевка, г. А. Че-ву. Совсем недурно. Присланное поместим. Благословляем и на дальнейшее подвижничество». А потом пришел официальный ответ редактора журнала Ипполита Федоровича Василевского, известного в то время журналиста. «Милостивый государь! – писал Василевский. – Редакция имеет честь известить Вас, что присланный Вами рассказ написан недурно и будет помещен в журнале. Гонорар предлагается редакцией в размере 5 коп. со строки».

Хотя и не сразу, но редакция сдержала свое слово. В марте, в десятом номере, были опубликованы рассказы «Письмо донского помещика Степана Владимировича N к ученому соседу доктору Фридриху» и «Что чаще всего встречается в романах, повестях и т. п.?». Итак, начало было удачным. Однако позднее из той же «Стрекозы» стали приходить и нелестные отклики:

«Москва, Сретенка, г. А. Ч. Очень длинно и бесцветно, нечто вроде белой бумажной ленты, китайцем изо рта вытянутой» («Стрекоза», 1880, № 48); «Москва, Сретенка, г. А. Ч-ву. Не расцвев, увядаете. Очень жаль. Нельзя ведь писать без критического отношения к делу» («Стрекоза», 1880, № 51). Антон обиделся и стал подыскивать другой журнал.

Письмо редакции журнала «Стрекоза» А. П. Чехову с извещением о принятии рассказа в печать. 1880 г.

«Письмо донского помещика», напечатанное в десятом номере «Стрекозы», за подписью «..в» (21 марта 1880 года), считается первым литературным произведением Чехова. В 1904 году Чехов писал Ф. Батюшкову: «Уверяю вас, юбилей мой (если говорить о 25) еще не наступил и будет не скоро. Я приехал в Москву, чтобы поступить в университет, во второй половине 1879 года, первая безделушка в 10–15 строк была напечатана в марте или апреле 1880 г. в „Стрекозе“; если быть очень снисходительным и считать началом именно эту безделушку, то и тогда мой юбилей пришлось бы праздновать не раньше, как в 1905 г.».

В Публичной библиотеке хранятся старенькие, подсохшие и выцветшие подшивки начала 1880-х годов, когда в них работал Чехов. Там можно найти «Будильник», «Развлечения», «Москва», «Свет и тени», «Осколки» и т. д., в которых можно встретить «безделушки» Антоши Чехонте и всех его товарищей – Агафопода Единицына (Александр Чехов), Эмиля Пупа (П. А. Сергеенко), Маралы Иерихонского, а также Амфитеатрова, Пальмина, Гиляровского, Кичеева, Пушкарева… Рукой старшего брата Николая Чехова разбросаны по этим страницам рисунки, полные жизни и юмора.

После «Стрекозы» (1880 год) печатается Чехов в других журналах: «Будильнике» (с 1881 по 1887 год), «Зрителе» (1881–1883 годы), «Мирском толке» (1882 год), «Москве» (1882 г), «Осколках» (1882–1887 годы), «Свете и тенях» (1882 год), «Спутнике» (1882 год), «Русском сатирическом листке» (1884 год), «Развлечении» (1884–1885 годы), «Сверчке» (1886 год). И в альманахах «Будильника» (1882 год) и «Стрекозы» (1884 год). Все его рассказы подписаны псевдонимами: «Антоша Чехонте» или в сокращении «Чехонте», «Антоша», «Антоша Ч.», «Ан. Ч.», «А-н – Ч-те», «Ан. Ч-е», «Анче», «Человек без селезенки», «Врач без пациентов», «Вспыльчивый человек», «Антонсон», «Балдастов», «Рувер», «Улисс», «Брат моего брата».

Итак, с самой юности, лет десять – двенадцать подряд, Чехов работал как фабрика, не зная ни минуты простоя, выбрасывая горы продукции, хотя среди этой продукции на первых порах попадалось и некоторое количество брака. В скором времени Чехов, не снижая своих темпов, стал выпускать, как по конвейеру, бесперебойно, один за другим, целые десятки шедевров, написанных с такой виртуозностью и талантом, что иному писателю, даже одаренному, понадобилось бы на каждый из них никак не меньше полугода работы. А он создавал их без натуги, чуть ли не ежедневно, один за другим: и «Орден», и «Хирургию», и «Канитель», и «Лошадиную фамилию», и «Дочь Альбиона», и «Шило в мешке», и «Живую хронологию», и «Аптекаршу», и «Женское счастье», и десятки других (К. Чуковский, 1967 год). И в каждом из них уже больше ста лет живет его неумолкающий смех.

Свои маленькие шутки в «Стрекозе», «Развлечениях» и «Будильнике» Чехов называл «комарами и мухами». Он разбрасывался и делал из своего пера разнообразнейшие применения – сочинял подписи к рисункам разных журналов, сделанные по просьбе редакторов, и злободневные памфлеты с частым упоминанием героев того времени – Лентовского, Окрейца, Родона, даже театральные рецензии о Саре Бернар, посетившей Москву, об Иванове-Козельском, выступившем в «Гамлете» в московском Пушкинском театре, и т. д. Все годилось, ведь главным в то время было заработать денег, чтобы содержать семью.

Тонкий и острый ум, меткая наблюдательность, искры юмора ясно отражены и в этих первых набросках и статейках Чехова. Пройти вовсе мимо этих опытов расцветающего писателя биограф не может. Однако плохую услугу Чехову оказал бы тот, кто перепечатал все его маленькие шутки в авторском собрании сочинений. В 1899–1901 годах в издательстве А. Ф. Маркса вышло первое десятитомное собрание сочинений Антона Павловича Чехова (1860–1904), подготовленное к печати самим автором. И конечно, в нем читатель не найдет значительного числа несомненно принадлежащих ему строк, разбросанных по разным юмористическим изданиям, когда он еще был студентом. Чехов не считал их достойными внимания и памяти.

Действительно, надо сказать, что в произведениях раннего Чехова иногда встречались несуразности и неточности. Например, Чуковский отметил, что, смешивая слово «статист» со словом «статистик», Чехов говорил, что статисты не подсчитали количества женщин, обитающих в одном городке. Но прошло всего несколько лет, и этот словесный недоучка достиг такого совершенства в обладании русскою речью, что стал одним из величайших стилистов, чья проза к концу восьмидесятых годов по лаконичности языка, по изобретательной силе и, главное, по благородному изяществу стиля может быть приравнена к пушкинской.

Писал он в молодые годы очень много, чуть не до тысячи смешных очерков. Наряду с банальными анекдотами встречались и рассказики исключительные по блеску и таланту. Юмореской «В бане», написанной в 1885 году, обычно открываются собрания сочинений Чехова. Убогое проживание на территории Трубы отозвалось в замечательном рассказе Чехова «В Москве на Трубной площади». Это живая и веселая зарисовка Трубного рынка стоит наравне с красочными описаниями Гиляровского. Конечно, Чехов по этому рынку не раз бродил – это совсем близко от места их проживания – от Грачевки. Он все видел и отметил с присущим ему юмором: «Юнцам и мастеровым продают самок за самцов, молодых за старых. Они мало смыслят в птицах. Зато любителя не обманешь.

– Положительности нет в этой птице, – говорит любитель, засматривая чижу в рот и считая перья в его хвосте. – Он теперь поет, это верно, но что же из этого? И я в компании запою. Нет, ты, брат, мне без компании, брат, запой; запой в одиночку, если можешь… Ты подай мне того вон, что сидит и молчит. Тихоню подай! Этот молчит, стало быть, себе на уме…»

Нравился ему и продавец, считающий, что «заяц, ежели его бить, спички может зажигать», и чудак-любитель в меховом картузе, ко всему приценяющийся, все критикующий и ничего по бедности не покупающий. Какой удивительный дар показать, рассказать в этих страницах! Со временем издатели Антона Чехова заметили и стали обхаживать. Н. И. Пастухов, издатель «Московского листка», пытаясь заманить Чехова в свою газету, водил его «ужинать к Тестову, пообещал 6 к. за строчку». Об этом рассказал Антон в письме Александру (1883). Нравы «малой» прессы были основаны на исконном российском патриархальном принципе «хозяин – работник». Причем редактор чувствовал себя хозяином, а сотрудник – поденщиком, зависевшим от воли и настроения хозяина. Хозяин мог заплатить тут же, вынув деньги из конторки или из кармана, не утруждая кассира. Если таковой и вообще имелся.

Тот же Пастухов любил рассчитываться со своими сотрудниками в трактире, за парой чая; говорил им «ты»; если был в духе, мог собрать сотрудников и пойти с ними париться в баню. Но он же вдруг решал задержать гонорар только потому, что за ним пришел не сам автор. Желая помочь вдове своего недавно умершего друга Ф. Ф. Попудогло, Чехов хотел отдать ей свой гонорар, который Пастухов должен был ему за рассказ «Гордый человек». Побывав у редактора в октябре, О. Попудогло писала Чехову: «Душевно Вас благодарю за Вашу готовность помочь мне, но денег с Пастухова получить мне не удалось. Я у него была вчера, и он просил передать Вам, чтобы Вы потрудились сами пожаловать к нему за получением гонорара». На всю жизнь запомнилось братьям и другой случай, как Пастухов не заплатил Антону Чехову за рассказ, потому что какую-то очень небольшую сумму был должен издателю Александр. Антон Чехов дважды вспоминал об этом в своих письмах – в 1887 и 1903 годах.

Журналист А. С. Лазарев-Грузинский нарисовал живую сцену коллективного похода литераторов за гонораром на квартиру к редактору «Будильника» А. Д. Курепину:

«– Дома?

– Дома. Просят вас подождать.

Сидим. Ждем час и два, затем выйдем из терпения и начинаем стучать в стенки, в двери. Появится какой-нибудь заспанный малый с пухом в волосах и с удивлением спросит:

– Вам кого?

– Курепина!

– Вот хватились! Да уж он уехал давно.

– Как уехал?

– Да так: вышел с черного хода, сел на лошадь и уехал.

– А про нас ничего не говорил?

– Говорил: пусть зайдут как-нибудь после; нынче мне некогда».

Когда однажды Николаю и Антону Чеховым деньги нужны были срочно для платежа в гимназию за обучение Михаила, они, как вспоминал потом младший брат, «не ушли из одной редакции до тех пор, пока не вернулись туда с отчетом газетчики, продававшие журнал в розницу по гривеннику за экземпляр. Всю выручку братья тут же арестовали. Эти деньги Михаил отнес в гимназию в ранце, за плечами, и очень смутил инспектора, когда уплатил ему одними гривенниками».

Молодость и здоровье, впрочем, позволяли А. Чехову переносить все тяготы первых шагов без горького осадка. В шутке и веселье растворялись и самые неудачи. Вот, например, забавное «свидетельство», выданное им брату Михаилу, для получения гонорара: «Дано сие студенту Императорского Московского университета Михаилу Павловичу Чехову, православного вероисповедания, в удостоверение, что он состоит с 1865 года моим родным братом и уполномочен мною брать в редакциях, в коих я работаю, денег, сколько ему потребно, что подписью и приложением печати удостоверяю. Врач А. П. Чехов. – Москва, 1886 года, января 16 дня». На «свидетельстве» действительно была поставлена сургучная «печать», и М. П. Чехов действительно получал по этому «документу» гонорар по московским редакциям.

«Бывало, я хаживал в „Будильник“ за трехрублевкой раз по десяти», – по свежим следам вспоминал Чехов (Лейкину, 5 сентября 1883 года). В 1885 году М. П. Чехов писал брату: «Вчера я заходил к Липскерову. Он зашкандылял было. Я сказал, что сейчас еду в Воскресенск, что деньги нужны тебе и что я возвращусь к 26 числу. Он понатужился и дал три рубля». За два-три «подвала» своего романа «Драма на охоте», печатавшегося в липскеровских «Новостях дня» в 1884–1885 годах, Чехов получил три рубля. Надо сказать, что через год в «Новом времени» за рассказ, также занявший три газетных «подвала» в одном номере, Суворин заплатил Чехову в 25 раз больше!

Редакционный день «Будильника». 1885. Второй слева – А. П. Чехов, крайний справа – В. А. Гиляровский. Рисунок М. Чемоданова. 1885 г.

Издательница «Будильника» Л. Н. Уткина заплатила Николаю Чехову за иллюстрации в журнале мебелью, светильниками и часами. Тот же Пастухов, вспоминал В. А. Гиляровский, в счет части гонорара дал репортеру С. А. Епифанову пальто. Однако даже этот ранний период деятельности Чехова не был свободен от неизбежных тучек зависти и недоброжелательства. По словам Амфитеатрова, «редактор „Будильника“, А. Д. Курепин, дважды показывал мне анонимные письма, якобы читательские, которые получал он, – с упреками, зачем „Будильник“ помещает так много „бездарной“ прозы „скучного“ Антоши Чехонте и мало уделяет места высокоталантливым произведениям некоторого псевдонима, захватывающим читателя, привлекающим публику и делающим честь журналу». Подобных писем, по словам Курепина, он получал много. Амфитеатров утверждает, что, по сличении почерков, автором проделок оказался сам «высокоталантливый» псевдоним. И это был не только не чужой, но даже довольно близкий Чехову человек.

В 1885 году «Будильник» праздновал свой 20-летний юбилей. Для журнала и его сотрудников, питающихся от смеха, это было настоящее событие. Чехов был тогда уже почти «старым» (пятилетним) сотрудником этого журнальца, и за ним был целый роман («Драма на охоте»), напечатанный в «Новостях дня». «Будильник» запечатлел это торжество на своих страницах и пером своих прозаиков и стихотворцев, и карандашом художников. В самом тексте приведены речи, сказанные на вечере.

Вот «женский тост», произнесенный Чеховым в тот вечер: «Господа! После тоста иностранного нетрудно перейти к тостам странным, но я уберегусь от этой опасности и провозглашу – женский тост!.. Женщина, по Шекспиру, – ничтожество, а по-моему, она – все! Без нее мир был бы то же, что скрипач без скрипки, что без пистолета прицел и без кларнета клапан. Лично же для нас женщину не может заменить никакой аванс. Скажите вы мне, поэты, кто вдохновлял вас и вливал в ваши холодные жилы огонь, когда вы в прекрасные лунные ночи, возвратившись из rendez-vous, садились за стол и писали стихотворения, которые частью вам возвращались редакцией, частью же, за недостатком материала, печатались, претерпев значительное сокращение? А вы, юмористы-прозаики, неужели не согласитесь с тем, что ваши рассказы утеряли бы девять десятых своей смехотворности, если бы в них отсутствовала женщина?.. Господа, кто разрешает от бремени наши карманы, кто нас любит, пилит, прощает, обирает? Кто услаждает и отравляет наше существование? Кто украшает своим присутствием нашу сегодняшнюю трапезу? Ах! Немного спустя и выйдя отсюда, мы будем слабы, беззащитны… Расшатанные сядем мы на извозчиков и, клюя носом, забыв адресы наших квартир, поедем странствовать во тьме. И кто же, какая светлая звезда встретит нас в конечном пункте нашего странствования? Все та же женщина! Уррррааа!»

О жизни Чехова в эти годы могли бы впоследствии рассказать его тогдашние знакомые – литераторы Ф. Ф. Попудогло, В. А. Прохоров (Риваль), Г. А. Хрущов-Сокольников, Н. А. Путята, И. К. Кондратьев, С. А. Епифанов. Но Прохоров рано погиб от пьянства, от чахотки умер Путята, от алкоголизма и туберкулеза в больнице скончался Епифанов. Другие тоже умерли рано. А те, кто остался, не любили вспоминать это жалкое и мелочное прошлое.

В 1882 году начал А. П. Чехов сотрудничать с Николаем Андреевичем Лейкиным в его петербургском журнале «Осколки». Под различными псевдонимами Чехов опубликовал в журнале в 1882–1887 годы свыше 200 рассказов. Этого писателя Чехов считал своим восприемником. Он писал ему: «Вы – мой крестный батька». Среди всей литературной братии «малой прессы» выглядел Н. А. Лейкин и его юмористический журнал «Осколки» более основательно и солидно.

Н. А. Лейкин. Гравюра 1882 г.

Н. А. Лейкин (1841–1906), известный юморист, происходил из купеческого петербургского рода, но с ранних лет увлекся литературой. В шестидесятых годах XIX века сотрудничал с «Современником», «Искрой», знал Некрасова, Глеба Успенского. Был человек живой, остроумный и хозяйственный. С начала 1870 годов он становится постоянным сотрудником «Петербургской газеты» и здесь почти каждый день помещает «сцены» из купеческого, мещанского и низшего петербургского быта. Общее количество написанных Лейкиным сцен достигает 10 тысяч; только часть их вошла в сорок отдельно изданных томов. Автор многих книг, в том числе известнейшей «Наши за границей» – выдержала 27 изданий до революции. С 1880 года он издает юмористический журнал «Осколки». Несмотря на то что он почти всю жизнь писал для аудитории «малой прессы», Лейкин никогда не угождал ее вкусам и по мере сил старался быть объективным и правдивым. Юмористический журнал его хорошо расходился.

В те годы редакционные разговоры, беседы с литературными вкладчиками журналов часто происходили в трактире, за кружкой пива, в ресторане. Именно так произошло одно из важнейших событий в жизни Чехова – приглашение его в «Осколки». Редактор журнала Н. А. Лейкин обедал с поэтом Л. Пальминым, потом поехал к нему. «Было это зимой, под вечер, но засветло, – вспоминал Лейкин. – Когда мы подъезжали к его квартире, он сказал мне, указывая на тротуар: „Да вот два даровитых брата идут: один – художник, а другой – писатель. У него очень недурной рассказец был в „Развлечении“. Это были два брата Чеховы: Николай, художник, и Антон. Я встрепенулся. „Так познакомь меня скорее с ними, Лиодор Иванович! – сказал я Пальмину. – Остановимся“. Мы вылезли из саней. Пальмин окликнул Чеховых и познакомил нас. Мы вошли в ближайшую портерную, и, за пивом, я пригласил сотрудничать в „Осколках“ и Антона, и Николая Чеховых“. Так случился переход Антона Чехова из литературной Москвы в литературный Петербург».

Теперь старшим, уважаемым товарищем по писательскому ремеслу стал для Чехова редактор-издатель Лейкин, полагающий, что его «Осколки» ведут какую-то свою линию в литературе. На первых порах Лейкин считал себя чуть ли не наставником Чехова, даже сумел внушить ему, что существует какой-то особый «осколочный» жанр. Чехов отчасти соглашался с этим, писал ему в 1885 году: «Я могу написать про Думу, мостовые, про трактир Егорова… Да что тут осколочного и интересного?»

Поначалу «Осколки» приводили Чехова в восторг. «Не подгуливай ваши передовицы – прелесть был бы журнал!» Для «Чехонте» Лейкин оказался на первых порах очень хорош. У Лейкина были толковость, здравый смысл, сметка. Журнальчик читали. И платил он лучше других, что тоже немаловажно. Для Чехова же с его большой семьей заработок особенно был нужен.

В то время, когда начинал писать Чехов, русский юмор был в сложном положении. Относительная свобода была только в области шутки чисто литературной. Можно было шутить над писателем, пародировать его произведения, уходить в область легкого скандала, окружающего его имя. Но вся область административных злоупотреблений, не говоря уже о злоупотреблениях бюрократических, была изъята из области насмешки. После убийства русского императора в 1881 году цензура сильно ужесточилась. Шутить можно было лишь на личные темы: над тещами и дачными мужьями, старыми девами и кокотками, рождественским гусем и новогодними визитами, пасхальными поцелуями и свадьбами, купцами в Великий пост и масленичным чревоугодием.

В переписке с Чеховым Лейкина, руководившего «Осколками», можно найти десятки заявлений о тех притеснениях, с которыми сталкивался Лейкин как типичный того времени редактор и Чехов как типичный сотрудник по отделу юмористики. То и дело встречаются там сообщения о цензурных циклонах, проносившихся над журнальными корректурами.

«Сегодня на „Осколки“ обрушился сильный цензорский погром, – пишет Лейкин. – Погиб большой мой рассказ, погибли два стихотворения Трефолева, половина стихотворений Пальмина, пол-обозрения „Петербургской жизни“ Билибина и несколько строк из ваших последних мелочишек, – словно Мамай прошел».

«Сегодня над номером 10-м опять разразилась цензорская гроза. Пострадали Трефолев и отчасти Пальмин. Пропала прелестнейшая баллада Трефолева, у меня до неузнаваемости искажен рассказец…»

Между Антоном Павловичем и Лейкиным сложились дружеские отношения и велась интенсивная переписка. Чехов посылает Лейкину свои мелочи и просит о строгости к ним: «Выбирайте и, ради Бога, не церемоньтесь. Данною вам от Бога властью херьте все неудобное и подозреваемое в негодности… Если вы даже вовсе похерите мои заметки и скажете мне: „пас!“ – то и это я приму с легкою душою. Мне дороги не мои интересы, а интересы „Осколков“. К „Стрекозам“ и „Будильникам“ я отношусь индифферентно, но печалюсь, если вижу в „Осколках“ что-либо не вытанцевавшееся, мое или чужое, – признак, что мне близко к сердцу ваше дело».

Материалы поплоше Чехов сбывал в Москве – в «Будильнике», «Зрителе» и т. п.: «В матушке-Москве все сойдет. Сходили мои иностранные романы, сойдут и рисунки брата». Письма Чехова к Лейкину редеют к концу 80-х годов. Случилось это после знакомства со знаменитым издателем Сувориным, в результате чего Чехов стал публиковаться в его журнале «Новое время». Это был, несомненно, переход на ступень выше, выход в настоящую литературу. Чехов, очевидно, не захотел оставаться прежним вкладчиком «Осколков». Письма стали реже и вовсе оборвались в 1892 году. От 1900 года есть только одно письмо Лейкину – краткое, в несколько строк, поздравление к 40-летнему юбилею.

Однако литературный труд времени «Осколков», в отличие от писательства зрелых годов, давался А. Чехову большею частью необычайно, иногда фантастически легко. «Он писал быстро, как бы мимоходом, как пишет журналист, – записал в своих воспоминаниях А. С. Суворин. – Он мне говорил, что один из своих рассказов написал в купальне, лежа на полу, карандашом, положил в конверт и бросил в почтовый ящик. Такие рассказы его походили на анекдоты и вращались в публике. Раз на Волге, на пароходе, один офицер стал ему рассказывать его же рассказы, уверяя, что это случилось с его знакомыми и с ним, офицером».

Вот что вспоминал Короленко: «Знаете, как я пишу свои маленькие рассказы? – И он, оглянув стол, взял в руки первую попавшуюся на глаза вещь – это оказалась пепельница – поставил ее передо мною и сказал: „Хотите, завтра будет рассказ, заглавие „Пепельница“?“ И глаза его засветились весельем. Казалось, над пепельницей начинают уже роиться какие-то неопределенные образы, положения, приключения, еще не нашедшие своих форм, но уже с готовым юмористическим настроением…»

Не только свои шаржи в «Осколки», но даже самые прекрасные из своих «субботников» для «Нового времени» в то время он писал сразу набело, порою буквально без единой помарки. Но перед тем как перенести две-три фразы на бумагу, Чехов долго и тщательно обдумывал их. В одном из своих писем он писал Грузинскому: «Надо, чтобы каждая фраза, прежде чем лечь на бумагу, пролежала в мозгу дня два и обмаслилась».

Конечно, и в молодости бывало, что под влиянием неблагоприятных обстоятельств этот труд давался Чехову далеко не так легко. «В настоящее время, – писал он Лейкину в 1886 году, – я изображаю из себя человека обалделого и замученного. Три недели выжимал из себя святочный рассказ для „Нового времени“, пять раз начинал, столько же раз зачеркивал, плевал, рвал, метал, бранился и кончил тем, что опоздал и послал Суворину плохую тянучку, которая, вероятно, полетит в трубу. Так мучился, что тысячи целковых гонорара мало… Сегодня у меня мать именинница, я отдыхаю и не верю своим глазам, что я отдыхаю».

В другом письме он пишет тому же Лейкину: «Опять я не шлю рассказа… Что сей сон значит, я и сам не знаю… Моя голова совсем отбилась от рук и отказывается сочинительствовать… Все праздники я жилился, напрягал мозги, пыхтел, сопел, раз сто садился писать, но все время из-под моего „бойкого“ пера выливались или длинноты, или кислоты, или тошноты, которые не годятся для „Осколков“ и так плохи, что я не решался посылать их, дабы не конфузить своей фамилии. В „Новое время“ я не посылал ни одного рассказа, в „Газету“ кое-как смерекал два рассказа, и на какие шиши я буду жить в феврале, Бог весть. Вы вообще скептик и не верите в немощи человеческие, но уверяю вас честнейшим словом: вчера, от утра до ночи, весь день я промаялся над рассказом для „Осколков“, потерял время и лег спать, не написав странички… О лености или нежелании не может быть и речи… Если вы будете негодовать и браниться, то будете неправы. Виновен, но заслуживает снисхождения!»

Были и некоторые «политические» соображения, заставлявшие Чехова умалчивать о своем писательстве. В своих обзорах московской жизни он трогал не только явления, но и лиц. В 1883 году он писал Лейкину: «Я уже два раза съел за свои заметки „подлеца“ от самых искренних моих, а А.М.Д. рассказывал мне, что он знает, кто этот Рувер… Он в Петрограде живет… Ему отсюда посылается материал… Талантлив, бестия!..»

Скоро тайну и совсем не удалось сохранить, и Чехов просил Лейкина переменить подпись. «Теперь уже все знают, что я – Рувер, Пушкарев совсем разобиделся, Мясницкий обидится. Все знакомы, – хоть перо бросай. Пускайте без подписи, а я буду говорить, что я уже бросил фельетоны писать. Если же без подписи нельзя, то подпишите какую-нибудь букву (И.В., например)».

В одном из позднейших писем Чехов так характеризует Лейкина: «Это добродушный и безвредный человек, но буржуа до мозга костей. Он если приходит куда или говорит что-нибудь, то непременно с задней мыслью. Каждое свое слово он говорит строго обдуманно и каждое ваше слово, как бы оно ни было случайно сказано, мотает себе на ус в полной уверенности, что ему, Л., это так нужно, иначе книги его не пойдут, враги восторжествуют, друзья покинут, кредитка прогонит… Лисица каждую минуту боится за свою шкуру, так и он. Тонкий дипломат! Если говорит обо мне, то это значит, что он хочет бросить камешек в огород „нигилистов“, которые меня испортили (Михайловский), и брата Александра, которого он ненавидит!.. В своих письмах ко мне он меня предостерегает, пугает, советует, открывает мне тайны… Несчастный хромой мученик! Мог бы покойно прожить до самой смерти, но какой-то бес мешает!» (Суворину, 1888).

Журнал «Осколки» от 4 ноября 1889 года с портретом А. П. Чехова

С момента вступления Чехова в «Новое время» начинается в его жизни новая эра. Не столько факт перехода в большую литературную газету, не столько улучшение его материального положения, сколько самое знакомство его с А. С. Сувориным сыграло здесь огромную роль.

На всю жизнь Чехову запали в память слова известного публициста Скабичевского, написавшего свой отклик на творчество раннего Чехова. В этой рецензии мудрый Скабичевский предостерегал Чехова от спешной, облегченной и внутренне безответственной работы: «Вот таким образом и губятся таланты, которые при благоприятных обстоятельствах, при не таком спешном и даже недобросовестном труде, при тщательном обдумывании и обработке произведений могли бы расцвесть пышным цветом»; молодому писателю приходится «повторяться и повторяться без конца… Кончается тем, что он обращается в выжатый лимон, и, подобно выжатому лимону, ему приходится в полном забвении умирать где-нибудь под забором, считая себя вполне счастливым, если товарищи пристроят его на счет литературного фонда в одну из городских больниц».

Запомнились Чехову эти слова, может быть, именно потому, что задолго до этой рецензии он уже остро ощущал дистанцию меж собою и литераторами «малой» прессы. Еще в 1883 году он говорил: «Я газетчик, потому что много пишу, но это временно…»

Семья Чеховых была на удивление дружной и сплоченной. Воспитанием своей семьи занимался как раз Антоша Чехов, приехав в Москву в 1879 году. Отец тогда не жил дома, он работал в Подмосковье. Но и стараясь, работая по мере сил, видел он, что благосостояния семьи добиться никак не может. И тогда всю ответственность за семью взял на себя 19-летний Антон. Он любил своих близких, но семейные узы налагали на него тяжкую обязанность по ее обеспечению и заботы о всех ее членах. Постоянная ответственность иногда ощущалась очень тяжело. Но стоило Чехову уехать далеко от семьи, изъять себя из ее забот и ухода, и он испытывал чувство глубокой тоски по дому.

Надо отметить, что отцовский деспотизм в детстве не помешал Антону сохранить к Павлу Егоровичу любовное сыновнее чувство. «Отец и мать – единственные для меня люди на всем земном шаре, – писал он брату, – для которых я ничего никогда не пожалею. Если я буду высоко стоять, то это дела их рук, славные они люди, и одно безграничное их детолюбие ставит их выше всяких похвал, закрывает собой все их недостатки, которые могут появиться от плохой жизни, готовит им мягкий и короткий путь, в который они веруют и надеются так, как немногие».

К тому же несколько лет жизни в Москве сильно изменили Павла Егоровича Чехова. Он помягчел характером, не бранился, не диктовал свою волю. Свой же собственный уклад оставил прежним: долго молился, ходил к вечерне и заутрене, следил за лампадами. Так же любил порядок, аккуратно записывал самые копеечные расходы, вел дневник. Мать же Евгения Яковлевна менялась мало. Целый день убирала, стряпала, шила, только вечером разрешая себе отдых – погадать на картах. Однако характер ее был по-своему нелегким. При всей своей доброте и душевности («Талант в нас со стороны отца, а душа – со стороны матери») она любила жаловаться на жизнь и обвинять всех подряд в ее тяжестях. Антон называл ее «вечно ропщущей». «Мать клянет нас за безденежье» (1882), «Мамаша жива, здорова, и по-прежнему из ее комнаты слышится ропот» (1885). Таковой она осталась и в поздние годы: «То у нее зубы болят, то она плачет, тоскует по родным местам» (запись слов Чехова в дневнике писателя Б. А. Лазаревского, 1899).

Младшие члены семьи взрослели – вместо гимназических мундирчиков и платьев с пелеринками стали нужны студенческие мундиры и взрослое платье, в котором можно было бы пойти в симфоническое собрание; всем требовались уже отдельные комнаты. Если на Грачевке и Сретенке за жилье платили не более 25 рублей в месяц, то на Якиманке – уже 40, а за «дом-комод» на Садовой-Кудринской – 55. Платили не всегда аккуратно, что отразилось в дарственной надписи на книге «В сумерках» «неисправного плательщика» Антона Чехова домовладельцу доктору Я. А. Корнееву.

Семейные расходы росли – заработки Чехова за ними не поспевали. «100 рублей, которые я получаю в месяц, – писал Чехов старшему брату Александру в 1883 году, – уходят в утробу, и нет сил переменить свой серенький, неприличный сюртук на что-либо менее ветхое. Плачу во все концы, и мне остается nihil [ничего]. В семье ухлопывается больше 50… За апрель я получил от Лейкина 70 руб., а теперь только 13-е, а у меня и на извозца нет».

Бедность отступала медленно. Только в 1885 году, как одно из важнейших событий в жизни семьи, Чехов отметил то, что еще «недавно забирали провизию (мясо и бакалею) по книжке (то есть в долг), теперь же я и это вывел, и все берем за деньги». Унизительны были эти ежечасные проявления бедности. Мелочи, которые не должны замечаться, захватывали непропорционально большую область в сознании, теснили духовное, занимали его место. Влияние всего этого на душу человека Чехов изобразит потом в своих рассказах. Он покажет, как средний человек погружен в быт и так сращен с ним, что ему не вырваться, не выбиться, что он думает о нем ежедневно и еженощно и даже в горячечном бреду будет говорить про новые подметки («Гусев»).

Другие члены семьи старались помогать Антону и зарабатывали как могли и когда могли. Антон же должен был – всегда. «Мне нельзя зарабатывать менее 150–180 р. в месяц, иначе я банкрот» (1883), «Аллаху только известно, как трудно мне балансировать и как легко мне сорваться и потерять равновесие. Заработай я в будущем месяце 20—30-ю рублями меньше, и, мне кажется, баланс пойдет к черту, я запутаюсь… Денежно я ужасно напуган…» (1885). И баланс летел к черту весьма часто. То заработки были не те, что ожидал, то они задерживались редакторами по неведомой причине. Даже путешествуя по югу в 1887 году, он должен был систематически посылать рассказы в газету – писал «через силу, поневоле, чтобы не заставить свою фамилию жить на чужой счет, писал мерзко, неуклюже, проклиная бумагу и перо». Когда деньги из газеты опаздывали, отец об этом сына уведомлял.

Здесь проявляется еще одна очень важная черта характера Антона Чехова – самоотверженность, самоотдача, стремление служить другим. Ведь практически с 16 лет он заботился о своей многочисленной семье. Этого не делали его старшие братья – ни Александр, ни Николай. Их вливания в семью были мелкими и непостоянными. У Антона же была денная и нощная забота о куске хлеба. Не для себя, нет, для семьи. «Писанье, – признавался Чехов брату в 1883 году, – кроме дерганья, ничего не дает мне. 100 рублей, которые я получаю в месяц, уходят в утробу и нет сил переменить свой серенький неприличный сюртук на что-либо менее ветхое».

Осенью 1885 года надо уезжать с дачи, но нечем было расплатиться – «Петербургская газета» не высылает причитающиеся Чехову деньги. Он пишет: «Дождь порет во все лопатки. Бррр!.. Чтобы уйти из-под этого серого облачного свода в тепло и цивилизацию Москвы, мне нужно minimum 200 руб., а в кармане один талер – только… Весна, где ты?!»

А вот письмо 1886 года, когда Чеховы перебрались на самую лучшую свою квартиру – в дом Корнеева на Садовой-Кудринской: «Работы от утра до ночи, а толку мало… Денег – кот наплакал… Не знаю, как у Золя и Щедрина, но у меня угарно и холодно… Денег, повторяю, меньше, чем стихотворного таланта. Получки начнутся только с 1 окт[ября], а пока хожу на паперть и прошу взаймы… Пишу много и долго, но мечусь, как угорелый: начинаю одно, не кончив другое… Докторскую вывеску не велю вывешивать до сих пор, а все-таки лечить приходится! Бррр… Боюсь тифа! Понемножку болею и мало-помалу обращаюсь в стрекозиные мощи. Если я умру раньше Вас, то шкаф благоволите выдать моим прямым наследникам, которые на его полки положат свои зубы» (письмо к М. В. Киселёвой от 21 сентября 1886 года).

Конечно, письмо написано в обычной для Чехова шутливой манере. Но… «понемножку болею…» – это требует пояснения. Первые явные признаки туберкулеза легких проявились у Антона Павловича в 1884 году. «Вот уже три дня прошло, – пишет он 10 декабря, – как у меня ни к селу, ни к городу идет кровь горлом… Причина сидит, вероятно, в лопнувшем сосудике». Читаешь эти строки из письма Чехова, и вспоминается латинское изречение: «Светя другим, сгораю сам!» Знал ли он, что с ним происходит? Верил ли сам в версию о лопнувшем сосудике?

Новый приступ кровохарканья в апреле 1886 года. Чехов пишет: «Я болен. Кровохарканье и слаб… Не пишу… Если завтра не сяду писать, то простите: не пришлю рассказа к Пасхе… Надо бы на юг ехать, да денег нет… Боюсь подвергать себя зондировке коллег… Вдруг откроют что-нибудь вроде удлиненного выдыхания или притупления!.. Мне сдается, что у меня виноваты не так легкие, как горло… Лихорадки нет».

Удивительное свидетельство самоотверженности. Из этого письма уже понятно, что знал Чехов о своей болезни! К чему бы иначе поминать о юге? Но что было ему делать с этим знанием, ему – врачу, который очень хорошо представлял, что сулило это заболевание? Да, нужно было ехать на юг, но ведь денег на такой отдых действительно не было! Все заработанное как в трубу вылетало на семейные нужды. И для семьи он был единственной надеждой и опорой!

В октябре 1885 года, отвечая на приглашение Лейкина приехать в Петербург, Чехов писал: «Благодаря тому что я живу большой семьей, у меня никогда не бывает на руках свободной десятирублевки, а на поездку, самую некомфортабельную и нищенскую, потребно minimum 50 рублей. Где же мне взять эти деньги? Выжимать из семьи я не умею, да и не нахожу это возможным…» И это он пишет не о туризме, а о деловой поездке в Петербург!

Как же было разглядеть этот его глубоко запрятанный, самостоятельно воспитанный, взнузданный и стреноженный мир сложных душевных переживаний? Мир сильной воли и самоотдачи! Внешне он казался этаким беззаботным весельчаком и забавником. Почти всем окружающим, хотя были и исключения. Прежде всего следует упомянуть о прозорливости великого художника И. Е. Репина, который при первой же их встрече в 1884 году уловил существеннейшие особенности чеховской натуры.

«Тонкий, неумолимый, чисто русский анализ, – писал Репин, – преобладал в его глазах над всем выражением лица. Враг сантиментов и выспренних увлечений, он, казалось, держал себя в мундштуке холодной иронии и с удовольствием чувствовал на себе кольчугу мужества». И находил в нем много общего с Базаровым.

Особенно огорчали затруднения с любой поездкой. «Езжу теперь в III классе, и как только у меня останется в кармане 20 р., тотчас же попру обратно в Москву, чтобы не пойти по миру. Ах, будь у меня лишних 200–300 рублей, показал бы я кузькину мать! Я бы весь мир изъездил! Гонорар из „Петербургской газеты“ идет в Москву, семье» (1887).

А. П. Чехов. 1885 г.

А ведь как Антон Павлович любил путешествия! «Жизнь коротка, и Чехов, от которого Вы ждете ответа, хотел бы, чтобы она промелькнула ярко и с треском; он поехал бы на Принцевы острова и в Константинополь, и опять в Индию и на Сахалин. Но, во-первых, он не свободен, у него есть благородное семейство, нуждающееся в его покровительстве… Каждая поездка значительно осложняет мои финансовые дела» (Суворину, 1892).

Все это вместе – многолюдство, теснота, шум, безденежье, «роптанье» матери – временами вызывало раздражение, выливавшееся не в одних чеховских письмах: «Я, каюсь, слишком нервен с семьей. Я вообще нервен. Груб часто, несправедлив…» (1883), «Я, живучи у Вас, пополнел и окреп, а здесь опять расклеился. Раздражен чертовски. Не создан я для обязанностей и священного долга» (Суворину, 1893).

Чтобы исключить все это, так мешающее работе, выход был один – отделиться от родительской семьи. Эта мысль являлась не раз, высказывалась в разговорах с братьями и в письмах: «Живи я в отдельности, я жил бы богачом, ну а теперь… на реках Вавилонских седохом и плакохом…» (1883).

«Гляжу на себя и чувствую, что не жить нам, братцы, вместе! Придется удрать в дебри в земские эскулапы. Милое дело!» (1884). Да, это давно было думано и передумано и решено раз и навсегда – такой выход для Антона Чехова неприемлем. Служение людям, самоотверженность были одной из основных черт его характера. Какой же выход? Когда-то Чехов направил брату Николаю удивительное по проникновенности и глубине письмо, письмо о нравственных началах жизни человека. В письме этом Чехов развивает, в частности, мысль, так сказать, о двух стадиях утраты человеком порядочности. Человек в силу своей слабости может поступить дурно, но, если он не перестал быть порядочным человеком, он понимает, что делает худо, и именно поэтому стремится как-то оправдать свои некрасивые дела.

«Пропадет порядочность, – пишет Чехов, – ну тогда другое дело: помиришься и перестанешь чувствовать ложь…» И вот, чтобы иллюстрировать эти свои мысли не только поведением Николая, Чехов упоминает и о своем гипотетическом поступке. «Брось я сейчас семью на произвол судьбы, – пишет он, – я старался бы найти себе извинение в характере матери, в кровохарканье и проч.». Что же, извинения эти были бы в порядке вещей. Такова уж натура человеческая, замечает Чехов. Так, по-своему, и поступает Николай, но, оставаясь в душе порядочным человеком, не может не чувствовать себя на ложной почве. И потому ищет оправдание, как вынужден был бы искать оправдание он сам – Чехов, если бы тоже вступил так поступил, если бы бросил семью (март 1886 года).

Иначе говоря, конечно, можно было бы начать самостоятельную жизнь, как это сделали старшие братья, и тогда, в отличие от них, к Чехову с его талантом и работоспособностью пришел бы достаток, а возможно, и здоровье. Но зачем ему и достаток, и здоровье, если они куплены ценой отступничества, если во имя этого нужно бросить на произвол судьбы семью, ступить «на ложную почву»?

Так рождалась версия о «лопнувшем сосудике», версия, в которую Чехов заставлял верить не только окружающих, но и самого себя. В его положении это, видимо, и было высшим проявлением мужества. Может быть, самыми поразительными в А. П. Чехове были та легкость, та непринужденность, то изящество, с которым он вершил свой трудовой подвиг и нес свой крест. Он никогда не производил впечатления человека, порабощенного непомерной работой, отрекшегося от себя во имя долга. Вспомним вечные жалобы Александра на его занятость, на «аспидную работу», его постоянную мину замученного человека. Человека, которого не понимают, которому не сочувствуют. Что же касается Чехова, то все знали его как человека общительного, жизнерадостного и веселого, неистощимого на забавные выдумки и шутки.

В доме у них людно, атмосфера непринужденная и сердечная. Чехов всегда доступен, легко ведет те самые разговоры о медицине и о литературе, о которых с досадой упоминает в своем письме. А иногда и покучивает с братьями и приятелями. Что делать, любил погулять, в чем и признавался еще в 1877 году. «А я, – писал он из Таганрога М. М. Чехову, – люблю всевозможные гульбища, русские гульбища, сопряженные с плясками, с танцами, с винопийством». На свадьбах был лихим шафером.

«Поправить мои обстоятельства, т. е. сделать их иными или лучшими, невозможно. Есть больные, которые излечиваются только единственным простым и крутым средством, а именно: „Встань, возьми свой одр и иди“. Я же не в силах взять своего одра и уйти, а стало быть, и говорить нечего» (1891). Этот крест он нес до конца и с полным правом мог сказать Бунину в Ялте: «Я не грешен против пятой заповеди». А заповедь эта: «Чти отца твоего и матерь твою». Семья была им любима и его любила тоже. В этом его огромное отличие от старших братьев: Николай периодически бросал семью и жил отдельно; то же и Александр, который появлялся и исчезал, пока совсем не отделился.

В молодости Антон Павлович слыл «русским богатырем». И был хорош собой: высокий рост, стройный, широкоплечий, с редкой красоты лицом. В лице его виделись рельефные и в то же время подвижные, мужественные черты, глаза были карие, слегка прищуренные под соболиными вразлет бровями. Густые каштановые волосы, чудесный бас.

Писатель Телешов, познакомившийся с Чеховым в 1887 году, описывал его как цветущего, полного жизни молодого человека. Тогда он только что ступил на настоящую литературную дорогу. Про внешность Чехова в ту пору говорили: «При несомненной интеллигентности лица, с чертами, напоминавшими простодушного деревенского парня, с чудесными улыбающимися глазами».

Его ученик писатель А. Грузинский (А. С. Лазарев) отозвался о внешности Чехова своеобразно: «В восьмидесятых годах, когда я познакомился с Чеховым, он казался мне очень красивым, но мне хотелось услышать женское мнение о наружности Чехова, и я спросил одну женщину исключительной красоты, когда-то встречавшуюся с Чеховым, что представлял собой Чехов на женский взгляд?

Она ответила: „Он был очень красив…“

У Чеховых была не только дружная, но и веселая семья. С самого приезда Антона в Москву, когда он привез с собою двух студентов, поселившихся у Чеховых „на хлебах“, дом был наполнен молодежью: сначала это были медики, товарищи Антона, и художники – Николая, потом – педагоги, сослуживцы и коллеги Ивана, затем – подруги подросшей Марии, позже – музыканты, певцы, литераторы, актеры…»

Общительный нрав требует гостей и приемов, Антон Павлович не может обойтись без людей и устраивает у себя в доме на Якиманке (осень 1885 года) вечера-«журфиксы» по вторникам. Тогда их посещала в основном бедная молодежь из студентов и консерваторцев. Из литераторов приезжают начинающие маленькие поэты и прозаики. Крупнейшие из них – Пушкарев и Пальмин.

По ходу жизни появлялись и новые. Николай, переселившийся в «Медвежьи номера» – дешевые меблирашки, набитые консерваторской и студенческой молодежью, приобрел там множество друзей. У него был характер мягкий и общительный. Некоторые из них надолго остались в орбите чеховской семьи – например, виолончелист М. Р. Семашко и флейтист А. И. Иваненко. Возможно, некоторые их черты отразились в рассказе «Контрабас и флейта», написанном Чеховым вскоре после знакомства.

Особенно многолюдно стало в знаменитом «комоде» на Садовой-Кудринской, где Чеховы заняли целый небольшой дом. Переехали они туда в 1886 году. «У нас полон дом консерваторов – музицирующих, козлогласующих и ухаживающих за Марьей», – писал Антон брату Александру 3 февраля 1886 года.

Дом на Садовой-Кудринской в Москве. Фото 1954 г.

«Ночью ходил в Кремль слушать звон, шлялся по церквам; вернувшись домой во 2-м часу, пил и пел с двумя оперными басами (Тютюник и Антоновский), которых нашел в Кремле и притащил к себе разговляться…» (Лейкину, 13 апреля 1886 года). К. Чуковский писал о своем любимом писателе Чехове: «Он был гостеприимен, как магнат. Хлебосольство у него доходило до страсти. Стоило ему поселиться в деревне, и он тотчас же приглашал к себе кучу гостей. Многим это могло показаться безумием: человек только что выбился из многолетней нужды, ему приходится таким тяжким трудом содержать всю семью – и мать, и брата, и сестру, и отца, у него нет ни гроша на завтрашний день, а он весь свой дом, сверху донизу, набивает гостями, и кормит их, и развлекает, и лечит!»

А как он приглашал к себе в дом гостей! Приветливо, шутливо и настойчиво! Не только как широко, как магнат, но притягательно, как магнит! Вот отрывки из писем Чехова: «Ну-с, сударь, за то, что Вы поместили мой портрет и тем способствовали к прославлению имени моего, дарю Вам пять пучков редиски из собственного парника. Вы должны приехать ко мне и съесть эту редиску», «Если не приедете, то желаю Вам, чтобы у Вас на улице публично развязались тесёмки», «Вы вот что сделайте: женитесь и валяйте с женой ко мне… на дачу, недельки на две… Обещаю, что Вы освежитесь и великолепно поглупеете…», «Я обязательно на аркане притащу Вас к себе», «Ненавижу Вас за то, что Ваш успех мешает Вам приехать ко мне», «Если не приедете, то поступите так гнусно, что никаких мук ада не хватит, чтобы наказать Вас», «Какие муки мы должны будем придумать для Вас, если Вы к нам не приедете?», «Если она не приедет, то я подожгу её мельницу».

Антон Павлович был общительным и веселым. Брат известного пейзажиста, тоже художник, Адольф Ильич Левитан, знавший Чехова в годы студенчества, рассказывал: «Во время наших пирушек Антоша был душой общества. Бог знает, чего только он не придумывал. Мы умирали от смеха».

Не разлучали дружную семью и ее частые перемещения. В декабре 1879 года брат Иван, выдержав учительские экзамены, получил место заведующего приходским училищем в небольшом городке Воскресенске (ныне г. Истра), в 60 километрах от Москвы, недалеко от знаменитого Ново-Иерусалимского монастыря. Училище построено было на деньги местного суконного фабриканта П. Г. Цурикова. За год до этого он скончался, и попечительницей стала его дочь, Анна Сергеевна, известная в уезде благотворительница. По благой воле попечителей училище было хорошо оборудовано, при нем даже была просторная квартира, предназначенная для заведующего, то есть в настоящее время для Ивана.

Как писал, отражая общие семейные настроения, младший брат Михаил Чехов, «это было чистой находкой. Едва только у Миши и у Маши кончались экзамены, как Евгения Яковлевна уже ехала с ними в Воскресенск на подножный корм и проживала там до самого начала учения». Николай и Александр наезжали туда и зимою.

Среднерусская природа, прелестные места. Мягкий и светлый подмосковный пейзаж, а в нем заштатный городок с широкими улицами, церквями, в полутора верстах монастырь Новый Иерусалим, где каждое воскресенье пасхальная служба («Особенность Нового Иерусалима», отмечает в письме Чехов, отлично знавший богослужение). Рядом Звенигород, где на высоком берегу Москвы-реки белел старинный дом имения графа Гудовича. В Звенигороде тоже старинный монастырь – Святого Саввы Звенигородского. Он стоит на высоком месте, возвышаясь и над лугами, и над лесами. Белая, древняя постройка увенчана золотым куполом, как шлемом. От Звенигорода, его монастыря, церквей остается ощущение простора, света, благообразия.

Вся семья уезжала летом в Воскресенск к Ивану Павловичу, а квартиру в Москве бросали, но осенью без затруднения находили новую. В 1885 году они жили на Сретенке, в 86-м уже на Якиманке, в доме Клименкова. В 1886-м адрес опять новый адрес: Кудринская-Садовая, дом Корнеева.

Антон не сразу стал ездить со всей семьей на дачу в Воскресенск. Ему было не до отдыха, так как необходимость печататься в московских журналах удерживала его на лето в Москве и он не ездил из нее дальше Сокольников, Богородского и других подмосковных дачных выселков, описанных им позднее в «Пестрых рассказах». Работы у него было всегда много, и передохнуть было некогда. Тогда он совершал новые знакомства, входил в литературные связи с сотрудниками газет и журналов. Но позднее, в 1885 году, и он присоединился к своей семье и уехал за ними в Бабкино.

Старший брат Александр с семьей Чеховых практически не жил. Высшее образование он получил на естественном отделении физико-математического факультета Московского университета, знал шесть языков. В студенческие годы публиковался в юмористических журналах «Зритель», «Москва», «Будильник», чем во многом способствовал приобщению к миру столичной журналистики юного Антона Чехова.

Сотрудничая с различными московскими журналами, он познакомился с Анной Хрущёвой-Сокольниковой, которая работала секретарем в журнале «Зритель». В 1881 году Анна Ивановна стала его гражданской женой. Почему гражданский, а не настоящей, обвенчанной? На то были веские причины. До 1877 года Анна Ивановна числилась женой коллежского секретаря Г. А. Хрущёва-Сокольникова, в браке с которым имела двоих детей, дочь и сына. Ещё в 1874 году муж выдал ей свидетельство для свободного проживания во всех городах России, что говорило о разрыве отношений. В 1877 году церковь, рассмотрев прошение, дала развод. Но какой! Решением Тульской епархии их брак «за нарушение супружеской верности» женой, а также за «прижитие в отсутствие мужа ее дочери Елены» расторгнут.

При этом «…произошедшая от прелюбодеяния дочь Анны Сокольниковой Елена в метрической статье… означена незаконною». Признанная неверной разведенная жена «осуждена… на всегдашнее безбрачие и назначением ей срока церковного покаяния… сроком на семь лет под надзором духовника». Находящиеся в разводе муж и жена Сокольниковы входили в московский литературный мир, и Чеховы хорошо знали их обоих.

Нужно было содержать семью, и Александр решил переехать с женой и ее сыном в родной Таганрог. Он служил поочерёдно в таганрогской (1882–1886), петербургской (1885) и новороссийской (1885–1886) таможнях. В то время как существование московской семьи после приезда Антона, в результате его тяжких трудов, как будто налаживалось, жизнь его старшего брата Александра была полна треволнений.

В 1883 году в Таганроге родилась у него дочка Мария, которую они с женой любовно называли Мосей или Мосевной. Это первая дочка Александра, желанная и обожаемая. Однако отец Павел Егорович никак не соглашался признать незаконное сожительство сына, а следовательно, и рождение незаконнорожденной дочери не одобрял. Александр сильно переживал этот разлад и писал родным жалостливые письма.

Но вот пришло Александру письмо от Антона, который, как всегда, постарался разрулить эту мучительную ситуацию и все расставить по своим местам. Письмо это очень важное, так как в нем высказывает Антон свои мысли о важности отстаивать свою позицию, о самоуважении, о внутреннем достоинстве: «20-е числа февраля 1883, Москва. Первым делом поздравляю тебя и твою половину с благополучным разрешением и прибылью, а г. Таганрог со свеженькой гражданкой… Не знаю, чего ты хочешь от отца? Враг он курения табаку и незаконного сожительства – ты хочешь сделать его другим? С матерью и теткой можно проделать эту штуку, а с отцом нет. Он такой же кремень, как раскольники, ничем не хуже, и не сдвинешь ты его с места. Это его, пожалуй, сила. Он, как бы сладко ты ни писал, вечно будет вздыхать, писать тебе одно и то же и, что хуже всего, страдать… Какое дело тебе до того, как глядит на твое сожительство тот или другой раскольник? Чего ты лезешь к нему, чего ищешь? Пусть себе смотрит, как хочет… Ты знаешь, что ты прав, ну и стой на своем, как бы ни писали, как бы ни страдали… Всякий имеет право жить с кем угодной как угодно – это право развитого человека, а ты, стало быть, не веришь в это право, коли находишь нужным подсылать адвокатов… Что такое твое сожительство с твоей точки зрения? Это твое гнездо, твоя теплынь, твое горе и радость, твоя поэзия, а ты носишься с этой поэзией, как с украденным арбузом, глядишь на всякого подозрительно (как, мол, он об этом думает?), суешь ее всякому, ноешь, стонешь… Будь я твоей семьей, я бы по меньшей мере обиделся. Тебе интересно, как я думаю, как Николай, как отец?! Да какое тебе дело? Ты и Анну Ивановну настроил на свой лад. Еще в Москве она при встрече с нами заливалась горючими слезами и спрашивала: „Неужели в 30 лет… поздно?“ Как будто бы мы ее спрашивали… Наше дело, что мы думали, и не ваше дело объяснять нам. Треснуть бы я себя скорей позволил, чем позволил бы своей жене кланяться братцам, как бы высоки эти братцы ни были! Так-то…»

То, как сильно Александр полюбил свою кроху-дочку, следует из его последующих писем Антону: «Мосевна – чистый бутон… Весела, смеется, умна, радует наши родительские сердца и с каждым днем делается все более и более похожей на дедушку, настолько, что мне даже обидно, ведь я отец, а не дедушка… Ну настоящий Палогорч! Недаром он благословил ее. Должно быть (выражаясь по-нашему, по-провинциальному), сердце сердцу, или, вернее, кровь крови весть дает! Чадо – как следует. Появились два верхние зуба, сопровождавшиеся запорами и клистирами по рецепту… Девочка в полном здравии и благополучествует. Катьку любит, меня тоже, а с материной сиськой устраивает такие фокусы, которые уже обличают в ней прямо ум, а не рефлексы. Ест суп, корки хлебные, сосет мясо и молоко…»

«У вас такая умница племянница, что вы все ахнете, как увидите ее, притом вы совершенно напрасно, дядюшка Антон Павлович, обозвали ее замазурой, она постоянно ходит чистенькая и как исключение из всех детей никогда не пускает слюней, даже во время прорезания зубов; говорит „папа“, ходит вокруг дивана, ставит куклу в угол и кричит ей „стой“ и при этом грозится пальчиком, делает сороку, бьет ладушки, как только услышит веселую музыку. То, что бы ни делала в это время, все бросает и начиняет плясать, т. е. махать руками и дрыгать ногами, если же переменить мотив на минорный, то ей это не нравится, она сейчас начинает куксить. Да всего и не перечтешь, одно только скучно: никуда меня от себя не отпускает, и я буквально выхожу из дома только раз в месяц…»

Но вот с маленькой крошкой случилось что-то неладное, и Александр пишет Антону: «…Чадо мое – хуже всякой данной величины. Режутся глазные зубы… Вероятно, в силу этого обстоятельства девочка стала, при добрых телесах, хила, скучна, куксива, плачуща, сонно-бессонна и очень вообще для родителей несносна. Приглашал я медиков. Сказали они, что сие – к зубу, строго-настрого запретили всякие медикаменты и только по неотступной просьбе страждущей по дитяти матери дозволили манный сироп..!»

И вдруг через неделю летит от Александра в Москву отчаянная телеграмма: «ЕДЕМА ЦЕРЕБРИ ДВА КОНСИЛИУМА МУСКУС ЗРАЧКИ НОРМАЛЬНЫ АПАТИЯ ПОСТОЯННЫЙ СОН НЕУЗНАВАНИЕ МАТЕРИ БЫЛА РВОТА ПУЛЬС 82 ТЕМПЕРАТУРА 36,5 ДЫХАНИЕ РОВНОЕ БЕЗНАДЕЖНА ГЛАЗА БЕССМЫСЛЕННЫ СОСЕТ ЛЕНИВО ЧЕХОВ».

Едема церебри по-латыни означает отек мозга, и значит, что состояние девочки очень тяжелое. И через два дня новое письмо: «Мося еще жива, но это уже давно не человек, а конвульсивно содрагающийся ежеминутно трупик, лишенный всякого сознания. Уже два дня левая рука и нога парализованы, зато правые конечности двигаются усиленно, ритмически в одном и том же направлении – к голове и обратно. Глаза открываются, блуждают, долго стоят не мигая и снова закрываются. Сознания – полный нуль. Не узнает никого. Ромбро и Фамилиант ездят ежедневно, как две гоголевских крысы; пришли, понюхали и – убежали. Пичкали они Мосю сутки каломелью, двое суток пепсином и мускусом и теперь только дали холодные компрессы на голову и йод и бром… В выздоровление может поверить только тот, у кого нет глаз. Я не верю и давно уже мысленно похоронил ту Моську, которая смеялась, когда-то шла ко мне на руки и разумно говорила лично мне „папа“. В первое время я страшно волновался и страдал, но теперь одеревенел; я уже способен рассуждать и вычислять, где заказать гробик, какого попа позвать на похороны и т. д., но чувствую, что что-то большое, сильное, жизненное оторвалось у меня в груди надолго и залегло там тяжестью, превращающей меня в манекен и притупляющей мои нервы. Оторвалось, вероятно, то, что вдруг выросло у меня при рождении ребенка. Так это или не так – покажет время. Но с Мосей я теряю очень много чего-то такого, что я не осмыслил еще, не подыскал названия, но это что-то чересчур уж велико. Дай только Бог, чтобы пришлось по силам…»

«Сегодня девятые, должно быть, сутки, как весь мир и вся вселенная сосредоточились для меня в маленькой кроватке, на дне которой лежит маленький трупик, стонущий ежесекундно, без перерыва, при каждом вдыхании какой-то хордочкой в горле. Стон этот, напоминающий колесо блока, скрипящего при опускании бадьи в невидимую глубину колодца, выше сил слабого смертного. Шумы, стоны и трески бездушных машинок, надоедающие и растравляющие нервы, бесконечный сиплый вой и бой испорченных часов, скрип грифеля об доску, точение ножей друг об друга – сладостнейшая музыка в сравнении с этим бессознательным стоном. В нем я слышу что-то вопиющее, укоряющее меня как родителя и глубоко переворачивающее душу. Я создал этого несчастного маленького страдальца, и страждет он по моей вине, потому что я не дал ему лучших питающих соков при зачатии. Стон этот одурачивает, одурманивает, делает чувствительным и бесчувственным, рождает крайности: упреки, слезы, смех, горечь, холод и жар. И что хуже всего – стон этот беспрерывен. Мать от него сошла с ума. Она третьи сутки ходит без сна с открытыми глазами, полублуждающим взглядом без смысла и тоже стонет, стонет без конца с глубоко затаенной и для себя даже не обнаруженной раной где-то внутри. Не отвечает на вопросы или отвечает невпопад, потому что не слышит ничего, кроме гнетущего стона из кроватки. Зачем нам, бедным слабым людям, даны такие дивные проводники, как нервы?! Мы недостойны их. Наш дух-правитель слабее проводящих его нитей…»

[Телеграмма] «МОСЯ УМЕРЛА АМИН ЧЕХОВ»

«1 февраля 1884, Таганрог

Антоне!

Сейчас мое крохотное, маленькое существо покончило свое существование. Я не видел самый момент смерти в смысле часовой дроби, но застал только что почивший труп. На лице было то же знакомое выражение моей Моси, та же красота, та же ласка, то же детское наивное незлобие, то же подобие человека, не искаженное смертью. Поразил меня прежде всего ее мертвенный покой, так неожиданный после конвульсий. Этот покой сразу пронзил что-то внутри меня молнией жгучей и острой и заставил на секунду застыть кровь. Тело было еще горячо, головка горела, но холод смерти уже веял от него с ужасающей силой… Что я испытал, стоя у кроватки, – я уже забыл, хотя с той поры прошло не много минут. Я не могу вызвать этого в своей памяти. Прочувствовать – тоже не могу. Нужно, чтобы для этого повторилось то же событие, та же смерть. Остался только след этих секунд, но глубокий, красноречивый и, вероятно, пагубный в будущем.

Допишу после. Нет сил. Внутри и вне меня все кричит одно: „Мося! Мося! и Мося!..“ Анна сошла с ума. Она не мыслит, не сознает, но чувствует потерю. Все лицо ее – зеркало страдания. Был гробовщик. У трупика шел торг; шла речь об овальном и простом гробике, о глазетовой и атласной обивке. Он просил 15, я давал 8; помирились на 10. А Мося, моя Мося тут же лежала в мирном покое, чуждом торга. А как она страдала в ужасной, сжимавшей нам всем дыхание агонии!»

Страшно читать эти письма Александра, страшная трагедия в семье Чеховых. Но какая сила слова! Недаром Антон Павлович говорил, что Александр пишет удивительные, потрясающие письма. Ах, если бы он мог опубликовать что-то подобное в печати? Но, по-видимому, был он в тисках заказов от юмористических изданий! А ему бы трагедию написать!

Впоследствии у Александра родилось еще двое детей, а 28 мая 1888 году его жена Анна умерла. После смерти Анны Ивановны уже осенью 1888 года Александр сошелся с гувернанткой своих детей и вскоре на ней женился. Новую жену Александра Чехова звали Натальей Александровной Гольден. Сестер Гольден хорошо знали все три старших брата Чеховы. Анна, старшая сестра, была гражданской женой Николая Чехова. А у Антона когда-то, еще в студенческие годы, была «история» с младшей сестрой Натальей.

Актер Михаил Чехов, сын Александра и Натальи, напишет: «Когда я подрос, мне рассказали, что Антон Павлович и моя мать любили друг друга. Почему они не женились, осталось для меня неизвестным». Это случилось еще до брака с ней Александра. Вот какая сложная мелодрама произошла у братьев Чеховых с «тремя сестрами» семейства Гольден.

На последнем курсе университета Антон Чехов проходил практику в Чикинской земской больнице на окраине Воскресенска, у доктора П. А. Архангельского. Доктор жил один, иногда после работы у него собирались коллеги. Здесь царил дух разночинцев 1860 годов, еще сохранившийся в медицинской среде. Настрой был либеральный, говорили о Щедрине, декламировали Некрасова…

Александр Павлович Чехов с женой Н. А. Гольден и сыновьями Антоном и Николаем. 1893 г.

Присутствовал здесь и Чехов, поддерживал беседу, шутил. Прислушивался, наблюдал, наматывал себе на ус. Распевали хором «Дубинушку» и «Укажи мне такую обитель». Это привлекло внимание полицейского надзирателя, встреча с которым закончилась составлением протокола о нарушении порядка. А в 1884 году ожидалось окончание А. П. Чеховым врачебного курса. Накануне этого важного события, в мае 1884 года, он написал редактору журнала «Осколки» Н. А. Лейкину: «Завтра у меня последний экзамен, а послезавтра моя особа будет изображать то, что толпа величает „доктором“ (если, конечно, выдержу завтрашний экзамен). Заказываю вывеску „доктор“ с указующим перстом, не столько для врачебной практики, сколько для устрашения дворников, почталионов и портного. Меня, пишущего юмористическую дребедень, жильцы дома Елецкого величают доктором, и у меня от непривычки ухо режет, а родителям приятно; родители мои благородные плебеи, видевшие доселе в эскулапах нечто надменно-суровое, официальное, без доклада не впускающее и пятирублевки берущее, глазам своим не верят: самозванец я, мираж или доподлинно доктор? И такое мне уважение оказывают, словно я в исправники попал. Они мнят, что в первый же год я буду ворочать тысячами. Такого же мнения и мой терпеливый портной Федор Глебыч. Придется разочаровать бедняг».

В это время, с 1881 по 1885 год, семья Чеховых проживала в Малом Головином переулке (Малый Головин переулок, 3): «Я живу в Головином переулке. Большой неоштукатуренный дом, третий со стороны Сретенки, средний звонок справа, бельэтаж, дверь направо, злая собачонка». Именно в этой квартире Чехов написал известные рассказы: «Толстый и тонкий», «Шведская спичка», «Экзамен на чин», «Хамелеон», «Хирургия». Вечерами у него бывали друзья и знакомые, в том числе знаменитый впоследствии журналист-москвовед В. Гиляровский и писатель Н. Лесков, которые угощались легендарным чеховским «таганрогским» салатом с маслинами, луком и картофелем. В 1884 году в ознаменование окончания курса и начала регулярной врачебной практики Антон заказал на Петровских линиях чугунную табличку «Доктор А. П. Чехов», которую и повесил над своей дверью. После получения диплома Антон Павлович занимался частной практикой, постоянно посещал больных и принимал их на дому. Он писал так: «Лечу и лечу. Каждый день приходится тратить на извозчика более рубля. Знакомых у меня очень много, а стало быть, немало и больных. Половину приходится лечить даром, другая же половина платит мне пяти- и трехрублевки».

В это лето он наконец отправился вместе с семьей к брату Ивану в Воскресенск. Самоощущение у него уже совсем другое. «Живу с апломбом, так как ощущаю в своем кармане лекарский паспорт, – напишет он в июне Лейкину. – Природа кругом великолепная. Простор и полное отсутствие дачников. Грибы, рыбная ловля и земская лечебница. Монастырь поэтичен. Стоя на всенощной в полумраке галерей и сводов, я придумываю темы для „звуков сладких“. Тем много… Вечером же хожу на почту к Андрею Егорычу получать газеты и письма, причем копаюсь в корреспонденции и читаю адресы с усердием любопытного бездельника. Андрей Егорыч дал мне тему для рассказа „Экзамен на чин“. Утром заходит за мной местный старожил, дед Прокудин, отчаянный рыболов. Я надеваю большие сапоги и иду… покушаться на жизнь окуней, голавлей и линей. Дед сидит по целым суткам, я же довольствуюсь 5–6 часами». Чехов – заядлый рыболов. Письма из Воскресенска, как и на следующее лето из Бабкина, переполнены рыболовными сюжетами. «Сегодня утром на жерлицу поймал налима» (Лейкину, 9 мая 1885 года).

После окончания университета доктора Чехова направили на работу в Звенигородскую уездную земскую больницу. Медицинская деятельность началась с замещения главного врача. «В настоящее время я нахожусь в граде Звенигороде, где волею судеб исправляю должность земского врача, упросившего меня заменить его на две недельки. Полдня занят приемкой больных (30–40 человек в день), остальное же время отдыхаю или же страшно скучаю, сидя у окна и глядя на темное небо, льющее уже третий день нехороший, безостановочный дождь…» – писал Чехов.

Дождь оказал писателю неоценимую услугу, вечерами Чехов, не имея возможности гулять под ливнем, писал роман «Драма на охоте». Здесь же он почерпнул сюжеты для рассказов «Беглец», «Хирургия», а знакомство с воскресенским почтмейстером Андреем Егоровичем дало ему тему для рассказа «Экзамен на чин». Со Звенигородом же связаны «Сирена», «Мертвое тело» – ведь приходилось ездить со следователем и на вскрытия.

Дом, где остановился доктор А. П. Чехов, принадлежал его другу С. П. Успенскому. Современники вспоминают, что он шумно там отдыхал. Подружился с соседями, где весело проводили вечера за чаем с малиновым вареньем. Стол накрывали прямо под разлапистой липой, а варенье иногда заменяли чем покрепче. Шумное веселье надоело добропорядочным дачникам. На А. П. Чехова написали донос в жандармерию, и ему назначили штраф.

В Москве молодой врач вел прием пациентов по адресу: Сретенка, Головин пер. Д-р А. П. Чехов. Вместе с тем разъезжал по вызовам: «Лечу и лечу. Каждый день приходится тратить на извозчика больше рубля». Пишет он это с некоторой гордостью, ведь в те времена за 10–15 копеек можно было в Москве далеко уехать – от Садового кольца в центр бесспорно. Так что горделивое «больше рубля» говорит о том, что практика у молодого врача уже немалая.

Материальное положение становилось все лучше. «Купил я новую мебель, завел хорошее пианино, держу двух прислуг, даю маленькие музыкальные вечерки, на которых поют и играют». Какая огромная разница с тем, как бедствовала семья раньше. Теперь наконец благодаря Антону явился достаток.

Медицина прошла через всю жизнь Чехова, и до конца сохранил он к ней уважение. Считал, что, и как писатель многим, ей обязан. Трезвость ума, здравый смысл и талант были у него природные, от дедов и прадедов, но жизненного опыта от занятий медициной у него несомненно прибавилось.

Врачебная практика сближала с людьми, ведь скольких пациентов доктор увидит, сколько узнает человеческих обликов, положений жизненных, бед, страданий, горя. Так что для «писателя Чехова» огромный простор. Как ни интересна и полезна была для него медицина, все же надолго в ней удержаться он не мог. Он все время раздумывал и взвешивал, чему же ему отдаться полностью и посвятить свою жизнь – медицине или литературе. И все-таки склонился к последнему и практикой стал заниматься меньше.

Брат Михаил писал, что внешних поводов для такого выбора оказалось два: раз вышло так, что больному Чехов прописал лекарство, потом отвлекся на другое дело, время шло, но вот к вечеру стало томить беспокойство: что-то сделал он не так. В рецепте были граммы, а где поставлена запятая? Напрягая память, вспомнил, проверил в справочнике: да, ошибся. Надо не там поставить запятую, прописано неверно. Если аптекарь сообразит, будет конфуз врачу. Если же не сообразит и приготовит, то совсем плохо – вред пациенту.

Около полуночи, вместе с братом Михаилом, взяли они лихача, помчались на другой конец Москвы разыскивать пациента. Вероятно, очень его удивили поздним визитом. Рецепт не был еще отослан в аптеку, и все прошло гладко, но не такой был человек Чехов, чтобы успокоиться: добросовестность и добропорядочность слишком прочно сидели в нем. Неприятный осадок остался.

Другой случай также был описан братом Михаилом.

Пациентами Антона Павловича были некие Яновы, жившие по соседству. А. С. Янов учился живописи вместе с братом Николаем – отсюда и это знакомство чеховской семьи с Яновыми. Впоследствии А. С. Янов сделался главным декоратором театра Корша и позднее перешел в петербургский Александринский театр. Но в это время он жил очень бедно с семьей поблизости от Воскресенска. Случилось так, что эти три сестры и мать одновременно заболели брюшным тифом. А. С. Янов пригласил к ним доктора – Антона Чехова. Молодой, еще неопытный врач, но готовый отдать все силы для выздоровления больного, Антон Павлович должен был целые часы проводить около своих больных пациенток и положительно сбивался с ног. Болезнь развивалась в неблагоприятном направлении, и наконец, в один и тот же день, мать и одна из дочерей скончались. Умирая, в агонии, дочь схватила Антона Павловича за руку, да так и испустила дух, крепко стиснув ее в своей руке.

«На писателя это произвело такое сильное впечатление, что вывеска „Доктор А. П. Чехов“ была снята с двери и больше уже не появлялась никогда», – вспоминал Михаил. Это произошло в январе 1886 года. Чувствуя себя совершенно бессильным и виноватым, еще долго ощущая на своей руке холодное рукопожатие покойницы, Антон Павлович решил отойти от медицины и в основном посвятить себя литературе. Хотя сомневался и взвешивал он еще долго и даже в 1888 году писал Суворину: «Вы советуете мне не гоняться за двумя зайцами и не помышлять о занятиях медициной. Я не знаю, почему нельзя гнаться за двумя зайцами даже в буквальном значении этих слов? Были бы гончие, а гнаться можно. Гончих у меня, по всей вероятности, нет (теперь в переносном смысле), но я чувствую себя бодрее и довольнее собой, когда сознаю, что у меня два дела, а не одно… Медицина – моя законная жена, а литература – любовница. Когда надоедает одна, я ночую у другой. Это хотя и беспорядочно, но зато не так скучно, да и к тому же от моего вероломства обе решительно ничего не теряют».

Долго выбирая между медициной и литературой, Антон Павлович склонился к последней. Однако заметил однажды: «Литератору нужен хоть кусочек общественной жизни». Если жена-медицина давала ему массу впечатлений и не приходилось ему огорчаться из-за недостатка «общественной жизни», то любовница – литература того же дать не могла. И приходилось Чехову искать на стороне впечатлений, а иначе и тем для творчества не было.

Однако и позже Чехов много лечил в деревне, работал на холере, поддерживал медицинский журнал, но главное содержание его жизни было уже не там. В 1884 году вышла первая книжечка рассказов Чехова под названием «Сказки Мельпомены». Имя автора на ней стояло Антоша Чехонте. Но времена Лейкина, «Осколков» и Чехонте кончались, и о «Сказках Мельпомены» Чехов не любил вспоминать. На его пути уже появился Суворин и «Пестрые рассказы», возник облик настоящего Чехова.

В Москве семья Чеховых сменила множество адресов. Жили на Якиманке, «здесь настоящая провинция: чисто, тихо, дёшево и глуповато», – писал Чехов. Однако зимой оказалось, что квартира сырая и холодная, и пришлось переехать. Новая квартира, здесь же недалеко, тоже на Якиманке, но и это пристанище ненадолго. И тут были свои неудобства, над квартирой Чеховых хозяин сдавал помещение под разные мероприятия. Чехов писал: «Надо спать. Над моей головой идет пляс. Играет оркестр. Свадьба. В бельэтаже живет кухмистер, отдающий помещение под свадьбы и поминки. В обед поминки, ночью свадьба… Смерть и зачатие… Кто-то, стуча ногами, как лошадь, пробежал сейчас как раз над моей головой… Должно быть, шафер. Оркестр гремит… Ну чего ради? Чему обрадовались сдуру? Жениху… такая музыка должна быть приятна, мне же, немощному, она помешает спать» (Лейкину 8 февраля 1886 года).

Но вскоре, в марте 1886 года, Чехов находит хорошую квартиру на Садовой-Кудринской: «Квартиру нашел я себе за 650 рублей в год, на Садовой дом Корнеева. Квартира, если верить сестре, хороша. От центра недалеко, и место чистенькое. У меня к вам просьба, и, представьте, денежная. Вывозите! Собака домовладелец, у которого я буду жить, требует плату за 2 месяца вперед, а у меня сейчас ни шиша… Рублей 50 я могу достать в Москве; больше брать у москвичей не хочу, да и чёрт с ними, неприятно обязываться… Вы пришлите мне 70 рублей».

В этом доме, «похожем на комод», Чехов проживёт следующие четыре года. Переезд на новое место сбивает Чехова «с панталыку». По его словам, «вокруг сутолока, возня с убранством комнат, угар новой квартиры и сплошное безденежье». Чтобы одолеть эти трудности, вынужден Антон отнести в ломбард часы и золотую турецкую монету, полученную в подарок за врачебную помощь.

Кабинет А. П. Чехова в Доме-музее на Садовой-Кудринской в Москве

Но зато новая квартира хороша, «место чистое, тихое и отовсюду близкое, не то что Якиманка». Дом по адресу Садовая-Кудринская, 6 – каменный двухэтажный флигель тёмного красного цвета, фасад украшают два фонаря-эркера. Перед домом был разбит палисадник, а с правой стороны от черного хода маленький уютный садик, где есть несколько вишневых деревьев, кусты и цветы.

Семья Чеховых занимает оба этажа особняка. Прямо против входной двери находится лестница на второй этаж. Сестра Чехова Мария Павловна шутя вспоминала, что лестница выглядит «как в Благородном собрании», то есть с красной ковровой дорожкой, укрепленной медными прутьями. Перила же обтянуты красным бархатом «Манчестер». Рядом с лестницей простая деревянная вешалка, на ней обычно висит много пальто, в доме любят гостей.

У Чехова в доме своя спальня и кабинет. Через стену комната младшего брата Чехова – Михаила. Обстановка совсем спартанская: стол, стул, кровать. Но зато есть ковёр и две скрещенные шпаги. Показывая на комнату Михаила, Чехов шутил: «Там моя тайная канцелярия. Там братишка мои писания переписывает». Самая шумная комната дома – гостиная. Здесь диван, овальный стол со скатертью. У левой стены – пианино, на одной из стен висела не вполне законченная картина Николая Чехова «Швея, задремавшая за работой».

О происхождении мебели Чехов весело говорил: «Есть пианино, мебель хорошая. Помнишь уткинскую мебель? Теперь вся она у нас!» «Уткинская мебель» – это мебель издательницы юмористического журнала «Будильник» Уткиной. Она разорилась и вместо денег заплатила гонорар сотрудникам журнала мебелью из редакционной квартиры. Здесь почти каждый вечер собираются артисты, музыканты, художники и литераторы, приходила молодежь. Читают стихи, спорят, слушают музыку, танцуют, шутят и смеются.

«Приходи в воскресенье вечером в „комод“ – весело проведем время», – частенько телеграфирует Чехов. Самая светлая комната у Марии, несмотря на свой 23-летний возраст, она настоящая хозяйка дома. Матери писателя Евгении Яковлевне одной вести хозяйство большой семьи и заниматься приемом гостей уже сложно.

Гостям Чеховых их новое жилище очень нравилось. Приводила в восхищение и семья Чеховых. Владимир Галактионович Короленко, не раз бывавший в доме на Садовой-Кудринской, нарисовал словесный портрет Чехова второй половины 80-х годов. «Передо мною, – говорит Короленко, – был молодой и еще более моложавый на вид человек несколько выше среднего роста, с продолговатым, правильным и чистым лицом, не утратившим еще характерных юношеских очертаний. В этом лице было что-то своеобразное, что я не мог определить сразу и что впоследствии, по-моему, очень метко определила моя жена, тоже познакомившаяся с Чеховым. По ее мнению, в лице Чехова, несмотря на его несомненную интеллигентность, была какая-то складка, напоминавшая простодушного деревенского парня. И это было особенно привлекательно. Даже глаза Чехова… лучистые и глубокие, светились одновременно мыслью и какой-то почти детской непосредственностью. Простота всех движений, приемов и речи была господствующей чертой во всей его фигуре, как и в его писаниях. Вообще в это первое свидание Чехов произвел на меня впечатление человека глубоко жизнерадостного. Казалось, из глаз его струится неисчерпаемый источник остроумия и непосредственного веселья, которым были переполнены его рассказы. И вместе угадывалось что-то более глубокое, чему еще предстоит развернуться… Мне Чехов казался молодым дубком, пускающим ростки в разные стороны, еще коряво и порой как-то бесформенно, но в котором уже угадывается крепость и цельная красота будущего могучего роста».

Юмор, ярко проявившийся в творчестве Чехова 1880-х годов, был неотъемлемой чертой и его характера. Речь Антона Павловича была украшена шутками, смелыми, неожиданными сравнениями. Чехов, как никто, умел несколькими словами показать забавное в людях или жизненных ситуациях. Несомненно, Антон Павлович обладал настоящим талантом актера-юмориста.

Он был необыкновенным тружеником, работал каждый день, независимо от настроения, упорно и много. «Работать и иметь вид работающего человека в промежутки от 9 часов утра до обеда и от вечернего чая до сна вошло у меня в привычку, и в этом отношении я чиновник», – писал Чехов. Антон Павлович образно говорил: «Я липну к своему креслу», «привинчиваю себя к столу». Один из знакомых писателя, А. С. Лазарев-Грузинский, не раз бывавший в кудринском доме, так передает свое впечатление о редкой работоспособности Чехова: «Он [Чехов] все сидит, пишет, пишет, пишет. Нет дня, когда бы он не писал… Порой, если нет [медицинской] практики, он по целому дню носу не показывает на улицу. Ужасный архитруженик».

В этом смысле была Чехову ненавистна богема с ее неорганизованностью, спонтанностью, нежеланием систематически работать. «Тут день прогуляешь, и то совесть мучает, а они могут всю жизнь кутить», – негодовал он по адресу некоторых знакомых литераторов. Постоянное, планомерное творчество стало основным содержанием его жизни и давало ему удовлетворение и радость.

Как правило, душевная зрелость приходит с годами. Но тех, кто знал Чехова во второй половине 1880-х годов, то есть в возрасте 26–28 лет, поражала его внутренняя зрелость. «Тут день прогуляешь, и то совесть мучает, а они могут всю жизнь кутить», – негодовал он по адресу некоторых знакомых литераторов. Порой напряженность работы тяготила писателя. Но в конечном итоге творчество давало ему самое большое удовлетворение и радость. Оно рождало у Чехова чувство кровной связи с людьми, с окружающей жизнью. Оно было вдохновляющим открытием нового. Творчество укрепляло писателя, делало его сильнее. И можно без преувеличения сказать, что труд был смыслом жизни писателя.

Антону Павловичу было присуще редкое умение быть до конца правдивым, прямым, открытым не только перед людьми, но и перед самим собой. Чехов всегда «был», а не «казался». С полным правом он мог сказать о себе: «Мне кажется, что меня можно скорее обвинить в обжорстве, в пьянстве, в легкомыслии, в холодности, в чем угодно, но только не в желании казаться или не казаться».

Душевная зрелость редко связана с молодостью, обычно она приходит с годами. Вот почему мудрость и старость – синонимы. Но тех, кто знал Чехова в 80-х годах, поражала его внутренняя зрелость. В. И. Немирович-Данченко, встречавшийся с писателем в то время, отмечал его большое внутреннее равновесие, спокойствие, независимость, вдумчивость. Другой современник так передавал свое впечатление от молодого Антона Павловича: «От Чехова веяло умом, в нем была видна большая духовная сила, в манере держать себя сквозило какое-то внутреннее благородство, и мне казалось, что от Чехова не может укрыться ни малейшая фальшь и ему невозможно солгать».

Чехов был по-настоящему привязан к своей семье, всегда ощущал глубокую внутреннюю связь с нею. Уезжая куда-либо, Антон Павлович скучал без родных и писал длинные письма «господам кудринцам», как шутливо он называл своих домашних. «Я помню, когда разговор начинался о семье, о родных вообще, как он [Антон Павлович] тепло, с какой любовью говорил всегда о своей матери, о сестре, о братьях», – рассказывает К. А. Каратыгина.

Возражая знакомому литератору, которого тяготило бремя семейных дел, Чехов в свойственной ему полушутливой манере писал: «У меня тоже есть „родственный клобок“… Впрочем, мой клобок, если сравнивать его с наростом, представляет из себя нарост доброкачественный, но не злокачественный. Клобок мой отлично шьет мне сорочки, отлично варит и всегда весел. Зимой клобок состоит из 8 человек, а летом из 5 (в том числе 2 прислуги). Во всяком случае, мне чаще бывает весело, чем грустно, хотя если вдуматься, то я связан по рукам и ногам… У Вас, батенька, квартирка, а ведь у меня целый дом, хоть и паршивенький, но все-таки дом, да еще двухэтажный… У Вас жена, которая простит вам безденежье, а у меня порядок, который рухнет, если я не заработаю определенное количество рублей в месяц, рухнет и повалится мне на плечи тяжелым камнем».

В доме на Садовой-Кудринской вместе с А. П. Чеховым жили мать Евгения Яковлевна, сестра Мария Павловна, младший брат Михаил Павлович. Отец писателя Павел Егорович, квартировавший у сына Ивана Павловича, ежедневно бывал в кудринском доме. Здесь эпизодически жили брат писателя Николай Павлович и тетушка Федосья Яковлевна с сыном Алексеем Алексеевичем. Зимой 1888/89 года в семье писателя жил сын знакомых Сережа Киселев.

Друзья и знакомые Чехова часто посещали этот гостеприимный дом-комод. Бывали здесь писатели Гиляровский, Короленко, А. С. Лазарев-Грузинский, Леонтьев-Щеглов и многие другие. В кудринском доме царила атмосфера дружбы, творческого труда, бескорыстной любви к литературе и искусству, теплоты, внимания к человеку. И неслучайно В. Г. Короленко назвал вторую половину 1880-х годов самым счастливым временем в жизни чеховской семьи.

«В родной семье редко чувствуешь себя так душевно легко, тепло и уютно, как чувствовал я себя в радушной семье Чехова», – отмечал И. Л. Леонтьев-Щеглов. «Семейство ваше приняло меня так душевно, что я чувствовал себя в нем, как в родном мне семействе», – сообщал А. Н. Плещеев писателю. Близкий к дому Чехова человек, музыкант А. И. Иваненко, писал Антону Павловичу: «Прежде всего я страшно соскучился без Вас и Вашей семьи, вспоминаю с удовольствием то время, когда имел возможность слушать и мотать на ус то, что делалось в Вашей семье, ценю искренне добрые отношения, любовь и ласку Вашу и всех Ваших… Самое лучшее, что я видел, происходило в Вашей семье».

Поэт А. Н. Плещеев ласково называл семью писателя «милой Чехией». Образ этой трудолюбивой, гостеприимной, дружной семьи встает из стихотворения А. Н. Плещеева, посвященного Антону Павловичу (1888):

Отрадно будет мне мечтойПеренестись сюда порой, —Перенестись к семье радушной,Где теплый дружеский приветНежданно встретил я, где нетНи светской чопорности скучной,Ни карт, ни пошлой болтовни,С пустою жизнью неразлучной,Но где в трудах проходят дни…

Круг общения Чехова в годы московской жизни был необычайно широк. В его письмах встречаются постоянные напоминания об этом:

«Был сейчас на скачках…», «Ел, спал и пил с офицерней…», «Хожу в гости к монахам…», «Пил и пел с двумя оперными басами…», «Бываю в камере мирового судьи…», «Был в поганом трактире, где видел, как в битком набитой бильярдной два жулика отлично играли в бильярд…», «Был у сумасшедших на елке, в буйном отделении», «Был шафером у одного доктора…». И т. д. и т. п.

И относился он к своим знакомцам с интересом и любовью. И как радовался он, встречаясь с людьми! И оттого в его письмах так часто стоит: «Славный малый», «душа-человек», «великолепный парень», «симпатичный малый и прекрасный писатель», «милый человечина, теплый», «семья великолепная, теплая, и я к ней сильно привязался», «чудное, в высшей степени доброе и кроткое создание», «она так же хороша, как и ее братья, которые положительно очаровали меня», «человечина хороший и не без таланта», «такая симпатичная женщина, каких мало».

Особо хочется рассказать от дружбе Чехова со знаменитым дядей Гиляем – Владимиром Алексеевичем Гиляровским. Первая их встреча произошла в 1882 году в Гимнастическом обществе. Туда Чехова привел Селецкий, тогдашний председатель общества, в гимнастический зал в доме Редлиха на Страстном бульваре. И вот что Чехов увидел: «Посреди огромного зала две здоровенные фигуры в железных масках, нагрудниках и огромных перчатках изо всех сил лупят друг друга по голове и по бокам железными полосами, так что искры летят – смотреть страшно. Любуюсь на них и думаю, что живу триста лет назад. Кругом на скамьях несколько человек зрителей. Сели и мы. Селецкий сказал, что один из бойцов – Тарасов, первый боец на эспадронах во всей России, преподаватель общества, а другой, в высоких сапогах, его постоянный партнер, – поэт Гиляровский. Селецкий меня представил вам обоим, а ты и не поглядел на меня, но зато так руку мне сжал, что я чуть не заплакал».

В. А. Гиляровский в 1880-х гг.

Позднее в редакции журнала «Будильник» произошла вторая встреча, с которой началась дружба двух писателей – Чехова и Гиляровского. По воспоминаниям младшего брата Михаила как-то раз Антон вернулся домой и сказал: «Мама, завтра придет ко мне некто Гиляровский. Хорошо бы его чем-нибудь угостить». Евгения Яковлевна испекла пирог с капустой и приготовила водочки. И вот явился Гиляровский. На младшего брата Михаила произвел он очень сильное впечатление: «Это был тогда еще молодой человек, среднего роста, необыкновенно могучий и коренастый, в высоких охотничьих сапогах. Жизнерадостностью от него так и прыскало во все стороны. Он сразу же стал с нами на „ты“, предложил нам пощупать его железные мускулы на руках, свернул в трубочку копейку, свертел винтом чайную ложку, дал всем понюхать табаку, показал несколько изумительных фокусов на картах, рассказал много самых рискованных анекдотов и, оставив по себе недурное впечатление, ушел. С тех пор он стал бывать у нас и всякий раз вносил с собой какое-то особое оживление. Оказалось, что он писал стихи и, кроме того, был репортером по отделу происшествий в „Русских ведомостях“. Как репортер он был исключителен».

Они стали часто встречаться в «комоде», двухэтажном коттедже на Садовой-Кудринской, где в то время жили Чеховы. Гиляй туда часто забегал «на часок», возвращаясь из газетных командировок или носясь по Москве в вихре репортерской работы. Он очень много разъезжал в разных командировках, то на холеру, то на чуму в астраханские пустыни, то на разные катастрофы, а то в задонские степи по делам табунного коневодства, в казачьи зимовки и калмыцкие улусы. И только на лету, возвращаясь в Москву, мог видеть он своего друга, и каждая их встреча была взаимно радостна.

Жили Чеховы небогато, и вечерами происходили знаменитые ужины с «чеховским салатом» и чаем с горячими баранками. А после все слушали виолончель Семашко, молодых певиц и молодого еще певца Тютюника, который, маленький, стоя, бывало, у рояля, своим огромным басом выводил: «…Вот филин замахал крылом» – и в такт плавно махал правой рукой.

Гиляровский был не намного старше Антона, всего на пять лет, но ко времени их знакомства в 1882 году уже широко известен в Москве. Он был не просто популярен, но любим москвичами. Ему везде были рады, будь то светский прием, актерская вечеринка или воровской кутеж в притонах Тишинки. Все знали, за дядей Гиляем «не заржавеет», сегодня ты поделишься с ним информацией, а завтра он тебе поможет – даст взаймы денег, о которых тут же забудет, «вытащит» из участка, познакомит с нужными людьми или окажет протекцию именно в тот момент, когда она особенно нужна. Да еще и напишет о тебе такое, что вмиг знаменитым станешь.

Многим казалось, что дядя Гиляй – неизменный атрибут Москвы, как Кремль или собор Василия Блаженного. Но эта незыблемость положения и искренняя признательность москвичей появились не сразу, они были завоеваны повседневным трудом, талантом и любовью к Первопрестольной и её жителям. Родился Володя Гиляровский в небольшом хуторе в Вологодской губернии 8 декабря (26 ноября) 1855 года. Еще в школьные годы Володя решил стать цирковым артистом, освоил акробатику и джигитовку, что впоследствии немало пригодилось ему в жизни. В 1871 году, провалив экзамены, Гиляровский сбежал из дома. Для него начался период многолетних странствий: он бурлачил на Волге, работал грузчиком в порту, учился в юнкерском училище, гонял табуны, служил пожарным и даже осуществил детскую мечту – выступал наездником в цирке. С 1875 года служил актером в провинциальных театрах, пока в 1877 году, в период русско-турецкой войны, добровольцем не отправился воевать на Кавказ. Физически крепкий и смышленый солдат быстро оказался в войсковой элите – разведке. Воевал доблестно, о чем свидетельствует Георгиевский крест – награда редкая и весьма почетная. После демобилизации Гиляровский в 1881 году поселился в Москве, где устроился работать в театр, но вскоре решил посвятить себя только литературе и журналистике. Стоит отметить, что писал он постоянно, а небольшие наброски, сделанные во время многочисленных странствий, со временем превратились в полноценные литературные произведения. В Москве начал печататься в «Русской газете», затем работал репортёром в «Московском листке». Вскоре его острые злободневные заметки и зарисовки стали появляться во многих московских изданиях. Всего несколько лет потребовалось Гиляровскому, чтобы из обычного репортера превратиться в знатока московских нравов, одного из лучших хроникеров своего времени, которого сначала за глаза, а затем и в открытую стали уважительно называть дядей Гиляем.

Наибольшую известность получили написанные им уже в советское время книги мемуаров: «Москва и москвичи» (1926), «Мои скитания» (1928), «Друзья и встречи» (1934), а также посмертно опубликованные книги «Люди театра» (1941), «Москва газетная» (1960). Он умер в 1935 году, немного не дожив до восьмидесяти лет.

О Чехове Гиляровский оставил воспоминания: «Познакомился я с ним, когда он был сотрудником мелкой прессы, строчившим ради заработка маленькие этюдики и разбрасывавшим их по мелким изданиям. Мы вместе с ним начинали в этих изданиях – он писал сценки, я – стишки и тоже сценки да еще репортерствовал, что давало мне в те времена больше, чем его рассказики, малозаметные первое время».

В те годы, когда Чехов еще ограничивался мелкими сценками, еще до издания его книжки «Сказки Мельпомены», Гиляй уже занял в «Русских ведомостях» солидное положение и, кроме репортажей, печатал статьи и фельетоны. «Русские ведомости» считались «большой прессой», и Чехов появился в этой газете только в 1893 году, после того как печатался в 1892 году в «Русской мысли» и в 1888 году в «Северном вестнике», где была помещена его «Степь», которая произвела на Гиляровского огромное впечатление. Впоследствии этот рассказ был у них одной из любимых тем для разговоров.

Гиляровский писал: «До „Степи“ он был для меня только милым Антошей Чехонте, рассказов которого, разбросанных по газетам и журналам, я почти не читал, – в кипучей репортерской жизни не до чтения было, да и не все газеты и журналы попадали мне в руки. „Сказки Мельпомены“ и подаренные им мне „Пестрые рассказы“ меня не заинтересовали, все это было так знакомо и казалось мелочью. Первое, что осталось у меня в памяти, – это „Каштанка“, да и то тут была особая причина. Как-то раз я вернулся из поездки домой, и мне подали „Новое время“:

– Прочитай-ка насчет Каштанки.

Заглавие было другое, но я увидал подпись Чехова и прочел эту прекрасную вещицу, напомнившую мне один из проведенных с Антошей Чехонте вечеров… А через год была напечатана „Степь“, и я уверовал в талант моего друга…»

Шли годы, Чехова признали. Его приглашали к себе, добивались знакомства с ним. Около него увивались те, кто так недавно еще относился к нему не то снисходительно, не то презрительно: так, сотрудничек мелкой прессы…

Иногда все-таки урывались часы для дружеской беседы, и, когда Чехов с Гиляровским оставались вдвоем, без посторонних, «то опять становился моим старым милым Антошей, на которого смотреть было радостно, а среди окружавшего его теперь общества мне всегда бывало как-то жаль его – чувствовалось мне, что и ему не по себе…». Недаром Чехов называл сотрудников «Русских ведомостей» «мороженые сиги»…

Гиляровский был человеком-легендой. Он знал великолепно жизнь русского дна, в том числе криминального, знал и тяжелый физический труд. Силой с юности он обладал непомерной. Гиляровский был знаком решительно со всеми предержащими властями, все его знали, и всех знал он; не было такого места, куда бы он ни сунул своего носа, и он держал себя запанибрата со всеми, начиная с графов и князей и кончая последним дворником и городовым. Он всюду имел пропуск, бывал там, где не могли бывать другие, во всех театрах был своим человеком, не платил за проезд по железной дороге и т. д. Он был принят и в чопорном Английском клубе, и в самых отвратительных трущобах Хитрова рынка.

Когда Художественному театру нужно было ставить горьковскую пьесу «На дне», Гиляровский знакомил его актеров со всеми «прелестями» этого дна. Не было такого анекдота, которого бы он ни знал, не было такого количества спиртных напитков, которого он ни сумел бы выпить, и в то же время это был всегда очень корректный и трезвый человек. Гиляровский обладал громадной силой, которой любил хвастнуть. Он не боялся решительно никого и ничего, обнимался с самыми лютыми цепными собаками, вытаскивал с корнем деревья, за заднее колесо извозчичьей пролетки удерживал на всем бегу экипаж вместе с лошадью. В саду «Эрмитаж», где была устроена для публики машина для измерения силы, он так измерил свою силу, что всю машину выворотил с корнем из земли. Когда он задумывал писать какую-нибудь стихотворную поэму, то у него фигурировали Волга-матушка, ушкуйники, казацкая вольница, рваные ноздри…

В саду Мелихова. 5 апреля 1892 года. Тачку с А. П. Чеховым и М. П. Чеховым держит В. А. Гиляровский. Стоят А. А. Долженко и И. П. Чехов

Он не прерывал добрых отношений с Антоном Павловичем до самой его смерти и нежно относился ко всем Чеховым. Бывал он и в Мелихове в 90-х годах. Всякий раз, как он приезжал туда, он так проявлял свою гигантскую силу, что все приходили в изумление. Один раз он всех домочадцев усадил в тачку и прокатил по всей усадьбе. Вот что писал Антон Павлович А. С. Суворину об этом его посещении Мелихова: «Был у меня Гиляровский. Что он выделывал! Боже мой! Заездил всех моих кляч, лазил на деревья, пугал собак и, показывая силу, ломал бревна» (8 апреля 1892 года). «Знаешь, Гиляй, пробовал я тебя описывать, да ничего не выходит, – говорил другу Чехов. – Не укладываешься ты, все рамки ломаешь. Тебе бы родиться триста лет назад или, может быть, лет сто вперед. Не нашего ты века». И еще замечал: «Ты – курьерский поезд. Остановка – пять минут. Буфет».

Брат Иван Павлович, теперь учитель городского начального приходского училища в Воскресенске, познакомился там с местным помещиком А. С. Киселевым. У того в пяти верстах от Воскресенска было чудесное имение Бабкино. Это знакомство оказалось для семьи Чеховых очень приятным, полезным, а для творчества Антона Павловича просто неоценимым.

Алексей Сергеевич Киселев был племянником русского посла в Париже графа П. Д. Киселева. Этот граф Киселев умер в Ницце в собственном дворце и оставил своим племянникам большие капиталы и всю обстановку. Часть этой обстановки оказалась во владении у его племянника – Алексея Сергеевича. А. С. Киселев был женат на дочери известного тогда директора императорских театров в Москве В. П. Бегичева – Марии Владимировне. У них были дети – дочь Саша и сын Сережа. А. С. Киселев пригласил Ивана Павловича к своим детям в репетиторы. Так началась связь чеховской семьи с Бабкиным и его обитателями. Сестра Маша, которую брат познакомил с Марией Владимировной, подружилась с ней и стала подолгу гостить в Бабкине. А с весны 1885 года и вся семья Чеховых переехала на дачу туда же.

В живописном Бабкине Чехов с семьей провели три лета: 1885, 1886 и 1887 годов. Чехов писал Лейкину в конце апреля 1885 года: «Буду жить в комнатах, в к(ото) рых прошлым летом жил Б. Маркевич. Тень его будет являться мне по ночам! Нанял я дачу с мебелью, овощами, молоком и проч…. Усадьба, очень красивая, стоит на крутом берегу. Внизу река, богатая рыбой, за рекой громадный лес, по сию сторону реки тоже лес… Около дачи оранжереи, клумбы et cetera… Я люблю начало мая в деревне… Весело следить за тем, как распускается зелень, как начинают петь соловьи… Вокруг усадьбы никто не живет, и мы будем одиноки… Киселев с женой, Бегичев, отставной тенор Владиславлев, тень Маркевича, моя семья – вот и все дачники… В мае отлично рыба ловится, в особенности караси и лини, сиречь прудовая рыба, а в усадьбе есть и пруды…» (Болеслав Маркевич – это талантливый писатель, известный оппонент Тургенева, критиковавший его за заискивание перед революционной молодежью. Его хвалили консерваторы и ненавидели революционеры-демократы. – Примеч. авт.)

Алексей Сергеевич Киселев был человеком очень культурным и просвещенным, либеральным барином 80-х годов. Хотя в хозяйственных делах оказался довольно легкомысленным. Был он вечно в долгах: Бабкино закладывалось и перезакладывалось. Надо было доставать деньги, платить проценты. Коллизии пьесы Чехова «Вишневый сад» лежат в Бабкине, хотя вишневого сада там не было. Но «место в банке» Гаева – нечто вроде банка в Калуге, куда поступил в трудную минуту Киселев. Мария Владимировна, жена его, была развитой и культурной – на уровне мужа, но серьезнее и основательнее. Занималась она и литературой, писала для детей. Позднее Антон Павлович читал ее произведения и помогал с их опубликованием.

Усадьба Бабкино (не сохранилась)

Переезды семье Чеховых давались нелегко – два-три навьюченных «добром» воза с кухаркой наверху и господа в сопровождении обоза. Вот, например, путешествие Чеховых из Москвы в Бабкино, всего несколько десятков верст: на станции наняли лошадей, дорога ужасная, плелись шагом. «В Еремееве кормили. От Еремеева ехали до города часа 4 – до того мерзка была дорога». Переправлялись через реку, сам Антон Павлович, поехавший вперед (дело было уже ночью), чуть не утонул и выкупался. «Мать и Марью пришлось переправлять на лодке». «В киселевском лесу у ямщиков порвался какой-то тяж… Ожидание». В Бабкино приехали в час ночи. Зато само пребывание в там вознаградило их всех, и, как кажется, в памяти Чехова и остальных членов большого семейства осталось навсегда чудесным временем.

Некоторые удивляются тому, что Антон Павлович так долго не женился, почти до 40 лет. Но ведь он до переезда в Ялту не чувствовал себя одиноким, рядом была дружная и любящая семья – отец и мать, братья и сестра. Да и дом у них славился своим гостеприимством и всегда был заполнен друзьями, приятелями и просто интересными людьми. Кроме того, забот по обеспечению семьи у Антона Павловича было много, не до себя было…

Имение Бабкино сыграло выдающуюся роль в расширении кругозора Антона Чехова. Не говоря уже о действительно очаровательной природе, где к услугам чеховской семьи были и большой английский парк, и река, и леса, и луга, но и люди здесь были высокоинтеллектуальные, как на подбор. Семья Киселевых была из тех редких семей, которые умели ценить традиции и были в курсе культурных новинок. Тесть А. С. Киселева, В. П. Бегичев, описанный писателем Маркевичем в его романе «Четверть века назад» под фамилией Ашанин, был необыкновенно интересный, высокоэрудированный человек. Братья Чеховы могли часами сидеть у него в кабинете и слушали его рассказы о своих приключениях в России и за границей. Ему Антон Чехов обязан своим рассказом «Смерть чиновника». Это был случай, действительно происшедший в московском Большом театре. Рассказ «Налим» также списан с натуры, действие происходило при постройке купальни. А в «Дочери Альбиона» описано все окружение бабкинское.

Мария Владимировна была внучкой известного издателя Новикова, сама писала в журналах, была страстной рыбачкой и по целым часам простаивала с Антоном и Машей Чеховыми с удочкой на берегу. И часто углублялась с ними в литературные беседы. По парку, как выражался Антон, «бродила тень Болеслава Маркевича», который только за год перед тем жил в Бабкине и писал там свою «Бездну». Здесь же жил певец, когда-то знаменитый тенор Владиславлев, сделавший славу популярному романсу «За рекой на горе лес зеленый шумит». Он вечерами распевал здесь свои арии и романсы и мог по целой минуте выдерживать верхнее ре в слове «эх!..».

Пела и сама Мария Владимировна. Музыкантша Е. А. Ефремова каждый вечер знакомила гостей с Бетховеном, Листом и другими великими композиторами. Киселевы были близко знакомы с Даргомыжским, Чайковским, Сальвини. Незадолго перед тем композитор П. И. Чайковский выступил со своим «Евгением Онегиным», и это волновало культурное общество. Здесь часто говорилось о музыке, композиторах и о драматическом искусстве.

Очаровательные дети Киселевых бегали по расчищенному английскому парку, перекидывались с гостями шутками и остротами и оживляли жизнь. Охотник Иван Гаврилов, необыкновенный лгун, как и все охотники, чудаковатый садовник Василий Иванович, плотники, строившие купальню, крестьяне, больные бабы, приходившие лечиться, наконец, сама природа – все это давало Антону Павловичу сюжеты и настраивало его на творческий лад.

У Киселевых познакомился Чехов с писателями и актерами более высокого уровня, уже не представителями «малой» прессы или провинциальной сцены. В Бабкине Чехов впервые встретился и близко сошелся с людьми высшего круга и совершенно другого воспитания. Он познакомился с естественным поведением аристократов, с их изяществом, манерами, с тем, что в среде разночинной богемы увидишь редко. С пристальным вниманием и симпатией вглядывался он в этих людей, представителей тогда уже уходящего мира. Он понимал, что они были обречены, что в обществе созревают другие силы. В этом была их слабость и уязвимость, а он всегда был на стороне слабых. Считается, что именно с Бегичева – аристократа, красавца – списал он Шабельского в «Иванове».

Обитатели Бабкина много музицировали. Владиславлев пел глинковский репертуар, М. В. Киселева была ученицей Даргомыжского – звучали его романсы. Пели и Чайковского – «Евгений Онегин» был еще новинкой. Вечера по традиции заканчивались 14-й сонатой Бетховена – при лунном свете. Позже вся эта музыка зазвучала в произведениях Чехова («Припадок», «После театра», «Рассказ неизвестного человека», «Моя жизнь» и многие другие). Спорили об искусстве, обсуждали литературные новинки. Все это было интересно, профессионально – кроме этого, они ничем больше не были заняты, это и было их дело, которому они отдавали все душевные силы.

Просыпались в Бабкине все очень рано. В семь утра Антон уже сидел за столиком, сделанным из швейной машины, поглядывал в большое квадратное окошко на великолепный вид и писал. Работал он тогда в «Осколках» и в «Петербургской газете» и щедро описывал бабкинские впечатления. Обедали тоже рано, около часу дня. Антон был страстным любителем искать грибы и во время ходьбы по лесу легче обдумывал темы. Близ Дарагановского леса стояла одинокая Полевщинская церковь, всегда обращавшая на себя внимание писателя. В ней служили всего только один раз в год, на Казанскую, и по ночам до Бабкина долетали унылые удары колокола, когда сторож звонил часы. Эта церковь с ее домиком для сторожа у почтовой дороги дала Антону мысль написать «Ведьму» и «Недоброе дело».

Возвратившись из лесу, все пили чай. Затем Антон опять усаживался за писание, позже играли о крокет, а в восемь часов вечера ужинали. После ужина шли в большой дом к Киселевым. Это были превосходные, неповторимые, никогда ранее не испытанные вечера. А. С. Киселев и В. П. Бегичев сидели у стола и раскладывали пасьянсы. Е. А. Ефремова аккомпанировала, тенор Владиславлев пел, а все Чеховы усаживались вокруг Марии Владимировны и слушали ее рассказы о Чайковском, Даргомыжском, Росси, Сальвини. Брат Михаил утверждал, что любовь к музыке развилась в Антоне Чехове именно тогда, в Бабкине. В эти вечера много говорилось о литературе, искусстве, смаковали Тургенева, Писемского. Много читали: в имении получали все толстые журналы и много газет.

Мария Владимировна не скрывала, что Чайковский ей очень нравился и с своей стороны был в нее влюблен, но сделать ей предложение, когда она была девушкой, опоздал. Попросту – он ее прозевал. А случилось это так (со слов Марии Владимировны): «Бегичев был директором тогдашних императорских театров. Овдовев, он женился на знаменитой тогдашней певице М. В. Шиловской. Таким образом, дочь Бегичева, Мария Владимировна, уже взрослая двадцатилетняя девушка, да еще писаная красавица, оказалась вдруг падчерицей и должна была жить под одной кровлей со своей мачехой. М. В. Шиловская была очень ревнива к падчерице. Бегичевы жили открыто, в их обширной квартире собиралась вся Москва, но главным образом их посещали театральные, музыкальные и всякие другие знаменитости, в числе которых находился и Чайковский. Все это были люди свежие, молодые, интересные, и весьма естественно, что они группировались около молодой хозяйки. А у М. В. Шиловской в это время были уже взрослые сыновья (один из них, К. С. Шиловский, был автором известного в свое время романса „Тигренок“ – „Месяц плывет по ночным небесам…“).

Отсюда – ревность. Мало-помалу жизнь для Марии Владимировны, у нее же в доме, стала тяжелой. Начались сцены. Этих отношений не могли не замечать молодые люди, окружавшие падчерицу, – так они стали прозрачны. И вот однажды за большим обедом, почувствовав себя оскорбленной, Мария Владимировна не выдержала, разрыдалась и, вскочив из-за стола, выбежала в другую комнату. Сидевший в это же время за столом один из гостей, а именно А. С. Киселев, бросился вслед за ней и сделал ей предложение. Она ответила ему: „Хуже не будет“. И дала ему согласие. В эту же самую минуту вслед за Киселевым вбежал в комнату и П. И. Чайковский и тоже сделал ей предложение, но было уже поздно». А счастье было так близко, так возможно…

И. И. Левитан. Усадьба Бабкино. 1885 г.

Но остается загадкой, каким образом при всей этой оживленной, насыщенной жизни ухитрялся Чехов находить время для своей работы. А ведь его творчество отличалось, как всегда, высокой продуктивностью. Всем сообществом они устраивали представления или юмористические суды. Вначале над Левитаном (он жил сначала неподалеку, а потом тоже переселился в Бабкино), потом над Николаем Чеховым как нарушителем «питейного устава». На столе стояли конфискованные бутылки с наливкой как вещественное доказательство; члены суда их тщательно пробовали. Антон Павлович, одетый в шитый золотом бегичевский мундир, который подходил ему по росту, но был свободноват, выглядел очень внушительно, его судейские вопросы свидетелям и подсудимому вызывали непрерывный хохот зрителей. Бегичеву разрешали надевать для танцев студенческий мундир Михаила, который тому был настолько узок, что танцевать можно было – к общему веселью – только расставив руки широко в стороны.

Разыгрывали шарады – рядились эфиопами, турками. Катались на лодках и на ослах. Писали пародии, шутливые рецензии. Чехов написал пародию на современные женские романы – «Любовь без зыби»: «Был полдень… Заходящее солнце своими багряно-огнистыми лучами золотило верхушки сосен, дубов и елей… Было тихо; лишь в воздухе пели птицы, да где-то вдали грустно выл голодный волк…» Писал он и стихи в духе фольклорных нелепиц:

Купила лошадь сапоги,Протянула ноги,Поскакали утюгиВ царские чертоги.Сказал карась своей мамаше:«Мамаша, дайте мне деньжат».И побежал тотчас к НаташеКупить всех уток и телят.

Именно к Бабкину относятся чеховские шутливо-лирические стихотворные строки:

Милого Бабкина яркая звездочка!Юность по нотам allegro промчится,От свеженькой вишни останется косточка,От скучного пира – угар и горчица.

Чехову не была свойственна поза труженика с нахмуренным челом. Он не делал выговоров отвлекавшим его от писательства. И сам все время отвлекался – на гостей, на рыбалку, на походы за грибами. Но часто в самый разгар веселья – и в бабкинской гостиной, и на Якиманке, и на Садовой-Кудринской – он вдруг вставал, уходил к себе. Впрочем, скоро возвращался.

«Он всегда думал, всегда, всякую минуту, всякую секунду. Слушая веселый рассказ, сам рассказывая что-нибудь, сидя в приятельской пирушке, говоря с женщиной, играя с собакой – Чехов всегда думал. Благодаря этому он иногда сам обрывался на полуслове, задавал вам, кажется, совсем неподходящий вопрос и казался иногда даже рассеянным. Благодаря этому он среди разговора присаживался к столу и что-то писал на своих листках почтовой бумаги; благодаря этому, стоя лицом к лицу с вами, он вдруг начинал смотреть куда-то вглубь себя…» (В. А. Тихонов).

Эта поведенческая черта, некая отрешенность в моменты самого буйного веселья, характерна для многих творческих личностей. Примерно то же самое современники писали и о В. А. Жуковском, и о И. С. Тургеневе. В работу Чехов включался мгновенно, без всякой раскачки. Сказывалась жестокая школа юмористического писания к сроку – независимо от настроения, здоровья, условий, времени суток. Эта школа выработала литературного профессионала высокого класса. Рассказ «Егерь» (1885), художественно совершенный, Чехов написал в купальне, лежа на животе на полу, карандашом; тут же, не переписывая, заклеил в конверт и по пути домой занес на почту.

«Сирену» (1887) автор, по собственному его признанию, написал без единой помарки, поставив этим своеобразный личный рекорд. Рассказ обычно сначала долго обдумывался – во время езды на извозчике в дальние концы, рыбной ловли, в грибном лесу и, наконец, во время хождения из угла в угол по комнате. Потом он писал не отрываясь. Если дело шло и рассказ был короткий, он мог быть занесен на бумагу за два – два с половиной часа. Например, так сочинен рассказ-монолог «О вреде табака» в 1886 году.

В представлении молодого Чехова это был идеальный вариант, каковой удавалось осуществить далеко не всегда. «Начал я рассказ утром, – излагал он Лейкину историю писания „Отравы“ (1886), – мысль была неплохая, да и начало вышло ничего себе, но горе в том, что пришлось писать с антрактами. После первой странички приехала жена А. М. Дмитриева просить медицинское свидетельство; после 2-й получил от Шехтеля телеграмму: болен! Нужно было ехать лечить… После 3-й страницы – обед и т. д. А писанье с антрактами то же самое, что пульс с перебоями».

Получившая в те годы всенародное признание опера Чайковского «Евгений Онегин» и все то, что рассказала о композиторе Мария Владимировна, окружили его образ в глазах Чеховых каким-то особым обаянием. И когда в середине октября 1889 года он пришел в Москве к ним в гости, то это показалось всем чем-то необыкновенным. Он пришел запросто, посидел, достал из бокового кармана свою фотографию, на которой была уже заготовлена надпись: «А. П. Чехову от пламенного почитателя. 14 октября 1889 года. П. Чайковский», и преподнес ее Антону. Затем они разговаривали о музыке и о литературе. Они обсуждали содержание будущего либретто для оперы «Бэла», которую собирался сочинить Чайковский. Он хотел, чтобы это либретто написал для него по Лермонтову Антон Чехов. Он уже все расписал: Бэла – сопрано, Печорин – баритон, Максим Максимыч – тенор, Казбич – бас.

«Только, знаете ли, Антон Павлович, – сказал Чайковский, – чтобы не было процессий с маршами. Откровенно говоря, не люблю я маршей». Он ушел, и то восхищение, которое уже давно вся семья Чеховых испытывала по отношению к нему, стало от этого посещения еще больше. Антон ответил Чайковскому на его фотографию посвящением своей книжки «Хмурые люди». Предыдущая же его книга, «В сумерках», как известно, была посвящена писателю Д. В. Григоровичу.

Казалось бы, что такое хозяева дачи, которую ты в качестве дачника снимаешь у них на короткие летние месяцы? Проходит лето, ты возвращаешься в город и забываешь о них навсегда. Но стоило Чехову снять дачу в Бабкино или же позже у неведомых ему Линтваревых, и он сразу уверовал, что все они – прекрасные, милые люди, и на многие годы включил эти семьи в круг своих близких друзей, или, по его выражению, «зажег неугасимую лампаду» перед ними. Он сдружился не только с Киселевыми и Линтваревыми, но с их детьми, с их гостями и родственниками, все они впоследствии приезжали и даже жили у Чеховых.

Знакомство Антона Чехова с Левитаном началось еще в Москве: брат Николай учился с ним вместе в Училище живописи, ваяния и зодчества. Левитан был человек порывистый, мог восторгаться, влюбляться, делиться с друзьями чувствами, от восторга переходить к отчаянию, как и подобает настоящему таланту или же неврастенику. Молодой Чехов был гораздо сильнее и крепче, очень сдержанный, мог казаться и холодноватым.

В 13 лет Исаак Левитан поступил в Московское художественное училище, его одноклассником оказался замечательный русский импрессионист Константин Коровин. Первым же его учителем был знаменитый художник Василий Перов, который писал по преимуществу жанровые сцены. А 14-летний Исаак Левитан приглянулся ведущему параллельный класс пейзажисту Алексею Саврасову. Тот, по-видимому, разглядел в нём «родственную душу» и попросил Перова перевести к нему юношу. Саврасов организовывал уроки достаточно своеобразно – он часто писал вместе с учениками на природе, пленэре, и пытался научить их не копировать природу, а чувствовать ее. Мог принести ветку дуба и попросить учеников написать ее, и не просто так, а чтобы дуб шумел. Редко у кого это получалось, но Левитан понимал Саврасова с полуслова, и в его картинах природа оживала.

А в 1879 году Левитана, как представителя еврейской национальности, попросили уехать из Москвы в 24 часа. Тогда в стране было тяжкое время – разгул деятельности революционеров-террористов, которые представителей власти расстреливали, как куропаток. Даже на царя было совершено несколько серьезных покушений. Многие связывали этот беспредел с еврейской диаспорой, и потому ее представителей из крупных городов выселяли. Но, как мы знаем, это не помогло, и в 1881 году император Александр II был народовольцами убит.

Но царящая в стране обстановка жизнь еврейского юноши Левитана осложнила. Трудно стало получить и диплом классного художника. Саврасов под конец жизни запил, Исаак разыскал его в какой-то ночлежке. И тот не отказал, поддержал своего ученика и, трясущийся от похмелья рукой, вывел на выпускной картине, написанной Левитаном: «Серебренная медаль».

Исаак Левитан. Автопортрет. 1880 г.

Училище Левитан всё же окончил, поселился в квартире с художником Алексеем Степановым – вдвоём снять жильё выходило дешевле. Часто ходил с ним на охоту. Степанов как художник-анималист великолепно умел писать зверей, а Левитан – пейзажи. И они дополняли друг друга. Иногда пейзаж Левитана Степанов дополнял каким-либо зверем, например волком на картине «Зимой в лесу». А в 1879 году Левитан написал картину «Осенний день. Сокольники». Он очень любил писать именно осенние пейзажи, которые, с одной стороны, отличались грустью и тревогой, а с другой – уводили в состояние покоя и созерцания.

Эту картину увидел брат Антона и друг художника – Николай Чехов. И так описал свои впечатления от картины: «И нравится, и не совсем. Осенний день я не могу почувствовать вполне… Я догадываюсь… Принудительно догадываюсь… Раз на дорожке листва, по бокам стоят рыженькие деревья – все ясно: не весна, не лето, а осень. А вот осеннего настроения не воспринимаешь. Пейзаж не живет своей собственной жизнью. Мне кажется, по аллее надо пустить красивую одинокую женщину в черном платье. Я бы так и сделал. Будет центр картины: через это прекрасное создание я пойму, что осенний день грустен…»

И. И. Левитан. Осенний день. Сокольники. 1879 г.

И он предложил сам нарисовать её. Левитан согласился, и Николай Чехов дописал одинокую фигуру женщины в черном. И Павел Третьяков высоко оценил картину и купил ее у Левитана очень дорого, за 100 рублей. Позже Левитан стал работать у миллионщика Саввы Мамонтова, оформлял частную оперу. Но Левитану такая работа не нравилась, хоть Савва щедро платил. Заработав деньги, отправился в Крым, где впервые увидев море. Был растроган, даже расплакался, но вскоре уехал в поисках вдохновения в подмосковную деревню Бабкино, где была усадьба Чеховых.

Левитан – мастер «пейзажа настроения». Он очень любил природу, говорят даже больше, чем людей. Человеком он был, мягко говоря, эксцентричным и непредсказуемым, – мог зарыдать во время беседы, во время выставки его картин спрятаться ото всех, заставляя посетителей, художественных критиков и потенциальных заказчиков недоумевать: где же сам художник?

Трижды пытался сводить счёты с жизнью. Однажды, не сказав никому ни слова, прямо из мастерской, без еды, ружья и подходящей одежды ушёл в осенний лес, несколько дней там гулял, набираясь вдохновения, немало не заботясь о сне, отдыхе, еде и том, беспокоятся ли о нём друзья и близкие. А они беспокоились, подняли на ноги полицию, в итоге, когда художник вернулся домой, его арестовали на несколько суток, «чтобы не морочил голову занятым служащим своими творческими причудами».

Случилось так, что, когда Чеховы проводили первое лето на даче в Бабкине, невдалеке от них оказался на жительстве и Левитан. Верстах в трех от Бабкина, по ту сторону реки, на большой Клинской дороге, находилась деревня Максимовка. В ней жил горшечник Василий, горький пьяница, пропивавший буквально все, что имел, и не было времени, когда жена его Пелагея не ходила брюхатой. Художник Левитан, приехавший на этюды, поселился у этого горшечника. Как известно, на Левитана находили иногда припадки меланхолии. В таких случаях он брал ружье и уходил на неделю или на две из дому и не возвращался до тех пор, пока жизненная радость не охватывала его снова. Дома он сидел мрачный и молчаливый и ни с кем не разговаривал или же, как дух изгнания, скрестив на груди руки и повесив голову на грудь, блуждал в одиночестве невдалеке.

Как-то лил несколько дней подряд дождь, унылый и тоскливый. Пришла из Максимовки жена горшечника пожаловаться на свои болезни и сообщила, что ее жилец Тесак (Исаак) Ильич захворал. Для Чеховых было приятным открытием, что Левитан находился так близко от Бабкина, и Антону захотелось его повидать.

Антон Павлович, братья Иван и Михаил надели высокие сапоги, взяли с собой фонарь и, несмотря на тьму кромешную, пошли. Шли долго, но вот и Максимовка. Отыскали избу горшечника, которую узнали по битым вокруг нее черепкам, и, не постучавшись, не окликнув, вошли к Левитану и навели на него фонарь. Левитан вскочил с постели и направил на них револьвер, а затем, узнав братьев Чеховых, он нахмурился от света и заговорил:

– Чегт знает, что такое!.. Какие дугаки! Таких еще свет не пгоизводил!..

Посидели у него, посмеялись, Антон много острил, и благодаря ему развеселился и Левитан. А несколько времени спустя он переселился к ним в Бабкино и занял маленький отдельный флигелек. Чувствовал себя Левитан неважно.

Антон Чехов писал Лейкину 9 мая 1885 года: «Со мной живет художник Левитан (не тот, а другой – пейзажист), ярый стрелок. Он-то и убил зайца. С беднягой творится что-то недоброе. Психоз какой-то начинается. Хотел на Святой с ним во Владим(ирскую) губ(ернию) съездить, проветрить его (он же и подбил меня), а прихожу к нему в назначенный для отъезда день, мне говорят, что он на Кавказ уехал… В конце апреля вернулся откуда-то, но не из Кавказа… Хотел вешаться… Взял я его с собой на дачу и теперь прогуливаю… Словно бы легче стало…»

И. И. Левитан. Портрет А. П. Чехова. 1886 г.

Антон настоял на том, чтобы вместе с Левитаном во флигеле поселился и Михаил, чтобы художник был под присмотром. С Чеховыми все три бабкинских лета Левитан был очень дружен. В то время Чехов был еще полон сил. Левитан написал портрет, на котором изображен профиль сильного молодого человека, про которого никак не скажешь, что это будущий «сумеречный» Чехов. Скорее народный тип, внук Егора Михайловича Чехова из Воронежской губернии. Он идет по жизни твердо, уверенно и одиноко.

Антон старался Левитана всячески отвлечь от мрачных мыслей и развлечь – подыскал работу в юмористическом журнале, по вечерам приглашал «в общество», в частности в салон Софьи Кувшинниковой.

Левитан был очень влюбчивым человеком, он быстро терял голову в присутствии представительниц прекрасного пола. Но и ответной любовью не был обделён. Михаил Чехов вспоминал: «Женщины находили его прекрасным, он знал это и сильно перед ними кокетничал. Левитан был неотразим для женщин, и сам он был влюбчив необыкновенно. Его увлечения протекали бурно, у всех на виду, с разными глупостями, до выстрелов включительно. С первого же взгляда на заинтересовавшую его женщину он бросал все и мчался за ней в погоню, хотя она вовсе не уезжала из Москвы. Ему ничего не стоило встать перед дамой на колени, где бы он ее ни встретил, будь то в аллее парка или в доме при людях. Одним женщинам это нравилось в нем, другие, боясь быть скомпрометированными, его остерегались, хотя втайне, сколько я знаю, питали к нему симпатию. Благодаря одному из его ухаживаний он был вызван на дуэль на симфоническом собрании, прямо на концерте, и тут же в антракте с волнением просил меня быть его секундантом».

Летом 1886 года Левитан внезапно влюбился в Машу – единственную сестру пятерых братьев Чеховых. Он сделал ей свое первое и единственное предложение руки и сердца. Та очень удивилась, но предложила остаться только друзьями. Возможно, не была готова жить со столь эмоциональным и меланхоличным мужем, хоть и талантливым художником.

Когда Левитан перебрался в бабкинский флигелек, «доктор Чехов» прибил над дверью вывеску: «Ссудная касса купца Левитана». Они вместе занимались рыбной ловлей, всяческими прогулками, даже охотой. Можно хохотать и возиться с удочками, охотиться и писать, спорить об искусстве и лечить направо и налево, но иногда и с Левитаном бывало не так легко, на него нападала тоска. Позже эти депрессивные состояния стали повторяться все чаще, и еще не раз придется Чехову выхаживать его.

И. И. Левитан. Портрет Софьи Петровны Кувшинниковой. 1888 г.

С Софьей Кувшинниковой у Левитана начался роман, правда, она была старше Левитана на 13 лет и являлась замужней дамой. Они встречались 8 лет, вместе ходили на охоту, бродили по лесам и болотам. Муж Софьи, полицейский врач Дмитрий Кувшинников, любя её, закрывал глаза на роман жены с Левитаном и, не обращая внимания на распространявшиеся по Москве слухи, продолжал оберегать её и поддерживать, а Левитана – принимать у себя дома. Их гости вспоминали, как Дмитрий Павлович, не принимавший участия в шумных посиделках людей искусства, в 9 вечера щедрым жестом приглашал всех к столу: «Господа, извольте откушать». Софья искренне заботилась о Левитане, помогала пережить очередной приступ хандры, не будь её, он вряд ли смог написать свои картины, а, скорее всего, закончил свои дни в психбольнице. Этот любовный треугольник Кувшинниковых и Левитана привел к рождению чеховской «Попрыгуньи» в 1892 году, в котором ситуация если и закамуфлирована, то не слишком старательно.

Прочитав «Попрыгунью», Левитан почувствовал себя оскорблённым. Впервые за много лет знакомства они с Чеховым прекратили всякие контакты. И все же Левитану сильно не хватало чеховской поддержки, его мудрого спокойствия, его остроумия. Когда Татьяна Щепкина-Куперник с детской непосредственностью предложила ему поехать к Чехову, которого Левитан не видел три года, то художник с трепетом и радостью согласился. Они приехали к Чехову в Мелихово в 1895 году и после секунды напряженно-вопросительной паузы обнялись и снова стали общаться.

Левитан параллельно с Кувшинниковой крутил романы с другими красавицами: Анной Грошевой, дочерью закостенелого помещика-старообрядца, Ликой Мизиновой, на которую заглядывался и Чехов. Летом 1894 года Кувшинникова и Левитан в обычном поиске натуры для пейзажей гостили в усадьбе Ушаковых Островно, недалеко от Вышнего Волочка. Их соседями по усадьбе оказалась семья крупного петербургского чиновника Турчанинова – жена Анна Николаевна и три дочери Варвара, Софья и Анна. Анна Николаевна была намного старше Левитана, но очень следила за собой, красотой превосходила своих дочек на выданье, изящно одевалась по последней столичной моде и, что было совсем не принято в деревне, подкрашивала губы. Левитан стал отлучаться якобы на охоту, но возвращался с пустым ягдташем, отвечал Софье Петровне отрывисто и резко. И очень скоро Кувшинникова поняла, что проиграла: человек, которого она так сильно полюбила, всерьез увлекся другой.

Софья Петровна уехала к мужу в Москву, а Левитан переселился в имение Горка, принадлежащее Анне Николаевне, которую он звал «любимая жёнка Анка». Вскоре выяснится, что старшая дочь Турчаниновой 18-летняя Варвара тоже влюблена в Левитана. Конкуренция между женщинами была жестокой. Не выдержав мучительности ситуации, Левитан решил свести счёты с жизнью. Он опять, как и незадолго до начала романа с Кувшинниковой, предпринял попытку самоубийства – пытался в себя стрелять.

«Обращаюсь к Вам с большой просьбой по настоянию врача, пользующего Исаака Ильича, – заклинала незнакомого ей лично Чехова письмом Анна Николаевна. – Левитан страдает самой ужасной меланхолией, доводящей его до самого ужасного состояния. В минуту отчаяния он желал покончить с жизнью 21 июня. К счастью, его удалось спасти. Теперь рана уже не опасна, но за Левитаном необходим тщательный, сердечный и дружеский уход. Зная из разговоров, как Вы близки Левитану, я решилась написать Вам, прося немедленно приехать к больному. От вашего решения зависит жизнь человека…»

Но жизнь Левитана уже не зависела от Чехова. Примерно в это время у него диагностируют сердечное заболевание – расширение аорты. «Сердце у него не стучит, а дует», – будет популярно объяснять в письме их общему другу Чехов, приезжавший, чтобы проконсультировать Левитана.

Свой последний Новый год Левитан встречал с Чеховыми в Ялте. В конце декабря 1899 года он попросил Марию Павловну поскорее принести ему большой кусок картона и быстро нарисовал сиреневое сумеречное небо, луну и силуэты стогов в лунном свете, а Чехов, всегда ценивший живопись друга, вставил импровизированную картину в углубление над камином. Эта встреча была последней. В августе 1900-го Левитана не стало.

В конце 1885 года Чехов едет в Петербург. Литературные дела давно его туда звали, но денег все не было. «Вы советуете мне съездить в Петербург, – писал он Лейкину в октябре 1885 года, – чтобы переговорить с Худековым, и говорите, что Петербург не Китай… Я и сам знаю, что он не Китай, и, как Вам известно, давно уже узнал потребность в этой поездке, но что мне делать? Благодаря тому что я живу большой семьей, у меня никогда не бывает на руках свободной десятирублевки, а на поездку, самую некомфортабельную и нищенскую, потребно minimum 50 руб. Где же мне взять эти деньги?»

Надо сказать, что Чехов дружески сходился почти со всеми редакторами, у которых ему случалось печататься, даже с Лавровым и Саблиным, не говоря уж о Лейкине и Алексее Суворине. И до такой степени он был артельный, общительный человек, что даже писать мечтал не в одиночку, а вместе с другими и готов был приглашать к себе в соавторы самых неподходящих людей.

И путешествовать любил он в компании. В Иран он собирался вместе с сыном Суворина, в Африку – с Максимом Ковалевским, на Волгу – с Потапенко, в донецкие степи – с Плещеевым. «Я часто думаю: не собраться ли нам большой компанией и не поехать ли за границу? Это было бы и дешево, и весело», – писал он Линтваревой в 1894 году. Работать с людьми и скитаться с людьми, но больше всего он любил веселиться с людьми, озорничать, хохотать вместе с ними. «Ездили мы на четверике, в дедовской, очень удобной коляске, – пишет он Плещееву из Сум в конце 80-х годов. – Смеху, приключений, недоразумений, остановок, встреч по дороге было многое множество… Ах, если бы Вы были с нами и видели нашего сердитого ямщика Романа, на которого нельзя было глядеть без смеха… Ели мы и пили каждые полчаса… смеялись до колик… После самой сердечной, радостной встречи поднялся общий беспричинный хохот, и этот хохот повторялся потом аккуратно каждый вечер».

Перед Рождеством Лейкин повез в столицу лучшего сотрудника «Осколков» на свой счет в вагоне 1-го класса и поселил в своем доме. Никогда раньше в Петербурге Чехов не был и вот теперь наконец прибыл в город туманов, правительства и громкой литературной славы. В самом деле, именно там жили тогдашние знаменитости: Салтыков-Щедрин, Григорович, Лесков, Успенский, Плещеев; там бродили тени умерших великих писателей: Пушкина, Гоголя, Достоевского, Некрасова… А по дороге с вокзала к дому Лейкина Чехов любовался широкими прямыми проспектами, зданиями с итальянскими фасадами, выкрашенными в светло-зеленый, серый или охристо-желтый цвета, восхищался холодностью, порядком, торжественной красотой, составлявшими полную противоположность тому, что он так любил в старой Москве – пестрой, беспорядочной и, как казалось теперь, провинциальной.

Принимал его Лейкин превосходно, на самом высоком уровне. После возвращения в Москву Чехов сразу же отправил ему благодарственное письмо: «Н. А. Лейкину, 28 декабря 1885 года. Москва. Ну, добрейший и гостеприимнейший Николай Александрович, наконец-таки я сел за стол и пишу Вам. Поездка в Питер и праздничная галиматья совсем сбили меня с толку. Дела по горло, но сядешь писать – не пишется: то и дело начало зачеркиваешь; к больному надо ехать – проспишь или за писанье сядешь… Виденные мною порядки петербургских редакций воспеваю, где только возможно. Вообще воспеваю весь Петербург. Милый город, хоть и бранят его в Москве. Оставил он во мне массу самых милых впечатлений. Очень возможно, что в данном случае, в суждении своем о Питере, мои мозги подкуплены. Ведь жил я у Вас как у Христа за пазухой. Всё мое питерское житье состояло из сплошных приятностей, и немудрено, что я видел всё в розовом цвете… Даже Петропавловка мне нравилась. Путаница в голове несосветимая: Невский, старообрядческая церковь, диван, где я спал, Ваш стол, Билибин, Федя, толстый метранпаж, полотенца на стенах, борода Тимофея, Борель, Палкин, земляные груши, сиг, перинка для Рогульки и Апеля, Сенной рынок, Лейферт… Ясно очерченной картины нет, а всё какие-то отрывки. Что ясно помню, так это рыло Апеля Апелича и целодневное молчаливо-созерцательное хождение Феди по комнатам, остальное же в тумане, точно сон… Этим туманом я обязан Вам, ибо в какие-нибудь три дня Вы навалили на мои нервы столько впечатлений, что голове в пору разорваться. А ел-то и пил я у Вас! Точно я не в Питере был, а в старосветской усадьбе… Кстати: свежих сигов в Москве нет. Конечно, Вы и без меня знаете, как я благодарен Вам за Ваше гостеприимство и возню с моей тяжеловесной особой, но все-таки считаю нужным констатировать еще раз эту благодарность. 10 000 раз спасибо».

Пробыл Чехов в гостях у Лейкина две недели. Лейкин был хозяин хлебосольный, кормили у него до отвала. Дом был огромный, богатый, набитый всяким добром. Более всего Чехова поразила особая перинка для лейкинских собак – Рогульки и Апеля. Потом в «Каштанке» появится маленький матрасик как показатель новой роскошной собачьей жизни, а сами лейкинские псы – с остротами об их взаимоотношениях – долго будут обыгрываться в чеховских письмах.

Ресторан «Палкин» в Петербурге

Каждое утро у подъезда на паре сытых лошадей ждал кучер Лейкина Тимофей, любивший вспоминать, как он служил у графа Строганова. Ехали в Петропавловскую крепость, или в балаганы на Марсовом поле, или на Сенной рынок, или в старообрядческую церковь Николая Чудотворца на Николаевской улице, или – по наказу Павла Егоровича – к зданию Святейшего Синода. Лейкин в Петербурге знал все – кажется, не было места, которое бы не было описано в какой-нибудь из тысяч его сценок.

Обедали у лучших рестораторов – Бореля или Палкина. По возвращении в Москву Чехов написал брату Александру: «Я был поражен приемом, к(ото)рый оказали мне питерцы. Суворин, Григорович, Буренин… все это приглашало, воспевало… и мне жутко стало, что я писал небрежно, спустя рукава. Знай, мол, я, что меня так читают, я писал бы не так на заказ…» (4 января 1886 года).

Однако, несколько лет работая у редактора «Осколков», систематически с ним переписываясь, встречаясь, Чехов в то же время накопил к нему немало претензий. Позже в письме к А. С. Суворину Чехов даст краткую и точную характеристику Лейкина: «Это добродушный и безвредный человек, но буржуа до мозга костей. Он если приходит куда или говорит что-нибудь, то непременно с задней мыслью. Каждое свое слово он говорит строго обдуманно и каждое ваше слово, как бы оно ни было случайно сказано, мотает себе на ус в полной уверенности, что ему, Лейкину, это так нужно, иначе книги его не пойдут, враги восторжествуют, друзья покинут, кредитка прогонит. Лисица каждую минуту боится за свою шкуру, так и он». Это описание личности Лейкина Чехов кончает так: «Несчастный хромой мученик! Мог бы покойно прожить до самой смерти, но какой-то бес мешает…»

В Петербурге Чехов познакомился с известным издателем Сувориным. Познакомились они заочно. Писатель Дмитрий Григорович все уши прожужжал своему другу Суворину о блестящем таланте, который надо непременно спасать из юмористических журнальчиков и публиковать в «Новом времени». Особенно понравился Григоровичу чеховский рассказ «Егерь». Таких рекомендаций Суворин получал немало. Но на рассказы Чехова все же взглянул, и, видимо, они его впечатлили. Что-то такое в них было, но как небрежно написано! Как будто за автором кто-то гнался.

Чехов и сам тогда к своему творчеству серьезно не относился. Да и никто из близких его творчество по-настоящему не одобрял – советовали не менять медицину на бумагомарание. В эти пять лет скитаний по юмористическим газетам и журналам Чехов привык смотреть поверхностно на свое писательство: не тратил на него времени (не более суток на рассказ!), берег до лучших времен сюжеты и героев. Мечтал, что когда-нибудь, возможно, он развернется…

Однажды, еще до знакомства с Чеховым, Лев Толстой заметил в беседе об одном из рассказов, опубликованных под псевдонимом Чехонте, что, несмотря на живость повествования, таких можно написать тысячу и все равно судить о степени таланта автора будет весьма затруднительно. Суворин передал этот разговор Чехову, на что тот с грустью заметил, что действительно написал уже тысячу таких рассказов.

Молодых людей, мечтавших зарабатывать литературным трудом и прославиться на литературной ниве, было не счесть. Издатели это прекрасно понимали и платили за их произведения сущие копейки. Талантливые литераторы тонули на страницах «мелкой» прессы, развлекательных журналов и всевозможных «листков», терялись за своими многочисленными псевдонимами, подчас так и не узнанные читателями. У Чехова тоже было больше 50 псевдонимов, но его не знал никто. Он боялся оставлять медицину, писал лишь в свободное время – 2–3 часа вечером и немного ночью, когда и мысли путаются и сил на что-то серьезное не остается.

Суворин написал ему ободряющее письмо, видно, что-то все-таки в его веселых рассказиках увидел. Оно, как и несколько сот других его писем, до нас не дошло, но мы можем судить о нем по ответу Чехова: «Как освежающе и даже вдохновляюще подействовало на мое авторство любезное внимание такого опытного и талантливого человека, как Вы, можете судить сами… Ваше мнение о выброшенном конце моего рассказа я разделяю и благодарю за полезное указание. Работаю я уже шесть лет, но Вы первый, который не затруднились указанием и мотивировкой» (21 февраля 1886 года). Чехов признавался: «Первое, что толкнуло меня к самокритике, было очень любезное и, насколько я понимаю, искреннее письмо Суворина».

В глазах Чехова Суворин был очень крупной величиной: в «Литературной табели о рангах» (начало мая 1886 года) его имя стояло на 9-м месте (вслед за Львом Толстым, Гончаровым, Салтыковым-Щедриным, Григоровичем, Островским, Лесковым, Полонским, А. Майковым и перед Гаршиным, С. Максимовым, Г. Успенским, Плещеевым, Короленко, Надсоном).

Их личная встреча состоялась в апреле 1886 года. Очарованный человеческим обаянием Чехова, Суворин решил ему помочь: предложил писать для «Нового времени» без всяких условий, без жестких сроков и за хороший гонорар. Чехов был несказанно рад и писал В. В. Билибину, секретарю Лейкина: «Помолитесь за меня. Не говорите пока Лейкину: меня пригласили в „Новое время“. Когда начну работать там, не знаю. Пишите мне…»

Условия, предложенные Сувориным, были поистине великолепны – никаких требований относительно сроков, и тем, и объема, тона, и не нужно стало ничего втискивать в прокрустово ложе короткого рассказа. В два последующих месяца Чехов печатает «Панихиду», «Враги», «Агафью», «Кошмар», «Святою ночью» – вещи, принадлежащие к лучшим его рассказам. Он буквально обрушил на читателя накопленные за несколько лет образы, картины, размышления. «Пятью рассказами, помещенными в „Новом времени“, я поднял в Питере переполох, от которого угорел, как от чада». Так началось сотрудничество Чехова с «Новым временем», обогатившее русскую литературу многими замечательными произведениями.

Вид на издательство Алексея Суворина «Новое время». 1900 г.

Сотрудничество с газетой Суворина имело и ощутимые материальные результаты: «„Ведьма“ в „Новом времени“ дала мне около 75 р. – нечто, превышающее месячную ренту с „Осколков“», – писал Чехов 17 марта 1886 года. В очередной приезд в Петербург А. П. Чехов явился в редакцию «Осколков» в новом облачении. Он с торжеством отчитался в письме, что явился туда, надев «новое пальто, новые штаны и острые башмаки» (25 апреля 1886 года).

Но при всем том Чехов печатается в «Новом времени» реже, чем в «Осколках» и «Петербургской газете»: лишь в марте и октябре 1886 года он опубликовал по три рассказа в месяц, обычно же печатал два или чаще один рассказ; были и пустые месяцы. Заказная работа начала впервые тесниться свободной.

Но количественное сокращение написанного было еще впереди. 1886–1887 годы – время наивысшей чеховской продуктивности. В 1886 году им написано более ста произведений. Устанавливаются многие черты его писательской манеры, формируется поэзия чеховского пейзажа.

Но, вернувшись из Петербурга в Москву, Чехову пришлось умерить свой творческий порыв: в городе началась эпидемия сыпного тифа. Перегруженные работой врачи бегали по всему городу и почти не спали по ночам. Антон с его ослабленным здоровьем опасался заразиться. Сообщая Билибину о том, что в Москве свирепствует тиф, признавался в том, что особенно боится все распространявшейся болезни: «Мне кажется, что, заболев этой дрянью, я не уцелею, а предлоги для заражения на каждом шагу». Он старался успевать и писать, и лечить, но даже и тогда, когда больные оставляли ему немного свободного времени, ему трудно было сосредоточить свое внимание на белом листе. А Лейкину писал о том, что устал и отупел за последнее время до того, что голова кружится: в квартире постоянно толпится народ, беспрестанно раздаются крики и музыка, в рабочем кабинете холодно и без конца ходят больные. Однако, несмотря на беспорядочную обстановку, Чехов за это время дал в газеты не только множество забавных пустячков, но и несколько истинных шедевров, порой смешных, порой трогательных. Именно в это время были написаны и напечатаны такие рассказы, как «Злоумышленник», «Унтер Пришибеев», а главное – «Тоска». Это история о старом извозчике, который потерял сына и тщетно старается излить свою печаль сменяющим друг друга седокам: они остаются равнодушными, и в конце концов герой рассказа, поставив свою лошадь в конюшню, обращается к ней.

В марте 1886 году Чехов получил письмо от Дмитрия Григоровича, известного литератора, сподвижника Тургенева и величественного барина с бакенбардами. Ввиду важности этого письма в судьбе Чехова приведем его полностью: «Милостивый государь Антон Павлович. Около года тому назад я случайно прочел в „Петербургской газете“ Ваш рассказ; названия его теперь не припомню; помню только, что меня поразили в нем черты особенной своеобразности, а главное – замечательная верность, правдивость в изображении действующих лиц и также при описании природы. С тех пор я читал все, что было подписано Чехонте, хотя внутренне сердился за человека, который так еще мало себя ценит, что считает нужным прибегать к псевдониму. Читая Вас, я постоянно советовал Суворину и Буренину следовать моему примеру. Они меня послушали и теперь, вместо со мною, не сомневаются, что у Вас настоящий талант – талант, выдвигающий Вас далеко из круга литераторов нового поколенья. Я не журналист, не издатель; пользоваться Вами я могу только читая Вас; если я говорю о Вашем таланте, говорю по убеждению. Мне минуло уже 65 лет; но я сохранил еще столько любви к литературе, с такой горячностью слежу за ее успехом, так радуюсь всегда, когда встречаю в ней что-нибудь живое, даровитое, что не мог – как видите – утерпеть и протягиваю Вам обе руки. Но это еще не все; вот что хочу прибавить: по разнообразным свойствам Вашего несомненного таланта, верному чувству внутреннего анализа, мастерству в описательном роде (метель, ночь и местность в „Агафье“ и т. д.), чувству пластичности, где в нескольких строчках является полная картина: тучки на угасающей заре – „как пепел на потухающих угольях…“ и т. д. – Вы, я уверен, призваны к тому, чтобы написать несколько превосходных, истинно художественных произведений. Вы совершите великий нравственный грех, если не оправдаете таких ожиданий. Для этого вот что нужно: уважение к таланту, который дается так редко. Бросьте срочную работу. Я не знаю Ваших средств; если у Вас их мало, голодайте лучше, как мы в свое время голодали, поберегите Ваши впечатления для труда обдуманного, обделанного, писанного не в один присест, но писанного в счастливые часы внутреннего настроения. Один такой труд будет во сто раз выше оценен сотни прекрасных рассказов, разбросанных в разное время по газетам; Вы сразу возьмете приз и станете на видную точку в глазах чутких людей и затем всей читающей публики. В основу Ваших рассказов часто взят мотив несколько цинического оттенка, к чему это? Правдивость, реализм не только не исключают изящества, – по выигрывают от последнего. Вы настолько сильно владеете формой и чувством пластики, что нет особой надобности говорить, например, о грязных ногах с вывороченными ногтями и о пупке у дьячка. Детали эти ровно ничего не прибавляют к художественной красоте описания, а только портят впечатление в глазах читателя со вкусом. Простите мне великодушно такие замечания; я решился их высказать потому только, что истинно верю в Ваш талант и желаю ему ото всей души полного развития и полного выражения. На днях, говорили мне, выходит книга с Вашими рассказами; если она будет под псевдонимом Чехонте, – убедительно прошу Вас телеграфировать издателю, чтобы он поставил на ней настоящее Ваше имя. После последних рассказов в „Новом времени“ и успеха „Егеря“ оно будет иметь больше успеха. Мне приятно было бы иметь удостоверение, что Вы не сердитесь на мои замечания, но принимаете их как следует к сердцу точно так же, как я пишу Вам неавторитетно, – по простоте чистого сердца. Жму Вам дружески руку и желаю Вам всего лучшего. Уважающий Вас Д. Григорович».

Это письмо буквально потрясло Чехова. Он никак не ожидал такой высокой оценки своего творчества от маститого писателя. И немедленно отозвался: «Ваше письмо, мой добрый, горячо любимый благовеститель, поразило меня как молния. Я едва не заплакал, разволновался и теперь чувствую, что оно оставило глубокий след в моей душе. Как Вы приласкали мою молодость, так пусть Бог успокоит Вашу старость, я же не найду ни слов, ни дел, чтобы благодарить Вас».

Чехов подспудно давно ощущал, что есть в нем нечто большее, чем юмористические мелочи в «малой» прессе. А тут настоящий, очень известный писатель подтвердил это и благословил его на путь трудный и высокий. Как это было ему нужно! И как своевременно пришла эта поддержка!

Он Григоровичу объяснял: «Если у меня есть дар, который следует уважать, то каюсь перед чистотой Вашего сердца, я до сих пор не уважал его… За 5 лет моего шатания по газетам я скоро привык снисходительно смотреть на свои работы – и пошла писать! Как репортеры пишут свои заметки о пожарах, так я писал свои рассказы».

Поражает восторженный тон чеховского письма. Чехову это мало свойственно. Но тут дело касалось самого для него важного: литературы. В нее он входил постепенно, осторожно, с колебаниями, с неуверенной скромностью, но в конце концов творчество его ослепило и захватило всю душу. Конечно, была у него семья – «папаша», «мамаша», братцы, сестра, была и какая-то, тщательно скрываемая, мужская жизнь, но творчество стало его самым дорогим, личным делом, поглощающим его без остатка. Все остальное на втором плане. Есть такое свойство у творчества, оно поглощает человека, увлекает его, возвышает. Это коснулось сейчас Чехова, а раньше также волновало Григоровича. Ведь когда-то он писал: «Я всегда с чувством глубочайшей благодарности обращаюсь к Промыслу, направившему меня с юности к литературным занятиям. Любовь к литературе была моим ангелом-хранителем; она приучила меня к труду, она часто служила мне лучше рассудка, предостерегая меня от опасных увлечений; ей одной, наконец, обязан я долей истинного счастья, испытанного мною в жизни…» (Д. В. Григорович).

Письмо Григоровича стало важным моментом в творчестве писателя – переходом его от юмористических мелочей на стезю серьезной литературы. Первый биограф Чехова А. А. Измайлов даже считал, что это письмо явилось переломным моментом в судьбе писателя. Вот что он написал об этом в 1916 году: «Биографу Чехова нет надобности искать факта, от которого можно было бы начинать новый период его жизни, – того факта, какой иногда биографы создают почти искусственно. В жизни его такой момент налицо, и он приходит с эффектной внезапностью, с какой обычно совершаются все превращения вчерашних Савлов в Павла. Гранью, отделяющею первого, юного, почти не сознательного в литературе Чехова от Чехова нового и прозревшего, является письмо к нему маститого Григоровича, оказавшее на него впечатление грянувшего над головой внезапного благодатного грома… Можно думать, что в эту ночь он пережил душевный переворот в самом буквальном смысле слова, а наутро… проснулся уже другим человеком».

Вероятно, это близко к истине, судя по восторженной реакции Чехова на письмо Григоровича. Однако справедливости ради надо указать, что знакомство с Сувориным, пусть и виртуальное, произошло еще до вышеприведенного письма, и именно оно сыграло огромную роль в судьбе писателя и изменило направление его творчества.

С Григоровичем Чехов подружился, и впоследствии тот посещал семью Чеховых в Москве. В 1886 году, когда переехал Чехов с семьей в приличное жилище – двухэтажный особнячок на Садовой-Кудринской, стало их посещать множество гостей. Собиралась молодежь, бывало весело и шумно. Места достаточно, вся семья устроена прилично.

Вот здесь Чехова и навестил уже пожилой Григорович и поразился духу неугомонной веселости, царившему в доме Чеховых. И долго не мог прийти в себя, оказавшись в самом разгаре кутерьмы, которую вместе со своими гостями устроил Чехов у себя на московской квартире. В эту молодую кутерьму в конце концов втянулся и он, автор «Антона Горемыки», седой патриарх, а потом вспоминал в Петербурге с комическим ужасом, воздевая руки к небесам: «Если бы вы только знали, что там у Чеховых происходило! Вакханалия… настоящая вакханалия!»

Д. В. Григорович. 1800 г.

Чехов был молод и жил весело. И монахом не был. Вот его письмо приятелю Розанову через день после его свадьбы: «14 января 1886 г. Москва. Женатый коллега! Хотя Вам теперь и не до приятелей и не до их писем, но тем не менее спешу сдержать данное обещание – шлю вырезку из газеты. Брррр! До сих пор еще не пришел в чувство после Татьяны. У Вас на свадьбе я налисабонился важно, не щадя живота. От Вас поехали с С(ергеем) П(авловичем) в „Эрмитаж“, оттуда к Вельде, от Вельде в Salon… В результате: пустое портмоне, перемененные калоши, тяжелая голова, мальчики в глазах и отчаянный пессимизм. Не-ет, нужно жениться! Если Варвара Ивановна не найдет мне невесты, то я обязательно застрелюсь. В выборе невесты пусть она руководится Вашим вкусом, ибо я с 12 января сего года начал веровать в Ваш вкус. Пора уж и меня забрать в ежовые, как Вас забрали…»

И в тогдашних писаниях Чехова та же вакханалия веселости. «Из меня водевильные сюжеты прут, как нефть из бакинских недр!» – восклицал Антон Павлович в конце 80-х годов. Изобилие кипящих в нем творческих сил поражало всякого, с кем он в то время встречался. «Образы теснились к нему веселой и легкой гурьбой, – вспоминал Владимир Короленко. – Казалось, из глаз его струится неисчерпаемый источник остроумия и непосредственного веселья».

Всех изумляла тогда именно эта свобода и легкость, с которой бьющая в нем через край могучая энергия творчества воплощалась в несметное множество бесконечно разнообразных произведений. В этом доме на Кудринской началась большая литература Чехова. Тут он прожил четыре года, взрослел художнически, тут же все сильней под веселой наружностью, среди шуточек и острот выплескивалось другое. Размышления, раздумья, серьезная литература. «Есть счастье, а что с него толку, если оно в земле зарыто?» – это говорит старик пастух в степи – разговор идет о кладе. Есть какой-то клад, зарыт здесь, а где – неизвестно («Счастье»). Найти бы его, да вот не выходит.

А где смысл, где истинная правда, в точности никто не знал, не знал и сам автор, но начал об этом всерьез задумываться. Почему молодого писателя, привлекательного и остроумного, с растущим успехом, вовсе не неврастеника, все сильней тянет к грусти? Конечно, это не он говорит, а Лука, как и в «Скучной истории» не он, а профессор, как в «Иванове» стреляется не он, а Иванов, – Чехов всегда скрыт за своими подчиненными, но скрыться окончательно не может. А может, это та закономерность, которая проявляется со временем у многих юмористов, которые превращаются в меланхоликов?

Лейкин мог всю жизнь острить, хохотать, восхищаться самим собой и зарабатывать деньги. Чехов поступил по-другому, он сменил стезю, малую на большую литературу, поверхностные шуточки на серьезное творчество. Впрочем, справедливости ради надо сказать, что причиной этой перемены стал его переход в «Новое время». Где и условия сложились благоприятные и платили ему теперь много больше – Суворин позаботился.

Ни один человек не сыграл такой огромной роли в творчестве Чехова, как его издатель и друг А. С. Суворин. Как бы ни старались либералы, писатели левой прессы, утверждая обратное. Поэтому невозможно рассказать о жизни Чехова, не описав личности Суворина. Прежде всего, кто это был такой? В описании жизненного пути и деятельности Суворина мы опирались на сведения из ГПИБ России (Исторической библиотеки).

Алексей Сергеевич Суворин родился 11 сентября 1834 года в селе Коршево Бобровского уезда Воронежской губернии. Ни семейное окружение, ни обстановка детских лет его жизни ничем не намекали на взрослые пристрастия и занятия будущего журналиста и издателя. Его мать была родом из священнической семьи; отец, участник Бородинского сражения, из солдат дослужился до капитана: капитанский чин давал его детям потомственное дворянство. На момент заключения брака Суворину-отцу было 59 лет, матери – 19. «Жили мы похуже духовенства», – пишет Суворин в своей автобиографии. И далее продолжает: «Мои детские воспоминания носят на себе отпечаток полной свободы и беззаботности. Я любил отца и мать, особенно мать. Отец был суров, вспыльчив, но чрезвычайно добр». Алексей Сергеевич был первенцем, и родители его баловали. Жизнь будущего издателя протекала на лоне природы, грамоте он начал учиться с 7 лет у местного пономаря. «Единственная книга, которая была у нас, – это Евангелие на русском языке, издание Библейского общества. Никаких других книг я не видывал в детстве своем, прежде чем начал учиться».

С 1845 по 1851 год Суворин обучался в Воронежском кадетском корпусе, по окончании которого поступил в Дворянский полк. В 1853 году был выпущен из полка в сапёры и по прошению уволен в отставку. В 1856 году он сдал экзамены на звание учителя истории и географии и стал преподавателем Бобровского уездного училища, где сам недавно был учеником (до поступления в Воронежский кадетский корпус). В Боброве Суворин женился на Анне Ивановне Барановой. Интересно, что А. С. Суворин сохранил детские воспоминания о поездке в Березовку, где «родители мои познакомились с Ив. Тим. Барановым, будущим моим тестем. Он был писарем в Березовской конторе, и я помню, как раз мы с маменькой были у них в избе и в люльке качалась девочка, будущая моя жена».

В уездном г. Боброве Суворин совмещал учительство и обязанности секретаря бобровского уездного предводителя дворянства. Молодая жена поощряла его в первых литературных опытах; вскоре Суворин стал посылать заметки в местные, а затем и столичные издания. В 1858 году, перебравшись с семьёй в Воронеж, Суворин вошел в кружок местных интеллигентов, а в 1861 году семья переехала в Москву. Покровительство романистки графини Е. В. Салиас дало Суворину первоначальную работу в журнале «Русская речь», и через неё Суворин познакомился с Н. С. Лесковым, Н. А. Некрасовым, А. Н. Плещеевым, а также с собратьями-журналистами.

В 1861 году Суворин подружился с критиком-фельетонистом В. П. Бурениным, который впоследствии играл важную роль как в судьбе Суворина, так и в созданной им издательской империи. В середине 1860-х годов они на пару публиковались в петербургских газетах, где прослыли остроумными и всезнающими журналистами, радикалами и даже либералами по убеждениям. Злые языки окрестили этот дуэт Бу и Су: произнесённые по-французски, как Boue et Sou, эти слова означают «грязь» и «мелкая монета».

С конца 1862 года и в течение последующих 12 лет А. С. Суворин работает в «Санкт-Петербургских ведомостях» В. Ф. Корша, для которых им написано более 400 фельетонов и множество заметок. Особой популярностью пользовались его воскресные фельетоны «Недельные очерки и картинки», подписанные псевдонимом «Незнакомец». Позже Суворин издал их отдельным двухтомником.

В 1866 году Суворин попал в неприятную историю. Он издал на собственные средства книгу «Всякие. Очерки современной жизни». Большую ее часть составляли статьи, переработанные в повесть и дополненные 15 главами. В Цензурный комитет книга попала 4 апреля 1866 года, в тот самый день, когда Д. В. Каракозов стрелял в Александра II. Суворин пытался отозвать книгу из печати, но было поздно: на «Всяких» был наложен арест, а дело Суворина передано в суд. Состоялся открытый суд над книгой. «Всяких» приговорили к сожжению, а их автора – к трехнедельному заключению на гауптвахте. По словам Суворина, этому эпизоду было посвящено стихотворение Н. А. Некрасова «Пропала книга».

Уже в эти годы его популярность подтачивалась неприязнью и завистью к его успехам. А отсюда и личность Суворина вызывала двойственные оценки. У супругов Сувориных было пятеро детей: дочь Александра (1858), сыновья Михаил (1860), Алексей (1862), Владимир и Валериан (1865). Однако вскоре в семье разразилась страшная трагедия, перевернувшая всю жизнь мужа и отца. 19 сентября 1873 года его жена была застрелена офицером-артиллеристом Тимофеем Комаровым. Суворин чуть не сошёл с ума. Сын Н. С. Лескова, Андрей, оставил воспоминание о появлении Суворина в отцовском доме – тот пришёл без верхней одежды, в одном сюртуке, и по дороге обморозился. Газетчики писали, что отставной офицер Комаров добивался благосклонности красавицы Анны – жены Суворина, но она ему отказала. Комаров тогда выстрелил в нее и ранил, а потом застрелился сам.

Алексей Сергеевич Суворин. 1865 г.

Суворин долго не мог успокоиться, но вернула его к жизни любовь другой Анны Ивановны – урожденной Орфановой, которая была одноклассницей и ровесницей его семнадцатилетней дочери Александры. Но эта любовь и последовавший за нею в 1875 году брак вызвали новые семейные проблемы: старшие дети Суворина так и не признали мачеху. Будучи очень милой и привлекательной женщиной, она, по существу, не играла значительной роли в семье. Чехов шутя называл её «бесструнной балалайкой».

Слегка оправившись от удара, всю свою неукротимую энергию Суворин бросил на создание собственной газеты. В 1876 году он купил пришедшее в упадок «Новое время». В том же году Суворин с совладельцами «Нового времени» приобрели типографию на М. Итальянской улице, 47. В 1877 году Суворин перевел типографию в купленный им дом в Эртелевом переулке (ныне улица Чехова). Типография была оснащена новейшим оборудованием, первой в России начала печатать стереотипом на цилиндрических ротационных машинах французского производства. Для своих сотрудников Суворин создал прекрасные условия труда и жизни, что было весьма необычно в то время. Для работников типографии, конторы и книжного магазина было организовано ссудо-сберегательное и взаимно-вспомогательное товарищество. Мастера-печатники и рабочие бесплатно пользовались квартирами, нанимаемыми для них вне типографии; бесплатными были отопление, освещение, постельное бельё, услуги врача и лекарства. При типографии была организована бесплатная библиотека. С 1899 года печатные машины и станки приводились в движение электричеством. Для детей служащих и учеников типографской школы ежегодно устраивались новогодние елки. Типография принимала от редакции материал практически в течение всего дня. Телеграммы передавались до три часов ночи. На стереотипирование и сдачу стереотипа в машину требовалось не более 30 минут.

Владение собственной типографией позволило Суворину, во-первых, сократить расходы на выпуск «Нового времени», а во-вторых, осуществить давно лелеемую мечту о собственном издательстве. О том, что такая мечта прочно сидела в душе у Суворина, мы знаем из воспоминаний С. Ф. Либровича: «Как-то раз А. С. Суворин заговорил с М. О. Вольфом о русских книгах и выразил недоумение, что так мало выходит книг в России.

– Будь у меня капитал, – заметил он при этом, – я бы наводнил книжный рынок огромным числом книг». Вольф указал Суворину на трудности этого предприятия. «Суворин внимательно слушал, но затем упрямо повторил:

– А все-таки, будь у меня капитал, я бы издавал книги».

Суворин отсчитывал начало своей издательской деятельности с выпуска «Русского календаря». В первые годы он составлял календари сам, разрабатывал их структуру, всегда предлагая оригинальную подачу материала, и сумел сочетать энциклопедичность и высокие литературные качества с дешевизной издания. Сувориным же изданы знаменитые справочные ежегодники «Вся Россия», «Весь Петербург» и «Вся Москва».

Точное количество выпущенных суворинским издательством книг неизвестно, примерное число – 1600 названий общим тиражом 6,5 миллиона экземпляров. Наибольшей заслугой Суворина современники считали организованную им серию «Дешевая библиотека» (с 1879 года), состоящую из последовательно выпускаемых небольших по объему книг и брошюр. С 1880 года Сувориным издавался также журнал «Исторический вестник», возглавляемый С. Н. Шубинским.

Идею знаменитой серии Суворин заимствовал у французских и немецких издателей. Открывалась «Дешевая библиотека» произведениями крупнейших писателей России – «Горе от ума» Грибоедова, «Недорослем» Фонвизина и повестями Карамзина. К году смерти своего основателя в этой серии вышло почти 500 названий. Серия предназначалась городскому читателю; звездным часом Суворина стал тот момент, когда он первым в России выпустил массовым тиражом полное собрание сочинений Пушкина. На следующий день после начала продажи издания газета «Новое время» отмечала невиданный ажиотаж, поднявшийся вокруг этого события. У магазина стояла толпа, желающие приобрести собрание сочинений брали магазин чуть ли не приступом.

Вокруг этого издания было много шуму. Чехов писал: «Студенчество и публика страшно возмущены и негодуют… Галдят всюду и возводят на Суворина небылицы… Меня чуть ли не обливают презрением за сотрудничество в „Новом времени“. Но никто так не шипит, как фармачевты, цестные еврейчики и прочая шволочь. С другой же стороны, я слышал, что многие из интеллигентов собираются послать Суворину благодарственный адрес за его издательскую деятельность…» (Ал. Чехову, 19 февраля 1887 года).

Суворинские издания отличались чистотой набора, строгостью шрифтов, изяществом переплетов. Им было издано также некоторое количество «роскошных» изданий. Суворин проповедовал свободу журналистского высказывания и часто подчеркивал, что печатаемые в газете материалы могут идти вразрез с его личным мнением. Однако в целом «Новое время» поддерживало правительственную политику. Этот факт и по сей день заставляет радикалов обвинять Суворина в конформизме и в отходе от либеральных убеждений. В то же время многие из знаменитых современников издателя писали о принципиальном несовпадении взглядов Суворина и его газеты и, даже порицая «Новое время», оставались горячими защитниками и сторонниками его владельца. Таковы в наибольшей степени В. В. Розанов и А. П. Чехов, А. В. Амфитеатров, Н. С. Лесков и близко сошедшийся с Сувориным под конец жизни Ф. М. Достоевский. Суворин, несомненно, обладал большим личным обаянием, помогавшим ему завоевывать сердца людей; незаурядным умом, позволявшим разглядеть искры таланта даже в недругах; юношеским задором, который и в более зрелые годы заставлял его с азартом включаться в жаркие споры, и необычайным трудолюбием.

Семью Сувориных продолжали преследовать несчастья. В 1885 году от сахарного диабета умерла дочь Александра, в замужестве Коломнина. В 1887 году покончил с собой сын Володя, а через год умер от дифтерии Валериан, юноша-горбун, любимец Суворина. «Новое время» также приносило владельцу много огорчений. Особенно сильное возмущение либералов вызвала позиция газеты во время освещения «дела Дрейфуса» и студенческих волнений 1899 года. Все это провоцировало у Суворина приступы депрессии, во время которых он начал отходить от дел. Проявились панические атаки, в которых Суворин признавался Сытину: «У меня была болезнь духа… Приступы страха, упадок духа… Это очень мучительная штука. Эти предподписочные дни всегда для меня страшны. Я боюсь их… Мучительно боюсь… Все мне кажется, что подписка на „Новое время“ упадет, что от меня все отвернутся и я останусь один у разбитого корыта».

Суворин всю жизнь работал как вол, не разбирая дня и ночи. Вспоминая свою первую встречу с издателем, В. М. Грибовский удивлялся назначенному для него странному приемному часу – около полуночи. «Меня ввели в громадную комнату, ярко освещённую электричеством. Мельком я заметил ряды заставленных книгами полок или книжных шкапов по стенам, различные предметы искусства… Внимание моё было устремлено на то место, где у стола, заваленного книгами, газетами, глубоко опустившись в кресло, сидел и делал какие-то заметки на лоскутке бумаги создатель и руководитель влиятельнейшей русской газеты».

К концу века Суворин, собственник газеты «Новое время», владел еще десятком изданий, в том числе самыми популярными газетами Петербурга и Москвы «Вечернее время» и «Время», крупнейшей сетью по распространению периодики, насчитывающей до пятисот киосков, оборудованной по последнему слову техники типографией и бумажной фабрикой. Суворин прославился и как драматург, он написал драму из жизни актеров «Татьяна Репина», пользовавшуюся большим успехом. В основу пьесы лег реальный случай – самоубийство молодой актрисы Евлалии Кадминой. Истинной отдушиной стал основанный им в 1895 году Литературно-артистический кружок, впоследствии переименованный в Литературно-художественное общество.

Одной из главных страстей Суворина был театр – он писал пьесы и стремился к режиссуре. Он стал владельцем и директором театра ЛХО (театр Литературно-художественного общества). В 1895 году Суворин организовал труппу Литературно-артистического кружка и арендовал для нее здание на набережной Фонтанки, 65. Официальное название театра было ЛХО, однако в обиходе театр с самого начала именовался Суворинским театром. Сегодня этот театр носит название Большого драматического театра имени Г. Товстоногова.

Открытие Суворинского театра состоялось 17 сентября 1895 года спектаклем «Гроза» по пьесе А. Н. Островского. В этом же сезоне состоялись премьеры спектаклей «Кукольный дом» Г. Ибсена, «Трудовой хлеб» и «Бедность не порок» А. Н. Островского, «Нахлебник» И. С. Тургенева, «Принцесса Греза» Э. Ростана, «Тайна души» М. Метерлинка.

В разные годы на сцене театра играли такие актеры, как Л. Яворская, П. Стрепетова, П. Орленев, Е. Рощина-Инсарова, А. Пасхалова, И. Судьбинин, М. Михайлов, М. Домашева, З. Холмская, В. Далматов (Лучич), К. Бравич, К. Яковлев, Б. Глаголин, Н. Музиль-Бороздина, В. Миронова, Е. Корчагина-Александровская, О. Глебова-Судейкина, В. Топорков. При театре была создана своя театральная школа, ее в 1910 году оканчивает сын Александра Чехова – Михаил. Свои первые шаги на профессиональной сцене он сделал в Суворинском театре, где проработал до 1912-го. С труппой театра выступали гастролеры Н. П. Россов, Т. Сальвини, В. Ф. Комиссаржевская, М. В. Дальский.

Библиофильство Суворина отмечалось всеми знавшими его людьми. В день открытия и освящения своего книжного магазина на Невском проспекте А. С. Суворин высказал ставший известным афоризм: «Если книга обязана появлением своим человеку, то человечество обязано процветанием своим книге». Свое книжное собрание он создавал более 50 лет. Оно это очень отчётливо отражает не только интересы, но и потребности владельца. Его библиотека располагалась рядом с рабочим кабинетом – или, насколько можно судить по описаниям, плавно перетекала в него.

«Несколько раз… я бывал в знаменитом Суворинском кабинете в Эртелевом переулке. Я поражался не только обилию книг в книжных шкафах, не только ворохам корректур, но и той совершенно исключительной прожорливости, с какой он все это проглатывал глазами, мозгом, кровью сердца», – сказал однажды Гиляровский.

А. В. Суворин в своем кабинете

А вот поэтическое, но точное описание Розанова: «Проходишь из большой передней в темноватый проход между спальней и библиотекой. Библиотека – огромная комната, с огромным столом посередине, на котором лежат книги и „так“ и корешком кверху: и около них что-то копошится маленькая, почти крошечная старушка, N., – сестра сотрудника Богачева… Она „убирает“ библиотеку Алексея Сергеевича, распределяет по классификации и составляет каталог. Библиотека – великолепна. И огромна, и интересна, – по изданиям, по предметам… Идёшь, и входишь в полусветлую (сзади) комнату… Против дверей сейчас же огромный стол с новинками книг и журналов. Сколько раз скажешь, чем-нибудь заинтересовавшись:

– Алексей Сергеевич, я возьму эту книгу (т. е. в собственность).

– Возьмите, батюшка.

Отсюда (из прохода – налево) кабинет, передняя стена которого заменена одним огромным стеклом. Всё-таки от множества книг и вещей в кабинете – в нём полутемно, вернее – недостаточно светло… Множество столиков – всё заставлено чем-то, в большинстве книгами. Книг – множество, они везде – часть громадные фолианты… Огромные портреты – его первой жены, умершей дочери (Коломниной), Шекспира, Пушкина, Тургенева и Толстого… Слева, на половине длины кабинета, – всегда пылающий камин. А вон, дальше, и он. Всегда я его помню собственно в единственной позе: спина колесом и он внимательно ушёл „в стол“… читает или (несколько реже) пишет».

Конец жизни Суворина, как и у многих, был омрачен болезнью и одиночеством. В 1909 году берлинский онколог Френкель нашел у Суворина рак горла. Несмотря на заграничное лечение, болезнь прогрессировала. После второй операции Суворин лишился голоса. Последние месяцы жизни он общался с родными и близкими при помощи карандаша и бумаги. Умер в 1912 году, похоронен на Никольском кладбище Александро-Невской лавры.

В завершение этого жизнеописания хочется дать некий обобщающий портрет Суворина. По-видимому, как нельзя лучше подходит характеристика, данная ему А. В. Амфитеатровым: «В каких бы моментах ни вспоминался мне Суворин – этот кипучий, газетный, злободневный человек, казалось бы, зубы съевший на житейской практике, неугомонный создатель громадных практических предприятий, необычайный умейник уживаться с нужными людьми, угадывать нужные моменты и проч. и проч., – тем не менее он представляется мне, в конце концов… типическим русским мечтателем. Ему лишь… везло необыкновенное счастье не только строить воздушные замки, очередные планы которых вплывали в его капризную, ищущую, беспокойную фантазию, но и осуществлять их. Однако какого-то главного своего замка, ради которого он на свет родился и жил, он так-таки и не выстроил. Больше того, может быть, даже и плана его не видал и себе не представлял. И в этом-то было его смутное, беспокойное горе, и этим обусловливалось его неустойчивое метание от факта к факту, от взгляда к взгляду, от человека к человеку. Это был человек, сотканный из мечты…»

Надо сказать, что А. Амфитеатров славился своими точными и красочными описаниями людей и событий. Стоит лишь вспомнить его очерк о пушкинской речи Достоевского.

Приглашение публиковаться в газете «Новое время» имело для Антона Павловича огромное значение – и материальное, и моральное. Материальное в том, что стал он получать за свои рассказы непривычно высокие гонорары, которые раньше ему и не снились. Как-то даже получил от Суворина 232 рублей за один раз, что повергло его в изумление: «Чудеса! Я просто глазам своим не верю». И моральное в том, что Суворин позволил ему не думать о сроках и посвящать каждому произведению ровно столько времени, сколько его написание требует. Это было великолепно, только теперь Чехов получил возможность писать спокойно, вдумчиво, с чувством, с толком, с расстановкой.

Суворин также настоял, чтобы Чехов печатался под своим настоящим именем. Поначалу Чехов сомневался, ведь он не считал свое писательство чем-то серьезным. И хотел приберечь свое настоящее имя для медицинских научных публикаций. Но в конце концов согласился и с этого времени Чехова начала узнавать вся читающая Россия. «В „Новом времени“ я описал Святые Горы, – писал он Г. М. Чехову. – Один молодой человек, архиерейский племянник, рассказывал мне, что он видел, как три архиерея читали это описание: один читал, а двое слушали. Понравилось. Значит, и в Св. Горах понравилось».

В течение двух месяцев Чехов опубликовал в «Новом времени» свои лучшие ранние рассказы: «Враги», «Панихида», «Агафья», «Кошмар» и «Святая ночь». Он никак не ожидал произведенного этими рассказами эффекта, возник такой «переполох, от которого угорел, как от чада». Через некоторое время Суворин предложил Чехову собрать опубликованные в субботних приложениях «Нового времени» рассказы и издать их отдельной книжкой. И через два года эта книга Чехова «В сумерках» получила высшую для русского беллетриста награду – Пушкинскую премию. Ее читали и раскупали, за два года она выдержала 12 изданий!

Благодаря публикациям под настоящим именем и в известной газете писателя узнали критики и читающая публика. Чехов стал не только известен, но и популярен. Впервые он мог не спешить и с удовольствием творить. Это был самый дорогой подарок, который можно было сделать Чехову. Создать ему условия для спокойной работа. И теперь, с высокой оплатой в «Новом времени», уже не надо было ломать голову, как обеспечить семью.

Однако, вступая в консервативную газету Суворина, Антон Павлович понимал, что это учтет ему как вину либеральный лагерь. Даже приходила ему в голову печальная мысль о закрытии отныне путей в толстые журналы, которые принадлежали левой прессе. «Крупное напишу, – писал он сотруднику „Осколков“ Билибину, – но с условием, что вы найдете этому крупному место среди избранных толстой журналистики… Надо полагать, после дебюта в „Нов. времени“ меня едва ли пустят теперь во что-нибудь толстое… Как Вы думаете? Или я ошибаюсь?»

Он ошибался, потому как «что можно Юноне, того нельзя вороне». Исключительный писательский дар поставил его в исключительно положение, недоступное для других. Многие редакторы, независимо от их направленности, желали теперь видеть его произведения на страницах своих изданий. Ему даже пришлось отказывать некоторым журналам, в числе которых «Русская мысль», «Всемирная иллюстрация» и др. Его произведения – «Степь», «Огни», «Скучная история» – уже публиковались в толстом журнале «Северный вестник» в конце 1880-х годов

Первое издание книги А. П. Чехова «В сумерках». 1887 г.

Редактором «Северного вестника» была активная и предприимчивая либералка А. М. Евреинова. Она была связана с Герценом и эмигрантскими кругами в Лондоне (Герцен), и поначалу ее кандидатура на пост редактора была отклонена. Однако левые применяли разные маневры, дошли со своим прошением даже до сенатора В. К. Плеве, и тот сдался. Учитывая, что журнал будет под предварительной цензурой и учредители обещают преимущественно статьи литературно-критические, Евреиновой 22 февраля 1885 года было разрешено его редактирование. Как говорится, «не мытьем, так катаньем»…

Но даже периодическое сотрудничество с толстыми журналами не могло прекратить тесной дружеской связи Чехова с Сувориным. Они сошлись близко, много разговаривали, делились самым сокровенными мыслями и впечатлениями. Так, Чехов узнал, что такое «Суворин-шмерц» (schmerz – с нем. «физическая боль», в переносном значении «скорбь», «печаль»), как его называли. Это была настоящая мужская дружба.

«Говорить с ним приятно. А когда поймешь его разговорный прием, его искренность, которой нет у большинства разговорщиков, то болтовня с ним становится почти наслаждением. Ваше „Суворин-шмерц“ я отлично понимаю», – писал Чехов приятелю. Их беседа, начавшись вечером, нередко уходила в ночь и продолжалась до утра. «Мало-помалу я обращаюсь в разговорную машину. Решили мы уже все вопросы и наметили тьму новых, еще никем не приподнятых вопросов. Говорим, говорим, говорим и, по всей вероятности, кончим тем, что умрем от воспаления языка и голосовых связок».

Приезжая в Санкт-Петербург, Чехов обычно останавливался не в гостинице, а в доме у Суворина в Эртелевом переулке. Ему выделили флигель с отдельным входом. Писатель близко общался со всем его семейством. Чехов отдыхал и на даче Суворина в Феодосии. Они вместе ездили за границу: из Вены в Италию (Венеция, Флоренция, Болонья, Ницца, Неаполь), а затем во Францию (Париж). В голодном 1892 году Чехов вместе с Сувориным отправился в Воронежскую губернию (Воронеж, Бобров, Коршево). На своей малой родине, в Воронеже, Суворин организовал бесплатные столовые.

Когда Чехов и Суворин были в разлуке, они писали друг другу длинные и обстоятельные письма обо всем на свете. Пожалуй, ни с кем Чехов больше не был так откровенен, как с Сувориным. Их переписка о литературе стала основным источником сведений о взглядах писателя. К сожалению, мы не знаем содержания писем Суворина. После смерти Чехова Суворин забрал свои письма и, по-видимому, уничтожил их. То, что писал он Антону Павловичу, было не предназначено для посторонних глаз. И писалось не для истории литературы. Только для него, Чехова. Была и другая этому причина: в последние годы либералы буквально затравили Суворина и наверняка использовали бы эти письма в борьбе с ним, перетолковывая каждую строчку на свой лад.

«Совершенно исключительна была какая-то нежная любовь Суворина к Чехову, – поражался философ Василий Розанов. – Мне кажется, если бы Антон Павлович сказал ему: „Пришла минута, нуждаюсь в квартире, столе, сапогах, покое и жене“, – то Суворин бы сказал ему: „Располагайтесь во всем у меня“. Буквально». Близость их отношений явствует из многих писем. 22 марта 1888 года Чехов – Грузинскому: «В Питере я прожил 8 дней очень недурно. Останавливался у Суворина: разливанная чаша… Суворин – замечательный человек нашего времени…»

31 августа 1888 года тому же Грузинскому: «Издать у Суворина можно. Протежировать я берусь и письменно и устно. Суворин никогда Вас не читал… но он верит мне, ибо я еще его ни разу не обманывал, да и не обману, если предложу издать Вашу книжку. Издать книжку, очень возможно, он согласится и сейчас, но в тысячу раз лучше, если Вы, прежде чем издавать, познакомитесь поближе с „Нов. вр.“, т. е. напечатаете в нем 3–4 субботника. Суворину приятнее будет издать своего человека. Про Вас я уже говорил обоим Сувориным: и отцу и сыну… Буду говорить и, буде пожелаете, писать Буренину».

После публикации пьесы «Леший» (1889), которую, кстати, Чехов предлагал Суворину писать в соавторстве, поползли слухи, будто в ней выставлены в неприглядном свете сам издатель и его ближайшее окружение. Чехов категорически опровергал эти сплетни, по-видимому, это были происки завистников, а таких у них обоих – и у издателя, и у писателя – было много.

Собравшись в свою знаменитую поездку на Сахалин, писатель взял деньги у Суворина. Издатель дал ему возможность погасить долг, печатая путевые очерки в «Новом времени». Такое решение вызвало недовольство среди сотрудников газеты, ведь очерки заняли фельетоны вторников и сред, гонорар достался не им. Вернувшись с Сахалина, Чехов писал Суворину: «Мне страстно хочется поговорить с Вами. Душа у меня кипит. Никого не хочу, кроме Вас, ибо с Вами только и можно говорить».

Надо отметить одну особенность этих многолетних отношений с Сувориным. Суворин в ту пору был и сила и власть: издатель самой распространенной в России газеты, человек с огромными связями и притом колоссально богатый. Чехов сошелся с ним, как с самым близким товарищем. Конечно, и враги, и завистники тут же стали твердить, что это дружба по расчету и Чехов имеет от этой дружбы множество всяких – главным образом денежных – выгод.

Людям, не знавшим Чехова, эта клевета могла показаться похожей на правду, так как Суворин любил меценатствовать. У Суворина всегда был открыт кошелек для нуждающихся писателей. Массу денег перебрали у него Маслов, Скальковский, Ясинский, Гиппиус, князь Барятинский, Мережковский, Потапенко… Одному Амфитеатрову он в короткое время дал не меньше восемнадцати тысяч. И потому казалось вероятным, что его любимейший сотрудник, самый близкий к нему человек, тоже воспользуется его щедростью.

Никто не знал тогда и никто не поверил бы, что все невыгоды этой пагубной дружбы Чехов взвалил на себя, а все выгоды предоставил Суворину. Еще в самом начале их близости Суворин, видя, что Чехов нуждается в деньгах, предложил ему аванс, но Чехов, чтобы раз навсегда пресечь подобные поползновения Суворина, отправил ему такие щепетильные строки: «Скажу Вам откровенно и между нами: когда я начинал работать в „Новом времени“, то почувствовал себя в Калифорнии… и дал себе слово писать возможно чаще, чтобы получать больше, – в этом нет ничего дурного; но когда я поближе познакомился с Вами и когда Вы стали для меня своим человеком, мнительность моя стала на дыбы, и работа в газете, сопряженная с получкой гонорара, потеряла для меня свою настоящую цену… я стал бояться, чтобы наши отношения не были омрачены чьей-нибудь мыслью, что Вы нужны мне как издатель, а не как человек…»

Мало кого оставляли равнодушными эти отношения. Одни, как Дмитрий Мережковский, говорили об этой дружбе «черт с младенцем связался», называя Суворина ошибкой, чахоткой, смертью Чехова. Другие, подобно Василию Розанову, упрекали писателя за хитрость и расчетливость. Близкий издателю круг ревновал, плели интриги, чтобы их рассорить. Особенно были недовольны старшие сыновья Суворина, которые почувствовали угрозу со стороны ровесника, с которым отец стал ближе и откровеннее, чем с ними.

Именно в номере у Суворина в гостинице «Славянский базар» Чехов отлеживался целых двое суток в 1897 году, когда у него неожиданно хлынула горлом кровь. Говорят, что конец сердечной искренности в переписке пришел с неожиданной стороны. В деле о шпионаже в пользу Германской империи офицера французского Генерального штаба – «деле Дрейфуса» (1894–1906) – и судебном процессе над Эмилем Золя они оказались на разных позициях. Чехов болел душой за коллегу-литератора Золя и не мог простить Суворину то, что тот пытался оправдать позицию, которую заняли сотрудники «Нового времени». «По сему поводу мы со старцем обменялись письмами (в тоне весьма умеренном) и замолкли оба. Я не хочу писать и не хочу его писем, в которых он оправдывает бестактность своей газеты», – написал Чехов брату.

Однако они совсем не оказались по разные стороны баррикады. Переписка, да и дружба их продолжалась. Чехов всегда отзывался о Суворине с огромным уважением. Вот что пишет правдивый и честный Амфитеатров, который хорошо знал Чехова и в то же время был сотрудником «Нового времени»: «О роли Суворина в жизни Чехова, в развитии его таланта много спорили и еще спорят. Долго держалась „либеральная“ тенденция умалять ее. Ревнивая, не по разуму полемика пыталась доказать, будто Чехов только тогда и вырос в настоящего великого Чехова, когда порвал с „реакционером“ Сувориным и выйдя из-под его влияния и опеки бросился в объятия новых московских свободолюбивых друзей». Конечно, это неправда. Суворин очень нежно был расположен к Чехову, не выносил, чтобы о Чехове говорили дурно. Он ревниво относился к критическим отзывам о Чехове, страдал, когда не нравилась какая-нибудь чеховская вещь.

Еще воспоминания Амфитеатрова: «В присутствии Чехова для Суворина не существовало никого другого… Наедет к нему в гости всякая знать. А он между именитыми посетителями бродит по кабинету подчеркнутым этаким демократом, в пиджаке и с сигарою в зубах, и чрезвычайно доволен… веселый… лукавый… старый… Но присутствие Чехова для него заслоняло упоение и этим покоренным мирком. Смотря на Чехова как на живой кумир, он даже ревниво и подозрительно относился к тем, кто в это время между ними становился, вмешиваясь в их разговор. Словом, любовь была настолько страстная и выражалась настолько ревниво, что Чехов иногда даже отчасти тяготился ее преувеличенным вниманием… Однажды, именно в 1897 году, в Петрограде, мы втроем – Антон Павлович, В. И. Немирович-Данченко и я – уговорились провести вечер вместе, поболтать о Москве и прошлых временах. Уже приехав в ресторан Лейнера, где мы должны были встретиться, я вспомнил, что ведь сегодня четверг и Чехов вряд ли может быть, так как это – суворинский день. Однако он не только пришел, но и, когда я выразил ему сожаление, что мы ошиблись в назначении дня, он возразил, что, напротив, – очень рад. И объяснил именно ту причину, о которой я только что говорил: стесняла его людность суворинских четвергов, влюбленное внимание хозяина и, отсюда, тайное недовольство и даже враждебность иных гостей, что такой тонкий наблюдатель, как Антон Павлович, конечно, не мог не заметить.

– Я люблю с Алексеем Сергеевичем вдвоем походить ночью по кабинету… – сказал он, между прочим.

– Вы любите?

– Очень, когда он в духе.

Антон Павлович посмотрел на меня с удивлением и возразил:

– Слушайте же: он всегда в духе…

Я мог бы ему ответить:

– Когда вас видит…»

П. М. Свободин, В.Н Давыдов, А. П. Чехов и А. С. Суворин. 1889 г.

В дневнике Суворина среди записей тех дней сохранилось неотправленное письмо с такой отповедью: «Вы говорите, что Чехов мне обязан с денежной стороны. Это вздор. Я ему обязан, и он мне обязан, мы обязаны друг другу, потому что мы были родня по душе. Я давал ему свои знания литературные, особенно по иностранной литературе, свой опыт, иногда советы, а он „молодил“ мою душу…»

Суворин, который был старше Чехова на 26 лет, умер в 1912 году, то есть пережил на 8 лет. В 1923 году Эртелев переулок, в котором стоял дом Суворина в Петербурге, переименовали. С тех пор и по сей день он называется улицей Чехова.

В 1886 году вышла вторая книга Чехова «Пестрые рассказы». Это та книга, с которой начинается настоящая его известность. Первое издание сборника состоялось в издательстве «Осколки» Лейкина. Большинство рассказов, вошедших в этот сборник, при первой публикации были подписаны псевдонимами Чехова: «А. Чехонте», «Человек без селезёнки» и их сокращениями. Благодаря уговорам А. С. Суворина Антон Павлович согласился на титульном листе после псевдонима в скобках привести свою настоящую фамилию и инициалы.

В первое издание сборника в 1886 года вошли 77 рассказов, опубликованных в 1883–1886 годах, из них 47, больше половины, вышли ранее в «Осколках». Издатель сборника Н. А. Лейкин корректуру не посылал. Большинство рассказов опубликованы по ранее публиковавшимся версиям, в которые внесены небольшие правки. Лишь один рассказ – «Толстый и тонкий» – для публикации в сборнике был существенно переработан.

Второе издание «Пестрых рассказов» было осуществлено типографией А. С. Суворина в 1891 году. Тогда А. П. Чехов значительно сократил количество рассказов, вошедших в сборник, но при этом добавил ещё 7 новых. Так как общими в 1-м и 2-м изданиях были 34 рассказа, значит, окончательный состав сборника был сокращён на 43 рассказа из одного издания. В суворинском издании «Пестрых рассказов» кардинально изменена и их последовательность.

После второго издания 1891 года еще при жизни автора сборник «Пестрые рассказы» был выпущен ещё 12 раз. Четырнадцатое издание было опубликовано в 1899 году. Сборник всегда содержал тот же 41 рассказ, как и второе переработанное издание. Авторская правка была внесена Чеховым в 1895 году в 6-е, в 1897 году в 10-е и в 1898 году 12-е издания. Книга имела огромный успех. Об этом пишет Чехов в своих письмах, но, как всегда, подсмеивается и иронизирует: «Я уже понемножку начинаю пожинать лавры: на меня в буфетах тычут пальцами, за мной чуточку ухаживают и угощают бутербродами», «Корш поймал меня в своем театре и первым делом вручил мне сезонный билет. Портной Белоусов купил мою книгу, читает ее дома вслух и пророчит мне блестящую будущность», «Приветствуют книгу и знакомые доктора: медицина им надоела, а вот литература – другое дело».

Поздней осенью он попал в Петербург и там еще сильней ощутил известность. «Целые дни рыскал по городу, делая визиты и выслушивая комплименты», «В Петербурге я становлюсь модным», «Серьезного Короленко едва знают редакторы, мою дребедень читает весь Питер. Даже сенатор Голубев читает».

Несмотря на успех, Чехов, как всегда, критичен и представляет свои достижения как какую-то «дребедень». Но трудно писателю, даже Чехову, при таких успехах сохранить равновесие, молодой писатель был опьянен. Чехов, который с ранних лет любил странствия, раньше не имел на это средств. Теперь же, весной 1887 года, со 150 рублями в кармане, тронулся в путь: хоть и не весь мир изъездить, но проехаться по России, по родным местам. Заехать и на юг в Таганрог, где жил дядя его Митрофан Егорыч.

Чехов любил родной край. «Донскую степь я люблю и когда-то чувствовал себя в ней как дома и знал там каждую балочку», – писал он в дневниках перед путешествием по «Донской Швейцарии». В письме своему другу сообщал: «Чтобы не высохнуть, в конце марта уеду на юг в Донскую область, в Воронежскую губернию и проч., где встречу весну и возобновлю в памяти то, что уже начало тускнеть. Тогда, думаю, работа пойдет живее». Можно предположить, что Чехов посещал и Твердохлебовку, и могилу деда Егора Михайловича. Повесть «Степь» отразила воспоминания детства и отрочества Чехова, когда он ездил в глухие степи вместе с дедушкой.

Вот он прибыл в Орел, сидит на вокзале и записывает: «4 часа 50 мин. утра. Пью кофе, вкусом похожий на копченого сига». Но настроение отличное, и вокруг все то, что ему и нужно, новые люди, соседи по вагону, разговоры, полная смена обстановки. Пересадки, ожидания, скорость тридцать верст в час, на больших станциях важные швейцары с колокольчиками в руках выкрикивают: «Второй звонок на Курск!» Вагонное панибратство, бутерброды, пирожки, рюмка водки в вокзальном буфете. А потом юг, степи. «Вижу старых приятелей-коршунов, летающих над степью».

Родной город Таганрог на этот раз показался ему довольно скучным, жизнь уж очень мещанская. Большая разница с Москвой и Санкт-Петербургом. Но остались старые друзья, можно съездить к приятелю гимназических лет Кравцову. Живет тот на казацком хуторе, можно пожить у него в красивой, гористой местности полудикою жизнью: охотники, злые собаки, стрельба. После Москвы показалось чем-то диким, вроде Бразилии или Сингапура. Но понравилось, «впечатлений тьма». А это самое важное. Жил он здесь, как и в отроческие годы, рядом со степью, природой, звездами, вечностью. У Кравцова на хуторе видел «очень красивую» грозу и в январе следующего года с необыкновенной выразительностью описал южную грозу в «Степи». Да и очаровательный рассказ «Счастье» вывезен, конечно, из апрельского путешествия по степи.

От Кравцова поехал в Славянск, оттуда в монастырь Святые Горы. На что доктору Чехову монастыри? Там ведь население вроде наивного отца Христофора. Но зачем-то ему это нужно. До сих пор продолжаются дискуссии о том, был ли Чехов религиозным человеком. Многие считают, что в молодости Чехов, согласно его высказываниям, утратил религию, но с течением времени и особенно в последние годы жизни стал снова к ней приближаться. Русский религиозный философ Н. О. Лосский о Чехове сказал так: «Чехов, бывший в детстве религиозным мальчиком, утратил религию и заменил ее наивною верою в прогресс». В Славянске нанимает он коляску, едет в Святые Горы. В письмах по привычке шутит: «Встречные хохлы, принимая меня, вероятно, за Тургенева, снимают шапки».

Редкостной красоты монастырь Святые Горы стоял на берегу Донца. Над ним белая известковая скала, наверху садики, дубы, вековые сосны, некоторые просто висят в воздухе, держатся только корнями. Заливаются соловьи, кукуют кукушки. Ему очень понравились и монахи. Был Николин день, богомольцев собралось много – опять чеховская шутка: «До сих пор я не знал, что на свете так много старух, иначе я давно бы уже застрелился». А дальше в другом роде: «Еда монастырская, даровая для всех 15 тысяч: щи с сушеными пескарями и кулеш. То и другое, равно как и ржаной хлеб, вкусно».

«Звон замечательный…» Но певчих в монастыре не одобрил. В пении с детских лет он хорошо разбирался и на него всюду обращал внимание. По впечатлениям поездки написал «Перекати-поле» о встрече с юным евреем, только что перешедшим в православие, бездомным Дон Кихотом, скитающимся по России. И вот Антон Павлович Чехов, писатель еще молодой, уезжает в коляске из Святых Гор, оставив свои «полуштиблеты» новообращенному христианину, у которого оторвалась подошва. Монахи, монастырь, Донец, меловая гора, поросшая дубами, соснами, все позади. Все это ушло, а писание осталось. Получился скромный «субботник» в газете, заплатили за него сто рублей.

В этом 1887 году еще больше усилилось состояние успеха. Суворин принял у него для напечатания книжку рассказов. Книжка эта «В сумерках» посвящена Григоровичу, первому «благовестителю», и тоже была принята на ура. Да и как не произвести впечатления – все в ней и ново, и жизненно, и грустно, человечно, трогательно. Особенно рассказы «На пути», «Святою ночью».

Тою же осенью в фойе театра Корша Чехов встретил его хозяина, Федора Адамовича. Поведение Корша при встречах его современники описывают так: похлопывание по плечу – «голуба моя», «мама», тон развязной дружественности. Он Чехова мало знал, наслышан только, что талантливый молодой писатель. Возможно, читал что-нибудь в «Осколках». Вряд ли удосужился прочесть «Пестрые рассказы» или «В сумерках». Но театру нужна пьеса, и Корш в своей манере: «Дуся, ну что вам рассказики все писать, вы бы нам пьесу…»

А затем уже разговор более серьезный и конкретный: нужна пьеса к такому-то сроку, условия такие-то. Условия оказались хорошие, Коршу хотелось заполучить талантливого писателя, а Чехову деньги были нужны. Соблазнял и сам театр – всегда великий соблазнитель писателя, Чехов и раньше к театру тяготел, можно лишь вспомнить его «Безотцовщину», написанную еще в гимнастические годы. Театр его привлекал, и предложение Корша он принял.

Он писал о рождении этой первой, по сути, пьесы: «Пьесу я написал нечаянно, после одного разговора с Коршем. Лег спать, надумал тему и написал». Сказано просто, но искренне. Писатель возбужден разговором, польщен успехом, ведь к нему обращается сам директор. Ложится спать, может быть, и ни о чем не думает особенно. Но темнота всегда развязывает воображение. Некий душевный капитал уже был. А это как склад горючих веществ – поднесли спичку, начался пожар. Вероятно, в ту ночь поздно заснул Чехов. Но пьеса в нем зародилась.

Как известно, Чехов в молодые годы писал очень быстро. Но считается, что перед тем как начать новое произведение, он долго обдумывал и вынашивал сюжет. А в случае «Иванова» он и вынашивал недолго, и написал всего за «десять дней». Акт за актом передавал он Коршу для цензуры и репетиций. Это совсем не так, как было позже с «Чайкою», «Вишневым садом». Григорович, да и Суворин вряд ли одобрили такую поспешность и манеру письма. Ведь это писание считается труднейшей формой, драматической.

Так явился на свет божий «Иванов». Произведение, совсем не похожее на комедии коршевского репертуара. Это весьма мрачная пьеса, в тусклых, темных тонах, просто даже безнадежная, выдававшая скрытый и горестный мир автора. Главное лицо – сам Иванов, из лишних людей, российских Гамлетов провинции. Выглядело странно: автора, явно идущего в гору, молодого, с большим обаянием, остроумного, баловня дам, влечет к такому Иванову, неврастенику-неудачнику, губящему жизнь жены, чуть было не погубившему восторженную девушку, – под занавес он стреляется.

19 ноября 1887 года состоялась премьера. Вся семья Чеховых была в театре, в ложе бенуара. Автор же за сценой «в маленькой ложе, похожей на арестантскую камеру». «Сверх ожидания я хладнокровен и волнения не чувствую», – пишет он, хотя поверить в это трудно. Очевидно, это лишь показатель самообладания Чехова. Но, несмотря на спешное исполнение, «Иванов» сразу же завоевал всеобщее внимание. Смотреть его собралась самая изысканная московская публика. Театр был переполнен. Одни ожидали увидеть в «Иванове» веселый фарс в стиле тогдашних рассказов Чехова, помещавшихся в «Осколках», другие ждали от него чего-то нового, более серьезного – и не ошиблись. Успех оказался пестрым: одни шикали, другие, которых было большинство, шумно аплодировали и вызывали автора…

«Ты не можешь себе представить, – пишет Антон Павлович брату Александру после первого представления „Иванова“, – что было! Из такого малозначащего дерьма, как моя пьесенка… получилось черт знает что… Шумели, галдели, хлопали, шикали; в буфете едва не подрались, а на галерке студенты хотели вышвырнуть кого-то, и полиция вывела двоих. Возбуждение было общее. Сестра едва не упала в обморок, Дюковский, с которым сделалось сердцебиение, бежал, а Киселев ни с того ни с сего схватил себя за голову и очень искренне возопил: „Что же я теперь буду делать?“ Актеры были нервно напряжены… На другой день после спектакля появилась в „Московском листке“ рецензия Петра Кичеева, который обзывает мою пьесу нагло-цинической, безнравственной дребеденью» (24 ноября 1887 года).

Младший брат Чехова Михаил тоже был на этом спектакле и оставил воспоминания о том, что в зале происходило: «Это было что-то невероятное. Публика вскакивала со своих мест, одни аплодировали, другие шикали и громко свистели, третьи топали ногами. Стулья и кресла в партере были сдвинуты со своих мест, ряды их перепутались, сбились в одну кучу, так что после нельзя было найти своего места; сидевшая в ложах публика встревожилась и не знала, сидеть ей или уходить. А что делалось на галерке, то этого невозможно себе и представить: там происходило целое побоище между шикавшими и аплодировавшими. Поэтому неудивительно, что всего только две недели спустя после этого представления брат Антон писал из Петербурга: „Если Корш снимет с репертуара мою пьесу, тем лучше. К чему срамиться? Ну их к черту“».

Афиша пьесы «Иванов» в театре Корша. 19 ноября 1887 г.

Следующие представления прошли уже спокойнее, и «Иванов» утвердился в репертуаре. Этот спектакль идет на российских и зарубежных сценах до сих пор. В Театре имени Горького он ставится уже пятнадцатый год подряд. Прекрасная постановка «Иванова» была сделана Олегом Ефремовым в 1976 году во МХАТе, роль Иванова играл Иннокентий Смоктуновский. Эту пьесу Чехова любят ставить за границей, особенно в Японии.

К концу 1880 годов популярность Чехова была уже очень высока. Он писал: «Рассказы мои читаются публично на вечерах, всюду, куда ни являюсь, на меня тычут пальцами, знакомства одолели меня своим изобилием и т. д. …» Вместе с тем слышались попреки: дескать, не может он написать большого романа, а отделывается короткими зарисовками. А ведь, по мнению современных ему критиков, настоящий писатель должен написать объемный роман, в котором рассмотреть главные общественные проблемы. Как, например, в романах «Отцы и дети», «Обломов», «Война и мир». Чехов же романов не писал. И вместе с тем он – один из самых социальных русских писателей.

Чеховская манера писания была совершенно особенной: у него рассказ начинается без каких-либо подходов, сразу вводя читателя в середину действия, и так же неожиданно, без «закругленной» развязки, кончается. Ведь как писали до него? Обстоятельно, прежде чем его герой начнет действовать, писатель подробно знакомил читателя с его предыдущей биографией, с его родителями, а то и предками. Чеховские же герои всегда раскрываются в самом действии, в поступках, в мыслях и чувствах, непосредственно связанных с действием.

Но в конце 1880-х годов. Чехов тоже задумал написать большое произведение, конечно, не роман, но уже и не рассказ – повесть «Степь». Ее он писал целый месяц, что было необыкновенно долго для Чехова. Писал весь январь и закончил 3 февраля 1888 года. О ней он писал в письме Д. В. Григоровичу: «Для дебюта в толстом журнале я взял степь, которую давно уже не описывали. Я изображаю равнину, лиловую даль, овцеводов, жидов, попов, ночные грозы, постоялые дворы, обозы, степных птиц и проч. Каждая отдельная глава составляет особый рассказ, и все главы связаны, как пять фигур в кадрили, близким родством. Я стараюсь, чтобы у них был общий запах и общий тон, что мне может удаться тем легче, что через все главы у меня проходит одно лицо. Я чувствую, что многое я поборол, что есть места, которые пахнут сеном, но в общем выходит у меня нечто странное и не в меру оригинальное. От непривычки писать длинно, из постоянного, привычного страха не написать лишнее я впадаю в крайность. Все страницы выходят у меня компактными, как бы прессованными; впечатления теснятся, громоздятся, выдавливают друг друга; картинки, или, как Вы называете, блестки, тесно жмутся друг к другу, идут непрерывной цепью и поэтому утомляют. В общем получается не картина, а сухой, подробный перечень впечатлений, что-то вроде конспекта; вместо художественного, цельного изображения степи я преподношу читателю „степную энциклопедию“. Первый блин комом. Но я не робею. И энциклопедия, авось, сгодится…»

Повесть была напечатана в петербургском толстом журнале «Северный вестник», № 3 за 1888 год. «Степь» – это описание путешествия мальчика Егорушки по русскому югу. Его везут учиться в большой город. В бричке они едут втроем: дядя мальчика Кузьмичев, священник отец Христофор и сам Егорушка. Все как будто просто – картины степной природы, поездка и главные действующие лица. И по пути описываются встречи с простыми людьми – Пантелеями, Дымовыми, Кирюхами и другими героями. Егорушка доезжает до цели путешествия – большого города, где его оставляют нахлебником в семью знакомых. Тем все дело и кончается.

Из всего тогдашнего в литературе эта «Степь» выделялась необычайно. Так тогда не писали. Никакого особого сюжета, ни умысла, ни «идеи», никакого обобщения. Но это прямо поэма в прозе. Немногие так хорошо пишут. Прошло много лет, а ее перечитываешь, точно она вчера родилась. «Степь» – это великая удача автора. Это действительно один из чеховских шедевров, который он, как всегда, с умалением и иронией назвал в письме «повестушка».

Удивителен описанный Чеховым в «Степи» образ русского священника. Отец Христофор легким, веселым шагом проходит через все повествование: «Маленький, длинноволосый старичок, в сером парусинковом кафтане, в широкополом цилиндре и в шитом цветном поясе». Его ничем нельзя ни смутить, ни удивить, он всегда добр и ясен, то, что он говорит, всегда умно и верно, хотя и простодушно. Отец Христофор образованный человек, должен был в молодости пойти по учебной части, попасть в академию, но нельзя было бросить стариков родителей, и он остался приходским священником. Егорушку он поддерживает в его стремлении учиться. «Ломоносов так же вот с рыбарями ехал, однако из него вышел человек на всю Европу». Когда Егорушка заболевает, промокнув в грозу, он берется за его лечение. Натирает, с молитвою, на ночь уксусом и маслом, и тот исцеляется. А утром возвращается от обедни, «улыбаясь и сияя». Чехов замечает: «Старики, только что вернувшиеся из церкви, всегда испускают сияние». Вероятно, видел он это не раз на собственных родителях.

И, расставаясь с Егорушкой совсем, отец Христофор опять наставляет его: «Ты только учись да благодати набирайся, а уже Бог укажет, кем тебе быть». И благословляет: «О. Христофор вздохнул и, не спеша, благословил Егорушку: – Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа. Учись, – сказал он. – Трудись, брат. Ежели помру, поминай. Вот, прими и от меня гривенничек. Егорушка поцеловал ему руку и заплакал. Что-то в душе шепнуло ему, что уж он больше никогда не увидится с этим стариком».

Конечно, отец Христофор не заслоняет собою главного в произведении – самой степи, пейзажа, Егорушки, возчиков, странников, замечательно, семью еврея Моисея Моисеича – да и вообще по всему повествованию разлита радость изображения Божьего мира – загадочного и страшного, как гроза, но и прекрасного. И одиночество, одиночество! Его нет у отца Христофора (он всегда с Богом, у него нет отъединения), но сам автор томится («То одиночество, которое ждет каждого из нас в могиле, и сущность жизни представляется отчаянной, ужасной»).

«Счастливей меня во всем городе человека нет», – отвечает отец Христофор. А собственно, почему? Он не богат, не знатен. Но у него удивительный – и в глубине его лежащий – угол зрения. Он все видит и чувствует легко, потому и сам счастлив и вокруг распространяет «легкое дыхание». «Грехов только много, да ведь один Бог без греха: ежели б, скажем, царь спросил: „Что тебе надобно? Чего хочешь?“ Да ничего мне не надобно! Все у меня есть и все Слава Богу».

Но не все в этой повести, как отец Христофор. Есть и недовольные, злые. Еврейская корчма взята из молодости Чехова. Некогда, возвращаясь в Таганрог, совсем юным, он заболел и лежал в подобной корчме. Еврей-хозяин с женой были добры, за подростком ухаживали. Но вот совсем другой образ – брата хозяина, Соломона… в нем отрицание, озлобленность. И чувствуется в нем отголосок тех событий, которые совсем недавно в России происходили. После многочисленных покушений и убийства императора Александра II прошло всего семь лет. И теперь после воцарении Александра III жизнь в России с большим трудом налаживалась и успокаивалась. Но отголоски былого еще ощущались, звучали то тут, то там…

Молодой возчик Дымов похож на горьковских героев, босяк – русская разлюли-малина. И дико хохочет, и фыркает, купаясь, и ни с того ни с сего убивает безвредного ужа, и тоже все ни к чему, тоже несчастен, заброшен и неудачник, разрушитель и саморазрушитель. Эти две фигуры описаны правдиво и пророчески, если бы они до революции дожили, то наверняка послужили бы ей, особенно на первых порах. И жестокому разгулу ее способствовали…

Эта повесть имела большой успех. Известный поэт Плещеев, бывший петрашевец и сподвижник Достоевского по эшафоту, редактор «Северного вестника», где «Степь» печаталась, был в «безумном восторге». Он так отозвался: «Я давно ничего не читал с таким наслаждением». Двоюродному своему брату Чехов писал: «Повесть еще не напечатана, но уже наделала немало шуму. Разговоров в столицах будет немало». Позже: «Моя повесть… имеет успех. Получаю захлебывающиеся письма». Критика тоже приветствовала. Нельзя было прицепить «Степь» к какому-нибудь «направлению», «идеям», однако очарование ее все чувствовали.

Первым рецензентом повести стал критик В. Буренин из суворинского «Нового времени». Он увидел в Чехове продолжателя русской литературной традиции, в описаниях природы Чехов соперничает, по мнению рецензента, с Тургеневым. Он назвал Чехова «самым выдающимся молодым литератором современности». Буренин открыл полемику о художественном методе Чехова. Имя Чехова стало модным.

Осенью того же года Чехову произошло и официальное признание: он получил Пушкинскую премию академии в половинном размере – 500 рублей. Он, конечно, рад и пишет Григоровичу: «Премия для меня, конечно, счастье, если бы я сказал, что она не волнует меня, то солгал бы». Он знал, что Григорович «горой стоял за него в академии». Однако и здесь Чехов по врожденной деликатности и скромности старался свой успех преуменьшить. Уверял, что и другие могли бы премию получить: Короленко, например, если бы послал книгу. А в письме к Лазареву-Грузинскому есть даже фраза: «Все, мною написанное, забудется через 5—10 лет», – слова не совсем случайные. Чехов и позже говорил в том же роде («Меня будут читать 7 лет») и оказался таким же плохим пророком, как и насчет революции.

А дома, в дружной семье Чеховых, ликование было огромное. «Сестра… честолюбивая и нервная, ходит к подругам и всюду трезвонит». Про «мамашу», «папашу» и говорить нечего. «Мать и отец несут ужасную чепуху и несказанно рады». Павел Егорыч, по простоте душевной, наверное, надеялся, что сыну Антону теперь дадут орден и станут величать «ваше превосходительство».

Многие читатели полагали, что наиболее удачными были произведения Чехова, напечатанные у Лейкина в «Осколках» и у Суворина в его «Новом времени». Небольшие рассказы Чехова, написанные свежо и красочно, исполненные и лиризма, и тонкого юмора, дали ему славу и прозвище «русского Мопассана». За них-то ему и присудили половинную Пушкинскую премию.

Прослушав как-то свой «осколочный» рассказ, Антон Павлович сказал молодым писателям: «В одном отношении вы все должны быть мне благодарны. Это я открыл путь для авторов мелких рассказов. Прежде, бывало, принесешь в редакцию рукопись, так ее даже читать не хотят. Только посмотрят с пренебрежением. „Что? Это называется – произведением? Да ведь это короче воробьиного носа. Нет, нам таких штучек не надо“. А я вот добился и другим указал дорогу. Да это еще что, так ли со мной обращались! Имя мое сделали нарицательным. Так и острили, бывало: „Эх вы, Че-хо-вы!“ Должно быть, это было смешно. Требовали, чтобы я писал роман, иначе и писателем нельзя называться… Вам хорошо теперь писать рассказы, все к этому привыкли, а это я пробил дорогу к маленькому рассказу, меня еще как за это ругали…»

В том же 1888 году пишет Антон Павлович другой рассказ, связанный с воспоминаниями о жизни чеховской семьи в Трубе. Называется он «Припадок». Помещен в сборнике памяти Гаршина, незадолго перед тем погибшего. Это уже не юмористический, а печальный рассказ. Холодный ноябрьский вечер. Молодой художник и студент-медик уговорили студента-юриста, застенчивого и болезненного, заглянуть в веселые дома. Кончается это посещение нервным припадком студента. А происходит действие в известном тогда Соболевом переулке, сплошь состоявшем из притонов, вблизи от Грачевки, на которой в первое время после переезда ютилась семья Чеховых.

Рассказ мрачен, сам Чехов находил, что он «отдает сыростью водосточных труб». «Но совесть моя по крайней мере покойна: …воздал покойнику Гаршину ту дань, какую хотел и умел. Мне, как медику, кажется, что душевную боль я описал правильно, по всем правилам психиатрической науки».

Однако начало славы Антона Чехова не очень хорошо отзывалось на брате его Александре. К этому времени Александр тоже уже прочно связан с издательством Суворина, там печатается, и фамилия его тоже Чехов. Он тоже пишет рассказы и подписывается очень похоже. Один подписывается: Ан. Чехов, другой Ал. Чехов. В результате возникает мешанина и непонимание. После какого-то очередного рассказа Александра Суворин выговорил автору: «Писать и печатать плохие рассказы можно, но узурпировать чужое имя нельзя». Не сдержался, хотя очень помогал он в это время не только Антону, но и другим членам семейства Чеховых.

Конечно, Антон Павлович откликнулся вполне в своем дружелюбном, примирительном духе. В длинном, спокойном письме он утешает Александра: письмо Суворина писалось под минутным настроением, он, конечно, сам раскаивается и извинится. Подписываться своей фамилией Александр вполне может; рассказ его «очень неплохой», и вообще-то нет мерки, кто лучше пишет, кто хуже, «взгляды и вкусы различны». Через несколько лет все может и измениться, что же, и ему тогда просить разрешения у брата «расписываться Антоном, а не Антипом Чеховым?». А в конце письма он говорит то, что уже прочно угнездилось в душе бывшего «юмориста» Чехова. «Смертного часа нам не миновать, жить еще придется недолго», так что не обращай внимания, пустяки все это, мелочи литературные.

Параллельно с процессом самовоспитания происходила в душе Чехова и другая работа – самокритика. И хотя в конце 1880-х годов он из всех писателей своего поколения выдвинулся на первое место, но упорно продолжал утверждать в своих письмах, что в тогдашней русской беллетристике он, если применять к нему табель о рангах, на тридцать седьмом месте, а вообще в русском искусстве – на девяносто восьмом. Но, должно быть, и в этой цифре почудилось ему самохвальство, потому что вскоре, в письме к своему таганрогскому родственнику, он заменил ее еще более скромной.

Речь шла о композиторе П. И. Чайковском. «В Питере и в Москве он составляет теперь знаменитость № 2, – пишет Чехов. – Номером первым считается Лев Толстой, а я № 877». Чехов всегда и везде скрывал тяготы своего литературного подвига и никогда ни перед кем не обнаруживал того, как торжественно, сурово и требовательно относится он к своему дарованию. Один из самых глубоких писателей, он то и дело твердил о легковесности своего творчества. «Из всех ныне благополучно пишущих россиян я самый легкомысленный и несерьезный», – говорил он в 1887 году в письме к Владимиру Короленко. И это после того, как им были написаны такие проникновенные произведения, как «Счастье», «Дома», «Верочка», «Недоброе дело» и многозначительный рассказ «На пути», в котором тот же Короленко нашел глубокое понимание самой сущности скитавшихся по свету «русских искателей лучшего». Верный своей системе скрывать от других все громадное, тяжелое, важное, что связано с его литературной работой, он ни за что не хотел допустить, чтобы посторонние знали, что эта работа требует от него такого большого труда.

Удивительно, что самым нетерпимым, уничижительным критиком в отношении собственного творчества был сам писатель Чехов. Лучше всех, в деталях, подтвержденных многочисленными ссылками, это описывает Корней Чуковский. В 1888 году он писал Суворину: «Приятно думать, что работаешь для публики, конечно, но откуда я знаю, что я работаю именно для публики? Сам я от своей работы, благодаря ее мизерности и кое-чему другому, удовлетворения не чувствую, публика же недобросовестна и неискренна, никогда от нее правды не услышишь и потому не разберешь, нужен я ей или нет. Рано мне жаловаться, но никогда не рано спросить себя: делом я занимаюсь или пустяками? Критика молчит, публика врет, а чувство мое мне говорит, что я занимаюсь вздором» (1888).

И опять здесь звучит резкая и несправедливая самокритика. И «мизерность работы», и «делом я занимаюсь или пустяками», и «чувство мое говорит, что я занимаюсь вздором». И это говорит Чехов в то время, когда он уже издал «Пестрые рассказы», написал пьесу «Иванов», что сделало его широко известным и популярным писателем в обоих столицах.

Если в первые годы своего фельетонного сочинительства писал он очень быстро, то позднее, когда Суворин позволил ему не ограничивать свое писательство временными рамками, то стал он писать тщательно, обдумывая каждую фразу… Времена небрежного многописания безвозвратно прошли для Чехова. Антошу Чехонте сменил взыскательный художник, не допускавший небрежности письма в собственной работе и строго относившийся к неряшеству в работе других.

Виктор Викторович Билибин – русский прозаик, драматург, журналист XIX века – хорошо знал Чехова. Он был признанным мастером малых жанров журнальной прозы: его фельетоны, экспромты, каламбуры были особенно популярны в начале 1880 годов, то есть в то же самое время, когда начал публиковаться Антоша Чехонте. Так вот писатель Билибин писал, что Чехов не был скороспелым баловнем фортуны и успеха добился медленным, тяжелым, почти «каторжным» трудом. Это, конечно, соответствует истине. Вот наставление Чехова писательнице М. В. Киселевой: «Пишите как можно больше!!! Пишите, пишите, пишите, пока пальцы не сломаются!» Или Леонтьеву-Щеглову: «Вас нужно не столько хвалить за то, что Вы хорошо пишете, сколько бранить и поносить за то, что мало пишете… Зажгите себя! Ведь Вы так легко воспламеняетесь! Малописание для пишущего так же вредно, как для медика отсутствие практики».

Даже тогда, когда Антон Павлович сознавал действительную цену своего писательства, он готов был умалять его значение. Возможно, происходило это оттого, что он боялся чувства внутреннего самоуспокоения, отдохновения на лаврах. Он постоянно критиковал свое творчество ради того, чтобы не остановиться на достигнутом, чтобы понукать и подгонять себя к новым достижениям. Ведь он очень любил писательство и смысл его видел в постоянном самосовершенствовании, в освоении новых тем и форм. Он боялся, что засосет его болото самоуспокоения и самоудовлетворения и тогда произойдет остановка в творческом процессе и деградация. Каждый день Чехова – это преодоление, борьба, движение. Per aspera ad astra, или через трудности и к звездам, – это латинское изречение характеризует стремления писателя.

Антон Павлович Чехов. 1887 г.

Но в то же время аскетом и затворником Чехов никогда не был. «Пишу повесть для толстого журнала. Скоро кончу и пришлю. Ура-а-а!!!.. Давайте-ка летом напишем по роману! Возьмем много денег и поедем куда-нибудь к лешему. 12 янв(аря) у меня пьянство – Татьянин день. 17 янв(аря) тоже пьянство – я именинник» (Леонтьеву-Щеглову, 10 января 1888 года).

Написал Чехов очень много, около 900 различных произведений (коротких юмористических рассказов, серьёзных повестей, пьес), многие из которых стали классикой мировой литературы. А ведь он умер рано, всего в 44 лет, и в последние годы был тяжело болен. То есть продуктивность невероятная. Труженик он был великий, творил как целая фабрика и притом замечательные произведения создавал. Ведь сколько лет прошло, а мы и по сию пору его рассказами зачитываемся.

Но в то же время не было строже, жестче и несправедливее критика своего творчества, чем он сам. О своих великих произведениях Чехов мог отозваться так: «рухлядь», «дребедень», «ерундишка», «жеваная мочалка», «канифоль с уксусом», «увесистая белиберда». Таковы были обычные его приговоры чуть ли не каждому новому своему произведению.

В раннем дебюте и первоначальной легкости работы до известной степени лежало объяснение и того несерьезного взгляда Чехова на свое писательство, какое долго держалось в нем. К. Чуковский поражался скромностью Чехова: «Чеховская пьеса „Иванов“ еще не появлялась в печати, а уж он называл ее „Болвановым“, „поганой пьесенкой“. Даже изумительная „Степь“, этот – после Гоголя – единственный в мировой литературе лирический гимн бескрайним просторам России, и та названа у него „пустячком“, а о ранних шедеврах Чехова, о таких как „Злоумышленник“, „Ночь перед судом“, „Скорая помощь“, „Произведение искусства“, которые нынче вошли в литературный обиход всего мира, объявлено тем же презрительным тоном, что это рассказы „плохие и пошлые…“». О «Трагике поневоле» Антон пишет «паршивенькая пьеска», «старая и плоская шутка». О рассказе «Предложении» – «пресловуто-глупая пьеса…».

Известно около четырех с половиною тысяч его писем к родственникам, друзьям и знакомым, и характерно, что ни в одном из них он не называет своего писательства творчеством. Ему как будто неудобно применять к своей литературной работе такое пышное и величавое слово. Когда одна писательница назвала его мастером, он тут же поспешил отшутиться от этого высокого звания: «Почему Вы назвали меня „гордым“ мастером? Горды только индюки».

Особенно в первое десятилетие литературной работы во всех своих письмах он говорит о своем писательстве в нарочито пренебрежительном тоне: «Я нацарапал… паршивенький водевильчик… пошловатенький и скучноватенький…», «Постараюсь нацарапать какую-нибудь кислятинку…», «Спасибо за Ваше доброе, ласковое письмецо… Представьте, оно застало меня за царапаньем плохонького рассказца…», «Накатал я повесть…», «Гуляючи, отмахал комедию…» (14, 222, 247; 23, 365). «Отмахал», «смерекал», «накатал», «нацарапал» – это обычные глаголы, которыми он описывал свой литературный труд. Так пишет он и о «Скучной истории», и о «Дуэли», или о «Ваньке», входящем во все учебники по литературе, или об «Именинах», написанных с толстовскою силою.

В зрелости он отошел от такого пренебрежительного жаргона, но по-прежнему сурово отзывался о лучших своих сочинениях: «Пьесу я кончил. Называется она так: „Чайка“. Вышло не ахти. Вообще говоря, я драматург неважный».

Трудился он всегда сверх человеческих сил, но очень редко, да и то самым близким людям, говорил о том, как трудно ему бывает писать: «Написал я повесть… возился с нею дни и ночи, пролил много пота, чуть не поглупел от напряжения… От писания заболел локоть и мерещилось в глазах черт знает что». Таких признаний он делал мало, зато всем направо и налево он твердил о своей якобы сверхъестественной лени: «Ленюсь гениально…», «Лень изумительная», «Из всех беллетристов я самый ленивый…», «В моих жилах течет ленивая хохлацкая кровь…», «Ленюсь я по-прежнему…», «Провожу дни свои в праздности…», «Я хохол, я ленив. Лень приятно опьяняет меня, как эфир…», «Хохлацкая лень берет верх над всеми моими чувствами…». И это, конечно же, говорит о той высокой планке, которую он поставил перед собой в творчестве и ежедневно и ежечасно старался ее преодолеть.

Так же пренебрежительно он отзывался о своих пьесах: «Какие мы драматурги! Единственный, настоящий драматург – Найденов: прирожденный драматург, с самой что ни на есть драматической пружиной внутри».

Или с удовольствием вспоминал критику Толстого в отношении своих пьес: «Знаете, я недавно у Толстого в Гаспре был. Он еще в постели лежал, но много говорил обо всем, и обо мне, между прочим. Наконец я встаю, прощаюсь. Он задерживает мою руку, говорит: „Поцелуйте меня“, и, поцеловав, вдруг быстро суется к моему уху и этакой энергичной старческой скороговоркой: „А все-таки пьес ваших я терпеть не могу. Шекспир скверно писал, а вы еще хуже!“»

Конечно, многое объясняется здесь его беспримерною скрытностью, нежеланием вводить посторонних в свою душевную жизнь. «Около меня нет людей, которым нужна моя искренность и которые имеют право на нее», – признался он в письме В. Г. Короленко в 1888 году. Он всегда предпочитал отшутиться, лишь бы не вводить посторонних в свой внутренний мир. Это была определенная самозащита от чужого вмешательства в его душевную жизнь.

Но чаще всего здесь проявлялось то «святое недовольство» собою, которое свойственно, кажется, одним только русским талантам. И Гоголю, и Тургеневу, и Чехову.

Описывая творчество ведущих литераторов второй половины XIX и начала XX века, нужно понимать политическую обстановку, сложившуюся в стране в те годы. В 1870—1880-х годах в России возникают многочисленные революционные кружки, наблюдается разгул терроризма. На императора Александра II было совершено 7 покушений, и последнее оказалось роковым. 1 марта 1881 года он был убит взрывом бомбы, брошенной ему под ноги членами организации «Народная воля».

Власть перешла к его сыну – Александру III. За взвешенную, мудрую позицию во внешней политике его назвали «Миротворец», так как во время его царствования Россия не принимала участия ни в одной войне. А за умение прекратить внутренний террор и достичь долгожданного спокойствия в стране назвали «Хозяин всей земли русской». Он сменил внутренний курс с либерального на консервативный, частично свернув реформы своего отца. Он понял, что уступками и реформами положение в стране не изменишь.

Была введена цензура, наведен порядок в школах и университетах, чтобы студенты занимались учебой, а не политическими кружками. В своей внутренней политике Александр III руководствовался девизом эпохи Николая I: «Православие. Самодержавие. Народность». Во время царствования Александра III почти не было террористических актов и в стране воцарилась спокойная атмосфера. Революционеры всех мастей в большинстве своем эмигрировали в Европу.

Александра III называли «Русским мужиком», своим видом напоминая богатыря из русских былин. Он был отличным хозяйственником. Во многом этому способствовала отмена подушной подати и введение вместо этого множества косвенных налогов в виде акцизов на водку, табак, сахар, спички и многие другие товары. Вся винная индустрия была монополизирована государством и приносила в казну до четверти бюджета государства. Бюджет из дефицитного стал профицитным.

Темпы производства чугуна, стали и угля были рекордными за всё время и одними из самых высоких в мире. Россия очень быстро догоняла Европу, открывалась масса новых производств по всей стране, преимущественно на иностранные инвестиции. В среднем российская промышленность росла на 7 % в год. Рубль был полностью обеспечен золотом, поэтому иностранцы активно вкладывались в российскую экономику, а российский рубль ценился и за границей.

При Александре III были национализированы имеющиеся железные дороги и строились новые, в частности Транссиб, Закавказская и Закаспийская железные дороги. Тарифы стали едиными, скорость перевозок возросла, увеличился транспортный поток, что приносило в бюджет немалые средства. Расходы на армию были сокращены, зато повысилась её эффективность и обороноспособность. Стало меньше парадов, но больше учений, форма стала менее помпезной, но более удобной и практичной. Чего стоит только знаменитая фраза Александра III: «У России есть только два союзника – армия и флот».

Однако отзывы современников о правлении Александра III были неоднозначными и нередко противоположными. Народ ценил его за прочный мир, спокойствие в стране и заботу. Консерваторы видели в нём идеал царя, несклонного к резким переменам и разрушительным реформам. Либералы же и революционеры были недовольны и винили его в искоренении прогресса, отказе от многих реформ, начатых отцом, от конституции.

По итогам не такого уж и долгого, 13-летнего царствования Александра III Россия набрала мощь и авторитет, растерянный после проигранной Крымской войны, догнала ведущие мировые державы в производственном и экономическом планах, в стране наступил долгожданный покой. Но император неожиданно заболел и 1 ноября 1894 года умер. Ему удалось передать своему сыну Николаю II сильную страну с растущей экономикой и производством, сильной армией и флотом. Однако вскоре после смерти Александра III революционеры из Европы снова хлынули в Россию и развернули свою разрушительную деятельность. Опять начались террористические акты: видных чиновников, военных, государственных деятелей и даже городовых «отстреливали, как куропаток». И все эти ужасные проблемы бурным потоком хлынули на последнего российского императора Николая II Александровича.

Во второй половине XIX века в русской публицистике сформировались два основных направления: консервативно-охранительное и революционно-демократическое. Первое было представлено журналом «Русский вестник» в Москве и газетой «Новое время» в Санкт-Петербурге. Издателем московского журнала был знаменитый Михаил Катков, а петербургской газеты – Алексей Суворин. После смерти Каткова в 1887 году «Русский вестник» в отсутствие своего блистательного лидера потерял былое значение. Пальму первенства перенял Иван Аксаков, но его газеты «День» и «Москва» были закрыты цензурой в конце 1860-х годов, а третью газету, «Русь», он приостановил сам в 1886 году по состоянию здоровья. В том же году он умер. Из патриотических охранительных изданий осталась лишь газета «Новое время». В 1894 году Петербурге умер мудрый и могучий император Александр III, власть в стране перешла к Николаю II, который не обладал силой характера своего родителя. Страна постепенно стала сползать в пропасть либерализма, терроризма и марксизма. И вокруг Суворина стало образовываться кольцо изоляции, которое перешло в откровенную травлю. Здесь хочется напомнить, что именно Суворин разглядел талант Чехова и сделал его известным на всю страну. В 1887 году в его издательстве вышел второй сборник Чехова «В сумерках». На протяжении следующих 12 лет Алексей Сергеевич был главным издателем Антона Павловича.

А теперь о втором направлении. С 60-х годов XIX века в стране набирала силу левая публицистика революционно-демократического направления. В ведущем петербургском журнале «Современник» руководящие позиции занимали Чернышевский и Добролюбов, которые яростно критиковали самодержавие, призывали к революции. Для этого им надо было опираться на публицистов критического направления. Выступали против чистого искусства, по их мнению, литература должна была быть политизированной и вскрывать «язвы общества». «Современник» был закрыт в 1868 году, и Некрасов стал редактором толстого журнала «Отечественные записки» (наряду с Краевским). После смерти Н. А. Некрасова (1878) редакторство перешло к М. Е. Салтыкову-Щедрину. А Н. К. Михайловский и Г. З. Елисеев стали его соредакторами.

Но и этот журнал закрылся в 1884 году, тогда Михайловский перешел в «Северный вестник». Этот журнал издавался с 1885 года Антониной Сабашниковой под редакцией Анны Евреиновой. После закрытия «Отечественных записок» этот журнал стал приютом для группы народников во главе с Н. К. Михайловским. Вся его редакция составилась из бывших сотрудников «Отечественных записок». Кроме Михайловского, который фактически стоял во главе журнала, в нем сотрудничали Г. И. Успенский и С. Н. Южаков, а в редактировании беллетристического и стихотворного отделов участвовал А. Н. Плещеев. Короленко полностью разделял взгляды, пропагандируемые этим журналом, и принимал активное участие в его издании.

Николай Константинович Михайловский был публицистом и теоретиком народничества. Он в ту пору был властителем дум российской передовой интеллигенции. Его отзывы почтительно подхватывались всей столичной и провинциальной либеральной печатью, и стоило ему сказать слово о каком-нибудь литературном явлении, уже множество его учеников и приверженцев на все лады повторяли и обсасывали его приговор в своих газетных и журнальных статейках. В 1880-х годах этот деятель возглавил травлю против Чехова. Он обзывал в своих статьях Чехова «бесчеловечным писателем», которому будто бы «все едино, что человек, что тень, что колокольчик, что самоубийца».

Н. К. Михайловский. Фото начала XX в.

На всю Россию прозвучали тогда его звонкие и хлесткие строки, напечатанные в отношении Чехова: «Господин Чехов… не живет в своих произведениях, а так себе гуляет мимо жизни и гуляючи ухватит то одно, то другое… Господин Чехов с холодною кровью пописывает, а читатель с холодною кровью почитывает». Он «беспечно сидит на берегу житейского моря» и, «вытаскивая из него штуку за штукой, одна другой забавнее», с беззаботным весельем озирает окружающую пошлость, а если зовет куда-нибудь своих современников, то лишь к серенькому заурядному быту и обывательскому тусклому житью. В чеховском «Иванове» критик увидел борьбу с героическими идеалами прошлого, «идеализацию отсутствия идеалов», от которого «плесневеет душа».

А вокруг Михайловского толпилась масса подпевал, которые во всем поддерживали своего патрона. «Такие рассказы, – говорилось в одной из тогдашних рецензий, – например, как „Разговор с собакой“, „Егерь“, „Сонная одурь“, „Кухарка женится“, „Репетитор“, „Надлежащие меры“ и многие другие, – похожи скорее на полубред какой-то или болтовню ради болтовни об ужаснейшем вздоре, нежели на мало-мальски отчетливое изложение осмысленной фабулы. Конечно, подобного сорта творчество дается легко, но и век его не простирается дольше однодневной жизни на газетных столбцах» (Ф. Змиев. «Новь», 1886, № 11).

Удивительные суждения! Многие не понимали того, что Чехов всегда воздерживался выносить собственные суждения, он был художник, а выводы предоставлял делать читателю. Эти обвинения в постыдном равнодушии к людям, как нарочно, было высказаны Чехову в то самое время, когда уже всем стал ясен его талант и величие. В то время, как он сам так сильно был склонен к самокритике и самобичеванию. В то время, когда он, кашляя, трясся в убогой тележке по ужасным сибирским дорогам, чтобы помочь сахалинским отверженным.

Как это напоминает дикие высказывания Н. Чернышевского о дивных стихах А. Фета в 1878 году: «Все стихи такого содержания, что их могла бы написать лошадь, если б выучилась писать стихи…»

В конце 1880-х – начале 1890-х годов, наблюдая необыкновенную популярность Чехова, либералы изменили свою тактику и стали всячески завлекать его в свой лагерь. С этой целью известный писатель либерального направления В. Г. Короленко в феврале 1887 года проездом через Москву навестил Антона Павловича. Проживало тогда семейство Чеховых на Садово-Кудринской в каменном особняке, примыкавшем к большому дому, который представлял собой квартиру в два этажа. Вот как Короленко описал свое впечатление от первой встречи с Чеховым:

«Передо мною был молодой и еще более моложавый на вид человек, несколько выше среднего роста, с продолговатым, правильным и чистым лицом, не утратившим еще характерных юношеских очертаний… Общее впечатление было цельное и обаятельное, несмотря на то что я сочувствовал далеко не всему, что было написано Чеховым. Но даже и его тогдашняя „свобода от партий“, казалось мне, имела свою хорошую сторону». После этого первого знакомства встречались они нечасто. Их литературные связи и симпатии в конце 1880-х и начале 1890-х годов были различны: Чехов был тесно связан с охранительно-патриотическим журналом Суворина, а Короленко известен как левый радикал, критик и ниспровергатель существующих порядков.

Чтобы понять эти взаимоотношения, надо узнать хоть немного о самом Короленко. Его отец Г. А. Короленко служил уездным судьей, мать Э. И. Скуревич была полькой и в детстве научила сына родному языку. Уже с 15 лет Владимир Короленко заинтересовался революционными идеями, а в возрасте 18 лет уже являлся активным членом народнического движения, участвовал в студенческих кружках и сходках. За это весной 1879 года молодого народника исключили из института и отправили в ссылку, в уездный город Глазов Вятской губернии. Вскоре писатель вступил в острый конфликт с глазовской городской администрацией, в результате чего наказание для Короленко ужесточили. Владимиру было предписано отправиться в глухую Бисеровскую волость, где Короленко предстояло жить на хуторе Березовские Починки. Здесь революционный студент прожил вплоть до января 1880 года.

После убийства царя народовольцами в марте 1881 года от Короленко и других студентов потребовали принести личную присягу новому царю Александру III. Короленко отказался, за что в 1881 году снова оказался в сибирской ссылке. В 1885 году ему удалось добиться разрешения на поселение в Центральной России, и он перебирается в Нижний Новгород. Здесь Короленко вплотную занялся литературной работой. Здесь же он и женился на своей давней знакомой, революционерке Евдокии Ивановской.

В 1886 году вышла первая книга Короленко – «Очерки и рассказы», которая познакомила читателя с жизнью и культурой народов Севера. Еще через год вторая книга – «Павловские очерки». Затем выходят три произведения Короленко, которые делают его популярным. Это «Сон Макара», «В другом обществе» и «Слепой музыкант». Особенно популярен был «Слепой музыкант» – сентиментальная повесть, написанная в стиле «Бедной Лизы» Карамзина.

Кроме того, Короленко увлекался публицистикой, писал о злободневных проблемах современности: о голоде 1891–1892 годов, о произволе жандармов, о судебных ошибках, об угнетении в империи евреев. Владимир Галактионович боролся с черносотенцами, разоблачал известное «дело Бейлиса», которое, по его мнению, было искусственно создано для организации еврейских погромов.

В эти годы в печати шла настоящая информационная война, направленная против власти. Печать, используя примеры подавления революционных выступлений в крае, создавала негативное по отношению к власти общественное мнение, замалчивая факты революционного движения и преувеличивая жестокость власти в процессе его подавления. Она революционизировала население, способствовала размаху террора и мало помогала становлению правового государства. Талантливая публицистика В. Г. Короленко, направленная на борьбу с «беззаконием», поддерживала все эти устремления либерально-демократической печати. Консервативная публицистика, включившаяся в информационную войну на стороне власти и пытавшаяся более объективно освещать события, проигрывала левой печати в борьбе за общественное мнение.

Вот тут и случился в судьбе Короленко неприятный эпизод, когда его предвзятость в буквальном смысле приговорила к смерти человека. Дело было в 1906 году, когда Владимир Галактионович опубликовал в прессе громкую статью, направленную против действительного статского советника Ф. В. Филонова, отправленного правительством усмирять малороссийских крестьян в Сорочинцах. Короленко в своих статьях изобразил Филонова настоящим держимордой, злодеем, что не соответствовало действительности. И вскоре нашелся некий студент, который, начитавшись публицистики «Галактионыча», застрелил советника. У Филонова осталась беременная супруга. Короленко прекрасно понимал, что публикование обличительной статьи в то страшное время, когда и без всякого повода городничих и губернаторов отстреливали или взрывали революционеры, означало вынесение смертного приговора. После этого в Думе Короленко назвали «писателем-убийцей».

Короленко был тесно связан с другими революционно настроенными публицистами – Михайловским, Успенским, Плещеевым – и стремился познакомить их с Чеховым. В конце 1880-х годов эта встреча состоялась в Санкт-Петербурге, в меблированном доме Пале-Рояль.

Вот как об этом вспоминал Короленко: «Мы вместе с ним (с Чеховым) отправились в назначенный час в „Пале-Рояль“, где тогда жил Михайловский и где мы уже застали Глеба Ивановича Успенского и Александру Аркадьевну Давыдову (впоследствии издательницу журнала „Мир божий“). Но из этого как-то ничего не вышло. Глеб Иванович сдержанно молчал (тогда у него начинали уже появляться признаки сильной душевной усталости и, пожалуй, предвестники болезни). Михайловский один поддерживал разговор, и даже Александра Аркадьевна – человек вообще необыкновенно деликатный и тактичный – задела тогда Чехова каким-то резким замечанием относительно одного из тогдашних его литературных друзей. Когда Чехов ушел, я почувствовал, что попытка не удалась. Глеб Иванович, с которым мы вместе вышли от Михайловского, заметил, с своей обычной чуткостью, что я огорчен… Теперь я понимаю, что веселость тогдашнего Чехова, автора „Пестрых рассказов“, была чужда и неприятна Успенскому… И я помню, с каким скорбным недоумением и как пытливо глубокие глаза Успенского останавливались на открытом, жизнерадостном лице этого талантливого выходца из какого-то другого мира, где еще могут смеяться так беззаботно. Чехов тоже инстинктивно сторонился от назревшего уже в Успенском настроения, которое сторожило его самого, – и они разошлись несколько холодно, пожалуй, с безотчетным нерасположением друг к другу».

Дело в том, что писатель Г. Успенский был мрачного склада, его даже называли чутким печальником народного горя. В 1880-х годах он стал быстро угасать. Жена его постоянно болела, семья бедствовала. Сам он стал сильно пить, заработал «нервную горячку» и последние 10 лет своей жизни провел в больнице для душевнобольных в Новгороде.

Таким образом, это первое знакомство А. П. Чехова с революционерами-демократами закончилось ничем. Привлечь его на свою сторону не удалось. Однако Чехова это ничуть не расстроило. Вот как он об этом вспоминал: «Каждый день знакомлюсь. Вчера, напр., с 10 ч. утра до трех я сидел у Михайловского… в компании Глеба Успенского и Короленко: ели, пили и дружески болтали. Ежедневно видаюсь с Сувориным, Бурениным и пр. Все наперерыв приглашают меня и курят мне фимиам. От пьесы моей все положительно в восторге».

Но это первое знакомство с левой прессой и ее представителями не стало последним. В каждый свой приезд в Петербург Чехов теперь посещал кружок молодых начинающих писателей у А. Н. Плещеева. Ладыженский, тоже, как правило, посещавший эти вечера, вспоминал: «Вот здесь-то в один из зимних вечеров привелось мне встретиться и познакомиться с А. П. Чеховым. Молодой и красивый, с прекрасными задумчивыми глазами, он на меня с первого же раза произвел неотразимое, чарующее впечатление. Он жил тогда в Москве и приезжал ненадолго в Петербург по зимам, где на сцене шли его водевили, а в „Новом времени“ печатались его рассказы. Это был период его художественной деятельности, когда знакомое в литературной среде имя Антоши Чехонте уступало уже в широкой публике первым лучам славы имени Антона Чехова: помню, изданные Сувориным „Хмурые люди“ и „Пестрые рассказы“ как раз в это время производили сенсацию. По обыкновению, мы и в этот раз засиделись до поздней ночи и говорили о литературе и общественной жизни. Чехов показался мне малоразговорчивым, каким он и был на самом деле. Говорил он охотно, но больше отвечал, не произнося, так сказать, монологов… Вышли мы вместе на улицу уже после ужина. Над Петербургом стояла тихая и мягкая зимняя ночь. Нам было по дороге, и мы шли, продолжая разговор этого вечера на общественные и литературные темы. Чехов говорил о необходимости настроения в стихотворениях. Говорил он, волнуясь и повторял, что желал бы быть понятен. Смысл его речи был тот, что вся жизнь целиком может давать содержание для художественной работы, которая характеризуется правдивостью настроения изображаемого.

– Я же ничего сегодня и не отрицал в нашем литературном споре, – сказал он и, остановившись, прибавил: – Только не надо нарочно сочинять стихи про дурного городового! Больше ничего».

Эта последняя фраза Чехова о многом говорит. Воспоминания А. С. Лазарева-Грузинского: «Среди писательских заветов Чехова восьмидесятых годов неизменным было предостережение против тенденциозности писаний. В те годы Чехов был страшным врагом тенденциозности и возвращался к этому вопросу с каким-то постоянным и странным упорством и в зимние вечера в кабинете корнеевского дома, и в летние дни во время прогулок в бабкинском лесу; каждый раз наш разговор на эту тему заканчивался фразой Чехова: „И что бы там ни болтали, а ведь вечно лишь то, что художественно!“ В одном из писем, кажется к Щеглову, Чехов обмолвился странным признаньем, что не сумеет объяснить, почему ему нравится Шекспир и совсем не нравится Златовратский».

Критики называли либерального писателя Златовратского «владимирским Щедриным». По их мнению, он достиг совершенства, обличая уклад русской деревни и жизнь ее жителей – крестьян. По-видимому, Чехов хотел сказать, что те вечные проблемы, которые поднимал в своих произведениях Шекспир, не могут сравниться с временными и нередко надуманными коллизиями в произведениях Златовратского.

Короленко разделял творчество Антона Павловича на три периода. Он всерьез полагал, что Чехов был поначалу двух видов – это шутейный Чехонте времен Лейкина и Суворина, затем уже полевевший, серьезный, знаменитый Чехов, который стал таким в результате сближения с либералами и их призывами. Ну и в конце уже третий Чехов – драматург, мечтавший о «небе в алмазах». Переходу ко второму и третьему периодам литературной деятельности (по классификации Короленко) способствовало сближение Чехова с самим Короленко, Горьким и В. А. Поссе[1].

И тот же Короленко повсюду распространялся о разрыве Чехова с Сувориным и переходе его в левый лагерь. На самом деле большой вопрос, был ли этот разрыв. Вот что пишет сотрудник «Нового времени», хорошо знавший и Чехова, и Суворина Амфитеатров: «Мне всегда почти оскорбительно читать те статьи… которых неловкое доброжелательство… старается раздробить поразительную цельность личности Чехова искусственным делением его биографии на три периода, будто бы резко различные между собою: Антоша Чехонте, суворинский Чехов, Чехов либеральных дружб и московского Художественного театра. Неправда это. Не было трех Чеховых. Был он один, всегда все тот же, цельный, прямой, ясный, с первых резвых рассказов в „Будильнике“ и „Осколках“ до стука лопахинского топора в „Вишневом саде“…

…И вот, повторяю, потому-то особенно неприятно, даже до противности, бывает, когда этого, кругом самостоятельного, сплошь естественного, последовательного, логического и с большою волею человека обращают, ни с того ни с сего, в какую-то пассивную куклу, которой поступки, мысли и писания зависели будто бы от того, с кем он в тот или другой „период“ своей жизни и творчества был знаком и близок. Чехов был человек, да еще и какой, а вовсе не кукла, которою сегодня играет Суворин, завтра – Гольцев, послезавтра – Художественный театр и т. д.».

В. Г. Короленко. 1890-е гг.

И особенно несправедливо это было не только по отношению к Чехову, но и Суворину. Еще из воспоминаний Амфитеатрова: «Фальшивость подобных опытов обнаруживается с особенною наглядностью, когда Чеховым стараются бить по Суворину. Большая ненависть к последнему наводит многих на тенденцию рассматривать „суворинский период“ Чехова как темное пятно в жизни и творчестве Антона Павловича. Суворина при этом изображают каким-то демоном-отравителем, который губил и вовсе погубил бы чеховский талант, если бы его не спасла либеральная Москва. Чехов очень хорошо сделал, что сошелся с либеральною Москвою. Да и не мог он с нею, в конце концов, не сойтись. Это сближение было совсем не случайным и внезапным, но естественным, логическим, непременным. Но я прямо и категорически утверждаю, что для того, чтобы либеральная Москва приняла Чехова в свои объятья, ему не пришлось ни на йоту изменить прежнему себе. Либеральная Москва приняла его совершенно тем же, каков он был у Суворина. …В позднем покаянии, что в 1880 годах прозевала, в обычных предубеждениях, огромный талант – поклонилась она Чехову, а не Чехов ей».

Писатели левого направления сознательно умаляли значение Суворина в жизни Чехова и развитии его таланта. Эта позиция была питаема чисто политическими мотивами. Беспристрастный, объективный исследователь это отвергнет. По мнению Амфитеатрова, роль Суворина в жизни Чехова была «прекрасна». И не было никакого Чехова суворинского, никакого Чехова либеральной Москвы, а был только Чехов сам по себе, перед которым Суворин благоговел с первого его серьезного выступления в литературе, а либеральная Москва пришла к тому же благоговению десять лет спустя, в 1890-х годах. И совершенно верным представляется мнение Амфитеатрова о заслуге Суворина: то, что «гений Чехова мог спокойно развиться в такую победную самостоятельность, Суворину, конечно, принадлежит громадная часть, которая и останется незабвенной в истории русской литературы. И напрасно стараются ее умалить те, не столько критики, сколько политики, которым очень хотелось бы приобрести Чехова, но вычеркнуть из его жизни Суворина. Это все равно, что вычеркнуть из Чехова и „Сумерки“, и „Хмурых людей“, и „Дуэль“, и „Иванова“, не говоря уже об оставшемся позади Антоше Чехонте».

Три лета подряд – с 1885 по 1887 год – Чеховы отдыхали в Бабкине. В марте 1888 года стал обсуждаться вопрос: куда поехать на дачу? Отправляться опять в Бабкино уже не хотелось, ибо Антону нужны были новые места и новые сюжеты, к тому же он начал подозрительно кашлять и все чаще и чаще стал поговаривать о юге, о Святых горах в Харьковской губернии и о дачах близ Таганрога.

В это время на помощь семейству Чеховых явился А. И. Иваненко. Украинец, уроженец города Сумы Харьковской губернии, он, узнав о стремлениях Антона Павловича, тут же стал с увлечением расхваливать свою родину и советовать ехать отдыхать именно туда. При этом он указал на своих хороших знакомых, местных помещиков Линтваревых, живших около Сум, на Луке. Антон Павлович написал им письмо с запросом, и вскоре от них был получен благоприятный ответ. Таким образом, вопрос о поездке на Украину был решен, хотя и не окончательно, так как Антон колебался заглазно нанять эту дачу. Ведь ехать надо было далеко и всей большой семьей.

Младший брат Михаил был уже студентом третьего курса. Заработав перепиской лекций и печатанием детских рассказов 82 рубля, он решил прокатиться на юг, в Таганрог и в Крым, насколько хватит этих денег, и возвратиться оттуда прямо в Москву. Решение ехать на дачу на Украину он не одобрял, так как привык к Бабкину и нежно привязался к его обитателям. Но когда он выезжал 17 апреля из Москвы, брат Антон попросил его свернуть от Курска к Киеву и затем доехать до Сум. Побывать у Линтваревых, осмотреть дачу на Луке, сообразить что и как и обо всем подробно ему отписать. Эта поездка не входила в планы Михаила, но Антону он не мог отказать.

После изысканного Бабкина дача на Луке произвела на него самое унылое впечатление. Усадьба была запущена, посреди двора стояла огромная лужа, в которой с наслаждением валялись большущие свиньи и плавали утки; парк походил на дикий, нерасчищенный лес, да еще в нем находились могилы. Кроме того, либеральные Линтваревы увидели Мишу в студенческой форме и с первого же взгляда отнеслись к нему как к ретрограду. Одним словом, первое знакомство с Лукой оказалось не в ее пользу. Так Михаил и отписал брату Антону с дороги, советуя ему не торопиться с переездом на лето в Сумы.

Но пока он гостил в Таганроге да ездил в Крым, Антон Павлович все-таки снял дачу у Линтваревых. Таким образом лето 1888 года Чехов с семьей провел на Украине, в Сумском уезде, в усадьбе Лука на реке Псёл. С хозяевами Чеховы сразу подружились. Также было и в Бабкине и будет в Богимове. «Все они, – писал о Линтваревых Чехов, – умны, честны, знающи, любящи». Перед тем как осесть в Сумах, Антон решил попутешествовать по Украине. Ведь путешественником он был страстным. Он побывал на ярмарке в Сумах, в Лебедянке, в Гадяче, в Сорочинцах. Всего проехал в коляске более 400 верст. В это лето Чехов успел съездить еще в Полтавскую губернию. Впечатления тех летних месяцев щедрее всего отразились в «Именинах», писавшихся сразу после Луки, в сентябре 1888 года. Имение, описанное там, целиком «линтваревское» – с их усадьбой, рекой, челноками, музыкантами в лодках, спорами.

В первых числах мая Антон Чехов переехал в имение Линтваревых на Луке с матерью и сестрой. В его письмах самое восторженное отношение к этой даче и ее окружению. Ему нравилось все: пруд, «старый-престарый сад», сама усадьба, река, катание на лодке, мельница, хохлы, их белые хаты и их речь. И конечно, рыбная ловля. «Река широка, глубока и красива. Водятся в ней следующие рыбы: окунь, чебак, язь, судак, белизна (порода шилишпера), голавль, плотва, сом, сибиль, щука ласкирка… Первая рыба, которую я поймал на удочку, была щука, вторая – большой окунь… Требуются большие крючки для сомов…» (И. П. Чехову). В письме даже помещен рисунок большого соминого крючка.

Однажды Антон ночевал с «маньяками-рыболовами» на островах и всю ночь ловил рыбу. Все лето у них были гости: флейтист А. И. Иваненко, поэт А. Н. Плещеев, беллетрист К. С. Баранцевич… Получилось то, что никак не ожидалось от провинциального хутора: музицирование. Жорж Линтварев оказался неплохим пианистом, а его сестра Наталья пела. Были и здесь разговоры о литературе, игры, шаржи – совсем как в Бабкине, хотя и проще, демократичней.

Писал Чехов в Линтварево мало. «Помнится, – рассказывает Баранцевич, – что в течение недельного пребывания моего у Антона Павловича он всего один или два раза делал попытки писать, чуть ли не тут же у всех на глазах. Так называемая „комната А.П.“ всегда была занята людьми, всегда в ней кто-нибудь да находился. С первого же дня моего приезда в этой комнате, на письменном столе, я увидел несколько четвертушек бумаги и на одной из них что-то, набросанное характерным почерком А.П. В день моего отъезда четвертушки бумаги лежали на прежнем месте, и издали, на глаз, можно было видеть, что к начатому не прибавлено ничего. Все, кто ни бывали в этой комнате, – а бывали в ней многие, раз даже я увидел какого-то сельского учителя с гитарой, по справке у Антона Павловича, оказавшегося ему почти незнакомым, – все бывшие здесь могли свободно читать, что начал писать А.П., – Чехов не скрывал своих произведений.

Создавал он их втихомолку, занося в записную книжку образы и мысли, занося где придется – дома, за обедом, ночью на ступеньках крыльца (он особенно любил сидеть за полночь на ступеньках крыльца), на лодке, в поле, гуляя, – и эту свою записную книжку, должно быть, берег и прятал, потому что я никогда нигде ее не видел…»

Многостраничные письма с Луки напоминают страницы чеховской прозы, быть может, поэтому он здесь писал так мало. В основном это были письма Суворину: «Природа и жизнь построены по тому самому шаблону, который теперь так устарел и бракуется в редакциях: не говоря уж о соловьях, которые поют день и ночь, о лае собак, который слышится издали, о старых запущенных садах, о забитых наглухо, очень поэтичных и грустных усадьбах, в которых живут души красивых женщин, не говоря уж о старых, дышащих на ладан лакеях-крепостниках… недалеко от меня имеется даже такой заезженный шаблон, как водяная мельница (о 16 колесах) с мельником и его дочкой, которая всегда сидит у окна и, по-видимому, чего-то ждет» (30 мая 1888 года).

Это было время расцвета их близости. Суворин был человек интересный, одаренный, из русских самородков и самоучек, с блестящей судьбой. Глядя на это умное, русско-народное лицо с широкими скулами, глазами не без лукавства, на бороду с проседью, длинный сюртук, сразу скажешь – особенный человек. Чехова он рано оценил и полюбил. Влияние на него оказывал очень хорошее. Был высоко культурен, разносторонен, даровит и с запросами высшими, он Чехова возбуждал в духовной области и в искусстве. Да и много лучше понимал вольность и широту тогдашнего чеховского писания, чем люди типа Михайловского, не говоря уже о Скабичевских.

В одном из писем Чехов описывает Суворину членов семьи Линтваревых: «Мать-старуха, очень добрая, сырая, настрадавшаяся вдоволь женщина; читает Шопенгауэра и ездит в церковь на акафист; добросовестно штудирует каждый номер „Вестника Европы“ и знает таких беллетристов, какие мне и во сне не снились… Ее старшая дочь, женщина-врач, – гордость семьи и, как величают ее мужики, святая – изображает из себя воистину что-то необыкновенное. У нее опухоль в мозгу; от этого она совершенно слепа, страдает эпилепсией и постоянной головной болью. Она знает, что ожидает ее, и стоически, с поразительным хладнокровием говорит о смерти, которая близка… Когда я вижу на террасе слепую, которая смеется, шутит, или слушает, как ей читают мои „Сумерки“, мне уже начинает казаться странным не то, что докторша умрет, а то, что мы не чувствуем своей собственной смерти и пишем „Сумерки“, точно никогда не умрем… Вторая дочь – тоже женщина-врач, старая дева, тихое, застенчивое, бесконечно доброе, любящее всех и некрасивое создание. Больные для нее сущая пытка…»

Был случай: на фельдшерский пункт, где принимали Линтварева и Чехов, пришла баба с раковою опухолью на шее. Сделать ничего было нельзя. «Докторша глядела на нее так глубоко-виновато, как будто извинялась за свое здоровье и совестилась, что медицина беспомощна… Я думаю, что она никому не сделала зла, и сдается мне, что она никогда не была и не будет счастлива, ни одной минуты».

В свой флигель у Линтваревых Чехов пригласил в гости другого своего приятеля из старших – А. Н. Плещеева, редактора «Северного вестника». Плещеев был благодушный барин, в литературе хорошо разбиравшийся, сам же поэт весьма посредственный и «идейный», типа «вперед на бой, в борьбу со тьмой». Он гостил у Чехова три недели, был интересен, за ним ухаживали дамы, как за престарелой знаменитостью. «На него глядят все как на полубога, считают за счастье, если он удостоит вниманием чью-нибудь простоквашу, подносят ему букеты, приглашают всюду и т. п.», «Здесь он изображает то же, что и в Петербурге, т. е. икону, которой молятся за то, что она стара и висела когда-то рядом с чудотворными иконами». Сам же Чехов считал его в то время просто хорошим, теплым и искренним человеком, без чудотворности, а кроме того, он «сосуд, полный традиций, интересных воспоминаний и хороших общих мест».

Некоторые «идейные» критики уже тогда упрекали Чехова за «безыдейность» творчества. Чехов в одном из писем этого лета оборонялся так: не дело художника решать, его дела изображать. Пусть решает читающий. Приятелю Щеглову не нравилось, что один рассказ Чехова кончался фразой: «Ничего не разберешь на этом свете». По мнению Щеглова, писатель должен быть и психологом и во всем разобраться. Тут Чехов с ним не соглашался, принуждения он не любил.

Время было такое, что с «како веруешь» приставали упорно и по большей части касалось это политики, «либерализма», «консерватизма» – скучнейших для поэта дел. Чехов защищал право на вольность – как мне нравится, так и пишу. Могу писать только о том, что меня возбуждает и увлекает, и буду об этом писать. Тут он вполне прав.

Лука. Имение Линтваревых в Харьковской губернии, где Чехов жил летом в 1888–1889 гг.

Но не начинало ли его самого беспокоить, что ведь он не только писатель, но и человек и во что, собственно, верит, чего хочет? Беспокойство это еще подспудно, еще очень много в авторе сил стихийных, непосредственного жизнелюбия – мир так широк, так хочется все увидеть, в себя вобрать, преклониться перед красотой Божьего творенья… Однако самые серьезные вопросы о жизни и смерти никогда не сходили с горизонта Чехова. Но велика была еще сила молодости и непосредственности, просто говоря – жажда жизни и зрелищ ее. Не вечно же ловить пескарей в реке Псёл: на свете есть и Кавказ, Крым, Азия.

В июле Чехов отправился на дачу Суворина в Феодосию. Его путь: Харьков – Симферополь – Севастополь – Ялта – Феодосия. Десять дней – на даче Суворина, разговоры, море, пляж. Загорал, купался в море «нежной синевы»… – и целыми днями философствовал с Сувориным. Это наша Россия того времени. Говорят, что русский писатель конца века мог с утра до позднего вечера разглагольствовать о Боге, мире, человеке, добре, зле… На роскошной даче Суворина шла увлекательная жизнь. Много общались, ели, пили, ездили в гости, принимали. Чехов в это время увлекался Сувориным и отзывался о нем: «Это большой человек». Нравилась ему и его вторая жена Анна Ивановна, женщина, видимо, своеобразная. То болтала вздор, то вдруг начинала говорить умно и самостоятельно. «По вечерам сидит на песке и плачет, по утрам хохочет и поет цыганские романсы». Среди разных людей, кого пришлось ему там видеть, отметил он Айвазовского. Это «смесь добродушного армяшки с заевшимся архиереем».

Через 10 дней Чехов поехал с сыном Суворина путешествовать на Кавказ: Новый Афон – Сухуми – Поти – Батум – Тифлис – Баку. Черноморское побережье, мир полутропический раскрылся перед ним. Сколько невиданного, роскошного в природе, сколько встреч, впечатлений! На Новом Афоне познакомился с архиереем Геннадием, епископом Сухумским. Этот уже не заевшийся: верхом на лошади скромно объезжает епархию. Через несколько лет в «Дуэли» мелькнет его привлекательный облик.

Вместе с Сувориным-сыном добрался он до Тифлиса, побывал в Баку. Далее был план плыть по Каспию в Узнада, на Закаспийскую дорогу, в Бухару, Персию. Но у Суворина тяжко заболел брат, Суворины-старшие были в отчаянии, телеграммы летели ежедневно. Наконец брат скончался. Пришлось спешно возвращаться.

Чехов вернулся на Псёл к Линтваревым. Странствия показались ему удивительными. Он решил следующим летом съездить в Турцию, Грецию, в Константинополь и на Старый Афон. Тяга к путешествиям была у него огромная…

Наступила осень 1888 года, а с ней зловещее знамение – кровохарканье. И по-видимому, на этот раз сильное, нешуточное. Из письма А. С. Суворину, Москва, 14 октября 1888 года: «Я в плохом настроении: у меня кровохарканье. Вероятно, пустяки, но все-таки неприятно… Третьего дня или днем раньше – не помню, я заметил у себя кровь, была она и вчера, сегодня ее уже нет. Каждую зиму, осень и весну и в каждый сырой летний день я кашляю. Но все это пугает меня только тогда, когда я вижу кровь: в крови, текущей изо рта, есть что-то зловещее, как в зареве. Когда же нет крови, я не волнуюсь и не угрожаю русской литературе „еще одной потерей“. Дело в том, что чахотка или иное серьезное легочное страдание узнаются только по совокупности признаков, а у меня-то именно и нет этой совокупности. Само по себе кровотечение из легких несерьезно; кровь льется иногда из легких целый день, она хлещет, все домочадцы и больной в ужасе, а кончается тем, что больной не кончается – и это чаще всего. Так и знайте на всякий случай: если у кого-нибудь, заведомо не чахоточного, вдруг пойдет ртом кровь, то ужасаться не нужно. Женщина может потерять безнаказанно половину своей крови, а мужчина немножко менее половины…»

Но думать об этом не хотелось, в это время друзья-литераторы были заняты другим волнующим проектом. Суворин написал четырехактную пьесу «Татьяна Репина», премьера которой состоялась в Петербурге 11 декабря 1888 года. Суворинская «Татьяна» имела оглушительный успех у публики, и о ней все только и говорили. Сюжет этой пьесы был взят из жизни, основой ее послужила трагическая судьба знаменитой оперной певицы и драматической актрисы Евлалии Кадминой (1853–1881).

Она родилась в Калуге в семье калужского купца Павла Максимовича Кадмина и цыганки Анны Николаевны. Отец выделял её на фоне других детей и в 12 лет устроил в престижное учебное заведение – московский Елизаветинский институт. Юные воспитанницы часто давали концерты для гостей. Обладая замечательным голосом, Евлалия часто принимала в них участие. В 1870 году такой самодеятельный концерт посетил Николай Григорьевич Рубинштейн и был поражен пением Евлалии.

Николай Григорьевич помог девушке не только стать студенткой Московской консерватории по классу пения, но ещё и получать стипендию. В числе учителей Кадминой был Петр Ильич Чайковский. Он тоже был очарован «бархатным богатым меццо-сопрано» Кадминой, написал специально для неё музыку к весенней сказке А. Н. Островского «Снегурочка» и посвятил ей свой романс «Страшная минута».

После окончания консерватории с серебряной медалью в 1873 году Кадмина получила приглашение петь на сцене Большого театра. Звезда ее поднималась все выше, и в 1875 году Кадмина решила не продлевать контракт с Большим театром, а приняла приглашение работать в Санкт-Петербурге, в Мариинском театре. Её исполнением роли боярыни Морозовой в «Опричнике» и Ратмира в опере «Руслан и Людмила» все восхищались, хотя, как всегда, доносились и критические голоса завистников.

В 1876 года Кадмина неожиданно для всех уходит из Императорского театра и возвращается в Москву, где появляется в нескольких постановках Большого театра, а затем инкогнито уезжает в Италию. Она проводит в Италии два года (с весны 1876 по осень 1878 года), совершенствуя технику пения. Именно там она пробует петь роли сопрано. Такой широкий диапазон, несомненно, радовал и восхищал слушателей, но со временем он губительно сказался на ее уникальном голосе.

Кадмина поёт в Неаполе, Турине, Флоренции и даже в Милане, и всюду ей неизменно сопутствует оглушительный успех. Яркая магическая внешность русской актрисы обращает на себя внимание. Один из соотечественников, увидевший Кадмину в Италии, писал: «За русской красавицей, которая чернее и огненнее итальянок, бегают восхищённые взоры». Будучи в Милане, Евлалия сильно заболевает. Приглашенный к ней молодой врач Эрнесто Фальконе, страстно влюбляется в свою пациентку. Она отвечает ему взаимностью, и вскоре молодые люди поженились.

Кадмина тоскует по Родине и в 1878 году принимает приглашение работать в Киеве. Она переезжает туда с мужем и вскоре с большим успехом поёт на сцене киевского театра. На премьере оперы «Аида» занавес поднимали пятнадцать раз! Затем была успешная партия Маргариты в «Фаусте» Ш. Гуно, потом были «Гугеноты» Мейербера и «Русалка». Она пробует себя и в драматическом театре, с успехом сыграв в «Грозе» А. Н. Островского.

В тот период Евлалии сопутствует невероятный успех, толпы поклонников караулят ее у театра, заваливают цветами и бриллиантами, студенты впрягаются в экипаж и на себе везут прославленную актрису до самого дома. Сила ее таланта потрясает, завораживает современников. Кажется, она не играет – полностью перевоплощается в своих героинь, живет их жизнью. Ее боготворят. Сходят по ней с ума. Ей поклоняются. Однако, с другой стороны, ей завидуют и ненавидят. Особенно певицы, которые из-за таланта Кадминой остались без ангажемента.

Из воспоминаний современника Кадминой: «Стоит только поймать гипнотический, бездонный взгляд этой женщины, как по телу словно пробегает разряд молнии, голова идет кругом, а сердце начинает бешено колотится». Многие писали о неуживчивом, неукротимом нраве певицы, о ее цыганском темпераменте. И любое происшествие такого рода тут же попадало в прессу и смаковалось театральными критиками.

Но у характера Евлалии Кадминой была и другая сторона. Вот как вспоминает о ней один из сыновей семьи Алчевских, близких друзей актрисы: «Каждый день она днем приходит к нам. Ласкает нас, детей. Молчалива, печальна. Глаза под длинными черными ресницами задумчивы. Глаза с поволокой. Говорит своим низким голосом медленно. Никогда не шутит. Никаких разговоров о театральных дрязгах, никакой мишуры. Она уже на сцене владычица, кумир, а как скромно ее гладкое черное платье, облегающее плотно ее классическую красивую фигуру, как деликатны манеры. Весь наш дом ее обожает…»

В семейной жизни тоже начался разлад. Эрнесто Фальконе безумно ревновал жену, всё чаще возникали скандалы. В конечном итоге Фальконе жестоко избил Евлалию. После этого Кадмина обратилась за помощью к влюбленному в нее репортеру, и он увез ее на дачу, где она несколько дней жила с ним, а раздраженный Фальконе уехал обратно в Италию. После этого случая Кадмина решила переехать в Харьков.

В 1880 году она поступает в Харьковский оперный театр, но пропоет она там недолго, всего один сезон. Из-за увлечения партиями сопрано певица начинает стремительно терять голос. А ведь ей было всего 27 лет. Оперу пришлось оставить и перейти в драматический театр.

В 1881 году Кадмина страстно влюбляется в офицера. Вспыхивает роман. Её избранник, происходивший из обедневшего дворянского рода, тоже влюблен в Евлалию, но финансовое положение подталкивает его к решению жениться, и вскоре он подыскивает себе выгодную партию. А 4 ноября 1881 года офицер приходит вместе со своей невестой на спектакль, где играла Кадмина. В тот день она исполняла главную роль в пьесе А. Островского «Василиса Мелентьева». Внезапно в зрительном зале она увидела в ложе любимого с невестой. В антракте Кадмина нашла в уборной коробок спичек, отломила фосфорные головки, залила их чаем и выпила эту смесь.

Прозвенел звонок, актриса вышла на сцену и даже начала играть, но, к ужасу первых рядов, вдруг смертельно побледнела и упала без сознания. Занавес закрыли, спектакль, конечно, прекратили. Доктора ничего не смогли сделать. Актриса умерла через шесть дней в страшных муках. Ей только исполнилось 28 лет. Современники вспоминали о Кадминой как о «Комете дивной красоты» (Анатолий Луначарский) и «Горестной легенде харьковской сцены» (Александр Лейбфрейд). Самоубийство актрисы на сцене так же вызвало целую волну откликов в русской литературе, в прозаической и драматической форме, среди прочего ей посвящены: повесть Ивана Тургенева «После смерти» («Клара Милич») 1882 года, рассказ Александра Куприна «Последний дебют» (1889), рассказ Николая Лескова «Театральный характер» (1884) и вышеназванная пьеса А. С. Суворина «Татьяна Репина». Впервые пьеса была поставлена 16 января 1889 года в Малом театре, в главной роли М. Н. Ермолова. Хлопоты, связанные с московской постановкой спектакля, взял на себя Антон Павлович Чехов, писавший в те декабрьские дни 1888 года Суворину: «Дорогой Алексей Сергеевич, пьесу я получил вчера в 8 часов вечера…

Я прочёл снова Вашу пьесу. В ней очень много хорошего и оригинального, чего раньше не было в драматической литературе, и много нехорошего (например, язык). Её достоинства и недостатки – это такой капитал, которым можно было бы поживиться, будь у нас критика. Но этот капитал будет лежать даром, непроизводительно до тех пор, пока не устареет и не выйдет в тираж. Критики нет… Одним словом, мне обидно за Татьяну Репину и жаль не потому, что она отравилась, а потому, что прожила свой век, страдальчески умерла и была описана совершенно напрасно и без всякой пользы для людей».

Сдержанный Чехов вообще отзывался о героине Суворина критически: «Такие бешеные женщины творят себе погибель собственными руками, но без них ни в литературе, ни на сцене нет ни художника, ни настоящей героини». Однако вскоре он написал продолжение пьесы Суворина. Обстоятельства, при которых Чехов создал пьесу под тем же названием «Татьяна Репина», описал впоследствии его брат Михаил Павлович: «У него была своя библиотека из богослужебных книг, часть которой еще и доныне находится в его доме в Ялте. И вот, в один из дней, задумав сделать старику Суворину подарок, он достал с полки служебник, открыл чин венчания и, только для собственного удовольствия и нисколько не предназначая свое произведение для критики и публики, написал одноактную пьесу – продолжение суворинской „Татьяны Репиной“».

5 марта 1889 года Чехов, поблагодарив Суворина за обещание прислать иностранные словари, писал ему: «За словари я пришлю Вам подарок очень дешевый и бесполезный, но такой, какой только я один могу подарить Вам. Ждите». Свой «подарок», то есть пьесу, Чехов послал Суворину на следующий день и сообщил при этом: «Сочинил я его в один присест, спешил, а потому вышел он у меня дешевле дешевого. За то, что я воспользовался Вашим заглавием, подавайте в суд. Не показывайте его никому, а прочитавши, бросьте в камин. Можете бросить и не читая».

Чеховская «Татьяна Репина» – это одноактная пьеса, действие которой разворачивается в церкви, где венчаются Сабинин и Оленина. Во время богослужения, совершаемого отцом Иваном, присутствующие, не слишком обращая внимания на ход службы, разговаривают о самых разных вещах. Жених жалуется шаферу, что венец давит ему голову, шафер оправдывается. Одни судачат о губернаторе и его «пассии», другие о том, что невеста «привычная», так как проходит через этот обряд уже второй раз, а ещё – что после самоубийства Репиной «все барыни заразились и помешались на том, что они оскорблены» и что из-за этого «вот уже четвёртая отравляется».

Внезапно в храме появляется дама в чёрном, которую Сабинин сначала принимает за Репину. Но это оказывается не сама Татьяна Петровна, а её последовательница, которая по завершении службы тоже принимает яд. В финале пьесы церковный сторож Кузьма говорит: «Каждый день венчаем, крестим и хороним, а всё никакого толку… Всё это зря. И поют, и кадят, и читают, а Бог всё не слышит. Сорок лет тут служу, а ни разу не случалось, чтоб Бог слышал… Уж где тот и Бог, не знаю… Сегодня в обед хоронили барина, сейчас венчали, завтра утром крестить будем. И конца не видать. А кому это нужно? Никому… Так, зря».

На последней странице рукописи Чехов приписал: «А всё остальное предоставляю фантазии А. С. Суворина».

Получив рукопись пьесы, Суворин отпечатал с нее в своей типографии только 3 экземпляра малого формата. В начале мая 1889 года он послал Чехову сначала корректурный оттиск, а затем готовый отпечатанный экземпляр. Чехов ответил ему 14 мая 1889 года и высказал по этому поводу несколько замечаний: «Бумага очень хорошая. Фамилию свою я в корректуре зачеркнул, и мне непонятно, как это она уцелела. Зачеркнул, т. е. исправил, я и многие опечатки, которые то же уцелели, впрочем, все это вздор. Для большей иллюзии следовало бы напечатать на обложке не Петербург, a Leipzig».

Из всего тиража «Татьяны Репиной» только судьба чеховского экземпляра не вызывает сомнений: он по сию пору хранится в коллекции ялтинского дома-музея писателя. В том же 1889 году Чехов откровенно пишет о своей работе и одинокой жизни Суворину: «…Если же из моей работы не выходит по две повести в месяц, или 10 тысяч годового дохода, то виновата не лень, а мои психо-органические свойства: для медицины я недостаточно люблю деньги, а для литературы во мне не хватает страсти и, стало быть, таланта. Во мне огонь горит ровно и вяло, без вспышек и треска, оттого-то не случается, чтобы я за одну ночь написал бы сразу листа три-четыре или, увлекшись работой, помешал бы себе лечь в постель, когда хочется спать, не совершаю я поэтому ни выдающихся глупостей, ни заметных умностей. Я боюсь, что в этом отношении я очень похож на Гончарова, которого я не люблю и который выше меня талантом на десять голов. Страсти мало и прибавьте к этому и такого рода психопатию: ни с того ни с сего вот уже два года я разлюбил видеть свои произведения в печати, равнодушен к рецензиям, к разговорам о литературе, к сплетням, к успехам, неуспехам, к большому гонорару – одним словом, стал дурак дураком. В душе какой-то застой. Объясняю это застоем в своей личной жизни».

Однако если и был у Чехова какой-то застой в личной жизни, то, по-видимому, лишь кратковременный и со стороны незаметный. В январе 1889 года в Петербурге познакомился Чехов с писательницей и прекрасной дамой Лидией Авиловой. По отзывам современников, был Чехов красив, талантлив и нравился женщинам. Изучая жизнь Чехова, сталкиваешься по меньшей мере с двумя длительными его привязанностями – это к Лидии Авиловой и Лике Мизиновой. Ну а в конце жизни, само собой, к актрисе Ольге Книппер.

Вот что писал Иван Бунин в годы эмиграции: «До сих пор многие думают, что Чехов никогда не испытал большого чувства. Так думал когда-то и я. Теперь же я твердо скажу: испытал! Испытал к Лидии Алексеевне Авиловой». Лидия Авилова – это та самая прелестная женщина, которая когда-то отправила Чехову послание: «Если тебе нужна моя жизнь, то приди и возьми ее». Ну и Лика Мизинова – красавица, настоящая «Царевна Лебедь», талантливая, любящая женщина, которая Антону Павловичу тоже определенно нравилась. Ее судьба легла в основу сюжета знаменитой «Чайки».

Воспоминания Авиловой, опубликованные в 1910 году, произвели эффект внезапно разорвавшейся бомбы. И. Бунин писал: «Сегодня Зуров принес мне книгу „Чехов в воспоминаниях современников“ со словами: „Прочтите прежде всего „Чехов в моей жизни“ Авиловой, я ничего лучше не читал из женских воспоминаний, – необыкновенно талантливо, живо написано, с внутренней правдивостью, с исключительной деликатностью“. Многие в те времена ничего не знали о ее любви к Антону Павловичу, хотя этот роман длился почти 10 лет. Она бережно охраняла свои чувства ото всех так же, как оберегал их и Антон Павлович Чехов».

Лидия Авилова. Фото конца XIX в.

Бунин опубликовал отрывки из ее воспоминаний, которые мы здесь приводим. Он лично знал Авилову и отзывался о ее облике так: «Авилова (в девичестве Страхова, родная сестра толстовца) была как раз одна из тех, что так любил Чехов, употреблявший для них слово „Роскошная женщина“. Таких обычно называют: „русскими красавицами“, „кровь с молоком“… Чаще всего относят таких женщин к купеческой красоте. Но у Авиловой не было ничего купеческого: был высокий рост, прекрасная женственность, сложение, прекрасная русая коса, но все прочее никак не купеческое, а породистое, барское. Я знал ее еще в молодости (хотя уже и тогда было у нее трое детей) и всегда восхищался ею…»

Первая встреча Авиловой с Чеховым произошла 24 января 1889 года. Вот выдержки из воспоминания Л. А. Авиловой о знакомстве с А. П. Чеховым: «…Я получила записочку от сестры. „Приходи сейчас же, непременно, у нас Чехов“. Сестра была замужем за редактором-издателем очень распространенной газеты „Петербургская газета“. Она была много старше меня… У нее бывали многие знаменитости: артисты, художники, певцы, поэты, писатели. Я была замужем за только что окончившим студентом, занимавшим теперь должность младшего делопроизводителя Департамента народного просвещения. Что было в моем прошлом? Одни несбывшиеся мечты… Была мечта – сделаться писательницей. Я писала стихами и прозой с самого детства. Я ничего в жизни так не любила, как писать. Художественное слово было для меня силой, волшебством, и я много читала, а среди моих любимых авторов далеко не последнее место занимал Чехонте. Он печатался, между прочим, и в газете, издаваемой моим зятем, и каждый его рассказ возбуждал мой восторг… „Приходи сейчас же, непременно, у нас Чехов“. Я сама кормила своего сынишку Левушку, которому было уже девять месяцев, но весь вечер я могла быть свободна, так как после купанья он долго и спокойно спал, да и няня у меня была надежная. Миша (муж) был занят, да его и не интересовало знакомство с Чеховым, и я ушла одна.

– А, девица Флора, – громко сказал Сергей Николаевич, мой зять. – Позвольте, Антон Павлович, представить вам девицу Флору. Моя воспитанница.

Чехов быстро сделал ко мне несколько шагов и с ласковой улыбкой удержал мою руку в своей. Мы глядели друг на друга, и мне казалось, что он был чем-то удивлен. Вероятно, именем Флоры. Меня Сергей Николаевич так называл за яркий цвет лица, за обилие волос, которые я иногда заплетала в две длинных, толстых косы.

– Знает наизусть ваши рассказы, – продолжал Сергей Николаевич, – и, наверное, писала вам письма, но скрывает, не признается…

Когда я села, он опять стал ходить и продолжать свой рассказ. Я поняла, что он приехал ставить свою пьесу „Иванов“, но что он очень недоволен артистами, не узнает своих героев и предчувствует, что пьеса провалится. Он признался, что настолько волнуется и огорчается, что у него показывается горлом кровь. Вошла сестра Надя и позвала всех к ужину. Сергей Николаевич поднялся, и вслед за ним встали и все гости. Перешли в столовую. Там были накрыты два стола: один, длинный, для ужина, а другой был уставлен бутылками и закусками. Я встала в стороне у стены. Антон Павлович с тарелочкой в руке подошел ко мне и взял одну из моих кос.

– Я таких еще никогда не видал, – сказал он.

А я подумала, что он обращается со мной так фамильярно только потому, что я какая-то Флора, воспитанница. Вот если бы он знал Мишу и знал бы, что у меня почти годовалый сын, тогда… За столом мы сели рядом.

– Она тоже пописывает, – снисходительно сообщил Чехову Сергей Николаевич.

Чехов повернулся ко мне и улыбнулся.

– Вы будете на первом представлении „Иванова“? – спросил он.

– Вряд ли. Трудно будет достать билет.

– Я вам пришлю, – быстро сказал он. – Вы здесь живете? У Сергея Николаевича?

Я засмеялась.

– Наконец я могу сказать вам, что я не девица Флора и не воспитанница Сергея Николаевича. Это он так зовет меня в шутку. Я сестра Надежды Алексеевны и, вообразите, замужем и мать семейства. И так как я кормлю, я должна спешить домой.

Сергей Николаевич услыхал, что я сказала, и закричал мне:

– Девица Флора, придут за тобой, если нужно. Мы живем в двух шагах, – объяснил он Антону Павловичу. – Сиди. Спит твой пискун. Антон Павлович, не пускайте ее.

Антон Павлович нагнулся и заглянул мне в глаза. Он сказал:

– У вас сын? Да? Как это хорошо.

Как трудно иногда объяснить и даже уловить случившееся. Да, в сущности, ничего и не случилось. Мы просто взглянули близко в глаза друг другу. Но как это было много. У меня в душе точно взорвалась и ярко, радостно, с ликованием, с восторгом взвилась ракета. Я ничуть не сомневалась, что с Антоном Павловичем случилось то же, и мы глядели друг на друга удивленные и обрадованные.

– Я опять сюда приду, – сказал Антон Павлович. – Мы встретимся. Дайте мне все, что вы написали или напечатали. Я все прочту очень внимательно. Согласны?»

Прошло три года после этой первой встречи.

«Я часто вспоминала о нем, – пишет Лидия Алексеевна, – и всегда с легкой мечтательной грустью. У меня уже было трое детей: Лева, Лодя и грудная Ниночка». В январе 1892 году Худяков праздновал двадцатилетний юбилей своей газеты. «Торжество должно было начаться молебном, – пишет Авилова, – а затем приглашенные должны были перейти в гостиную, где был накрыт длиннейший стол для обеда. В столовой гости не поместились бы, и поэтому там все было приготовлено для церковной службы.

Из гостиной в столовую проходили вдоль балюстрады лестницы из передней. А против лестницы было вделано в стену громадное зеркало. Я встала у дверей гостиной и могла, не отражаясь сама в зеркале, видеть в нем всех, кто поднимался, до того, как они показывались на площадке. Шли мужчины и женщины, много знакомых, много незнакомых.

…И вдруг я увидела в зеркале две поднимающиеся фигуры. Я, как сейчас, вижу непривлекательную голову Суворина, а рядом молодое, милое лицо Чехова. Он поднял правую руку и откинул назад прядь волос. Глаза его были чуть прищурены. Они поспели к самому началу молебна. Все столпились в столовой, послышалось пение, тогда я тоже вмешалась в толпу. И пока служили и пели, я вспоминала мою первую встречу с Антоном Павловичем, то необъяснимое и нереальное, что вдруг сблизило нас, и старалась угадать: узнает ли он меня? Вспомнит ли? Возникнет ли опять между нами та близость, которая три года назад вдруг осветила мою душу?

Мы столкнулись в толпе случайно и сейчас же радостно протянули друг другу руки.

– Я не ожидала вас видеть, – сказала я.

– А я ожидал, – ответил он. – И знаете что? Мы опять сядем рядом, как тогда. Согласны?

Мы вместе прошли в гостиную.

– Давайте выберем место?

– Бесполезно, – ответила я. – Вас посадят по чину, к сонму светил, одним словом, поближе к юбиляру.

– А как было бы хорошо здесь – в уголке, у окна. Вы не находите?

– Хорошо, но не позволят.

– А я упрусь, – смеясь сказал Чехов. – Не поддамся.

Мы сели, смеясь и подбадривая друг друга к борьбе.

– А где же Антон Павлович? – раздался громкий вопрос Сергея Николаевича. – Антон Павлович! Позвольте вас просить…

Надя тоже искала глазами и звала. Чехов приподнялся и молча провел рукой по волосам.

– Ах, вот они где. Но и вашей даме здесь место рядом с вами. Прошу.

– Да пусть, как хотят, – неожиданно сказала Надя. – Если им там больше нравится…

Сергей Николаевич засмеялся, и нас оставили в покое.

– Видите, как хорошо, – сказал Антон Павлович, – не кажется ли вам, что, когда мы встретились с вами три года назад, мы не познакомились, а нашли друг друга после долгой разлуки.

– Да… – нерешительно ответила я.

– …Разлука была долгая. Ведь это было не в настоящей жизни, а в какой-то давно забытой жизни?

– А что же мы были тогда друг другу? – спросил Чехов.

– Только не муж и жена, – быстро ответила я.

Мы оба рассмеялись.

– Но мы любили друг друга. Как вы думаете? Мы были молоды… И мы погибли… при кораблекрушении? – фантазировал Чехов.

– Ах, мне даже что-то вспоминается, – смеясь, сказала я.

– Вот видите. Мы долго боролись с волнами. Вы держались рукой за мою шею.

– Это я от растерянности. Я плавать не умела. Значит, я вас и потопила.

– Я тоже плавать не мастер. По всей вероятности, я пошел ко дну и увлек вас с собой.

– Встретились же мы теперь как друзья.

– И вы продолжаете вполне мне доверять?

– Как доверять? – удивилась я. – Но ведь вы меня потопили, а не спасли…

Антона Павловича не забывали присутствующие. Его часто окликали и обращались к нему с вопросами, с приветствиями.

– А как я вас ждала, – вдруг вспомнила я. – Еще когда жила в Москве, на Плющихе. Когда еще не была замужем.

– Почему ждали? – удивился Антон Павлович.

– А потому, что мне ужасно хотелось познакомиться с вами, а товарищ моего брата, Попов, сказал мне, что часто видит вас, что вы славный малый и не откажетесь по его просьбе прийти к нам. Но вы не пришли.

– Скажите этому вашему Попову, которого я совершенно не знаю, что он мой злейший враг, – серьезно сказал Чехов.

И мы стали говорить о Москве, о Гольцеве, о „Русской мысли“.

…Стали подходить чокаться… Антон Павлович вставал, откидывал волосы, слушал, опустив глаза, похвалы и пожелания. И потом садился со вздохом облегчения.

– Вам сколько лет? – спросил он неожиданно.

– Двадцать восемь.

– А мне тридцать два. Когда мы познакомились, нам было на три года меньше: двадцать пять и двадцать девять. Как мы были молоды.

– Мне тогда еще не было двадцати пяти, да и теперь нет двадцати восьми. В мае будет.

– А мне было тридцать два. Жалко.

– Мне муж часто напоминает, что я уже не молода, да и всегда набавляет мне года. Вот и я набавляю.

– Не молоды в двадцать семь лет?..

Стали вставать из-за стола… Я увидела Мишу, который пробирался ко мне, и сразу заметила, что он очень не в духе.

– Я еду домой. А ты?

Я сказала, что еще останусь.

– Понятно, – сказал он, но мне показалось нужным познакомить его с Чеховым.

– Это мой муж, Михаил Федорович, – начала я. Оба протянули друг другу руки. Я не удивилась сухому, почти враждебному выражению лица Миши, но меня удивил Чехов: сперва он будто пытался улыбнуться, но улыбка не вышла… А дома меня ждала гроза. Мише очень не понравилась наша оживленная беседа за столом, очень не понравилось, что мы не сели там, где нам было назначено».

Началась переписка. Письма Антона Павловича Авилова получала тайком, через почтовое отделение, до востребования, делала это потому, что боялась, как бы письмо не пришло в ее отсутствие и не попало бы в руки мужа в недобрый час. Но муж все же знал о переписке, так как Авилова давала ему читать некоторые письма.

«– Ты видишь, – говорила она, – как они мне полезны. Я пользуюсь его советами…

– Воображаю, какую ахинею ты ему пишешь. Вот что я желал бы почитать. Дай как-нибудь. Дашь?» Нет, она не дала. Незаметно возникло большое глубокое чувство. Вот как об этом писала Авилова: «А я уже знала теперь, в первый раз, без всякого сомнения, определенно, ясно, я знала, что люблю Антона Павловича».

Прочитав мемуары Авиловой в эмиграции, Иван Бунин написал: «Да, с воспоминаниями Авиловой биографам Чехова придется серьезно считаться!» Вот поэтому и мы не можем пройти мимо этого трогательного романа.

* * *

Встречи их в Петербурге продолжались то здесь, то там. Обоим хотелось видеться чаще. И вот Авилова пригласила Антона Павловича к себе домой. Муж ее уехал на Кавказ, других гостей она в этот вечер не ждала. Но нежданно-негаданно явились непрошеные гости. Это были Ш., знакомые мужа, и он, и она были математики, преподавали где-то. Они расселись и стали есть ужин, приготовленный Авиловой для Антона Павловича.

Вдруг в передней раздался звонок, и Авилова услышала голос Антона Павловича. Он о чем-то спросил горничную и вошел в гостиную. Авилова была в смятении, то о чем она так долго мечтала и к чему готовилась, пошло прахом. А гости были очень рады знакомству с известным писателем.

– Как? Антон Павлович Чехов? И Лидия Алексеевна не предупредила нас, что ждет такого гостя?.. Вот когда вы ответите мне, Антон Павлович, на вопросы, которые я ставила себе каждый раз, как читала ваши произведения. Я хочу, чтобы вы ответили.

Гостья напала на Чехова, как рысь на беззащитную лань. Она впилась в него, терзала, рвала на части, кричала, хохотала. Она обвиняла его, что он тратит свой большой талант на побасенки, что он ходит кругом и около, а не решает задачи, не дает идеала. Все у него расплывчато, нет точности, нет математичности. Математичности нет, нет. Ха, ха, ха.

Антон Павлович несколько раз растерянно оглядывался на Авилову… Он защищался слабо, нехотя, говорил односложно. Сидел над своим стаканом чая, опустив глаза. Но вдруг Ш. встал и сказал жене:

– Вера, нам пора домой.

– Домой? – вскрикнула она. – Но, Петя, когда я дождусь еще случая высказать то, что Чехов должен выслушать? Должен он понять свой долг как писатель…

Дверь хлопнула, и Авилова с Антон Павловичем в изнеможении перешли в кабинет. Наконец они остались вдвоем, и тут состоялся знаменательный разговор. Вот как об этом вспоминала Авилова:

«– Вам надо лечь спать, – сказал Чехов, – вас утомили гости. Вы сегодня не такая, как раньше… и вы будете рады, когда я уйду… помните ли вы наши первые встречи? Да и знаете ли вы?.. Знаете, что я был серьезно увлечен вами? Это было серьезно. Я любил вас. Мне казалось, что нет другой женщины на свете, которую я мог бы так любить. Вы были красивы и трогательны, и в вашей молодости было столько свежести и яркой прелести. Я вас любил и думал только о вас. И когда я увидел вас после долгой разлуки, мне казалось, что вы еще похорошели и что вы другая, новая, что опять вас надо узнавать и любить еще больше по-новому. И что еще тяжелее расставаться…

Он сидел на диване, откинувшись головой на спинку; я – против него на кресле. Говорил он тихо, точно гудел своим чудесным басом, а лицо у него было строгое, глаза смотрели холодно и требовательно.

– Знали ли вы это?

У меня было такое чувство, точно он сердится, упрекает меня за то, что я обманула его…

– Я вас любил, – продолжал Чехов уже совсем гневно и наклонялся ко мне, сердито глядя мне в лицо. – Но я знал, что вы не такая, как многие женщины, что вас любить можно только чисто и свято на всю жизнь. Я боялся коснуться вас, чтобы не оскорбить. Знали вы это?

Он взял мою руку и сейчас же оставил ее…

– О, какая холодная рука.

И сейчас же он встал и посмотрел на часы:

– Половина второго.

…В ушах у меня шумело, в голове вихрем неслись мысли, но ни одной я не могла остановить, схватить, понять. Сказать я тоже ничего не могла. Что делалось в моей голове? Как это было мучительно… Я с трудом встала и пошла его провожать.

– Так не увидимся, – повторил он.

Я молчала и только вяло пожала его руку.

Мы жили на четвертом этаже. Вся лестница была ярко освещена. Я стояла на площадке и смотрела, как он бежит вниз. На первом повороте я его окликнула:

– Антон Павлович.

Он остановился и поднял голову. Подождал и опять побежал. Я ничего не сказала. На другой день я получила с посыльным пакет с книгой и моими рукописями и письмо. Книга была только что вышедший сборник его рассказов с сухой надписью: „Л. А. Авиловой от автора“.

…Промучившись еще дня два, я приняла решение. В ювелирном магазине я заказала брелок в форме книги. На одной стороне я написала: „Повести и рассказы. Соч. Ан. Чехова“, а на другой – „Стран. 267, стр. 6 и 7“. Если найти эти строки в книге, то можно было прочесть: „Если тебе когда-нибудь понадобится моя жизнь, то приди и возьми ее“.

Когда брелок был готов, я вырезала в футляре напечатанный адрес магазина, запаковала и послала в Москву брату. А его просила отнести и отдать в редакцию „Русской мысли“. Брат передал Гольцеву для передачи Антону Павловичу. Я сделала все это с тоски и отчаяния. Адрес же вырезала, чтобы не было явного признания, чтобы все-таки оставалось сомнение для него, а для меня возможность отступления. Не могла же я отдать ему свою жизнь! Разве что сразу четыре жизни: мою и детей. Но разве Миша отдал бы их мне? И разве Антон Павлович мог их взять?» (А вот реакция Бунина на эти строки: «И до чего все было сложно. Разве можно после опубликования воспоминаний Авиловой серьезно говорить о Мизиновой». – Примеч. авт.)

«Не могло быть сомнения, что Антон Павлович получил мой подарок. Я ожидала последствий и тревожилась, и волновалась. То мне казалось, что он приедет, то я ждала от него письма и вперед сочиняла содержание. Иногда это была холодная отповедь.

…Но время шло, и не было ни Чехова, ни письма, не было ровно ничего. Как мне надоело разбираться в моих мыслях. Одно для меня было ясно: ничего не могло быть понятнее, естественнее и даже неизбежнее, чем то, что я полюбила Чехова».

Л. А. Авилова

«Как-то он сказал мне:

– У вас врожденная непрописная нравственность. Это много.

Сказал он это по следующему поводу: завязался общий разговор о том, справедливо ли, что ошибка в выборе мужа или жены должна испортить всю жизнь? Одни говорили, что справедливость тут ни при чем и что раз церковь благословила союз, то он должен быть крепок и нерушим. Другие горячо протестовали, приводя всякие доводы. Чехов молчал – и вдруг тихо спросил:

– А ваше мнение?

Я сказала:

– Надо знать, стоит ли?

– Не понимаю. Как стоит ли?

– Стоит ли новое чувство тех жертв?.. Ведь непременно должны быть жертвы. Прежде всего – дети. Надо думать о жертвах, а не о себе. К себе не надо жалости. Тогда ясно: стоит или не стоит».

Авилова была замужем, и это стало непреодолимой преградой между ними. И чтобы преодолеть ее, надо было пойти на большие жертвы. Ну а потом были в их жизни сказочный маскарад и премьера «Чайки». Но об этом мы расскажем в соответствующих главах.

В апреле 1889 года семья Чеховых снова едет на дачу к Линтваревым. В это лето Чехов берет с собою на Украину больного брата Николая, у которого началось тяжелое чахоточное обострение.

Сперва все было как и год назад: прекрасная природа, чистый воздух, величественный Псёл. Чехов пишет красочные письма, они напоминают пейзажи его рассказов: «Стволы яблонь, груш, вишен и слив выкрашены от червей в белую краску, цветут все эти древеса бело, отчего поразительно похожи на невест во время венчания: белые платья, белые цветы и такой невинный вид, точно им стыдно, что на них смотрят». По-видимому, как результат общения Антона Чехова с актером П. М. Свободиным, в это лето появился прекрасный рассказ «Учитель словесности».

Приезжают гости: Суворин, Свободин, виолончелист Н. А. Семашко, брат Александр, для чего заблаговременно было снято два флигеля. Чехов мечтает о «климатической станции для пишущей братии», для чего думает купить «громадное имение» и отдать его «в распоряжение тех десяти человек, которых люблю». Но настроение было уже совсем не таким, как год назад в связи с тяжелой болезнью старшего брата.

Талантливый художник Николай, добрый, но непутевый человек, чувствовал себя все хуже. Лечили тогда туберкулез в основном хорошим питанием, чистым воздухом да теплым климатом. Евгения Яковлевна, несомненно, старалась с питанием, да и воздух на реке Псёл был отличный. Но все-таки улучшения не происходило. Болезнь все прогрессировала. Вначале Николай нервничал, сердился, раздражался. Потом ослабел, притих. «Стал кроток, ласков, необыкновенно степенен».

Последние годы в Москве Николай жил со своей «конкубиной», или гражданской женой, Анной Гольден. По мнению семьи Чеховых, именно она приложила руку, чтобы споить и отвадить его от работы. В Москве работал Николай с художником Францем Шехтелем. Вот только по своей безалаберности часто подводил напарника.

Шехтель взывал к его совести, думая, что Николай опять запил: «Друже! Пальта у меня два, а денег ни… – впрочем, будут на днях, пока тебе есть в чем выехать – приехал бы на минуту ко мне. Умоляю, не прячься, не исчезай!»

Антон, который был в курсе жизни Николая, писал о его проблемах: «Надо бы остепенить эту человечину, да не знаю как… Все способы уже испробовал, и ни один способ не удался. Всё дело не в выпивательстве, а в femme. Женщина! Половой инстинкт мешает работать больше, чем водка… Пойдет слабый человек к бабе, завалится в ее перину и лежит с ней, пока рези в пахах не начнутся… Николаева баба – это жирный кусок мяса, любящий выпить и закусить… Перед coitus всегда пьет и ест, и любовнику трудно удержаться, чтобы самому не выпить и не закусить пикулей (у них всегда пикули!). Агафопода (Александра. – Примеч. авт.) тоже крутит баба… Когда эти две бабы отстанут, чёрт их знает!» (Лейкину, 14 сентября 1885 года).

Антон отчаянно боролся с дурными привычками брата Николая, стремился спасти его. Но только никакие наставления не помогали. Николай не бросал пить и катился всё ниже и ниже… И здоровье его становилось всё хуже и хуже… Последние недели его жизни в Линтвареве были особенно тяжелы. Спать он мог только сидя, непрерывно кашлял. «Если в прошлом были какие вины, то все они сторицей искуплены этими страданиями».

Уход из жизни Николая описал в письме к отцу Павлу Егоровичу Александр: «Он подал мне обе руки. Я приподнял его, он сел, захотел откашляться, но не мог. Явилось желание рвать. Одной рукой я поддерживал его, другою старался поднять с пола урыльник. „Воды, воды“. Но было уже поздно. Я звал, кричал „Мама, Маша, Ната“. На помощь не являлся никто. Прибежали тогда, когда все было кончено. Коля умер у меня на руках. Мама пришла очень поздно, а Мишу я должен был разбудить для того, чтобы сообщить ему, что Коля умер».

Смерть Николая застала Антона в пути, он отправился на лошадях в Сорочинцы Полтавской губернии, чтобы осмотреть продававшийся хутор, который думал приобрести для постоянного жительства. «Приехали к Смагиным ночью, мокрые, холодные; легли спать в холодные постели, уснули под шум холодного дождя. Утром была все та же возмутительная вологодская погода… приехал из Миргорода мужичонка и привез мокрую телеграмму: „Коля скончался“. Можете представить мое настроение. Пришлось скакать обратно на лошадях до станции, потом ехать по железной дороге и ждать на станциях по восемь часов… Наша семья еще не знала смерти, и гроб пришлось видеть у себя впервые!» (А. Н. Плещееву, 26 июня 1889 года).

Похороны были самые простые. «В гробу лежал он с прекраснейшим выражением лица… По южному обычаю, несли его в церковь и из церкви на кладбище на руках, без факельщиков и без мрачной колесницы, с хоругвями, в открытом гробе. Крышку несли девушки, а гроб мы. В церкви, пока несли, звонили. Погребли на деревенском кладбище, очень уютном и тихом, где постоянно поют птицы и пахнет медовой травой. Тотчас же после похорон поставили крест, который виден далеко с поля» (М. М. Дюковскому, 24 июня 1889 года).

После похорон и поминок Александр Павлович писал отцу Павлу Егоровичу: «На душе скверно и слезы душат. Ревут все. Не плачет один Антон, а это – скверно». После похорон Антон Чехов недолго усидел в деревне. «Я поглупел и потускнел. Скука адская, поэзии в жизни ни на грош»…

Чехов уезжает из Сум, не очень ясно представляя куда и зачем. Он стал было собираться за границу, но не поехал, почему-то застрял в Одессе, где в то время была на гастролях московская труппа Малого театра. Здесь он познакомился с перешедшей из балета в драму молоденькой артисткой Глафирой Пановой, которая ему, по-видимому, нравилась и за которую позднее в Москве сватала его жена артиста Ленского. Однако было очень трудно сладить в этом отношении с Чеховым. Антон Павлович был еще очень далек от мысли о женитьбе и полагал, что лишь творчество должно стоять во главу угла. Сохранилось интересное свидетельство артистки Малого театра К. А. Каратыгиной: «Помню, как Чехов злился на одну из наших дам, которая задумала его женить на прелестной молоденькой, скромной актрисе из хорошей, честной семьи Г.П. (Глафире Пановой): „И что это Л. сует свой нос куда не следует! Никогда артисты, художники не должны соединяться браком. Каждый художник, писатель, артист любит лишь свое искусство, весь поглощен лишь им, какая же тут может быть взаимная любовь супружеская?“»

Через Одессу хотел Чехов ехать дальше, за границу, но передумал – поехал в Ялту. Там составилось шумное общество: актеры и актрисы, журналисты, чиновники, начинающие литераторы. Устраивали в горах пикники с вином и шашлыками, ездили в Ливадию, Ореанду, в Симеиз, на водопад Учан-Су. Развеяться все-таки не удавалось, часами сидел Чехов в одиночестве у моря.

Но проходит два месяца – Чехов снова полон веры в себя и желания писать. В таком состоянии вернулся он в Луку к Линтваревым и сел писать «повестушку». Это была «Скучная история», о которой Чехов проговорился: «Ничего подобного я отродясь не писал, мотивы для меня совершенно новые… Сюжет рассказа новый».

«Скучная история» – это удивительное, глубокое, светлое и в то же время трагическое произведение. И написанное так, что буквально невозможно оторваться, читаешь запоем. Создано оно Чеховым в 1889 году. Годом ранее он написал «Степь». Какая разница с тем, как писали его современники, тот же знаменитый Короленко. Читаешь его нашумевшего «Слепого музыканта», написанного примерно в то же время, в 1886 году, и удивляешься тому, как могли его современники любить это затянутое, нудное произведение. И еще раз поражаешься таланту Чехова, его способности наполнить произведение не столько внешними действиями, как душевными переживаниями. И настолько ярко это сделать, что в душе прямо ответные огненные всполохи зажигаются. И еще долго в душе горят. И как это отваживался Короленко утверждать, что только под влиянием произведений и идей левых радикалов, то есть таких нудных повествователей, как он сам, и родилось настоящее чеховское творчество. Какая глупость и муть! Пересказывать это великое произведение не имеет смысла, его надо прочесть самому.

Еще раз понимаешь то, почему уже современники предпочитали читать Чехова, а не Короленко с его яркими политическими взглядами. В Короленко было временное, а в творчестве Чехова – вечное. И не надо забывать о том, что все яркие идеи Короленко через несколько десятилетий разбились о жестокую реальность. И он, как и Горький, отшатнулся в ужасе, увидев, к чему привели их пламенные призывы к разрушению. Но это уже отдельная история – о борьбе и разочарованиях наших ниспровергателей и «буревестников».

«Скучная история» была написана в лето смерти брата Николая, после бессмысленных метаний не то за границу, не то в Одессу, Ялту. Среди чеховских произведениях эта «повестушка» заняла по заслугам крупное место. В истории его творчества тоже: некоторые биографы считали, что «Скучная история» – это в своем роде «Палата № 6».

Все отмечали изменение тональности чеховского письма с ходом времени, от радостного и легкого к серьезному и глубокому. Вячеслав Фаусек вспоминал: «Я как-то спросил Антона Павловича, отчего он так пессимистически настроен последнее время и русская жизнь представлена так мрачно в его последних произведениях». На что Чехов ответил: «Боже мой! Довольно я написал в веселом роде, а много и просто шутовского. Пора мне серьезнее глядеть на жизнь».

«Прежде, бывало, я писал, как птица поет, – говорил он Г. С. Петрову. – Сяду и пишу. Не думаю как и о чем. Само писалось. Я мог писать когда угодно. Написать очерк, рассказ, сценку мне не стоило никакого труда. Я, как молодой теленок или жеребенок, выпущенный на вольный и светлый простор, прыгал, скакал, брыкался, махал хвостом, мотал смешно головою. Было самому весело, и со стороны, должно быть, выходило очень смешно. Я сам иногда беру теперь прежние рассказы, читаю и смеюсь. Думаю: „Вот как писал“».

Во второй половине 1880-х годов все изменилось. Вероятно, Чехов поддался той же закономерности, согласно которой почти все юмористы со временем перерождаются в меланхоликов. Удивительно, но когда этот огромный русский талант, заразивший своей бессмертной веселостью не только современников, но и миллионы еще не рожденных потомков, заплакал от тоски, вглядевшись в судьбу окружающих его людей, то он и здесь обнаружил свою могучую власть над людьми.

Даже молодой Максим Горький, совершенно несклонный в те годы к слезам, и тот поддался этой власти. Вскоре после появления в печати чеховского рассказа «В овраге» Горький сообщил Чехову из Полтавской губернии: «Читал я мужикам „В овраге“. Если бы вы видели, как это хорошо вышло! Заплакали хохлы, и я заплакал с ними». А в конце 1880-х годов Чехов загорелся новой идеей – пройти путем русских каторжан через всю Сибирь до Сахалина и понять жизнь обреченных на заключение и на поселение.

В конце XIX века остров Сахалин были еще мало изучен, ведь история его как российской территории была недолгой. 22 сентября 1853 года на самом юге Сахалина руководитель Амурской экспедиции адмирал Геннадий Невельской учредил военный сторожевой пост Муравьевский. По его приказу был поднят российский флаг, а сама земля была объявлена территорией России. Но после этого начались территориальные споры с Японией, в результате которых в 1875 году Сахалин был окончательно включен в состав Российской империи. Либеральные реформы императора Александра II привели к всплеску революционного движения и к росту терроризма и преступности. Ссыльных стали перемещать в Сибирь, а затем и на Сахалин.

18 апреля 1869 года Александр II утвердил «Положение Комитета об устройстве каторжных работ», которым Сахалин официально определялся как место каторги и ссылки. Первых каторжан доставляли небольшими этапами, в 1870 году на Сахалин прибыло 250 ссыльных, а в 1871 году – 165. С каждым годом число заключённых стремительно росло. Поначалу заключённые шли этапом из Сибири по два года. Чтобы облегчить и ускорить этот процесс, возникла идея отправлять каторжников на Сахалин кругосветным морским путём. Первый «сплав» на Дальний Восток сделал пароход «Нижний Новгород». Он вышел из Одессы 7 июня 1879 года, корабль вёз на борту 600 каторжан и казённые грузы для тюремного ведомства. В последующем сахалинских колонистов доставляли регулярно – осенью и весной.

В 1875 году, после заключения Санкт-Петербургского договора, в административном отношении остров разделили на Южно-Сахалинский и Северо-Сахалинский округа. Начальники округов подчинялись военному губернатору Приморской области. В 1879 году при Министерстве внутренних дел было образовано Главное тюремное управление (ГТУ).

13 мая 1880 года утвердили положение «О штатах управления каторжными тюрьмами на Сахалине». Спустя четыре года правительство провело реформу управления краем, образовав Приамурское генерал-губернаторство с центром в Хабаровске. В него вошли Амурская, Забайкальская, Приморская области и остров Сахалин, имевший тогда особенный статус.

Всеми сахалинскими делами руководил генерал-губернатор, а на местном уровне за порядком на острове следил назначенный из военных генералов начальник. При нём служил небольшой штат чиновников: заведующий медицинской частью, инспектор сельского хозяйства, инженер и другие. Резиденция начальника острова находилась в посту Александровском. Управленец обладал правами губернатора и исполнял обязанности политического надзора за частными лицами. Тогда Сахалин делился на три округа: Александровский, Тымовский и Корсаковский. В ведении начальников округов и окружных полицейских управлений находились поселения и тюрьмы. Каторга была официально отменена в 1906 году.

Каторжники, отбыв наказание, переходили в категорию ссыльнопоселенцев и составляли основной «колонизационный элемент» заселения острова. В 90-х годах XIX века он составлял около 800 человек в год, и селения на Сахалине стали появляться одно за другим. Таким образом, за 12 лет, с 1886 по 1897 год, на острове было основано более ста селений. Жизнь островитян в то время сильно зависела от путей сообщения и связи. В 1881 году впервые телеграфный кабель соединил ДУЭ с материком. Спустя три года линию телеграфа провели от поста Александровского до селения Рыковского, а к 1892 году – до поста Корсаков. К 1900 году 80 из 130 селений соединились проезжими дорогами, протяжённость которых составляла около 600 верст.

По данным первой всеобщей переписи населения Российской империи 1897 года, на Сахалине проживало 28,1 тысячи человек. В Александровском округе – 11,1 тысячи, в Тымовском – 8,4 тысячи, в Корсаковском – 8,6 тысячи человек. В начале XX века население Сахалина выросло до 40 тысяч человек. Количество ссыльных уменьшилось, а число свободных крестьян, которыми, как правило, становились бывшие заключённые, стало больше. Важными отраслями экономики острова были добыча каменного угля и добыча рыбы и морепродуктов.

Влияние каторги негативно отражалось на демографии населения, 73 % которого составляли мужчины. Первая школа на острове появилась уже в 1875 году в посту Корсаковском. Её учащимися были дети военных и ссыльных. Учили ребят офицеры местного гарнизона, неотъемлемую часть образования взял на себя священник Симеон Казанский. В середине 90-х годов XIX века на острове было создано 39 школ, из них 23 сельские. Уровень грамотности сахалинцев был выше, чем в других регионах империи. Свободное время поселенцы проводили за весёлыми посиделками. Мрачную жизнь скрашивали и церковные торжества. По праздничным дням в окружных центрах устраивали гулянья. В селе Рыковском в конце 1890 года создали настоящий театральный балаган. Его держала лавочница Софья Блювштейн, известная в криминальных кругах как Сонька Золотая Ручка.

Важную роль в жизни населения в то время играла Русская православная церковь. К концу XIX века на Сахалине действовало полтора десятка православных церквей, их содержали на средства тюремного ведомства. Главным и единственным украшением поста Александровского считалась Покровская церковь, построенная в 1893 году.

Важные сведения о языке и быте айнов собрал военный врач Михаил Добротворский: после его смерти в 1875 году издан айнско-русский словарь, кстати не потерявший своей актуальности и сегодня. Лев Штернберг, сосланный на Сахалин за участие в народовольческой организации, увлёкся этнографией аборигенов. Его главный труд – описание древней формы семьи, сохранившейся у нивхов. Серьёзно обогатили мировую науку исследования родоплеменных отношений и культуры сахалинских аборигенов. Этим занялся Бронислав Пильсудский. Причастность к покушению на императора Александра III обернулась для него в 1887 году 15-летней ссылкой. Здесь почти 20 лет он отдал изучению этнографии народов Дальнего Востока.

На острове стали открываться и библиотеки. С 1895 года началось издание сборников под названием «Сахалинские календари». В них публиковали официальные документы администрации, научные статьи и очерки. Авторами были чиновники, островные предприниматели и даже государственные преступники.

С созданием на Сахалине каторги внимание к краю росло. Немалое впечатление на российское общество произвёл опубликованный в 1885 году рассказ В. Короленко «Соколинец». Главный герой – сибирский бродяга, бежавший с сахалинской каторги. Его тяжёлая и беспросветная жизнь, наполненная тягой к свободе и обретению человеческого достоинства, описана на страницах произведения. В 1890 году Сахалин посетил А. П. Чехов. Спустя семь лет после Чехова там побывал известный журналист Влас Дорошевич. Здесь его интересовали лишь «знаменитые преступники». Описанию их историй он посвятил целую книгу «Сахалин. Каторга».

Благодаря литераторам и публицистам в стране распространился протест против произвола властей, бесправного положения каторжан и ссыльных. Выступали и против самой идеи принудительной колонизации, ведь она всерьёз тормозила развитие не только Сахалина, но и всей Сибири. Однако надо заметить, что совсем не Россия начала эту деятельность по переселения самых серьезных преступников на острова. А применялась эта мера пресечения для преступников уже давным-давно в Европе и называлась депортацией.

В Англии в XVIII столетии за многие преступления (включая мелкое воровство) была предусмотрена смертная казнь. Однако в начале XVIII столетия был издан закон, во многих случаях позволявший заменить смертную казнь депортацией в британские колонии в Северной Америке. Вскоре туда, в основном в Виргинию и Мэриленд, стали ссылать до тысячи заключённых в год до тех пор, пока они не объявили себя независимыми в 1776 году от английской короны. А 13 мая 1787 года караван из 11 судов вышел из английского Портсмута в Австралию. Он имел на борту в общей сложности около полутора тысяч человек. В пути корабли разделились, и первые из них достигли пункта назначениям 18 января 1788 года. Там, на берегу залива Порт-Джексон, 26 января было основано первое поселение – Сидней, названное так в честь лорда Сиднея, министра колоний Великобритании. Позднее этот день стал отмечаться как национальный праздник Австралии. Тем же занималась Франция, Италия, Португалия и даже Греция.

Толчком к поездке писателя Чехова на Сахалин стало его осознание гражданского долга по отношению к каторжанам и желание описать реальное положение дел на острове для ссыльных. Сыграла роль и его вечная неудовлетворенность своей работой. В письме к А. С. Суворину Чехов описывал свое состояние так: «Была масса форсированной работы, но не было ни одной минуты серьезного труда… Мне страстно хочется спрятаться куда-нибудь лет на пять и занять себя кропотливым, серьезным трудом. Мне надо учиться, учить все с самого начала, ибо я, как литератор, круглый невежда; мне надо писать добросовестно, с чувством, с толком, писать не по пяти листов в месяц, а один лист в пять месяцев».

Продолжались нападки на Чехова со стороны либеральных изданий. В мартовском номере «Русской мысли» Чехова и Ясинского назвали «жрецами беспринципного писания». Уже в апреле 1890 года Чехов ответил на это обвинение. Он написал Лаврову, издателю «Русской мысли»: «Обвинение Ваше – клевета. Что после Вашего обвинения между нами невозможны не только деловые отношения, но даже обыкновенное шапочное знакомство, это само собой понятно».

Слово «беспринципный» Чехова оскорбило. Он пояснял: «Беспринципным писателем или, что одно и то же, прохвостом я никогда не был». Вот этой якобы «беспринципностью» оскорбляли Чехова и другие, даже друзья. Они упрекали в том, что Чехов никуда не «зовет», не «ведет». Если сказать вместо «беспринципный» – «безыдейный», то это отразит чуть ли не общее тогдашнее о нем мнение.

Это было неправильно и несправедливо. Чехов от либеральных писателей, призывающих «вперед на бой, в борьбу со тьмой» (типа Горького), очень, конечно, отличался. Проповедничества в нем не было. Но в то же время он был самым сильным бойцом за возвышенность и человечность отношений, выступающим против скуки, беспросветности, угнетения.

Но ведь надо помнить, что времена тогда было особые. Еще в 1860-х годах, в те времена, когда в редакцию «Современника» вошли разночинцы Чернышевский и Добролюбов, требования к авторам они выдвинули очень резкие и бескомпромиссные. Ни красивых стихов, ни возвышенной прозы теперь не допускалось, нет, во всяком произведении должна быть идея. И идея лишь одна – описание темных сторон жизни, вскрытие каких-либо «язв общества». Делалось все возможное и невозможное – писалось, провозглашалось, взрывалось, убивалось – все ради разрушения основ общества и свержения самодержавия. И все ради какой-то «новой жизни». В действительности никто не знал какой!

Но это было и неважно, а главным было развалить, разрушить старый, почему-то вдруг ставший ненавистным мир… Вспомним Тургенева, ведь даже этот великий русский писатель был вынужден пойти на компромисс с революционной молодежью и за границей стал снабжать их деньгами и проталкивать в печать их произведения. Ведь все, наверное, помнят случай с террористом Павловским, который был обвинен в страшных преступлениях в России, бежал за границу, а Тургенев его «приласкал» и поддержал. Мягкий, беззлобный Тургенев сдался и постарался обелить себя перед революционной молодежью. За это осудил его Маркович в «Вестнике Европы». Но ведь мало кто поддержал Марковича, все боялись. Такова уже в то время была диктатура революционеров-демократов и либералов! Консерваторов было мало, и чтобы ими оставаться, нужно было личное мужество.

Но Чехов держался стойко и не примыкал ни перед консерваторами, ни перед либералами. И ему этого не могли простить. Он это видел, но человек он был сильный и независимый. В «Скучной истории» описал он профессора, который не видел никакой идеи и в безнадежности и унынии кончает дни. Но Чехов таким не был, и вот он загорелся идеей отправиться за тридевять земель на остров Сахалин, к отверженным.

Таков был его характер, он был борцом, в первую очередь выставлявшим непомерно высокие требования к самому себе и все время стремившимся к совершенству. Этот «баловень счастья» во время самых своих блестящих литературных удач высказывал мучительное недовольство всей своей литературной работой. Только что завоевав себе первую славу, хочет спрятаться от нее, уйти в тишину, в неизвестность, чтобы там, проработав лет пять над каким-нибудь черным трудом, совершить наконец что-нибудь насущно необходимое людям, потому что, как выразился он в тот же период, «современная беллетристика совсем не нужна». И пояснил в другом месте: она даже в лице лучших своих представителей «помогает дьяволу размножать слизняков и мокриц».

Беллетристика, единственное дело, которому до того времени отдавал он всю душу, художественное изображение современной ему русской действительности, оказывалась в его глазах делом «несерьезным», «ненужным» и «вздорным». Теперь его привлекают журналистика и статистика. «Потягивает меня к работе, но только не к литературной, которая приелась мне».

Как вспоминала его сестра Мария Павловна, «тогда ходили слухи о тяжком положении ссыльно-каторжан на острове Сахалине. Возмущались, роптали, но тем и ограничивались, и никто не предпринимал никаких мер… Антон Павлович не мог сидеть и спать спокойно… когда знал, что в ссылке мучаются люди. Он сразу решил ехать туда».

Человек, никогда не щадивший себя, он и нынче выбрал трудный путь, не дал себе ни малейшей поблажки. А ведь другие писатели, добившись известности и благополучия, как правило, уезжали отдыхать куда-нибудь в Европу – в Париж или в Рим. Но Чехов вместо этого сослал себя на каторжный остров.

Любовь к людям Чехова подсказала ему выполнение этого исключительно трудного и ответственного дела – изучения быта каторжан на острове Сахалин. Чехов считал, что знакомство с Сахалином, «местом невыносимых страданий, на какие только бывает способен человек вольный и подневольный», изучение жизни преступников – обязательно для русского культурного общества. В результате этой поездки, выполненной при отсутствии Сибирской железной дороги, в значительной своей части на лошадях, в невероятно трудных условиях, и в итоге трехмесячной переписи всего населения Сахалина Чехов написал исследование «Остров Сахалин», явившееся крупным вкладом в документалистику об уголовной каторге и ссылке.

За несколько месяцев до поездки он начал усиленно к путешествию готовиться: перебрался в Петербург, где собирал материалы о Сахалине, каторге, тюрьмах, заводил знакомства, запасался письмами. Суворин сильно беспокоился, что его любимый Чехов собрался бог знает куда, на край света, к самым тяжким преступникам, как правило убийцам. Но Чехов настойчив и отговорить его невозможно. Мысль ехать засела в нем крепко, именно потому, что была не просто мысль, а желание и устремление. Он изучил геологию Сахалина, его флору и фауну, его историю, его этнографию и параллельно с этим досконально изучил тюрьмоведение, так как хотел вступить в борьбу с русской каторгой не как легковесный публицист, а как серьезный, хорошо вооруженный ученый.

Так он осуществил свой разрыв с опостылевшей ему беллетристикой. Беллетристика давала ему известность и деньги, но «надо же себя дрессировать», и вот он целые месяцы просиживает безвыходно в библиотеках и изучает все возможное, даже «о почве, о подпочве, о супесчанистой глине и глинистом супесчанике». «В мозгу завелись тараканы. Такая кропотливая анафемская работа, что я, кажется, околею от тоски…»

Он прекрасно понимал, что будут в путешествии трудности, лишения, огромная потеря времени, но все же едет. «Время мое ничего не стоит, денег у меня все равно никогда не бывает, что же касается лишений, то на лошадях я буду ехать 25–30 дней, не больше»… Остальное на пароходе. «Неужели все-таки за всю поездку не случится таких 2–3 дней, о которых я всю жизнь буду вспоминать с восторгом и горечью?»

Но оставался вопрос: а нужен ли и интересен ли сам Сахалин? «Сахалин может быть ненужным и неинтересным только для того общества, которое не ссылает на него тысячи людей и не тратит на него миллионов». Очевидно, он многое уже вычитал и узнал, прежде чем тронуться. «Сахалин – это место невыносимых страданий, на какие только может быть способен человек».

Он всегда сочувствовал сирым и несчастным. И тут был убежден, что людей зря, «без рассуждения», гноили в тюрьмах, «гоняли по холоду и в кандалах десятки тысяч верст», развращали, губили. «Прославленные шестидесятые годы не сделали ничего для больных и заключенных, нарушив таким образом главную заповедь христианской цивилизации», «Виноваты не смотрители, а все мы, но нам до этого дела нет, это неинтересно». И с этим настроением он отправляется через всю Россию на Сахалин.

Суворин обещал платить 20 копеек за строку его путевых очерков, неслыханно высокая плата даже по столичным расценкам. И собираясь в дорогу, и, как обычно, стремясь преуменьшить свой подвиг, Чехов говорил: «Еду делать двугривенные». Суворин надеялся получать от Чехова публицистические статьи с авторской и гражданской позицией. Но Чехов стоял на своем: «Вы браните меня за объективность, называя ее равнодушием к добру и злу, отсутствием идеалов и идей и проч. Вы хотите, чтобы я, изображая конокрадов, говорил бы: кража лошадей есть зло. Но ведь это уже и без меня – известно. Пусть судят их присяжные заседатели, а мое дело – показать только, какие они есть… Конечно, было бы приятно сочетать художественное с проповедью, но для меня лично это – чрезвычайно трудно и почти невозможно по условиям техники» (письмо от 1 апреля 1889 года).

Поездка на Сахалин – это своеобразный отказ Чехова от всего сделанного ранее, отречение художника от своего мастерства. Подобное явление свойственно, кажется, одним только русским писателям. Нигде в других странах, кажется, никогда не случалось, чтобы великие писатели, как Гоголь, Лев Толстой и даже Тургенев, в самом апогее своей славы вдруг начинали презирать то выдающееся, что создано ими, и отходили от искусства ради иного, по их мнению, более плодотворного служения людям.

Теперь то же самое, но, к счастью, ненадолго, случилось и с Чеховым. Но в отличие от Гоголя и Толстого, Чехов, известный своей скрытностью, не показывал никому своих чувств и отошел от беллетристики тихо, без деклараций и проповедей. Он отважился на самоотверженный подвиг, решил поехать на Сахалин, чтобы узнать о жизни там ссыльных. Причем характерно, что выбрал он самый трудный путь на остров, добирался туда через Урал и Сибирь на лошадях, пешком и лишь местами на пароходах. А ведь мог бы выбрать более легкий, морской путь, но им он воспользовался лишь на обратной дороге. Он хотел повторить путь настоящего каторжанина.

Если вспомнить то страстное недовольство собою, которое вообще было свойственно писателю, то его поступок станет вполне объяснимым. Именно потому, что это дело было так трудно, утомительно, опасно, именно потому, что оно уводило его прочь от благодушной карьеры преуспевающего и модного автора, он и взвалил на себя это крест.

Уже к концу 1880 годов стал Чехов чувствовать, что в его жизни образовался некий вакуум, который необходимо заполнить кипучими событиями. «Надо подсыпать под себя пороху», – он писал Суворину весной 1889 года. А меньше чем через год дал разъяснение своим планам путешествия на Сахалин: «Поездка – это непрерывный полугодовой труд, физический и умственный, а для меня это необходимо, так как я хохол и стал уже лениться. Надо себя дрессировать… Пусть поездка не даст мне ровно ничего, но неужели все-таки за всю поездку не случится таких 2–3 дней, о которых я всю жизнь буду вспоминать с восторгом или с горечью?» Конечно, «лениться» – это было не про Чехова, он был вечный труженик, а вот «дрессировать себя» – это точно в его духе, он всегда был склонен подхлестывать себя, наяривать, побуждать к действию.

Чехов – первый писатель, который совершил самоотверженную поездку на остров Сахалин, где жили ссыльные каторжники. Он отправился туда, куда обычно людей гнали под конвоем. Это была тяжелейшая поездка в 10 тысяч километров, которая длилась 81 день, причем 4 тысячи километров совершались на лошадях, а не на поезде. Невероятно трудная даже для здорового человека и, естественно, непереносимая – для больного чахоткой. Но ведь Чехов в своей болезни признаваться не хотел ни себе, ни другим.

21 апреля 1890 года писатель проводит свой последний день у себя в доме на Садовой-Кудринской. А затем вся семья и друзья проводили его в Ярославль. На вокзале Д. П. Кувшинников повесил ему через плечо в особом кожаном футляре бутылку коньяка со строгим приказом выпить ее только на берегу Великого океана. Чехов это в точности исполнил.

Перед Сахалином. На крыльце дома на Садовой-Кудринской. Весна 1890 г. На первом плане: М. П. Чехов (с петухом) и А. П. Чехов. Во втором ряду (слева направо): М. Корнеева, Л. С. Мизинова, М. П. Чехова, Е. Я. Чехова, А. Корнеев. В третьем ряду: А. И. Иваненко, И. П. Чехов, П. Е. Чехов

Из Москвы Чехов едет 21-го в Ярославль, где садится на пароход «Александр Невский», идущий на Казань. 23 апреля пересел на пароход «Михаил», на котором плыл пять дней сначала по Волге, затем по Каме до Перми. В Пермь Чехов прибыл 27 апреля. От Перми до Тюмени он ехал по железной дороге с остановкой на пять дней в Екатеринбурге. От этого города остались негативные впечатления: «Здешние люди внушают приезжему человеку нечто вроде ужаса». Екатеринбург был последним островком привычной цивилизации. Здесь кончались железная дорога, гостиницы с хорошей едой, медицинское обслуживание, развлечения… Из Екатеринбурга писал матери: «…Сегодня утром входит один такой – скуластый, лобастый, угрюмый, ростом под потолок, в плечах сажень… Ну, думаю, этот непременно убьет». Непрошеным гостем оказался… двоюродный брат А. М. Симанов, член Екатеринбургской земской управы, владелец мельницы и вдобавок редактор «Екатеринбургской недели». О нем Чехов писал: «…Живет основательно, богатеет, толстеет».

Из Екатеринбурга Чехов выехал на поезде 2 мая 1890 года и на другой день был в Тюмени, откуда началось его «конно-лошадиное странствие» на вольных и почтовых по «убийственным» сибирским дорогам, на которых он вел, по его словам, отчаянную войну с холодом, с разливами рек, с невылазной грязью, с голодом, с желанием спать. 4 мая Чехов находится в Ишиме. В ночь на 6 мая он выехал из Аббатского, проехал: Крутинку, Тюкалу, Саргатское, Могильно-Посельское; 7 мая с риском для жизни ехал по затопленным лугам у разлившегося Иртыша, переплывает на лодке Иртыш, останавливается в селе Пустынном. От села Пустынного дорога шла на восток к селу Копьевскому, затем дорога шла на юго-восток и попадала в деревню Резину. Далее приезжает в Каинск (в советское время переименован в Куйбышев).

«От холода не спасали ни шуба, ни двое штанов», – вспоминал Чехов. Через всю Сибирь, тысячи и тысячи верст, он ехал не по железной дороге, которой тогда еще не было, а на лошадях, в таратайке, в распутицу – по «единственным в мире» кочкам, колеям и ухабам, нередко ломавшим колеса и оси, выворачивавшим из человека всю душу. Его так жестоко трясло всю дорогу, особенно начиная от Томска, что у него разболелись суставы, ключицы, плечи, ребра, позвонки; его чемоданы взлетали на каждом ухабе, руки-ноги коченели от холода, и есть часто ему было нечего. «Всю дорогу я голодал, как собака». Кроме хлеба, все остальное не годилось никуда. В Тюмени купил на дорогу колбасы. «Когда ее начинаешь жевать, то такое чувство, будто вцепился зубами в собачий хвост, опачканный дегтем».

Приходилось из-за разлива рек (Иртыша, Оби, Томи) менять повозку на лодку, делать остановки на берегу, ждать рассвета в одиноких избушках или плыть под дождем и ветром. То и дело на реках и дорогах подстерегали опасности. Несколько раз только чудо спасало его от смерти. Об одном таком случае по пути из Тюмени в Томск он рассказал во втором очерке «Из Сибири»:

«Из большого села Абатского (375 верст от Тюмени), в ночь под 6 мая, везет меня старик лет 60. Я сижу в высоком, некрытом тарантасике, везет пара. Старик помахивает кнутом и покрикивает… Навстречу, во весь дух, гремя по кочкам, несется почтовая тройка. Старик спешит свернуть вправо, и тотчас же мимо нас пролетает громадная, тяжелая почтовая телега, в которой сидит обратный ямщик. Но вот слышится новый гром: несется навстречу другая тройка и тоже во весь дух. Мы торопимся свернуть вправо, но, к великому моему недоумению и страху, тройка сворачивает почему-то не вправо, а влево и прямо летит на нас. А что, если столкнемся? Едва я успеваю задать себе этот вопрос, как раздается треск, наша пара и почтовая тройка мешаются в одну темную массу, тарантас становится на дыбы и я падаю на землю, а на меня все мои чемоданы и узлы… Пока я, ошеломленный, лежу на земле, мне слышно, что несется третья тройка. „Ну, думаю, эта наверное убьет меня“. Но, слава богу, я ничего не сломал себе, ушибся небольно и могу встать с земли. Вскакиваю, отбегаю в сторону и кричу не своим голосом:

– Стой! Стой!

Со дна пустой почтовой телеги поднимается фигура, берется за вожжи, и третья тройка останавливается почти у самых моих вещей. Минуты две проходят в молчании. Какое-то тупое недоумение, точно все мы никак не можем понять того, что произошло. Оглобли сломаны, сбруи порваны, дуги с колокольчиками валяются на земле, лошади тяжело дышат; они тоже ошеломлены и, кажется, больно ушиблены. Старик, кряхтя и охая, поднимается с земли; первые две тройки возвращаются, подъезжает еще четвертая тройка, потом пятая…

Затем начинается неистовая ругань.

– Чтоб тебя уязвило! – кричит ямщик, столкнувшийся с нами.

– Язвина тебе в рот! Где у тебя глаза были, старая собака?

– А кто виноват? – кричит плачущим голосом старик.

– Ты виноват, да ты же и ругаешься?

Как можно понять из ругани, причиною столкновения было следующее. Ехало в Абатское пять обратных троек, возивших почту; по закону, обратные ямщики должны ехать шагом, но передний ямщик, соскучившись и желая скорее попасть в тепло, погнал лошадей во весь дух, в задних же четырех телегах ямщики спали и некому было править тройками; за первою во весь дух побежали и остальные четыре. Если бы я спал в тарантасе или если бы третья тройка бежала тотчас же за второй, то, конечно, дело не обошлось бы для меня так благополучно…»

В своих письмах родным Чехов признается, что, пробираясь по весеннему разливу в тележке, он промочил ноги и должен был в мокрых валенках поминутно выпрыгивать в холодную воду, чтобы придержать лошадей. «Плыву через реку, а дождь хлещет, ветер дует, багаж мокнет, валенки… опять обращаются в студень». И ко всему этому злая бессонница от невозможности вытянуться в неудобном возке.

Письма с Урала и из Сибири Чехов подписывал иногда так: «Homo Sachaliensis», то есть «человек сахалинский». Проехав всю Россию на перекладных и сполна познав сибирскую жизнь, он шутил: «У меня все просахалинено». Целый месяц вплоть до Томска Чехов не отправлял в газету обещанных корреспонденций. Возможно, объяснялось это трудностями пути на лошадях по бездорожью. Не до писательства было. Даже письма родным стал чаще писать, уже плывя на пароходе в Пермь: «Мне не весело и не скучно, а так, какая-то студень на душе. Я рад неподвижно сидеть и молчать» (24 апреля 1890 года). Далее: «Проснувшись вчера утром и выглянув в вагонное окно, я почувствовал к природе отвращение» (29 апреля 1890 года).

И все же он пробирается вперед и вперед, и, конечно, он не был бы скрытным, сдержанным Чеховым, если бы после всех этих дорожных мук не написал почти весело на какой-то станции одному из знакомых: «Путешествие было вполне благополучное… Дай бог всякому так ездить».

Здесь сказывается обычное его нежелание говорить посторонним о своих трудностях, испытаниях и подвигах. Между тем то был воистину подвиг. Каторгу русские писатели изучали и прежде, но изучали почти всегда поневоле, а чтобы молодой писатель в счастливейший период своей биографии сам добровольно отправился по убийственному бездорожью за одиннадцать тысяч верст с единственной целью принести хоть какое-нибудь облегчение бесправным, отверженным людям, хоть немного защитить их от произвола бездушно-полицейской системы – это был такой героизм, примеров которого немного найдется в истории мировой литературы.

Все девять путевых очерков написаны в три приема – в Томске, Иркутске, Благовещенске, а подавались как письма с пути: Екатеринбург, Тюмень, Омск, Томск, Красноярск, Иркутск, Благовещенск. Проехав по Сибирскому тракту 715 верст (1 верста – это около 1 километра), Чехов пишет в письме: «Куда я попал? Где я? Кругом пустыня, тоска; виден голый, угрюмый берег Иртыша!» (Но ведь это еще только начало, а вся дорога на Сахалин около семь тысяч верст!) И далее: «Вот я сижу ночью в избе, стоящей на озере на самом берегу Иртыша, чувствую во всем теле промозглую сырость, а на душе одиночество, слушаю, как стучит по гробам мой Иртыш, как ревет ветер, и спрашиваю себя: где я? Зачем я здесь?»

По дороге Тюмень – Томск – Красноярск двигался он ранней весной. Переносил холод, грязь, разливы рек, толчки, ухабы, полубессонные ночи… да еще и кровохарканье. Мрак и одиночество. Приехал в Томск почти через месяц. Городскую гостиницу воспринял как дар Божий. Размягчился от бани, от рюмочки перед ужином с белой скатертью, от обожания интеллигентной и купеческой публики, нахлынувшей с визитами. Отогревшись в «цивилизации», Чехов написал первые шесть «путевых заметок» для «Нового времени».

От Иркутска все шло легче. Через Байкал на пароходе даже интересно. Понравилась голубизна байкальских вод, прозрачность их. «Я видел такие глубины со скалами и горами, утонувшими в бирюзе, что мороз драл по коже. Прогулка по Байкалу вышла чудная, вовек не забуду». В Забайкалье опять на лошадях до Сретенска. Гнали изо всех сил, чтобы не опоздать к пароходу по Амуру. «Конно-лошадиное странствие» здесь наконец закончилось – продолжалось оно целых два месяца. Проехал четыре тысячи верст.

По Амуру плыли на пароходе «Ермак». Здесь путешествие уже отдых. Письмо к матери из каюты парохода помечено 20 июня 1890 года. В бинокль он видел уток, гусей, гагар, цапель, на китайском берегу стоят китайцы, напоминавшие ему «добрых ручных животных», а после 2,5-месячного путешествия открылась наконец и самая цель странствия – остров Сахалин. Путевые заметки «По Сибири» вызвали живой отклик русской общественности. О них тепло отозвался художник И. Репин, издатель В. Тихонов, журналист С. Филиппов и др. Их перепечатывали сибирские газеты и комментировали. В этих репортажах Чехов всегда обозначал свое местонахождение: пароход на Каме в первом материале, местечко в 375 километрах от Тюмени – во втором, в третьем – тракт от Тюмени до Томска, в четвертом – переправа через Иртыш, в пятом – село Красный Яр на Оби.

Выбрав позицию бытописателя, он уклонялся от каких-либо политических и социальных оценок. Поначалу складывались у него критичные, порой раздраженные ощущения от Сибири и ее жителей. Он пишет семье: «Еде-еду, конца не видать. Скука немилосердная… Народ забитый», «Скучный народ здесь живет, народ темный, бесталанный… Из России сюда везут и полушубки, и ситец, и посуду, и гвозди… Сами ничего не умеют, только землю пашут да вольных возят».

Герои чеховских репортажей – простые люди: извозчики, проводники, ямщики, крестьяне – «народ добрый, славный, но неумный», как он их оценивает. Житье сытное, добротное, мука дешевая, дичи – немерено, водки – вволю. Добротность, осанистость, невозмутимость окружающих людей раздражают Чехова, привыкшего к городской суете. Внимательно вглядываясь в быт сибиряков, он скрупулезно замечает их словообразования, интонации, особую лексическую семантику. Автор с иронией констатирует, что в Сибири о тараканах говорят, что они «ходят», а о проезжих, что они «бегут». (Вместо «Куда, барин, поехал?» – «Куда, барин, бежишь?».) С изумлением Чехов отмечает, что сибиряки уж очень забористо ругаются, а дети подчас похлеще взрослых, однако на это никто внимания не обращает, как будто мат не несет никакой грязной смысловой роли. Чехов грустно высказывается по этому поводу: «Сколько остроумия, злости и душевной нечистоты потрачено, чтобы придумать эти гадкие слова и фразы, имеющие целью оскорбить и осквернить человека во всем, что ему свято, любо и дорого».

Однако постепенно тон его очерков меняется. Читатель узнает, что нет в Сибири помещиков, как в европейской части России, но зато большинство населения – зажиточные крестьяне-кулаки. Подробно описан сытный быт крестьян, ухоженность их домов, чистота горниц, убранство домов, богатых перинами, несчетными подушками и расписными покрывалами на кроватях, обычай разрисовывать двери, потолки и наличники окон изнутри. Это – другая народная культура, отличная от средней полосы в России. Удивил Чехова обычай сибиряков пить чай дорогих китайских и индийских сортов. Южанину Чехову непонятен медлительный темперамент сибиряков. Его основательность и любовь к добротности он оценивает как неумение энергично подстраиваться под сиюминутные требования действительности. С недоумением Чехов отмечает, что на протяжении тысяч километров по Сибири он встречал незапертые дома, неохраняемые коляски, ибо в Сибири не крадут. И это несмотря на то, что опасаться можно хотя бы беглых каторжан. Утерянный в дороге кошелек привезут на станцию и вернут владельцу. Чехов удивлялся сострадательности, с какой относятся в крестьянской семье к слабоумному: «Народ добрый, ласковый». Нелестно отозвался Чехов о сибирских женщинах: «Женщина здесь так же скучна, как и сибирская погода; она не колоритна, холодна, не умеет одеваться, не поет, не смеется, не миловидна и, как выразился один старожил в разговоре со мной, жестка на ощупь».

Познакомившись с сибирскими реками, Чехов стал скромнее оценивать среднерусские реки. Так, например, Волгу он теперь называет скромной грустной красавицей. Зато «широкий Енисей» со «страшной» быстротой мчится в «суровый» Ледовитый океан. Сибирскую тайгу Чехов называет «зеленым чудовищем». В конце концов Чехов приходит к выводу: «„Человек есть царь природы“ нигде не звучит так робко и фальшиво как здесь». Девятый, последний материал написан Чеховым на оптимистической ноте. За два с половиной месяца он наконец проникся пониманием здешней природы и человека. Раздражение уходит, оторопелость отступает.

У Чехова как будто открываются глаза, и он мудреет на глазах у читателей. Зарисовка о кузнеце написана с уважением и удивлением перед мастеровым человеком. Если в первых репортажах автор рисует забитого, безмозгло-послушного сибиряка, здоровущего человека-механизм без мозгов. То в последней зарисовке Чехов любуется артистически владеющим своим ремеслом кузнецом, пишет о талантах сибиряков, умеющих не только дело делать, но и сыграть на публику, тонко пошутить. В описаниях Чехова проскальзывает сопричастность с народом, среди которого автор пережил столько испытаний.

Чехов отправлялся в поездку рафинированным горожанином, изысканным интеллигентом, а вобрав в себя впечатления пути, пережив столько тягот, он почувствовал себя частицей народа большого, сильного и спокойного в своем осознании силы и достоинства. «Сила и очарование тайги не в деревьях-гигантах и гробовой тишине, а в бесконечности этих богатств и людей их оберегающих», – приходит к выводу Чехов. Пожалуй, ради одного этого стоило отправляться в столь дальнюю поездку. Она заставила прийти писателя к тем выводам, к каким настойчиво Чехова вел Суворин. Поездка в Сибирь и на Сахалин еще больше сблизила издателя и писателя.

Наконец Чехов прибывает на остров Сахалин, достигнута цель его долгого и трудного путешествия. Сахалин означает по-маньчжурски «скалы черной реки», или «остров черной реки». По пути на Сахалин остановились у мыса Джаоре. На самом мысу, на горе, стоит одиноко избушка, в которой живет морской офицер г. Б., ставящий знаки на фарватере и имеющий надзор за ними, а за избушкой непроходимая дремучая тайга. Командир послал г. Б. свежего мяса; Чехов, жаждущий новых знакомств и впечатлений, воспользовался этим случаем и поплыл вместе с матросом на шлюпке к мысу. Но какой ужас! Пока они взбирались на гору и подходили к избе, их окружили тучи комаров, буквально тучи, было темно от них, лицо и руки жгло, и не было возможности защищаться. «Я думаю, что если здесь остаться ночевать под открытым небом, не окружив себя кострами, то можно погибнуть или, по меньшей мере, сойти с ума», – писал Чехов.

Хоть Сахалин на карте выглядит маленьким островом, но на самом деле, как писал Чехов, он вдвое больше Греции и в полтора раза больше Дании. И вот первые впечатления Чехова от самого острова Сахалин. В общем-то оказались они далеко не такими трагическими и гнетущими, как он ожидал. Но, как честный человек и художник, он не усиливает негатива, а описывает все как есть: «Две версты от пристани до Александровского поста я ехал по превосходному шоссе. В сравнении с сибирскими дорогами это чистенькое, гладкое шоссе, с канавами и фонарями, кажется просто роскошью. Рядом с ним проложена рельсовая дорога. Но природа по пути поражает своею бедностью… Ни сосны, ни дуба, ни клена – одна только лиственница, тощая, жалкая, точно огрызенная…»

Александровский пост, или Александровск, представлял собой небольшой благообразный городок сибирского типа, тысячи на три жителей. В нем ни одной каменной постройки, а все было сделано из дерева, главным образом из лиственницы: и церковь, и дома, и тротуары. Здесь резиденция начальника острова, центр сахалинской цивилизации. Тюрьма находилась близ главной улицы, но по внешнему виду она мало отличалась от военной казармы, и потому Александровск совсем не носил того мрачного острожного характера, какой Чехов ожидал здесь увидеть.

Поначалу Чехов поселился у крестьянина из ссыльных. Жилище – пять просторных, чистых комнат, кухня, но ни следа мебели. Хозяйка – молодая бабенка замужем за крестьянином из ссыльных, стариком. Вошел хозяин и стал жаловаться на неурожаи, холодный климат, нехорошую землю. Он благополучно отбыл каторгу и поселение, имел теперь два дома, лошадей и коров, держал много работников и сам ничего не делал, был женат на молоденькой, а главное, давно уже имел право переселиться на материк. Не желал уезжать с Сахалина, но все время жаловался. Уж так здесь было принято, ругать все окружающее. Вскоре Чехов переселился в более удобную квартиру, к местному доктору.

Заключенные на Сахалине. 1891 г.

Чехов стал присматриваться к местной жизни: «Каторжные и поселенцы, за немногими исключениями, ходят по улицам свободно, без кандалов и без конвоя, и встречаются на каждом шагу толпами и в одиночку. Они во дворе и в доме, потому что они кучера, сторожа, повара, кухарки и няньки. Такая близость в первое время с непривычки смущает и приводит в недоумение. Идешь мимо какой-нибудь постройки, тут каторжные с топорами, пилами и молотками. А ну, думаешь, размахнется и трахнет! Или придешь к знакомому и, не заставши дома, сядешь писать ему записку, а сзади в это время стоит и ждет его слуга – каторжный с ножом, которым он только что чистил в кухне картофель. Или, бывало, рано утром, часа в четыре, просыпаешься от какого-то шороха, смотришь – к постели на цыпочках, чуть дыша, крадется каторжный. Что такое? Зачем? „Сапожки почистить, ваше высокоблагородие“. Скоро я пригляделся и привык. Привыкают все, даже женщины и дети. Здешние дамы бывают совершенно покойны, когда отпускают своих детей гулять с няньками бессрочнокаторжными».

Вскоре на остров прибыл генерал-губернатор барон А. Н. Корф. На другой же день по приезде он приступил к осмотру тюрем и поселений. Всюду поселенцы, ожидавшие его с большим нетерпением, подавали ему прошения и словесно заявляли просьбы. Генерал-губернатор встретил и Чехова и произвел на него самое благоприятное впечатление. Он обеспечил писателю открытый доступ повсюду на Сахалине: «Я разрешаю вам бывать, где и у кого угодно. Нам скрывать нечего. Вы осмотрите здесь всё, вам дадут свободный пропуск во все тюрьмы и поселения, вы будете пользоваться документами, необходимыми для вашей работы, – одним словом, вам двери будут открыты всюду. Не могу я разрешить вам только одного: какого бы то ни было общения с политическими, так как разрешать вам это я не имею никакого права».

Чтобы побывать во всех населенных местах и познакомиться поближе с жизнью большинства ссыльных, Чехов прибегнул к приему, который казался ему единственно правильным. Он сделал всеобщую перепись. В селениях, где он был, обошел все избы и записал хозяев, членов их семей, жильцов и работников. Чтобы облегчить его труд и сократить время, ему любезно предлагали помощников, но так как, делая перепись, он имел главною целью не результаты ее, а те впечатления, которые дает самый процесс переписи, то пользовался чужою помощью только в очень редких случаях.

Голодать и вообще терпеть какие-либо лишения во время разъездов по Сахалину Чехову не пришлось. Хотя, готовясь к путешествию, он прочел, будто агроном Мицуль, исследуя остров, терпел такую нужду, что даже вынужден был съесть свою собаку. Но с тех пор обстоятельства совершенно изменились: «Теперешний путешественник ездит по отличным дорогам; даже в самых бедных селениях есть надзирательские, или так называемые станки, где всегда можно найти теплое помещение, самовар и постель. Исследователи, когда отправляются вглубь острова, в тайгу, то берут с собой американские консервы, красное вино, тарелки, вилки, подушки и всё, что только можно взвалить на плечи каторжным, заменяющим на Сахалине вьючных животных».

«На Сахалине каторжные работы разнообразны в высшей степени; они не специализировались на золоте или угле, а обнимают весь обиход сахалинской жизни и разбросаны по всем населенным местам острова. Корчевка леса, постройки, осушка болот, рыбные ловли, сенокос, нагрузка пароходов – все это виды каторжных работ, которые слились с жизнью колонии. Привычный взгляд на дело для того, кто ищет на каторге прежде всего рудников и заводских работ уже не годится. Александровск – это сахалинский столица, ее Париж. Здесь теперь располагаются помещения для чиновников и канцелярий, церковь, склады, лавки и проч. Здесь же находит себе соответствующие общество… городская публика… На улицах деревянные тротуары, всюду чистота и порядок, и даже на отдаленных улицах, где теснится беднота, нет луж и мусорных куч. В центре поста находится его официальная часть: церковь, дом начальника острова, его канцелярия, почтово-телеграфная контора, полицейское управление с типографией, дом начальника округа, лавка колонизационного фонда, военные казармы, тюремная больница, военный лазарет, строящаяся мечеть с минаретом, казенные дома, в которых квартируют чиновники, и ссыльнокаторжная тюрьма с ее многочисленными складами и мастерскими. Дома большею частью новые, на европейский лад, крытые железом и часто выкрашенные снаружи… Каторжные составляют треть всего числа хозяев. Устав о ссыльных разрешает жить вне тюрьмы и обзаводиться хозяйством только каторжным разряда исправляющихся, но этот закон постоянно обходится ввиду его непрактичности; в избах живут не только исправляющиеся, но также испытуемые, долгосрочные и даже бессрочные. Не говоря уже о писарях, чертежниках и хороших мастерах, которым по роду их занятий жить в тюрьме не приходится, на Сахалине немало семейных каторжников, мужей и отцов, которых непрактично было бы держать в тюрьмах отдельно от их семей: это вносило бы немалую путаницу в жизнь колонии.

Почти половина населения получает пособие от казны в виде арестантских пайков и детских кормовых. Есть и заработки. Более ста человек заняты в казенных мастерских и в канцеляриях».

В общем-то все, что Чехов увидел, было не так уж и грустно. Но тут же Чехов задал себе вопрос: а достаточно ли арестантских пайков и мелких заработков для городской жизни? И ответил на него: «У мастеров предложение несоизмеримо превышает спрос, а чернорабочие, например плотники, работают за 10 коп. в день на своих харчах. Население здесь перебивается кое-как, но тем не менее все-таки каждый день пьет чай, курит турецкий табак, ходит в вольном платье, платит за квартиры; оно покупает дома у крестьян, отъезжающих на материк, и строит новые. Около него бойко торгуют лавочки, и наживают десятки тысяч разные кулаки, выходящие из арестантской среды».

Александровскую ссыльнокаторжную тюрьму Чехов посетил вскоре после приезда. Это был большой четырехугольный двор, огороженный шестью деревянными бараками казарменного типа и забором между ними. Ворота всегда открыты, и около них ходил часовой. Двор чисто подметен; на нем нигде не видно ни камней, ни мусора, ни отбросов, ни луж от помоев. Эта примерная чистота производила хорошее впечатление. Двери у всех корпусов открыты настежь. Небольшой коридор. Направо и налево двери, ведущие в общие камеры. Над дверями черные дощечки с белыми надписями: «Казарма № такой-то. Кубического содержания воздуха столько-то. Помещается каторжных столько-то».

Чехов посетил и камеры. «Помещение на вид просторное, вместимостью около 200 куб. сажен. Много света, окна открыты. Стены некрашеные, занозистые, с паклею между бревен, темные; белы одни только голландские печи. Пол деревянный, некрашеный, совершенно сухой. Вдоль всей камеры по середине ее тянется одна сплошная нара, со скатом на обе стороны, так что каторжные спят в два ряда, причем головы одного ряда обращены к головам другого. Около нар прогуливается сытая кошка. На стенах одежда, котелки, инструменты, на полках чайники, хлеб, ящички с чем-то».

Он отмечает, что «арестанты, живущие в Александровской тюрьме, пользуются относительною свободой; они не носят кандалов, могут выходить из тюрьмы в продолжение дня куда угодно, без конвоя, не соблюдают однообразия в одежде, а носят что придется, судя по погоде и работе. Подследственные же, недавно возвращенные с бегов и временно арестованные по какому-либо случаю, сидят под замком в особом корпусе, который называется „кандальной“. Самая употребительная угроза на Сахалине такая: „Я посажу тебя в кандальную“. Вход в этот своего рода карцер стерегут надзиратели».

Каторжные в то время уже не работали на рудниках, а преимущественно использовались как обсуживающий персонал: «В тюрьме каждый день работают кашевары, хлебопеки, портные, сапожники, водоносы, поломойки, дневальные, скотники и т. п.». Каторжным трудом пользуются также военное и телеграфное ведомства, землемер; около 50 человек прикомандировано к тюремному лазарету, неизвестно в качестве кого и для чего, и не сочтешь тех, которые находятся в услужении у господ чиновников. Каждый чиновник, даже состоящий в чине канцелярского служителя, насколько Чехов мог убедиться, может брать себе неограниченное количество прислуги. Даже доктор, у которого он квартировал, живший сам-друг с сыном, имел повара, дворника, кухарку и горничную.

Когда кончался срок, то каторжного освобождали от работ и переводили в поселенцы. Задержек при этом не бывало. Новый поселенец, если у него были деньги и протекция у начальства, оставался в Александровске или в том селении, которое ему нравится, и покупал или строил тут дом, если еще не обзавелся им, когда был на каторге; для такого сельское хозяйство и труд не обязательны.

Генерал-губернатор в разговоре с Чеховым выразился так: «Каторга начинается не на каторге, а на поселении». То есть труд его становился более тяжелым на поселении. «На новое место, обыкновенно болотистое и покрытое лесом, поселенец является, имея с собой только плотничий топор, пилу и лопату. Он рубит лес, корчует, роет канавы, чтобы осушить место, и все время, пока идут эти подготовительные работы, живет под открытым небом, на сырой земле».

Почему переселенцы уезжали с Сахалина? По наблюдениям Чехова это происходило не по причине тяжкой местной жизни, а по другой причине: «Главная же причина – это страстное желание хотя перед смертью подышать на свободе и пожить настоящею, не арестантскою жизнью. А Уссурийский край и Амур, о котором говорят все, как о земле обетованной, так близки: проплыть на пароходе три-четыре дня, а там – свобода, тепло, урожаи… Те, которые уже переселились на материк и устроились там, пишут своим сахалинским знакомым, что на материке подают им руку и водка за бутылку стоит только 50 коп. …О материке они говорили с любовью, с благоговением и с уверенностью, что там-то и есть настоящая счастливая жизнь».

Не было здесь еще настоящих сахалинцев, для которых остров этот стал бы малой родиной. «Старожилов очень мало, большинство составляют новички; население меняется каждый год; одни прибывают, другие выбывают; и во многих селениях жители производят впечатление не сельского общества, а случайного сброда».

Сосланные на каторгу женщины находились здесь на особом положении ввиду дефицита дам. «Как правило, в тюрьме они не сидят, а приписываются к поселенцу такому-то, в селение такое-то – и гражданский брак совершен. Поселенец отправляется со своею сожительницей к себе домой и для финала, чтобы не ударить лицом в грязь, нанимает подводу, часто на последние деньги. Дома сожительница первым делом ставит самовар, и соседи, глядя на дым, с завистью толкуют, что у такого-то есть уже баба».

Каторжных работ для женщин на острове нет. «Когда их везут на остров, то думают не о наказании или исправлении, а только об их способности рожать детей и вести сельское хозяйство. Каторжных женщин раздают поселенцам под видом работниц, на основании ст. 345 „Устава о ссыльных“, которая разрешает незамужним ссыльным женщинам „пропитываться услугою в ближайших селениях старожилов, пока не выйдут замуж“». «Здесь, за недостатком женщин, мужик сам и пашет, и стряпает, и корову доит, и белье починяет, – говорил Чехову барон А. Н. Корф, – и уж если к нему попадет женщина, то он крепко держится за нее. Посмотрите, как он наряжает ее. Женщина у ссыльных пользуется почетом».

Ссыльный знает, что она у него незаконная и во всякое время может бросить его и уйти к другому. Понятно, что ссыльные жалеют своих женщин не из одной только этой опаски. Как ни просто складываются на Сахалине незаконные семьи, но и им бывает не чужда любовь в самом ее чистом, привлекательном виде. В Дуэ Чехов видел сумасшедшую, страдающую эпилепсией каторжную, которая жила в избе своего сожителя, тоже каторжного. «Он ходит за ней, как усердная сиделка, и когда я заметил ему, что, вероятно, ему тяжело жить в одной комнате с этою женщиной, то он ответил мне весело: „Ничево-о, ваше высокоблагородие, по человечности!“… Сахалинский ссыльный, пока состоит на казенном довольствии, получает ежедневно: 3 ф. печеного хлеба, 40 зол. мяса, около 15 зол. крупы и разных приварочных продуктов на 1 копейку; в постный же день мясо заменяется 1 фунтом рыбы… Для сравнения в саксонских и прусских тюрьмах заключенные получают мясо только три раза в неделю, каждый раз в количестве, не достигающем и 1/5 фунта…»

Но, как бы то ни было, Чехов свидетельствует, что «Мертвого дома», описанного Достоевским, уже нет. На Сахалине среди интеллигенции, управляющей и работающей в канцеляриях, ему приходилось встречать разумных, добрых и благородных людей, присутствие которых служит достаточной гарантией, что возвращение прошлого уже невозможно. Теперь уже не катают каторжных в бочках и нельзя засечь человека или довести его до самоубийства без того, чтобы это не возмутило здешнего общества и об этом не заговорили бы по Амуру и по всей Сибири. Наказание плетями или розгами все еще практиковалось и полагалось за всякое преступление, будь то уголовное или маловажное. Самое употребительное наказание – розги. Туз на спине, бритье половины головы и оковы, служившие в прежнее время для предупреждения побегов и для удобнейшего распознавания ссыльных, утратили свое прежнее значение и сохранялось теперь лишь как позорящие наказания. По «Уставу о содержащихся под стражей», вес кандалов должен быть от пяти до пяти с половиною фунтов. Из женщин при Чехове была закована только одна Золотая Ручка, на которой были ручные кандалы.

И опять слово Чехову: «Чаще всего провинившемуся дают 30 или 100 розог. Плетьми наказывают редко. Плети применяются только вследствие приговоров окружных судов. Перед таким наказанием их освидетельствует врач. Из отчета заведующего медицинскою частью видно, что в 1889 г. „для определения способности перенести телесное наказание по приговорам судов“ было освидетельствовано врачами 67 человек».

Сонька – Золотая Ручка (Софья Блюфштейн) на сахалинской каторге

Как наказывают плетьми, Чехов увидел в Дуэ. Бродяга Прохоров, он же Мыльников, человек лет 35–40, бежал из Воеводской тюрьмы и, устроивши небольшой плот, поплыл на нем к материку. На берегу, однако, заметили вовремя и послали за ним вдогонку катер. Началось дело о побеге, заглянули в статейный список и вдруг сделали открытие: этот Прохоров, он же Мыльников, в прошлом году за убийство казака и двух внучек был приговорен хабаровским окружным судом к 90 плетям и прикованию к тачке, наказание же это, по недосмотру, еще не было приведено в исполнение. Если бы Прохоров не вздумал бежать, то, быть может, так бы и не заметили ошибки и дело обошлось бы без плетей и тачки, теперь же экзекуция была неизбежна. В назначенный день, 13 августа, утром, смотритель тюрьмы, врач и я подходили не спеша к канцелярии… Посреди надзирательской стоит покатая скамья с отверстиями для привязывания рук и ног. Палач Толстых, высокий, плотный человек, имеющий сложение силача-акробата, без сюртука, в расстегнутой жилетке (он был прислан на каторгу за то, что отрубил своей жене голову), кивает Прохорову; тот молча ложится. Толстых не спеша, тоже молча, спускает ему штаны до колен и начинает медленно привязывать к скамье руки и ноги. Смотритель равнодушно поглядывает в окно, доктор прохаживается. В руках у него какие-то капли.

Начинается экзекуция – 90 плетей:

– Ра-аз! – говорит надзиратель дьячковским голосом…

Наконец девяносто. Прохорову быстро распутывают руки и ноги и помогают ему подняться. Место, по которому били, сине-багрово от кровоподтеков и кровоточит. Зубы стучат, лицо желтое, мокрое, глаза блуждают. Когда ему дают капель, он судорожно кусает стакан… Помочили ему голову и повели в околоток.

– Это за убийство, а за побег еще будет особо, – поясняют Чехову, когда все возвращаемся домой.

Но хочется напомнить читателю, что 90 плетей получил бродяга Прохоров за убийство казака и двух его внучек. То есть не только взрослого убил, но и расправился с двумя детьми. Просто садист какой-то! И, зная состав преступления, это наказание представляется еще очень мягким. Но почему-то во всех биографиях Чехова описывается наказание плетьми как что-то страшное, немилосердное, бесчеловечное и что только при жестоком царском режиме такое было возможно. Но тут хотелось бы напомнить о казнях и расстрелах без суда и следствия через 27 лет при большевистском режиме. Но не будем распространяться. Не время и не место. Хотя надо сказать, что даже у первейших критиков царизма – у писателей Короленко и Горького – после революции произошла почему-то полная переоценка ценностей. И они оба отважились свои протесты издать, хотя для населения эти публикации остались неизвестны. Видимо, революционная цензура была много сильнее и серьезнее, чем при царях.

Чехов писем с Сахалина почти не пишет, не до того было, но зато позднее получилась книга «Остров Сахалин». Некоторые места из этой книги мы опубликовали выше.

Южный Сахалин. А. П. Чехов (стоит справа) на пикнике в честь японского консула. Октябрь 1890 г.

И вот наконец, 13 октября 1890 года, Чехов отплыл с Южного Сахалина на пароходе «Петербург» домой. Плывет мимо Японии, Китая, через Гонконг, Сингапур, на Цейлон, Суэц и архипелагом в Одессу. Это уже жизнь, что-то естественное и человеческое, хоть и проникнутое иногда глубокой горечью. «Сингапур я плохо помню, так как, когда я объезжал его, мне почему-то было грустно; я чуть не плакал».

Впечатления от поездки воплотились в рассказах «Гусев» (1890), «Бабы» (1891), «В ссылке» (1894), «Убийство» (1895). «Гусев» – о трагедии, свидетелем которой стал Чехов на пароходе по пути домой. Умирает от чахотки в корабельном лазарете Гусев, и тело его сбрасывают в море: «Его зашивают в парусину и, чтобы он стал тяжелее, кладут вместе с ним два железных колосника. Зашитый в парусину, он становится похожим на морковь или редьку: у головы широко, к ногам узко… Перед заходом солнца выносят его на палубу и кладут на доску; один конец доски лежит на борте, другой на ящике, поставленном на табурете. Вокруг стоят бессрочноотпускные и команда без шапок.

– Благословен Бог наш, – начинает священник, – всегда, ныне и присно и во веки веков!

– Аминь! – поют три матроса.

Бессрочноотпускные и команда крестятся и поглядывают в сторону на волны. Странно, что человек зашит в парусину и что он полетит сейчас в волны. Неужели это может случиться со всяким?.. Вахтенный приподнимает конец доски, Гусев сползает с нее, летит вниз головой, потом перевертывается в воздухе и – бултых! Пена покрывает его, и мгновение кажется он окутанным в кружева, но прошло это мгновение – и он исчезает в волнах».

В рассказе «В ссылке» дело происходит на Иртыше. На берегу у костра сидят перевозчики – ссыльнопоселенцы. Мерзнут, разговаривают. Молодой татарин тоскует по Симбирской губернии, где у него осталась красивая жена. Напарник его, Семен Толковый, несколько лет на поселении и ни о чем уже не тоскует. Все ему стало безразлично. Пусть татарина зря сослали на поселение – убил богатый дядя и откупился, общество указало на этого, – ну и что. Привыкнет, успокоится…

«– Привыкнешь! – сказал Толковый и засмеялся. – Теперь ты еще молодой, глупый, молоко на губах не обсохло, и кажется тебе по глупости, что несчастнее тебя человека нет, а придет время, сам скажешь: дай Бог всякому такой жизни».

А в конце рассказа, когда Толковый укладывается спать в избушке, то «со двора послышались звуки, похожие на собачий вой». Это татарин плакал. «– Привы-ыкнет! – сказал Семен и тотчас же заснул».

А сколько по пути домой увидел Чехов необычайного и красочного! Цейлон – место, где был рай. Красное море хотя и унылое, но ведет к Синаю: «Я умилялся на Синай», «Хорош Божий свет. Одно только нехорошо: мы. Как мало в нас справедливости и смирения». Из Одессы прибыл Чехов в Тулу, где встречать его собрались все родные. Вернулся он в обществе мичмана Глинки, возвращавшегося с Дальнего Востока в Петербург, и какого-то странного с виду человека-инородца, с плоским широким лицом и с узенькими косыми глазками. Это был главный священник острова Сахалина иеромонах Ираклий, бурят, приехавший вместе с Чеховым и Глинкой в Россию. Антон Павлович и Глинка привезли с собою из Индии по комнатному зверьку мангусту, и, когда они обедали, эти мангусты становились на задние лапки и заглядывали к ним в тарелки.

Михаил Павлович Чехов вспоминал: «После трогательного свидания с писателем я и мать сели с ним в один и тот же вагон, и все пятеро покатили в Москву. Оказалось, что, кроме мангуста, брат Антон вез с собой в клетке еще и мангуста-самку, очень дикое и злобное существо, превратившееся вскоре в пальмовую кошку, так как продавший ее ему на Цейлоне индус попросту надул его и продал ее тоже за мангуста».

Мичман Глинка и А. П. Чехов с мангустами на руках

Эти зверюшки доставили семейству Чеховых много хлопот. Мангуст «совал свою острую мордочку положительно повсюду, в каждую щелочку, в каждое отверстие. Ничего не ускользало от его внимания. Он выскребывал грязь из узеньких щелочек в паркете, отдирал обои и смотрел, нет ли там клопов, прыгал на колени и совал нос в стаканы с чаем, перелистывал книги и залезал лапкой в чернильницу. Раза два или три он поднимался на задние лапки и заглядывал в горящую лампу сверху… К сожалению, сожительство с ним в тесной квартире, да еще зимой, и в особенности с пальмовой кошкой, на которую он ожесточенно нападал, оказалось очень неудобным. В своих экскурсиях за мухами, пауками и вообще из-за необыкновенного любопытства мангус так много портил вещей, так много рвал одежды, обоев и обуви, а главное – ставил Антона Павловича в такое подчас неловкое положение перед посещавшими его знакомыми, что все мы с нетерпением ожидали лета, когда можно будет выехать на дачу и предоставить мангусу свободу на лоне природы. Когда к нам приходил кто-нибудь из гостей и оставлял в прихожей на окошке шляпу или перчатки, можно было смело ожидать, что мангус найдет способ туда проникнуть, вывернуть наизнанку перчатки и разорвать их и сделать кое-что неприличное в цилиндр…».

И вот два замечательных требования, которые Чехов тотчас же после своей сахалинской поездки поставил перед собой с особенной силой: «Работать надо, а все остальное к черту. Главное – надо быть справедливым, а остальное все приложится». Но знакомым и родным он о своих странствиях говорил в обычном ироническом тоне. «Да, Сашичка, – писал он старшему брату. – Объездил я весь свет, и если хочешь знать, что я видел, то прочти басню Крылова „Любопытный“. Какие бабочки, букашки, мушки, таракашки!» Хотя вернулся он сильно кашляющим, с перебоями сердца.

Ну а брат Александр, неугомонный остряк, тотчас же по его возвращении приветствовал его такими словами: «Кругосветный брат, дошли до меня слухи, что ты, шляясь по свету, растерял и последний умишко и возвратился глупее, чем уехал». Внутренне же поездка произвела на него действие огромное. И лишь Суворину он об этом пишет откровенно: «Как Вы были не правы, когда советовали мне не ехать на Сахалин! У меня… чертова пропасть планов… какой кислятиной был бы я теперь, если бы сидел дома. До поездки „Крейцерова соната“ была для меня событием, а теперь она для меня смешна и кажется бестолковой. Не то я возмужал от поездки, не то сошел с ума, черт меня знает».

С ума он не сходил и всего менее был к этому расположен, но «возмужал» – верно сказано. Обыденность же стала казаться еще обыденней. «После сахалинских трудов и тропиков моя московская жизнь кажется мне теперь до такой степени мещанской и скучной, что я готов кусаться».

После грандиозного путешествия жизнь в Москве показалась Антону Павловичу скучной, и он уже через несколько дней уехал в Петербург повидаться с Сувориным. Тот с сыном собирались в марте 1891 года за границу, и Суворин пригласил Чехова поехать вместе в Италию и Францию. До того Чехов об Европе, об Италии и Франции понятия не имел и рос в семье, для которой земля, в сущности, ограничивалась родными местами – Таганрогом с окрестностями. Тем удивительнее видеть, как остро он воспринимал все в путешествии – возможно, и противоположность с Сибирью, Сахалином и азиатскими странами тоже роль сыграла.

Они посетили Вену, Венецию, Рим, Неаполь, Монте-Карло, Париж. Письма его из Вены восторженны. Вот, например, о Вене: «Церкви громадные, но они не давят своей громадою, а ласкают глаза, потому что кажется, что они сотканы из кружев», «Все великолепно, и я только вчера и сегодня как следует понял, что архитектура в самом деле искусство». Но возбужденность у него такая, что остановиться он уже не может. И женщины красивы, и лошади превосходны, и кучера фиакров франты и «одних галстухов в окнах миллиарды», и вежливость, предупредительность… «Да вообще все чертовски изящно».

Венеция его тоже восхитила. Остановились они с Сувориным «в лучшем отеле, как дожи». В Венеции же оказались в это время супруги Мережковские, Дмитрий Сергеич и Зинаида Николаевна. «Мережковский, которого я встретил здесь, с ума сошел от восторга». Но сам Чехов от него не отставал. «Замечательнее Венеции я в своей жизни городов не видел», «Здесь собор Св. Марка – нечто такое, что описать нельзя, дворец дожей и такие здания, по которым я чувствую подобно тому, как по нотам поют, чувствую изумительную красоту и наслаждаюсь».

«Здесь в мире красоты, богатства и свободы нетрудно сойти с ума. Хочется здесь навеки остаться, а когда стоишь в церкви и слушаешь орган, то хочется принять католичество». Флоренция тоже понравилась, несмотря на дождливую погоду. Позже, уже в России, Чехов пишет Суворину все же, несмотря на дождь, тоже понравилась: «Я тоже скучаю по Венеции и Флоренции…»

Рим Чехову уже не так понравился, слишком утомил хождением с утра до вечера. Писал: «…горят подошвы», «Рим похож в общем на Харьков». Но в общем об Италии впечатление хорошее: «Очаровательная страна. Если бы я был одиноким художником и имел деньги, то жил бы здесь зимою. Ведь Италия, не говоря уже о природе ее и тепле, единственная страна, где убеждаешься, что искусство есть в самом деле царь всего, а такое убеждение дает бодрость».

Франция отозвалась в нем бледнее. Он и раньше, еще не увидев Францию, отзывался о ней критически. «Когда я во вторник после обеда читаю сей журнал, то он напоминает мне Францию: цветущая, богато одаренная, но несомненно вымирающая нация». Но и тут впечатлений много… Странно, но во Франции Чехов довольно часто вспоминает о России, о том русском, что там видел. В Ниццу попал на шестой неделе Великого поста, в Вербное воскресенье отправился в русскую церковь. Вместо верб видел пальмовые ветви, удивился, что в хоре вместо мальчиков поют дамы, но нашел, что поют хорошо. В этом деле он разбирался еще со времен Таганрога и отцовского хора с кузнецами. «Великолепно пели „Херувимскую“ № 7 Бортнянского и простое „Отче наш“».

В Монте-Карло попробовал играть в рулетку. В Париж попал всего на несколько дней и, конечно, узнать его не успел. Но все-таки посетил опять русскую церковь – это был храм на rue Daru, где отпевали Тургенева. Чехова удивило здесь, что пели французы. «Церковь в Париже велика, размерами напоминает Митрофановскую, но было тесно и душно. Греки слушают вместе с русскими, да и французов понабилось много».

Видел Эйфелеву башню, побывал и в Салоне. Но нашел, что Левитан выше французских пейзажистов. Но все это быстро, наспех, из Парижа уехали прямо домой – Чехов заранее поручил брату Михаилу, недавно получившему место в Алексине, найти дачу на лето – во что бы то ни стало.

Чехов иногда вспоминал о своей работе на Сахалине: «Сделано мною немало. Хватило бы на три диссертации. Я вставал каждый день в 5 часов утра, ложился поздно и все дни был в сильном напряжении от мысли, что мною многое еще не сделано. Я имел терпение сделать перепись всего сахалинского населения. Мною уже записано около десяти тысяч человек каторжных и поселенцев. Я объездил все поселения, заходил во все избы и говорил с каждым. На Сахалине нет ни одного каторжного или поселенца, который не разговаривал бы со мной».

Мудрено ли, что поездка на каторгу вконец расшатала его и без того некрепкое здоровье Чехова? К тому же он простудился на обратном пути и стал кашлять гораздо сильнее, чем прежде. Его слишком ранняя смерть, несомненно, объясняется тем, что в тот самый период, когда он еще мог вылечиться от начавшегося у него туберкулеза, он несколько месяцев кряду провел в таких невыносимо тяжелых условиях, которые и для здорового могли оказаться губительными.

Кроме того, эта поездка буквально разорила его, так как он истратил на нее все свои деньги (одним ямщикам пришлось платить вдвое и втрое, да и случайные дорожные спутники обокрали его как могли), и снова ввергла его в долгую нужду. Даже через четыре года после поездки он пишет: «Я истратил на поездку и на работу столько денег и времени, сколько не получу назад и в десять лет». Отправился в дальнее путешествие Чехов с «корреспондентским билетом» «Нового времени», но за свой счет. Издатель Суворин предоставил солидный кредит, а писатель обещал посылать путевые очерки в счет долга. Расходы же предстояли немалые. Один только билет на пароход Добровольного флота стоил около 500 рублей, а, например, наем дома на Садовой-Кудринской, где жила вся семья, – 650 рублей в год. И все эти расходы легли на плечи Антона Павловича. Кстати, семья сразу съехала из этого дома и к возвращению Антона Павловича сняла куда более скромный флигелек на Малой Дмитровке.

После заграничной поездки в компании Суворина весной 1891 года Антон Павлович едет с семьей на дачу. Это Михаил постарался и разыскал пристанище для всей семьи в Алексине где-то около станции у железнодорожного моста. Туда и переехали Чеховы. Как всегда, старые и молодые – все жили вместе. Было тесновато, и казалось временами, что уж очень одиноко. Лес, соловьи, недалеко Ока. Алексин – небольшой городок Тульской губернии, на Оке, в сторону Калуги, в чудесной пересеченной местности, – жило там тогда всего семьсот душ.

Продолжалось это, однако же, недолго: к Чеховым направлялась из Москвы подруга Марии Лика Мизинова. Ехала она вместе с Левитаном. А на пароходе из Серпухова познакомилась красавица Лика с молодым человеком – помещиком Былим-Колосовским. Рассказала ему, что едут на дачу к Чеховым, а дачу эту у железнодорожного моста он хорошо знал, все понял и правильно оценил положение: теснота для большой семьи будет страшная. И гостеприимный помещик распорядился по-своему: на следующий же день к даче подкатили две тройки, Былим-Колосовский приглашал к себе совершенно незнакомых ему людей.

Поехали, посмотрели, оказалось, что в часе езды у Колосовского великолепное имение Богимово со старинным барским домом, где останавливалась некогда Екатерина II проездом в Крым. Все комнаты огромных размеров. Были они так велики, что эхо повторяло сказанное в них. Гостиная с колоннами, зал с хорами, дивные липовые аллеи, речка, мельница, пруд. Антон Павлович тотчас снял верхний этаж этого дома и 17 мая уже из Богимова написал Лике Мизиновой, уехавшей в Москву, восторженное благодарственное письмо. Антон занимал в Богимове бывшую гостиную – громадную комнату с колоннами и с таким невероятных размеров диваном, что на нем можно было усадить рядком дюжину человек. На этом диване он спал. Каждое утро Антон Павлович поднимался чуть свет, часа в четыре утра, и, напившись кофе, усаживался за работу. Писал он не на письменном столе, а на подоконнике, то и дело поглядывая на парк и на подымавшийся за ним горизонт. Писал он свою повесть «Дуэль» и приводил в порядок сахалинские материалы, что действительно представляло собой каторжную работу. Занимался он, не отрываясь ни на минуту, до одиннадцати часов утра, после чего ходил в лес за грибами, ловил рыбу или расставлял верши.

В час дня все обедали, затем краткий отдых и часа в три дня Антон Павлович снова принимался за работу и не отрывался от нее до самого вечера. Вечером же начинались дебаты с зоологом В. А. Вагнером, живущем на нижнем этаже того же дома. Говорили о модном тогда вырождении, о праве сильного, об отборе и так далее. Эти дискуссии легли потом в основу философии фон Корена в «Дуэли». Интересно, что, побывав на Сахалине, Антон Павлович во время таких разговоров всегда держался того мнения, что сила духа в человеке всегда может победить в нем недостатки, полученные в наследственность. Считал, что возможно перевоспитание даже закоренелого преступника. Видимо, наблюдал это воочию на острове Сахалин. Вагнер же утверждал: раз имеется налицо вырождение, то кончено, возврата обратно нет, ибо природа не шутит.

Здесь, в Богимове, Антона Павловича посетил Суворин, приезжала из Сум Наталья Линтварева, но главной чеховской гостье – «прекрасной Лике» – так и не удалось к ним приехать. Это всех Чеховых очень огорчало. Ее здесь любили. Настроение было отличное, Чехов написал в Богимове очень много – несколько рассказов, написанных по сахалинским впечатлениям, и, главное, повесть «Дуэль». Отправляя рассказ «Бабы» Суворину, писатель пошутил: «Скучно писать из мужицкой жизни. Надо будет за генералов приняться».

«Дуэль» – это, конечно, не повесть о генералах, но произведение светлое. После Сахалина, после зрелищ бедствий человеческих описал он совсем другое – море, солнце, Кавказ, где есть, как и везде, люди слабые и порочные, быть может, на границе гибели моральной, но есть и доброта, улыбка. Чехов быстро, помногу писал «Дуэль». Но к концу он устал, ему стало казаться и длинно, и утомительно, и «напутал». Многое он переделывал, всю вещь переписал. Как всегда, в письмах отзывался о своей замечательной повести пренебрежительно.

Богимово. Усадьба Былим-Колосовского, где жил А. П. Чехов летом 1891 г.

29 июля Чехов пишет Суворину: «После Илии повеяло холодом. Пахнет осенью. А я люблю российскую осень. Что-то необыкновенно грустное, приветливое и красивое. Взял бы и улетел куда-нибудь вместе с журавлями». А 18 августа сообщает, что «Дуэль» завершена. Заканчивалось и богимовское лето близ Алексина, в близости прозрачной Оки, лесов и перелесков, полей тульско-калужских. Здесь надо отметить одну характерную черту Чехова – его вечное стремление к правдивости. И ненависть к лжи. Черта эта определяла собою характер всего его творчества. Об этом свидетельствовали все его книги, и в том числе повесть «Дуэль».

Очень разных людей описывает Антон Павлович в «Дуэли»: здесь и патриот, «заступник» России Самойленко, оправдывающий все российские слабости и неустройства; и молодой смешливый дьякон, который неожиданно спасает и Лаевского и его подругу. И главные герои – расслабленный Лаевский и целеустремленный фон Корен. И в конце повести, как всегда, у Чехова – не назидание и не вывод, но размышление. «Да, никто не знает настоящей правды…» – думал Лаевский, с тоскою глядя на беспокойное темное море. И в припадке покаяния говорит о себе, что вся его жизнь «ложь, ложь и ложь». Преодолев эту ложь, он утешает себя бодрой надеждой на неизбежное торжество справедливости. «Лодку бросает назад, – думал он, – делает она два шага вперед и шаг назад, но гребцы упрямы, машут неутомимо веслами и не боятся высоких волн. Лодка идет всё вперед и вперед, вот уж ее и не видно, а пройдет с полчаса, и гребцы ясно увидят пароходные огни, а через час будут уже у пароходного трапа. Так и в жизни… В поисках за правдой люди делают два шага вперед, шаг назад. Страдания, ошибки и скука жизни бросают их назад, но жажда правды и упрямая воля гонят вперед и вперед. И кто знает? Быть может, доплывут до настоящей правды…»

А о себе все напоминает недописанный «Сахалин», им тоже приходится заниматься. Этот труд он писал в 1891 году (и позже), книга упорно сидела в нем, создавалась трудно, но было чувство, что надо все кончить и доделать. Он все доделал. И не оставил мыслей и забот о Сахалине, стал хлопотать об устройстве на Сахалине библиотеки, и с Кони вместе, через Нарышкину, добрались до государыни, чтобы убедить ее устроить на Сахалине приют для детей поселенцев. Книга «Сахалин» впечатление произвела. Может быть, ее ровный, бесстрастный тон оказался для властей предержащих более убедителен, чем либеральные наскоки. Как бы то ни было, «Сахалин» вызвал сенаторскую ревизию каторги. Ссылку не отменили, но в быт ссыльных улучшения были внесены. Лишь после смерти Чехова нашелся авторитетный ученый, известный профессор М. А. Членов, который заявил в университетской газете, что «Остров Сахалин» в будущем, «когда у нас откроется столь необходимая нам кафедра этнографически-бытовой медицины, будет, конечно, служить образцом для произведений этого рода».

Кроме «Дуэли» второй крупной послесахалинской вещью была «Палата № 6». В ней, так же как и в «Дуэли», место действия не имеет никакого отношения к «каторжному» острову, и вместе с тем связь с ним несомненна. Изображение палаты умалишенных в повести удивительно близко к описаниям тюремных лазаретов в книге Чехова «Остров Сахалин».

Осенью, по возвращении в Москву начинается у Чехова опять пестрая, шумная жизнь. Конечно, он продолжает работать, пишет, но это не столь значительные произведения, как «Дуэль». Между тем после опубликования этой повести в «Новом времени» на его адрес в Москве приходят отклики с разных концов России: «Пишут какие-то незнакомцы. Письма в высшей степени задушевные и доброжелательные». Эти письма – проявление той глубокой и прочной «народной любви», которая будет сопровождать его до самого конца.

Осенью 1890 года в стране начали чувствоваться предпосылки будущего голода: малоснежная и суровая зима, в конце февраля сменившаяся оттепелями, которые перемежались с морозами. С апреля установилась жаркая засушливая погода, которая стояла всю оставшуюся весну и целое лето. Это означало полный крах урожая озимых, но у крестьян теплилась слабая надежда на вызревание яровых, полностью зависевших от дождей в июле. Отсутствие их означало гибель всего урожая, что и произошло, – долгожданная небесная влага не пролилась на иссыхающие поля.

Жарой и последовавшим неурожаем были поражены регионы европейской и южной частей России. На октябрь 1891 года полученный урожай оказался на 26 % ниже среднего значения за десятилетие. Последний случай такого низкого урожая был зафиксирован в 1865 году, а ещё ниже был только в 1848 году. На одного жителя Российской империи (60 губерний и Царство Польское) было собрано около 17 пудов зерновых.

Писатель Борис Зайцев вспоминал: «В начале 1890 все вокруг говорили о голоде. Барышни, студенты собирались куда-то „на голод“. Доктора рассуждали с родителями о каких-то „земствах“, имя Толстого произносилось с великим почтением, он тоже куда-то призывал, к кому-то взывал. Голод, голод! Это казалось жутким. Чехов после спокойного лета в Богимове осенью 1891 года в дела голода вошел основательно. Вместе с давним своим приятелем Егоровым – тот служил теперь земским начальником в Нижегородской губернии – придумал он особую форму помощи. Мысль такая: осенью крестьяне из-за нужды и неурожая продают лошадей за бесценок. Настанет весна, пахать под яровое будет не на чем, значит, и не посеют. Если же осенью заняться покупкой лошадей, то весной можно будет раздавать их безлошадным».

Еще осенью 1891 года вместе с Сувориным и «Русскими ведомостями» он устроил сбор денег в пользу голодающих, собирал их и сам, писал о голоде. Все им лично собранное посылалось Егорову. Тот и покупал лошадей, а Чехов помогал, как мог. В январе 1892 года съездил даже к нему в Нижегородскую губернию – в лютые морозы, едва не погиб в метели. Конечно, опять губил здоровье, как и на Сахалине, но удержать его и теперь было нельзя, как и тогда.

Несмотря на старания, в Нижегородской губернии дело с лошадьми не весьма преуспело, цены на них сразу поднялись из-за усиленных закупок. Но не это важно. Много ли или немного сумели сделать Чехов с Егоровым, важно то, что они прикладывали все свои силы, чтобы голодающим помочь.

В том же 1892 году приобретает семья Чеховых собственное имение Мелихово. Давно, еще когда семья Чеховых летом жила у Линтваревых, собирался Антон купить имение. Через приятеля своего Смагина он искал что-нибудь подходящее на Украине. Почти состоялась эта покупка в Сорочинцах, близ гоголевского Миргорода, но в конце не сошлись. Но эта мечта никуда не уходила, угнездилась у всех домашних прочно. А после отдыха в Богимове желание поселиться в собственном имении перешло в твердое решение. Хотелось оседлости, устойчивости, чтобы вокруг было «свое». Может быть, говорил тут и голос крестьянских предков: во всех Чеховых сидел рачительный хозяин и устроитель.

Зимою 1892 года это решение осуществилось на деле. Прочитав в газете объявление о продаже какого-то имения близ станции Лопасня Московско-Курской железной дороги, Михаил и Маша Чеховы отправились его смотреть. Принадлежало имение художнику Николаю Сорохтину и называлось Мелихово. Находилось в нескольких верстах от станции Лопасня Московско-Курской железной дороги. Сама же Лопасня в семидесяти верстах от Москвы. Это Серпуховский уезд Московской губернии.

Конечно, имение было скромное. Ничего похожего тут не было на подмосковные дома барских времен. Ни дворцов, ни оранжерей, ни парков в Мелихове не было. Никто никогда не покупает имений зимою, когда оно погребено под снегом и не представляется ни малейшей возможности осмотреть его подробно. Брат с сестрой ехали на санях по глубокому снегу до имения 12–13 верст и не могли составить представления о том, можно ли будет проехать по ней в весеннюю распутицу или осеннюю слякоть.

Смотрины этого имения прошли благополучно – все постройки были выкрашены в яркие, свежие цвета, крыши были зеленые и красные, и на фоне белого снега усадьба производила благоприятное впечатление. Им нужна была усадьба более или менее приличная, чтобы можно было в нее въехать немедленно, а эта усадьба такому требованию удовлетворяла. Брат с сестрой видели кругом постройки, но принадлежат ли они к этой именно усадьбе или к другой, соседней, спросить не догадались; их беспокоило только одно – это близость деревни, которая находилась тут же, по ту сторону решетки, составлявшей собою одну из сторон улицы этой деревни.

Когда они вернулись домой и все рассказали, то тут же было принято решение это Мелихово купить. Условия показались Антону Павловичу приемлемыми. Большое цензовое имение в 213 десятин, с усадьбой, лесами, пашнями и лугами, которые он сам же называл «великим герцогством», досталось им, в сущности, очень дешево, всего за 5 тысяч рублей. Условная цена была 13 тысяч рублей, но остальные 8 тысяч рублей были рассрочены продавцом по закладной на 10 лет. Однако не наступил еще срок и первого платежа, как бывший владелец прислал письмо, в котором умолял оплатить закладную до срока, за что уступал 700 рублей.

Тогда Михаил заложил Мелихово в Московском земельном банке, причем оно было им оценено в 21 300 рублей. Он взял только ту сумму, которая требовалась для ликвидации закладной, выданной продавцу, и таким образом Антон Павлович освободился от долга частному лицу, и ему пришлось иметь дело с банком и выплачивать ему с погашением долга всего только 300 рублей в год. Это показалось им очень дешево, ведь за квартиру в Москве они платили много больше.

Антон уплатил за имение деньги, и они всей семьей въехали в усадьбу уже зимой. Все было под снегом, и за неясностью границ нельзя было разобрать, где свое и где чужое, но, несмотря на все это, первое впечатление Антона Павловича было благоприятное. Белый снег, близость весны и все новые и новые сюрпризы, открывавшиеся благодаря таянию снега, нравились всей семье. Они обнаруживали все новые находки и не уставали радоваться им: то вдруг оказывалось, что им принадлежал целый стог соломы, который считали чужим, то в саду вдруг появилась целая липовая аллея, которой недосмотрели раньше за глубоким снегом.

Тишины, спокойствия им всем хотелось, и в собственном гнезде оказаться тоже хотелось. Чеховы стали землевладельцами. Правда, отдыхать, наслаждаясь весной, спокойствием, оседлостью и простором, пришлось недолго.

С самого приезда Чехову много пришлось работать как врачу. «С первых же дней, как мы поселились в Мелихове, – вспоминал Михаил Павлович, – все кругом узнали, что Антон Павлович – врач. Приходили, привозили больных в телегах и далеко увозили самого писателя к больным. С самого раннего утра перед его домом уже стояли бабы и дети и ждали от него врачебной помощи. Он выходил, выстукивал, выслушивал».

А летом 1892 года вместе с голодом явилась холера. По мере того как голод прогрессировал, состояние здоровья крестьян становилось все хуже и хуже. Зима 1892 года оказалась самой тяжёлой – закончились запасы у самых бережливых крестьян, а те, кто не смог ничего сберечь, не могли больше сопротивляться болезням из-за сильного истощения. Было зафиксировано свыше 4 миллионов заболеваний вместо нормы в 3 миллиона. Пораженные губернии атаковали сыпной тиф, дизентерия, малярия, а затем и холера, которой было выявлено свыше 600 тысяч случаев.

Антон Павлович писал: «По случаю холеры, которая еще не дошла до нас, я приглашен в санитарные врачи от земства, дан мне участок, и я теперь разъезжаю по деревням и фабрикам и собираю материал для санитарного съезда. О литературной работе и подумать некогда» (13 июля). Ему дали для надзора 23 деревни, а позже, по-видимому, 25. Нет у него ни одной койки, ни одного фельдшера. Это волнует и беспокоит, но и призывает к деятельности. Все лето и осень огромная работа, непрерывные разъезды. Холеры в участке еще нет, но она надвигается отовсюду, идет и с севера, и с Оки, и вот она уже в Москве.

Чехов живет как бы в осажденной крепости и укрепляет ее не покладая рук. «У меня на 25 деревень одна кружка, ни одного термометра и только полфунта карболовой кислоты». Если Чехова послушать, то неизвестно, зачем он все это делает. Приходится ему «думать только о поносах, вздрагивать по ночам от собачьего лая и стука в ворота (не за мной ли приехали?), ездить на отвратительных лошадях по неведомым дорогам и читать только про холеру и ждать только холеры и в то же время быть совершенно равнодушным к сей болезни и к тем людям, которым служишь…».

Но вряд ли было это правдой, он, как всегда, наговаривал на себя. Ведь от вознаграждения он отказался, между тем сам был в долгах по имению, и из гонораров ему вычитывали в погашение долга. Но не может успокоиться, благодушествовать в удобном доме, все куда-то едет, учит мужиков гигиене, объезжает помещиков и фабрикантов, собирая на борьбу с холерой. «Оказался я превосходным нищим», насобирал очень удачно, и теперь у него «два превосходных барака со всей обстановкой и бараков пять не превосходных, а прескверных». И тут же рядом он пишет: «Пребываю без гроша».

В такие же и им подобные переживания уходят корни рассказа «Жена», где описывается, как в лихорадку борьбы с голодом вовлекают богатого инженера, пишущего у себя в имении ученое сочинение о железных дорогах. Все эти инженеры, врачи, дамы, действующие рядом, – это теперешнее окружение Антона Павловича Чехова. «Интеллигенция работает шибко, не щадя ни живота, ни денег; я вижу ее каждый день и умиляюсь…»

Может быть, из-за принятых мер холера до чеховского участка и не дошла. Была в тридцати верстах, но встретиться с ней не довелось. С эпидемиями же тифа, дифтерита, скарлатины приходилось много бороться. С августа по 15 октября он записал 500 больных, а в действительности принял не меньше тысячи. В октябре Серпуховское земство постановило благодарить его: чеховский участок оказался особенно удачным и почти ничего не стоил земству. Чехов обирал соседей фабрикантов, «которые и отдувались за земство».

В начале октября холера уже утихала, но он не мог еще бросить своего участка, даже на день-два съездить в Москву. И только со второй половины месяца жизнь его успокаивается. Снова появляются литературные интересы – забавно отвечает он брату на сообщение о Дании: «Весьма утешительно, что меня перевели на датский язык. Теперь я спокоен за Данию».

Но за себя, за свое творчество и за его направленность неспокоен. Много размышляет о писании своем: писатели вечные или просто хорошие всегда «куда-то идут и вас зовут туда же, и вы чувствуете не умом, а всем своим существом, что у них есть какая-то цель… У одних… цели ближайшие – крепостное право, освобождение родины, политика, красота или просто водка, как у Дениса Давыдова, у других цели отдаленные – Бог, загробная жизнь, счастье человечества… Вы, кроме жизни, какая она есть, чувствуете еще ту жизнь, какая должна быть, и это пленяет. А вот „у нас“, современных писателей, ничего этого нет… Кто ничего не хочет, ни на что не надеется и ничего не боится, тот не может быть художником».

В Мелихово переехали всей семьей: Павел Егорыч, Евгения Яковлевна, сестра Маша, брат Миша и сам Антон Павлович. Братья Александр и Иван жили уже самостоятельно, со своими семьями. Но и они часто в Мелихово наезжали. По присущей Чеховым хозяйственности все занялись, кто чем мог. Все переделывали, создавали на свой лад. Дом начали перестраивать, чистить, оклеивать заново, кухню поставили отдельно. Сад привели в порядок, это было у них в крови – работать на земле.

Работали дружно. Мария Павловна, двадцативосьмилетняя девушка, занимавшаяся живописью и зимой преподававшая в гимназии Ржевской, теперь с утра надевала сапоги, целый день пропадала то в поле, то на гумне, то на огороде. Чтобы не слишком утомлялся брат, подставляла плечо. Она отдавала ему свои силы и жизнь, как некогда он на своих плечах выносил ее обучение. Павел Егорыч трудился в саду, Антон Павлович там же, Евгения Яковлевна по кухонной части и на огороде. Были у них кухарка и два работника.

Дом был вместительный, хотя и одноэтажный. Новоиспеченных землевладельцев увлекало всё: и посадка луковиц, и прилет грачей и скворцов, и посев клевера, и гусыня, высидевшая желтеньких пушистых гусенят. С самого раннего утра, часто даже часов с четырех, Антон Павлович был уже на ногах. Напившись кофе, он выходил в сад и подолгу осматривал каждое фруктовое дерево, каждый куст, подрезывал его или же долго просиживал на корточках у ствола и что-то наблюдал. Земли оказалось даже больше, чем нужно, и пришлось работать в поле. Но трудились все вместе, без всяких приказчиков и управляющих, и работы эти составляли для них удовольствие и потребность. До слуха новых землевладельцев долетали такие фразы мелиховских крестьян: «Что и говорить, господа старательные!.. А что, это настоящие господа или не настоящие?»

Письма Чехова этого времени пестрят упоминаниями о сараях, амбарах, парниках, лопатах, клевере, овсе, лошадях – часто со свойственной ему шутливостью: «Мамаша сегодня говела и ездила в церковь на собственной лошади; папаша вывалился из саней – до того был стремителен бег коня!» Усадьба была маленькой, лес – «розговой», пруд в несколько аршин после полутораверстного на Луке казался игрушечным, речка Лисенка после многоводного Псёла – ручейком. И все же Чеховы радовались, они получили то, о чем всегда мечтали.

Главный дом усадьбы Мелихово. 1890-е гг.

Вели теперь тот образ жизни, который казался им идеальным: в единстве природного и культурного, работы души и работы рук. Деятельной натуре писателя всегда не хватало физического труда – теперь его было в избытке. Впервые он встречал раннюю весну не в городе. «Прилетели скворцы, везде журчит вода, на проталинах уже зеленеет трава… Настроение покойное, созерцательное…» Чехов посадил там около тысячи вишневых деревьев и засеял голые лесные участки елями, кленами, вязами, соснами, дубами и лиственницами. И вскоре Мелихово все зазеленело.

Лейкин прислал в Мелихово двух очаровательных щенков от своей собаки-таксы. Они быстро вытянулись в длинного Брома Исаича, по прозванию Царский вагон, и Хину Марковну, или Рыжую корову. «Первый ловок и гибок, вежлив и чувствителен, вторая неуклюжа, толста, ленива и лукава… Оба любят плакать от избытка чувств», – писал Чехов. Собак Чехов любил и, работая в саду, с ними разговаривал.

Лучшая комната, большая, с венецианскими окнами, камином и большим турецким диваном, – это кабинет Антона Павловича. У Марии Павловны – девическая белая. Цветы, узенькая кровать, на стене большой портрет брата. В комнате у Евгении Яковлевны огромный шкаф и сундук со всяким добром, швейная машина. А у Павла Егорыча скорее келья или моленная. Образа, божественные книги, лампадки. Днем работал он в саду, вечером молился – читал вечерни, всенощную, напевал псалмы.

В усадьбе Мелихова, в окружающей природе, ничего ни замечательного, ни просто располагающего не было. Рядом в Тульской губернии мог Антон Павлович найти гораздо более привлекательное место, особенно на Оке. Но он купил сразу, вовсе и не выбирая. Однако ему и всей семье здесь очень даже нравилось.

С весны 1892 года, когда он сюда переехал, изменилось даже его душевное состояние. Он лучше себя здесь чувствовал. Да и восхитительная русская весна… «В природе происходит нечто изумительное, трогательное», «Настроение покойное, созерцательное», «Глядя на весну, мне ужасно хочется, чтобы на том свете был рай. Одним словом, минутами мне бывает так хорошо, что я суеверно осаживаю себя» – такие восторженные строки необычны для сдержанного Чехова, а вот весна в Мелихове отозвалась в нем именно так. Он природу Центральной России очень любил.

Кабинет А. П. Чехова в Мелихово. Современный вид

Вставая рано, с солнцем, вся семья и обедала рано: в двенадцать часов дня. Антон Павлович купил колокол и водрузил его на высоком столбе. Раз в сутки, ровно в двенадцать часов дня, Фрол или кто-нибудь вместо него должен был отбить двенадцать ударов, и вся округа, услышав этот колокол, бросала работу и садилась обедать. К этому времени стол накрыт, и от множества разных домашних закусочек, приготовленных заботливой рукой Евгении Яковлевны, положительно нет на столе места. Этот обильный стол воспет даже в одном из стихотворений Т. Л. Щепкиной-Куперник. Нет места и за столом. Кроме пятерых постоянных членов семьи обязательно обедают и чужие. После обеда Чехов уходил в спальню, запирался там и обдумывал сюжеты, если его не прерывал Морфей. А затем с трех часов дня и вплоть до семи вечера трудились снова.

Самое веселое время в Мелихове – это были ужины. За ними, устав за день, вся семья отдыхала и велись увлекательные разговоры. Особенно было весело, когда приезжала «прекрасная Лика». Затем в десять часов вечера расходились спать. Тушили огни, и все в доме затихало, и только слышно было негромкое пение и монотонное чтение Павла Егоровича, любившего на ночь помолиться.

Этот распорядок дня был описан младшим братом Михаилом. Но он уточняет, что далеко не каждый день протекал идиллически. Прежде всего – уставали ужасно: все схватывались за сельское хозяйство с таким пылом, что к вечеру едва доволакивали ноги до постелей. Михаил, например, выходил в поле каждый день в три часа утра, еще до восхода солнца, и сам пахал. Один раз так устали, что проспали колоссальный пожар рядом, сгорела кувшинниковская усадьба. Проснулись – глядь, а сбоку вместо соседской усадьбы один только пепел.

С первых же дней, как семья поселилась в Мелихове, все кругом узнали, что Антон Павлович – врач. Приходили, привозили больных в телегах и часто увозили самого писателя к больным. С самого раннего утра перед его домом уже стояли бабы и дети и ждали от него врачебной помощи. Он выходил, выстукивал, выслушивал и никого не отпускал без лекарства; его постоянной помощницей, «ассистентом» была сестра Мария Павловна. Расход на лекарства был порядочный, так что пришлось держать на свои средства целую аптеку. Михаил развешивал порошки, делал эмульсии и варил мази, и не раз, принимая его за «фершала», больные совали в руку пятачки, и все искренне удивлялись, что он не брал. Будили Антона Павловича и по ночам. Однажды среди ночи проезжавшие мимо Мелихова путники привезли в имение человека с проколотым вилами животом, которого они подобрали по дороге. Мужик был внесен в кабинет, положен среди пола на ковре, и Антон Павлович долго возился с ним, исследуя его раны и накладывая повязки.

Все Чеховы были очень гостеприимны, и дом в Мелихове был всегда полон знакомых и друзей. Их дом был похож на гостиницу. «Спали на диванах и по нескольку человек во всех комнатах, – вспоминал брат Михаил, – ночевали даже в сенях. Писатели, девицы – почитательницы таланта, земские деятели, местные врачи, какие-то дальние родственники с сынишками».

Но Антону Павловичу было и этого мало. «Ждем Иваненко. Приедет Суворин, буду приглашать Баранцевича», – сообщал он Нате Линтваревой из Мелихова в 1892 году. А заодно приглашал и ее. Причем из следующих его писем оказывалось, что кроме этих трех человек он пригласил к себе и Лазарева-Грузинского, и Ежова, и Лейкина и что у него уже гостит Левитан!

Восемь человек, но и это еще не все: в доме постоянно ютились те, которых даже не считали гостями – это были свои люди. Это «астрономка» Ольга Кундасова, музыкант Мариан Семашко, Лика Мизинова, Мусина-Пушкина (она же – Дришка, она же – Цикада), какая-то Лесова из Торжка, какая-то Клара Мамуна, друзья его семьи, завсегдатаи и великое множество случайных, безыменных людей.

От этого многолюдства Чехов, конечно, иногда страдал. «С пятницы Страстной до сегодня у меня гости, гости, гости… и я не написал ни одной строки». Но даже это не могло укротить его безудержной страсти к посетителям. В том же письме, где помещена эта жалоба, он зовет к себе ту же Кундасову, в следующем – Владимира Тихонова, в следующем – Лейкина, в следующем – Ясинского, а из следующего мы узнаем, что у него гостят и Суворин, и Щепкина-Куперник, и таганрогская Селиванова-Краузе!

Звал он к себе всегда весело, бравурно, игриво, затейливо, словно отражая в самом стиле своих приглашений атмосферу молодого веселья, которая окружала его. И дело здесь не только в радушии Чехова, а в той огромной жизненной энергии, которая кипела внутри его и изливалась в это радушие. В конце концов, для уединения от собственных, отовсюду приглашенных гостей был построен в саду небольшой флигель.

Первая весна в Мелихове была холодная, голодная и затяжная. Пасха прошла в снегу. В селе Мелихове, совсем рядом с усадьбой, церковь была, но без притча. Для пасхальной заутрени сложились – вся деревня, Чеховы тоже, конечно. Пригласили из соседней Давыдовой пустыни служить иеромонаха. Пела вся семья Чеховых, Антон Павлович тоже. Детское свое певчество как раз вспоминал он в Мелихове и не по-хорошему, но от красоты и поэзии самого богослужения все-таки не мог отказаться. «Пасхальную утреню пели мы, т. е. моя фамилия и мои гости, молодые люди. Вышло очень хорошо и стройно, особенно обедня. Мужики остались предовольны и говорят, что никогда служба у них не проходила так торжественно».

Затем началась весенняя распутица. Дороги представляли собой нечто ужасное. При имении находились только три заморенные клячи, при этом одна из них была с брачком: не шла вовсе со двора. Другую, когда она была в поле, подменили дохлой, точно такой же масти: вместо кобылы подложили мерина. Таким образом, стали ждать первой ярмарки, чтобы купить там сразу семерых лошадей. А до того пришлось ездить на одной безответной кляче, носившей имя Анна Петровна. Сена на десятки верст вокруг не было ни клочка, пришлось кормить скотину рубленой соломой, но Анна Петровна ухитрялась бегать на станцию и обратно, возить Антона Павловича на практику, таскать бревна и пахать.

Отец с утра и до вечера расчищал в саду дорожки и проводил новые; кроме того, на нем лежала обязанность вести дневник: за все долгие годы «мелиховского сидения» он вел его самым добросовестным образом изо дня в день, не пропуская записи ни одного числа. После его смерти дневник этот был собран в одно целое и представлял собою нечто милое, почти детски наивное, но имевшее большой семейный интерес. Он находится сейчас в Московском музее имени А. П. Чехова. Вот некоторые из его записей: «2 июня. Клара Ивановна приехала. 3 июня. Клара Ивановна уехала. 4 июня. Сколь тягостен труд земледельца. 5 июня. Пиона расцвелась. 6 июня. Елки перед окнами Антоши срублены». И так далее.

Работниками были братья Фрол и Иван, они же шли и за кучеров. «Я посадил 60 вишен и 80 яблонь. Выкопали новый пруд, который к весне наполнится водой на целую сажень», – с энтузиазмом пишет Антон. Труд на земле, хозяйственные заботы очень сильно занимали писателя. Но другой, всегдашний, меланхолический Чехов тут же рядом. «Жить не особенно хочется. Умирать не хочется, но и жить как будто бы надоело». (Ему тридцать два года!)

Но представить себе Чехова лишь земледельцем, просто вздыхающим в весенней благодати барином нельзя никак. Весна весной, хозяйство хозяйством, но все-таки он прежде всего писатель. В это время он написал один из самых трагических своих рассказов «Палата № 6» – полную противоположность богимовской «Дуэли»! Но Чехов вообще разнообразен и сложен. Почему в тишине мелиховской весны потянуло его написать повесть о сумасшедших, засасывающих в свой мир здорового, их же лечившего доктора, – неведомо. Очевидно, воспоминания из врачебной практики.

Если б спросить Чехова самого, он, вероятно, ответил бы: «Написал и написал. Деньги были нужны». Он терпеть не мог поэтических поз, «служения музам», «святому искусству» и тут даже перебарщивал. Прочесть его письма, можно подумать, что говорится о второстепенном газетном сотруднике Чехонте, который «насобачился» рассказики писать. Но Чехов во всем особенный человек, он сдержан, самокритичен и выставлять себя на первый план не любит. Например, мог он написать строгое письмо редактору журнала за то, что тот в извещении об участии Чехова объявил его «высокоталантливым», а название рассказа напечатал «буквами вывесочного размера». Это произвело на Чехова «самое неприятное впечатление». Он не против рекламы, но считает, что «для литератора скромность и литературные приемы в отношениях к читателю и товарищам составляют самую верную рекламу».

Для Антона Чехова заботы и радости земледельческого труда в Мелихове – это, скорее всего, отдохновение от трудов писательских. А творческая работа внутри его никогда не прекращается. За спиной все маячит недописанный «Сахалин», им тоже приходится заниматься. «Сахалин» все еще не кончен, но внутренне Чехов уже выходит из него, остается, собственно, только «послушание» – необходимость довести до конца начатую работу.

Первое упоминание о «Палате № 6» встречается в письме Чехова к его издателю А. С. Суворину от 31 марта 1892 года: «Веду жизнь по преимуществу растительную, которая постоянно отравляется мыслью, что надо писать, вечно писать. Пишу повесть. Прежде чем печатать, хотел бы прислать Вам её для цензуры, ибо Ваше мнение для меня золото, но надо торопиться, так как нет денег. В повести много рассуждений и отсутствует элемент любви. Есть фабула, завязка и развязка. Направление либеральное. Размер – 2 печатных листа. Но надо было бы с Вами посоветоваться, а то я боюсь нагородить чепухи и скуки. У Вас превосходный вкус, и Вашему первому впечатлению я верю, как тому, что на небесах есть солнце. Если не будут торопиться печатать мой рассказ и дадут мне месяц-два для поправок, то разрешите мне прислать Вам корректуру».

16 апреля Чехов писал И. И. Ясинскому, что привёз рукопись в Москву, чтобы отдать её в редакцию «Русской мысли».

29 апреля Чехов сообщает Л. А. Авиловой, что продолжает работу над «Палатой № 6»: «Кончаю повесть, очень скучную, так как в ней совершенно отсутствуют женщина и элемент любви. Терпеть не могу таких повестей, написал же как-то нечаянно, по легкомыслию. Могу прислать Вам оттиск, если буду знать Ваш адрес после июня!»

В письме А. С. Суворину от 15 мая он пишет, что послал конец повести и начал писать новую (вероятно, имеется в виду рассказ «Соседи»). Характерно отметить, что с годами необычайная легкость писания отлетела от Чехова. Рассказы не юмористического толка, а серьезные и даже трагические, как например «Палата № 6», давались ему уже с большим усилием и напряжением всех сил.

В 1893 году он писал Л. Гуревич: «Давать определенные обещания и держать их я не могу, так как пишу вообще медленно, вяло, с длинными антрактами, пишу и переделываю, и часто, не окончив, бросаю. Работа скучная, и потому я работаю всякий раз со скукой. Сказать, когда я кончу и пришлю рассказ или повесть, для меня так же нелегко, как предсказать затмение солнца».

Кратко сюжет рассказа «Палата № 6». В небольшом больничном флигеле, который имеет «тот особый унылый, окаянный вид, какой у нас бывает только у больничных и тюремных построек», находится палата № 6 для душевнобольных. В палате обитают пять человек, среди которых – дурачок Моисейка и бывший судебный пристав Иван Дмитрич Громов. После описания больных автор знакомит нас с доктором Андреем Ефимычем Рагиным. Когда он вступил в должность, больница находилась в ужасном состоянии. Страшная бедность, антисанитария. Рагин отнёсся к этому равнодушно. Он умный и честный человек, но у него нет воли и веры в своё право изменять жизнь к лучшему. Поначалу он работает усердно, однако скоро начинает скучать и понимает, что в таких условиях лечить больных бессмысленно. От таких рассуждений Рагин забрасывает дела и ходит в больницу уже не каждый день. Немного поработав, больше для вида, он идёт домой и читает. Через каждые полчаса выпивает рюмку водки и закусывает солёным огурцом или мочёным яблоком. Потом обедает и пьёт пиво. К вечеру обыкновенно приходит почтмейстер Михаил Аверьяныч. Доктор и почтмейстер ведут бессмысленные разговоры и жалуются на судьбу. Когда гость уходит, Рагин продолжает чтение. Он читает всё подряд, отдавая за книги половину жалованья; больше всего любит философию и историю. Читая, чувствует себя счастливым. В один из весенних вечеров Рагин невзначай навещает палату № 6. Там Громов обвиняет его в воровстве, начинается продолжительная беседа. Визиты доктора во флигель становятся ежедневными, разговоры с Громовым производят на Андрея Ефимыча глубокое впечатление. Они спорят. Доктор занимает позицию греческих стоиков и проповедует презрение к жизненным страданиям, а Громов мечтает покончить со страданиями, называет философию доктора ленью. По больничному корпусу разносится слух о посещениях доктором палаты № 6. В конце июня это становится известно доктору Хоботову, молодому врачу, очевидно желающему занять место Рагина на посту главного врача. В августе Андрей Ефимыч получает письмо от городского головы с просьбой явиться в управу по очень важному делу. Состоявшийся разговор становится комиссией на освидетельствование его умственных способностей.

В тот же день почтмейстер предлагает ему взять отпуск и отправиться в путешествие. Через неделю Рагину предлагают отдохнуть, то есть подать в отставку. Он принимает это равнодушно и едет с Михаилом Аверьянычем в Москву, затем – в Петербург и, наконец, в Варшаву. По дороге почтмейстер надоедает ему своими разговорами, жадностью, обжорством; он проигрывается в карты и, чтобы отдать долг, занимает 500 рублей у Рагина. После этого они возвращаются домой.

Дома ждут финансовые трудности и продолжение разговоров о сумасшествии Андрея Ефимыча. Однажды он не выдерживает и, вспылив, выгоняет из своей квартиры Хоботова и почтмейстера. Ему становится стыдно и досадно за своё поведение, утром доктор идет извиняться к почтмейстеру. Михаил Аверьяныч предлагает ему лечь в больницу. В тот же вечер к нему приходит Хоботов и просит совета. Два доктора заходят в палату № 6 якобы на консилиум, Хоботов выходит за стетоскопом и не возвращается. Через полчаса входит Никита с охапкой одежды. Рагин всё понимает. Сначала он пытается выйти из палаты, но Никита не пускает. Рагин и Громов устраивают бунт, Никита бьёт Андрея Ефимыча в лицо. Доктор осознаёт, что из палаты ему никогда не выйти. Это ввергает его в состояние безразличия, и на другой день он умирает от апоплексического удара. На похоронах присутствуют только Михаил Аверьяныч и Дарьюшка.

Впервые повесть была напечатана в журнале «Русская мысль» в 1892 году, редактором которого в то время был Виктор Александрович Гольцев. При первом издании рассказ назывался «Палата номер шестая». Гольцев смог опубликовать произведение с минимальными цензурными поправками. Как справедливо указывал П. П. Перцов, «Палата № 6» – «самое счастливое произведение Чехова по тем похвалам, которые оно доставило своему автору». Книга произвела огромный общественный резонанс. Либералы и консерваторы, читатели и критики – все приняли её с восторгом. Так, известный театральный режиссёр Владимир Иванович Немирович-Данченко писал Антону Павловичу в письме: «„Палата № 6“ имеет успех огромный, какого у Вас ещё не было. Да видите ли Вы газеты? Только о ней и речь». И. Е. Репин в письме к Чехову восхищался талантом писателя: «…Даже просто непонятно, как из такого простого, незатейливого, совсем даже бедного по содержанию рассказа, вырастает в конце такая неотразимая, глубокая и колоссальная идея человечества… Я поражён, очарован… Спасибо, спасибо, спасибо! Какой Вы силач!..»

«Палата № 6». Издание 1893 г.

Важен конфликт, показанный в этом рассказе Чеховым, – противостояние незаурядной личности и обывательского общества. Чехов показывает, как общество не любит выделяющихся из него людей. Ведь они портят такую привычную жизнь обывателя. Глобальный смысл повести Антона Павловича Чехова сразу же увидел Николай Семёнович Лесков. Он написал: «В „Палате № 6“ в миниатюре изображены общие наши порядки и характеры. Всюду – палата № 6. Это – Россия… Чехов сам не думал того, что написал (он мне говорил это), а между тем это так. Палата его – это Русь!»

Впрочем, далеко не только Русь! Чехов писал в конце XIX века, но и в обществе XX–XXI веках как в России, так (и особенно) в демократической Европе или в Америке не многое изменилось. Напротив, усугубилось. Методы обращения с психбольными изменились, хотя и не стали более гуманными. Скорее наоборот. Как известно, в XX веке стали применять не только успокоительные, но и сильные нейролептики, которые затормаживают самого буйного больного. И что самое страшное, появились новые методы «успокоения». Это хирургическое лечение больных, так называемая лоботомия. Выполняется кровавая операция – отсекаются лобные доли от нижележащих отделов мозга, и человек, по сути, превращается в «овощ». То есть он может ходить, есть, выполняет все физиологические функции, но как личность умирает. Все время улыбается, кивает, но мыслить и реагировать адекватно на окружающее не способен.

Так вот этот изуверский метод широко применялся в XX веке в США и в Европе. Например, известная красавица актриса Вивьен Ли была подвергнута такому калечащему психику «лечению». Те, кто смотрел американский фильм «Пролетая над гнездом кукушки», видели применение этого «лечения» и его результат. Причем применялся он для лечения не только психбольных, но и инакомыслящих. Что и ясно видно в этом фильме. И до сих пор этот метод применяется в некоторых «либеральных и демократических» странах, например в Швеции. Только название его изменили на более нейтральное и непонятное для общественности, теперь он называется «капсулотомия». Но суть его не изменилась. В СССР лоботомия была запрещена с начала 50-х годов XX века.

Лидия Стахиевна Мизинова, подруга Марии Павловны, появилась в доме Чеховых в начале 1890-х годов. По воспоминаниям современников, была она очень хороша собой: с роскошными волосами, собольими бровями, прекрасными серыми глазами и великолепной осанкой оперной дивы (которой Лика мечтала стать). Нрав у нее был живой и веселый, ее в семье Чеховых все любили.

В дружеском кругу ее звали Ликой. Она служила в Москве в городской думе, училась драматическому искусству, одно время была младшей преподавательницей в гимназии Ржевской – оттуда и знакомство ее с Марией Павловной. Хорошо пела, вообще обладала артистической жилкой. В Москве у нее было много знакомых в кругу литературно-художническом, среди них Чехов и Левитан. Обоим им она нравилась, да и у других имела успех.

«Лика была девушкой необыкновенной красоты. Настоящая „Царевна-Лебедь“ из русских сказок. Ее пепельные вьющиеся волосы, чудесные серые глаза под „соболиными“ бровями, необычайная женственность и мягкость и неуловимое очарование в соединении с полным отсутствием ломания и почти суровой простотой делали ее обаятельной, но она как будто не понимала, как она красива, стыдилась и обижалась», – писала о Лике ее подруга, переводчица Татьяна Щепкина-Куперник.

Лика произвела на Антона Чехова огромное впечатление. Ей было 19 лет, Чехову – 29. У них быстро складываются самые добрые отношения. Чехов и Лика виделись почти каждый день, а когда расставались, переписывались: «Золотая, перламутровая и фильдекосовая Лика… Адская красавица… Злодейка души моей…» В их отношениях не было никаких сюсюканий. Чехов относился в Лике с уважением, в котором всегда была небольшая доля иронии. Мизинова платила писателю той же монетой, и между ними всегда царило полное взаимопонимание. Но никто из них никогда не говорил о чувствах и даже не давал никаких намеков на серьезные отношения.

Накануне отъезда писателя на Сахалин происходит их сближение. Весной 1890 года Лика немало поработала в Румянцевской библиотеке, делая для Чехова выписки из редких книг. Тогда же он дарит Лике две книги – одну из них – «Скучную историю» – он подписывает так: «Лидии Стахиевне Мизиновой от ошеломленного автора» – и фотографию, подписав: «Добрейшему созданию, от которого я бегу на Сахалин и которое оцарапало мне нос. Прошу ухаживателей и поклонников носить на носу наперсток. А. Чехов».

Находясь на Сахалине, Чехов писал: «У меня в Москве есть невеста, только вряд ли я буду с ней счастлив. Она слишком красива». Этот шутливый тон характерен для писем Чехова к Мизиновой в первые годы их переписки. Вернувшись с Сахалина, Чехов увлеченно работает. Отношения с Ликой прежние – дружески ироничные. Она явно испытывала чувства к Антону Чехову, а тот в своей шутливой манере то приближал ее, то отталкивал. Лика терялась – любят ее или же ею пренебрегают? Гостивший вместе с Кувшинниковой в имении Ликиного дяди Николая Панафидина Левитан слал Чехову письма, рассчитанные вызвать одновременно и его улыбку, и ревность: «Пишу тебе из того очаровательного уголка земли, где все, начиная с воздуха и кончая, прости господи, последней что ни на есть букашкой на земле, проникнуто ею, ею – божественной Ликой! Ее еще пока нет, но она будет здесь, ибо она любит не тебя, белобрысого, а меня, вулканического брюнета…»

В письме Лике Чехов использовал выражения Левитана: «Снится ли Вам Левитан с черными глазами, полными африканской страсти? Продолжаете ли Вы получать письма от Вашей семидесятилетней соперницы и лицемерно отвечать ей?» Чехов имеет в виду возлюбленную Левитана Кувшинникову: Лика родилась в 1870-м, а Кувшинникова – в 1847-м.

В семье Чеховых Лику любили, как родную. Она у них часто гостила, а когда не приезжала, то все о ней скучали. В Мелихове впервые она появилась весной 1892 года, а затем стала почти что членом семьи. Воспоминания брата Михаила Чехова: «У нашей сестры Марьи Павловны была подруга, очаровательная девушка, которую сестра в шутку представляла так: „Подруга моих братьев и моя“. И действительно, эта Лидия Стахиевна, или, как все мы ее звали, Лика, была нашим лучшим другом. Я не скажу, чтобы кто-нибудь из нас, братьев, пылал к ней, но нам было с нею весело, и мы без нее скучали. Она обладала необыкновенным даром понимать шутки и отвечать на них еще более острыми и более удачными шутками. Она никогда не хныкала, не жаловалась и всегда была весела, хотя мы и знали отлично, как иногда тяжело ей приходилось в жизни. Когда она приезжала к нам, то у нас все оживало, и даже отец наш Павел Егорович подсаживал ее к себе и угощал настоечкой из березовых почек».

С Чеховым отношения были более серьезными, хотя тоже перемешанные с балагурством. Сохранилось несколько фотографий семейства Чеховых с Ликой. На всех она выделяется, просто красавица! Есть и фотография – Лика и Чехов на скамейке не то в парке, не то в запущенном саду с высокой травой и цветами, огромными деревьями в глубине. Много они были вместе («Помните, как мы рано утром гуляли по полю?»), бродили по скромным окрестностям Мелихова, конечно, Чехов острил, дразнил ее, все-таки взаимное тяготение росло, это несомненно. Но вот они собрались даже ехать вместе на Кавказ: шаг довольно смелый, Лике было всего двадцать два года. Уезжая в Москву, она должна была там заказать билеты для обоих.

Как именно они прощались, неизвестно. Вскоре по ее отъезде Чехов получил от нее письмо. Вот что писала Лика: «Отбрасывая всякое ложное самолюбие в сторону, скажу, что мне очень грустно и очень хочется видеть Вас. Грустно мне еще потому, Антон Павлович, что Вас, должно быть, удивило и не понравилось мое поведение вечером накануне моего отъезда. Сознаюсь, что вела себя чересчур уж девчонкой. В самом деле смешно – забыться настолько, что не понять шутки и принять ее всерьез. Ну, да вы, верно, не будете очень обвинять меня в этом, потому что верю, давно были уверены, что все так и есть» (18 июня 1892 года).

Похоже на то, что, расставаясь, она сгоряча слишком много сказала о себе, своем чувстве под впечатлением его слов, в которых не сразу уловила шутку. Уж очень ей хотелось верить в серьезность его чувств. Но Чехов всегда почти говорил так: то ли шутка, то ли правда. Видимо, вернувшись в Москву, Лика загрустила.

Лика Мизинова с А. П. Чеховым на садовой скамье в Мелихове

Чехов начал свое ответное письмо так: «Милая канталупочка, напишите, чтобы впредь до прекращения холеры на Кавказе не хлопотали насчет билетов. Не хочется сидеть в карантинах». Предлог, скорее всего, выдуманный: о карантинах и о холере он знал, разумеется, когда собирался с ней ехать. Наверно, просто раздумал, здравый смысл подсказывал, что нельзя заходить слишком далеко. «Ликуся, вместо того, чтобы ныть и тоном гувернантки отчитывать меня и себя за дурное поведение, вы бы лучше написали мне, как Вы живете, что делаете и вообще как Ваши дела. Ухаживают ли за Вами ржевские драгуны? Я разрешаю Вам эти ухаживания, но с условием, что вы, дуся, приедете не позже конца июля. Слышите ли? Не позже конца июля, иначе будете биты палкой».

Следующее его письмо помечено концом июня и говорит и о его сомнении, и неустойчивом равновесии: «…И в сущности, я хорошо делаю, что слушаюсь здравого смысла, а не сердца, которое Вы укусили. Дальше, дальше от меня! Или нет, Лика, куда ни шло: позвольте моей голове закружиться от Ваших духов и помогите мне крепче затянуть аркан, который Вы уже забросили мне на шею. Не забывайте побежденного Вами Царя Мидийского» (28 июня 1892 года).

Но Лика теперь уже понимала, что это только шутки, а не отражение истинных чувств. Она правильно оценила положение и не поддалась двум-трем ласковым фразам. Вот ее ответ: «А как бы я хотела (если б могла) затянуть аркан покрепче! Да не по Сеньке шапка! В первый раз в жизни мне так не везет!» Лика хорошо Чехова поняла. Она ему нравилась, но что-то было в его отношении не так. По мнению Бунина, и не было у Лики никаких шансов, ведь Чехов уже давно любил Авилову. Но та была замужем. Возможно, что «Дама с собачкой» именно об их тайной любви. Вот потому, по мнению того же Бунина, и не женился Чехов так долго. А по моему мнению, просто время еще не наступило в душе Чехова для серьезных отношений. Слишком много было в его жизни другого, важного и манящего. Это в первую очередь литературное творчество, которое не оставляло его в покое ни днем ни ночью, и страсть к путешествиям, и интерес со стороны других женщин, разного рода «антоновок», и постоянная забота о семье.

Проходит лето, занятое для Чехова холерой. Лика и он обмениваются по временам неспокойными, занозистыми письмами. Она его слегка язвит, он отстреливается, опять шуточки, опять тон, который мог и ее, и его раздражать. Вот он пишет ей из Петербурга в декабре 1892 года: «Ликуся, если Вы в самом деле приедете в Петербург, то непременно дайте мне знать. Дела службы, которые Вы ехидно подчеркиваете, не помешают мне провести с Вами несколько мгновений, если Вы, конечно, подарите мне их. Я уж не смею рассчитывать на час, на два, на целый вечер. У Вас завелась новая компания, новые симпатии, и если Вы уделите старому, надоевшему вздыхателю два-три мгновения, то и за то спасибо». Но в конце письма опять шутит, и довольно жестоко. Присылает вырезку из газеты о желании вступить в брак, о блондинке живой, веселой и т. п. «Вы вполне подходите под условия».

В том же духе продолжается и в 1893 году – они встречаются в Москве, когда он там бывает, приезжает и Лика в Мелихово, вновь письма, и нередко она корит его с прямотою и смелостью, не совсем обычными для молодой девушки по отношению к известному писателю. К тому же он старше ее, но это ее не останавливает. «Милая Лика, Вы выудили из словаря иностранных слов слово эгоизм и угощаете меня им в каждом письме. Назовите этим словом Вашу собачку». Задевает она даже его «писанье в свое удовольствие». На что он отвечает: «Я ем, сплю и пишу в свое удовольствие? Я ем и сплю, потому что все едят и спят; даже Вы не чужды этой слабости, несмотря на Вашу воздушность. Что же касается писанья в свое удовольствие, то Вы, очаровательная, прочирикали это только потому, что не знакомы на опыте со всею тяжестью и с угнетающей силой этого червя, подтачивающего жизнь, как бы мелок он ни казался Вам».

Но вот в одном месте он проговаривается. От прежнего жизнелюбия мало что и осталось, действительно «Сахалин» – некий порог. «Я тоже старик… Когда я, прозевавши свою молодость, захочу жить по-человечески и когда мне не удастся это, то у меня будет оправдание: я старик». И дальше: «Лика, если Вы влюбились в кого-нибудь, а меня уже забыли, то по крайней мере не смейтесь надо мной».

С Ликой Мизиновой у Чехова были заигрывания, полулюбовные признания, постоянно старательно иронически снижаемые. По мнению биографов и сестры Маши, Чехову Лика нравилась, но с самого начала была у него боязнь этому чувству поддаться, потерять свободу, связать судьбу с женщиной богемного настроя и темперамента. Но связал же он свою судьбу с подобной женщиной через 8 лет? И причина этому была не внешняя, а внутренняя – ушло здоровье, тяжелая болезнь подтачивала, и теперь он уже мечтал иметь рядом любящую и заботливую женщину. Однако просчитался, но об этом впереди…

Совсем иные обстоятельства разъединяли Чехова с другой любившей его женщиной, писательницей Л. А. Авиловой: у нее была семья, дети. Но она так глубоко любила Чехова, что оставила бы все, чтобы быть вместе с ним. Если бы только он подал ей надежду. Но он этого не сделал. И тут была та же причина – нежелание изменить свою жизнь, потерять свою свободу.

Игнатий Николаевич Потапенко, беллетрист малороссийского происхождения, живой и расторопный, даровитый, весьма удачливый, хорошо зарабатывал, много писал. Отец Потапенко – Н. А. Потапенко (1819–1903) – человек с необычной биографией, сменивший три сословия: еврей, забранный в 1832 году в кантонисты, дослужился до уланского корнета и получил дворянство, а в 1860 году, когда Игнатию было четыре года, принял священнический сан.

Сам Игнатий Потапенко получил духовное образование (Херсонское духовное училище и Одесская семинария), затем учился в светских учебных заведениях (Новороссийский университет в Одессе, с 1877 года – Петербургский университет, в 1878–1881 годах – Петербургская консерватория по классу вокала, но не окончил ни университет, ни консерваторию). В 1885–1890 годах служил в Одессе, после возвращения в Петербург профессионально занялся писательством (хотя немного печатался уже в 1880-х годах).

Стал он известен благодаря повести его «Шестеро» – из жизни сельского духовенства. Одно время имя его, хотя совсем незаслуженно, ставилось даже рядом с Чеховым. Познакомился Потапенко с Чеховым в Одессе в конце 1880-х годов. Встреча была мимоходом. Чехову он показался очень скучным – неизвестно почему. Этим и объясняется, что в письме к Лике (июль 1893 года) Чехов говорит: «Ко мне приедет Потапенко. Сама скука». Он и приехал. И оказалось, что вовсе не скучен, напротив: «Потапенко произвел хорошее впечатление. Очень мило поет».

Потапенко действительно хорошо пел, был общителен, обладал внешней привлекательностью, нравился женщинам. Писал он гладко и ровно, мог писать в день по печатному листу «без помарки», чем вызывал удивление Чехова. Антон Павлович зрелой полосы писал медленно и тщательно, добиваясь яркости и выразительности. Ради этого он иногда сжимал полстраницы в одну фразу.

В 1893 году модный писатель и опытный ловелас Потапенко приехал в Мелихово, где познакомился с Ликой Мизиновой. «Сейчас приехали Потапенко и Лика. Потапенко уже поет». И на этот раз он оказался весьма весел, певуч и обаятелен. Лика аккомпанировала, а он под аккомпанемент этот запевал девичье сердце. Потапенко ясно знал, чего хотел. Не дразнил, не острил и на месте не топтался. Да весьма возможно, что этот опытный соблазнитель и сам увлекся, ведь Лика была очень привлекательна.

А у Чехова с Ликой все продолжались непонятные и странные отношения. Маша, Мария Павловна Чехова, писала, что Лика «сильно увлеклась братом. Без сомнения, какие-то большие чувства питал к ней и Антон Павлович». Она же, лучшая подруга и любимая сестра, свидетельствовала, что Чехов, видимо, «поборол свое чувство к Лике». А Лика любила Чехова и страдала от его вечных шуточек и поддразниваний. Он, казалось бы, давал надежду, но затем отворачивался. Очень напоминает ситуацию, описанную им самим в рассказе «Шуточка». 7 октября 1893 года Лика пишет Чехову, она прямо умоляет его приехать к ней в Москву: «Вы, конечно, не знаете и не можете понять, что значит желать чего-нибудь страшно и не мочь – Вы этого не испытали! Я нахожусь в данное время в таком состоянии. Мне так хочется Вас видеть, так страшно хочется этого, и вот и только – я знаю, что это желанием и останется! Может быть, это глупо, даже неприлично писать, но так как Вы и без этого знаете, что это так, то не станете судить меня за это. Мне надо – понимаете, надо знать, приедете ли Вы и когда или нет. Все равно, только бы знать. Ведь мне осталось только три-четыре месяца Вас видеть, а потом, может быть, никогда. Умоляю, напишите две строчки… Не возмущайтесь… Ведь мне осталось только три-четыре месяца Вас видеть» (Мизинова собиралась поехать за границу, поддавшись уговорам Потапенко). В начале 1894 года Потапенко уехал в Париж. Той же весной Лика и подруга ее Варя Эберле тоже решили ехать в Париж «учиться пению». В письме Лика сообщает Чехову об ухаживаниях Потапенко. Вот тот момент, когда писатель мог спасти ее от тяжелых потрясений. Ведь Потапенко был давно женат и имел двух дочерей. Но он не вмешался.

Чехов же в январе чувствовал себя в Мелихове неважно: кашель его усилился. Вероятно, из-за нездоровья уехал он в начале марта в Ялту. Там поселился в гостинице «Россия», вел жизнь тихую и довольно скучную, хотя ялтинский март оказался теплым, светлым, всё в зелени. Белые коридоры гостиницы «Россия», мягкие красные ковры, по которым бесшумно проходят – то официант, несущий на серебряном подносе кофе Антону Чехову, то дама с собачкой, то болезненного вида господин, приехавший лечиться. Из окна, в легком тумане, видна гора, к ней подъем в беленьких дачках и домиках.

В этой тишине, в номере гостиницы «Россия» с бархатной зеленой мебелью, написал Чехов небольшой рассказ «Студент». Содержание его таково: в пятницу на Страстной неделе студент Духовной академии рассказывает бабам у костра, что происходило две тысячи лет тому назад в этот вечер в Иерусалиме, во дворе Первосвященника, – отречение Петра, петух, трижды возглашающий, слезы апостола… «Студент» был напечатан 16 апреля 1894 года в «Русских ведомостях», либеральной газете. Вероятно, с недоумением и непониманием читала этот рассказ интеллигенция, по моде того времени преимущественно неверующая.

А сам автор не совсем покойно себя чувствовал. Отъезд Лики вряд ли ему нравился. Может быть, еще меньше нравилось, что совпадал он с отъездом Потапенко. Правда, Потапенко уехал будто бы «в Италию», но Чехов знал его уже достаточно, понимал, что это опытный сердцеед, у которого были бесконечные романы. В конце марта, на Страстной, пишет он из Ялты Суворину: «Будь у меня тысяча или полторы, я бы в Париж поехал, и это было бы хорошо по многим причинам». Суворин не знал, по каким именно. Лика была в это время еще в Берлине, остановилась там по дороге в Париж. 15 марта помечено ее письмо Чехову в Ялту. Оно отражает нервность ее и жажду жизни: «Хочется поскорей добраться до места и хочется также и Берлин посмотреть, ведь я скоро умру и ничего не увижу».

Измученная долгой неопределённостью с Чеховым, Лика поддалась ухаживаниям Потапенко, и между ними закрутился роман. Но для Потапенко неприятным сюрпризом оказалась встреча в Париже с женой и детьми. Ожидаемый рай обратился в ад. С одной стороны любовница, с другой – жена. И каждая требовала внимания и душевных сил. К тому же жена стала скандалить и угрожать суицидом.

И он оставил беременную Лику. В этот период Лика без утайки пишет Чехову, что Потапенко она почти не видит. Ей плохо, ей кажется, что она скоро умрет, она пишет отчаянные письма Чехову, просит его приехать. Но Чехов, как всегда, отшучивается. Он ей отвечает: «Милая Лика, спасибо вам за письмо. Хотя Вы и пугаете в письме, что скоро умрете, хотя и дразните, что отвергнуты мной, но все-таки спасибо. Я отлично знаю, что Вы не умрете и что никто Вас не отвергал». Дальше идут, разумеется, шуточки («Мой идеал: быть праздным и любить полную девушку»). Но общий тон ласковый и с оттенком грусти. Как и веселиться, при этом когда мучают перебои сердца и надо писать, писать… Он устал. «Милая Лика, когда из Вас выйдет большая певица и Вам дадут хорошее жалованье, то подайте мне милостыню: жените меня на себе и кормите меня на свой счет, чтобы я мог ничего не делать» (27 марта 1894 года).

В апреле Чехов возвратился в Мелихово и просидел там почти все лето. Только в августе отправился в путешествие по Волге вместе с тем же Потапенко, возвратившимся из Парижа. Путешествие вышло странное: до Царицына, как думали, не доехали. В Нижнем на Чехова напала тоска. Было жарко, сухой ветер, ярмарка гремела, появился Сергеенко («друг Толстого»), нагонявший на Чехова всегда уныние. «Я взял свой чемодан и позорно бежал… на вокзал. За мной Потапенко». Решили отправиться к Линтваревым на Псёл, в Луку. Там гостили некоторое время.

Конечно, хитроумный Потапенко, разъезжавший теперь повсюду с Чеховым, ничего ему о своих парижских приключениях не рассказывал. Не говорил о том, что приключилась в Париже у него с Ликой любовная связь. И что он бросил беременную, несчастную Лику. От Линтваревых Чехов вернулся опять в Мелихово, но ненадолго. В Таганроге тяжко болел дядя его, тот заросший бородой, простодушный и обожаемый Митрофан Егорыч. Антон Павлович с ранних лет любил его, письма к нему полны почтительности, в них есть трогательный оттенок – тут он даже шутить не позволяет себе. Любил и сына его, своего двоюродного брата Георгия, и ему тоже писал теплые письма.

Когда Митрофан Егорыч в Таганроге заболел, Антон Павлович не мог уж усидеть дома, отправился лечить его: вернее, проститься с тем, кто в его детстве, рядом со строгим Павлом Егорычем, являл облик доброты и утешения. В живых его успел застать. Из Таганрога поехал в Феодосию к всегдашнему своему Суворину. Там выяснилось, что денежные его дела гораздо лучше, чем он думал: книги продавались хорошо. Это давало большую свободу. Он съездил на Новый Афон, потом морем отправился в Ялту. В это время скончался Митрофан Егорыч. С парохода пишет Антон Павлович Георгию: «Милый Жорж… не стану утешать тебя, потому что мне самому тяжело. Я любил покойного дядю всей душой и уважал его».

Сам он находится в некотором смятении и не знает, что с собой делать. Плывет в Ялту, а может быть, окажется за границей. Так и вышло, а пока что попал в Одессу. Но за границу, вероятно, влекло и нечто другое. Здоровье его неважно. Однако, если лечиться и укрепляться, надо подолгу жить в одном месте, на спокойном курорте. А у него душа не на месте и сплошное бродяжничество. 18 сентября он уже в Вене, собирается в Аббацию.

«Вы упорно не отвечаете мне на письма, милая Лика, но я все-таки надоедаю Вам и навязываюсь со своими письмами… Потапенко говорил мне как-то, что Вы и Варя Эберле будете в Швейцарии». Если это верно, то пусть напишет, он повидался бы с ней «разумеется, с восторгом… Умоляю Вас, не пишите никому в Россию, что я за границей. Я уехал тайно, как вор, и Маша думает, что я в Феодосии». Очень странное письмо, его последние строки: «Я не совсем здоров. У меня почти непрерывный кашель. Очевидно, я и здоровье прозевал так же, как Вас».

В Аббации он пробыл недолго, попал вновь в Италию, побывал в Венеции, Милане и проехал на Французскую Ривьеру, в Ниццу. Недоразумение с письмами Лики разрешилось в Ницце: она письма писала, но они путешествовали за ним следом и нагнали только здесь. Тон их печальный и подавленный – она одинока, и ей тяжко. Сообщает швейцарский свой адрес. Если бы он приехал, была бы счастлива, «но предупреждаю, ничему не удивляться». Была ли уже заметна ее беременность, или она говорила «вообще»?

«Ваша карточка из Таганрога повеяла на меня холодом, – пишет грустно она… – Видно, уж мне суждено так, что все люди, которых я люблю, в конце концов мною пренебрегают. Почему-то все-таки мне хочется сегодня поговорить с Вами. Я очень, очень несчастна. Не смейтесь. От прежней Лики не осталось и следа и, как я думаю, все-таки не могу не сказать, что виной всему Вы» (20 сентября 1884 года).

В переводе на русский язык выходит: если бы вы были решительней, если б уехали мы тогда вместе на Кавказ и соединили наши жизни, то не было бы этого случайного Потапенко, короткой, тяжкой истории наполовину назло вам… и т. д. Неожиданно у нее обнаружились симптомы чахотки. По советам врачей она уезжает в Швейцарию, где живет в альпийской деревушке. Ее письма к Чехову передают убийственное настроение. Она на последних месяцах беременности, ей плохо, и она клятвенно просит Чехова приехать. Потапенко тоже хотел приехать к родам. Не приехал. Антон Павлович хотел с ней повидаться – не повидался.

В письме от 3 октября Лика повторяет: пусть ничему не удивляется. «Если не боитесь разочароваться в прежней Лике, то приезжайте. От нее не осталось и помину. Да, какие-нибудь шесть месяцев перевернули всю жизнь. Впрочем, я не думаю, чтобы Вы бросили в меня камень. Мне кажется, что Вы всегда были равнодушны к людям и их недостаткам и слабостям» (21 сентября 1894 года). Это задело Чехова. «О моем равнодушии к людям Вы могли бы не писать», – рассердился он. Очень молодая и уже много пережившая Лика в чем-то, однако, была права, только не так выразилась. Вернее бы сказать о снисходительности. Чехов никогда не становился в позу праведника. Фарисейство ему глубоко чуждо. Сам он был человеком грешным, как и все, и сознавал это, что задавало тон его отношению к другим.

Лика Мизинова в конце XIX в.

Равнодушие к людям… Странно говорить так о человеке, ездившем на Сахалин, губившем там здоровье, губившем его и в борьбе с голодом, холерой у себя в Мелихове. Однако и в следующем письме Лика возвращается к этому, но в несколько ином повороте: «Я хочу видеть только Вас – потому что Вы снисходительны и равнодушны к людям, а потому не осудите, как другие» (27 сентября 1894 года). С Чеховым они за границей так и не встретились. Он мог бы из Австрии проехать в Ниццу через Швейцарию, но, по-видимому, его связывал Суворин, «тащить» его в Швейцарию было неудобно. Впрочем, хотел бы увидеться с Ликой, приехал бы.

Родным он в конце концов сознался, что находится за границей. Пишет Маше из Ниццы 2 октября: «Рассчитывал повидаться в Париже с Ликой, но оказывается, что она в Швейцарии, туда же мне не рука. Да и надоело уже ездить». Если бы Лика видела эту строчку, опять сказала бы о равнодушии. Конечно, кому очень хочется видеть, тот поедет. Но возможно, что ему даже тяжело было теперь встретить ее. Он уже все знал. Узнав о беременности Мизиновой, Чехов назвал Потапенко в частном письме к сестре Маше «жидом и свиньей», а затем вывел их с Ликой в «Чайке» в образах Тригорина и Нины Заречной. Все было и кончено.

И. Н. Потапенко. 1890-е гг.

В ноябре 1894 года у Лики родилась девочка, которая буквально вернула ей вкус к жизни. Но ненадолго. По возвращении в Россию девочка внезапно заболела и скончалась от воспаления легких. Видимо, Чехов понял, что, увлекаясь прекрасной Ликой, он все же на ней никогда не женится. Каждое письмо он заканчивает в насмешливом тоне, в котором умело скрывает глубину своей привязанности: «Хамски почтительно целую Вашу коробочку с пудрой и завидую Вашим старым сапогам, которые каждый день видят вас».

Через четыре года в одном из писем Чехову Лика объяснила, почему увлеклась Потапенко. И отправила ему свою фотографию, на обороте – строки из романса Чайковского на слова Апухтина:

Будут ли дни мои ясны, унылы,Скоро ли сгину я, жизнь загубя,Знаю одно, что до самой могилыПомыслы, чувства, и песни, и силы —Всё для тебя!

«Я могла написать это восемь лет тому назад, а пишу сейчас и напишу через 10 лет» (Париж, 11 октября 1898 года).

В декабре 1894 года Лика была уже в Париже снова. Чехов вернулся к своим в Мелихово. Спустя почти год он напишет Лике, наверное, самые горькие слова за всю их большую переписку: «Я не совсем здоров. У меня почти непрерывный кашель. Очевидно, и здоровье я прозевал так же, как вас» (18 сентября 1894 года). Но остается вопрос: насколько это было всерьез? Писателем он никогда не переставал быть, это всегда на первом месте.

Несмотря на все бродяжничества этой осени, на некоторую и смятенность, он успел написать «Три года», большую повесть. В ее ровном, спокойном течении как бы отражена некая «река времен» – люди, их чувства, судьбы сплетаются и проходят по неведомым, но печальным законам. Вот любил Лаптев, сын богатого московского купца, барышню Юлию Сергеевну, добивался ее, женился наконец. Она к нему равнодушна. Его мучит, что, быть может, она вышла за него из-за денег. Но идет время, и как облака принимают то те, то другие формы, переходят одни в другие, расплываются, новые возникают неизвестно зачем, так в жизненном движении неплохих и неярких людей все понемногу меняется. Проходит три года. Лаптев остывает к Юлии, она привязывается к нему – просто она теперь его любит. А ему казалось, что он «женат на ней уже лет десять».

В декабре 1894 года, как раз когда Чехов читал в Мелихове корректуру этой повести, он получил от Лики из Парижа очень грустное письмо. Маше в Москву он сообщает о нем холодновато: «Пишет, что учится петь, учится массажу и английскому языку. Пишет, что ей хотелось бы посидеть на моем диване хоть несколько минут». Однако все это у Лики сказано иначе: «Вот уже скоро два месяца, как я в Париже, а от Вас ни слуху. Неужели и Вы тоже отвернулись от меня? Скучно, грустно, скверно. Париж еще больше располагает ко всему этому! Сыро, холодно, чуждо! Без Вас я совсем чувствую себя забытой и отвергнутой! Кажется, отдала бы полжизни за то, чтобы очутиться в Мелихове, посидеть на Вашем диване, поговорить с Вами десять минут, поужинать…» Хочется, чтобы и года этого не было, чтобы «все осталось по-старому». Однако вся эта история в душе и творчестве Чехова как бы продолжалась – родила «Чайку» и весь чеховский театр: событие и для самого Чехова, и для российской литературы немалое. «Чайка» есть миф, корни которого в Лике, Чехове, Мелихове. Все не то, и все выросло отсюда, кровно связано.

1895 год был в основном спокойным. Антон Чехов с семьей жили в Мелихове, он много писал, летом пришлось, однако, ему съездить в имение Турчаниновой, где-то в районе Бологого. Там, рядом со своей последней пассией Анной Турчаниновой, находился Исаак Левитан. Жизнь его любовная, как всегда, била ключом. Он оставил свою многолетнюю возлюбленную Софью Кувшинникову ради Анны. Это была интересная и тоже замужняя женщина, намного старше Левитана. По воспоминаниям Щепкиной-Куперник, напоминала она ей жену Лаврецкого из «Дворянского гнезда». То есть была это привлекательная интеллигентная петербургская дама. Настолько современная, что красила губы, что было очень необычно по тем временам. Левитан закрутил роман с ней, а позднее и с ее дочерью Варварой. Запутался и то ли покушался на самоубийство, то ли инсценировал его. Во всяком случае, срочно потребовалась помощь Антона Павловича, который и раньше неоднократно выручал Левитана в кризисные моменты. Турчанинова послала Чехову телеграмму и просила срочно приехать. Чехов тут же отправился Левитана выручать. По-видимому, ехал на поезде до станции Бологое по Николаевской железной дороге. В имении Турчаниновых, на берегу озера, прожил он несколько дней. Левитан нанес себе рану, но неопасную. Чехов его лечил и утешал. Выхаживал своего друга юности, которому сочувствовал и жалел. В письмах об этом происшествии говорил мало – не хотел распространяться о деле, для старинного друга чувствительном.

Иногда говорят, что вот ведь как неправа была Лика, упрекавшая Чехова в сухости и равнодушии. Вот ведь кинулся же он помочь Левитану! Но, по-видимому, это были для Чехова разные вещи: любимая девушка, которая умоляла о помощи, и старинный друг. К ней можно было и не поехать, а вот другу помочь надо. Вообще многие биографы отмечают, что Чехов мог быть холоден и черств по отношению к самым близким женщинам. Ведь те же упреки в холодности слышались и от Лидии Авиловой, которая писала об отношении к ней Чехова:

«Мне часто вспоминается рассказ Чехова, кажется, он называется „Шуточка“. Зимний день. Ветер. Ледяная гора. Молодой человек и молодая девушка катаются на санках. И вот каждый раз, как санки летят вниз, а ветер шумит в ушах, девушка слышит: „Я люблю вас, Надя“. Может быть, это только так кажется? Они вновь поднимаются на гору, вновь садятся в сани. Вот сани перекачнулись через край, полетели… И опять слышится: „Я люблю вас“. Но проходило самое короткое время, и все становилось буднично, обычно, а письма Антона Павловича холодны и равнодушны».

В общем же 1895 год оказался для Чехова годом плодотворным для его творчества. Он написал замечательное «Убийство», весьма живую и остроумную «Ариадну», «Дом с мезонином». Последний рассказ – это отзвук давней его собственной истории: «У меня когда-то была невеста… Мою невесту звали так: „Мисюсь“. Я ее очень любил. Об этом я пишу». «Дом с мезонином» трогателен, поэтичен, но, конечно, главным произведением этого года стала «Чайка».

Антон Павлович и Михаил Павлович Чеховы на крыльце флигеля в усадьбе Мелихово, где писалась «Чайка». Зима 1895 г.

«Чайка» – очень важное произведение Чехова. Она еще более часть души Чехова, да и грань его художнического развития. В «Чайке» есть и поэзия, и судьба. Он писал ее осенью в Мелихове. «Пишу… не без удовольствия» – это надо понимать, зная сдержанность Чехова, что с огромным увлечением. И еще он пишет о «Чайке»: «Мало действия и пять пудов любви». Даже и место действия: у «колдовского» озера, где вокруг в усадьбах всегда любили, все были влюблены. Летом, ухаживая за Левитаном, как раз сам он провел неделю на озере, надышался воздухом озерным, насмотрелся достаточно чаек. А в письме из имения Турчаниновой Чехов писал так: «…Располагаюсь в двухэтажном доме, вновь срубленном из старого леса, на берегу озера».

Очевидно, любовные переживания, описанные в «Чайке», сильно душу Чехова затронули. Ведь в основе пьесы лежит история Лики и Потапенко. Слишком мало мы знаем об истинных чувствах Чехова – так тщательно он все скрывал и прятал. Однако благодаря «Чайке» можно думать, что чувств у него было много больше, чем выказывал он их в письмах к Лике.

Как восприняла эту пьесу Лика Мизинова, Чайка, главная героиня пьесы? Скорее всего, не радовало ее напоминание о пережитой трагедии. Может быть, и не хотела она выставлять на всеобщее обозрение все личное и тяжко выстраданное. Могла бы и возмутиться, как когда-то Кувшинникова и Левитан, долго не прощавшие Чехову напоминания об обстоятельствах их личной жизни. Но Лика Чехова так сильно любила, что все ему прощала. Да и видела, что в «Чайке» писал он о ней и ее страданиях в возвышенном тоне.

Лика настолько возвысилась над ситуацией, что смогла простить Чехову описания всех тайн ее личной жизни. Нина Заречная не совсем похожа на нее по характеру. Но ситуация, описанная в пьесе, – это, конечно, история Лики. И современники это хорошо понимали. Брошенная Тригориным, потеряв ребенка, странствующей актрисой является Нина к своей ранней любви, незадачливому писателю Треплеву. Чехов вкладывает ей в уста прекрасные слова: «Умей нести свой крест и веруй. Я верую, и мне не так больно, и когда я думаю о своем призвании, то не боюсь жизни».

Есть и еще особенность «Чайки» – ее связь с эпохой. Девяностые годы в России уже не то, что восьмидесятые. В Европе как раз появилось в литературе течение более духовного свойства: Ибсен, Метерлинк, французские символисты. Возникли подобные течения и у нас. В 1892 году два молодых поэта Валерий Брюсов и Дмитрий Мережковский объявили о создании нового направления в русской литературе – символизма. Это было совсем не простое заимствование, а некое новое культурное течение. А за ними Гиппиус, Бальмонт, Брюсов, «заря русского символизма». И на горизонте уже великое имя – Александра Блока.

В первом же действии «Чайки», перед озером при луне, Нина так начинает пьесу Треплева: «Люди, львы, орлы и куропатки, рогатые олени, гуси, утки, пауки…» Сразу чувствуется некий особенный оттенок. В прежних писаниях Чехова его не было. И Треплев – новый человек в литературе, реализм, бытописание ему неинтересны. Не туда клонится его душа. Это Тригорин записывает каждую удачную фразу, образ. Треплеву ближе Ибсен, Метерлинк, чем Тригорин со своей записной книжкой («плыло облако, похожее на рояль»). Чехов же, по-видимому, между ними посредник.

Но самое сердце пьесы, чайка, убитая от нечего делать досужим охотником, – это уже не Треплев, а символизм Чехова. С «Чайки» начинается театр Чехова. Многие вначале были настроены по отношению к нему очень критически, но все-таки в театральной жизни он стал значительным явлением. И занял большое место и в XIX веке, и в XX, и даже в XXI. Пьесы Чехова до сих пор ставятся в театрах России и за рубежом.

Перед постановкой пьесу пришлось переделывать и согласовывать. Весь почти 1896 год шли с ней предварительные маневры. Ее «переписывали на ремингтоне», что по тем временам было целое предприятие. Затем посылалась она на суд Суворину, был момент, когда Чехов заколебался: «Пьеса моя провалилась без представления. Если в самом деле похоже, что в ней изображен Потапенко, то, конечно, ставить и печатать нельзя». После истории с «Попрыгуньей» Чехов стал осторожен.

Кроме того, драматическая цензура. Цензору Кондратьеву не понравилось, «что брат и сын равнодушно относятся к любовной связи актрисы с беллетристом». И Чехов выбросил фразу: «Открыто живет с этим беллетристом», а на 5-й странице: «Может любить только молодых». В конце концов цензор больше не противоборствовал. Пьесу взяли в Александринский театр в Петербурге. В музее сохранилось приглашение для актеров на генеральную репетицию 16 октября 1896 года. Премьера состоялась 17-го. Репетиции шли плохо. Чехов не советовал Марии Павловне приезжать на спектакль, но она не вытерпела и приехала вместе с Ликой. Вместе с ней и остановилась в гостинице «Англетер». С Ликой вместе отправилась и в театр.

И вот 17 октября 1896 года в Александринском театре состоялась премьера «Чайки». Однако первое представление прошло крайне неудачно. Ничего не вышло, да и не могло выйти. С самого же начала, с пьесы Треплева перед озером, несмотря на игру выдающейся актрисы Веры Комиссаржевской (Нина), начался разгром. Страшная вещь, когда в серьезных местах публика начинает смеяться. После первого акта свист, шум, жиденькие аплодисменты. Далее шло не лучше. Мария Павловна все же досидела до конца и уехала к себе с Ликой в «Англетер». Было условлено, что Антон Павлович приедет к ним туда, но он не приехал. В два часа ночи Мария Павловна бросилась к Сувориным, где он остановился. Оказалось, он долго бродил по Петербургу, потом вернулся, лег и никого не пожелал видеть, даже сестру. На другой день уехал с товарно-пассажирским поездом в Мелихово. Суворину написал записку: «Вчерашнего вечера я никогда не забуду, но все же спал я хорошо и уезжаю в весьма сносном настроении». Марии Павловне так: «Вчерашнее происшествие не поразило и не очень огорчило меня».

Подробное – по действиям – описание скандального спектакля давали «Новости» и «Биржевая газета»: «Уже после первого действия пьесы… публика осталась в каком-то недоумении…

Идет второе действие, волнение публики усиливается; движение и шум в зрительном зале заглушают часто речи, произносимые на сцене. Опустился занавес, и уже угроза выполняется: раздается сильное шиканье… Дальше еще хуже. После третьего действия шиканье стало общим, оглушительным, выражавшим единодушный приговор тысячи зрителей тем „новым формам“ и той новой бессмыслице, с которыми решился явиться на сцену „наш талантливый беллетрист“» (№ 288, 18 октября).

Диссонансом прозвучал отзыв Суворина. Он, как всегда, поддерживал Чехова: «Сегодня день торжества многих журналистов и литераторов. Не имела успеха комедия самого даровитого русского писателя из той молодежи, которая выступила в восьмидесятых годах, и – вот причина торжества… О, сочинители и судьи! Кто вы? Какие ваши имена и ваши заслуги? По-моему, Ан. Чехов может спать спокойно и работать… Он останется в русской литературе с своим ярким талантом, а они пожужжат и исчезнут… За свои 30 лет посещения театров в качестве рецензента я столько видел успехов ничтожностей, что неуспех пьесы даровитой меня нисколько не поразил». Это – единственная попытка защиты пьесы среди откликов первых дней. Мария Павловна, так брата знавшая и любившая, писала, что удар для Чехова был жестокий. Несомненно, отозвался и на его здоровье.

А судьба Лики складывается уже отдельно от Антона Павловича. По возвращении в Россию Лика опять была одна. Ей нужно было искать средства к жизни. Она давала частные уроки, занималась переводами, перепиской. Нужда была постоянной. В 1901–1902 годах, окончив курсы вокала, играла в Московском драматическом театре под псевдонимом Лика. Ранней весной 1902 года, когда ей исполнился уже 31 год, она решила попытаться поступить в Московский Художественный театр. В комиссии сидел ведущий актер и режиссер МХТ – красавец Александр Акимович Санин. После экзамена Санин сказал Лике: «В артистки я вас не возьму. Будьте лучше моей женой». И 4 марта на пальце чеховской Чайки заблестело обручальное кольцо.

После революции Лика с мужем эмигрировали за границу. Известный писатель и биограф Чехова Борис Зайцев вспоминает о встрече с Ликой в Париже:

«В 1937 году мне пришлось однажды навестить знакомую в больнице на rue Didot. Она лежала в маленькой застекленной комнатке, отделенная от общей палаты. На другой стороне палаты, недалеко от нас, была другая такая же отдельная комнатка и тоже стеклянная. Там лежала на постели какая-то женщина.

– Знаете, кто это? – спросила моя знакомая.

– Нет.

– Это чеховская Чайка, теперешняя жена режиссера Санина.

Я с ней познакомилась тут. Она серьезно больна. В том же 1937 году Лидия Стахиевна и скончалась»[2].

А вот как описывает первое представление «Чайки» и предшествующие этому события Лидия Авилова. Та женщина, что так давно и глубоко любила Чехова. В 1896 году в Петербурге состоялся маскарад. Это было совсем незадолго до постановки «Чайки». Тогда Чехов приехал к Суворину. На маскарад случайно попали и Авилова с братом Алексеем. Приведем ее воспоминания:

«Опять была Масленица. Я сидела вечером в кабинете Миши и читала. Брат, приехавший из Москвы, играл в гостиной на рояли, муж за письменным столом что-то писал. Вдруг крышка рояля хлопнула, и брат Алеша быстро вошел к нам.

– Не могу я больше в этой адской скучище мучиться! – крикнул он. – Неужели я за этим приехал в Петербург? Едемте куда-нибудь!

Миша посмотрел на часы:

– Куда теперь ночью ехать? Ты с ума сошел.

– Двенадцати еще нет. Какая же ночь? Ну, двигайтесь!

Он схватил меня за руку и стал тащить.

– Но куда ехать? – слабо протестовала я.

Алеша взял газету.

– Маскарад сегодня в театре Суворина. Прекрасно!

– А костюмы? Или домино?

– Пустяки! Найдем. Только живее!

Он стащил меня с кресла и бегом проводил в спальную.

– Одевайся! и я…

Миша наотрез отказался ехать. Когда мы одевались в передней, он кричал нам:

– Сумасшедшие! Шлендры!

– Молчи, департаментская крыса! – отвечал Алеша».

Брат с сестрой кинулись в костюмерные магазины, но уже все было закрыто. С большим трудом в одном месте им удалось достать маскарадный костюм для Алеши и домино для Лидии. Через несколько минут они подъезжали к театру.

И снова слово Лидии:

«– Ты не бросай меня одну, – просила я брата, – мне будет жутко. Зал театра показался мне каким-то кошмаром. Он был битком набит, двигаться можно было только в одном направлении, вместе с толпой. Я нащупала в своей сумке пару орехов (остались после игры в лото с детьми) и сунула их в рот, чтобы не забыться и не заговорить своим голосом, если встречу знакомых.

– Не подавись! – предупредил брат и вдруг чуть не вскрикнул: – Смотри направо…

Направо стоял Чехов и, прищурившись, смотрел куда-то поверх голов вдаль.

– Теперь, конечно, я свободен? – сказал Алеша и сейчас же исчез.

Я подошла к Антону Павловичу.

– Как я рада тебя видеть! – сказала я.

– Ты не знаешь меня, маска, – ответил он и пристально оглядел меня.

От волнения и неожиданности я дрожала, может быть, он заметил это? Ни слова не говоря, он взял мою руку, продел под свою и повел меня по кругу. Он молчал, и я тоже молчала… Немирович как-то ухитрялся кружить вокруг нас и все повторял свое: „Э-ге-ге!“

– Неужели он узнал тебя? – беспокоился Чехов. – Не оборачивайся! Хочешь пить? Пойдем в ложу, выпьем по стакану шампанского.

Мы с трудом выбрались из толпы, поднялись по лестнице к ложам и оказались в пустом коридоре.

– Вот как хорошо! – сказал Чехов. – Я боялся, что Немирович назовет тебя по имени и ты как-нибудь выдашь себя.

– А ты знаешь, кто я? Кто же? Скажи!

Я вырвала у него свою руку и остановилась. Он улыбнулся.

– Знаешь, скоро пойдет моя пьеса, – не отвечая на вопрос, сообщил он.

– Знаю. „Чайка“.

– „Чайка“. Ты будешь на первом представлении?

– Буду. Непременно.

– Будь очень внимательна. Я тебе отвечу со сцены. Но только будь внимательна. Не забудь.

Он опять взял мою руку и прижал к себе.

– На что ты мне ответишь?

– На многое. Но следи и запомни.

Мы вошли в пустую аванложу. На столе стояли бутылки и бокалы.

– Это ложа Суворина. Сядем. Чокнемся.

Он стал наливать шампанское.

– Не понимаю! – сказала я. – Ты смеешься? Как ты можешь сказать мне что-нибудь со сцены? Как я пойму, что именно эти слова относятся ко мне? Да ведь ты и не знаешь, кто я?

– Ты поймешь… Сядь, пей, пожалуйста.

– Жарко!..

Мы вернулись в зал, сперва ходили, а потом сели в уголке.

– Расскажи мне что-нибудь, – попросил Чехов. – Расскажи про себя. Расскажи свой роман.

– Какой роман? Это ты пишешь романы, а не я.

– Не написанный, а пережитый. Ведь любила ты кого-нибудь?

– Не знаю.

Двигалась мимо нас, шуршала и шумела толпа. Не обычная, нарядная толпа, а какая-то сказочная или кошмарная. Вместо женских лиц – черные или цветные маски с узкими прорезами для глаз. То здесь, то там высовывались звериные морды из-под поднятых капюшонов мужских домино, ярко блестели пластроны фрачных сорочек. И над всем этим гремел непрерывно оркестр пьянящими вальсами, страстными ариями. Голова у меня слегка кружилась, нервы были напряжены, сердце то замирало, то билось усиленно. Вероятно, выпитое шампанское не прошло даром.

Я прислонилась плечом к плечу Антона Павловича и близко глядела ему в лицо.

– Я тебя любила, – сказала я ему. – Тебя, тебя…

– Ты интригуешь, маска, – сказал он. – И ты противоречишь себе: ты только что сказала „не знаю“.

– Нет, это не противоречие. Может быть, это была и не любовь, но, кажется, не было ни одного часа, когда я не думала бы о тебе. А когда я видела тебя, я не могла наглядеться. Это было такое счастье, что его трудно было выносить. Ты не веришь мне? Дорогой мой! ненаглядный!

Он откинул прядку волос со лба и поднял глаза к потолку.

– Ты мне не веришь? Ответь мне.

– Я не знаю тебя, маска.

– Если не знаешь, то все-таки принимаешь меня за кого-то. Ты сказал, что ответишь мне со сцены.

– Сказал на всякий случай. Если ты не та, кому я хотел сказать, это значения не имеет. Тогда ты не поймешь.

– А кому ты хотел сказать?

Он улыбнулся:

– Тебе!..

Он опять улыбнулся и наклонил голову ко мне.

– Ты будь внимательна и следи. Но ты не кончила рассказывать свой роман. Я слушаю.

– Роман скучный, а конец печальный, Антон.

– Конец печальный?

– Я же тебе сказала, что не знаю, любила ли я действительно. Разве это значит любить, если только борешься, гонишь эту любовь, прислушиваешься к себе с постоянной надеждой: кажется, я уже меньше люблю кажется, я выздоравливаю, кажется, я наконец победила. Разве это любовь?

– Не было бы любви, не было бы и борьбы, – быстро сказал он.

– А! Значит, ты мне веришь!

– Я не знаю тебя, маска.

Он взял меня под руку и встал.

– Тут много любопытных глаз. Ты не хочешь еще вина? Я хочу.

Мы опять поднялись в ложу, после того как Чехов удостоверился, что она пуста.

На столе стояли две почти полные бутылки. Мы опять уселись и теперь стали весело и бессвязно болтать… Мы выглянули в зал. Публика очень заметно поредела. Я увидела Алешу, который щурился во все стороны. Очевидно, искал меня. Мы, смеясь, быстро спустились и около лестницы столкнулись с Сувориным и К°.

– Антон Павлович! – закричал он. – Мы все вас искали, искали…

Я быстро пожала руку Антону Павловичу и бросилась к Алеше.

– Ты довольна? – спросил он.

– Довольна и немножко пьяна. А ты доволен?

– Доволен, но совершенно трезв».

Вскоре после этого волшебного маскарада 17 октября 1897 года состоялась премьера чеховской «Чайки» в Александринском театре. Вот как описала эту премьеру Лидия Алексеевна Авилова. Ведь она с нетерпением ждала те слова, которые должен был ей произнести со сцены Чехов в этой пьесе:

«Мы с Мишей обыкновенно бывали на всех премьерах драматических представлений, и я думала, что и на этот раз мы пойдем вместе. Но Миша передал мне только один билет.

– Вот тебе, чехистка! С трудом достал, и то не в партере, а в амфитеатре.

– А ты?

– У меня заседание. И по правде сказать, не велика потеря…

Я отправилась одна и тоже, по правде сказать, была этому рада. Про то, что я жду ответа со сцены, я, конечно, никому не сказала, даже Алеше, но скрыть своего волнения я не могла. Давно ждала я этого дня и все время думала то одно, то другое. Узнал меня Антон Павлович или не узнал и принял за другую?.. Театр был переполнен. Очень много знакомых лиц. Мое место было в амфитеатре с правого края, около двери, и на такой высоте, что я могла подавать руку, здороваться со знакомыми и слышать все разговоры проходящих и стоявших у дверей. Мне казалось, что все, как и я, возбуждены, заинтересованы.

Афиша первой постановки „Чайки“ в Александринском театре 17 октября 1897 г.

Началось первое действие. Очень трудно описать то чувство, с которым я смотрела и слушала. Пьеса для меня как-то пропадала. Я ловила каждое слово, кто бы из действующих лиц его ни говорил, я была напряженно внимательна, но пьеса для меня пропадала и не оставляла никакого впечатления. Когда Нина Заречная стала говорить свой монолог: „Люди, львы, орлы…“, я услышала в партере какой-то странный гул и точно проснулась. Что это происходило? Показалось мне, что это пронесся по рядам сдержанный смех, или это был не смех, а ропот, возмущение? Во всяком случае, это было что-то неприятное, враждебное. Но этого не может быть! Чехов так популярен, так любим!

Занавес опустился, и вдруг в зале поднялось что-то невообразимое: хлопки заглушались свистом, и чем больше хлопали, тем яростнее свистели. И тогда ясно стал слышен и смех. Мало того что смеялись – хохотали. Публика стала выходить в коридоры или в фойе, и я слышала, как некоторые возмущались, другие злобно негодовали:

– Символистика…

Писал бы свои мелкие рассказы…

За кого он нас принимает?..

Зазнался, распустился…

Остановился передо мной Ясинский, весь взъерошенный, задыхающийся.

– Как вам понравилось? Ведь это черт знает что! Ведь это позор, безобразие…

Его кто-то отвел. Многие проходили с тонкой улыбкой на губах, другие разводили руками или качали головой. Всюду слышалось: Чехов… Чехов… Если бы я даже хотела встать, я бы не могла. Но я и не хотела. В зале стало тихо, все злобствующее, язвительное, злорадно захлебывающееся – все ушло разливать свою желчь на просторе, собираясь в кружки, стараясь перекричать друг друга. Литературно-журналистская братия! Та, которая кланялась ему низко, подобострастно льстила. Им ли было не радоваться, когда неожиданно явился случай лягнуть его побольнее. Слишком быстро и высоко он поднялся, и теперь они тянули его вниз, воображая, что его гордая голова уже никогда больше не поднимется над ними.

Когда антракт кончился и зал стал наполняться, я увидала в одной из лож налево Суворина. Я думала, что может появиться и Чехов, но его не было… Пьеса с треском проваливалась. Что же должен был теперь переживать Антон Павлович? Кто был с ним, чтобы он чувствовал рядом друга? Кто мог облегчить его состояние? Как я завидовала бы этому человеку, если бы знала его! А про ответ со сцены Антон Павлович, очевидно, пошутил. Сказал на всякий случай неизвестно кому.

Но вот… вышла Нина, чтобы проститься с Тригориным. Она протянула ему медальон и объяснила:

– Я приказала вырезать ваши инициалы, а с этой стороны название вашей книги.

– Какой прелестный подарок! – сказал Тригорин и поцеловал медальон. Нина ушла… а Тригорин, разглядывая, перевернул медальон и прочел: „Страница 121, строки 11 и 12“. Два раза повторил он эти цифры и спросил вошедшую Аркадину:

– Есть мои книги в этом доме?

И уже с книгой в руках он повторил: „Страница 121, строки 11 и 12“. А когда нашел страницу и отсчитал строки, прочел тихо, но внятно: „Если тебе когда-нибудь понадобится моя жизнь, то приди и возьми ее“. С самого начала, как только Нина протянула медальон, со мной делалось что-то странное: я сперва замерла, едва дышала, опустила голову, потому что мне показалось, что весь зрительный зал, как один человек, обернулся ко мне и смотрит мне в лицо. В голове был шум, сердце колотилось, как бешеное. Но я не пропустила и не забыла: страница 121, строки 11 и 12. Цифры были все другие, не те, которые я напечатала на брелоке. Несомненно, это был ответ…

Я опять стала в состоянии смотреть на сцену, и теперь я видела пьесу. Но мне больше хотелось увидеть Антона Павловича. В ложе его не было, значит – он за кулисами. Туда пройти невозможно. Да и если бы и можно было, я бы не решилась. Если бы встретиться как-нибудь случайно и понять, почувствовать, не лишняя ли я?.. Но в последнем антракте я все-таки обегала и коридоры, и фойе. Ведь я сразу увидала бы по его лицу, нужна ли я ему. Но я его нигде не встретила, а позже услыхала, как говорили, что Чехов убежал из театра. Об этом шептались, передавая друг другу эту новость. Сбежал!

В последнем действии, которое мне очень понравилось и даже заставило на время забыть о провале пьесы, Комиссаржевская (Нина), вспоминая ту пьесу Треплева, в которой она в первом действии играла Мировую душу, вдруг сдернула с дивана простыню, закуталась в нее и опять начала свой монолог: „Люди, львы, орлы…“ Но едва она успела начать, как весь зал покатился от хохота. И это в самом драматическом, самом трогательном месте пьесы, в той сцене, которая должна бы была вызвать слезы!

Смеялись над простыней, и надо сказать, что Комиссаржевская, желая напомнить свой белый пеплум Мировой души, не сумела изобразить его более или менее красиво, но все-таки это был предлог, а не причина смеха. Я была убеждена, что захохотал с умыслом какой-нибудь Ясинский, звериные хари и подхватили, а публика просто заразилась, а может быть, даже вообразила, что в этом месте подобает хохотать. Как бы то ни было, хохотали все, весь зрительный зал, и весь конец пьесы был окончательно испорчен. Никого не тронул финальный выстрел Треплева, и занавес опустился под те же свистки и глумления, которые и после первого действия заглушили робкие аплодисменты.

У вешалок возбуждение еще не улеглось. И там смеялись. Громко ругали автора и передавали друг другу:

– Слышали? Сбежал! Говорят, прямо на вокзал, в Москву.

– Во фраке?! Приготовился выходить на вызовы! Ха, ха…»

Авилова приехала домой, и когда ее муж и дети легли спать, она кинулась к шкафу с книгами. Книга Чехова в шкапу, найти ее ничего не стоит… Тогда она прошла в кабинет и со свечой в руках поспешно нашла книгу, дрожащими руками отыскала страницу 121 и, отсчитав строки, прочла: «…кие феномены. Но что ты смотришь на меня с таким восторгом? Я тебе нравлюсь?»

В полном недоумении она пересчитала строки. «Спать, – пишет Авилова, – я не могла. И вдруг точно молния блеснула в моем сознании: я выбрала строки в его книге, а он, возможно, в моей? Миша давно спал. Я вскочила и побежала в кабинет, нашла свой томик „Счастливица“, и тут на странице 121, строки 11 и 12, я прочла: „Молодым девицам бывать в маскараде не полагается“. Вот это был ответ! Все он угадал, все знал».

После провала «Чайки» вернулся Антон Павлович в Мелихово. Хоть на душе было тяжело, но опять погрузился в работу. Работа была его родным домом, пристанищем, его спасением. Ни одного большого романа Чехову не пришлось написать. Его путь был иным, его прекрасный дар выражался по-другому. Чеховские шедевры так сжаты, кратки и густы, что каждый из них заменял полноценный роман.

Многие авторы отмечали изменение тональности чеховского письма со временем, от радостного и легкого к серьезному и даже мрачному. Вячеслав Фаусек вспоминал: «Я как-то спросил А.П., отчего он так пессимистически настроен последнее время и русская жизнь представлена так мрачно в его последних произведениях». На что Чехов ответил: «Боже мой! Довольно я написал в веселом роде, а много и просто шутовского. Пора мне серьезнее глядеть на жизнь». Начиная со второй половины 1890-х годов писал он уже совсем не так легко, как раньше, а медленно, с чувством, с толком, с расстановкой.

Вернувшись из Петербурга после провала «Чайки» в расстроенных чувствах, пишет Чехов замечательную повесть «Мужики». Помните ее содержание? Николай Чикильдеев работал лакеем в московской гостинице «Славянский базар». У него была жена Ольга и дочь Саша. Николай серьезно заболел, ноги перестали его слушаться. Чтобы свести концы с концами, выжить, Николай вместе с семьей решил переехать в родную деревню Жуково и поселиться в отцовском доме. Однако дом родителей не был светел и чист, как это было раньше. Везде царила грязь с темнотой. В доме жили родители Николая, брат Кирьяк с женой Марьей и брат Денис с женой Феклой. Здесь же жили и их дети. Кирьяк пил и обижал жену. Ольга и Николай быстро поняли, что их приезд был неверным решением. Обстановка была угнетающая. Все в доме ругались и ворчали друг на друга. Склочная мать Николая начала подымать на Сашу руку, хотя родители никогда не били ребенка. Фекла привыкла жить в постоянной ругани, бедности и нечистоте. Ольгу и Николая она ненавидела и обзывала «дворянами» и «барынями». Марья же постоянно плакала из-за побоев мужа. Ей не хотелось жить. Зимой Николай скончался. Ольга вместе с Сашей решила уехать из деревни. Семья мужа радостно восприняла эту новость. Ольга с Сашей начали просить милостыню.

«Мужики» – одно из очень пронзительных чеховских произведений. Пронзительность повести состоит в соединении грубости, ужаса даже, с чувствами светлыми и высокими. Чувства эти соединены с религией, точнее, ею и рождены. Мужики бедны, грязны, напиваются и безобразничают, но они совсем не звери. Конечно, бывший лакей в «Славянском базаре» Николай Чикильдеев, родом из этого же села Жукова, по болезни возвращающийся в деревню, жена его Ольга и дочь Саша несколько выше жуковцев. Жили в Москве, кое-что видели, даже по Москве тоскуют в убожестве мужицкой жизни.

Но вот и сами «мужики». У Чехова сказано: «Мало кто верил, мало кто понимал. В то же время все любили Священное Писание, любили нежно, благоговейно, но не было книг, некому было читать и объяснять, и за то, что Ольга иногда читала Евангелие, ее уважали и все говорили ей „вы“».

В деревню принесли Живоносную икону. Девушки еще с утра отправились навстречу иконе в своих ярких нарядных платьях и принесли ее под вечер, с крестным ходом, с пением, и в это время за рекой трезвонили.

Громадная толпа и своих, и чужих запрудила улицу; шум, пыль, давка… И старик, и бабка, и Кирьяк – все протягивали руки к иконе, жадно глядели на нее и говорили, плача:

– Заступница, матушка! Заступница!

Все как будто поняли, что между землей и небом не пусто, что не все еще захватили богатые и сильные, что есть еще защита от обид, от рабской неволи, от тяжкой невыносимой нужды, от страшной водки.

Плачет и протягивает руки к Живоносной тот самый Кирьяк, который бил безответную жену, и в пьяном виде снова будет ее бить, а самого его высекут в волостном правлении, и он в трезвом виде будет мучиться.

Замечательный в этой повести конец – пережив тяжелую, полуголодную зиму, после смерти Николая Ольга с Сашей уходят из деревни Жуково, просто пешком, без копейки денег пробираются в Москву. Весна, солнце, в полях жаворонки. «В полдень Ольга и Саша пришли в большое село». Там Ольга выбирает избу, которая показалась ей получше, и останавливается перед открытыми окнами. «Поклонилась и сказала громко, тонким, певучим голосом:

– Православные христиане, подайте милостыню Христа ради, что милость ваша, родителям вашим царство небесное, вечный покой».

Тот же вековечный нищенский припев тянет за ней Саша. И выходит как-то так, что смиренные голоса этих женщин говорят больше, чем за себя самих: за всю нищую деревню и Россию.

Повесть выдержала сразу несколько изданий, вызвала мнения различные, произвела шум своеобразием своим, не подходившим под либерально-народническую выкройку. Но подумать только: вещь, полная сочувствия народу, даже с затаенными слезами, вдруг приводит к тому, что какие-то «писатели» при баллотировке автора ее в Союз писателей выступают против избрания. Слишком много света в этом произведении и мало мрака. А ведь именно этот мрак тогда и приветствовался.

Короленко, предлагая Чехову вступить в союз, был уверен, что это пустая формальность. Но писатель и народник Короленко тут просчитался. Чехов все-таки был избран, но, судя по всему, могли и забаллотировать!

По мнению Бунина, «его заглушали долго. До „Мужиков“, далеко не лучшей его вещи, большая публика охотно читала его; но для нее он был только занятный рассказчик, автор „Винта“, „Жалобной книги“… Люди „идейные“ интересовались им, в общем, мало: признавали его талантливость, но серьезно на него не смотрели, – помню, как некоторые из них искренно хохотали надо мной, юнцом, когда я осмеливался сравнивать его с Гаршиным, Короленко, а были и такие, которые говорили, что и читать-то никогда не станут человека, начавшего писать под именем Чехонте: „Нельзя представить себе, говорили они, чтобы Толстой или Тургенев решились заменить свое имя такой пошлой кличкой“».

В это время изменил свой взгляд на Чехова известный литературный критик А. М. Скабичевский, постоянно упрекавший его в общественном равнодушии и в своей «Истории новейшей литературы» (1891), приводивший его в качестве примера писателя без «какого бы то ни было объединяющего начала». После выхода в свет «Рассказа неизвестного человека» он написал статью под названием «Есть ли у г. А. Чехова идеалы?». На заглавный вопрос критик ответил неожиданно положительно. Скабичевский заканчивал статью вопросом: «Я обращаюсь в заключение ко всем мало-мальски беспристрастным читателям и спрашиваю: неужели подобную сцену, которую можно смело поставить на одном ряду со всем, что только было лучшего в нашей литературе, мог создать писатель, не имеющий никаких идеалов?»

К точке зрения о переменах, происшедших в творчестве Чехова, присоединился и Н. К. Михайловский, но только значительно позже. В 1900 году в статье «Кое-что о г. Чехове» он писал: «Как „Палата № 6“, так и „Черный монах“ знаменуют собою момент некоторого перелома в г. Чехове как писателе, перелома в его отношениях к действительности».

Издание рассказов А. П. Чехова («Мужики», «Моя жизнь»). 1898 г.

А до «Мужиков» написал Чехов еще одну замечательную повесть «Моя жизнь». Главный герой повести Мисаил Полознев, дворянин и сын губернского архитектора, отказывается пользоваться плодами чужого труда и, разделяя толстовские идеи насчёт благотворности физической работы, устраивается обычным маляром в артель. В отличие от провинциальных интеллигентов, глава работников по прозвищу Редька не выносит лицемерия. Он любит рассуждать о том, что «тля ест траву, ржа – железо, а лжа – душу». «Опрощение» и «омужичивание» потомственного дворянина приводят к его разрыву с благородным обществом губернского города.

Никак не мог Чехов пройти мимо толстовства – этой заразительной идеи, которая владела умами русской интеллигенции того времени. Ведь даже один из лучших его друзей, Бунин, вращался в толстовских кругах, планировал опроститься. Публицист Д. Мирский, вообще не очень высоко ставивший Чехова, считал «Мою жизнь» его шедевром «по поэтической мощи и значительности». Ещё при жизни автора повесть была переведена на венгерский, датский, немецкий, сербохорватский, финский, чешский и шведский языки. Репин писал Чехову: «Какая простота, сила, неожиданность; этот серый обыденный тон, это прозаическое миросозерцание являются в таком новом увлекательном освещении. А какой язык! – Библия».

Однако в эти последние годы творчество Антона Павловича стало для него уже прямо тяжким трудом, хотя и жизненно необходимым. «Пишу и зачеркиваю, пишу и зачеркиваю» – так описывает он свою работу в 1897 году в одном из писем. В последний период он не писал, а, как сам шутя говорил, «рисовал». Одно время, уже в Крыму, Чехов поправлял написанный новый рассказ черными чернилами в первый раз, потом по поправленному шел какими-нибудь цветными чернилами – второй раз, другими цветными чернилами – третий раз, это он и называл «рисую». Затем уже рассказ переписывался набело опять черными чернилами, всегда на четвертушке писчей бумаги, мелким, угловатым почерком, всегда самим автором, и если не подвергался еще раз обработке, то в таком виде «без помарки» поступал в редакцию.

«Я пишу рассказ в „Сosmopolites“, – пишет он в 1897 году, – пишу туго, урывками. Обыкновенно я пишу медленно, с напряжением, здесь же, в номере, за чужим столом, в хорошую погоду, когда тянет наружу, пишется еще хуже».

Однако общественная оценка прозы Чехова в начале 1890-х годов установилась: талант его признан. Если в 1891–1892 годах появлялись рецензии целиком отрицательные – после «Палаты № 6» это стало уже почти невозможным. Даже очень скептически относящиеся к Чехову критики – М. Южный, Ю. Николаев, М. Протопопов – снабжают свои статьи оговорками, иногда весьма существенными. И критики, и читатели все решительнее выделяют Чехова из ряда его литературных сверстников; рядом с ним отваживаются ставить только Гаршина и Короленко.

А. И. Эртель 14 декабря 1892 года писал В. А. Гольцеву: «Глубоко радуешься, когда на плоскостях современного „промысла“, который лишь с натяжкою можно именовать „искусством“, возрастают такие будущие вершины, как Чехов и Короленко». В. А. Гольцев в свою очередь считал, что «среди современных беллетристов, которые привлекают особенно сочувственное внимание читателей и с именами которых связаны большие надежды нашей литературы, одно из наиболее выдающихся мест занимает Антон Павлович Чехов».

«Из молодых беллетристов, выступивших на литературное поприще в восьмидесятых годах, – писал М. Белинский (И. И. Ясинский), – Антон Чехов, бесспорно, самый даровитый, и его ожидает блестящая литературная будущность». Высоко оценил Чехова Лев Толстой. «Какая хорошая вещь „Палата № 6“», – писал он 24 декабря 1892 года И. И. Горбунову-Посадову. «Он очень даровит», – замечал он через три года сыну Л. Л. Толстому (4 сентября 1895 года).

Но в это время критики иначе не называли Чехова, как «хмурым» писателем, «певцом сумеречных настроений», «больным талантом», человеком, смотрящим на все безнадежно и равнодушно. После же смерти писателя все вдруг изменилось и стали писать о «чеховской нежности, грусти, теплоте», «чеховской любови к человеку»… Но и это не отражало сути его творчества и личности. И вероятно, было бы ему противно – и «нежность», и еще более «теплота», и «грусть».

Кончив повесть «Мужики», он поехал в Москву, как обычно. Там находился в это время Суворин, там жили Лавров и Гольцев, значит, «Большой Московский», «Эрмитажи», «Славянские базары»… Должна была приехать и Лидия Алексеевна Авилова, молодая писательница из Петербурга, с которой были у него в эти годы нежно-запутанные сердечные дела. Но, как известно, «человек предполагает, а Бог располагает». Чехов планировал одно, но неожиданное трагическое событие разрушило все его планы.

Через три месяца после провала «Чайки» у Чехова открылось легочное кровотечение. Ничего не предчувствуя и не подозревая, Чехов отправился из Мелихова в Москву, где его ожидал Суворин. Ожидала и Лидия Авилова, с которой у них было назначено свидание. Однако едва только Чехов с Сувориным сели в «Эрмитаже» за обед, как у Антона Павловича хлынула из легких кровь. Несмотря на принятые обычные меры, истечение крови не прекращалось.

Вот как описывает издатель Суворин это несчастье в своем «Дневнике»:

«Третьего дня у Чехова пошла кровь горлом, когда мы сели за обед в „Эрмитаже“. Он спросил себе льду, и мы, не начиная обеда, уехали. Сегодня он ушел к себе в „Б. Моск.“. Два дня лежал у меня (в номере у Суворина в гостинице „Славянский базар“, куда Суворин отвез его из „Эрмитажа“). Он испугался этого припадка и говорил мне, что это очень тяжелое состояние. „Для успокоения больных (говорил Чехов) мы говорим во время кашля, что он – желудочный, а во время кровотечения – что оно геморроидальное. Но желудочного кашля не бывает, а кровотечение непременно из легких. У меня из правого легкого кровь идет, как у брата и другой моей родственницы, которая тоже умерла от чахотки“…»

«Вчера я (Суворин) встал в 5 часов утра, не уснул ни минуты, написал записку Чехову и сам отнес ее в „Б. Моск.“, потом гулял в Кремле, по набережной к Спасу и обратно в „Слав. базар“. В 7 часов пришел (обратно к себе) в отель. Лег и уснул немного. В 11-м часу пришел (от Чехова) доктор Оболонский и сказал, что у Чехова в 6 часов утра пошла опять кровь горлом и он отвез его в клинику Остроумова на Девичьем поле. Надо знать, что 24 (марта) утром, когда я еще спал (и когда Чехов двое суток после описанного обеда в „Эрмитаже“ провел в номере у Суворина), Чехов оделся, разбудил меня и сказал, что он уходит к себе в отель.

Как я ни уговаривал его остаться (у меня), он ссылался на то, что (у него в гостинице на его имя) получено много писем, что со многими ему надо видеться и т. д… Целый день он говорил, устал, и припадок к утру повторился. Я дважды был вчера у Чехова в клинике.

Как там ни чисто, а все-таки это больница и там больные. Обедали в коридоре, в особой комнате. Чехов лежал в № 16, на десять номеров выше, чем его „Палата № 6“, как заметил Оболонский. Больной смеется и шутит по своему обыкновению, отхаркивал кровь в большой стакан. Но когда я сказал, что смотрел, как шел лед по Москве-реке, он изменился в лице и сказал: „Разве река тронулась?“ Я пожалел, что упомянул об этом. Ему, вероятно, пришло в голову, не имеют ли связь эта вскрывшаяся река и его кровохаркание. Несколько дней тому назад он говорил мне: „Когда мужика лечишь от чахотки, он говорит: „Не поможет. С вешней водой уйду““» («Дневник», с. 151).

Весной 1897 года Чехов спешил в Москву не только ради встречи с Сувориным, но и чтобы встретиться с Лидией Алексеевной Авиловой.18 марта 1897 года он ей написал: «Сердитая Лидия Алексеевна, мне очень хочется повидаться с Вами, очень – несмотря на то, что вы сердитесь и желаете мне всего хорошего „во всяком случае“. Я приеду в Москву до 26 марта, по всей вероятности в понедельник в 10 часов вечера, остановлюсь в Б. Московской гостинице, против Иверской».

Она послала ему свой московский адрес, и 23-го получила в Москве записку с посыльным: «Б. Московская гостиница № 5. Суббота. Я приехал в Москву раньше, чем предполагал, когда же мы увидимся? Погода туманная, промозглая, а я немного нездоров, буду стараться сидеть дома. Не найдете ли вы возможным побывать у меня, не дожидаясь моего визита к вам? Желаю вам всего хорошего. Ваш Чехов». Она сейчас же ответила, что вечером будет у него. И вот что рассказывает Авилова о последующих событиях:

«Как я и обещала в письме, в восемь часов я входила в „Московскую“. Швейцар принял у меня пальто, и я стала подниматься по лестнице. Вдруг он окликнул меня.

– А вы к кому?

– К Чехову.

– Так его дома нет. Вышел.

– Не может быть! Вероятно, он не велел принимать? Он нездоров. Он мне писал…

– Не могу знать. Только его нет. С утра уехал с Сувориным.

Я стояла на лестнице в полной растерянности. Прибежал какой-то лакей.

– Вот не верят, что Антон Павловича дома нет, – сказал ему швейцар.

– Он мне назначил. Я ему писала…

– Писем да записок с утра тут вон сколько накопилось, – сказал швейцар.

Тогда я быстро спустилась. На подзеркальнике грудкой лежала почта, и я, быстро перебирая ее, нашла свое письмо и зажала его в руке».

На другой день пришел Алеша, брат Авиловой, и сообщил, что Антон Павлович серьезно заболел и его отвезли в клинику. А 25-го утром она получила записочку: «Вот вам мое преступное Curriculum vitae: в ночь под субботу я стал плевать кровью. Утром поехал в Москву. В 6 часов поехал с Сувориным в Эрмитаж обедать и едва сел за стол, как у меня кровь пошла горлом форменным образом. Затем Суворин повез меня в Славянский базар; доктора; пролежал я более суток – и теперь дома, т. е. в Больш. Моск. гостинице. Ваш А. Чехов. Понедельник»…

Лидия Алексеевна вспоминает:

«Около трех часов дня во вторник мы с Алешей входили в приемную клиники. Нас встретила женщина в белом.

– Вот… моя сестра хотела бы видеть Чехова, – сказал Алеша.

На лице женщины в белом выразился ужас, и она подняла плечи и руки.

– Невозможно! Совершенно невозможно! Антон Павлович чрезвычайно слаб. Может быть допущена только Марья Павловна.

– А нельзя ли нам поговорить с доктором?

– С доктором? Но это бесполезно.

Пришел доктор и сразу заявил:

– Антона Павловича видеть нельзя. Допустить вас я не могу ни в коем случае.

Тогда заговорила я:

– В таком случае передайте ему, пожалуйста, что я сегодня получила его записку и… вот… приходила, но что меня не пустили.

– Сегодня получили записку? Но он заболел еще третьего дня.

Я достала письмо Чехова и протянула ему:

– Он писал вчера.

Доктор отстранил письмо и насупился.

– Подождите, – сказал он и быстро вышел.

– Видишь? Пустят… – сказал Алеша.

Когда доктор вернулся, он сперва пристально посмотрел на меня, покачал головой и развел руками.

– Что тут поделаешь? – сказал он. – Антон Павлович непременно хочет вас видеть. Постойте… Вы в Москве проездом?

– Да.

– И это, чтобы видеться с вами он, больной, поехал из деревни в такую погоду?

– Приехал Суворин… – начала я.

– Так, так! И чтобы встретиться с Сувориным, он рискнул жизнью? Дело в том, сударыня, что он опасен, что всякое волнение для него губительно. Я снимаю с себя ответственность. Да.

Я растерялась:

– Что же мне делать? Уйти?

– Невозможно теперь. Он вас ждет. Волнуется. Что тут поделаешь. Идемте.

Мы стали подниматься по лестнице.

– Что бы он ни говорил – ни слова! Вредно. Помните: от разговора, от волнения опять пойдет кровь. Даю вам три минуты, не больше. Сюда… Ну… ну… – мягче прибавил он, – ничего… Сами будьте спокойнее. Через три минуты приду.

Он лежал один. Лежал на спине, повернув голову к двери.

– Как вы добры… – тихо сказал он.

– О, нельзя говорить! – испуганно прервала я. – Вы страдаете? Болит у вас что-нибудь?

Он улыбнулся и показал мне на стул около самой кровати.

– Три минуты, – сказала я и взяла со стола его часы.

Он отнял их и удержал мою руку.

– Скажите: вы пришли бы?

– К вам? Но я была, дорогой мой.

– Были?!

– Да не разговаривайте! нельзя…

– Я слаб, – прошептал он.

– О чем вам рассказать, чтобы вы молчали?

– Сегодня едете?

– Нет, завтра.

– Так завтра непременно приходите опять. Я буду ждать. Придете?

– Конечно.

Вошел доктор и с любезной улыбкой обратился к Чехову:

– Пора, Антон Павлович. Не утомитесь.

– Минутку… Лидия Алексеевна! У меня просьба…

Доктор предупреждающе поднял палец и потом подал ему листик бумаги и карандаш. Антон Павлович написал:

„Возьмите мою корректуру у Гольцева в „Русской мысли“ сами. И принесите мне почитать что-нибудь ваше и еще что-нибудь“.

Когда я прочла, он взял у меня записку и приписал:

„Я вас очень лю… благодарю“. „Лю“ он зачеркнул и улыбнулся.

Я простилась и пошла к двери.

Вдруг Антон Павлович окликнул меня.

– Лидия Алексеевна! Вы похожи на гастролершу! – громко сказал он.

– Это платье – Чайка, – смеясь, сказала я.

Доктор возмутился:

– Антон Павлович! Вы сами врач… Завтра, если вам будет хуже, никого не пущу. Никого!

Мы с Алешей шли обратно, и я все время утирала слезы, которые катились по лицу.

Дома меня ждали две телеграммы. Одна: „Надеюсь встретить 27. Очень соскучились“. Другая: „Выезжай немедленно. Ждем. Целуем“.

На другое утро третья: „Телеграфируй выезде. Жду“.

Я отправилась в редакцию „Русской мысли“ к Гольцеву за корректурой.

Узнав, что я была в клинике, он стал меня расспрашивать о состоянии здоровья Чехова и подозвал еще двух или трех лиц.

– Вот… свежие новости об Антоне Павловиче.

– Плохо, что весна, – сказал кто-то. – Вчера река прошла. Это самое опасное время для таких больных.

– Я слышал, что он очень плох, очень опасен… – сказал еще кто-то.

– Значит, к нему допускают посетителей?

– Нет, нет, – сказал Гольцев. – Лидия Алексеевна передаст ему наши поклоны и пожелания. И скажите ему, что с корректурой спеха нет. Пусть не утомляется.

Я ушла из редакции очень расстроенная. Антон Павлович произвел на меня впечатление умирающего, а тут еще говорили, что он очень, очень плох, упоминали про реку… „Самое опасное время“… Чувствовалось, что считали его погибшим. Идти в клинику было рано (раньше двух меня не пустили бы), и я пошла на реку.

На мосту я подошла к перилам и стала глядеть вниз. Лед уже шел мелкий, то покрывая собой всю реку, то оставляя ее почти свободной. День был солнечный, какой-то особенно голубой и сияющий, но в нем мне чудилась угроза, как и в мчавшейся из-под моста буйной нетерпеливой реке. Набегали льдины, кружились и уносились вдаль. Мне казалось, что река мчится все скорее и скорее, скорее, и от этого слегка кружилась голова.

Москва. Здание бывшей клиники А. А. Остроумова на Девичьем поле. Фото начала 1980-х гг.

Вот… Подточило, изломало и уносит. И жизнь мчится, как река, и тоже подтачивает, ломает, сбивает и уносит. „Самое опасное время“… „Плох Антон Павлович! Очень плох!“…

Я пошла покупать цветы. Антон Павлович написал: „И еще что-нибудь“. Так вот пусть цветы будут „что-нибудь“.

В клинику я пришла как раз вовремя. Меня встретила сестра.

– Нет, Антону Павловичу не лучше, – ответила она на мой вопрос. – Ночью он почти не спал. Кровохарканье, пожалуй, даже усилилось…

– Так меня не пустят к нему?

– Я спрашивала доктора, он велел пустить.

Сестра, очевидно, была недовольна и бросала на меня неодобрительные взгляды.

Я сорвала с своего букета обертку из тонкой бумаги.

– Ах! – воскликнула сестра. – Но ведь этого нельзя! Неужели вы не понимаете, что душистые цветы в палате такого больного…

Я испугалась.

– Если нельзя, так оставьте… оставьте себе.

Она улыбнулась:

– Все-таки, раз вы принесли, покажите ему.

В палате я сразу увидела те же ласковые, зовущие глаза.

Он взял букет в обе руки и спрятал в нем лицо.

– Все мои любимые, – прошептал он. – Как хороши розы и ландыши…

Сестра сказала:

– Но этого, Антон Павлович, никак нельзя: доктор не позволит.

– Я сам доктор, – сказал Чехов. – Можно! Поставьте, пожалуйста, в воду.

Сестра опять кинула на меня враждебный взгляд и ушла.

– Вы опоздали, – сказал Антон Павлович и слабо пожал мою руку.

– Нисколько. Раньше двух мне не приказано. Сейчас два часа.

– Сейчас семь минут третьего, матушка. Семь минут! Я ждал, ждал.

– Нельзя вам говорить! – прервала я его.

– Когда вы едете?

– Сегодня.

– Нет! Останьтесь еще на день. Придите-ко мне завтра, прошу вас. Я прошу!

Я достала и дала ему все три телеграммы. Он долго их читал и перечитывал.

– По-моему, на один день – можно.

– Меня смущает это „выезжай немедленно“. Не заболели ли дети?

– А я уверен, что все здоровы. Останьтесь один день для меня. Для меня, – повторил он.

Я тихо сказала:

– Антон Павлович! не могу.

…Мысли беспорядочно неслись в моей голове.

– Значит, нельзя, – сказал Антон Павлович. И я убедилась, что он опять все знает и все понимает. И Мишину ревность, и мой страх».

Ночью она в вагоне не спала. Не могла сладить со своими чувствами. 29-го она получила письмо от Антона Павловича: «Ваши цветы не вянут, а становятся все лучше. Коллеги разрешили мне держать их на столе. Вообще, вы добры, очень добры, и я не знаю, как мне благодарить вас. Отсюда меня выпустят не раньше Пасхи; значит, в Петербург попаду не скоро. Мне легче, крови меньше».

О том, что случилось с Антоном Павловичем во время обеда в «Эрмитаже» и происходило потом все последующие дни, родные узнали не сразу. Но даже для Чеховых после выхода суворинского «Дневника» в свет явилось полной неожиданностью то, что после случившегося припадка Антон Павлович целых двое суток пролежал не у себя, а в номере у А. С. Суворина в гостинице «Славянский базар», где, без сомнения, пользовался чисто отеческим уходом. Когда Антона Павловича поместили в клинику, то брат Михаил был далеко на Волге, а сестра Мария Павловна находилась в Мелихове и ничего не знала.

Приехав в Москву, она, к удивлению своему, встретила на вокзале брата Ивана Павловича, который передал ей карточку для посещения в клинике больного писателя. На карточке было написано: «Пожалуйста, ничего не рассказывай матери и отцу». Придя в клинику и бросив случайный взгляд на столик, она увидела на нем рисунок легких, причем верхушки их были очерчены красным карандашом. Она тотчас же догадалась, что у Антона Павловича была поражена именно эта часть. Это и самый вид больного ее встревожили. Всегда бодрый, веселый, жизнерадостный, Антон Павлович походил теперь на тяжелобольного; ему запрещено было двигаться, разговаривать, да он и сам едва ли бы имел для этого достаточно сил.

Когда его перевели потом из отдельной комнаты в большую палату, то навещавшая его вновь сестра застала его ходившим по ней взад и вперед в халате и говорившим: «Как это я мог прозевать у себя притупление?» Его сестра Мария Павловна писала: «Антон Павлович попал в клинику Остроумова, где и был впервые поставлен диагноз, изменивший всю нашу жизнь». Для семьи Чеховых и особенно Марии Павловны вся жизнь поделилась на две половинки – до и после. То есть до, когда Антон был еще относительно здоров и весел, и после, когда страшное кровотечение поставило все точки над «i» и никаких сомнений относительно тяжелого заболевания не оставалось.

В клинике Антона Павловича посетил Лев Николаевич Толстой, разговаривавший с ним об искусстве. Как мы знаем, навещала Антона Павловича в больнице и Лидия Михайловна Авилова, но писатель об этом никому не рассказывал. Как бы то ни было, а теперь дело представлялось ясным. У Антона Павловича была официально констатирована бугорчатка, так назывался в то время туберкулез легких.

Выйдя из клиники, Антон Павлович возвратился в Мелихово и тут же поспешил написать писателю А. И. Эртелю о состоянии своего здоровья: «Самочувствие у меня великолепное, ничего не болит, ничего не беспокоит внутри, но доктора запретили мне vinum (вино), движение, разговоры, приказали много есть, запретили практику – и мне как будто скучно» (17 апреля 1897 года).

При выписке из клиники по настоянию лечащего врача Чехов вынужден был прекратить собственную врачебную практику. И все-таки летом в Мелихове по просьбе крестьян и земства он берет на себя основные расходы и заботы по строительству школы в селе Новоселки. Тем же летом он отправляет очередные партии книг из собственной в Таганрогскую городскую библиотеку.

В то же лето он принял активное участие в переписи населения. Первая всероссийская перепись населения была начата 28 января 1897 года. Она зафиксировала общую численность населения Российской империи в 125,5 млн человек. В отличие от прежних переписей, которые проводились со времен Петра I, перепись 1897 года преследовала цель изучить собственное население, а не увеличить налоги. 5 июня 1895 года Николай II подписал «Положение о проведении первой всеобщей переписи населения России». С этих пор началась подготовка, руководил которой П. П. Семенов-Тян-Шанский (в 1897 году его заменил Н. А. Тройницкий).

В течение полутора лет власть объясняла людям, что перепись населения не будет способствовать увеличению налогов и что главная задача – изучить население страны. В это же время подбирались кадры, которые должны были осуществлять перепись. В основном для этих целей использовались образованные люди, занимавшие высокие должности. Активным участником переписи стал Лев Толстой, ну и, конечно, Антон Чехов. Чехову пожалована бронзовая медаль за труды по первой всеобщей переписи населения 1897 года.

Лечащий врач Чехова в клинике Остроумова Оболонский настоятельно рекомендовал Антону Павловичу холодное время года проводить в странах с теплым климатом. Следуя этому совету, 1 сентября 1897 года Чехов уехал во Францию. Он намеревался остановиться в Биаррице, но, побывав там и посетив Париж и Монте-Карло, обосновался в русском пансионе в Ницце.

Здесь он надолго поселился в Pension Russe на улице Gounod. Жизнь его здесь, по-видимому, удовлетворяла. Ему нравились тепло, культурность, «ложе, как у Клеопатры» в его комнате и общение с такими выдающимися людьми, как профессор М. М. Ковалевский, В. М. Соболевский, В. И. Немирович-Данченко и художник В. И. Якоби. Приезжали туда И. Н. Потапенко и А. И. Сумбатов-Южин, с которыми Антон Павлович ездил иногда в Монте-Карло, где поигрывал в рулетку.

М. М. Ковалевский писал, что Чехов поначалу показался ему малоразговорчивым и мрачным. Но на протяжении нескольких недель «лед растаял», и они сделались уже приятелями. Они часто обедали вместе в пансионе в обществе жившего там же известного зоолога Коротнева, профессора Киевского университета и устроителя биологической станции в Вилла-Франке. Коротнев был замечательный русский ученый, он четыре года хлопотал, чтобы получить разрешение от Управления военно-морского флота на основание этой лаборатории и наконец, в 1885 году, начал работы по ее оборудованию. Эта русская станция в Вилла-Франке стала второй подобной лабораторией в мире. Первая была открыта в Неаполе в 1872 году. Многие русские и иностранные учёные (И. И. Мечников, А. О. Ковалевский, В. В. Заленский, А. Н. Северцов) там работали.

Любовь к медицине и естествознанию невольно сблизила киевского профессора с русским писателем. Но была и другая черта соприкосновения у обоих. Любовь к живописи, к русскому ландшафту, к русским пейзажам. Коротнев в течение ряда лет составлял себе маленькую коллекцию картин, преимущественно русских и некоторых заграничных художников. Чехов, когда чувствовал себя лучше, не прочь был съездить и в Монте-Карло, и в Марсель, и на Итальянскую Ривьеру. В этих поездках его сопровождали Коротнев или Ковалевский.

Ницца. Конец XIX в.

К их обществу присоединялись и приезжавшие из России литераторы и живописцы: князь Сумбатов, Якоби и Юрасов, исполнявший в Ментоне обязанности вице-консула, но избравший своим местожительством Ниццу.

Чехов не любил выходить из этого круга. Его нелегко было зазвать в великосветский салон. Вообще, характер писателя после постигшего его несчастья в ресторане «Эрмитаж» сильно изменился – он стал неразговорчив и не было больше спонтанных приступов веселья, как раньше. Когда же он принимался за литературную работу, то совсем мог исчезнуть на ряд дней из дружеского круга. Тогда он не спускался даже к табльдоту. И когда показывался снова в дружеском обществе, то все не без грусти отмечали перемену в его лице. Он бледнел и казался худее прежнего. И во время совместных прогулок он часто смолкал, как бы озабоченный какими-то мыслями.

В Ницце Антон Павлович прожил осень и зиму и в феврале 1898 года засобирался в Африку, но профессор М. М. Ковалевский, с которым они хотели ехать вместе, заболел, и от путешествия пришлось отказаться. Подумывал он и о поездке на остров Корсика, но и это ему не удалось осуществить. К тому же он перенес в этом месяце в Ницце тяжелую болезнь. Зубной врач француз очень неискусно вырвал у него зуб, заразил его грязными щипцами, и у него приключился периостит в тяжелой форме с полной тифозной кривой. По его словам, он «лез от боли на стену». К этому еще стало присоединяться убеждение в безнравственности проживания в Ницце. «Смотрю я, – пишет он А. С. Суворину, – на русских барынь, живущих в Pension Russe, – рожи, скучны, праздны, себялюбиво праздны, и я боюсь походить на них, и все мне кажется, что лечиться, как лечимся здесь мы (т. е. я и эти барыни), – это препротивный эгоизм» (14 декабря 1897 года).

И вот, едва только наступила весна 1898 года, как его уже неудержимо потянуло на Родину. Ему недоставало снега и русской деревни, и в то же время его беспокоила мысль о том, что, несмотря на климат, на хорошее питание и на относительное безделье, он нисколько не прибавил в весе. «По-видимому, я никогда уже более не поправлюсь», – писал он одному из знакомых.

А в марте 1898 года в Ниццу приехал художник Осип Браз, чтобы написать портрет Чехова. Павел Третьяков спонсировал поездку Браза в Ниццу специально для этой цели. Дело в том, что Браз уже начинал писать портрет Чехова за несколько месяцев до этого в Мелихове, но неудачно. Тогда художнику портрет не понравился, и он его разорвал.

23 марта 1898 года Чехов написал в своём письме Александре Александровне Хотяинцевой из Ниццы в Париж. «Меня пишет Браз. Мастерская. Сижу в кресле с зелёной бархатной спинкой. En face. Белый галстук. Говорят, что и я и галстук очень похожи, но выражение, как в прошлом году, такое, точно я нанюхался хрену. Мне кажется, что и этим портретом Браз останется недоволен в конце концов, хотя и похваливает себя».

Браз намеревался воплотить строгий образ писателя-классика, русского интеллигента XIX века. На сей раз портрет получился очень похожим и вполне соответствовал этому образу. Худое, тонкое лицо опирается на бескровную руку, за стеклами пенсне – сухие, печальные глаза.

Портрет А. П. Чехова, написанный О. Бразом в Ницце в1898 году.

Портрет этот Чехову совсем не понравился, но тем не менее он оказался единственным прижизненным его законченным портретом. Потому что есть ещё портреты Чехова от Левитана, брата Николая Чехова, В. А. Серова, художника Нилуса, но все они считаются по каким-либо причинам незаконченными.

«Если я стал пессимистом и пишу мрачные рассказы, то виноват в этом портрет мой», – грустно шутил писатель. Писал Чехов об портрете Браза и сестре Маше, но не так образно: «Говорят, что я очень похож, но портрет мне не кажется интересным. Что-то есть в нем не мое и нет чего-то моего». Но окружающим он нравился, и Павел Третьяков картину приобрел. Известный художник и историк искусств Александр Бенуа отмечал, что Браз прославился именно тогда, когда написал этот портрет Чехова.

В этот свой приезд в Ниццу Чехов много общался с Александрой Александровной Хотяинцевой. Это была молодая художница, карикатуристка, которая оставила воспоминания о ее встречах с Чеховым в Мелехове и Ницце. Она познакомилась с семейством Чеховых весной 1897 года через его сестру Машу, с которой они вместе ходили в Строгановское училище, и потом стала наезжать погостить в Мелехово. Позднее Хотяинцева уехала в Париж совершенствоваться в живописи, а Чехов находился в Ницце для поправки здоровья в то же время.

Он писал ей ласковые письма и приглашал «приезжать, побродить вместе». Хотяинцева охотно приезжала, они даже встречали вместе новый, 1898 год. Многочисленные русские, населяющие Pension Russe в Ницце, видели их в те дни постоянно вместе – достаточно для того, чтобы они прослыли парой. Может, это послужило основанием и семейству Чеховых посчитать Хотяинцеву чуть ли не невестой Чехова, хотя никаких веских причин для этого не было. Чехов считал Хотяинцеву «симпатичной девушкой» и в шутку именовал ее «великой художницей земли русской». А симпатичная насмешливая художница рисовала на Чехова карикатуры. Карикатуры, конечно, не точный портрет, но характер Чехова по ним можно было себе представить.

Известна серия ее карикатур: «Чехов возвращается из Монте-Карло, где он проигрался», «Чехов, изучающий меню за обедом в „Pension Russe“ в Ницце», «Чехов мечтает привезти пальму из Ниццы в Мелехово».

В сентябре 1898 года, когда художник Браз передал готовый портрет в Третьяковскую галерею, в Москве состоялось его открытие. Хотяинцева ходила с Чеховым на выставку его портрета. Результат – ее акварель «Чехов рассматривает свой портрет».

В Ницце, в этом приморском курорте Франции, мыслями находился Чехов в России, в своем маленьком родном Таганроге. Он давно мечтал поставить в Таганроге памятник его основателю Петру I. И здесь во Франции смог приблизиться к осуществлению своей мечты. Он вел в Париже длительные переговоры с самим Антокольским, чтобы убедить его пожертвовать изваянную им статую городу. Для этого он организовал ее отливку и бесплатную доставку через марсельский порт в Таганрог и выбрал для нее наилучшее место в Приморском саду.

«Это памятник, лучше которого не дал бы Таганрогу даже всесветный конкурс и о лучшем даже мечтать нельзя. Около моря это будет и живописно, и величественно, и торжественно, не говоря уж о том, что статуя изображает настоящего Петра и притом Великого, гениального, полного великих дум, сильного», – писал он. А для таганрогского музея Чехов приобрел ценную скульптуру работы Антокольского «Последний вздох».

Благотворительная деятельность требовала от Чехова большой подготовительной работы. Например, когда он строил школы, то сам встречался с каменщиками, конопатчиками, печниками, землекопами, плотниками, закупал все материалы, вплоть до печных изразцов и заслонок, и лично наблюдал за постройкой. Читая иные его письма, можно подумать, что это письма профессионального инженера-строителя: столько говорится в них о штабелях, о пилястрах, о цементе, об известке, о фундаменте. Постройки эти вышли образцовыми: «печи голландские, у каждого учителя большая квартира с камином», ибо в строительство, как и во всякую другую работу, Чехов считал своим долгом вкладывать все свои силы.

Чехов затеял устроить в родном Таганроге общественную библиотеку таких широких масштабов, какие и не снились в ту пору окраинным, «заштатным» городам, он не только пожертвовал туда больше двух тысяч томов своих собственных книг, то есть всю свою личную библиотеку, в которой много уникальных изданий с автографами, имеющими музейную ценность, не только составил для этой библиотеки галерею портретов замечательных деятелей науки и искусства, но четырнадцать лет подряд посылал ей тюками и ящиками закупаемые им груды книг. Из Ниццы в 1897 году Чехов писал: «Чтобы положить начало иностранному отделению библиотеки, я купил всех французских классических писателей и на днях послал в Таганрог. Всего 70 авторов, или 319 томов». Всех французских классиков! Триста девятнадцать томов!

4 декабря 1897 года Чехов пишет из Ниццы издателю газеты «Русские ведомости» юристу В. Соболевскому: «Я целый день читаю газеты, изучаю дело Дрейфуса. По-моему, Дрейфус не виноват». Что же заставило Чехова, до того времени «не замечавшего» этого громкого процесса, вдруг обеспокоиться судьбой Дрейфуса настолько, чтобы тратить день за днем на чтение французских газет, особенно если учесть, что он слабо знал французский язык? Неужели только курортная скука?

Причиной довольно непродолжительной, но очень энергичной вспышки интереса Чехова к делу Дрейфуса была, по всей видимости, активная позиция, занятая по отношению к этому процессу знаменитым писателем Эмилем Золя, за творчеством которого он следил с интересом, хоть и не всегда с симпатией.

Дело Дрейфуса – это затяжной политический скандал во Франции в конце XIX – начале XX века. Он касается судебного преследования капитана Генерального штаба Альфреда Дрейфуса (1859–1935), еврея по национальности, обвиненного в шпионаже в пользу Германии и приговоренного военным судом в декабре 1894 года к пожизненной каторге.

В конце 1894 года во французском Генштабе обнаружилась пропажа нескольких секретных документов. Спустя некоторое время начальник военной разведки Юбер Анри представил в военное министерство документ, обнаруженный в выброшенных бумагах германского военного агента полковника Шварцкоппена. В мусорной корзине немецкого полковника Шварцкоппена домработница нашла странное письмо. Эксперт-графолог военного министерства объявил, что почерк на найденной бумаге принадлежит Альфреду Дрейфусу. Документ представлял собой сопроводительную бумагу без числа и подписи, в которой сообщалось адресату об отправлении ему секретных военных документов. После обнаружения этого документа 15 октября 1894 года Дрейфус был арестован.

Суд проходил в Париже в декабре 1894 года при закрытых дверях. На виновности Дрейфуса решительно настаивали начальник Генерального штаба генерал Буадефр, его помощник генерал Гонз, Пати де Клам, Анри и другие. Единственный военный заседатель, который счел доказательства измены Дрейфуса недостаточными и малодостоверными, – Мартен Фрейштаттер – оказался в меньшинстве, остальные шестеро и профессиональные судьи признали Дрейфуса виновным.

Смертная казнь миновала Дрейфуса только потому, что ее исключили из наказаний за политические преступления. Дрейфус был приговорен за шпионаж и государственную измену к разжалованию и пожизненной ссылке в Кайенну. В январе 1895 года он прошел через процедуру разжалования в чине во дворе Военной школы на глазах многочисленной публики и был препровождён на Чертов остров.

Сцена разжалования Дрейфуса. Иллюстрация из журнала «Пти журналь». 13 января 1895 г.

Дело Дрейфуса приобрело политический характер после того, как было инициировано дополнительное расследование по требованию брата Дрейфуса, поддержанного журналистом Б. Лазаром, а также вице-президентом сената О. Шойрер-Кестнером. В ходе его подозрение в шпионаже пало на майора французской армии графа Ф. Эстергази, венгра по происхождению. Однако Эстергази был оправдан, и возникли новые обвинения в адрес Дрейфуса. Одновременно правые развернули в печати антисемитскую кампанию (особенно активно выступали католические газеты «La Croix» и «La Libre Parole» Э. Дрюмона, тесно связанного с иезуитскими кругами), что вызвало широкий общественный протест.

Французское общество после судебного процесса поделилось на «дрейфусаров» и «антидрейфусаров». Ко вторым относились военные разных званий, включая министра, Генеральный штаб в полном составе, а также националисты, антисемиты и клерикалы. На сторону Альфреда Дрейфуса встали в основном социалисты и радикалы.

По улицам прошли демонстрации под лозунгами «Да здравствует армия!». Вот тут в ситуацию вмешался тогдашний кумир читающей публики писатель – француз по национальности – Эмиль Золя. Он написал открытое письмо президенту республики Феликсу Фору под заголовком «Я обвиняю». 13 января 1898 года письмо было опубликовано в газете «Орор». В нем он назвал оправдание Эстергази преступлением против человечности. В ответ власти обвинили Золя в клевете и в оскорблении армии. Против писателя было возбуждено дело, и суд присяжных признал вину писателя доказанной; его ждал год тюрьмы и денежный штраф в 3000 франков, но Золя имел право на апелляцию и пока находился на свободе. Однако апелляция Золя провалилась, и он был вынужден бежать из страны в Англию.

В 1898 году стало известно также о причастности к фабрикации фальшивых документов, на которых строилось обвинение Дрейфуса, майора Ю. Ж. Анри, непосредственного начальника Дрейфуса в Генштабе. Тем не менее военный суд, занявшийся пересмотром дела Дрейфуса, вопреки новым фактам, 9 сентября 1899 года подтвердил виновность Дрейфуса, ограничившись заменой пожизненной каторги 10-летним заключением.

Опасный накал политической борьбы вокруг «дела Дрейфуса», поколебавший устои Третьей республики, побудил правящие круги пойти на уступки защитникам Дрейфуса. 19 сентября 1899 года президент Франции Э. Лубе помиловал Дрейфуса. В результате политического кризиса к власти во Франции пришли новые силы во главе с премьер-министром Вальдеком-Руссо. Дрейфуса вернули из заключения на родину.

Дрейфус был помилован, но не оправдан. Как жест благодарности в 1904 году Дрейфус поместил прах своего друга Эмиля Золя в Пантеоне, и в том же году ему удалось добиться нового расследования. И в 1906 году его полностью оправдали.

А вот какой была реакция русской общественности.

Русские газеты «Новое время» (редактор Суворин) и «Московские ведомости» (редактор М. Катков) писали о том, что защита Дрейфуса финансируется «Международным еврейским синдикатом». А тех, кто пропагандировал невиновность Дрейфуса, называли «лакеями еврейской плутократии». В эти дни «Новое время» перепечатывало статьи французских публицистов А. Рошфора и Э. Дрюмона, возглавлявших критику Дрейфуса.

А вот мнение Алексея Суворина об открытом письме Золя в защиту Дрейфуса: «…Восстает самолюбие знаменитого писателя, задетого за живое, больно, чрезвычайно больно укушенное неуспехом… Золя прибег к скандалу как к средству шумному и весьма безопасному».

Вопросу о «Международном еврейском синдикате» Золя посвятил специальную статью «Синдикат» («Фигаро», 1 декабря 1897 г.), в которой писал, что если и существует синдикат, то это «синдикат людей доброй воли, сторонников правды и справедливости».

Чехов писал из Ниццы: «У нас только и разговора, что о Золя и Дрейфусе. Громадное большинство интеллигенции на стороне Золя и верит в невиновность Дрейфуса. Золя вырос на целых три аршина: от его протестующих писем точно свежим ветром повеяло, и каждый француз почувствовал, что, слава Богу, есть еще справедливость на свете и что, если осудят невинного, есть кому вступиться. Французские газеты чрезвычайно интересны, а русские – хоть брось. „Новое время“ просто отвратительно» (Ф. Батюшкову, 23 января 1898 года из Ниццы).

И в эти же дни, когда происходил суд над Золя, Чехов пишет Суворину большое письмо, в котором он утверждает, что политика – это не дело писателей. Он считает, что «большие писатели и художники должны заниматься политикой лишь настолько, поскольку нужно обороняться от нее»:

«Вы пишете, что Вам досадно на Золя, а здесь у всех такое чувство, как будто народился новый, лучший Золя. В этом своем процессе он, как в скипидаре, очистился от наносных сальных пятен и теперь засиял перед французами в своем настоящем блеске. Это чистота и нравственная высота, каких не подозревали. Вы проследите весь скандал с самого начала. Разжалование Дрейфуса, справедливо оно или нет, произвело на всех (в том числе, помню, и на Вас) тяжелое, унылое впечатление.

А. П. Чехов возле отеля в Ницце. 1898 г.

Замечено было, что во время экзекуции Дрейфус вел себя как порядочный, хорошо дисциплинированный офицер, присутствовавшие же на экзекуции, например, журналисты, кричали ему: „Замолчи, Иуда!“, т. е. вели себя дурно, непорядочно. Все вернулись с экзекуции неудовлетворенные, со смущенной совестью. Особенно был неудовлетворен защитник Дрейфуса, Demange, честный человек, который еще во время разбирательства дела чувствовал, что за кулисами творится что-то неладное, и затем эксперты, которые, чтобы убедить себя, что они не ошиблись, говорили только о Дрейфусе, о том, что он виноват, и все бродили по Парижу, бродили…

Волей-неволей пришлось заговорить о бюро справок при военном министерстве, этой военной консистории, занимавшейся ловлей шпионов и чтением чужих писем… Как нарочно, обнаружился целый ряд грубых судебных ошибок. Убедились мало-помалу, что в самом деле Дрейфус был осужден на основании секретного документа, который не был показан ни подсудимому, ни его защитнику, – и люди порядка увидели в этом коренное нарушение права; будь письмо написано не только Вильгельмом, но хотя бы самим солнцем, его следовало показать Demange'y. Стали всячески угадывать содержание этого письма. Пошли небылицы. Дрейфус – офицер, насторожились военные; Дрейфус – еврей, насторожились евреи… Заговорили о милитаризме, о жидах. Такие глубоко неуважаемые люди, как Дрюмон, высоко подняли голову; заварилась мало-помалу каша на почве антисемитизма, на почве, от которой пахнет бойней.

Когда в нас что-нибудь неладно, то мы ищем причин вне нас и скоро находим: „Это француз гадит, это жиды, это Вильгельм…“ Капитал, жупел, масоны, синдикат, иезуиты – это призраки, но зато как они облегчают наше беспокойство! Они, конечно, дурной знак. Раз французы заговорили о жидах, о синдикате, то это значит, что они чувствуют себя неладно, что в них завелся червь, что они нуждаются в этих призраках, чтобы успокоить свою взбаламученную совесть…

И газ все накоплялся, стало чувствоваться сильное напряжение, удручающая духота. Драка в палате – явление чисто нервное, истерическое именно вследствие этого напряжения. И письмо Золя, и его процесс – явления того же порядка. Что вы хотите? Первыми должны были поднять тревогу лучшие люди, идущие впереди нации, – так и случилось. Первым заговорил Шерер-Кестнер, про которого французы, близко его знающие (по словам Ковалевского), говорят, что это „лезвие кинжала“ – так он безупречен и ясен. Вторым был Золя. И вот теперь его судят.

Да, Золя не Вольтер, и все мы не Вольтеры, но бывают в жизни такие стечения обстоятельств, когда упрек в том, что мы не Вольтеры, уместен менее всего. Вспомните Короленко, который защищал мултановских язычников и спас их от каторги. Доктор Гааз тоже не Вольтер, и все-таки его чудесная жизнь протекла и кончилась совершенно благополучно…

Пусть Дрейфус виноват, – и Золя все-таки прав, так как дело писателей не обвинять, не преследовать, а вступаться даже за виноватых, раз они уже осуждены и несут наказание. Скажут: а политика? интересы государства? Но большие писатели и художники должны заниматься политикой лишь настолько, поскольку нужно обороняться от нее. Обвинителей, прокуроров, жандармов и без них много, и во всяком случае роль Павла им больше к лицу, чем Савла. И какой бы ни был приговор, Золя все-таки будет испытывать живую радость после суда, старость его будет хорошая старость, и умрет он с покойной или по крайней мере облегченной совестью…» (А. Суворину, 6 февраля 1898 года).

С. Я. Елпатьевский в 1904 году вспоминал, что Чехов «стал рассказывать мне о „Новом времени“, с которым был связан и о котором раньше нередко упоминал. О самом старике Суворине он редко говорил и, когда говорил, косвенно защищал его. Помню, он мне рассказывал, что возмутительная статья в „Новом времени“ по поводу 1 марта, требовавшая чуть ли не четвертования „злодеев“, была помещена в газете без ведома Суворина, написана Иловайским, но относительно „Нового времени“ он не жалел красок. Рассказывал, какие там дурные люди ведут дело, как там фабрикуется заведомая ложь, как подкупаются сотрудники, как во время дрейфусовского дела переделывались и подделывались телеграммы…»

Но важно отметить, на основании воспоминаний Елпатьевского, что Чехов никогда от Суворина не отшатывался и всегда стоял на его стороне. Впрочем, также и Суворин действовал в отношении Чехова.

5 мая 1898 года, после долгого восьмимесячного пребывания за границей, Чехов возвращается в Мелихово. Лучше всего он чувствовал себя здесь, в своем доме, на лоне среднерусской природы. Спокойная, налаженная жизнь продолжалась. Мария Павловна хозяйничала, управляла имением. Евгения Яковлевна закармливала гостей, обольщала их лаской. Павел Егорыч вел дневник. «Рябая корова отелилась», «Сегодня обедали, все было вкусно. Разговоров было много. Росбив понравился Антоше», «Антоша приехал из Франции. Привез подарков много». Антон Павлович, как всегда, в Мелехове много пишет. В печати появляются рассказы «Ионыч», «Человек в футляре», «Крыжовник», «О любви», «Случай из практики».

Опять стали приезжать многочисленные гости, но Антон уже не шутил, как прежде, был задумчив и, вероятно, из-за своей болезни стал мало разговаривать. Как и прежде, он ухаживал за садом, особенно за своими любимыми розами. В это время сестра затеяла постройку мелиховской школы, Антон очень этим заинтересовался и пожертвовал тысячу рублей на строительство.

А. П. Чехов за чтением пьесы «Чайка» с артистами МХТ. 1898 г.

В Мелихове Чехов прожил до сентября. К нему обратились актеры вновь образованного Московского художественно-общедоступного театра (МХТ), основанного К. С. Станиславским и В. И. Немировичем-Данченко, с просьбой о постановке «Чайки». Чехов поехал в Москву, где познакомился с актерами молодого театра. Зашел на репетицию и был впечатлен игрой актрисы Ольги Книппер, которая исполняла роль царицы Ирины в пьесе «Царь Фёдор Иоаннович». В письме к Александру Суворину он написал: «Голос, благородство, задушевность… Если бы я остался в Москве, то влюбился бы в эту Ирину».

Катастрофа (легочное кровотечение) в «Эрмитаже» перевернула жизнь Чехова. В его письмах чувствуется растерянность: «Я не знаю, что с собой делать… Доколе я буду блуждать…» и т. д.

Жить бы ему в Мелихове, в привычной обстановке, в условиях замечательного подмосковного климата, в уютном сухом доме, в кругу любящих его близких!.. Переезжать из Москвы и Подмосковья Чехову ужасно не хотелось. «Мне кажется, – пишет он Л. А. Авиловой, – что если бы эту зиму я провел в Москве… и жил бы в хорошей теплой квартире, то совсем бы выздоровел… зима за границей отвратительна» (из письма А. П. Чехова Л. А. Авиловой от 30 августа 1898 года).

Но врачи настоятельно советовали проводить зиму в более теплом климате, чтобы избежать обострения. Таким было лечение туберкулезных больных в то время – теплый климат и обильная еда. Ему предстояла альтернатива: или опять Ницца или Ялта, но ехать снова за границу ему не хотелось, и он предпочел Ялту. Он рассчитывал, что, быть может, сможет зимой улучить время и съездить ненадолго в Москву, где должна была идти его пьеса «Чайка» в Художественном театре.

Чехов принимает решение провести наступающую осень и зиму на Южном берегу Крыма. 18 сентября 1898 года он приезжает в Ялту. Чувствует себя поначалу полностью выбитым из колеи и почти не работает. «Вынужденная праздность и питание пo курортам» были, по его словам, «хуже всяких бацилл» (из письма А. П. Чехова П. Ф. Иорданову от 21 сентября 1898 года). С сентября 1898 по апрель 1899 года жить он вынужден в снятых на время, неустроенных ялтинских дачах.

В его отсутствие в Мелихове произошло несчастье. Младший брат Михаил Чехов вспоминает: «Наш отец приподнял в Мелихове с полу тяжёлый ящик с книгами, и у него произошло невправимое ущемление грыжи. Пока по отвратительной грязной дороге его довезли до станции (13 верст), пока три часа везли в поезде в Москву и пока поместили в клинику, кишка у него омертвела, и явилась необходимостью вскрывать брюшную полость. Отец не выдержал операции и умер». Это случилось 12 октября 1898 года.

Перед отъездом в Москву в дневнике Павла Егоровича появилась запись: «Я уезжаю в Москву через Ярославль…» Но никто тогда не знал, что эта запись будет последней. Но так именно и вышло. Под этой записью Мария Павловна оставила свою: «12 октября сего месяца Павел Георгиевич Чехов скончался в Москве в 1 ч. полуночи».

Татьяна Львовна Щепкина-Куперник, близкий друг семьи Чеховых, оставила воспоминания о Павле Егоровиче:

«Отец, Павел Егорович, высокий, крупный, благообразный старик, в свое время был крутенек и воспитывал детей по старинке, почти по „Домострою“ – строго и взыскательно. Но ведь в его время широко было распространено понятие „любя наказуй“, и строг он был с сыновьями не из-за жестокости характера, а, как он глубоко верил, ради их же пользы. Но в дни, когда я узнала его, он вполне признал главенство А. П. Он чувствовал всей своей крепкой стариковской справедливостью, что, вот, он вел свои дела неудачно, не сумел обеспечить благосостояние своей семьи, а „Антоша“ взял все в свои руки, и вот теперь, на старости лет, поддерживает их и угол им доставил – и оба они, и старик и старушка, считали главой дома „Антошу“. Павел Егорович всегда подчеркивал, что он в доме не хозяин и не глава, несмотря на трогательно почтительную и шутливую нежность, с которой молодые Чеховы с ним обращались: но в этой самой шутливости, конечно, уже было доказательство полнейшего освобождения от родительской власти, бывшей когда-то довольно суровой. Однако ни малейшего по этому поводу озлобления или раздражения у старика не чувствовалось.

Он жил в своей светелке, похожей на монашескую келью, днем много работал в саду, а потом читал свои любимые „божественные книги“ – огромные фолианты жития святых, „Правила веры“ и пр. Он был очень богомолен: любил ездить в церковь, курил в доме под праздник ладаном, соблюдал все обряды, а у себя в келье отправлял один вечерню и всенощную, вполголоса читая и напевая псалмы. Помню, часто – когда я проходила зимним вечером мимо его комнаты в отведенную мне, я слышала тихое пение церковных напевов из-за дверей, и какой-то особенный покой это придавало наступлению ночи…»

В Мелихове Павел Егорович жил с 1892 года и до самой своей кончины в 1898 году. Там он надзирал за хозяйством, ухаживал за садом, читал газеты и вел дневник, за что называли его «мелиховским летописцем». Большая ценность этого дневника – его полнота. Даже в те дни, когда Павел Егорович уезжал на богомолье или в гости, дневник вели домашние, те, кому он доверял свою хронику. Несколько записей принадлежит и Чехову. Вначале он пародировал стиль отца, а затем старался выдерживать его манеру и привычные словесные обороты.

Многое унаследовали дети Павла Егоровича от отца. Так, Иван Бунин вспоминал об Антоне Павловиче Чехове: «Никогда не видал его в халате, всегда он был одет аккуратно и чисто. У него была педантическая любовь к порядку – наследственная, как настойчивость, такая же наследственная, как и наставительность». От кого унаследовал все это А. П. Чехов? Конечно, от отца!

Смерть Павла Егоровича 12 октября 1898 году оказалась для членов семьи неожиданной и многое в их жизни изменила. Младший сын Михаил, описав его уход, записал так: «Брата Антона нет – он в Ялте; отца нет – он в могиле; „прекрасной Лики“ тоже нет – она в Париже. Даже нет нашего вечного друга А. И. Иваненко – он навсегда уехал к себе на родину. Опустело Мелихово! Точно один отец занимал весь наш дом».

14 октября 1898 года помечена телеграмма Антона Павловича из Ялты в Мелихово: «Отцу Царство Небесное вечный покой грустно глубоко жаль пишите подробности здоров совершенно не беспокойтесь берегите мать – Антон».

Возможно, при жизни Павла Егоровича никто из близких в полной мере не сознавал, не догадывался, какую важнейшую связующую роль он играл в семье. В те октябрьские дни 1898 года А. П. Чехов писал из Ялты в Мелихово сестре Маше: «Грустная новость, совершенно неожиданная, опечалила и потрясла меня глубоко. Жаль отца, жаль всех вас; сознание, что вам всем приходится переживать в Москве такую передрягу в то время, как я живу в Ялте, в покое, – это сознание не покидает меня всё время. Что мать? Где она? Если она не поедет в Мелихово (ей там тяжело одной), то где ты поселишь её?.. Мне кажется, что после смерти отца в Мелихове будет уже не то житьё, точно с дневником его прекратилось и течение мелиховской жизни».

«Это событие, – сообщает Чехов В. М. Соболевскому, – перевернуло всю нашу жизнь». Надо отметить, что прежняя отцовская властность и даже деспотизм не воспрепятствовали Антону Чехову сохранить к Павлу Егоровичу любовное сыновнее чувство. «Отец и мать – единственные для меня люди на всем земном шаре, – писал он брату, – для которых я ничего никогда не пожалею. Если я буду высоко стоять, то это дела их рук, славные они люди, и одно безграничное их детолюбие ставит их выше всяких похвал, закрывает собой все их недостатки, которые могут появиться от плохой жизни, готовит им мягкий и короткий путь, в который они веруют и надеются так, как немногие».

Похоронили отца в Новодевичьем монастыре, и Михаил, мать и сестра с грустью возвратились в Мелихово. Прошлись по пустынным комнатам. Привычное, отлаженное «течение жизни» кончалось. Маша работала в Москве и не могла часто быть в Мелихове. Мать же Евгения Яковлевна не хотела ехать в Мелихово одна, без Павла Егоровича.

Уже через несколько дней Чехов напишет Суворину, что, вероятно, продадут Мелихово. Здравый смысл был за это. Раз отец умер, а Антону Павловичу нельзя жить на севере, тогда проще всего устроиться с матерью и сестрой в Крыму. Братья к этому времени уже обзавелись работой и семьями и вылетели из семейного гнезда.

Обычно своим врачам Чехов рассказывал, что первое кровохарканье у него появилось в год поездки на Сахалин, в 1890 году. Однако при детальном расспросе выяснялось, что оно встречалось и раньше. Еще в студенческие годы он много кашлял, весною и осенью плохо себя чувствовал и нередко лихорадил, но объяснял это простой простудой и инфлюэнцей. Никогда не лечился, не обращался к врачам, не давал себя выслушивать, чтобы «чего-нибудь там не нашли».

А ведь еще в 1884 году, после окончания Московского университета, возникло у цветущего и крепкого, казалось, молодого человека первое кровохарканье. Н. А. Лейкину 10 декабря 1884 года он пишет: «Уважаемый Николай Александрович! Вот уже три дня прошло, как у меня ни к селу, ни к городу идет кровь горлом. Это кровотечение мешает мне писать, помешает поехать в Питер… Три дня не видал я белого плевка, а когда помогут мне медикаменты, которыми пичкают меня мои коллеги, сказать не могу. Общее состояние удовлетворительно… Причина сидит, вероятно, в лопнувшем сосудике…» Чехов хотел верить в то, что кровохарканье «не чахоточное». Но все-таки… «нездоровье немножко напугало меня». С другой же стороны, оно «доставило… немало хороших, почти счастливых минут. Я получил столько сочувствий искренних, дружеских. До болезни я не знал, что у меня столько друзей».

В 1886 году появляется еще более сильное кровохарканье, уже больше похожее на туберкулезное. Но в целом самочувствие было нормальное, и Антон Павлович, как это свойственно многим врачам, серьезному диагнозу верить не хотел и ни в чем себя не ограничивал.

14 октября 1888 года он пишет Суворину: «…Сначала о кровохарканье… Впервые заметил его у себя 3 года тому назад в Окружном суде: продолжалось оно дня 3–4 и произвело немалый переполох в моей душе и моей квартире. Кровь текла из правого легкого. После этого я раза два в год замечал у себя кровь, то обильно текущую, то есть густо красящую каждый плевок, то не обильно… Третьего дня или днем раньше – не помню, я заметил у себя кровь, была она и вчера, сегодня ее уже нет. Каждую зиму, осень, весну и в каждый сырой летний день я кашляю. Но все это пугает меня только тогда, когда я вижу кровь: в крови, текущей изо рта, есть что-то зловещее, как в зареве. Когда же нет крови, я не волнуюсь и не угрожаю русской литературе „еще одной потерей“».

То есть кровохарканье – этот серьезнейший признак чахотки – стало уже регулярным и появлялось два раза в год. Однако Чехов тут же авторитетно, как врач, объясняет Суворину, что «чахотка, или иное серьезное легочное страдание, узнается только по совокупности признаков, а у меня-то именно этой совокупности-то и нет».

Но, несмотря на этот зловещий симптом и даже после смерти брата Николая от скоротечной чахотки в 1889 году, Чехов еще заявляет, что «ни за что выслушивать себя не позволит», и только хлынувшая весной 1897 года в необычно большом количестве кровь и вмешательство друзей заставили его лечь в московскую клинику. С того момента туберкулезный процесс неуклонно прогрессировал.

В 1897 году Чехов лечился в клинике известнейшего московского врача А. А. Остроумова. Этот профессор, любимец москвичей и студентов, 15 лет назад обучал Чехова во время его занятий на медицинском факультете. Антон Павлович лежал в клинике с 25 марта по 10 апреля 1897 года. «В Москве неожиданно задержало меня кровохарканье и теперь я лежу в клинике Остроумова…» – писал Чехов. Однако тогда А. А. Остроумов только подписал решение о госпитализации, лечил же Чехова его сотрудник – врач Оболонский. Однако впоследствии профессор Остроумов неоднократно консультировал своего знаменитого пациента.

А. А. Остроумов – известный врач, лечивший А. А. Чехова

В 1900 году пятидесятипятилетний профессор Остроумов уже и сам почувствовал себя больным. Он увольняется из университета и выбирает для жизни Сухуми. Перед отъездом он осмотрел Антона Павловича Чехова. Писатель вспоминал: «Он нашел у меня эмфизему, дурное правое легкое, остатки плеврита и пр. и пр., обругал меня: „Ты, говорит, калека“».

Но и живя в Сухуми, Остроумов не забывал своего знаменитого пациента и во время визитов в Москву консультировал его. Из письма В. И. Немировича-Данченко к Чехову от 1 июня 1901 года: «Остроумов, узнав, что ты в Москве, очень хотел повидаться с тобой, выслушать тебя и помочь своими советами. Когда же ему сообщили, что ты уже уехал на кумыс, – он очень заинтересовался, кто тебе это посоветовал. Имя Щуровского успокоило его. Тем не менее он рекомендует большую осторожность в пользовании кумысом и только однодневный самый легкий. Вместе с этим просит тебя все-таки побывать у него, когда ты будешь в Москве. Исполняю поручение в точности».

С 1897 года по рекомендации врачей Чехов проводил зимы на юге Франции или в Ялте. Но улучшения в его состоянии не происходило, что вызывало недоумение и у лечивших его врачей, и у самого пациента. Ведь, как известно, зимы в Ялте нередко были еще хуже, чем в средней полосе России, – ветреные, промозглые, сырые. И тогда во время одной из очередных консультаций Остроумов рекомендовал Чехову проводить зимы в Подмосковье. В ряде писем Чехов рассказывает об этом: «Сегодня был у проф. Остроумова. Он нашел у меня несколько недугов, между прочим эмфизему, и запретил мне жить зимою в Ялте. Надо, говорит, жить зиму под Москвой, на даче», «Сегодня был у проф. Остроумова, он долго выслушивал меня, выстукивал, ощупывал, и, в конце концов, оказалось, что правое легкое у меня весьма неважное, что у меня расширение легких (эмфизема) и катар кишок и проч. и проч. Он прописал мне пять рецептов, а главное, запретил жить зимою в Ялте, находя, что ялтинская зима вообще скверна, и приказал мне проводить зиму где-нибудь поблизости Москвы, на даче. Вот тут и разберись!..», «Если Остроумов прав, то зачем я жил четыре зимы в Ялте?».

Очевидно, объяснялась эта рекомендация видного терапевта тем, что и после четырех проведенных в Ялте зим он не увидел в состоянии Чехова никакого улучшения, напротив, явное ухудшение. По-видимому, доктор счел, что крепкая морозная московская зима будет лучше для здоровья его чахоточного пациента, чем ветреная ялтинская. Антон Павлович был озадачен, а с другой стороны – несказанно рад. Ведь он не любил Ялту, называл ее «теплой Сибирью», скучал по среднерусской природе и все время стремился в Москву. Лишь там была любимая им кипучая жизнь – друзья, издатели, театр.

Мнения были разные, ялтинские врачи настаивали на традиционном методе лечения туберкулеза – в теплом климате. Но Чехов в силу своего характера предпочитал не замечать своей болезни, игнорировать ее. Он упорно заявлял, что лечиться, заботиться о здоровье внушает ему отвращение. И ничто не должно было напоминать о болезни, и никто не должен был ее замечать. Поэтому в Ялте он выработал особую манеру говорить, не повышая голоса, медленно, монотонно, останавливаясь при чувстве раздражения гортани, чтобы удержать кашель, а если уже приходилось кашлять, то мокрота отплевывалась в маленький, заранее приготовленный бумажный фунтик, тут же где-нибудь лежавший за книгами на столе и отправляемый потом в камин. Он не любил говорить о своей болезни не только с посторонними, но и от своих домашних скрывал свою немощь, никогда не жаловался. На вопрос «как себя чувствуешь?» отвечал: «Сейчас хорошо, почти здоров, только вот кашель», или «голова болит», или что-нибудь в этом роде.

В Ялте наблюдался Чехов у врачей Елпатьевского и Альтшуллера. Они оба придерживались традиционных взглядов о пользе Ялты для его выздоровления. Хотя процесс уже находился в той стадии, когда на выздоровление не могло быть никакой надежды, а можно было только стремиться к замедлению темпа болезни или к временному улучшению состояния больного. Чехов писал: «Вчера Альтшуллер долго говорил со мной о моей болезни и весьма неодобрительно отзывался об Остроумове, который позволил мне жить зимой в Москве. Он умолял меня в Москву не ездить, в Москве не жить».

Но уговорить Чехова не ездить в Москву было невозможно. Елпатьевский вспоминал: «Я видал саратовских патриотов, полтавских, сибирских, но такого влюбленного в свое место, как был влюблен Антон Павлович в Москву, я редко встречал. Вот один из многих наших разговоров. Антон Павлович собирается в Москву; я боюсь за него, всеми силами отговариваю его и представляю свои аргументы.

– Ведь теперь март месяц, Антон Павлович, – самое отвратительное время в Москве. Все хляби московские разверзнуты.

Я напоминаю ему, что такое московские хляби, и убеждаю, что и самое слово „хляби“ выдумано в Москве и специально для Москвы. Он сердится и начинает ругать Ялту и говорит, что ялтинские хляби хуже московских. И видно, что ему не терпится, что ему страстно хочется уехать в Москву.

Я начинаю говорить про московскую вонь, про весь нелепый уклад московской жизни, московские мостовые, кривули узеньких переулков, знаменитые тупики, эти удивительные Бабьи Городки, Зацепы, Плющихи, Самотеки, – и чем больше неприятностей говорю я по адресу Москвы, тем веселей и приятнее становится хмурое лицо Антона Павловича, тем чаще смеется он своим коротким чеховским смешком. И видно, что и Самотека, и Плющиха, и даже скверные московские мостовые, и даже мартовская грязь, и серые мглистые дни – что все это ему очень мило и наполняет его душу самыми приятными ощущениями…

Раз, когда я отговаривал его ехать в Москву в октябре, он стал уверять совершенно серьезно, без иронии в голосе, что именно московский воздух в особенности хорош и живителен для его туберкулезных легких, и, притягивая науку в доказательство, говорил, что нам, врачам, не следует быть рутинерами и упираться в стену и что октябрьская московская непогодь может быть даже полезна для некоторых больных легких.

Нечего и говорить о Московской губернии и об окрестностях Москвы, нужно было видеть, с каким восторгом и торжеством над моим неверием и непониманием рассказывал он мне, возвратившись как-то из летней поездки в Московскую губернию, как часами ловил он там пескарей и окуней, как великолепно отхаркивал мокроту, какой развился у него аппетит и как прибыл он там в весе что-то около восьми фунтов за лето.

И все было мило для него в Москве – и люди, и улицы, и звон разных Никол Мокрых и Никол на Щепах, и классический московский извозчик, и вся московская бестолочь. Отдышится он от Москвы и от московского плеврита, проживет в Ялте два-три месяца – и снова разговоры все о Москве. И все три сестры, повторяющие на разные лады: „В Москву, в Москву“, – это все он же, один Антон Павлович, думавший вечно о Москве и постоянно стремившийся в Москву, где постоянно получал он плевриты и обострения процесса и которая, имею основание думать, укоротила ему жизнь».

А. П. Чехов после выписки из клиники. 1898 г.

По мнению врача Альтшуллера, неблагоприятным для болезни Чехова стало и то «счастье, которое выпало на его долю к концу жизни и оказавшееся непосильным для него: Художественный театр и женитьба… И зная Чехова, нетрудно было вперед сказать, чем это кончится. Начинаются постоянные переезды из Ялты в Москву и обратно. Возвращаясь почти после каждой поездки в Москву, он расплачивается за нее либо плевритом, либо кровохарканьем, либо длительной лихорадкой. И сознательно обманывал себя, принимая следствие за причину, указывает, что вот в Москве было недурно, а как в Ялту вернулся, так опять расхворался».

Близкий друг и однокурсник Чехова Григорий Иванович Россолимо (1860–1928) – известный врач, российский и советский невропатолог, психоневролог и дефектолог – оставил воспоминания о Чехове и, в частности, о его болезни: «Несколько слов и об отношении Антона Павловича к своей болезни, которое было удивительно характерным. Как известно, он более десяти лет страдал туберкулезом легких, позднее поразившим и его кишечник; известно также, что туберкулезные больные крайне оптимистически относятся к своей болезни, то игнорируя симптомы ее, то стараясь объяснить явление чем-либо иным, но не туберкулезом, и нередко даже накануне смерти считают себя совершенно здоровыми. Чехов, образованный врач, крайне чуткий человек, обладавший способностью глубокого анализа и самоанализа, хотя не отрицал существования болезни, но относился к ней крайне легкомысленно, чтобы не сказать больше, и различные проявления ее старался объяснить по-своему. Так, например, в письме от 30 ноября 1900 года, когда речь шла, по-видимому, об обострении легочного процесса, он мне пишет: „Здоровье мое сносно, было что-то вроде инфлюэнцы, а теперь ничего, остался только кашель, небольшой“.

Или еще 17 июня 1904 года, то есть за две недели до смерти, по приезде в Баденвейлер, он прислал мне открытку, в которой писал: „Я уже выздоровел, осталась только одышка и сильная, вероятно неизлечимая, лень. Очень похудел и отощал. Боли в руках и ногах прошли еще до Варшавы“.

Еще более разительно то место его письма, – написанного мне за три дня до смерти (28 июня 1904 года), – где он жалуется на свои страдания, заставляющие его мечтать о морском путешествии обратно в Россию Средиземным и Черным морем… „У меня все дни была повышена температура, а сегодня все благополучно, чувствую себя здоровым, особенно когда не хожу, т. е. не чувствую одышки. Одышка тяжелая, просто хоть караул кричи, даже минутами падаю духом. Потерял я всего 15 фунтов весу. Здесь жара невыносимая, просто хоть караул кричи, а летнего платья у меня нет, точно в Швецию приехал. Говорят, везде очень жарко, по крайней мере на юге…“

Тут и одышка, и ощущения, сопровождающие повышенную температуру, и слабость (почерк, стиль и пр.), а между тем оценка состояния неверная, раз он, расстававшийся с жизнью, в чем для окружающих не могло уже быть никакого сомнения, готовился к долгой поездке морем, чтобы вернуться в Ялту».

Несомненно, являются важными слова Россолимо в заключение своих воспоминаний: «Много известно примеров того, как из среды врачей, то есть лиц с медицинским образованием, выделяются прекрасные писатели… или люди со всякого рода стремлениями то к другим наукам, то к различным видам искусства. Должно полагать, что выбор медицинского факультета вытекает нередко у чуткого юноши из стремления разобраться в человеческих страданиях… Бывают случаи, когда медики уходят в поиски других путей из дебрей медицины, в которой успели разочароваться. Бывает и так, что истинное призвание к чему-либо обнаруживается лишь только после вступления на путь медицинской специальности. Антон Чехов принадлежал, по-видимому, к последней категории. Но, надо думать, ни он, ни кто другой не пожалел о его измене медицинской специальности: литература в нем заслонила медицину, хотя изучение последней, как он сам об этом заявлял, и не прошло для него бесследно. Медицинский факультет Московского университета все же будет гордиться если не ученым, то писателем».

Творчество Антона Чехова было тесно связано с Московским Художественным театром. Это был новый театр, созданный в 1898 году К. С. Станиславским и В. И. Немировичем-Данченко под названием «Художественно-общедоступный театр». По воспоминаниям современников, это знаменательное событие произошло в ресторане «Славянский базар» поздним вечером 22 июня 1897 года.

Красавец актер Станиславский происходил из знатной семьи, его отец Сергей Алексеев был уважаемым промышленником и предпринимателем. И хотя в семье любили искусство, быть артистом для члена такой династии считалось постыдным. Игра на сцене могла быть интересным увлечением, но не работой. Кузен Станиславского Николай, городской голова Москвы, так говорил о своем брате: «У Кости в голове совсем не то, что нужно». Станиславский – это актерский псевдоним Константина Алексеева.

Так вот, 22 июня 1897 года Константин Сергеич Алексеев (Станиславский), актер-любитель, энтузиаст с Хивы за Москва-рекой, и Владимир Иванович Немирович-Данченко, драматург и режиссер, принимают решение о создании Московского Художественного театра. Творческое совещание, ставшее поистине судьбоносным для отечественной, а то и мировой культуры, длилось едва ли не сутки. За долгие часы оба реформатора театра сошлись в одном: они устали от «старой манеры игры, ложного пафоса, декламации, против актерского наигрыша, дурных условностей постановки, декораций, премьерства, которое портило ансамбль, и против всего строя спектаклей, и против ничтожного репертуара тогдашних театров». Обновления в мире искусства решено было воплощать в обновленном театре.

К. С. Станиславский и В. И. Немирович-Данченко. 1890-е гг.

Станиславский начал перебирать возможные методы, которые помогли бы вдохнуть жизнь актерскую в игру. Это положило начало появлению знаменитой системы Станиславского. В этой системе одна из главных составляющих – эмоции актера. Артист должен на самом деле испытывать то, что переживает его герой, и тогда зритель поверит в историю. Многие последователи системы Станиславского, чтобы вжиться в роль, шли на крайние меры – например, жили на улице, чтобы сыграть бездомного.

Договор об учреждении Общедоступного театра в Москве датируется 10 апреля 1898 года. В этот же день было организовано Товарищество пайщиков МХТ. Общая сумма взноса составила 25 тысяч рублей. Начался поиск меценатов, которые могли бы вложить свои деньги в рискованное предприятие. Купец-благотворитель Савва Морозов согласился войти в паевое товарищество и сразу вложил в дело 10 тысяч. Уже летом 1898 года начались репетиции к зимнему сезону.

Ядро труппы составили воспитанники драматического отделения Музыкально-драматического училища Московского филармонического общества, где актерское мастерство преподавал В. И. Немирович-Данченко (О. Книппер, И. Москвин, Вс. Мейерхольд, М. Савицкая, М. Германова, М. Роксанова, Н. Литовцева), и участники спектаклей руководимого К. С. Станиславским Общества любителей искусства и литературы (М. Лилина, М. Андреева, В. Лужский, А. Артем). Из провинции был приглашен А. Вишневский, в 1900 году в труппу принят В. Качалов, в 1903 году Л. Леонидов.

9 сентября Чехов приехал из Мелихова в Москву. Извозчик подвез его к подъезду Охотничьего клуба в ту же самую минуту, что и Лужского – Сорина в «Чайке». Они не были еще знакомы. Лужский узнал его по портретам. Чехов вообще ни с кем в труппе не был знаком, кроме Станиславского. В этот-то вечер Немирович представил ему ведущих актеров. Из всех них запомнил он сразу Ольгу Леонардовну Книппер, молодую артистку, едва начинавшую, весьма даровитую и с большим женским обаянием. За эти несколько дней он в Москве видел и репетиции «Царя Федора». Работа над этой пьесой зашла далеко, много дальше, чем в «Чайке». Чехову очень понравилось. «Перед отъездом я был на репетиции „Фёд. Иоанн.“; со сцены повеяло настоящим искусством, хотя играли и не великие таланты. Ирина, по-моему, великолепна. Голос, благородство, задушевность – так хорошо, что даже в горле чешется. Федор показался мне плоховатым; Годунов и Шуйский хороши. Но лучше всех Ирина. Если бы я остался в Москве, то влюбился бы в эту Ирину» (А. С. Суворину, 8 октября 1898 года).

Для зрителей театр открыли 14 октября 1898 года премьерой спектакля по пьесе А. К. Толстого «Царь Фёдор Иоаннович» в здании театра «Эрмитаж» (Каретный ряд, 3). Однако новому театру был жизненно необходим новый репертуар.

Немирович знал «Чайку», очень ценил и хотел попробовать сыграть ее в новом театре. Это был сильный человек, с сильным темпераментом и выдержкой. «Чайку» не он один оценил, несмотря на ее провал в Петербурге. Но нужны были его воля и упорство, чтобы пьесу достать и поставить. Весной 1898 года Немирович написал Чехову письмо с просьбой поставить «Чайку» уже в первом сезоне. Чехов отказал: не желает больше публичных унижений. Немирович написал ему вторично, 12 мая: «Если ты не дашь, то зарежешь меня, так как „Чайка“ – единственная современная пьеса, захватывающая меня, как режиссера, а ты единственный современный писатель, который представляет большой интерес для театра с образцовым репертуаром».

На этот раз Чехов ответил по-другому, будто и полушуткой, но Немирович понял, что разрешение получил. Станиславский сильно сомневался в постановке «Чайки». Он сознавался: «К стыду своему, я не понимал пьесы». Но все-таки занялся мизансценами непонятой им пьесы, то есть расположением актеров, декораций и всех предметов на сценической площадке. И вот, в августе «Чайка» вошла в репертуар.

А 17 декабря 1898 года состоялась премьера чеховской «Чайки». И именно эту дату Немирович-Данченко считал днем рождения Московского Художественного театра. МХТ первым смог найти подход к драматургии А. П. Чехова, уйдя от пафоса поз и декламаций, вымученных натужных интонаций и переигрывания. Тонкая, изящная, спокойная манера повествования и подачи, но за которой скрывался эпический масштаб трагедий и драм Чехова, отлично вписались в новую политику театра. Чайка быстро стала его символом.

Разумеется, все очень нервничали в день первого представления. Мария Павловна помнила вечер в Александринке и билет свой передала брату Ивану. Но все-таки не утерпела и во время первого действия пробралась к брату в ложу.

Актеры волновались, от многих пахло валерьянкой. Публики было мало. Но слушали первый акт внимательно, Мария Павловна в ложе чувствовала, что здесь что-то другое, не так, как в Петербурге. И ей самой очень нравилось. Когда акт кончили, тишина продолжалась. За сценой началась паника, безмолвная, убийственная: еще шаг, и с актрисами начнутся истерики. Но как раз тут и прорвалось: зрители молчали вначале от нервности, силы впечатления, а потом сами впали чуть ли не в исступление.

Критик Эфрос вскочил на стул, «кричал, бесновался, плакал, требовал послать Чехову телеграмму». Вообще интеллигенция того времени была очень эмоциональна и нервна. У Чехова в пьесах часто девушки плачут. Не одни девушки плакали и «переживали»: весь просвещенный, средний слой русский был довольно мягок, легко возбудим и чувствителен. «Чайку» играли молодые актеры, зрители были их возраста, и друг друга они поняли.

Актеры тоже обезумели, кидались друг другу на шею, обнимались, плакали. На вызовы выходили с взволнованными лицами, а после занавеса пускались в дикий пляс, опять-таки Станиславский бесновался первый.

«Чайка» прошла с триумфом. Вызывали автора, но Чехов сидел в зимней, с ветрами, с бурным морем Ялте. Ему отправили телеграмму от зрителей. И потом полетели другие телеграммы, пошли письма. Верная Мария Павловна, сам Немирович, Вишневский – бывший товарищ по гимназии в Таганроге, кума Щепкина-Куперник – все радостно приветствовали. «Ах, если б Вы могли почувствовать и понять, как мне горько, что я не могу быть на „Чайке“ и видеть всех вас! Телеграммы из Москвы совсем выбили меня из колеи» (Вишневскому), «И письмо Ваше пришло первым, и, так сказать, первой ласточкой, принесшей мне вести о „Чайке“, были Вы, милая, незабвенная кума» (Щепкиной-Куперник).

До 1901 года театр назывался Художественно-общедоступным, чтобы подчеркнуть ориентацию театра на буквально любого страждущего зрителя. Именно это слово «общедоступный» и оказалось самым важным для мецената Саввы Морозова. Савва Тимофеевич «уже в первый год затратил на театр 60 тысяч рублей», а также активно влиял на пайщиков, которые уклонялись от дальнейшего финансирования театра, несмотря на успех первого сезона. Его пожертвования стали важнейшим финансовым источником для Московского Художественного. С весны 1899 года финансовые вливания в театральную кассу со стороны Морозова стали регулярными. А с 1902 года Савва Морозов взял на себя полностью финансирование этого театра.

Изначально Московский Художественный театр располагался в «Эрмитаже» в Каретном ряду. Здесь он просуществовал четыре сезона – с 1898 года по первую половину 1902 года. С. Т. Морозов принял самое деятельное участие в жизни театра в этот период. Он занялся техническим оснащением сцены и расширением зрительного зала. Однако, несмотря на все усилия, театр был довольно неудобным и холодным. Поэтому вопрос нового здания стоял довольно остро.

Осенью 1901 г. стало известно, что освобождается Лианозовский театр в Камергерском переулке. Узнав об этом, Савва Тимофеевич арендовал у Лианозова здание на 12 лет. Заключив договор, по которому он мог перестраивать здание, он в рекордно короткие сроки перестроил его под нужды МХТ. Архитектор Ф. О. Шехтель составил проект абсолютно безвозмездно.

Здание в Камергерском переулке было оборудовано по последнему слову техники. В здании были устроены сложная вентиляция, паровое отопление, канализация и водопровод. Электрическое освещение первоначально подавалось от «городского кабеля», а к марту 1903 года Савва Тимофеевич устроил при МХТ собственную электростанцию.

Москва. Художественный театр. Начало XX в.

«Кипучая энергия купца, его искреннее желание создать театр, в котором было бы удобно актеру и зрителю, его стремление успеть к началу нового сезона – всё это не давало Морозову покоя ни днем ни ночью. И – вдохновляло тех, кто трудился с ним бок о бок», – писал о Савве Тимофеевиче К. С. Станиславский. По воспоминаниям Константина Сергеевича, «Морозов лично наблюдал за работами, отказавшись от летних каникул, и переехал на все лето на самую стройку. Там он жил в маленькой комнатке рядом с конторой среди стука, грома, пыли и множества забот по строительной части».

Большое внимание Савва Тимофеевич уделял специальным эффектам, которые должны были усилить впечатление реальности во время спектакля. Над сценой размещены резервуары с водой, при помощи которых можно было изобразить дождь. Здесь были превосходное освещение и масса световых эффектов, многие из которых он изобрел, превратив на летние месяцы свой собственный дом в экспериментальную мастерскую. В ванной он изготавливал лаки «для окрашивания электрических ламп и стекол ради получения более художественных оттенков освещения сцены», а в саду и большом зале добивался различных световых эффектов с помощью цветных светильников.

Кроме того, имелись и эффекты звуковые, в их числе «гром, какого, вероятно, в то время не было ни в одном театре. Это – целый оркестр, состоящий из четырех-пяти громовых аппаратов: барабаны, падающие доски и камни, создававшие самый сильный треск, самую высокую могучую ноту при громовом раскате».

С особым вниманием Морозов отнесся к оборудованию самой важной площадки театра – сцены. Она была сконструирована одесскими инженерами братьями Д.С. и И. С. Жуйкиными. Совместными усилиями за одно лето они создали большую образцовую трехъярусную сцену с громадными опускающимися и поднимающимися люками. Ее устройство отвечало самым «современным требованиям европейских первоклассных театров». На сцене предусматривалась возможность изображать полеты, горы и впадины, а также закулисные эффекты – гром, ветер, дождь и т. п. Кроме того, в основании сцены имелись двигающиеся по рельсам колесики, так что при помощи динамо-машины сцена могла вращаться.

Перестройка театра обошлась Морозову в 300 тысяч рублей. И вот в 1902 году Художественный театр переехал в собственное здание в Камергерском переулке. Это был дар театру от легендарного мецената Саввы Морозова. А открылся он для зрителей 8 октября 1902 года.

Подлинное рождение и расцвет МХТ связаны с драматургией А. П. Чехова («Чайка», 1898; «Дядя Ваня», 1899; «Три сестры», 1901; «Вишневый сад», 1904) и М. Горького («Мещане» и «На дне», 1902). В работе над этими спектаклями сформировался новый тип актера, тонко передающего особенности психологии героя, сложились принципы режиссуры, добивающейся актерского ансамбля, создания общей атмосферы действия. Московский Художественный театр – первый в России театр, осуществивший реформу репертуара, создавший собственный круг тем и живший последовательной их разработкой от спектакля к спектаклю.

1904 год стал переломным в отношениях С. Т. Морозова и Художественного театра. В основе разногласий лежал целый комплекс причин. 21 декабря 1904 года, после смерти Чехова, Морозов окончательно отказался от дальнейшего участия в судьбе Художественного театра, адресовав его труппе прощальное письмо: «Я считал и считаю сейчас, что дальнейшее участие мое в делах театра, при наличном составе лиц, управляющих им, совершенно бесполезно, и я с горечью ухожу из того дела, которое когда-то любил. От души желаю лучшей части пайщиков поднять вновь театр до высоты, достойной тех хороших побуждений, с которыми работали лучшие его участники, и сберечь то огромное богатство, которым обладает театр в лице его талантливого творца – Константина Сергеевича Станиславского».

Случилась революция, не могла она не коснуться и театральной сферы. Обновленный театр очень «шел» обновляющемуся строю, так что детище Станиславского и Немировича-Данченко решили не ликвидировать. Но по решению советского правительства в 1919 году театр стал академическим. А в 1932 году МХАТу было присвоено имя самого издаваемого в СССР писателя Максима Горького.

А между тем в августе 1898 года Лидия Алексеевна Авилова с нетерпением ждала выхода очередной книжки «Русской мысли». В письмах Чехова она привыкла угадывать многое между строк, и теперь она поняла, что он усиленно обращает ее внимание на августовскую книгу, хочет, чтобы она ее прочла:

«И едва книга вышла, я купила ее, – вспоминает она, – а не взяла в библиотеке, как я обыкновенно делала. Одно заглавие „О любви“ сильно взволновало меня. Я бежала домой с книгой в руке и делала предположения. Что „О любви“ касалось меня, я не сомневалась, но что он мог написать? В Мишином кабинете за письменным столом я разрезала книгу и начала читать.

Но вот Луганович приглашает к себе Алехина, и появляется его жена, Анна Алексеевна. У нее недавно родился ребенок, она молода, красива и производит на Алехина сильное впечатление. „Анна Алексеевна Луганович“. У меня тоже был маленький ребенок, когда мы познакомились с Антоном Павловичем. Мне сейчас же вспомнилось: „А не кажется вам, что, когда мы встретились в первый раз, мы не познакомились, а нашли друг друга после долгой разлуки?“

Это спросил Антон Павлович на юбилейном обеде. И я читала нетерпеливо и жадно. „…Мне некогда было даже подумать о городе, но воспоминание о стройной белокурой женщине оставалось во мне все дни, я думал о ней, но точно легкая тень ее лежала на моей душе“. Через страницу, уже после второго свидания, Алехин говорил: „Я был несчастлив. И дома, и в поле, и в сарае я думал о ней…“ Тяжелые капли слез стали падать на бумагу, а я спешно вытирала глаза, чтобы можно было продолжать читать.

„Мы подолгу говорили, молчали, но мы не признавались друг другу в нашей любви и скрывали ее робко, ревниво. Мы боялись всего, что могло бы открыть нашу тайну нам же самим. Я любил нежно, глубоко, но я рассуждал, я спрашивал себя, к чему может повести наша любовь, если у нас не хватит сил бороться с ней, мне казалось невероятным, что эта моя тяжелая грустная любовь вдруг грубо оборвет счастливое течение жизни ее мужа, детей, всего дома… Честно ли это?.. Что было бы с ней в случае моей болезни, смерти?.. И она, по-видимому, рассуждала подобным же образом. Она думала о муже, о детях…“

Я уже не плакала, а рыдала, захлебываясь. Так он не винил меня, а оправдывал, понимал, горевал вместе со мной. „…Я чувствовал, что она близка мне, что она моя, что нам нельзя друг без друга… В последние годы, – читала Авилова, – у Анны Алексеевны уже бывало другое настроение, она выказывала странное раздражение против меня, что бы я ни говорил, она не соглашалась со мной. Когда я ронял что-нибудь, она говорила холодно: поздравляю вас“.

О, как же. Я помню, как я „поздравила“ его, когда он один раз уронил свою шапку в грязь. Ему, вероятно, вздумалось откинуть прядь волос, и он махнул рукой по шапке. „…Я понял, что когда любишь, то в своих рассуждениях об этой любви надо исходить от высшего, от более важного, чем счастие или несчастие, грех или добродетель, в их ходячем смысле, или не нужно рассуждать вовсе“.

Я дочла книгу и легла головой на книгу. Из какого „высшего“ надо исходить – я не поняла. И что более важно, чем счастье или несчастье, грех или добродетель, – я тоже не знала. Знала и понимала я только одно: что жизнь защемила меня и что освободиться от этих тисков невозможно, – если семья мешала мне быть счастливой с Антоном Павловичем, то Антон Павлович мешал мне быть счастливой в моей семье».

А вот эту выдержку из рассказа «О любви» Авилова целиком не приводит. А она для понимания ее отношений с Чеховым очень важна.

«Я был несчастлив. И дома, и в поле, и в сарае я думал о ней. Я старался понять тайну молодой, красивой, умной женщины, которая выходит за неинтересного человека… имеет от него детей, понять тайну этого неинтересного человека… и я все старался понять, почему она встретилась именно ему, а не мне, и для чего это нужно было, чтобы в нашей жизни произошла такая ужасная ошибка.

А приезжая в город, я всякий раз по ее глазам видел, что она ждала меня; и она сама признавалась мне, что еще с утра у нее было какое-то особенное чувство, она угадывала, что я приеду».

И Авилова пишет ответ любимому писателю: «Я схватила листок бумаги и написала Антону Павловичу письмо. Что писала – я не обдумывала. Но чтобы не раздумать, я сейчас же пошла и бросила письмо в почтовый ящик. Уже на обратном пути я пожалела о том, что сделала. Неласково было мое письмо. А через несколько дней я получила ответ.

„30 августа, Мелихово.

Я поеду в Крым, потом на Кавказ и, когда там станет холодно, поеду куда-нибудь за границу. Значит, в Петербург не попаду. Уезжать мне ужасно не хочется. При одной мысли, что я должен уехать, у меня опускаются руки и нет охоты работать. Мне кажется, что если бы эту зиму я провел в Москве или в Петербурге и жил бы в хорошей теплой квартире, то совсем бы выздоровел… Это скитальческое существование да еще в зимнее время – зима за границей отвратительна, совсем выбило меня из колеи. Вы несправедливо судите о пчеле. Она сначала видит яркие, красивые цветы, а потом уже берет мед. Что же касается всего прочего – равнодушия, скуки, того, что талантливые люди живут и любят только в мире своих образов и фантазии, могу сказать одно: чужая душа потемки.

Погода скверная. Холодно. Сыро.

Крепко жму вам руку. Будьте здоровы и счастливы.

Ваш Чехов“».

Да, одиночество его было велико. Он знал все о своей болезни, по-видимому, тоже любил Авилову, но, любя, оберегал ее, не хотел разрушать семью, зная, какая она мать.

Из Ниццы Чехов писал сестре Марии: «16 января 1898 г. Ницца. Мне стукнуло уже 38 лет; это немножко много, хотя, впрочем, у меня такое чувство, как будто я прожил уже 89 лет».

Авилова сообщила Чехову, что 1 мая 1899 года она будет проездом в Москве. Чехов тоже приехал в Москву в середине апреля и написал ей:

«1 мая я буду еще в Москве. Не приедете ли вы ко мне с вокзала пить кофе? Если будете с детьми, то заберите и детей. Кофе с булками, со сливками; дам и ветчины».

Но ей приехать к Чеховым было неудобно. От поезда до поезда было часа два или немного больше, и надо было накормить всех завтраком, выхлопотать отдельное купе. Ехать на каких-нибудь четверть часа не стоило. Так она и написала Антону Павловичу. Однако едва они кончили завтракать на вокзале, как увидали Антона Павловича, который шел, оглядываясь по сторонам, очевидно, отыскивал их. В руках у него был пакет.

– Смотрите, какие карамельки, – сказал он, поздоровавшись. – Писательские. Как вы думаете, удостоимся ли мы когда-нибудь такой чести?

На обертке каждой карамельки были портреты Тургенева, Толстого, Достоевского…

– Чехова еще нет, – сказала она, – странно. Успокойтесь, скоро будет.

Антон Павлович подозвал к себе детей и взял Ниночку на колени.

– А отчего она у вас похожа на классную даму? – спросил он.

– Почему – классная дама?

Но он так ласково перебирал локоны белокурых волос и заглядывал в большие серые глаза, что ее материнское самолюбие успокоилось. Ниночка припала головкой к его плечу и улыбалась.

– Меня дети любят, – ответил он.

Пришел носильщик и объявил, что можно занимать места, взял багаж и пошел, следом за ним побежали дети и француженка.

Антон Павлович взял ручной саквояж и две коробки конфет, которые Авиловой привезли провожающие в Петербурге.

«Мы тоже собрались идти, – пишет Лидия Алексеевна, – когда я заметила, что пальто расстегнуто. Так как руки его были заняты, то я остановила его и стала застегивать пальто.

– Вот как простужаются, – сказала я.

– И вот так всегда, всегда напоминают, что я больной, что я уже никуда не гожусь. Неужели никогда нельзя этого забыть? Ни при каких обстоятельствах?

– А я вот здорова да насилу отговорила вас посылать за теплой одеждой Марии Павловны. Вам можно заботиться о том, чтобы я не простудилась, а мне нельзя?

– Так почему же мы ссоримся, матушка? – спросил Антон Павлович и улыбнулся.

– Вы сегодня не в духе, – заметила я и, смеясь, прибавила: – Хотя в новых калошах.

– Совсем не новые, – опять сердито возразил Антон Павлович.

Мы шли по платформе.

– Вы знаете, теперь уже десять лет, как мы знакомы, – сказал Чехов. – Да. Десять лет. Мы были молоды тогда.

– А разве мы теперь стары?

– Вы – нет. Я же хуже старика. Старики живут, где хотят и как хотят. Живут в свое удовольствие. Я связан болезнью во всем…

– Но ведь вам лучше.

– Вы сами знаете, чего стоит это улучшение. А, знаете, – неожиданно, оживляясь, прибавил он, – мне все-таки часто думается, что я могу поправиться и выздороветь совсем. Это возможно. Это возможно? Неужели же кончена жизнь?

Из окна купе смеялись и кивали три детских личика.

– Пойдем в вагон, – предложил Антон Павлович. – Мало того что у вас скверный характер, вы легкомысленны и неосторожны. Ваш костюм меня возмущает. Как вы поедете ночью на лошадях. Сколько верст?

Ребята обрадовались нам, как будто мы давно не видались…

– А сегодня вечером пойдет „Чайка“, – сказал он. – Без публики, только для меня. Ах, какие артисты. Какие артисты. А я сердит на вас, что вы не захотели остаться… и посмотреть „Чайку“.

Послышался звонок, и Антон Павлович встал.

Мне вдруг вспомнилось прощание Алехина с Луганович в вагоне перед самым отходом поезда: „Я обнял ее, она прижалась к моей груди“… Я почувствовала, как вдруг заколотилось сердце и будто что-то ударило в голову.

Я не видела, как Антон Павлович простился с детьми, но со мной он не простился вовсе и вышел в коридор. Я вышла за ним. Он вдруг обернулся, взглянул на меня строго, холодно, почти сердито.

– Даже если заболеете, не приеду, – сказал он. – Я хороший врач, но я потребовал бы очень дорого… Вам не по средствам. Значит, не увидимся.

Он быстро пожал мою руку и вышел.

– Мама, мама, – кричали дети, – иди скорей, скорей…

Поезд уже стал медленно двигаться. Я видела, как мимо окна проплыла фигура Антона Павловича, но он не оглянулся.

Я тогда не знала, не могла предположить, что вижу его в последний раз…»

А вот выдержка из письма от 14 февраля 1904 года Чехова к Авиловой (за пять месяцев до смерти):

«…Всего Вам хорошего, главное – будьте веселы, смотрите на жизнь не так замысловато: вероятно, она на самом деле гораздо проще. Да и заслуживает ли она, жизнь, которой мы не знаем, всех мучительных размышлений, на которых изнашиваются наши российские умы, – это еще вопрос…»

«Сотни раз перечитывала я это письмо, – вспоминает Авилова. – „Жизнь проще, не стоит мучительных размышлений“. И мне казалось, что он горько улыбается, оглядываясь в прошлое на себя».

Бунин, который знал Авилову и в Петербурге, и в эмиграции, рассказал о ее дальнейшей судьбе:

«После нашего отъезда из Москвы мы не имели сведений о судьбе Лидии Алексеевны Авиловой. В 1922 году, когда мы жили в Париже, в середине ноября, пришло письмо из Чехословакии. Взглянув на последнюю страницу, я увидел подпись: Л. Авилова. Странно было то, что письмо было отправлено по адресу, по которому обычно нам писали из России родные. В те годы мы жили почти исключительно тем, что происходило в России, в вечном волнении за судьбу родных и близких. Ее письмо мы читали, волнуясь».

Тяжело сложилась ее дальнейшая послереволюционная жизнь. Погиб муж, семья оказалась в эмиграции, тяжело болела дочь, бедность, нужда… И. А. Бунин, близко знакомый с ней, буквально спас их с дочерью и внуком от тяжелого голода в эмиграции. Она умерла в 1943 году в Москве.

Бунин так отзывался о ней:

«Она принадлежит к той породе людей, к которой относятся Тургеневы, Чеховы… Я говорю не о талантах – она не отдала писательству своей жизни, но в ней есть та сложная таинственная жизнь, она – как переполненная чаша… С тех пор прошло много лет. Лидии Алексеевны давно уже нет в живых. Теперь, после прочтения ее воспоминаний, я решил опубликовать выдержки из ее писем». А я в свою очередь перепечатала часть этих воспоминаний здесь.

Начиная с 1899 года Антон Павлович зимовал в Ялте. «Я зимую в Ялте. Здоровье мое сносно, но в Москву меня не пускают, и вероятно, все будущие зимы, если буду жив, придется проводить здесь». Это он написал 2 января 1899 года. А через три дня: «Я купил себе участок в Верхней Аутке по пути в Исар и Учансу».

Участок этот был приобретен далеко от Ялты, бок о бок с татарским кладбищем, весь заросший корявым, выродившимся виноградником. На сестру Марию, когда Антон Павлович повез ее на этот участок, он произвел угнетающее впечатление. Как говорил живший тогда в Ялте бывший певец оперы Усатов, этот участок непрактичному Антону Павловичу просто «всучили». Тогда он не был включен ни в водопроводную сеть, ни в канализацию, и первые три года жизни на нем пришлось довольствоваться дождевой водой, а молодой сад поливали помоями из-под умывания. Видимо, поэтому удалось купить этот участок довольно дешево, всего за четыре тысячи, да еще так, что три тысячи можно было платить когда угодно и без процентов. Денег свободных у Чехова в это время не было, и он комбинировал всякие кредитные операции.

В январе 1899 года у Антона Павловича начались переговоры с издателем Марксом о продаже его произведений этой фирме на вечные времена. Переговоры эти закончились тем, что к Марксу перешло все право издания сочинений писателя за 75 тысяч рублей и право на будущие произведения по особому тарифу. К сожалению, уплата этих 75 тысяч была рассрочена на три срока, и Антон Павлович не почувствовал себя богатым. Строился ялтинский дом, были долги, и от первой получки скоро не осталось ничего. До второй получки снова пришлось доставать денег под обязательство, и Антону Павловичу стало казаться, что из долгов ему никогда не выбраться.

То, что Маркс даже в печати именовался «собственником» сочинений Чехова, писателю было неприятно; он невесело шутил о «кабале» и «хищной тигре Марксе». Но, как писал Чехов позже, «не надо все-таки забывать, что когда зашла речь о продаже Марксу моих сочинений, то у меня не было гроша медного, я был должен Суворину, издавался премерзко, а главное, собирался умирать и хотел привести свои дела хотя бы в кое-какой порядок». Еще одно достоинство этого договора несомненно: он побудил Чехова собрать свои рассеянные по десяткам периодических изданий сочинения, пересмотреть их, многие заново отредактировать. Благодаря этой работе нередко возникали, по сути дела, новые оригинальные вариации на темы старых рассказов. Читатель получил основные сочинения Чехова. Особенно широко они распространились, когда Маркс издал их в 16 томах в виде бесплатного приложения к популярнейшему в России журналу «Нива».

Началась постройка ялтинского дома. Строился он на заглохшем пустыре в Аутке по проекту архитектора Л. Н. Шаповалова. Писатель проводил на постройке дома целые дни. Свозили камень и известку, турки и татары копали землю, а Чехов с тщанием и педантизмом сажал деревья и с отеческой любовью следил за каждым новым побегом.

Зима 1899 года в Крыму была чрезвычайно суровая. Холод, снег, морские бури и полное отсутствие близких по духу людей утомили писателя. Он стал тосковать. По словам сестры, его неудержимо тянуло на север, и ему стало казаться, что если бы он переехал на зиму в Россию, в Москву, где с таким успехом шли в Художественном театре его пьесы и где все для него было так полно интереса, то для его здоровья это было бы лучше, чем в Ялте.

Но, против воли, пришлось примириться с жизнью в Аутке. А эта жизнь со своей стороны стала предъявлять к нему свои права: как местный житель, он был избран в члены попечительского совета женской гимназии, кроме того, приходилось выносить немало душевных волнений из-за чахоточных больных, которые отовсюду обращались к нему с просьбами устроить их в Ялте. Помогал он не только им, но и пожертвовал 500 рублей на постройку школы в Мухолатке.

Но весной он все-таки вырвался в Москву. Очевидно, толкало его на север и желание встретиться с Лидией Авиловой, его нежной и тайной любовью. Он пришел на вокзал, чтобы встретить ее. Она была с детьми. Это было 1 мая, и это, как оказалась, была их последняя встреча.

А в мае Чехов уехал в Мелихово, где провел все лето. 15 мая он писал П. Ф. Иорданову в Таганрог: «Я не знаю, что с собой делать. Строю дачу в Ялте, но приехал в Москву, тут мне вдруг понравилось, несмотря на вонь, и я нанял квартиру на целый год, теперь я в деревне, квартира заперта, дачу строят без меня – и выходит какая-то белиберда».

Осенью Антон Павлович возвращается в Ялту. Стройка ялтинского дома шла медленно, с обычной грязью и хламом на строительной площадке, с остановками, перебоями. Чехов жил на частных квартирах в центральной Ялте, но целые дни проводил на стройке. Только что блестяще прошла «Чайка» в Художественном театре и продолжала идти, делая сборы. У Чехова завязалась переписка с актрисой, игравшей Ирину Николаевну Аркадину – Ольгой Книппер. Литературный и театральный критик князь Урусов написал восторженную статью в «Курьере» о «Чайке», шли письма из Москвы, все это радовало. «Я словно изнемог», – писал Чехов. Это довольно удивительно для сдержанного Чехова, не любившего распространяться о своих чувствах. «Если бы я не жил в Ялте, то зима была бы для меня счастливейшей в жизни».

Популярность Чехова в это время была уже сказочная! По Волге ходил пароход «Чехов». Издавались открытки с портретами писателя. Газеты наперебой сообщали о приезде Антона Павловича – то в один, то в другой город, хотя он вообще никуда не выезжал. Подозрительные «чеховы» просили денег взаймы – и им давали не задумываясь! Разгневанные родители ругали писателя в письмах – за то, что он закружил головы их молоденьким дочерям. Но и это происходило от лица поддельных «чеховых».

Когда Чехов прогуливался по набережной Ялты – за ним следовала целая толпа поклонников и поклонниц! Чехов ужасно стеснялся и старался гулять в городе только с кем-то из близких знакомых. Но что было делать? Здоровье требовало жить именно в Ялте. «Мне скучно», «Скучно и без москвичей, и без московских газет, и без московского звона, который я так люблю». Странно наступила жизнь, слава растет, гонорары сыплются, а здоровье все хуже.

В 1899 году император Николай II подписал указ о даровании Чехову потомственного дворянства. Антон Павлович никак не отреагировал на появление этого указа и вообще нигде о нем не упоминал, хотя прекрасно знал о его существовании. В императорской семье Николая II любили творчество Чехова, часто читали его произведения и даже иногда ставили по ним домашние спектакли. Ялтинский дом строился быстро и благополучно. Возводилось белое строение южно-дачной архитектуры, с небольшими комнатами, но и балконами, с террасы отличный вид. Его так и стали называть позднее – «Белая дача».

Ялта. Дом А. П. Чехова в Аутке. 1899 г.

Часто писал Чехов Марии Павловне о постройке, советовался. «Делать ли у тебя в башне паркетный пол?», «Аутская дача будет и красива, и удобна. Тебе и мамаше очень понравится. К твоему приезду, т. е. к июню, будет уже все готово». В конце июля пишет: «Ялтинский дом очень хорош. Виды со всех сторон замечательные, а из твоей комнаты такие виды, что остается пожалеть, что этого дома у нас не было раньше. Флигель готов совершенно», «Все деревья, которые я посадил, принялись. Конопля, рицинусы и подсолнухи тянутся до неба». Но опять возникли задержки: «Подрядчик говорит, что дом будет готов гораздо раньше августа».

Но вот и конец августа, а дом все еще не готов. В комнате «Маши» настилают паркет. Хотели начать оклеивать обоями, но он остановил: пусть сама выберет обои. Обещано, что у нее и «мамаши» все будет кончено к 1 сентября. А пока живет Антон Павлович во флигеле. Нанял турка Мустафу, вроде дворника. Но с едой не налажено. В город спускаться далековато, так что по-настоящему обедает он не каждый день. Однако постройка и особенно работа в саду его увлекают.

Чехов придумал идею сада и воплощал ее в жизнь своими руками. Антон Павлович стремился создать сад непрерывной декоративности. Он так подбирал деревья, кустарники и цветущие многолетники, чтобы цветение одного растения сменялось цветением другого. К этой идее Чехов подошел так же серьезно и основательно, как и ко всему, что он делал. Читал специальную литературу, в подаренной ему книге П. Золотарева «Флора садоводства» им внесены многочисленные пометки. Завел тетрадку «Сад», где им вписаны 159 латинских ботанических названий растений. Саженцы и семена он выписывал из Одессы, из садового заведения «Синоп» в Сухуми, заказывал в Никитском ботаническом саду. Он мечтал, что это будет сад для неспешных прогулок, для спокойствия и умиротворения, созерцания красивых видов и вдохновения, так необходимого в творчестве. Сад «вечной весны», так Чехов определял идею своего сада.

Повсюду были проложены круговые дорожки, вдоль которых расставлены деревянные лавочки зеленого цвета, чтобы полюбоваться красивыми уголками сада. Все пространство разделено дорожками на зоны, сплошь покрытыми цветами, деревьями и кустарниками. Множество цветов – розы, хризантемы, азалии, магнолии. Кедры, кипарисы, ивы. Пальмы соседствуют с березами, так Чехов пытался объединить север и юг. К сожалению, березы засохли, не выдержали жаркого крымского климата.

В этом саду гуляли гостившие у Чехова, Левитан и Гиляровский, Бунин и Куприн, Мамин-Сибиряк и Алексей Горький. У Горького была даже любимая скамейка в дальнем углу сада, которую до сих пор называют «Горьковской».

В саду были поставлены глиняные сосуды для воды, ведь воды для полива не хватало и приходилось ее собирать. Плетистая роза Бэнкса, посаженная Антоном Павловичем в 1899 году, считается гордостью сада, и до сих пор она цветет. Это плетистая роза с вечнозелеными листьями расцветает рано, уже в мае куст укрыт мелкими желтыми цветочками.

«Здесь мной было посажено каждое дерево, и, разумеется, мне это дорого, но ведь это не главное. До меня здесь был пустырь, а я его превратил в культурное и красивое место. Лет через триста – четыреста вся Земля превратится в сплошной цветущий сад и жизнь будет для всех необыкновенно легка и удобна», – мечтал А. П. Чехов.

Наконец, в первых числах сентября 1899 года, Мария Павловна привезла ему «мамашу» Евгению Яковлевну. «Помаленьку размещаемся в большом доме. Становится сносно».

Надо было продавать Мелихово, но расставаться с имением, где все устраивалось с таким трудом, было нестерпимо жалко. «Хотел продать Мелихово и не хотел, – писал Чехов, – ничего еще не решено…»

В ноябре 1899 года дача наконец была полностью готова. Она была красива и не так тесна, как сначала думал Чехов. Внешне дом получился прекрасный. Вот как о нем вспоминал Куприн, посетивший его после завершения строительства: «Ялтинская дача Чехова стояла почти за городом, глубоко под белой и пыльной аутской дорогой. Не знаю, кто ее строил, но она была, пожалуй, самым оригинальным зданием в Ялте. Вся белая, чистая, легкая, красиво несимметричная, построенная вне какого-нибудь определенного архитектурного стиля, с вышкой в виде башни, с неожиданными выступами, со стеклянной верандой внизу и с открытой террасой вверху, с разбросанными то широкими, то узкими окнами, – она походила бы на здания в стиле moderne, если бы в ее плане не чувствовалась чья-то внимательная и оригинальная мысль, чей-то своеобразный вкус. Дача стояла в углу сада, окруженная цветником. К саду, со стороны, противоположной шоссе, примыкало, отделенное низкой стенкой, старое, заброшенное татарское кладбище, всегда зеленое, тихое и безлюдное, со скромными каменными плитами на могилах».

Но у этой дачи оказался один большой недостаток, для чахоточного больного очень существенный: зимой в ней было холодно. Чехов как мог с холодом боролся. Из двери, выходящей из спальни на балкон, сильно дуло – он заказал в Москве, в магазине Мюра и Мерилиза, специальные шторы. Но когда их прислали, они оказались «жидковаты немножко» – с балкона по-прежнему дуло.

А. П. Чехов в саду своего дома в Ялте. 1901 г.

Холоднее всего было в кабинете – там не было печи, а только камин, который Чехов зажигать не любил. В первую зиму в кабинете иногда было всего 12 градусов; даже писать было трудно – мерзли руки. Спать приходилось в шапке и туфлях. В следующие зимы теплее было не намного. «Сейчас сажусь писать, буду продолжать рассказ, но писать, вероятно, буду плохо, вяло, так как ветер продолжается и в доме нестерпимо скучно», «Вчера я не писал, ибо в моей комнате было только 11 градусов» (1–2 и 3 февраля 1903 года).

Эту Ялту, несмотря на все труды и усилия, Чехов так и не смог полюбить. Здесь ему не нравилось все: «преподлая», «гнусная» погода зимой и промозглая – осенью. Ему нужно было одеваться теплее, но в зимнем еще никто не ходил, и надевать шубу он стеснялся. Не нравилась южная природа, казавшаяся ему «холодной», вечнозеленые растения напоминали ресторанные пальмы («сидишь, точно в Стрельне»).

«С каким чисто телячьим восторгом я пробежался бы теперь в поле, около леса, около речки, около стада. Ведь, смешно сказать, уже два года, как я не видел травы».

А. П. Чехов в своём кабинете в Ялте. 1901 г.

С приездом матери жизнь Антона Павловича стала веселее. Хотя для нее все здесь было чужое и непривычное – климат, горы, татары… Все это казались экзотикой, не близкой и не православной. Да и Павла Егорыча не было рядом. От него здесь остался один только след-напоминание: икона Иоанна Богослова, которую написал он еще в Мелихове. Антон Павлович сам приказал привезти ее сюда и повесить, как дорогую память об отце.

В октябре свозил он мать и сестру посмотреть Кучукой – домик с клочком земли, который купил по случаю, из-за красоты местности. Но узкая дорога туда шла по краю обрыва, по такой круче, что женщины были просто в ужасе. Хотя само место и матери, и Марии Павловне очень понравилось. Все-таки Антон Павлович с ним промахнулся, добираться туда так тяжело, что никогда они там и не жили.

С приездом энергичной, заботливой Марии Павловны наконец-то наладилось и питание, и домашние с охотой ели приготовленную ей еду. Результат сказался быстро, даже внешний вид Чехова и его настроение совершенно изменились. Он даже в письмах писал, что обед «пока Маша здесь, стал вкусным». Обедали в час дня внизу, в прохладной и светлой столовой, и почти всегда за столом присутствовали гости. Знакомые и друзья любили бывать в этой семье, где чувствовались постоянная нежная заботливость и взаимная любовь, удивительная деликатность, чуткость и внимание к приглашенным.

В ялтинский период очень сблизился Чехов с писателем Иваном Буниным, и тот подолгу жил в чеховском доме. Куприн, навестивший здесь Чехова, писал: «Было в этой семье очень легко, тепло и уютно, и я совершенно понимаю одного писателя, который говорил, что он влюблен разом во всех Чеховых». Однако Мария Павловна работала в Москве и приезжала редко и ненадолго. Особенно тоскливо было в холодные зимние месяцы. Чехов страдал: «После того как Маша уехала, все перевернулось и идет по-старому, как до приезда Маши, и иначе невозможно».

Сестра уезжала, и Чехов оставался с матерью. Он очень любил ее, как сын был внимателен и почтителен, из путешествий всегда привозил подарки, поздравлял в письмах с именинами. И в Ялте он устроил мать отлично, и для нее привез из Подмосковья Марьюшку, какую-то Доримедонтовну, чтобы все для нее было как в Мелихове. Но ее мир и его – очень разные, вряд ли мог он с ней о чем-нибудь разговаривать, кроме хозяйства и повседневности. Он витал в совершенно иных сферах, ей непонятных.

Несмотря на удобный дом, близость матери, на успехи, было у него в Ялте постоянное чувство изгнания и тюрьмы. Где-то на горизонте Москва, Художественный театр, «Дядя Ваня». Там жизнь, театральные успехи и треволнения. Здесь он морит мух у матери персидским порошком, смотрит, как татары «усердно работают», выбирают какой-то щебень. У забора дорожка обложили камнем – события все незначительные и душу его не затрагивающие.

Сестре он почти всегда писал, еще в мелиховские времена, или о керосине, или об изразцах; купи фунт свечей, коробку сардинок, заплати какому-нибудь Роману полтора рубля. В начавшейся переписке с Книппер уже по-другому, душу приоткрывает, хотя и с ней о думах своих не пишет: «Ночью был пожар, я вставал, смотрел с террасы на огонь и чувствовал себя страшно одиноким».

Но вот прорвалось в ноябрьском письме к сестре: «Ты пишешь про театр, кружок и всякие соблазны, точно дразнишь; точно не знаешь, какая скука, какой гнет ложиться в 9 ч. вечера, ложиться злым, с сознанием, что идти некуда, поговорить не с кем и работать не для чего, так как все равно не видишь и не слышишь своей работы», «Пианино и я – это два предмета в доме, проводящие свое существование беззвучно и недоумевающие, зачем нас здесь поставили, когда на нас некому играть» (11 ноября 1899 года). Он, как всегда, слишком самокритичен, ведь именно здесь он написал замечательную повесть «В овраге».

Творить добро, благотворительность были у Чехова в крови. В Ялте, как и везде, для него составляло величайшее удовольствие помогать другим, и он постоянно для кого-нибудь что-то устраивал или организовывал. Подыскивал для знакомых и приятелей-москвичей комнаты и квартиры, выписывал для них каталоги растений, помогал начинающим писателям завязать отношения с редакциями, хлопотал о постановке чужих пьес, вечно устраивал каких-нибудь больных учительниц или земских служащих. Рекомендовал учителей в гимназии, хлопотал перед архиереем о месте для священника и, уже тяжко больной, искал через друзей протекции для московского дьякона, чтобы перевести его сына-студента из Юрьева в Москву.

Особенно много он помогал больным туберкулезом, которые съезжались в Ялту со всей России. А. Я. Бесчинский, редактор ялтинской газеты «Крымский курьер», пишет: «Мне лично точно известно, каким путем Чехов подчас помогал больным „дешево устроиться“ в Ялте. Он через меня оплачивал их квартиру или целиком вносил за них плату в приют хроников благотворительного общества, куда мне, по его поручению, случалось помещать больных». Иногда Чехов устраивал больных у себя.

Чехов загорелся идеей организовать для самых тяжелых туберкулезных больных, которых уже не принимали в обычные санатории, специальный пансион. Что-то вроде современного хосписа для чахоточных больных. Надо было привлечь общественность, и он написал воззвание: «С расширением деятельности Попечительства, все более и более выяснялась самая острая и тяжкая, наиболее трудно удовлетворимая нужда приезжих больных – устройство тяжелых больных, лихорадящих, слабых, лежачих больных. Их не принимают в официальные санатории, их боятся другие больные, и потому избегают пускать их к себе содержатели гостиниц, пансионов и меблированных комнат».

С этой целью поначалу был организован небольшой пансион «Яузлар». Но это никак не удовлетворяло огромной потребности. Был необходим обширный дом, специально оборудованный и приспособленный для санатория. Для этого нужны деньги, а денег нет… И Чехов повторно обращается к российской общественности: «Не нам, маленькой кучке ялтинских людей, удовлетворить огромную нужду едущих к нам со всех концов России больных людей… А между тем строить нужно, необходимо. Тяжело больные все едут к нам, едут со всех концов России, из Архангельска, из глухих мест Сибири, они затрачивают последние крохи, им собирают на дорогу товарищи, друзья, субсидируют учебные заведения и учреждения, где они учатся или служат, они приезжают в Ялту, как в последнюю инстанцию, где решается для них вопрос о жизни и смерти, – приезжают жалкие, одинокие, измученные…»

Горячий призыв Чехова «На помощь умирающим!» облетел всю Россию. Один из журналистов по этому поводу писал: «Кажется, ни одно воззвание не имело такого успеха, как воззвание Чехова. Пожертвования посыпались со всех сторон» (Одесские новости, 1904, № 6355). Когда было собрано около 40 тысяч рублей, Чехов добавил свои 5000 и купил дом на окраине Ялты, который при его жизни начали перестраивать под санаторий. Из окон чеховского дома и сейчас виден гортанно-туберкулезный санаторий имени Чехова.

По утрам Антон Павлович обыкновенно сиживал в саду, и при нем всегдашние адъютанты – две собаки-дворняжки, которые откуда-то появились и прижились около него, и два журавля с подрезанными крыльями, которые всегда были около людей, но в руки не давались. Журавли эти были очень привязаны к дворнику Арсению, очень тосковали, когда он отлучался. О возвращении Арсения из города весь дом узнавал по крику этих серых птиц и странным движениям, которыми они выражали свою радость, что-то вроде танца.

Работа в саду оставалась его радостью и ежедневным времяпрепровождением. Он записал в своей книжке: «Мусульманин для спасения души копает колодезь. Хорошо, если бы каждый из нас оставлял после себя школу, колодезь или что-нибудь вроде, чтобы жизнь не проходила и не уходила в вечность бесследно».

Пансионат «Яузлар». Начало XX века.

Когда друзья шутили по поводу его любви к садоводству, что он тоже свой крыжовник любит, намекая на одноименный рассказ. Чехов в ответ смеялся и говорил: «Здесь же крыжовника нет, а миндаль, грецкий орех». Этот чудный сад, насаженный им, разросся по-настоящему только после смерти Чехова. Но это целиком дело его рук.

В большой комнате располагался кабинет хозяина. Там турецкий диван, много фотографий на стенах. Темные обои, на столике разные мелочи, безделушки. Большой камин, над ним пейзаж Левитана – стога на лугу, подымающаяся луна. Письменный стол с чернильницей, свечами в подсвечниках. Сюда к Чехову приезжал молодой писатель Зайцев, чтобы показать свою рукопись. И позднее он так описал хозяина: «Все тот же Антон Павлович Чехов в пенсне, на диване, молчаливый и прохладный, но в конце концов ободряющий». По его отзыву, дом был спокойный, без роскоши и размаху, но удобный, изящный и, как Чеховым полагается, скромно-благообразный.

Никто из многочисленных посетителей никогда не видел у Чехова кабинет неубранным или разбросанную одежду в спальне, и сам он был всегда просто, но аккуратно одет, ни утром, ни поздно вечером невозможно было его застать по-домашнему, без воротничка, галстука. В этом сыне мелкого торговца, выросшем в нужде, было много природного аристократизма не только душевного, но и внешнего, и от всей его фигуры веяло благородством и изяществом. Впрочем, таким же был и его отец Павел Егорович.

В Ялте, как и в Москве, как и в Мелехове, посетители у Чехова были постоянно. Он их сам зазывал и общение любил. Кто к нему только не ходил и по каким только делам! Приходили посоветоваться, как устроиться получше, как устроить своих больных, приходили по выдуманным предлогам, так как в программу пребывания на южном берегу кроме посещений Учан-Су, Ай-Петри, массандровских подвалов и прочих достопримечательностей входил и визит к популярному писателю.

Иногда они мешали работать, мешали думать, мешали быть одному. Но и без них он обходиться не мог и потому со всеми был приветлив, любезен и корректен.

«Мне кажется, что я живу в Ялте уже миллион лет», – тоскливо писал Чехов в январе 1900 года. Он так и не смог полюбить Ялту и окрестил ее «теплой Сибирью». Помимо жалобы на то, что жить в Ялте приходится как в безвоздушном пространстве, Чехов жаловался и на многое другое:

«Дивное море, а Ялта в это море вываливает нечистоты. Чудесные горы, а Ялта не умеет провести дорог по этим горам. И те дороги, которые проведены, отравляют окрестности пылью. Настроили дворцов и вилл, но это – фасад. А за фасадом – каменные карманы с насквозь прогнившими стенами. На набережной – магазины, которым и в Париж не стыдно показаться, а в двух шагах кофейни, на ночь обращающиеся в ночлежные приюты для беспаспортных. И это – символ всей жизни Ялты. Это – кофейня, она же – ночлежка. Настоящего, прочного, органически связанного с городом населения еще нету…»

При Чехове как-то ночью сгорел маленький, но сносный городской театр, в котором тогда подвизалась опереточная труппа южного антрепренера Новикова. Город получил страховую премию. И началась волокита с вопросом о постройке нового театра. Год за годом шли, а Ялта оставалась без хотя бы скромного театра. Это очень огорчало Чехова.

«– Скучно! – признавался он. – Хоть плохой театр был, хоть не бог знает какие труппы играли, а все же – без театра, как без близкого человека. Пустота какая-то в жизни образовалась! Белое место!» И потому Чехов при первой же возможности рвался в Москву.

В январе 1900 года избрали Чехова почетным академиком по разряду изящной словесности вместе с Львом Толстым. Толстого нельзя было удивить никакой академией – он даже не поблагодарил за избрание. Чехову, в скучной ялтинской жизни, это могло послужить развлечением. Двенадцать лет назад Пушкинская премия взбудоражила всю его семью. Теперь обошлось тихо, большой чеховской семьи, которая могла бы порадоваться за писателя, рядом уже не было. Отец умер, братья переженились и разъехались, сестра в Москве.

Антон Павлович коротко поблагодарил, в письме же, как всегда, шутил, но с грустью: «Я начиная с 17 января (день именин и возведения в бессмертный чин) был болен и даже подумывал, как бы не обмануть тех, кто выбрал меня в „бессмертные“, но ничего, ожил и теперь здравствую, хотя, впрочем, с мушкой под левой ключицей».

В Ялте Чехов почти не находил интересного для себя общения, как он выражался, «жил в безвоздушном пространстве». Чаще других бывал он в доме врача, беллетриста и убежденного народника Сергея Яковлевича Елпатьевского. Тот строил дом одновременно с Чеховым, но участок обошелся ему в крупную по тем временам сумму – 28 тысяч рублей из-за великолепного вида на море и горы. И во время строительства ему приходилось обращаться за денежной помощью к Антону Павловичу Чехову, который никому не отказывал. Бывал он у докторов Бородулина и Альтшуллера. Посещал также начальницу местной женской гимназии Харкеевич и художника Ярцева. У княгини Марьи Владимировны Барятинской бывал Чехов по делам сбора средств на сооружение в Ялте санаториума для туберкулезных больных. Посещал он и квартиру боготворившей его и подвергавшейся за это со всех сторон насмешкам вдовы казанского врача Софьи Павловны Бонье, которую за это ввели в число «антоновок».

Познакомился Чехов и с Михаилом Константиновичем Первухиным – журналистом и писателем, который из-за туберкулёза лёгких в 1899 году вынужден был переехать в Ялту. Тот в 1900–1906 годах работал редактором газеты «Крымский курьер» и оставил о встречах и разговорах с Чеховым воспоминания. Первое впечатление М. К. Первухина: «Чехов – угрюмый, не словоохотливый человек». Однако со временем это негативное впечатление изменилось. Как-то Чехов разговорился и выступил с резкой критикой в адрес Ялты и ее издателей: «Не место она для литературных работников! Здесь наш брат в безвоздушном пространстве оказывается. Здесь как-то контакт с жизнью, с настоящей жизнью обрывается. А писатель – он ведь питается соками окружающей среды. Ему нужны живые наблюдения. Ему нужно, чтобы не только в нем, но и вокруг него работала мысль, шло бы творчество. Здесь этого нет, и потому писателю сюда ездить следовало бы запретить под страхом смертной казни!»

Первухин отмечал, что грубо ошибаются люди, рисующие Чехова каким-то расслабленным сентименталистом, не человеком, а ангелом во плоти. По его наблюдениям, это был человек исстрадавшийся, упорно боровшийся против беспощадного недуга и, главное, знавший, что борьба эта, собственно говоря, бесполезна. Именно это и накладывало на него оттенок глубокого трагизма. С каждым годом мрачнее становилась физиономия Чехова, все менее и менее словоохотливым делался он, словно говорение мешало ему думать его вечную думу. Все реже в разговоре проскальзывали нотки светлого и беззлобного юмора.

Но вот однажды в разговоре с Первухиным А. П. Чехов затронул одну, сильно волновавшую его, тему. Вернее, личность выдающегося русского человека, сыгравшего видную роль в истории России последней четверти XIX века, да и в жизни самого Чехова. Речь шла о А. С. Суворине.

«Не помню, в 1902 или 1903 году, – вспоминал издатель Первухин, – А. С. Суворин приезжал в Крым, в свое любимое имение в Алуште, и оттуда заехал в Ялту с исключительной целью повидаться с Чеховым. Накануне приезда Суворина к Чехову Антон Павлович заглянул ко мне в редакцию и несколько конфузливо попросил:

– Сделайте мне, Михаил Константинович, большое одолжение. Прав на это одолжение с вашей стороны я не имею никаких. Если откажете – не обидите меня, но очень и очень огорчите… Сюда приезжает старик Суворин. Если можно, не печатайте об этом ничего. Не разругайте его!»

Обращение Чехова удивило Первухина, ведь он испытывал к Суворину глубокое уважение, чтя в нем огромную организаторскую силу и большой талант. Даже зачастую расходясь радикально с «Новым временем» и иной раз пускаясь с ним в полемику, он никогда не затрагивал лично А. С. Суворина. И это он высказал Чехову.

«– Да, да! Вы правы! – обрадовался Чехов. – О старике мы с вами еще поговорим! А что я вас предупредил, так ведь это – на всякий случай! Вон у вас этот, как его… Ну, тот, который напоминает похоронные дроги, поставленные оглоблями вверх… Ну да, Дубичинский! Он ведь „лихой наездник“. Возьмет да и восприветствует старика Суворина по-своему! И ведь если бы это было идейно! А то ведь просто – ради красного словца обложит. А старик, хоть и стреляная птица, огорчится. А мне очень и очень не хотелось бы его огорчать! Бог с ним!

Несколько дней спустя Первухин сам зашел к Чехову, и тот завел снова разговор о Суворине.

– Мы с ним были большими друзьями! Потом мы разошлись. Расхождение началось с несчастного „дела Дрейфуса“, по отношению к которому, по моему мнению, „Новое время“ заняло ошибочную позицию. За последние годы между мною и Сувориным осталось уже мало общего. Но все-таки – это воспоминания молодости. Я чувствую себя очень обязанным Суворину. Пусть на него собак вешают. Пусть на него возлагают ответственность за то, в чем его личной вины очень мало, что является коллективным грехом. Но все же „старая любовь“, говорят, „не ржавеет“. И я до могилы не смогу относиться безразлично к Суворину».

Дальше Чехов горячо заговорил о положительной роли Суворина в русской жизни.

«– Кто поднял гонорар газетного работника? – говорил Чехов.

– Кто первый стал давать русским писателям такую плату, при которой культурному человеку сделалось возможным целиком отдаться газетной работе? Это сделал именно Суворин. Вы скажете, что просто-напросто он применил правильный коммерческий расчет. Да. Пусть так. Но другие не хотели, да и сейчас не хотят применять этот „правильный расчет“.

Кто вообще относился к своим сотрудникам с исключительной заботливостью? Старик Суворин! Загляните в его конторские книги, вы увидите, какие колоссальные суммы розданы Сувориным сотрудникам в виде безнадежных авансов. Кто первый стал обеспечивать своих сотрудников пенсиями? Суворин!

Знаете ли вы, например, дело с У.? Этот человек был когда-то полезным работником. Суворин его ценил. Хорошо платил. Потом У. заболел нервным расстройством и работником быть перестал. Суворин назначил ему месячное жалованье – двести рублей. Зная гордость У., Суворин отдал приказание в редакции:

– Пусть У. постоянно пишет. Принимайте его вещи, но не печатайте. Ссылайтесь на цензурные условия, на недостаток места, на что хотите. Ссылайтесь на меня лично: говорите, что данная вещь мне не понравилась и я не позволил ее печатать! А деньги платите!

И вот У. продолжает годами присылать свой материал, в большинстве случаев являющийся сумбуром, – а Суворин продолжает выплачивать ему гонорар и от времени до времени дает ему отпуск и на поездку выдает отдельную сумму…

Кто по-человечески обставил своих типографских рабочих? Кто для типографского персонала создал отличную профессиональную школу, эмеритальную кассу и т. д.? Суворин.

Кто из русских господ издателей, придя к убеждению, что данный начинающий писатель обещает со временем развернуться, – берет этого писателя к себе, любовно за ним ухаживает, бережет его, направляет его талант? Суворин.

Кто, наконец, из русских издателей способен, заранее зная, что данная книга пойдет туго, будет залеживаться десятилетиями, – все же издать такую книгу и затратить на издание многие десятки тысяч? Только Суворин!

У кого из этих русских издателей в душе живет жилка жажды творчества и кто занимается издательством не столько ради возможных выгод, сколько ради того, что этим создаются культурные ценности? Это – А. С. Суворин.

И вот когда история будет судить его, – пусть она не забудет и этих сторон жизни Суворина…»

Вот такие дифирамбы пел Чехов А. С. Суворину! Вот тут и видно его истинное отношение к Суворину, которое не изменилось и после «дела Дрейфуса». И как не правы были представители левой прессы, в частности Короленко, утверждавшие о полном разрыве Чехова с Сувориным после этого дела. Объяснялось это тем, что либералы старались всячески умалить роль Суворина в жизни и творчестве Чехова и всю заслугу его писательского величия приписывали исключительно себе. Ссылаясь на то, что в конце жизни Чехов сблизился с писателями левого толка – Горьким, Поссе, Вересаевым.

Чехов встречался с Толстым несколько раз. В августе 1895 года состоялась их первая встреча в Ясной Поляне. Чехов вспоминал: «Я прожил у него 1,5 суток. Впечатление чудесное. Я чувствовал себя легко, как дома, и разговоры наши со Львом Николаевичем были легки». По поводу этой первой встречи в Ясной Поляне С. Т. Семенов писал:

«Мне очень хотелось присутствовать при свидании Антона Павловича со Львом Николаевичем, но я должен был поехать на несколько дней в Курскую губернию, а приезд А.П. мог случиться как раз в это время. И я очень об этом сожалел. Но я съездил и вернулся из своей поездки и узнал, что Ант. Павл. в Ясную еще не приезжал и дал знать, что приедет туда сегодня или завтра. Таким образом, мне представлялась возможность увидать встречу двух больших писателей, и я предвкушал это удовольствие. В то время, когда в Ясную Поляну ожидался Чехов, Л.Н. работал над „Воскресением“; можно было ожидать, что он покажет свою работу А. П-чу. Вечером в Деминку сообщили, что А.П. приехал в Ясную Поляну и что завтра предполагается чтение первых глав „Воскресения“.

На другой день мы с В. Г. Чертковым поехали в Ясную. Приехали во время обеда. А. П. Чехов сидел рядом со Львом Николаевичем и время от времени заводил с ним разговор. Хотя А. П. уже и был подвержен своему недугу, но выглядывал таким молодцом, что на него приятно было смотреть. Спокойный, красивый, он имел такой благородный вид, и столько в нем было достоинства.

После обеда предположено было идти читать „Воскресение“. Л.Н. не совсем хорошо себя чувствовал и пошел отдохнуть, а мы, человек пять или шесть, отправились в укромный уголок и расположились читать. Сначала читал В. Г. Чертков, потом его сменил И. И. Горбунов. Между слушателями был один из сыновей Л.Н., который слушал рассказ не совсем спокойно. Его возмущала офицерская среда, описываемая его отцом: он обращался к В. Г. Черткову, бывшему гвардейскому офицеру, с вопросом – неужели большинство офицеров такие? Но А. П. слушал чтение спокойно, внимательно, молча. Читали, кажется, часа два. По окончании чтения пошли в дом, вниз, в кабинет Толстого. Л.Н. встал после отдыха, но не выходил, по случаю недомогания, из кабинета. Он с любопытством ожидал, что ему скажут по поводу его новой работы.

Антон Павлович тихо и спокойно стал говорить, что все это очень хорошо. Особенно правдиво схвачена картина суда. Он только недавно сам отбывал обязанности присяжного заседателя и видел своими глазами отношение судей к делу: все заняты были побочными интересами, а не тем, что им приходилось разрешать. В одном деле, которое шло в очередную сессию, адвокат или прокурор вместо разбирательства дела обратился с дифирамбами к сидевшему на скамье присяжных заседателей Антону Павловичу. Очень верно и то, что купца отравили, а не иным способом прикончили с ним. Антон Павлович был на Сахалине и утверждал, что большинство женщин-каторжанок сосланы именно за отравление. Неверным же ему показалось одно – что Маслову приговорили к двум годам каторги. На такой малый срок к каторге не приговаривают. Лев Николаевич принял это и впоследствии исправил свою ошибку. Когда мы вышли из кабинета Л.Н., была уже летняя ночь. Вечерний чай не был готов, и мы отправились на прогулку…»

Возвратился Чехов домой больным: «Я не совсем здоров. 8 августа я был у Л. Н. Толстого в Ясной Поляне и, вероятно, простудился у него или на обратном пути…» (Н. А. Лейкину от 29 августа 1895 года).

В ту встречу Чехов сделал для себя несколько открытий. Одно из них, что вообще-то Толстой – на особом положении, у него нет таких проблем с цензурой, как у других. В тот момент граф ждал решения по пьесе «Власть тьмы»: «Когда я был в августе у Толстого, то он, вытирая после умыванья руки, сказал мне, что переделывать свою пьесу он не будет. И теперь, вспоминая сие, думаю, что он уже тогда знал, что пьеса его будет in toto (в целом) разрешена для сцены».

Весной 1897 года у Чехова началось сильное кровотечение из лёгких. Его срочно положили в больницу. 28 марта Толстой посетил Чехова в московской клинике. Конечно, Антона Павловича обрадовал его приход. Да только Лев Николаевич не учёл, что имеет дело с больным человеком, которого надо щадить. «После того вечера, когда был Толстой (мы долго разговаривали), в 4 часа утра у меня опять шибко пошла кровь», – отмечал Чехов.

И так описывал их беседу: «Говорили о бессмертии. Он признаёт бессмертие в кантовском виде; полагает, что все мы (люди и животные) будем жить в начале (разум, любовь), сущность и цель которого для нас составляет тайну. Мне же это начало, или сила, представляется в виде бесформенной студенистой массы, моё я – моя индивидуальность, моё сознание сольются с этой массой – такое бессмертие мне не нужно, я не понимаю его, и Лев Николаевич удивлялся, что не понимаю».

Творчество Чехова восхищало Толстого, не нравились ему лишь его пьесы. Воспоминания Семенова С. Т.: «Помню, как Л.Н. восхищался небольшим рассказом А.П. „Супруга“, напечатанным в сборнике Общества любителей российской словесности „Почин“. Хвалил рассказ „На подводе“, напечатанный в „Русск. вед.“, „Душечку“ же, появившуюся в „Семье“, он перечитывал несколько раз и говорил, что это такая прелесть, которой не скоро найдешь не только у других писателей, но и у Чехова».

В дневнике П. А. Сергеенко имеется запись от 27 января 1899 г.: «Москва. У Льва Николаевича… Восторг Л. Н. от „Душечки“ Чехова. Это перл. Подобно бумаге лакмусу, она производит различные эффекты. Он цитирует на память целые фразы. Как хорош в нем язык телеграфиста, „хохороны“ и проч. В „Душечке“ выведена истинно женская любовь».

Но надо сказать, что Толстой расходился с Чеховым в восприятии образа «Душечки» и ценил в нем не то, что хотел выразить автор. Помещая рассказ в составленный им в 1906 году сборник «Круг чтения», он сопроводил его послесловием, в котором дает свое объяснение рассказа. По его мнению, Чехов хотел посмеяться над «жалкой» «Душечкой», хотел «проклясть слабую, покоряющуюся, преданную мужчине, неразвитую женщину… но бог поэзии запретил ему и велел благословить, и он благословил и невольно одел таким чудным светом это милое существо, что оно навсегда останется образцом того, чем может быть женщина для того, чтобы быть счастливой самой и делать счастливыми тех, с кем ее сводит судьба». В соответствии с этими взглядами Толстой выбросил в тексте рассказа некоторые снижающие образ «Душечки» штрихи в ее характеристике.

1898 год. Чехов в Крыму. Ему нужны деньги, чтобы построить дом в Ялте, перевезти туда мать. И он продал права на свои рассказы издателю Марксу. А позже узнал, что именно Толстой просил за него Маркса.

Чехов говорил: «Я Толстого знаю, кажется, хорошо знаю, и понимаю каждое движение его бровей, но все же я люблю его», «Я боюсь смерти Толстого. Если бы он умер, то у меня в жизни образовалось бы большое пустое место».

Тем временем Лев Николаевич поддержал разрушительную секту духоборов. Их выселяли из страны – и граф напечатал свое «Воскресение», где кощунственно писал о литургии. Затем демонстративно передал гонорар духоборам. На это отреагировал Чехов, который прочел «Воскресение» залпом. «Самое неинтересное – это все, что говорится об отношениях Нехлюдова к Катюше, и самое интересное – князья, генералы, тётушки, мужики, арестанты, смотрители», «Конца у повести нет, а то, что есть, нельзя назвать концом». И всё! Кощунства он не заметил.

Л. Н. Толстой в январе 1900 года посмотрел в Художественном театре чеховского «Дядю Ваню». Он и прежде говорил Антону Павловичу, что пьесы Шекспира – дрянь, а пьесы Чехова – совсем дрянь. И на спектакле Толстой так возмутился, что… придумал очень хороший сюжет для «Живого трупа». Говорили, что Лев Николаевич признавал авторитет только одного драматурга – себя. И не хотел признавать, что живет в питательной среде, где таланты поддерживают и обогащают друг друга.

Когда вышел первый том рассказов Чехова в издании Маркса, Л.Н. с большим вниманием остановился на юморе Чехова. Он говорил, что в наше время он – первоклассный юморист. В прошлом с ним могли сравняться только Гоголь и Слепцов. Рассказ «Драма» до того восхищал Льва Николаевича, что он его пересказывал бесчисленное количество раз и всегда смеялся от души. Восхищали его и детские фигуры Чехова, вроде «Ваньки», пишущего письмо к деду. И только некоторые из юмористических вещей ему казались непонятными, как, например, «Роман с контрабасом» и «Скорая помощь».

В 1900 году Лев Толстой заболел. Антон Павлович жалел Толстого и сильно переживал за него. Он писал M. О. Меньшикову, 28 января 1900 года, Ялта: «Болезнь напугала меня и держала в напряжении. Я боюсь смерти Толстого. Если бы он умер, то у меня в жизни образовалось бы большое пустое место. Во-первых, я ни одного человека не любил так, как его; я человек неверующий, но из всех вер считаю наиболее близкой и подходящей для себя именно его веру. Во-вторых, когда в литературе есть Толстой, то легко и приятно быть литератором; даже сознавать, что ничего не сделал и не делаешь, не так страшно, так как Толстой делает за всех. Его деятельность служит оправданием тех упований и чаяний, какие на литературу возлагаются. В-третьих, Толстой стоит крепко, авторитет у него громадный, и, пока он жив, дурные вкусы в литературе, всякое пошлячество, наглое и слезливое, всякие шершавые, озлобленные самолюбия будут далеко и глубоко в тени. Только один его нравственный авторитет способен держать на известной высоте так называемые литературные настроения и течения. Без него бы это было беспастушное стадо или каша, в которой трудно было бы разобраться».

В 1901–1902 годах Толстой прожил в Крыму в Гаспре около девяти месяцев. Поездка Толстого была вызвана необходимостью укрепить здоровье после тяжелой болезни, которую писатель перенес летом 1901 года. Граф Толстой воспользовался приглашением графини С. В. Паниной и жил на ее великолепной даче. Ныне это санаторий «Ясная Поляна». Выстроенная в 30-х годах XIX века, она была похожа на средневековый замок с двумя башнями с северного фасада. С южной стороны дача имела огромные террасы, с которых открывался прекрасный вид на море. Здесь Толстой и принимал в гостях Чехова. Антон Павлович сильно переживал каждую болезнь Толстого.

Иван Алексеевич Бунин вспоминал, что Чехов говорил не раз в суровом и грустном раздумье: «– Вот умрет Толстой, все к чёрту!

– Литература?

– И литература…»

3 февраля 1902 года из Ялты Антон Павлович пишет актрисе М. П. Алексеевой (Лилиной): «Есть одна новость, очень приятная, – это выздоровление Льва Толстого. Граф был болен очень серьезно, у него началось воспаление легких, от которого старики такие, как он, обыкновенно не выздоравливают. Дня три мы ждали конца, и вдруг наш старик ожил, стал подавать надежды. В настоящее время, когда я пишу Вам это, надежда достаточно окрепла, и когда Вы будете читать письмо, то Л<ев> Н<иколаевич>, вероятно, будет уже здоров».

А. П. Чехов и Л. Н. Толстой в Крыму. 1901 г.

Льва Толстого кончина Антона Павловича в 1904 году опечалила. Лев Николаевич даже признал: «По технике он, Чехов, гораздо выше меня». И как-то сказал: «Чехов – это Пушкин в прозе. Вот как в стихах Пушкина каждый может найти что-нибудь такое, что пережил сам, так и в рассказах Чехова, хоть в каком-нибудь из них, читатель непременно увидит себя и свои мысли…»

Из воспоминаний Марии Павловны Чеховой: «Личное знакомство Антона Павловича с Горьким состоялось в Ялте в марте 1899 года. С этого времени Алексей Максимович был частым гостем в нашем доме. Был он и в апреле 1900 года, когда в Крым приезжал в полном своем составе Московский Художественный театр для того, чтобы показать больному брату спектакли „Чайка“ и „Дядя Ваня“. Алексей Максимович приехал тогда по настоятельному приглашению Антона Павловича, стремившегося познакомить Горького с театром, увлечь драматургией и побудить его написать пьесу. <..> Вдохновленный реалистическим искусством театра, Горький после этой встречи приступил к работе над пьесой и в конце 1901 года закончил свою первую пьесу „Мещане“. В 1902 году она впервые была поставлена на сцене Художественного театра, теперь носящего имя Горького».

Из воспоминаний И. Бунина: «В 1899 году весной иду как-то в Ялте по набережной и вижу: навстречу идет с кем-то Чехов, закрывается газетой, не то от солнца, не то от этого кого-то, идущего рядом с ним, что-то басом гудящего и все время высоко взмахивающего руками из своей крылатки. Здороваюсь с Чеховым, он говорит: „Познакомьтесь, Горький“. Знакомлюсь, гляжу и убеждаюсь, что в Полтаве описывали его правильно: и крылатка, и вот этакая шляпа, и дубинка. Под крылаткой желтая шелковая рубаха, подпоясанная длинным и толстым шелковым жгутом кремового цвета, вышитая разноцветными шелками по подолу и вороту.

Только не детина и не ражий, а просто высокий и несколько сутулый, рыжий парень с зеленоватыми глазками, с утиным носом в веснушках, с широкими ноздрями и желтыми усиками, которые он, покашливая, все поглаживает большими пальцами: немножко поплюет на них и погладит. Пошли дальше, он закурил, крепко затянулся и тотчас же опять загудел и стал взмахивать руками. Быстро выкурив папиросу, пустил в ее мундштук слюны, чтобы загасить окурок, бросил его и продолжал говорить, изредка быстро взглядывая на Чехова, стараясь уловить его впечатление. Говорил он громко, якобы от всей души, с жаром и все образами, и все с героическими восклицаниями, нарочито грубоватыми, первобытными.

Это был бесконечно длинный и бесконечно скучный рассказ о каких-то волжских богачах из купцов и мужиков – скучный прежде всего по своему однообразию гиперболичности, – все эти богачи были совершенно былинные исполины, – а кроме того, и по неумеренности образности и пафоса. Чехов почти не слушал. Но Горький все говорил и говорил…»

Воспоминания Марии Павловны есть в двух вариантах. Первый вариант – причесанные и приглаженные воспоминания, которые подверглись жесткой правке «в духе времени». Второй вариант – воспоминания той же Марии Чеховой, но не те, что вышли в книге, а другие, непричесанные, собранные ее племянником Сергеем Михайловичем Чеховым (из книги Г. А. Шалюгина «Чехов: жизнь, которой мы не знаем»). О дружбе с Горьким в них сказано следующее:

«Антон Павлович любил Горького и считал его своим литературным наследником. В знак этих чувств он подарил Горькому великолепные часы. Но, когда Горький приходил к Антону Павловичу в Ялте, он чувствовал себя выбитым из колеи. Дело в том, что Горький обычно приводил с собой ораву разных мелкокалиберных писак и стихоплетов. Антону же Павловичу хотелось беседовать с Горьким наедине.

– Зачем он водит ко мне этих людей? – говорил он сестре. Те дни, в которые приходил Горький, Антон Павлович считал выпавшими.

Также Антону Павловичу, человеку порядка, привыкшему садиться за стол всей семьей и в определенный час, мешало, что Горький иногда вдруг перед самым обедом или даже из-за стола выходил на улицу с кем-то беседовать. Антон Павлович в таких случаях не мог есть, обед остывал и получалось осложнение. Мария Павловна остро это чувствовала и поэтому относилась к Горькому без распростертых объятий.

Ялта. А. П. Чехов и А. М. Горький. 1900 г.

…У Марии Павловны с Горьким были отношения натянутые. Она в особенности не переносила, когда Горький приходил в красной рубахе, одетой на голое тело, и, запуская руку под рубаху, всей пятерней чесал себе живот. Антону Павловичу Горький говорил, окая, про Марию Павловну:

– Она относится ко мне жестоко».

В 1902 году, за два года до смерти, состоялся разговор Чехова со студентом Горного института, производившим в имении Морозова разведку на каменный уголь, А. Н. Серебровым. Чехов отзывался о творчестве Горького, и студент оставил об этом воспоминания:

«Вечером Чехов пригласил меня пить чай на террасу. Отказаться было невозможно. После первых неуверенных, нащупывающих собеседника фраз о том, какой налить чай – крепкий или слабый, с сахаром или с вареньем, речь зашла о Горьком. Тема была легкая. Я знал, что Чехов любит и ценит Горького, и со своей стороны не поскупился на похвалы автору „Буревестника“. Вскоре я просто задыхался от междометий и восклицательных знаков.

– Извините… Я не понимаю… – оборвал меня Чехов с неприятной вежливостью человека, которому наступили на ногу. – Вот вам всем нравятся его „Буревестник“ и „Песнь о Соколе“… Я знаю, вы мне скажете – политика! Но какая же это политика? „Вперед без страха и сомненья!“ – это еще не политика. А куда вперед – неизвестно?! Если ты зовешь вперед, надо указать цель, дорогу, средства. Одним „безумством храбрых“ в политике никогда и ничего еще не делалось. Это не только легкомысленно, это – вредно. Особенно вот для таких петухов, как вы…

От изумления я обжегся глотком чая.

– „Море смеялось“, – продолжал Чехов, нервно покручивая шнурок от пенсне. – Вы, конечно, в восторге!.. Вот вы прочитали – „море смеялось“ и остановились. Вы думаете, остановились потому, что это хорошо, художественно. Да нет же! Вы остановились просто потому, что сразу не поняли, как это так: море – и вдруг смеется?.. Море не смеется, не плачет, оно шумит, плещется, сверкает… Посмотрите у Толстого: солнце всходит, солнце заходит… птички поют… Никто не рыдает и не смеется. А ведь это и есть самое главное – простота…

Длинными пальцами он трогал близлежащие предметы: пепельницу, блюдечко, молочник и сейчас же с какой-то брезгливостью отпихивал их от себя.

– Вот вы сослались на „Фому Гордеева“, – продолжал он, сжимая около глаз гусиные лапки морщин. – И опять неудачно! Он весь по прямой линии, на одном герое построен… И все персонажи говорят одинаково, на „о“… Романы умели писать только дворяне. Нашему брату – мещанам, разнолюду – роман уже не под силу. Вот скворешники строить, на это мы горазды. Недавно я видел один такой: трехэтажный, двенадцать окошечек и резное крылечко, а над крылечком надпись: трах! тир!.. Парфенон, а не скворешник!.. Чтобы строить роман, необходимо хорошо знать закон симметрии и равновесия масс. Роман – это целый дворец, и надо, чтобы читатель чувствовал себя в нем свободно, не удивлялся бы и не скучал, как в музее. Иногда надо дать читателю отдохнуть и от героя, и от автора. Для этого годится пейзаж, что-нибудь смешное, новая завязка, новые лица… Сколько раз я говорил об этом Горькому, не слушает… Гордый он – а не Горький!..

– …Да не-ет! – отмахиваясь от меня, как от табачного дыма, сердился Чехов. – Вы совсем не то цените в Горьком, что надо. А у него действительно есть прекрасные вещи. „На плотах“ – например. Помните? Плывут в тумане… ночью… по Волге… Чудесный рассказ! Во всей нашей литературе я знаю только еще один такой, это „Тамань“ Лермонтова…

Наступившее молчание свидетельствовало о моем полном ничтожестве… Как утопающий за соломинку, я ухватился за „декадентов“, которых считал „новым течением в литературе“.

– Никаких декадентов нет и не было, – безжалостно доконал меня Чехов. – Откуда вы их взяли?.. Во Франции – Мопассан, а у нас стали писать маленькие рассказы, вот и все новое направление в литературе. А насчет декадентов – так это их „Зритель“ в „Новом времени“ так выругал, они и обрадовались. Жулики они, а не декаденты! Гнилым товаром торгуют… Религия, мистика и всякая чертовщина! Русский мужик никогда не был религиозным, а черта он давным-давно в баню под полок упрятал. Это все они нарочно придумали, чтобы публику морочить. Вы им не верьте. И ноги у них вовсе не „бледные“, а такие же, как у всех, – волосатые.

Разговор снова оборвался. Чехов невкусно, как лекарство, глотал остывший чай…

– Ну, какой же Леонид Андреев писатель? Это просто помощник присяжного поверенного, которые все ужасно как любят красиво говорить…

Или:

– Почему вы против Суворина? Он умный старик и любит молодежь… У него все берут в долг, и никто не отдает.

Или:

– Студенты бунтуют, чтобы прослыть героями и легче ухаживать за барышнями…

Я обиделся за студентов и свирепо замолчал. Чехов это заметил и переменил разговор».

Горький оказался связью Чехова с миром, ему вовсе не подходящим, куда он, собственно, и не вошел, но соприкоснулся: с марксистами. Считал, что они «рыжие» – главный их признак. Бегло упоминает еще о «марксистах с надутыми физиономиями». Но появляются первые марксистские журналы «Начало», «Жизнь» – и в этой «Жизни» в № 1 за 1900 год появляется повесть Чехова «В овраге». О ней Горький написал восторженную статью.

Либералы и Горький были в восторге, и в объявлении журнал выдвинул имя Чехова крупным шрифтом. Как и раньше, в случае сходном, Чехов написал и этому редактору (Поссе): не надо выделять, пусть будет он как все, как сотоварищи.

Для марксизма могло быть в этой повести интересно только внешнее: что Цыбукин – «кулак», что в его лавке продавали иногда тухлое, что рабочие жили плохо, а фабриканты Хрымины хорошо.

В этой повести, как и в «Дяде Ване», внутренне побеждают смиренные и святые. Партия Аксиньи, Цыбукина, Хрыминых – это одно, а Варвара, Костыль и особенно Липа – другое. Во внешнем всегда правят и будут править одни, во внутреннем всегда побеждать другие. В жизни оврага они гонимы, нищи и незаметны. Аксинья может отлично обварить из злобы младенца Липы, и в овражной жизни это ей проходит безнаказанно, даже она и преуспевает потом в союзе с Хрымиными. Но вверху побеждает Липа. Когда безвинно погиб от людской злобы младенец Никифор и Липа несет тельце его из больницы домой в Уклеево, ей встречаются ночью у костра мужики, старик и парень. И она рассказывает им о своей печали:

«Старик поднял уголек, раздул – осветились только его глаза и нос, потом, когда отыскали дугу, подошел с огнем к Липе и взглянул на нее; и взгляд его выражал сострадание и нежность.

– Ты мать, – сказал он. – Всякой матери свое дитя жалко. Потом опять стало темно, длинный Вавила возился около телег.

– Вы святые? – спросила Липа у старика.

– Нет, мы из Фирсанова».

Старик взял Липу с собой в телегу, подвез. И тут, под русским небом, в тишине звезд наших происходит разговор, почти возводящий к Священному Писанию. Липа рассказывает, как весь день мучился ее ребенок. «Господи батюшка, Царица Небесная! Я с горя так все и падала на пол. Стою и упаду возле кровати. И скажи мне, дедушка, зачем маленькому перед смертью мучиться? Когда мучается большой человек, мужик или женщина, то грехи прощаются, а зачем маленькому, когда у него нет грехов? Зачем? – А кто ж его знает! – ответил старик. Проехали с полчаса молча. – Всего знать нельзя, зачем да как, – сказал старик. – Птице положено не четыре крыла, а два, потому что и на двух летать способна; так и человеку положено знать не все, а только половину или четверть. Сколько надо ему знать, чтобы прожить, столько и знает».

Липа не живет больше в доме Цыбукиных, она живет с матерью, и они бедны, но Царство Божие именно в них: мир души, свет и благоволение.

А вот как кончается чеховская повесть: вечер, очень светлый и ясный. Бабы и девки возвращаются домой со станции, где нагружали вагоны кирпичом. Спускаясь в Уклеево, в этом златистом осеннем вечере встретили они старика Цыбукина. «Липа и Прасковья немножко отстали, и, когда старик поравнялся с ними, Липа поклонилась низко и сказала:

– Здравствуйте, Григорий Петрович!

И мать тоже поклонилась. Старик остановился и, ничего не говоря, смотрел на обеих; губы у него дрожали, и глаза были полны слез. Липа достала из узелка у матери кусок пирога с кашей и подала ему. Он взял и стал есть… Липа и Прасковья пошли дальше и долго потом крестились».

Это и есть конец той удивительной повести, которая начинается дьячком, съевшим всю икру, а кончается словом «крестились». Это Чехов, Горький так бы не написал.

Литературная манера этих писателей качественно различалась. Чехов прокламировал в качестве одного из основных принципов своей эстетики именно принцип художественной сдержанности. «Когда изображаете горемык и бесталанных и хотите разжалобить читателя, то старайтесь быть холоднее – это дает чужому горю как бы фон, на котором оно вырисуется рельефнее», – учит Чехов.

«Над рассказами можно и плакать и стонать, можно страдать заодно со своими героями, но, полагаю, нужно это делать так, чтобы читатель не заметил. Чем объективнее, тем сильнее выходит впечатление… Чем чувствительнее положение, тем холоднее следует писать и тем чувствительнее выйдет. Не следует обсахаривать… Широко и легко можно писать не только о барышнях, блинах и фортепьянах, но даже о слезах и нужде».

В свете этих суждений легко понять неприязнь Чехова ко всякого рода патетике и его оценки горьковского таланта как «большого», «настоящего», «несомненного», но в то же время «грубого, рудиментарного», «невыдержанного, залихватского».

Довольно давно, еще осенью 1889 года, Чехов написал пьесу «Леший». Это была комедия в четырех актах. Автор получил тысячу рублей гонорара, пьесу поставили в Москве у Абрамовой и Соловцова. Она не провалилась, как позже в Петербурге «Чайка», однако этим дело и ограничилось. Ленскому Чехов написал, что «Леший» идет 31 октября в Александринском театре. Но ошибся, пьесу просто не приняли. Председателем Литературно-театрального комитета был тот самый Григорович, который приветствовал его приход в литературу. Он же и забраковал теперь «Лешего». Чехов очень обиделся, назвал его «двоедушным», и отношения их испортились. Но Григорович был прав. Чехов сам скоро понял, что пьеса слаба. Печатать ее раздумал. А позже был просто в ужасе от нее.

Все-таки не все было так плохо в этом произведении. Были удачные сцены, оставалось некое зерно, которому надлежало прорасти. И оно проросло в «Дяде Ване», написанном в 1896 году. К слову сказать, были и те, кто считал пьесу «Леший» даже более интересной, чем последующий, знаменитый «Дядя Ваня».

Главный герой, доктор Астров, написан Чеховым удивительно – это умный, тонкий, деятельный человек. Именно он говорит те замечательные слова, которые вошли во все книги под названием «В мире мудрых мыслей». Это фраза: «В человеке должно быть все прекрасно – и лицо, и одежда, и душа, и мысли!» Великие слова великого писателя Чехова. Астров жалеет леса и осуждает их неразумное истребление. И, насаждая свои питомники, Астров, в преддверии «Трех сестер» и «Вишневого сада», мечтает о будущем «через сто, двести лет», и его занимает, будет ли счастлив человек «через тысячу лет».

Интересен образ и дяди Вани – Ивана Петровича Войницкого. Это мужчина 47 лет от роду, всю жизнь потративший на работу в своей деревне для содержания и выплаты долгов по имению, а также ради содержания профессора Серебрякова и его супруги. Человек этот не нажил себе ни жены, ни детей. Только племянница, дочь Серебрякова от первого брака Соня, скрашивает, а точнее разделяет, тяготы сельской жизни и самопожертвования.

Есть в пьесе и мотив бездельно-томящихся, неплохих, но слабых людей (Елена Андреевна). Кажется, что и она скоро скажет то же, что восклицали чеховские три сестры, – «в Москву, в Москву!».

По-настоящему же украшают жизнь некрасивые и смиренные. Их в пьесе трое. Как бы целая партия: Соня, Телегин (Вафля) и нянька. Телегин, у которого лицо в оспинках и от кого давно сбежала жена, жалуется няньке, что его назвали приживалом. «И так мне горько стало». Нянька ему говорит: «А ты без внимания, батюшка. Все мы у Бога приживалы».

Астров думает о тех, кто будет жить после «нас», и вот те, «для которых мы теперь пробиваем дорогу, помянут ли нас добрым словом? Нянька, ведь не помянут!».

Нянька отвечает ему: «Люди не помянут, зато Бог помянет». Нянька эта замечательна. В ней есть простота и свет, как в о. Христофоре из «Степи». Она всех утешает, всех согревает так же естественно, как делали это и Евгения Яковлевна Чехова, и сестра ее Федосья Яковлевна, которую считал Антон Павлович святою. Некрасивая девушка Соня, влюбленная без надежды в Астрова, в тяжкую минуту прижимается к этой же няньке Марине («Нянечка! Нянечка!» – «Ничего, деточка», «Дрожишь, словно в мороз!.. Ну, ну, сиротка, Бог милостив»).

И при той же няньке Соня заключает пьесу прославленными словами, которые слушал театр в глубочайшей тиши, в сдержанных слезах и волнении: «Мы отдохнем! Мы услышим ангелов, мы увидим все небо в алмазах, мы увидим, как все зло земное, все наши страдания потонут в милосердии, которое наполнит собою весь мир, и наша жизнь станет тихою, нежною, сладкою, как ласка. Я верую, верую… Мы отдохнем».

Лишь в 1889 году монументально-величественный Южин, поклонник «Эрнани», пожелал поставить эту пьесу в Малом театре. Одновременно пожелал и Немирович для Художественного. Чехов был смущен, не знал, как поступить. Помогла бестактность дирекции Малого театра, которые хотели переделок для третьего акта. Пьеса досталась Немировичу. 26 октября 1899 года явилась она на сцене Художественного театра. Станиславский играл Астрова, Книппер – Елену Андреевну, Лилина – Соню, Войницкого – Вишневский, Вафлю – Артем, няньку – Самарина – все играли превосходно. Говорили, что лучше всех была Лилина (Мария Петровна Алексеева-Станиславская), жена Константина Сергеевича. Простая, очаровательная, она так была верна, трогательна во всех своих словах, действиях. Герои пьесы – терпеливые и смиренные – заслонили собою всех, вся пьеса стала прославлением смиренных тружеников.

Занавес медленно задергивался, сходился с двух сторон к середине, обнаруживая на своем сукне чайку, символ театра. А в зрительном зале мелькали у женских глаз белые платочки. Кой-где плакали и откровенно.

«Дядя Ваня» на сцене МХТ. Соня – Лилина, Серебряков – Лужский, Вафля – Артем, Елена Андреевна – Книппер, Астров – Станиславский, Марина – Самарина

Книппер писала с своих воспоминаниях: «В сезон 1899/1900 года мы играли „Дядю Ваню“. С „Дядей Ваней“ не так было благополучно. Первое представление похоже было почти на неуспех. В чем же причина? Думаю, что в нас. Играть пьесы Чехова очень трудно: мало быть хорошим актером и с мастерством играть свою роль. Надо любить, чувствовать Чехова, надо уметь проникнуться всей атмосферой данной полосы жизни, а главное – надо любить человека, как любил его Чехов, и жить жизнью его людей. А найдешь то живое, вечное, что есть у Чехова, – сколько ни играй потом образ, он никогда не потеряет аромата, всегда будешь находить что-то новое, не использованное в нем.

В „Дяде Ване“ не все мы сразу овладели образами, но чем дальше, тем сильнее и глубже вживались в суть пьесы, и „Дядя Ваня“ на многие-многие годы сделался любимой пьесой нашего репертуара. Вообще пьесы Чехова не вызывали сразу шумного восторга, но медленно, шаг за шагом внедрялись глубоко и прочно в души актеров и зрителей и обволакивали сердца своим обаянием. Случалось не играть некоторые пьесы несколько лет, но при возобновлении никогда у нас, артистов и режиссеров, не было такого отношения: ах, опять старое возобновлять! К каждому возобновлению приступали мы с радостью, репетировали пьесу, как новую, и находили в ней все новое и новое…»

Пьеса «Дядя Ваня» игралась во многих российских театрах как в дореволюционный период, так и в советский и постсоветский периоды. Пьеса эта с успехом шла и во многих театрах мира. И в настоящее время она все еще популярна. В Англии эта пьеса была адаптирована для сцены британским драматургом Аланом Эйкборном под названием «Дорогой дядя», который перенес действие в 1930-е годы в Озерный край. Ее премьера состоялась в сентябре 2011 года в театре Стивена Джозефа.

В январе 2014 года Еврейская театральная труппа поставила «ТуБишВаня», современную адаптацию, в которой были кроме основного сюжета были затронуты еврейские и экологические темы. В 2023 году американская постановка «Дяди Вани» прошла в театре на Манхэттене. Режиссером выступил Джек Серио, а переводчиком – Пол Шмидт. С апреля 2024 года в театре Вивиан Бомонт идет бродвейская постановка «Дяди Вани» режиссера Лилы Нойгебауэр. Эта пьеса А. П. Чехова была экранизирована во многих странах мира.

В МХТ играли чеховские пьесы – «Чайку», «Дядю Ваню». Теперь без этих двух пьес репертуар театра был просто немыслим. И все просили Чехова непременно написать еще одну, новую пьесу! Но он все тянул, плохо себя чувствовал, да и настоящий контакт с театром никак не налаживался. Зимой писатель по настоянию врачей жил в Ялте, а когда приезжал летом в Москву, то театральный сезон был уже закончен. Даже «Чайку» в МХТ он видел всего лишь один раз в мае 1899 года, когда ее сыграли лишь для одного его, без публики. Чтобы сойтись ближе со своим любимым автором и продемонстрировать ему наконец свою замечательную игру, актеры МХТ решили весной 1900 года отправиться в Крым.

С собой они везли пьесы: «Чайка», «Дядя Ваня», «Одинокие» и «Гедда Габлер». Собирались они играть в Севастополе и Ялте. Чехов с огромным нетерпением ждал приезда «художников», ведь он сильно скучал в Ялте, находясь там, по собственным словам, «в безвоздушном пространстве».

В связи с приездом театра у Чехова появилось много новых забот, но он не забывал и о чахоточных больных, нуждавшихся в его помощи. В письме к артисту Художественного театра А. Л. Вишневскому Чехов писал: «Вчера княгиня Барятинская взяла адрес Владимира Ивановича (Немировича-Данченко. – Примеч. авт.), хочет просить его и Алексеева (Станиславского. – Примеч. авт.) сыграть в пользу ее санатории. Если решите играть в чью-нибудь пользу, то играйте в пользу „Попечительства о приезжих больных“, которое страшно нуждается в деньгах. У Барятинской много денег, ей помогают и правительство, и аристократы, у попечительства же пока нет ничего и никого, кроме меня и еще двух-трех человечков». Художественный театр выполнил просьбу писателя и помог деньгами попечительству.

С ведущей актрисой МХТ Книппер Чехов переписывался с осени 1899 года. У них сложились дружеские отношения, и она приехала в Ялту раньше других актеров вместе с Марией Павловной. И удивилась тому, как быстро ялтинский дом превратился из абсолютно нежилого состояния, из строительной площадки в уютное жилище. В это же время был в Ялте и А. М. Горький, который становился все более популярен. Он бывал у Антона Павловича и увлекательно рассказывал о своих скитаниях.

Наконец, на Пасхальную неделю 1900 года, театр отправился на юг. На Страстной двинулись из Москвы всем табором: с женами, детьми, няньками. Остановились в Севастополе в гостинице Киста. Для города это стало большим событием, и все билеты были распроданы заранее. Пасху очень весело встретили все вместе в Севастополе. Станиславский рассказывал, что после разговения, на рассвете, пошли они к морю, где «пели цыганские песни и декламировали стихи». Начались приготовления к спектаклям, репетиции. На второй день Пасхи приехал в Севастополь и Чехов. Актеры встречали его на пристани. Он последним вышел из кают-компании, выглядел, по мнению встречающих, неважно. А в Севастополе было в это время холодно, ветрено. Станиславский вспоминал:

«У него были грустные, больные глаза… По общей бестактности, посыпались вопросы о его здоровье.

– Прекрасно. Я же совсем здоров, – отвечал, как всегда, Антон Павлович.

Несмотря на резкий холод, он был в легоньком пальто. Об этом много говорили, но он опять отвечал коротко:

– Послушайте! Я же здоров!

В театре была стужа, так как он был весь в щелях и без отопления…» (К. С. Станиславский, 1900 год).

В театре Чехова любили, относились к нему чуть ли не восторженно. Гастроли прошли отлично. Правда, играли в холодном театре, в актерских уборных из щелей дуло, актрисы переодевались рядом в гостинице. Чтобы получить полный свет в «Чайке», Немирович распорядился дать такой ток, что погасло освещение в половине городского сада. Но все это мелочи, а главное, что был большой успех.

Для Чехова все это было большим развлечением, разнообразием в сравнении с ялтинской скукой. «Антон Павлович любил приходить во время репетиций, – вспоминал Станиславский, – но так как в театре было очень холодно, то он только по временам заглядывал туда, а большую часть времени сидел перед театром, на солнечной площадке, где обыкновенно грелись на солнышке актеры. Он весело болтал с ними, каждую минуту приговаривая:

– Послушайте, это же чудесное дело, это же замечательное дело – ваш театр.

Это была, так сказать, ходовая фраза у Антона Павловича в то время. Обыкновенно бывало так: сидит он на площадке, оживленный, веселый, болтает с актерами или с актрисами – особенно с Книппер и Андреевой, за которыми он тогда ухаживал, – и при каждой возможности ругает Ялту».

Из Севастополя театр перебрался в Ялту. Там произошло то же самое: восторги, поклонение, триумф. Но теперь вся ватага актеров в свободные часы толклась в доме Чехова. Завтраки, обеды, чаи – непрерывно. В Ялту съехались и писатели: Горький, Бунин, Елпатьевский, Мамин-Сибиряк, издатель «Журнала для всех» Миролюбов… И тоже держались при нем.

Мать и сестра писателя не успевали убирать стол: завтраки сменялись обедами, обеды – чаем. И так до вечера, пока все не уезжали на спектакль в театр. Ольга Леонардовна помогала Марии Павловне по хозяйству, по-видимому демонстрируя свою близость к Чехову.

«Брат очень любил такое оживление в своем доме, – вспоминала Мария Павловна, – и ходил довольный, радостный, как именинник… Незабываемые дни, окончательно сблизившие Антона Павловича со всей труппой Художественного театра!»

Единственной неприятностью оставались для Чехова выходы на сцену после спектакля на вызов публики… И чтобы не раскланиваться, он стал в конце спектакля удирать из театра или прятаться в артистических уборных.

Однако в заключительный день гастролей Художественного театра в Ялте, когда шла «Чайка», Антон Павлович не смог избежать чествования.

«Все аплодировали, кричали, бесновались. Тогда же брату поднесли пальмовые ветви с красной лентой и надписью: „Глубокому истолкователю русской действительности“ и большой адрес с массой подписей… Об этом приезде в Ялту Художественного театра нам долго напоминали оставленные в нашем саду качели и скамейка из декораций „Дядя Ваня“», – вспоминала сестра писателя.

Тогда же влюбившийся в Художественный театр Чехов уговорил гостившего в Ялте А. М. Горького изучить сцену и написать пьесу для театра. И специально для МХТ тот написал пьесу «Мещане», а затем «На дне».

Актеры Московского Художественного театра с А. П. Чеховым и М. А. Горьким в Ялтинском городском саду. 1900 г.

Но надо было возвращаться в Москву, репетировать. Вскоре приехал в Москву и Антон Павлович, ему казалось пусто в Ялте после бурной жизни и смятения, которые внес приезд МХТ в Крым. Возможно, что хотел он повидаться с больным Левитаном. Об этом пребывании Чехова в Москве известно немного. Он действительно сразу навестил Левитана и был убит плохим состоянием друга. В один из дней встретился с Сувориным, который приехал по его телеграмме. Вместе они, как делали не раз, поехали по московским монастырям.

Чехов возвратился в Ялту 17 мая с кашлем, температурой, расстроенный свиданием с Левитаном. Ольге Леонардовне Книппер он, вернувшись в Ялту, пишет: «У меня в Москве уже сильно болела голова, был жар – это я скрывал от Вас грешным делом, теперь ничего…» 22 июля в Москве скончался Левитан. О том, как Чехов узнал и принял эту весть, известно мало. Можно предполагать, что трагически. Отношения с Исааком Ильичом были из тех немногих дружеских связей, которые длились с первых московских лет Чехова.

21 октября Чехов снова выезжает в Москву. Характерно, что и здесь, несмотря на большую занятость, он продолжает заботиться о чахоточных больных. «Вот адрес больного, – сообщает он С. Бонье, – которому напишите, пожалуйста… он хочет устроиться как-нибудь в Ялте». В другом письме Чехов пишет: «Подателю сего… посоветуйте, как ему устроиться в Ялте на зиму…»

А из Москвы Чехов едет в Ниццу. В Ницце писатель, как и в прошлые годы, продолжает заниматься различными творческими и общественными делами. Он заканчивает пьесу «Три сестры», пытается устроить в Москве за счет одной жертвовательницы лечебницу для накожных больных, переписывается с издателями. Мечтает о поездке в Африку, но и в этот раз мечта не осуществилась. 27 января 1901 года Чехов уезжает в Италию, а в середине февраля того же года возвращается в Ялту. «Я бежал из Ниццы в Италию, – пишет он, – был во Флоренции и в Риме, но отовсюду пришлось бежать, так как всюду неистовый холод, снег и – нет печей».

В Рим Чехов ехал в одном поезде с M. M. Ковалевским. Вспоминая этот переезд из Ниццы в Рим, Ковалевский приводит слова Чехова, сказанные им ночью. Чехов говорил, что он не может задаться мыслью о какой-нибудь продолжительной работе, потому что, как врач, понимает, что жизнь его будет коротка (Гитович Н.И. Летопись жизни и творчества А. П. Чехова. М., 1955).

Сам Чехов не раз говорил, что здоровье его было бы лучше, если бы он оставался в своем Мелихове и не метался между Москвой и Ялтой, Ялтой и Ниццей, Флоренцией и Римом…

В мае 1899 года по приглашению Марии Павловны в Мелихово приехала актриса МХТ Ольга Книппер и провела там три дня. Всегда жизнерадостная, щебечущая, как птица, с лукавыми живыми глазами, она умела покорять сердца мужчин. Затем она уехала на Кавказ, в Мцхет, к своему брату, но, очевидно, приятное воспоминание по себе оставила.

16 июня 1899 года Чехов пишет ей коротенькое письмо: «Что же это значит? Где Вы? Вы так упорно не шлете о себе вестей, что мы совершенно теряемся в догадках и уже начинаем думать, что Вы забыли нас и вышли на Кавказе замуж. Если в самом деле Вы вышли, то за кого? Не решили ли Вы оставить сцену? Автор забыт – о, как это ужасно, как жестоко, как вероломно!»

Книппер почти сразу отвечает писателю и драматургу длинным, обрадованным письмом:

«22–23 июня 1899 г. Мцхет

Пошла вниз на почту, за газетами и письмами, получили весточку от Вас и ужасно обрадовалась, даже громко рассмеялась…»

В этом письме она приглашает Чехова совершить совместную поездку: «Прокатились бы Вы сюда, Антон Павлович, право, хорошо здесь, отсюда бы вместе поехали в Батум и Ялту, а? Брат с женой народ хороший; были бы очень рады. Может, вздумаете. Недавно мы прокатились по вновь выстроенной дороге до Александрополя, до Карса она еще не достроена – что это за красота! У нас был свой вагон, последний, так что с задней площадки мы все время любовались дивной панорамой; я никак не ожидала увидать такое великолепие. В нескольких словах невозможно описать, а начнешь писать, так не кончишь, лучше расскажу».

И в конце встревоженно спрашивает: «А Вы мне напишете еще?»

Где-то через неделю Чехов отвечает: «Да, Вы правы: писатель Чехов не забыл актрисы Книппер. Мало того, Ваше предложение поехать вместе из Батума в Ялту кажется ему очаровательным. Я поеду, но с условием, во-1-х, что Вы по получении этого письма, не медля ни одной минуты, телеграфируете мне приблизительно число, когда Вы намерены покинуть Мцхет; Вы будете держаться такой схемы: „Москва, Малая Дмитровка, Шешкова, Чехову. Двадцатого“. Это значит, что Вы выедете из Мцхета в Батум 20 июля. Во-2-х, с условием, что я поеду прямо в Батум и встречу Вас там, не заезжая в Тифлис, и, в-3-х, что Вы не вскружите мне голову. Вишневский считает меня очень серьезным человеком, и мне не хотелось бы показаться ему таким же слабым, как все».

Чехов встретился с Книппер в Новороссийске 18 июля 1899 года. Оттуда они на пароходе приехали в Ялту, где Книппер поселилась в семье Срединых и часто встречалась с Чеховым. 2 августа они вместе уехали в Москву. Многое произошло между ними в эти несколько недель.

Осенью Чехов собирается за границу, 19 сентября и сообщает об этом Книппер в прохладной по тону телеграмме: «Пьеса не готова. Приеду после. Кланяюсь, целую ручки. Антониус». Это было вполне в характере Чехова – сдержанность, он никого к себе особо близко не подпускал, хотя отношения между ними уже стали довольно близкими.

Но Ольга Леонардовна пишет уже совсем другие по тону, очень теплые, но нетерпеливые, требовательные письма. В них она теперь обращается на «ты» и называет его по имени Антон. И требует, чтобы он приехал к ней в Москву:

«24 сентября 1900 г. Москва

Отчего ты не едешь, Антон? Я ничего не понимаю. Не пишу, потому что жду тебя, потому что хочу, сильно тебя видеть. Что тебе мешает? Что тебя мучает? Я не знаю, что думать, беспокоюсь сильно. Или у тебя нет потребности видеть меня? Мне страшно больно, что ты так неоткровенен со мной. Все эти дни мне хочется плакать. Ото всех слышу, что ты уезжаешь за границу. Неужели ты не понимаешь, как тяжело мне это слышать и отвечать на миллионы вопросов такого рода? Я ничего не знаю. Ты пишешь так неопределенно – приеду после. Что это значит? Все время здесь тепло, хорошо, ты бы отлично жил здесь, писал бы, мы могли бы любить друг друга, быть близкими. Нам было бы легче перенести тогда разлуку в несколько месяцев. Я не вынесу этой зимы, если не увижу тебя. Ведь у тебя любящее, нежное сердце, зачем ты его делаешь черствым? Я, может, пишу глупости, не знаю. Но у меня гвоздем сидит мысль, что мы должны увидеться. Ты должен приехать. Мне ужасна мысль, что ты сидишь один и думаешь, думаешь…

Антон, милый мой, любимый мой, приезжай. Или ты меня знать не хочешь, или тебе тяжела мысль, что ты хочешь соединить свою судьбу с моей? Так напиши мне все это откровенно, между нами все должно быть чисто и ясно, мы не дети с тобой. Говори все, что у тебя на душе, спрашивай у меня все, я на все отвечу. Ведь ты любишь меня? Так надо, чтобы тебе было хорошо от этого чувства и чтобы и я чувствовала тепло, а не непонимание какое-то. Я должна с тобой говорить, говорить о многом, говорить просто и ясно. Скажи, ты согласен со мной? Я жду тебя изо дня в день».

Она все-таки пробилась через стену его сдержанности, и он отвечает довольно быстро:

«27 сентября 1900 г. Ялта

Милюся моя Оля, славная моя актрисочка, почему этот тон, это жалобное, кисленькое настроение? Разве в самом деле я так уж виноват? Ну, прости, моя милая, хорошая, не сердись, я не так виноват, как подсказывает тебе твоя мнительность. До сих пор я не собрался в Москву, потому что был нездоров, других причин не было, уверяю тебя, милая, честным словом. Честное слово! Не веришь? До 10 октября я пробуду еще в Ялте, буду работать, потом уеду в Москву или, смотря по здравию, за границу. Во всяком случае буду писать тебе…

Ты же, смотри, подробно напиши мне, как прошла „Снегурочка“ и, вообще, как начались спектакли, какое у вас у всех настроение, как публика и проч. и проч. Ведь ты не то, что я; у тебя очень много материала для писем, хоть отбавляй, у меня же ничего, кроме разве одного: сегодня поймал двух мышей.

А в Ялте все нет дождей. Вот где сухо, так сухо! Бедные деревья, особенно те, что на горах по сию сторону, за все лето не получили ни одной капли воды и теперь стоят желтые; так бывает, что и люди за всю жизнь не получают ни одной капли счастья. Должно быть, это так нужно. Ты пишешь: „ведь у тебя любящее, нежное сердце, зачем ты делаешь его черствым?“ А когда я делал его черствым? В чем, собственно, я выказал эту свою черствость? Мое сердце всегда тебя любило и было нежно к тебе, и никогда я от тебя этого не скрывал, никогда, никогда, и ты обвиняешь меня в черствости просто так, здорово живешь.

По письму твоему судя в общем, ты хочешь и ждешь какого-то объяснения, какого-то длинного разговора – с серьезными лицами, с серьезными последствиями; а я не знаю, что сказать тебе, кроме одного, что я уже говорил тебе 10 000 раз и буду говорить, вероятно, еще долго, т. е. что я тебя люблю – и больше ничего. Если мы теперь не вместе, то виноваты в этом не я и не ты, а бес, вложивший в меня бацилл, а в тебя любовь к искусству. Прощай, прощай, милая бабуся, да хранят тебя святые ангелы. Не сердись на меня, голубчик, не хандри, будь умницей.

Что в театре нового? Пиши, пожалуйста.

Твой Аntione».

Чехов, как и желала Книппер, выехал из Ялты в Москву 21 октября 1900 года. А в декабре уезжает в Ниццу, где завершает работу над пьесой «Три сестры». Он путешествует по Италии (Пиза, Флоренция, Рим). В феврале возвращается в Ялту. Продолжает работу над рассказом «Архиерей» и собранием сочинений, тома которого уже выходят в свет.

Ольга Леонардовна засыпает Чехова ласковыми, нежными письмами, она все-таки сумела растопить сердце Чехова. Хотя она женщина сильная, самостоятельная и привыкла жить по собственным правилам. Они пишут друг другу практически ежедневно, и письма становятся все теплее. Но вот Чехов получает странное письмо из Питера и пишет об этом Книппер:

«7 марта 1901 г. Ялта

Я получил анонимное письмо, что ты в Питере кем-то увлеклась, влюбилась по уши. Да и я сам давно уж подозреваю, жидовка ты, скряга. А меня ты разлюбила, вероятно, за то, что я человек не экономный, просил тебя разориться на одну-две телеграммы… Ну что ж! Так тому и быть, а я все еще люблю тебя по старой привычке, и видишь, на какой бумажке пишу тебе. Скряга, отчего ты не написала мне, что на 4-й неделе остаешься в Петербурге и не поедешь в Москву? А я все ждал и не писал тебе, полагая, что ты поедешь домой.

Я жив и, кажется, здоров, хотя все еще кашляю неистово. Работаю в саду, где уже цветут деревья; погода чудесная, такая же чудесная, как твои письма, которые приходят теперь из-за границы. Последние письма – из Неаполя. Ах, какая ты у меня славная, какая умная, дуся! Я прочитываю каждое письмо по три раза – это minimum. Итак, работаю в саду, в кабинете же скудно работается, не хочется ничего делать, читаю корректуру и рад, что она отнимает время. В Ялте бываю редко, не тянет туда, зато ялтинцы сидят у меня подолгу, так что я всякий раз падаю духом и начинаю давать себе слово опять уехать или жениться, чтобы жена гнала их, т. е. гостей. Вот получу развод из Екатеринославской губ. и женюсь опять. Позвольте сделать Вам предложение…

Я привез тебе из-за границы духов, очень хороших. Приезжай за ними на Страстной. Непременно приезжай, милая, добрая, славная; если же не приедешь, то обидишь глубоко, отравишь существование. Я уже начал ждать тебя, считаю дни и часы. Это ничего, что ты влюблена в другого и уже изменила мне, я прошу тебя, только приезжай, пожалуйста. Слышишь, собака? Я ведь тебя люблю, знай это, жить без тебя мне уже трудно. Если же у вас в театре затеются на Пасхе репетиции, то скажи Немировичу, что это подлость и свинство.

Ну, бабуся, будь здорова, будь весела, не хандри, не тужи. От Яворской и я удостоился: получил телеграмму насчет „Дяди Вани“! Ведь она ходила к вам в театр с чувством Сарры Бернар, не иначе, с искренним желанием осчастливить всю труппу своим вниманием. А ты едва не полезла драться!

Я тебя целую восемьдесят раз и обнимаю крепко. Помни же, я буду ждать тебя. Помни!»

О. Л. Книппер ответила на это ревнивое письмо довольно откровенно: «Твое письмо меня обрадовало, я улыбалась, когда читала его. Анонимные письма всегда правду пишут. Я увлекаюсь и изменяю тебе на каждом шагу – это верно. На то я человек и женщина. И все-таки приеду к тебе и буду только твоей. И нам будет хорошо. Понял? Только где мы увидимся? Я хотела бы быть только с тобой» (11 марта 1901 года).

О. Л. Книппер

Московскому Художественному театру нужны были новые пьесы, и режиссер театра Немирович-Данченко, как и его актеры, в том числе Книппер, постоянно умоляли Чехова написать для них еще одну пьесу. В октябре 1899 года Немирович-Данченко писал Чехову: «Мы пока стоим на трех китах: Толстой, Чехов, Гауптман. Отними одного, и нам будет тяжко…»

Чехов ответил Немировичу, что у него есть сюжет «Трех сестёр», но предупредил, что сначала планирует дописать незаконченные повести (в их числе «В овраге»). Он смог в итоге приступить к написанию пьесы только в августе 1900 года в Ялте.

Но задумана пьеса была много раньше, ведь в ней использованы его заметки из записной книжки. Воспользовался Чехов и воспоминаниями о Воскресенске, в котором он вместе с родными проводил лето в 1884 году. Тогда автор подружился с офицерами расквартированного в городе батальона и подробно изучил их образ жизни.

Об этой пьесе Чехов писал А. М. Горькому: «Действие происходит в провинциальном городе вроде Перми…» В Перми Чехов был в 1890 году, по пути на Сахалин. В пьесе он описывает пермские пейзажи и реалии: «…Длинная еловая аллея, в конце которой видна река. На той стороне реки – лес… Город наш существует уже двести лет, в нем сто тысяч жителей, и ни одного, который бы не был похож на других, ни одного подвижника ни в прошлом, ни в настоящем…» («Три сестры»).

Многие считают, что именно здесь, в Перми, Чехов нашел своих «трех сестер». После этого посещения Перми Антон Павлович написал рассказ «У знакомых» (1898), в котором уже зазвучали будущие тревожные речи о смысле жизни, наполнившие пьесу «Три сестры». Уже здесь были выведены образы милых молодых женщин, мечтающих о своем будущем. Одна из них строит планы: «Надо работать… Я поступлю в Москве куда-нибудь, буду зарабатывать, помогать сестре и ее мужу…» Направление уже там обозначено: «В Москву, в Москву!..»

До сих пор спорят, кто они, чеховские героини: сестры Шатиловы, дочери генерала, командира армейского корпуса (они были лично знакомы с писателем); сестры Карвовские, дочери известного пермского архитектора Р. О. Карвовского, – в их доме-тереме, по легенде, также бывал Антон Павлович; наконец, сестры Циммерман, дочери дворянина, действительного статского советника, врача В.И. фон Циммермана.

Наиболее вероятной является эта третья гипотеза. С этим семейством личного общения у Чехова не было, однако, скорее всего, он посещал гимназию сестер Циммерман – Эвелины, Оттилии, Маргариты – учебное заведение, ведущее свою летопись с 1886 года, когда в Перми впервые открылась частная начальная школа. Сестры-основательницы сами преподавали в этой школе-гимназии. Они были настоящими подвижницами своего педагогического дела. К ним впрямую относятся слова Вершинина из пьесы «Три сестры»: «…Какая это будет жизнь!.. Вот таких, как вы, в городе теперь только три, но в следующих поколениях будет больше, все больше и больше, и придет время, когда все изменится по-вашему».

Они и в жизни приближали тот далекий день, особенно начальница гимназии Оттилия Владимировна, посвятившая всю себя ученикам гимназии. Сохранилось ее страстное послание к Льву Толстому, написанное в 1908 году, в котором есть такие строки: «…Дело касается не меня лично, оно касается молодого поколения, которое я так горячо люблю, которое я мечтала воспитать в чистоте душевной и телесной, в трезвости и целомудрии». Их родственник В.В. фон Кюнтцель, профессор, написал книгу о прообразах чеховской пьесы под названием «Три сестры моей бабушки, или Несколько писем пермской кузине». Ее рукопись хранится в доме-музее А. П. Чехова в подмосковном Мелихове.

Осенью 1900 года, когда Книппер уехала в Москву, Чехов остался с Евгенией Яковлевной, прислугами, журавлем, собаками и недоконченной пьесой. Болезнь разрасталась и донимала. Кашель, температура, иногда кровохарканье. «Пьеса, давно уже начатая, лежит на столе и тщетно ждет, когда я опять сяду за стол и стану продолжать».

«…6-й или 7-й день сижу дома безвыходно, ибо все хвораю. Жар, кашель, насморк», «От нечего делать ловлю мышей и пускаю их в пустопорожнее место Мандражи».

А все-таки он принуждал себя писать пьесу, в которой лучшая роль предназначались для Книппер. «Ах, какая тебе роль в „Трех сестрах“! Какая роль! Если дашь десять рублей, то получишь роль, а то отдам ее другой актрисе», – в шутку писал ей Чехов, работая над пьесой (28 сентября 1900 года).

Как всегда, Антона Павловича одолевали посетители. Хоть человеком он был общительным и людей в своей доме привечал, но иногда приходил в отчаяние. Надо было заканчивать пьесу, а тут гости, гости и гости! Вынужден был скрываться от них, запираться в спальне и там работать.

«Мне жестоко мешают, – писал он в одном из своих писем Книппер, – скверно и подло мешают. Пьеса сидит в голове, уже вылилась, просится на бумагу, но едва я за бумагу, как отворяется дверь и вползает какое-нибудь рыло» (18 августа 1900 года).

«Три сестры» продвигались с трудом. После бодрого («Начало вышло ничего себе, гладенькое») старта Чехову стало казаться, что получается «скучная, крымская чепуха». Боялся и того, что не сможет справиться с таким большим количеством персонажей, а их было четырнадцать: «Пишу не пьесу, а какую-то путаницу. Много действующих лиц – возможно, что собьюсь и брошу писать».

В конце августа Чехов попросил писателя Владимира Ладыженского прочитать вслух черновик «Трех сестер» – так автор смог найти и исправить слабые места пьесы. В сентябре Чехов опять приболел, пьеса все больше вызывала у него уныние, и драматург хотел отдохнуть на Ривьере, отложив надоевшие «Три сестры» на неопределенный срок.

Но в театре торопили, и 23 октября 1900 года Чехов поехал из Ялты в Москву с пьесой, которую сам считал ещё далеко не завершённой. В Москве он сразу попал в шум и суету театра. «Здесь Горький. Я и он почти каждый день бываем в Художественном театре, бываем, можно сказать, со скандалами, так как публика устраивает нам овации, точно сербским добровольцам!»

Их действительно горячо приветствовали, но реагировали по-разному: Чехов молчаливо и сдержанно, как и полагалось ему, Горький несдержанно и вызывающе (поклонников просто ругал), но тогда грубый буревестнический тон был в моде, и такое сходило. Известно, что в 1902 году подголосок Горького Скиталец в Дворянском собрании перед сотнями слушателей предлагал пройтись по головам их кистенем. И как ни странно, это вызвало овацию у публики.

Чехов подтвердил в интервью «Новостям дня», что «Три сестры» далеки от завершения. Но театр настоял, чтобы автор все-таки закончил пьесу, и поездку за границу пришлось перенести. 29 октября еще не отделанные «Три сестры» прочитали в МХТ.

Книппер вспоминала: «Когда Антон Павлович прочел нам, артистам и режиссерам, долго ждавшим новой пьесы от любимого автора, свою пьесу „Три сестры“, воцарилось какое-то недоумение, молчание… Антон Павлович смущенно улыбался и, нервно покашливая, ходил среди нас… Начали одиноко брошенными фразами что-то „Это же не пьеса, это только схема…“, „Этого нельзя играть, нет ролей, какие-то намеки только…“. Работа была трудная, много надо было распахивать в душах… Но вот прошло несколько лет, и мы уже с удивлением думали: неужели эта наша любимая пьеса, такая насыщенная переживаниями, такая глубокая, такая значительная, способная затрагивать самые скрытые прекрасные уголки души человеческой, неужели эта пьеса могла казаться не пьесой, а схемой и мы могли говорить, что нет ролей?»

В декабре 1900 года Чехов уезжает в теплые края – в Ниццу. Когда в Московском Художественном театре спешно начались генеральные репетиции «Трех сестер», автор пьесы был за границей. Но и там автор продолжал работу над пьесой. Он вдруг прислал письмо в МХТ с лаконичным требованием: «Вычеркнуть весь монолог Андрея в последнем акте и заменить его словами: „Жена есть жена“». Однако Станиславский ослушался и оставил прежний монолог.

31 января состоялась премьера «Трех сестер». В это время Чехов путешествовал по Италии. После московской премьеры Книппер телеграфировала Чехову в Ниццу о большом успехе постановки. Пожалуй, это было некоторым преувеличением: Станиславский вспоминал, что от действия к действию аплодисменты становились все тише.

«Три сестры» удостоились самых разных рецензий в прессе. Как положительных, так и отрицательных. Одни критики называли пьесу «талантливой и сильной вещью», которая «составляет богатый вклад в драматическую литературу». Другие писали, что «чеховский пессимизм, по-видимому, достиг своего зенита», а комедийные эпизоды «пришиты белыми нитками и производят для общего тона пьесы впечатление диссонанса». Третьи сочли, что герои «Трех сестер» – «ничтожные, вечно ничем не удовлетворенные люди». По мнению отдельных обозревателей, Чехов мастерски изобразил «трагедию русских будней», в которой «место фатума занимает всесильная захолустно обывательская пошлость».

Писательская реакция на пьесу оказалась столь же противоречивой. «„Три сестры“ идут изумительно!.. Музыка, не игра», – написал автору Максим Горький. Большим поклонником постановки и пьесы стал Леонид Андреев, отмечавший жизнелюбие и оптимизм чеховских героинь. Популярный беллетрист Петр Боборыкин в повести «Исповедники» устами своего героя назвал «Три сестры» «сплошной неврастенией» и «жалкой болтовнёй». Сатирик Виктор Буренин сочинил на «Трех сестер» издевательскую пародию под названием «Девять невест и ни одного жениха». А Лев Толстой не смог дочитать «Трех сестер» до конца и лично сказал автору: «А пьеса ваша все-таки плохая». Чехов стоически воспринял критику, шутливо пообещал Книппер больше ничего не писать для театра в стране, где драматургов «лягают копытами», но уже через год начал работать над «Вишневым садом».

Многие критики того времени считали недостатком пьесы отсутствие в ней действия, фабулы. Так, драматург Петр Гнедич в одном из писем приводит ироничное высказывание Льва Николаевича Толстого. Великий русский писатель отмечал, что когда пьяный лекарь лежит на диване, а за окном льет дождь, то это откровенная скука, а не пьеса, как считает Чехов, и не настроение, как сказал бы Станиславский. И никакого драматического действия в такой сцене не вылежишь. Режиссер Немирович-Данченко тоже признавался, что фабулу в «Трех сестрах» отыскал только незадолго до премьеры спектакля.

Главную роль в пьесе Чехов отдал Книппер. Кулыгин был скроен для Вишневского. Чебутыкин раз навсегда – Артем. Они трое явились украшением, победой пьесы. И все-таки некоторые моменты в пьесе вызывают сомнение, особенно с ходом времени. Об этом писали наши писатели-эмигранты: «Все эти „будем работать“, начнем новую жизнь, „через двести – триста лет“… Чехов через подчиненных своих высказывает пожелания, мысли, наблюдения… через 20 лет они стали вызывать горестную усмешку. Слава Богу, что Чехов до этого не дожил. „Теперь нет пыток, нет казней, нашествий…“ – в те времена, правда, и не было. Пророком Чехов не оказался, да и вообще Тузенбаху поверить нельзя. Ни одно слово его не принадлежит ему, как и в восторг Ирины, собирающейся ехать „работать“ на кирпичный завод с нелюбимым человеком, никак не поверишь».

Обложка первого отдельного издания пьесы «Три сестры» (1901 г.) с портретами первых исполнительниц в Художественном театре – М. Г. Савицкая (Ольга), О. Л. Книппер (Маша) и М. Ф. Андреева (Ирина). В роли Андрея – В. В. Лужский

Как бы то ни было, «Три сестры» начали свою независимую жизнь. Впервые пьеса была опубликована в журнале «Русская мысль», № 2 за 1901 год; с изменениями и поправками вышла отдельным изданием в том же году в издательстве А. Ф. Маркса. Впервые сыграна на публике на сцене МХТ 31 января 1901 года. И с тех пор пьеса Чехова уже более ста лет не сходит со сцены – как в России, так и за рубежом. Пьеса была переведена на немецкий, французский и чешский языки еще при жизни автора. В переводе А. Шольца впервые была показана на берлинской сцене в 1901 году.

На протяжении всего XX века к «Трем сестрам» обращались выдающиеся режиссёры, в их числе Вл. Немирович-Данченко и Георгий Товстоногов, Олег Ефремов и Юрий Любимов, Лоренс Оливье и Эрвин Аксер, – всякий раз открывая в драме Чехова новые мысли, созвучные новой эпохе. Интерес к пьесе не ослабевает и в нынешнем XXI веке.

Ольга Леонардовна родилась в Удмуртии в семье прусского подданного и обладала жизнелюбием и твердостью характера несокрушимой. По другим сведениям, была она из семьи немецких евреев. Во всяком случае, Чехов называл ее в письмах то немочкой, то жидовочкой. Утверждали, что уж если она чего хотела, то добивалась. Она писала в своих мемуарах: «Всякий раз, когда я действительно что-то хотела в своей жизни… я всегда добивалась успеха и никогда не жалела, что шла своим путем».

А хотела она выйти замуж за Антона Павловича. Что побуждало Ольгу Леонардовну к этому браку? Материальные соображения? Желание получить наследство? Едва ли. Корыстолюбивых соображений у нее, пожалуй, не было. По мнению членов семьи Чехова, ею руководило желание получить знаменитую фамилию. Современники считали, что с помощью этой фамилии Книппер хотела повысить ставку в своей театральной и жизненной карьере. А может быть, она Чехова просто полюбила? Ведь его несомненно было за что любить, несмотря на тяжелую болезнь. Вот отрывок из письма Ольги Леонардовны к племяннице Аде Константиновне Книппер: «Ты пишешь о наших отношениях с Антоном Павловичем. Да эти шесть лет, что я его знала, были мучительны, полны надрыва из-за сложившейся так жизни. И все же эти годы были полны такого интереса, такого значения, такой насыщенности, что казались красотой жизни. Ведь я не девочкой шла за него – я поражена была им как необыкновенным человеком, всей его личностью, его внутренним миром».

Чехов на восемь лет старше Книппер, к моменту бракосочетания ему 41, а ей – 33 года. Замужем она никогда не была, детей тоже не было, хотя говорили, что уже давно состояла в любовной связи с женатым режиссером театра Немировичем-Данченко. Чехов знаменит, основной драматург МХТ, но тяжело болен, чувствует себя одиноким, живет в этой Ялте, как в тюрьме. Море бушует, по ночам непроглядный мрак, ветер потрясает дачу, а «она» в шумной художнической жизни Москвы, актеры, ужины, концерты. Чехову кажется, что, женившись, он навсегда избавится от одиночества и приобретет верного, преданного друга, с которым будет жить вместе и в горе, и в радости. Но Ольга Леонардовна от своей увлекательной московской жизни не отказывалась даже и после бракосочетания, на котором так сильно настаивала. В жизни Чехова после женитьбы ничего особо не изменилось: он все также тоскует одинокий, больной и заброшенный в Ялте, а она выступает на подмостках, живет интересной насыщенной жизнью в Москве. Современники Ольгу Леонардовну осуждали и дружно ее невзлюбили.

Уже зимой 1901 года О. Л. Книппер начинает наступление, мягкую атаку на позиции неженатого классика. Она пишет ему о странности своего положения и о желании любовные отношения с Чеховым узаконить. Он упирается, но лишь до поры до времени. В конце концов натиска не выдерживает и уступает.

Как известно, летом 1900 года актриса Ольга Книппер гостила у Чехова в Ялте. После этой встречи их отношения претерпели изменения – в письмах они перешли на «ты» и стали звать друг друга по имени. Надо сказать, что переход на «ты» между мужчиной и женщиной был очень большим шагом в те времена. В письмах стали говорить о любви, но Чехов избегал каких-либо объяснений и серьезных планов.

Ольга Леонардовна в письмах к Чехову нет-нет да и подчеркнет: о нас говорят чуть ли не как о супружеской паре: «Знаешь, мне в Москве проходу не дают. Многие уверены, что мы уже повенчаны. Знакомым Савицкой передавали это в Кастрополе за факт. Элька слышала в Алупке в купальне. Даже в Сергиевом Посаде об этом очень усердно говорят, родных моих все поздравляют, а те физиономии вытягивают, т. к. ничего не знают» (10 августа 1900 года). Или – 26 апреля 1901 года О. Л. Книппер рассказывает Чехову, как концерт посетил великий князь С. А. Романов с супругой. Они подошли к матери О. Книппер, участнице концерта, и «первый вопрос великой княгини был: „Ваша дочка в Москве? Когда же ее свадьба? А как его здоровье?“ Как тебе это нравится? Мама стала в тупик и замялась, т. к. сама ничего не знает». Но Чехов в таких случаях, можно сказать, виртуозно уклоняется от каких-либо определенных ответов. В марте 1901 года Книппер опять приехала к Чехову в Ялту, однако перед этим снова попросила его определиться:

«Я бы приехала к тебе, но ведь мы не можем жить теперь просто хорошими знакомыми, ты это понимаешь. Я устала от этого скрыванья, мне тяжело это очень, поверь мне. Опять видеть страдания твоей матери, недоумевающее лицо Маши – это ужасно! Я ведь у вас между двух огней. Выскажись ты по этому поводу. Ты все молчишь. А мне нужно пожить спокойно теперь. Я устала сильно…»

Она уезжает из Ялты в Москву, но недовольна, что ей пришлось уехать, она требует изменения своего статуса, признания ее совершенно особой роли в его жизни – роли жены знаменитого писателя. Вернувшись 17 апреля в Москву, она пишет длинное и еще более настойчивое и требовательное письмо:

А. П. Чехов с Ольгой Книппер. 1901 г.

«Вот я и в Москве, милый мой Антон! Не могу отделаться от мысли, что мы зря расстались, раз я свободна. Это делается для приличия, да? Как ты думаешь? Когда я сказала, что уезжаю с Машей, ты ни одним словом не обмолвился, чтоб я осталась, или что тебе не хочется расставаться со мной. Ты промолчал. Я решила, что тебе не хочется, чтоб я была у тебя, раз Маша уехала. Que dira le monde (что скажет свет (фр.). – Примеч. авт.)?! Неужели это была причина? Нет, не думаю. Я себе голову изломала, придумывая всевозможное. Хотя я ясно чувствую все, что происходит в тебе, и потому мне, может быть, трудно было с тобой говорить о том, о чем я все хотела говорить. Ты помнишь, какая я была дикая последний день? Ты все думал, что я сержусь на тебя. Я сейчас очень волнуюсь, и хочется многое написать тебе, написать все, что я чувствую, но чтоб ты понял, не истолковал бы по-своему. А по-твоему как?

Лучше молчать о том, что хочется высказать, или же наоборот? Я знаю – ты враг всяких „серьезных“ объяснений, но мне не объясняться нужно с тобой, а хочется поговорить как с близким мне человеком… Я так ждала весны, так ждала, что мы будем где-то вместе, поживем хоть несколько месяцев друг для друга, станем ближе, и вот опять я „погостила“ в Ялте и опять уехала. Тебе все это не кажется странным? Тебе самому? Я вот написала все это и уже раскаиваюсь, мне кажется, что и ты все это сам отлично чувствуешь и понимаешь… В Москве все поражены, узрев меня, не могут понять причины моего приезда. Я всем говорю, что вызвала меня мать для решения квартирного вопроса. Сегодня зашла в театр. Все забросали меня вопросами: о тебе, о том, доволен ли ты успехом „Сестер“, когда ты приедешь, etc. … Приезжай в первых числах, и повенчаемся и будем жить вместе. Да, милый мой Антоша? Что ты теперь делаешь целыми днями? Пиши мне все, каждую пустяковину и не отшучивайся вечно…» (17 июля 1901 года).

На следующий день, 18 апреля 1901 года, Книппер снова пишет Чехову:

«Вот опять 2-й час ночи, я опять пишу тебе, милый мой Антоша! Ты не выходишь у меня из головы, каждую минуту я думаю о тебе. Вдруг мне кажется, что ты уже охладел ко мне, что не любишь меня, как прежде, что тебе просто нравится, чтоб я приезжала к тебе, вертелась бы около тебя и больше ничего, что ты не смотришь на меня как на близкого тебе человека. А я без тебя не представляю себе своей жизни. Ну, прости, милый мой, что я опять об этом. Не буду – ты ведь не любишь этой бабьей болтовни. Не сердись на меня. Мне просто как-то дико, что мы не вместе теперь, сейчас, почему дни проходят зря, в разлуке – оттого, может, и мысли всякие лезут… Будь здоров, мил, чисти сюртук. Где мы будем после венчания? Хочу быть с тобой наедине, а не прямо ехать в Ялту на люди. Согласен? Милый, нежный мой. Целую тебя крепко. Ты совсем здоров? Пиши, пиши…

Твоя актрисулька».

И на следующий день она пишет опять и уже с более конкретными предложениями по бракосочетанию:

«Мне скучно и пусто без тебя и жду не дождусь твоего приезда, хожу точно без пристанища. Состояние тревожное, я уже похудела. Чувствую, что жизнь уходит, а я как будто не жила, ничего не сделала в жизни, мало схватила, мало или, скорее, не поняла жизни, и что самого главного, самого красивого в жизни не сумела взять и понять. Когда я буду совсем одна с тобой, я тебе много, много буду говорить. Пожить бы с тобой полной, полной, хорошей жизнью! Милый мой, родной мой, хороший мой! Просто хочется ласкательные слова говорить. Привози свои бумаги, чтоб мы скорее могли перевенчаться – это очень просто и живо. Надоели мне кусочки, хочу полноты. Жду тебя, а пока целую крепко и ерошу твои шелковистые волосы».

Книппер – Чехову, 21 апреля 1901 года

«Я тебя видела во сне, милый мой! И знаешь как? – В вагоне в купе, ты ехал со мной и поцеловал меня – и я проснулась. Ты скоро приедешь, правда? Тебе не по себе, я это чувствую все время, и вчера подтвердило мне это твое письмецо. Антончик, ну поболтай со мной попроще, пооткровеннее, право, будет лучше, чем играть в молчанки. Не сердись, что я, может, своими письмами нагнала на тебя тоску, но мне самой было невесело. Ведь ничего не поделаешь… Какие успехи сделали твои деревца, розы, газон? Ты ими доволен? На какой лавочке больше сидишь? Ты хмурый теперь? Приезжай скорее, повенчаемся и удерем – хочешь?..»

Чехов – Книппер, 16 апреля 1901 года

«Шлю тебе письмо, полученное сегодня. Хотел было опустить его в почтовый ящик, но раздумал и посылаю с этим письмом.

О, дуся моя, дуся, хорошая моя! Рассчитывал засесть без тебя за стол и начать работать, но по-прежнему ничего не делаю и чувствую себя не совсем важно. Имей в виду, скоро приеду, веди себя хорошо. Целую тебя крепко».

(Почему-то письма Книппер Чехов теперь отсылает ей обратно? Это что конспирация такая? Чтобы никто об их планах не прознал и их не нарушил?)

Чехов – Книппер, 22 апреля 1901 года, Ялта

«Милая, славная моя Книпшиц, я не удерживал тебя, потому что мне в Ялте противно и потому что была мысль, что все равно скоро увижусь с тобой на свободе. Как бы ни было, напрасно ты сердишься, моя дуся. Никаких у меня тайных мыслей нет, а говорю тебе все, что думаю.

В начале мая, в первых числах, я приеду в Москву, мы, если можно будет, повенчаемся и поедем по Волге или прежде поедем по Волге, а потом повенчаемся – это как найдешь более удобным… Затем всю или большую часть зимы я буду жить в Москве, с тобой на квартире. Только бы не киснуть, быть здоровым. Мой кашель отнимает у меня всякую энергию, я вяло думаю о будущем и пишу совсем без охоты. Думай о будущем ты, будь моей хозяйкой, как скажешь, так я и буду поступать, иначе мы будем не жить, а глотать жизнь через час по столовой ложке…

Я буду тебе телеграфировать, ты никому не говори и приезжай на вокзал одна. Слышишь? Ну, до свиданья, дуся, девочка моя милая. Не хандри и не выдумывай Бог знает чего; честное слово, у меня нет ничего такого, что я хотя одну минуту держал бы от тебя в тайне. Будь добренькой, не сердись».

Ольга Леонардовна отвечала:

«У меня сегодня здорово болит голова с утра, но все же мне хорошо на душе – получила от тебя хорошее, расхорошее письмо, за которое награждаю поцелуем».

Книппер – Чехову, 24 апреля 1901 года

«Милый, ты скоро приедешь? Мне скучно без тебя. Я уже привыкла думать и о себе, и о тебе неразрывно. Скажи мне, тебе лучше теперь, да? При мне ты не будешь так простужаться и не будешь делать глупости. Я хочу, чтоб тебе было хорошо и тепло со мной, чтоб ты не чувствовал себя одиноким, дорогой мой. Я с таким нетерпением жду тебя. Значит, ты приедешь, мы повенчаемся и удерем. Если не хочешь никуда, поедем в Ялту. Можем по дороге застрять в Славянске. Что будет зимой – посмотрим. Как-нибудь проживем этот год; если выйдет уж очень неудобно – надо будет сделать что-нибудь, чтоб улучшить. Согласен, милый мой? Целую тебя пока горячо и нежно и жду тебя».

Чехов – Книппер, 26 апреля 1901 года

«Собака Олька! Я приеду в первых числах мая. Как только получишь телеграмму, тотчас же отправляйся в гостиницу „Дрезден“ и узнай, свободен ли 45 номер, т. е., другими словами, займи какой-нибудь номеришко подешевле… Я приеду в Москву главным образом за тем, чтобы гулять и наедаться. Поедем в Петровско-Разумовское, в Звенигород, поедем во все места, лишь бы хорошая погода была. Если согласишься поехать со мной на Волгу, то будем есть стерлядей.

Если ты дашь слово, что ни одна душа в Москве не будет знать о нашей свадьбе до тех пор, пока она не совершится, – то я повенчаюсь с тобой хоть в день приезда. Ужасно почему-то боюсь венчания, и поздравлений, и шампанского, которое нужно держать в руке и при этом неопределенно улыбаться. Из церкви укатить бы не домой, а прямо в Звенигород. Или повенчаться в Звенигороде. Подумай, подумай, дуся! Ведь ты, говорят, умная…»

В это время Антон Павлович тяжко болен – мучительный кашель, частые обострения, лихорадка, плевриты, и возникает вопрос: насколько нужно ему было это венчание? Он все хуже себя чувствует, думает все больше не о жизни, а о близкой смерти и все-таки подчиняется воле Книппер. Но возможно, и сам надеялся, что, женившись, избавится от одиночества и она скрасит последние годы или месяцы его жизни.

Чехов – Книппер, 2 мая 1901 года, Ялта

«Милая моя дуся, я переночевал в Форосе только одну ночь, соскучился там и заболел. А сегодня, как нарочно, холодно, облачно. Я сижу у себя в кабинете безвыходно и, за неимением других занятий, занимаюсь только тем, что думаю и кашляю. Не сердись на меня, дуся, за такое мое поведение, не наказывай меня невеселыми мыслями. Скоро, скоро увидимся. Я выеду из Ялты 5 мая или, самое позднее, – 10-го, смотря по погоде. Затем поедем на Волгу, одним словом, будем делать все, что ты только пожелаешь. Я в твоей власти. Если ты выйдешь за Вишневского когда-нибудь, то не по любви, а из расчета. Рассудишь, что малый он ничего себе, и выйдешь. Очевидно, он рассчитывает на то, что скоро ты овдовеешь, но скажи ему, что я, назло, оставлю завещание, в котором запрещу тебе выходить замуж.

Дуся моя славная, Оля, как бы ни было, скоро мы увидимся, поговорим обо всем. Теперь вечер, и мне стало лучше, чем было утром и днем. В Москву я приеду, вероятно, утром, так как с 4 мая станет ходить курьерский поезд. Пришлю телеграмму. Веди себя хорошо. Если май будет холодный, то на Волгу поедем в первых числах июня. Из Ярославля? А почему не из Нижнего? Хорошие пароходы начинают ходить только от Нижнего – кажется, так. Ну, да обсудим все, когда увидимся…»

Сыплются последние телеграммы, все готовится к тайному венчанию.

Чехов – Книппер, 9 мая 1901 года, Ялта

Приеду пятницу непременно, обязательно. Собакин.

9 мая Чехов выехал в Москву.

По приезде в Москву Антон Павлович обратился к известному московскому терапевту В. А. Щуровскому. Он чувствовал себя все хуже, и ему требовалось заключение специалиста. Тот нашел у писателя ухудшение («притупление и слева и справа, справа большой кусок под лопаткой») и велел немедленно ехать на кумыс в Уфимскую губернию.

А. П. Чехов – О. Л. Книппер, около 24 мая 1901 года, Москва

«У меня все готово. Необходимо повидаться до часа, чтобы поговорить. Уезжаем в пятницу непременно. А. Чехов».

25 мая Чехов и Книппер венчались. Бракосочетание Чехова с Книппер произошло в большом секрете. Никто из родственников или близких не был в эту тайну посвящен. Не узнал о венчании даже брат Чехова Иван Павлович, с которым Чехов встретился всего за час до события. Все родственники и друзья узнали об этом событии постфактум.

Что так нравилось Чехову в Книппер? Возможно, свойственное ей бьющее через край жизнелюбие, которое придавало ему, тяжело больному, жизненных сил. Или же ее сила характера, которую чувствовали все окружающие, потому в театре ее прозвали «Леопардовна». Или ее ум, интеллигентность, женственность, обаяние, ведь недаром он, великий писатель, так любил читать ее письма, что перечитывал их по нескольку раз. Но с другой стороны разве всегда любят за что-то, или же иногда вопреки всему? Как бы то ни было, но всегда такой сдержанный и независимый Чехов тоскует без нее и умоляет поскорее приехать: «Это ничего, что ты влюблена в другого и уже изменила мне, я прошу тебя, только приезжай, пожалуйста. Слышишь, собака? Я ведь тебя люблю, знай это, жить без тебя мне уже трудно».

И сразу после тайного бракосочетания 25 мая 1901 года Чехов вместе с женой уехал в Аксеново Уфимской губернии, в санаторий. Вряд ли можно считать целесообразной эту поездку. Кроме сомнительности медицинских показаний следовало подумать о трудной дороге туда. С несколькими пересадками и тяжелыми условиями на остановках.

Но Ольга Леонардовна осуществила свою мечту и навсегда осталась в памяти людской женой великого Чехова. Вообще в МХТ царила особая обстановка, актрисы охотились за известными драматургами, также и другая ведущая актриса, Мария Андреева, бросила мужа и семью и сошлась с Горьким. Правда, она все-таки стала его настоящей подругой: оставила театр и уехала с ним в Америку, а затем на итальянский остров Капри.

Женитьба Чехова поразила многих, и реакция последовала со всех сторон. Антон Павлович женился, когда был уже совсем болен, процесс в легких в полном разгаре. Поэтому некоторые доктора сердились на родных Антона Павловича за то, что они не препятствовали этому браку. Считалось, что женитьба при состоянии здоровья Чехова была ему противопоказана.

Кроме того, и условия жизни Антона Павловича после женитьбы изменились не в лучшую сторону. Несмотря на предсвадебные обещания Ольги Леонардовны о том, что «когда я буду совсем одна с тобой, я тебе много, много буду говорить. Пожить бы с тобой полной, полной, хорошей жизнью!», он как был, так и оставался один. Как и раньше жил с матерью, с которой никаких общих интересов, кроме сугубо хозяйственных, у него не было. Даже сестра Маша стала приезжать редко, по-видимому, считала себя лишней, ведь брат теперь был женат. А именно она обеспечивала уход и прекрасное питание для больного Антона. Питался он теперь кое-как и иногда и вовсе оставался без обеда. На что реагировали и возмущались его лечащие ялтинские врачи, в частности доктор Альтшуллер.

Чехов верил жене, любил ее и тосковал в разлуке. Скучал он и о театре и стал уезжать даже в зимние месяцы в Москву. Постоянные переезды туда-сюда еще больше подрывали его здоровье.

Этот брак вызвал удивление и недоумение у друзей и членов семьи Чехова. В то время в России он был таким же известным писателем, как Толстой, а с другой стороны, страстным и влюбчивым человеком, у которого за плечами было много любовных историй. Он, как и многие московские мужчины, время от времени посещал публичные дома. Многие прекрасные женщины были влюблены в него и хотели выйти за него замуж, но он быстро уходил от них. Он не хотел вступать в официальные отношения и вдруг неожиданно женился.

Многие из возлюбленных Чехова были гораздо более красивы и соблазнительны, чем Ольга. Она была миниатюрной и жизнерадостной, и тот факт, что ей пришлось так сильно бороться за свое место в мире, придавал ей энергии и почти безжалостной решимости, на что не смог не ответить Чехов.

Несмотря на обилие посетителей в своем ялтинском доме, Чехов чувствовал себя одиноким, не хватало ему женской ласки, заботы, близкого человека. И Книппер все это ему смогла дать, хоть и на расстоянии. Она писала ему практически каждый день очень теплые, милые, заботливые, полные любви письма. Много рассказывала о театральной жизни, а ведь он театр обожал. И Чехов поверил, что встретил свою женщину, ласковую, и веселую, и заботливую, и любящую. А ему нужна была теперь именно такая женщина, ведь был неизлечимо болен и с каждым днем становился все слабее. Он поверил в ее любовь и предался ей душой и телом.

Но Ольга бывала в Ялте редко, и только письма помогали супругам сохранить любовь. «Дуся моя, ангел, собака моя, голубчик, умоляю тебя, верь, что я тебя люблю, глубоко люблю; не забывай же меня, пиши и думай обо мне почаще. Что бы ни случилось, хотя бы ты вдруг превратилась в старуху, я всё-таки любил бы тебя – за твою душу, за нрав. Пиши мне, песик мой! Береги твое здоровье. Если заболеешь, не дай Бог, то бросай все и приезжай в Ялту, я здесь буду ухаживать за тобой. Не утомляйся, деточка», – писал Чехов своей жене. Их письма друг другу пестрят ласковыми прозвищами и умилительными обращениями. Чехов называл жену «милой собачкой», «лошадкой», «цаплей», «актрисулей», «милюсей», а она его – «дусиком», «милым писателем» и «Антонкой».

Антон Павлович вынужден был оставаться в Ялте, в этой «теплой Сибири». В последние пять лет близости к Художественному театру он был прикован, как каторжный, к Ялте, к лакированной зелени Крыма, которого не любил. Быть вдали от литературных кружков, от близких, от среднерусской природы, от Москвы, к которой чувствовал особенную нежность и часто тосковал, ужасно.

«Мне ужасно скучно. День я еще не замечаю в работе, но когда наступает вечер, приходит отчаяние. И когда вы играете второе действие, я уже лежу в постели. А встаю, когда еще темно. Представь себе: темно, ветер воет и дождь стучит в окно».

Таким образом, женитьба Чехова и Книппер стала лишь формальностью – в их отношениях ничего не изменилось. Ольга по-прежнему жила в Москве, и только письма помогали супругам сохранить любовь. Многим было непонятно, зачем была нужно это бракосочетание, если они, как и раньше, жили врозь. Но некоторых это событие буквально потрясло.

Вот что вспоминала об этом событии Лидия Авилова:

«Как-то я зашла к Худековым; по обыкновению, я собиралась пройти через гостиную в кабинет Сергея Николаевича, как вдруг Надя выбежала мне навстречу, схватила меня за руку и увела в бильярдную.

– …Ты знаешь, что Антон Павлович женился? Знала? Нет? Нет, я не знала.

– Мне все равно, – ответила я. – Не все ли мне равно?

Но сейчас же я почувствовала сильную слабость, холодный пот на лбу и опустилась на первый попавшийся стул.

Надя мочила мне голову, дала что-то выпить. Я скоро пришла в себя.

– Вот история! – смеясь, сказала я. – С чего это мне стало дурно? Ведь мне, правда, все равно.

– Можешь идти? Я тебя провожу…

Мы вышли на улицу.

– На Книппер женился?

– Да. Ужасно странная свадьба…

Она стала рассказывать то, что слышала.

– Ни любви, ни даже увлечения…

– Ах, оставь, пожалуйста! – сказала я. – Конечно, увлекся. И прекрасно сделал, что женился. Она артистка. Будет играть в его пьесах. Какая связь! Общее дело, общие интересы. Прекрасно. Я за него очень рада.

– Но, понимаешь, он очень болен. Что же, она бросит сцену, чтобы ухаживать за ним?

– Я уверена, что он этого и не допустит. Я знаю его взгляд на брак.

– Нет, это не брак. Это какая-то непонятная выходка. Что же ты думаешь, что Книппер им увлечена? С ее стороны это расчет. А разве он этого не понимает?

– Ну что же? и расчеты часто бывают удачные. Все-таки очень хорошо, что он женился. Жалко, что поздно.

Надя опять стала рассказывать то, что говорили об этой свадьбе.

– Даже никто из близких не знал и не ожидал. И на жениха он был так мало похож…

Она проводила меня до дома и ушла обратно…

С этой поры я часто слышала разговоры об этой свадьбе. Всегда говорили: „странно“. А я не могла понять: почему странно? Разве не естественно, что писатель-драматург влюбился в артистку, для которой он писал роли? Она была талантлива, приятной наружности».

А между ними целых десять лет неопределенных и напряженных отношений. Два раза пытался он положить конец этой неопределенности. Надо было сойтись или разойтись. Но «им не везло»…

«Кроме моей семьи, встала между нами еще и эта преграда: болезнь. И вот он решил одним ударом покончить и с нашей „тихой и грустной любовью“ и со всеми сомнениями, надеждами и ожиданиями.

Я узнала, что он один в Ялте, а Книппер в Москве, и я сделала вот что: я написала записочку, в которой передавала просьбу нашей общей знакомой, А. А. Луганович, переслать ее письмо П. К. Алехину, адрес которого Антону Павловичу, наверное, известен. (Авилова обыграла рассказ Чехова „О любви“.)

Письмо Луганович я положила в отдельный конверт. Луганович писала Алехину, что узнала об его женитьбе и горячо, от всего сердца желает ему счастья. Она писала, что и сама успокоилась и, хотя вспоминает его часто, вспоминает с любовью, но без боли, так как в ее личной жизни много радостей и удовольствий. Она счастлива и очень хотела бы знать, счастлив ли так же и он.

Потом она благодарила его за все, что он ей дал. „Была ли наша любовь настоящая любовь? Но какая бы она ни была, настоящая или воображаемая, как я благодарю Вас за нее! Из-за нее вся моя молодость точно обрызгана сверкающей, душистой росой. Если бы я умела молиться, я молилась бы за Вас. Я молилась бы так: Господи! пусть он поймет, как он хорош, высок, нужен, любим. Если поймет, то не может не быть счастлив“».

И вскоре пришел ответ от Чехова: «Низко, низко кланяюсь и благодарю за письмо. Вы хотите знать, счастлив ли я? Прежде всего я болен. И теперь я знаю, что очень болен. Вот Вам. Судите, как хотите. Повторяю, я очень благодарен за письмо. Очень. Вы пишете о душистой росе, а я скажу, что душистой и сверкающей она бывает только на душистых, красивых цветах… Итак, еще раз благодарю и желаю Вам и т. д. Алехин».

Наверное, потрясена известием о внезапной женитьбе Чехова была и Лика Мизинова – другая долгая и сильная привязанность писателя. Мы не знаем ничего о ее переживаниях, известно лишь то, что в 1902 году, уже после бракосочетания Чехова, наконец решилась и она выйти замуж за актера и режиссера Санина. Антон Павлович писал жене, узнав об этом: «Лику я давно знаю, она, как бы ни было, хорошая девушка, умная и порядочная. Ей с С<аниным> будет нехорошо, она не полюбит его, а главное – будет не ладить с его сестрой и, вероятно, через год уже будет иметь широкого младенца, а через полтора года начнет изменять своему супругу. Ну, да это все от судьбы» (12 марта 1902 года).

Однако предсказателем Чехов оказался неважным, и Лику, как всегда, недооценил. Отношения в семье Мизиновой с Саниным сложились удивительно гармоничные. Санин писал: «Без Лидуши моя творческая судьба не сложилась бы».

Отрицательно отнесся к женитьбе Чехова и Иван Бунин – близкий друг писателя в последние годы. Иван Бунин высказался прямо: «Это самоубийство. Хуже, чем Сахалин», «Почему, говорите, Книппер за него замуж вышла? Ну, конечно, по честолюбию». Возможно, в чем-то он был прав – через три года Чехов скончался, а злые языки назвали актрису «беспокойной женой покойного писателя». Конечно, влюбленность и болезнь сыграли свою роль в решении Чехова, как и настойчивость и женская опытность Книппер.

Бунин вспоминал, как однажды, когда Чехов был в Москве, уже после женитьбы, он допоздна засиделся у Чехова, который его не отпускал: «Я остался. Часу в третьем ночи раздался звонок, и Ольга Леонардовна точно впорхнула, веселая, надушенная, щебечущая:

– Дусинька, ты не один, вот это отлично…»

Известный историк Н. П. Кондаков записал разговор с Буниным об отношениях Чехове и Книппер: «Однажды Бунин разговорился на эту тему: „В его жизни много женщин было, сколько одних актрис: Комиссаржевская, Таня Куперник, да и с Лешковской что-то было. Так и с Книппер. Он особенного и значения этому не придавал… А она к этому иначе отнеслась. Что там говорить – между нами сказать, она его на себе женила. Он-то, наверное, об этом и не думал“…

После небольшой паузы Бунин продолжил:

„Не очень была подходящая пара. Маша и мать, с которыми он до сих пор всегда вместе жил, очень ревновали. Я видел, что с Машей делалось – с Машей он очень близок духовно был. А мать говорила:

„Жена актриса – что за жизнь! Будет жить в Москве, а Антоша в Ялте. Актриса – заведет себе в Москве любовников!“

После смерти Чехов все оставил Марии Павловне – и литературное наследство, и дачу свою. Книппер же оставил маленькую хибарку с клочком земли, которую за 10 тысяч купил в Крыму. А дача его тогда в 150 тысяч золотых рублей была оценена. Это даже скандально вышло. Конечно, с Машей он духовно и душевно ближе был“».

А. П. Чехов и Ольга Книппер. 1902 г.

Книппер многие современники обвиняли в том, что она «женила Чехова на себе, а потом бросила». Говорили даже о том, что якобы после того, как к ней охладел ее любовник Немирович-Данченко, она специально соблазнила Чехова с тем, чтобы ведущие роли в его великолепных пьесах доставались только ей.

После тайного венчания Чехов с Книппер едут «на кумыс» в Аксеново. Эту поездку в Аксеново Чехов назвал ссылкой, как и свою жизнь в Ялте. Видимо, потому, что вынужден был теперь жить согласно приговору врачей, которые за него решали, куда ехать, где зимовать.

Тяжело больной Чехов прежде всего нуждался в покое, только в покое, моральном и физическом, а ему пришлось проделать настолько трудное путешествие в Аксеново, что он сравнивал его с поездкой на Сахалин. У пристани Пьяный Бор они застряли на целые сутки, ночевали прямо на полу в большой крестьянской избе. Не зная точного расписания парохода, находились в тревожном ожидании и всю ночь боялись заснуть. «Это ужасно, – писал Чехов со станции Пьяный Бор, – это похоже на мое путешествие по Сибири…»

Молодые ненадолго задержались в Нижнем Новгороде, чтобы повидаться там с Горьким, который отбывал под полицейским надзором домашний арест в связи с его участием в мартовских выступлениях молодежи. Затем они спустились вниз по Волге, свернули на Каму, потом на реку Белую и, наконец, прибыли в Аксеново, находившееся неподалеку от Уфы. Здесь они сняли две комнаты в санатории.

По приезде Чехов получил телеграмму от матери, благословившей его брак, а от Маши – ничего. Молчание сестры Чехова тревожило: наверное, она расстроена тем, что Антон скрывал от нее свои намерения до самого конца. Еще 20 мая, за пять дней до венчания, он послал ей загадочное письмо:

«Милая Маша, ко мне приходил Н. И. Виноградов по твоему делу… Ну-с, был я у доктора Щуровского. Он нашел притупление и слева и справа, справа большой кусок под лопаткой, и велел немедленно ехать на кумыс в Уфимскую губ<ернию>, если же кумыса я не буду переносить, то – в Швейцарию. На кумысе, скучнейшем и неудобном, придется пробыть два месяца. Уж я не знаю, что мне делать, как быть. Ехать одному скучно, жить на кумысе скучно, а вести с собой кого-нибудь было бы эгоистично и потому неприятно. Женился бы, да нет при мне документов, все в Ялте, в столе. Рука уже не болит».

И поэтому из Аксенова он пишет Маше, словно желая оправдаться: «Здравствуй, милая Маша! Все собираюсь написать тебе и никак не соберусь, много всяких дел, и, конечно, мелких. О том, что я женился, ты уже знаешь. Думаю, что сей мой поступок нисколько не изменит моей жизни и той обстановки, в какой я до сих пор пребывал. Мать, наверное, говорит уже Бог знает что, но скажи ей, что перемен не будет решительно никаких, все останется по-старому. Буду жить так, как жил до сих пор, и мать тоже; и к тебе у меня останутся отношения неизменно теплыми и хорошими, какими были до сих пор… Здоровье мое сносно, даже пока хорошо; кашель уменьшился, почти нет его. В конце июля я буду в Ялте, где проживу до октября, а потом в Москву – и там до декабря, потом опять в Ялту. Стало быть, с супругой своей придется жить в разлуке – к этому, впрочем, я уже привык…» (20 мая 1901 года).

Прошел еще день, и Антон Павлович получил письмо от сестры, датированное 24 мая – вероятно, оно шло так долго, поскольку Чехов в это время не имел постоянного адреса. Письмо это было ответом на его послание от 20 мая, в котором он намекал – в шутливом тоне – на то, что, возможно, женится. Мария Павловна, как он и предчувствовал, приняла этот намек без восторга: «Теперь позволь мне высказать свое мнение насчет твоей женитьбы. Для меня лично свадебная процедура ужасна! Да и для тебя эти лишние волнения ни к чему. Если тебя любят, то тебя не бросят, и жертвы тут никакой нет, эгоизма с твоей стороны тоже нет ни малейшего. Как это тебе могло прийти в голову? Какой эгоизм?! Окрутиться же всегда успеешь. Так и передай своей Книпшиц. Прежде всего, нужно думать о том, чтобы ты был здоров. Ты, ради Бога, не думай, что мною руководит эгоизм. Ты для меня был всегда самым близким и дорогим человеком, и, кроме счастья, я для тебя ничего другого не желаю. Был бы ты здоров и счастлив – для меня больше ничего не надо. Во всяком случае, действуй по своему усмотрению, быть может, я и пристрастна в данном случае. Ты же сам воспитал меня быть без предрассудков!.. Боже мой, как тяжело будет прожить без тебя целых два месяца, да еще в Ялте! Если бы ты позволил мне навестить тебя на кумысе, хотя бы на одну недельку!» И заканчивает Мария письмо горьким комментарием: «Если ты не скоро ответишь мне на это письмо, то мне будет больно. Кланяйся ей».

Странно было все происходящее для преданной Маши: ведь она всю свою жизнь посвятила любимому брату и отказывала самым достойным претендентам на ее руку. Наверное, она ожидала того же и от брата. Возмущало ее и предательство лучшей подруги. Угрызения совести заставили Чехова попытаться объяснить сестре, как все произошло. 4 июня он написал Марии Павловне, что не знает, совершил ошибку или нет, но главные причины его женитьбы следующие: во-первых, ему уже больше сорока лет, а во-вторых, Ольга из хорошей семьи; «…если понадобится разойтись с ней, – продолжает он, – то я разойдусь ничтоже сумняшеся, как будто я не женился; ведь она самостоятельный человек и живет на свои средства». А заканчивает прежним утверждением, что эта женитьба не изменит ни его образа жизни, ни образа жизни тех, кто жил и продолжает жить вместе с ним, все останется в точности так, как раньше, и он будет по-прежнему жить один в Ялте.

Мария Павловна в отчаянии, неужели все, ради чего она жила, оказывается, не имеет для брата никакого значения? Она снова ему пишет:

«Хожу и все думаю, думаю без конца. Мысли у меня толкают одна другую. Так мне жутко, что ты вдруг женат! Конечно, я знала, что Оля рано или поздно сделается для тебя близким человеком, но факт, что ты повенчан, как-то сразу взбудоражил все мое существо, заставил думать и о тебе, и о себе, и о наших будущих отношениях с Олей. И вдруг они изменятся к худшему, как я этого боюсь… Я чувствую себя одинокой более, чем когда-либо. Ты не думай, тут нет никакой с моей стороны злобы или чего-нибудь подобного, нет, я люблю тебя еще больше, чем прежде, и желаю тебе от всей души всего хорошего, и Оле тоже, хотя и не знаю, как у нас с ней будет, и теперь пока не могу отдать себе отчета в своем чувстве к ней. Я немного сердита на нее, почему она мне ровно ничего не сказала, что будет свадьба, не могло же это случиться экспромтом. Знаешь, Антоша, я очень грущу и настроение плохое… Видеть хочу только вас и никого больше, а между тем все у всех на глазах, уйти некуда. Пока я еще никому не говорю, хотя по городу слухи уже носятся. Конечно, скрывать уже нечего. Когда получили от тебя телеграмму, мать от неожиданности как-то остолбенела, потом с ней сделалась медвежья болезнь, но вскоре она совершенно оправилась и теперь удивляет меня своим спокойствием…

Напиши, умоляю тебя, о себе. Как ты себя чувствуешь и как твое здоровье? Хорошо ли на тебя действует кумыс? Я теперь ожидаю только почты. Как далеко вы живете от Ялты!.. Будь здоров и счастлив, кланяйся Оле. Твоя Маша. Попроси Олю написать мне» (28 мая 1901 года). В то же время послала Мария Павловна письмо и Ольге Книппер: «Ну, милая Олечка, тебе только одной удалось окрутить моего брата! Уж как крепился, не поддавался человек, но судьба пришла и кончено!»

Мария Павловна и на самом деле чувствовала себя дважды преданной: братом и лучшей подругой. Теперь есть женщина, которая заменит Машу Антону, и Антон заменит ее, сестру, другой женщиной.

«Кумысный» санаторий был скверный, примитивно устроенный. Писателю было там тягостно, неинтересно. Когда-то Чехов писал, что жить в санатории, где-нибудь в степи, может здоровый, жизнерадостный человек. А на больного пустынный пейзаж и монотонная обстановка влияют отрицательно.

«У Антона Павловича, – рассказывала О. Л. Книппер, – была очень сложная психология. Санаторий казался ему могилой. Он не мог долго находиться в одном месте… Тем более в таком… „Такая пустыня невероятная“, – часто повторял он.

– Пожалуйста, – сказал как-то в шутку Антон Павлович, – найди пистолет и застрели меня и себя… Он при этом улыбался, но я понимала, что в этом санатории ему мучительно. Потому мы и уехали, не окончив курс лечения». Чехов в санатории немного прибавил в весе. «Только, – писал он известному судье А. Ф. Кони, – не знаю отчего, от кумыса или от женитьбы…»

9 июля Чехов возвращается в Ялту. Ему снова становится хуже, и, по-видимому, настолько, что 3 августа он пишет свое завещание-письмо, адресованное М. П. Чеховой. Марии Павловне отходили в пожизненное владение «Белая дача», деньги и доход с драматических произведений. Ольге Леонардовне – дача в Гурзуфе и пять тысяч рублей. Сестра получала право продать недвижимое имущество, если захочет. Чехов просил ее выдать «брату Александру три тысячи, Ивану – пять тысяч и Михаилу – три тысячи, Алексею Долженко – одну тысячу и Елене Чеховой (Леле), если она не выйдет замуж, – одну тысячу рублей».

После смерти Евгении Яковлевны и Марии Павловны, согласно этому письму, «все, что окажется, кроме дохода с пьес, поступает в распоряжение таганрогского городского управления на нужды народного образования, доход же с пьес – брату Ивану, а после его, Ивана, смерти – таганрогскому городскому управлению на те же нужды по народному образованию». В этом документе Чехов не забыл и свои личные обязательства: «Я обещал крестьянам села Мелихова 100 рублей – на уплату за шоссе; обещал так же Гавриилу Алексеевичу Харченко платить за его старшую дочь в гимназию до тех пор, пока ее не освободят от платы за учение». Кончалось письмо наказом сестре: «Помогай бедным. Береги мать. Живите мирно. Антон Чехов».

Евгения Яковлевна, Мария Павловна, Ольга Леонардовна, Антон Павлович Чеховы

Чехов не отдал письмо адресату. Оно хранилось среди личных бумаг Чехова. Но сестра и жена, скорей всего, знали о содержании наказа, внесшего ясность и определенность, столь необходимые Марии Павловне и Ольге Леонардовне. Одной из причин написания этого письма явилось все ухудшавшееся здоровье Антона Павловича. Едва он вернулся с кумыса в Ялту, у него усилился кашель, показалась кровь. Но он не поехал в Швейцарию, как советовал доктор Щуровский. Возможно, что Чехов уже не верил в спасительность лечения кумысом или горным воздухом и, как врач, осознавал, что все бесполезно.

В конце августа Книппер уехала в Москву, а следом за ней и Мария Павловна. Жизнь вошла в привычную колею: гости, телефонные звонки, письма жене. Перемена в доме – это комната Ольги Леонардовны на первом этаже, «тихая и одинокая», по словам Чехова. Отсюда перенесли по его просьбе в кабинет кресло, а веер, оставленный женой, он спрятал к себе в стол.

Осенью в Москве Чехов опять посетил доктора Щуровского, чтобы рассказать о лечении кумысом, которое не помогло. Докторские рекомендации были таковы: ничего не писать, не работать месяцев восемь-девять. Да, Антон Павлович и сам знал, что напряженная работа может закончиться кровотечением, как это происходило в последние годы. Еще в 1894 году Чехов писал: «Трудно совокупить желание жить с желанием писать», подразумевая под «жить» новые впечатления, поездки, знакомства, романы с женщинами, круговорот дел. Тогда было много сил и хотелось все объять – и писать, и жить! А теперь оставалось желание, но не было сил писать, а временами, казалось, и жить.

Не работать Чехов не мог. Он писал новый рассказ «Архиерей», писал долго и трудно, с большими перерывами. Философская посылка рассказа о равнодушии природы «к жизни и смерти каждого из нас». Ушел из жизни преосвященный Петр. «А на другой день была Пасха. В городе было сорок две церкви и шесть монастырей; гулкий, радостный звон с утра до вечера стоял над городом, не умолкая, волнуя весенний воздух; птицы пели, солнце ярко светило. На большой базарной площади было шумно, колыхались качели, играли шарманки, визжала гармоника, раздавались пьяные голоса. На главной улице после полудня началось катанье на рысаках – одним словом, было весело, все благополучно точно так же, как было в прошлом году, как будет, по всей вероятности, и в будущем». Жизнь продолжается, и это, как считал Чехов, – самое главное.

«Жена моя, к которой я привык и привязался, остается в Москве одна, и я уезжаю одиноким, – пишет Чехов издателю В. С. Миролюбову 19 октября 1901 года. – Она плачет, а я ей не велю бросать театр. Одним словом, катавасия». Писатель прекрасно понимал, что театр необходим Ольге как воздух, и никогда не настаивал, чтобы она оставила сцену. Но близкие и друзья писателя не одобряли поведения Книппер, не понимая, зачем ей нужен был этот брак, если писатель остался в полном одиночестве. Даже большем, чем раньше. Три года семейной жизни, с 1901-го по 1904-й, они прожили практически врозь.

Родственные узы в семье Чеховых заметно ослабли. Наверное, странно было членам дружной семьи Чеховых это неожиданное и таинственное бракосочетание их кумира Антона. Ведь до сих пор у них никаких секретов друг от друга не было. Брата Ивана Чехов видел в Москве буквально за час до венчания и ничего ему не сообщил. Старшему брату Александру написал почти через месяц после происшедшего события: «Я перед тобой виноват: не попросил у тебя позволения и благословения. Ведь я, некоторым образом, женился!» (21 июня 1901 года). Общение Чехова с братьями свелось теперь к редким письмам. Сестра работала в Москве и приезжала лишь в каникулярное время. В нее влюблялись достойные люди и не раз сватались, но она твердо решила посвятить свою жизнь любимому брату. И своему намерению не изменяла, все в ее жизни было чисто и ясно.

Мать была рядом с Чеховым, в соседней комнате, но они встречались лишь за обедом, обменивались несколькими фразами – о погоде, о письмах из Москвы. Гости ее утомляли, были неинтересны, и она скрывалась у себя наверху. В письмах Чехова 1901 года не раз упомянуты невкусные домашние обеды. Действительно, Евгения Яковлевна не занималась теперь кухней, а тем более диетой сына. На стол подавали то, что любила она и старуха Марьюшка: суп с бараниной, овощи под маринадом, соусы. Чехову это было противопоказано. Мария Павловна, наезжая в Ялту, учила кухарку диетическим блюдам. Но едва она покидала дом, все шло по-прежнему.

В письмах к жене Чехов пишет: «Я очень скучаю, так скучаю, что совсем не могу работать… Будущую зиму я буду жить в Москве, во что бы то ни стало, что бы там ни говорили доктора. Или под Москвой, где-нибудь на даче… Одни доктора говорят, что мне можно в Москву, другие говорят, что совсем нельзя, а оставаться здесь я не могу. Не могу, не могу!..» (30 ноября и 4 декабря 1901 года).

«Когда же мы опять будем вместе?.. Когда я тебя увижу?..» – эти слова повторяются во множестве писем Чехова к жене. Постоянная тоска не может не отразиться отрицательно на состоянии его здоровья.

Но, судя по письмам и сама актриса скучала и изо дня в день писала мужу о своих переживаниях: «Ты меня в душе, вероятно, упрекаешь в недостатке любви к тебе? Правда? Упрекаешь за то, что я не бросаю театра, за то, что я не жена тебе! Воображаю, что думает обо мне твоя мать! И она права, права! Антон, родной мой, прости меня, легкомысленную дуру, не думай обо мне уж очень скверно. Ты раскаиваешься, наверное, что женился на мне, скажи мне, не бойся сказать мне откровенно. Я себе кажусь ужасно жестокой. Скажи мне, что мне делать?! Неужели это может случиться, что до весны мы не увидимся?!! Я буду упрашивать дирекцию отпустить меня хотя на два дня к тебе, чтобы так составляли репертуар. Как все мучительно, ужасно! Я ни о чем другом писать не могу, ничего в голову не лезет. И утешения не нахожу себе никакого» (23 декабря 1901 года).

Ольга Леонардовна очень любила всякого рода увеселительные мероприятия. Она упоминала об этом в письмах Чехову как до брака, так и после него. В феврале 1901 года во время гастролей в Петербурге артисты Художественного театра были приглашены редакцией журнала «Жизнь» на ужин. О. Книппер сообщает об этом Чехову 25 февраля: «Был Горький, Поссе, Ермолаев, Муринов, много наших артистов, из дам кутили только я да Раевская; был Фейгин, Ермилов, который уморил нас своими рассказами. Со мной чуть не сделалось дурно от безумного хохота. Кутили до 6-ти час. и не хотелось уходить. Ужин был без речей, а с простыми тостами..»

Иногда актриса устраивала праздник у себя дома и приглашала чуть не всю труппу. Она была не прочь подурить и расслабиться. 8 декабря 1901 года актриса писала мужу: «Я сейчас подвыпила, Антончик мой! Прости свою беспутную жену! После спектакля собрались в кабинете директора и угощались. Была кулебяка, была икра, семга, чай, фрукты, вино, шампанское, и болтовня. Я очень много хохотала. Пили за твое здоровье, милый мой! Было тесно и уютно».

Чехов завидовал ее жизнелюбию, готовности черпать радости жизни: «Ты пишешь, что 8-го дек. вечером была в подпитии. Ах, дуся, как я тебе завидую, если бы знала! Завидую твоей бодрости, свежести, твоему здоровью, настроению, завидую, что тебе не мешают пить никакие соображения насчет кровохаркания и т. п. Я прежде мог выпить, как говорится, здóрово» (13 декабря 1901 г.).

Через неделю актриса делилась с мужем впечатлениями об очередном празднике: «Скоро 4 часа ночи, дорогой мой, любимый мой! Только что разошлись гости, т. е. сплошь Худож. театр. Разгром в квартире необычайный – пили, ели, пели, плясали и остались довольны. А я часто думала о тебе, мне не было весело, а так иногда захватывал какой-то задор, какая-то удаль, и тут же все падало» (15 декабря 1901 г.).

Актриса любила бывать на светских мероприятиях, посещать оперу, находиться в компаниях известных людей, меценатов. И сообщала об этом Чехову: «Ох, этот свет! Изредка я люблю всех их посмотреть и послушать. Иные люди, иной жаргон, иная манера мыслить. Я все-таки с удовольствием провела вечер, вылезла из театральной лямки. Щукина пригласила меня к себе. Вишневский меня доставил домой. Это мой выездной кавалер, ты разрешаешь? Надеюсь – да» (18 января 1902 г.).

Брак с Чеховым и частые письма, полные любовных признаний мужу, не могли заставить актрису отказаться от развлечений. В театральной среде ходили слухи о ее вольностях. Она обожала быть в центре внимания и совершать вызывающие поступки: могла станцевать на крышке рояля, могла вылить бокал вина на одного из гостей. Приходила в смелых туалетах, смущая всех глубоким декольте. Для замужней женщины это было не только непристойно, но и безрассудно. Как явствует из ее писем Чехову, первая беременность в браке закончилась выкидышем в 1901 году.

В конце 1901 года у Чехова возобновилось кровохарканье, которое надолго уложило его в постель. Об ухудшении здоровья он упоминал многим своим корреспондентам, но долго не хотел признаваться в этом жене. Куркину П. И., 13 января 1902 года: «Я один теперь, сестра уехала; скучно, и Москва представляется такою же далекою, как Австралия. Ничего не хочется делать, да и нездоровится». Бунину И. А., 15 января 1902 года: «Я хворал месяца полтора, теперь считаю себя здоровым, хотя покашливаю, почти ничего не делаю и все жду чего-то, должно быть, весны».

Бунин чаще всех остальных бывал в эти годы в Ялте у Чеховых. Он писал: «В эти дни мы особенно сблизились, хотя и не переходили какой-то черты, оба были сдержаны, но уже крепко любили друг друга. У меня ни с кем из писателей не было таких отношений, как с Чеховым. За все время ни малейшей неприязни». Но Иван Алексеевич всегда ощущал, что, несмотря на разговоры, взаимную дружескую приязнь, душевное влечение, Чехов, даже на людях, оставался наедине со своими мыслями. Эту глубоко скрытую внутреннюю жизнь не приоткрывали ни его дневниковые записи, ни письма, в том числе и послания к Книппер, которые передавали лишь настроение.

В эту зиму 1901/02 года Чехов похудел еще заметнее. Его мучил почти безостановочный, изнуряющий, с мокротой кашель. Больной, одинокий, ощущавший, что никому он не нужен и ему все «неинтересно», все сливается в однообразный серый цвет. В той ситуации, в которой он теперь оказался, ему очень нужен был близкий человек. По-настоящему близкий, но Ольга Леонардовна была далеко, и встречались они редко. Вот в этом и упрекали ее современники. Зачем было выходить замуж и нарушать тем самым устоявшуюся жизнь Чехова, если жить вместе с ним она не собиралась?

Чехов привязался к Книппер, к этой красивой, умной, жизнерадостной женщине, к которой он привык и которой доверял: «Мои письма к тебе совсем не удовлетворяют меня. После того, что мною и тобой было пережито, мало писем, надо бы продолжать жить. Мы так грешим, что не живем вместе! Ну, да что об этом толковать! Бог с тобой, благословляю тебя, моя немчуша, и радуюсь, что ты веселишься. Целую тебя крепко, крепко» (9 ноября 1901 г.).

И все-таки он вынужден был признаться жене в плохом самочувствии: «А я, дусик мой, последние дни был нездоров. Принимал касторку, чувствую, будто отощал, кашляю, ничего не делаю. Теперь полегчало, так что завтра, вероятно, примусь за работу… Одиночество, по-видимому, очень вредно действует на желудок. Не шутя, милюся, когда же мы опять будем вместе? Когда я тебя увижу? Если бы ты приехала сюда на праздниках хотя на один день, то это было бы бесконечно хорошо. Впрочем, как знаешь. Это письмо пишу я 7 на ночь, а пошлю его завтра, 8-го. Ты всё на обедах да на юбилеях – я радуюсь, дуся, и хвалю тебя. Ты умница, ты милая» (7 декабря 1901 г.).

Ялта. М. П. Чехова и И. А. Бунин. 1900–1902 гг.

Чехов – Книппер: «Милая собака, я жив и, насколько сие возможно в положении человека выздоравливающего, здравствую. Слаб и злюсь, ничего не делаю. Геморрой. Одним словом, такого ты супруга заполучила, что я могу тебя только поздравить. Как бы ни было, дела пошли на поправку» (15 декабря 1901 г.).

Чехов – Книппер: «Милая моя дуся, насколько можно понять из твоих последних писем, ты в Ялту теперь не приедешь. Идет „В мечтах“, репетируются „Мещане“. Я понимаю, дуся, и не претендую. Коли нельзя – значит, нельзя. Ты не перестаешь звать меня в Москву. Милая моя, я бы давно уехал, да не пускают. Альтшуллер не велит даже выходить в пасмурную погоду, хотя я и выходил сегодня, так как в комнатах надоело до отвращения» (13 января 1902 г.).

Чехова в Ялте посещали врачи С. Я. Елпатьевский, И. Н. Альтшуллер, Л. В. Средин, Н. А. Зевакин и др. Уже в 1938 году Н. А. Зевакин рассказал о жизни Чехова в Ялте: «Антон Павлович очень не любил лечиться… Он тосковал по Москве… и вообще тосковал. К сожалению, в Ялте я его видел не в лучший период его жизни. Он редко улыбался. Мне кажется, что, даже когда он улыбался, он делал это через силу!»

Конечно, не всегда в Ялте было плохо. Весной и ранней осенью радовала погода. Вновь построенный дом друзья прозвали «Белая дача». Из дома открывался «широчайший вид, такой вид, что просто описать нельзя».

Весной 1902 года в Ялту к Чехову приехал В. Г. Короленко. Он подбил Чехова на совместный выход из Академии наук в связи с аннулированием выборов М. Горького. На пару с Короленко Чехов «заступился» за Горького, «обиженного» тем, что его не утвердило правительство в звании почетного академика. То самое правительство, против которого он вел подпольную и беспощадную войну. Но быть почетным академиком даже у врагов все же видно приятно. Чехов писал жене: «Ты полагала, что Горький откажется от почетного академика? Откуда ты это взяла? Напротив, по-видимому, он был рад» (9 марта 1902 г.).

Чехов поддался на уговоры Короленко и написал письмо в Академию наук с просьбой о сложении полномочий: «В декабре прошлого года я получил извещение об избрании А. М. Пешкова в почетные академики, и я не замедлил повидаться с А. М. Пешковым, который тогда находился в Крыму, первый принес ему известие об избрании и первый поздравил его. Затем, немного погодя, в газетах было напечатано, что, ввиду привлечения Пешкова к дознанию по 1035 ст., выборы признаются недействительными, причем было точно указано, что это извещение исходит из Академии наук, а так как я состою почетным академиком, то это извещение частью исходило и от меня. Я поздравлял сердечно, и я же признавал выборы недействительными – такое противоречие не укладывалось в моем сознании, примирить с ним свою совесть я не мог. Знакомство с 1035 ст. ничего не объяснило мне. И после долгого размышления я мог прийти только к одному решению, крайне для меня тяжелому и прискорбному, а именно просить о сложении с меня звания почетного академика. А. Чехов».

Не любя вообще Крым, а в особенности Ялты, Чехов с особенной, ревностной любовью относился к своему саду. С каждым годом растения, которые он посадил, вытягивались, зеленели, цвели и радовали его все больше. Многие наблюдали, как он по утрам, сидя на корточках, заботливо обмазывал серой стволы роз или выдергивал сорные травы из клумб. А какое бывало торжество, когда среди летней засухи наконец шел дождь, наполнявший водою запасные глиняные цистерны.

К лету 1903 года в саду уже росли кедр атласский, магнолия, хурма китайская, гледичия, ива вавилонская, абрикосовые, грушевые деревья, кипарисы. Все было продумано. Когда Мария Павловна предложила посадить каштан, Чехов писал ей: «Каштан широкоразвесист, он займет половину сада, а сад и так мал. Погоди, через 2–3 года ты увидишь, что я посадил именно то, что нужно. Думаю, что это так, ибо я прежде, чем сажать, размышлял очень долго». Он шутил, что если бы не был писателем, то стал бы садовником. Но в последние годы ухаживать за садом становится все труднее: «После каждого куста приходится отдыхать» (письмо Книппер, 5–6 февраля 1902 г.).

В ялтинских письмах не меньшее место, чем в мелиховских, занимает «собачья» тема: Чехов пишет о характерах собак, их привычках, о том, как лечит их. Кроме собак во дворе жили два ручных журавля; они важно ходили по саду. Неожиданной радостью явилось известие, что «Душечка» очень понравилась Льву Толстому и что он постоянно читает ее вслух гостям и восхищается, называя ее автора «большим-большим писателем». Зимой 1901/02 года Толстой жил недалеко от Ялты; Чехов бывал у него, много говорил с ним. Толстой болел; это глубоко волновало Чехова. В Ялте Чехова посещают его старые знакомые, укрепляются дружеские отношения с А. М. Горьким, с драматургом С. А. Найденовым, талант которого Чехов высоко ценил. Куприн в доме Чехова работал над одним из лучших своих рассказов – «В цирке» – и советовался насчет медицинской стороны сюжета.

В доме Чехова бывали и Н. Г. Гарин-Михайловский, В. Г. Короленко, Н. Д. Телешов, Ф. И. Шаляпин, С. В. Рахманинов… Но каждое расставание омрачалось: они уезжали в Петербург или любимую им Москву, он оставался в нелюбимой Ялте. Кроме друзей, было много случайных посетителей. Приходили преподавательницы местной гимназии, студенты, поклонницы – «антоновки», журналисты, начинающие беллетристы. Чехов признавался в письмах: «Надоели и раздражают посетители» (1 декабря 1899 г.), «Вчера были гости, сидели долго, я злился. Сейчас по телефону получил известие, что ко мне едет на извозчике турист-венгерец, посещающий всех писателей» (17 декабря 1901 г.).

В 41 год Антон Павлович женился и, судя по его письмам, мечтал теперь о нормальной семье и детях. Совершенно не правы те, кто цитирует его несколько легковесное и раздраженное письмо, написанное Суворину 23 марта 1895 года в ответ на уговоры жениться:

«Извольте, я женюсь, если Вы хотите этого. Но мои условия: все должно быть, как было до этого, то есть она должна жить в Москве, а я в деревне, и я буду к ней ездить. Счастье же, которое продолжается изо дня в день, от утра до утра, – я не выдержу. Когда каждый день мне говорят все об одном и том же, одинаковым тоном, то я становлюсь лютым… Я обещаю быть великолепным мужем, но дайте мне такую жену, которая, как луна, являлась бы на моем небе не каждый день. NВ: оттого, что я женюсь, писать я не стану лучше».

И делают на основании этого письма вывод, что не хотел Антон Павлович нормальной семейной жизни, он мог существовать лишь в брачном союзе на расстоянии. И не берут во внимание того, что Чехов в момент написания письма был совершенно здоров (или же считал себя таковым), рядом с ним была большая дружная заботливая семья, каждый день его дом в Мелихове был полон гостей – интереснейших людей. Да и многочисленные поклонницы не оставляли его в покое. И хотелось ему еще так много сделать – написать свои лучшие произведения и путешествовать, чтобы повидать и прочувствовать весь мир…

Ну а теперь, после трагического случая в ресторане «Эрмитаж», все стало по-другому. Как говорили латиняне, «tempora mutantur et nos mutantur in illis», что значит «времена меняются, и мы меняемся вместе с ними». Это в полной мере относится к Антону Чехову, теперь он был не только старше, но и тяжело, неизлечимо болен: у него чахотка с частыми и тяжкими обострениями – лихорадка, кашель, легочные кровотечения, потеря сил. Ему необходим любимый и любящий его человек рядом. И он, казалось бы, встретил такую женщину, Ольгу Книппер, но жить вместе она, несмотря на все уверения, не хотела. И выходило так, что, несмотря на все предписания, пищу давали ему совершенно неподходящую, и компресс ставила неумелая горничная, и о тысяче мелочей, из которых состоит режим такого больного, некому было позаботиться. Однако любимая женщина была необходима не только затем, чтобы позаботиться о его быте, но и для того, чтобы родить ребеночка, осуществить то, о чем он уже давно мечтал. Он уговаривал свою жену, ведущую актрису МХТ: «Я ничего не имею против того, чтобы ты была знаменитой и получала тысяч 25–40, только сначала постарайся насчет Памфила». Об этом «Памфиле» или «полунемчике», они часто упоминали в своих письмах. Оба мечтали о ребенке.

Но вот в 1902 году, через несколько недель после четырехдневного пребывания в Ялте, уже по дороге в Москву Ольга почувствовала себя дурно. И вскоре Антон Павлович получает из Петербурга письмо, датированное 31 марта, о случившемся выкидыше. «Два дня не писала тебе, Антончик мой! Со мной вышел казус, слушай: оказывается, я из Ялты уехала с надеждой подарить тебе Памфила, но не сознавала этого. Все время мне было нехорошо, но я все думала, что это кишки, и хотя хотела, но не сознавала, что я беременна… послали за докторами. А я начала пока догадываться, что это было, и обливалась горючими слезами – так мне было жаль неудавшегося Памфила. Пришли два доктора – помощник Отта знаменитого, а потом и сам Отт. Народу у меня весь день толпилось адски много, все дамы всполошились» (31 марта 1902 г.). В этом письме есть два лукавства. Одно – желание убедить мужа, что это ребенок от него. Другое – растрогать Чехова своими переживаниями («обливалась горючими слезами», «Я и сегодня еще плакала, но вообще – герой»). Ольга Леонардовна укоряла себя за рискованное поведение: «Как бы я себя берегла, если б знала, что я беременна. Я уже растрясла при поездке в Симферополь, помнишь, что со мной было? И в Москве много бегала по лестницам». По сути, в критической для нее ситуации актриса обманывала мужа, чтобы не вызвать его недовольство и решительные действия.

Ольгу отвезли в Клинический Повивальный институт, и там знаменитым хирургом Дмитрием Оскаровичем Отто была произведена операция по прерыванию беременности. Он, как известно, был акушером-гинекологом самой царицы. Серьезная полостная операция, выполненная крупным хирургом, никак не могла быть связана с 6-недельным выкидышем. Очевидно, речь шла об операции по поводу внематочной беременности. А симптомы этого заболевания возникают, как известно, в более позднем сроке, от 8 до 10 недель от зачатия. То есть в момент зачатия, в январе, Ольга Леонардовна была в Москве, а Чехов далеко от нее – в Ялте. И этот неродившийся ребенок, бедный Памфил, никак не мог быть от мужа.

Известный «чехист» доктор Е. Б. Меве и английский исследователь Д. Рейфилд в книге «Жизнь Антона Чехова» приводят подробные медицинские сведения о состоянии О. Л. Книппер после чрезвычайного происшествия. Нет необходимости повторять это в данной книге. Но одно положение существенно. Актриса потеряла ребенка, зачатого не от мужа. И Чехов это узнал. Но больше всего его удручало то, что жена после произведенной операции вряд ли сможет родить.

Выписавшись из больницы, 14 апреля 1902 года, О. Л. Книппер прибыла в Ялту. Она была слаба, и ее перенесли с парохода в экипаж на носилках. Для Чехова наступил тревожный период. Он дежурил у постели жены, контролировал ее лечение. Самоотверженность мужа дала результат: жена стала поправляться. Но сам писатель истощил силы и перенес очередное обострение болезни. В начале мая актриса сообщала К. С. Станиславскому: «Все эти дни ему было нехорошо, сегодня как будто лучше и аппетит появился. Он за мою болезнь поволновался, и оттого ему, верно, нехорошо».

25 мая Чехов смог выехать с женой в Москву. Но 1 июня ей стало опять хуже. Через 10 дней Чехов пишет М. Горькому: «…я сижу в Москве, и неизвестно, как долго я еще буду сидеть здесь. Жена больна, лежит и стонет от боли; она не может сидеть, не говоря уже о ходьбе или езде. Вероятно, на будущей неделе ей будут делать операцию» (11 июня 1902 г.). Консилиум врачей поставил диагноз – перитонит. Было решено отправить ее на операцию, но вдруг неожиданно произошла перемена. Ольга Леонардовна почувствовала себя лучше, кризис миновал. И тут измученный писатель решил уехать. Савва Морозов пригласил его поехать в свое имение по Волге и Каме до Перми, а далее в Усолье. Чехов оставляет жену на ее мать и уезжает.

Что заставило его уехать? Потребность передохнуть и сменить обстановку? Невозможность долго находиться на одном месте? Или внутренняя боль от неверности жены и крушения надежд на рождение ребенка? Чехов долго отбрасывал горькие мысли в сторону. Но, когда жена пошла на поправку, он уже не мог заглушать свою боль. Нужно было передохнуть и побыть наедине с собой. Книппер была возмущена и обижена отъездом мужа и написала раздраженное злое письмо сестре Чехова Марии, в котором обвиняла ее в том, что муж ее покинул. Это письмо попалось на глаза Чехову, и он упрекнул жену в несправедливости.

Так кто же был отцом нерожденного ребенка Книппер? В письме к Сергею Чехову в 1960 году Е. Б. Меве обращает внимание на многочисленные восторженные упоминания об Александре Вишневском в переписке Книппер на начало 1901 года и четко указывает, что предполагает отцом ребенка именно его. Вишневский был знаком с Чеховым с детства, входил в круг его близких знакомых и играл ведущие роли в МХТ. На фотографиях Вишневский выглядит светловолосым стройным красивым мужчиной. Английский биограф Чехова Дональд Рейфилд подозревал, что отцом нерожденного ребенка Книппер мог быть директор театральной труппы Владимир Немирович-Данченко. Он и Книппер были любовниками еще до того, как она встретила Чехова. Рейфилд отмечает, что с Вишневским у Чехова оставались дружеские отношения, в то время как с Немировичем они испортились.

После всего, что Чехов пережил во время длительной болезни жены, он был надорван физически и морально. По воспоминаниям современников в последние два года жизни он быстро сдавал, буквально разваливался на глазах. И к жене он не мог уже относиться как раньше. Внешне он продолжал играть роль любящего мужа, писал ей нежные письма, слал телеграммы, делился впечатлениями от поездки с С. Морозовым. Но внутренне был подавлен и многое делал по инерции. Чехов теперь ясно сознавал несбыточность надежд на полноценную семью, на то, что актриса может стать верной, преданной женой. По мнению биографов их семейное общение превратилось в театр, в котором разыгрывались сцены согласия и потребности друг в друге. На самом деле Чехов стремительно терял силы, был одинок и не строил больше иллюзий в отношении своего будущего.

После смерти Чехова Ольга Леонардовна Книппер больше чем на полвека стала активным хранителем памяти Чехова. И имела возможность показывать миру такую картину их брака, в которой не было неискренних, неловких или несчастливых деталей. Правдивая история появилась лишь спустя долгое время.

Летом 1902 года Чехов неожиданно оставляет Книппер в Любимовке и едет вместе с фабрикантом-меценатом Саввой Морозовым в его имение в Прикамье – во Всеволодо-Вильве. А по дороге он писал Книппер: «Теперь я плыву по Каме. Погода чудеснейшая, ясно, тепло. Савва очень в духе… Береги себя, моя палочка. Без меня на дачу не переезжай, я скоро приеду, раньше 5 июля. Я здоров, сыт, мне тепло. Не сердись, не скучай, а будь в духе».

И шутит, и строит планы: «Знай, что 2 июля я буду уже в Москве. Меня ужасно мучает ревность, жене своей я не верю и потому спешу, спешу. Буду тебя колотить… Береги свое здоровье, палочка, будь умницей. Если у Алексеева готово на даче, то 3 или 4 июля мы уже переедем. Времени терять не будем. Спасибо тебе за добрые телеграммы» (22 июня 1902 г.), «Я очень жалею, что я не с тобой, а один. Избаловался я» (23 июня 1902 г.).

Студент-практикант Серебров оставил воспоминания о приезде Морозова с Чеховым в прикамское селение Всеволодо-Вильва. Здесь еще в 1808 году был построен завод по выплавке чугуна, но с истощением запасов руд производство прекратилось, и завод бездействовал, пока московский фабрикант Морозов не выкупил его у бывших хозяев Всеволожских. Энергичный Савва Тимофеевич довольно быстро наладил производство продуктов сухой перегонки дерева. А деловые люди всегда были интересны Чехову.

Поводом для приезда Чехова на Урал послужило открытие школы, построенной Морозовым для заводского населения поселка. В имении Морозова Чехов не загостился, они были слишком разные люди. Да и взгляды на жизнь у них резко различались. Известно, что Савва Морозов щедро помогал революционерам-социалистам, вызвав едкое замечание Чехова: «…Суетится перед революцией, как бес перед заутреней». Но и фабрикант не оставался в долгу, сказав о докторе Чехове: «И умный он, и талантливый, а в политике – уездный лекарь».

И вот 23 июня 1902 года перед лицом встречающих из-за угла дома вихрем вырвалась тройка и разом замерла у парадного крыльца, окутанная догнавшим ее наконец-то облаком пыли. Из коляски легко, по-молодому, выскочил Морозов, без фуражки, в парусиновой блузе и высоких охотничьих сапогах. Его лицо – монгольского бородатого божка – хитро щурилось.

– А я вам гостя привез! – шепнул фабрикант Сереброву, здороваясь.

Следом за ним с подножки коляски осторожно ступил на землю высокий, сутулый человек, в кепке, узком черном пиджаке, с измятым галстуком-бабочкой. Его лицо в седеющей, клином, бородке было серым от усталости и пыли. У левого бедра на ремне через плечо висела в кожаном футляре квадратная фляжка, какую носят охотники. Помятые брюки просторно болтались на длинных, сходящихся коленями ногах.

А. П. Чехов во Всеволодо-Вильве в гостях у Саввы Морозова, июнь 1902 г.

В нескольких шагах от встречающих он вдруг глухо и надолго закашлялся. Потом отвинтил от фляжки никелированную крышку и, отвернувшись конфузливо в сторону, сплюнул в отверстие фляжки вязкую мокроту… Прищурившись, оглядел с высокого откоса млеющие в горячем тумане заречные дали, провел взглядом по изгибам полусонной речки и сказал низким, хриповатым от кашля голосом:

– А, должно быть, здесь щуки водятся?!

Это был Чехов.

День прошел в праздничной сутолоке. После легкого завтрака ходили осматривать ближайшие достопримечательности: спиртовый завод, новую школу, березовый парк.

Под зелеными сводами парка Чехов ожил, снял кепку, как в церкви, и, вытирая пот платком, сказал со вздохом и нараспев:

– Хорошо у вас тут… Бе-ре-зы… Не то что у нас в Ялте. – И, как бы слегка капризничая, добавил: – Не понимаю: зачем это здоровые люди в Ялту ездят? Что там хорошего? Берез – нету, черемухи – нету, скворцов – и то нет!

Обед состоял из семи блюд, и каждое из них почему-то запаздывало. За столом собралась вся местная интеллигенция: лесничий, фельдшер, инженер и техники с заводов – нескладные, бородатые обломы, «рабочая скотинка» Морозова… Все их внимание было приковано к хозяину. Они говорили, пили водку, смеялись тогда, когда говорил, пил и смеялся хозяин. На Чехова они не обращали внимания. Многие из них даже не знали, кто такой Чехов, и, прослышав, что он писатель, принимали его за помощника Морозова «по письменной части».

Чехов ничего не ел, кроме супа, пил привезенную с собой минеральную воду «Аполлинарис» и весь обед недружелюбно молчал, лишь изредка и с неохотой отвечая на реплики Морозова, всячески старавшегося вовлечь его в общий разговор. Обед затянулся до сумерек. Когда все встали, Чехов, сославшись на усталость, ушел к себе в комнату.

Савва о нем говорил:

– Чему же вы удивляетесь?.. Вы читали его «Степь»? Помните там: «По небу чиркнули серной спичкой». Это он так про грозу, чтоб не очень гремела… Вот подождите, Илья-пророк припомнит еще ему эти спички! Отомстит ему старик… Он ведь, как все мужики, – злопамятный.

Так и случилось. Ночью разразилась страшная гроза.

Вот как описывает случившееся ночью Серебров, который спал в соседней с Чеховым комнате, чтобы помогать ему, если случится такая надобность:

«Меня разбудило ощущение близкой опасности. Я открыл глаза. Комната была полна белым ослепительным сиянием, которое мгновенно исчезло, чтобы через секунду вновь появиться. Вокруг дома свирепствовала буря. Озверевшие серые огромные тучи лезли друг на друга, изрыгая огонь и грохот. Березы в саду, согнувшись, выли от боли, поражаемые косым дождем, который от молний казался стеклянным. От вихря и грома дом так сильно дрожал, что за вздувшимися обоями осыпалась штукатурка. И вдруг сквозь грохот разрушавшегося неба я услышал протяжный, мычащий стон… Ухо, приложенное к стене, за которой был Чехов, подтвердило мою догадку… Стон повторился – мучительный, почти нечеловеческий, оборвавшийся не то рвотой, не то рыданьем.

Мне показалось, что Чехов умирает и что если он умрет, то это по моей вине. Себя не помня, как был, в одной рубашке и босиком, я бросился через столовую к комнате Чехова. У дверей я еще раз прислушался, стуча зубами. Как это часто бывает в минуты ее наивысшего напряжения, гроза вдруг на мгновение остановилась. В доме стало тихо и страшно… И в этой тишине явственно были слышны сдавленные стоны, кашель и какое-то бульканье. Я распахнул дверь и шепотом окликнул Чехова:

– Антон Павлович!

На тумбочке у кровати догорала оплывшая свеча. Чехов лежал на боку, среди сбитых простынь, судорожно скорчившись и вытянув за кран кровати длинную с кадыком шею. Все его тело содрогалось от кашля… И от каждого толчка из его широко открытого рта в синюю эмалированную плевательницу, как жидкость из опрокинутой вертикально бутылки, выхаркивалась кровь…

За шумом начавшейся опять грозы Чехов меня не заметил. Я еще раз назвал его по имени. Чехов отвалился навзничь, на подушки и, обтирая платком окровавленные усы и бороду, медленно в темноте нащупывал меня взглядом. И тут я в желтом стеариновом свете огарка впервые увидел его глаза без пенсне. Они были большие и беспомощные, как у ребенка, с желтоватыми от желчи белками, подернутые влагой слез… Он тихо, с трудом проговорил:

– Я мешаю… вам спать… простите… голубчик…

Ослепительный взмах за окном, и сейчас же за ним страшный удар по железной крыше заглушил его слова. Я видел только, как под слипшимися от крови усами беззвучно шевелились его губы…»

На следующий день Савва, бросив ревизовать имение, увез больного Чехова в Пермь.

Из Перми больной, разбитый и слабый Чехов в письмах к А. М. Горькому и своей матери, несмотря ни на что, рапортует: «Все благополучно. Я здоров». Он не любил жаловаться. То же и в письме к Л. В. Средину 4 июля 1902 года из Москвы: «Я уезжал на Волгу и Каму, был в Перми, в Усолье. Путешествие мое было ничего себе… и если бы не жара в Пермской губ., то все было бы великолепно».

После возвращения из Перми Чехов провел пять недель на даче К. С. Станиславского в Любимовке под Москвой. Отдых в Любимовке заметно помог писателю. В сентябрьском письме Чехова Ольге Книппер из Ялты мы читаем:

«Вчера был у меня Альтшуллер, смотрел меня в первый раз за эту осень… Он нашел, что здравие мое значительно поправилось… Он даже разрешил мне ехать в Москву – так стало хорошо!.. Он говорит, что это помог мне креозот и то, что я зиму провел в Ялте, а я говорю, что помог мне – это отдых в Любимовке. Не знаю, кто прав» (22 сентября 1902 г.).

12 октября 1902 года Чехов снова уезжает в Москву. «Здоровье мое, – пишет он из Москвы журналисту В. С. Миролюбову, – очень поправилось, чувствую я себя прекрасно и потому бежал из теплых краев».

Тут хочется поделиться еще одним интересным моментом в исследованиях вышеупомянутого доктора Е. Б. Меве – это его размышления о пользе или же вреде пребывания писателя в Ялте. И его заключение о врачебной ошибке.

Прежде всего удивил его тот факт, что состояние уже тяжело больного Чехова улучшилось во время его пребывания в подмосковной Любимовке. Во второй половине ноября писатель возвращается в Ялту и… опять тоска по Москве… и снова обострение процесса. Так кончился нелегкий для писателя 1902 год. 1903 год начался острым правосторонним плевритом, уложившим его надолго в постель. Только к концу января, «после долгого заточения», писатель вышел на ялтинскую набережную. Но ходить ему уже было трудно. «Теперь с каждым годом я устаю все больше и больше. Пишу рассказ, но медленно, через час по столовой ложке» (Чехов – Книппер, 30 января 1903 г.).

Чехова в это время особенно мучил «катар кишок», о чем он упоминает во многих письмах. Доктор Меве полагает, что это было проявление кишечного туберкулеза. А это очень серьезное осложнение, которое, как правило, приводило пациентов к гибели. Об этом зловещем осложнении Чехову не говорил никто из лечивших его врачей. Об этом не писал и он сам ни в одном из своих писем.

Зима 1903 года была очень печальной. Чехов старался прятать свою тоску, но не всегда это ему удавалось. «Время идет быстро, очень быстро! Борода у меня стала совсем седая, и ничего мне не хочется. Чувствую, – пишет он жене, – что жизнь приятна, а временами неприятна – и на сем я остановился и не иду дальше. Твоя свинка с тремя поросятами на спине стоит у меня перед глазами, стоят слоны черные и белые – и так каждый день» (7 февраля 1903 г.).

Наступила ялтинская весна. Все цветет. Чехов начинает выходить в город, но тяжкая зима оставила свой след. Одышка стала сильнее, он очень исхудал. «Вероятно, я очень изменился за зиму, – пишет он 14 марта жене, – потому что все встречные поглядывают сочувственно и говорят разные слова…»

Чехов снова собирается в Москву, в его вынужденной ялтинской «ссылке» это всегда было большой радостью. Перед отъездом к нему пришел проститься В. В. Вересаев. Чехов радостно укладывался, говорил о предстоящей встрече с женой и о милой ему Москве. «О Москве, – вспоминает Вересаев, – он говорил, как школьник о родном городе, куда едет на каникулы; а на лбу лежала темная тень обреченности. Как врач, он понимал, что дела его очень плохи» (Чехов в воспоминаниях современников. М., 1954).

В Москве Ольга Книппер в ожидании его приезда сняла новую квартиру. «Есть своя комната, – радовался писатель, – это очень важно… Но вот беда: подниматься по лестнице! А у меня в этом году одышка. Ну, да ничего, как-нибудь взберусь».

24 апреля 1903 года Чехов приехал в Москву. На следующий день он писал А. С. Суворину: «Зимой мне нездоровилось; был плеврит, был кашель, а теперь ничего, все благополучно, если не говорить об одышке. Наши наняли квартиру на третьем этаже, и подниматься для меня – это подвиг великомученический».

Дача К. С. Станиславского в Любимовке

Как известно, знаменитый профессор Остроумов обследовал Чехова в 1903 году. «Сегодня был, – пишет Чехов сестре 24 мая, – у профессора Остроумова, он долго выслушивал меня, выстукивал, ощупывал, и, в конце концов, оказалось, что правое легкое у меня весьма неважное, что у меня расширение легких (эмфизема) и катар кишок и проч. и проч. Он прописал мне пять рецептов, а главное – запретил жить зимою в Ялте, находя, что ялтинская зима вообще скверна, и приказал мне проводить зиму где-нибудь поблизости Москвы, на даче. Вот тут и разберись!»

Сам писатель тоже сомневался в пользе ялтинского климата и нередко спорил с врачами, утверждавшими, что Москва и Подмосковье для него вредны. С. Я. Елпатьевский писал, что он не встречал человека так влюбленного в родные места, как был влюблен в Москву Антон Павлович. «Он, умный человек, – удивлялся Елпатьевский, – мог говорить удивительно несообразные слова, когда разговор шел о Москве». Этими «несообразными словами» врач Елпатьевский считал утверждение Чехова, «что именно московский воздух в особенности хорош и живителен для… туберкулезных легких… Нечего и говорить о Московской губернии и об окрестностях Москвы…».

Мысли Чехова получили подтверждение в запоздалом заключении А. А. Остроумова. Но тогда у Чехова возник недоуменный вопрос: «Зачем я жил четыре зимы в Ялте?» (Л. В. Средину, 4 июня 1903 г.). Но его ялтинский врач Альтшуллер был своего рода «фанатиком» крымского климата и считал, что этот климат живителен для всех туберкулезных больных. Он продолжал настаивать на пребывании Чехова в Ялте.

Это была точка зрения Альтшуллера. Точка зрения Остроумова была прямо противоположной. Следует напомнить, что именно Альтшуллер настоял на окончательном переезде Чехова из Мелехова в Ялту, так как считал, что основным лечением для Чехова будет его пребывание в Крыму.

В одном из писем жене Чехов замечает: «Альтшуллер… весьма неодобрительно отзывался об Остроумове, который позволил мне жить зимой в Москве. Он умолял меня в Москву не ездить, в Москве не жить. Говорил, что Остроумов, вероятно, был выпивши» (2 октября 1903 г.).

Если бы в отношении великого русского писателя не было допущено печальной врачебной ошибки, то не было бы и тягостной для него необходимости быть в постоянной разлуке с женой. Ольгу Леонардовну печалило создавшееся положение. Чехов же успокаивал жену. «Я ведь знал, – писал он ей, – что женюсь на актрисе, т. е., когда женился, ясно сознавал, что зимами ты будешь жить в Москве».

Но осознание необходимости не помогало, разлука оставалась разлукой, и душевную боль из-за нее писатель испытывал постоянно. «То она больна, то я в отъезде, – писал с грустью Чехов В. Ф. Комиссаржевской, – и так у нас ничего не выходит по-настоящему…»

О. Л. Книппер-Чехова очень любила театр, но необходимость постоянно быть вдали от мужа заставляла ее задумываться над тем, чтобы оставить сцену.

«Я стала сильно подумывать, – вспоминает Книппер-Чехова, – не бросить ли сцену. Но… нужна ли Антону Павловичу просто жена, оторванная от живого дела? Я чуяла в нем человека-одиночку, который, может быть, тяготился бы ломкой жизни своей и чужой» (Чехов в воспоминаниях современников. М., 1954).

Чехов обычно возражал против того, чтобы за ним ухаживали, как за больным, он боялся показать своим близким, что ему нужна их помощь. Но ведь в последние годы он был тяжело болен и в некоторых письмах чувствуется трогательная беспомощность одинокого человека: «Трудно было наложить компресс…», «Надо было, чтобы кто-нибудь другой растирал, – ну и ничего не вышло…».

И. Н. Альтшуллер – ялтинский врач, лечивший А. П. Чехова

В ряде своих произведений Чехов показал, что в развитии туберкулеза моральным переживаниям принадлежит решающая роль. Такую же роль моральные переживания сыграли и в развитии его болезни. В результате врачебной ошибки Чехов был оторван от привычной ему московской почвы. «Я… не живу полной жизнью, – писал Чехов после переезда в Ялту, – я люблю шум и не слышу его… я переживаю теперь состояние пересаженного дерева, которое находится в колебании: приняться ему или начать сохнуть?» Чехов чувствовал, что в Ялте он уходит «куда-то без остановки, бесповоротно, как воздушный шар…» (из письма А. П. Чехова В. Ф. Комиссаржевской от 25 августа 1900 г.).

Когда Чехов переехал в Ялту, он не производил впечатления больного человека. Об этом пишут И. А. Бунин, А. И. Куприн и другие его современники.

У А. И. Куприна сохранился в памяти тот Чехов, каким он его увидел в середине февраля 1901 года в одесской гостинице «Лондон». В этой гостинице А. П. Чехов остановился во время возвращения из Ниццы в Ялту. «Показался он мне тогда почти высокого роста, худощавым, но широким в костях, несколько суровым на вид. Следов болезни в нем тогда не было заметно, если не считать его походки – слабой и точно на немного согнутых коленях…»

В то время (в 1901 году) собеседникам писателя еще удавалось видеть его жизнерадостным и веселым. В эти минуты, вспоминает А. И. Куприн, «Чехов, быстрым движением руки, сбрасывая пенсне и покачиваясь взад и вперед на кресле, разражался милым, искренним и глубоким смехом. Тогда глаза его становились полукруглыми и лучистыми, с добрыми морщинками у наружных углов, и весь он тогда напоминал тот юношеский известный портрет, где он изображен почти безбородым, с улыбающимся, близоруким и наивным взглядом несколько исподлобья» (Куприн А.И. Памяти Чехова // Чехов в воспоминаниях современников. М., 1964).

М. А. Членов (профессор Московского университета, знакомый писателя) вспоминал, что Чехов значительно изменился только в последние 2–3 года жизни. Изучение фотографий писателя последних лет показывает, что с каждым годом вид его резко менялся. Все это объясняется тем, что в Ялте его болезнь значительно прогрессировала. Климатические преимущества Крыма не могли возместить глубоко отрицательного влияния тех переживаний, которые были связаны с неоправданной необходимостью жить в Ялте. Чехов черпал свои силы в общественной и творческой деятельности, в близости к прогрессивному московскому обществу, к научным кругам, к театрам, то есть во всем том, чего он был лишен в Ялте. Вскоре после прибытия писателя в Крым это поняли его приятели-врачи П. И. Куркин и Н. И. Коробов. Это установили В. А. Щуровский и позже А. А. Остроумов. Не понимал этого только И. Н. Альтшуллер, с мнением которого Чехов, к сожалению, считался.

Доктор Меве отмечает, что Чехов строго выполнял требование И. Н. Альтшуллера, касающееся пребывания в Ялте. С сентября 1898 по май 1904 года Чехов провел здесь в общей сложности 48 месяцев. Осенние, зимние и весенние месяцы (за исключением 1900 года, когда он два месяца провел за границей) Чехов безотлучно жил в Крыму. Выше мы приводили предположение Альтшуллера, что ухудшение здоровья писателя в Ялте связано с его частыми выездами в Москву. Перемены климата, возможно, и могли отразиться на его состоянии, но если проследить жизнь Чехова на протяжении ялтинского периода, то окажется, что выезжал из Крыма он не чаще двух раз в год, причем, как правило, не в зимние месяцы.

И уважаемый врач и «чехист» проходит к выводу, что основная причина ухудшения здоровья Чехова в последние годы заключалась не столько в выездах в Москву, сколько в отрыве от Москвы. Нельзя игнорировать также и тот факт, что зимние месяцы, в которые Чехова заставляли жить в Крыму, являются самыми неблагоприятными в климатическом отношении. Вся трагедия последних лет жизни писателя заключается в том, что вынужденный выезд из Подмосковья и разлука с женой, принесшие писателю так много душевного страдания, были не нужны.

* * *

И еще одно очень интересное наблюдение сделал Е. Б. Меве, исходя из истории болезни Чехова:

«По заключению А. А. Остроумова, у Чехова была выраженная эмфизема, а следовательно, и выраженные рубцовые изменения. После многочисленных кровохарканий у Чехова, по всем данным, ни разу не было туберкулезного воспаления легких. Его частые плевриты достаточно быстро рассасывались. Все это говорит о большой сопротивляемости его организма. Однако сердечная мышца, столь переутомленная и столь долго отравлявшаяся туберкулезным ядом, была поражена и нуждалась не только в покое, но и в лекарственной поддержке. К сожалению, на сердце писателя было обращено внимание только в самый последний период его жизни».

В одном из своих писем, относящихся к 1888 году, Чехов рассуждал так: «Если бы то кровотеченье, какое у меня случилось в окружном суде, было симптомом начинающейся чахотки, то я давно уже был бы на том свете, – вот моя логика…»

И это было несомненно правдой, так как, согласно наблюдениям фтизиатров, средний срок жизни больного с легочной каверной – три года. Столько же прожил с момента заболевания брат писателя – Николай. Чехов же после первого легочного кровотечения, которое, очевидно, было симптомом образовавшейся каверны, прожил около 20 лет. Все эти годы жизнь писателя была заполнена непрерывным и тяжелым трудом. Современники не помогали Чехову в его трудах – ни на Сахалине, ни во время борьбы с голодом, ни в период борьбы с холерой. К больным в Мелиховском врачебном участке он выезжал и в осеннюю распутицу, и в зимнюю метель. Во время переписи населения земский начальник сказался больным, а писатель, измученный вспышкой туберкулезного процесса и работой, ходил из избы в избу как рядовой переписчик…

Чехов совершенно себя не щадил. И только огромная воля писателя поддерживала его физические силы. Без этой воли человек, болеющий распространенной легочной чахоткой, не лечившийся, не знавший покоя, не мог бы столько прожить!

Последним произведением Чехова стала пьеса «Вишневый сад». Литературный замысел ее возник в 1901 году, но А. П. Чехов долго не решался приступить к работе, одолеваемый не только муками творчества, но, главное, плохим самочувствием. 1 марта 1903 года Чехов сообщил жене: «Для пьесы уже разложил бумагу на столе и написал заглавие».

К. С. Станиславский, «томившийся» по чеховской пьесе, сообщает Чехову о потере всякого вкуса к другим пьесам и о начатой им «исподволь» режиссерской подготовке к будущей пьесе. О. Л. Книппер, как и все остальные артисты труппы, «с адским нетерпением» ждавшая пьесу, также в своих письмах к Чехову рассеивает его сомнения и опасения: «Ты как литератор нужен, страшно нужен… Каждая твоя фраза нужна, и впереди ты еще больше нужен… Выгони из себя ненужные мысли… Пиши и люби каждое слово, каждую мысль, каждую душу, которую вынянчишь, и знай, что все это необходимо для людей. Такого писателя, как ты, нет и нет… Пьесы твоей ждут, как манны небесной» (Книппер – Чехову, 24 сентября 1903 г.).

Чехов работал медленно, с трудом. Он пишет друзьям: «Пишу по четыре строчки в день, и те с нестерпимыми мучениями». Сюжетом пьесы стала продажа старинного помещичьего имения за долги. Ситуация продажи дома была близка и знакома Чехову, и после продажи отчего дома в Таганроге он был заинтересован и взволнован трагизмом подобных случаев. Таким образом, основой пьесы стали и его собственные тягостные впечатления, и история его знакомого А. С. Киселева, имение которого так же ушло с аукциона, а он стал одним из директоров банка. Именно с него во многом был списан образ Гаева.

В процессе создания пьесы Чехов делился с деятелями Художественного театра своими сомнениями, трудностями, но и дальнейшими планами, изменениями и удачами. Они узнают от него, что ему с трудом удается «одно главное действующее лицо», оно еще «недостаточно продумано и мешает», что он сокращает количество действующих лиц («этак интимней»), что роль Станиславского – Лопахина – «вышла ничего себе», роль Качалова – Трофимова – «хороша», конец роли Книппер – Раневской – «не дурен», а Лилина своей ролью Вари «останется довольна», что IV акт «скудный, но эффектный по содержанию, пишется легко, как будто бы складно», а во всей пьесе, «как она ни скучна, есть что-то новое», и, наконец, что жанровые ее качества и своеобразны и вполне определились: «Вся пьеса веселая, легкомысленная».

В конце сентября 1903 года Чехов начерно закончил пьесу и принялся за ее переписку. Отношение его к «Вишневому саду» в это время колеблется: то он доволен, персонажи кажутся ему «живыми людьми», то он сообщает, что потерял к пьесе всякий аппетит, роли, кроме гувернантки, «не нравятся». Переписывание пьесы шло медленно, Чехову приходилось переделывать, передумывать, писать заново некоторые особенно не удовлетворявшие его места.

14 октября пьеса была отослана в театр. После первой эмоциональной реакции на пьесу (волнений, «трепета и восторгов») в театре началась напряженная творческая работа: «примерка» ролей, выбор лучших исполнителей, поиски общего тона, раздумье над художественным оформлением спектакля.

А жизни у Чехова остается мало, и главное в ней – это любовь и литературе и театру. Любовь странно для него теперь сложилась. В сущности, он почти разлучен с женой. В Ялте подолгу живет один, тоскует, болеет, молчит. По-детски подчинен Ольге Леонардовне в мелком обиходе жизни, все устраивает по ее распоряжениям из Москвы. Но самое для него важное – когда можно к ней, в эту Москву. Хотя сил уже нет. И он же жену утешает: «Ты, родная, пишешь, что совесть тебя мучит, что ты живешь не со мной в Ялте, а в Москве. Ну как же быть, голубчик? Ты рассуди, как следует: если бы ты жила со мной в Ялте всю зиму, то жизнь твоя была бы испорчена и я чувствовал бы угрызения совести…»

И далее с надеждой на скорый приход весны и тепла. «В марте опять заживем и опять не будем чувствовать теперешнего одиночества. Успокойся, родная моя, не волнуйся, а жди и уповай. Уповай и больше ничего». Хочется ему и в Италию. «Нам с тобой осталось немного пожить, молодость пройдет через 2–3 года (если только ее можно еще назвать молодостью)» – это написано в январе 1903 года: не только «молодости», а самой жизни оставалось полтора года.

Ольга Леонардовна считала, что характер у него отличный. Он с этим не согласен. «Ты пишешь, что завидуешь моему характеру. Должен сказать тебе, что от природы характер у меня резкий, я вспыльчив, и пр., пр., но я привык себя сдерживать» – вот признание интересное, для мало знающих Чехова и неожиданное, для того, кто внимательно всматривается в жизнь его, – неудивляющее. Как-никак был он сыном Павла Егорыча, и у него дед – крепостной. Это с одной стороны. С другой – за недолгую жизнь он немало над собою потрудился, как трудился и над писанием своим, как трудился в Мелихове над садом, как трудился и боролся с невежеством, болезнями, эпидемиями.

Жизнь сердца именно теперь, на закате, может быть, и особенно обострена. Как бы ни старалась, как бы временами ни казнилась Ольга Леонардовна, все-таки не могла изменить соотношения: она молодая, здоровая, обаятельная – Антон Павлович, при всей своей славе, – полуинвалид. «Ты калека», – откровенно сказал ему профессор Остроумов при последнем врачебном осмотре.

Пьесу «Вишневый сад» Чехов писал трудно, почти мучительно, весной 1903 года, когда цветущие вишневые ветки ломились в отворенное окно. Так представлялось ему. Потом стало прирастать и другое, выросло воистину прощальное произведение. Кончалась жизнь Антона Павловича, кончалась огромная полоса в жизни России, все было на пороге нового. Какое будет это новое, никто тогда не предвидел, но что прежнее – барски-интеллигентское, бестолковое, беззаботное и создавшее все же русский XIX век – подходило к концу, это многие чувствовали. Чехов тоже. И свой конец чувствовал.

Сам он к вишневым садам не принадлежал, но воздухом их надышался еще во времена Бабкина и Киселевых. Три лета, живя там дачником, слышал разговоры о заложенном имении, о процентах, угрозах продажи за долг, заботах о том, как достать денег. Место в банке для Гаева в конце «Вишневого сада» находилось в Калуге, туда он и уехал из Бабкина.

Чехов назвал свою пьесу комедией («Местами даже фарс, и я боюсь, как бы мне не досталось от Владимира Ивановича»). Вообще его мнение о «Вишневом саде» удивительно: «Последний акт будет веселый, да и вся пьеса веселая, легкомысленная». Конечно, он не любил торжественных поз, но здесь в противлении им дошел до предела.

Странно блуждал и в распределении ролей. Лопахина предлагал Станиславскому, Гаева – Вишневскому. Москвин, превосходно сыгравший Епиходова, по мнению Чехова, должен был играть Яшу (молодого лакея – совсем неподходящее). Ольге Леонардовне он писал: «Твоя роль – дура набитая. Хочешь играть дуру? Добрую дуру» (Варя вовсе не дура). В конце концов Книппер сыграла Раневскую, а не Варю. Для Вари была под рукой чудесная Лилина. И Гаев, вопреки Чехову, попал не к Вишневскому, а к Станиславскому. Лопахина играл новый у них актер Леонидов, чем Чехов не весьма был доволен.

Своеобразно относился он и к самим ролям. Считал, например, что все держится на Лопахине. Требовал, чтобы у него непременно был белый жилет и желтые башмаки, полагал, что если Лопахин не удастся, то провалится вся пьеса. Умысел состоял в том, чтобы осудить распущенное и ленивое барство – задача основательная, но осуществить ее при помощи Лопахина и скучного смешного студента оказалось трудно. Те, кого следовало осуждать, вышли гораздо и ярче, и живей осудителей, написались легко, убедительно. Тайное сочувствие самого автора выручает их, хотя головой, рассуждением он стоит на своем, все том же: надо работать, начинать новую жизнь и пр.

В общем, получилась пьеса расставания. Как и в «Трех сестрах», меланхолия ее неизбывна. Это все поняли – понимал, конечно, и Чехов. Но делал вид, что написал нечто «легкомысленное».

Театр торопил его. Хотели скорей ставить. Он медлил. Сильно мешала болезнь. «Пьесу я почти кончил, но дней 8—10 назад я заболел, стал кашлять, ослабел, одним словом, началась прошлогодняя история. Теперь, т. е. сегодня, стало тепло и здоровье как будто стало лучше, но все же писать не могу, так как болит голова» (Лилиной). Очень тяжело далась Чехову эта пьеса! «Дуся, как мне трудно было писать пьесу! Скажи Вишневскому, чтобы он нашел мне место акцизного».

В половине октября он отправил пьесу «Вишневый сад» в Москву. В декабре 1903 года приехал и сам. Плохое самочувствие приводило к тому, что приходилось безвыходно сидеть дома или выезжать чуть ли не в карете. Страстная любовь к многолюдству сохранилась у Чехова до конца его дней. Уже в последней стадии чахотки, когда, «полуразрушенный, полужилец могилы», он приехал в этот раз в Москву, к нему на квартиру стало стекаться так много народу, что с утра до ночи у него не было минуты свободной. «У него непременно в течение дня кто-нибудь бывал», – вспоминает В. И. Немирович-Данченко и тут же отмечает невероятную странность: «Это его почти не утомляло, во всяком случае, он охотно мирился со своим утомлением».

В этот последний свой приезд в Москву появился он на «Среде» у Телешова на Чистых прудах. Была настоящая московская зима со снегом и морозом, ваньками, ухабами на улицах. Все было как обычно, раздеваясь в передней квартиры Телешова, писатели стряхивали с барашковых или бобровых воротников звезды-снежинки. Николай Дмитриевич дружественно приветствовал: «Здорово, Леонид!», «Ну как, Сергеич?». По московскому обычаю, почти все целовались. На этот раз собралось на «Среду» больше обычного: ждали Чехова.

Борис Зайцев вспоминал об этой встрече с Чеховым: «Вначале что-то из произведений читали. Писателей было много – Леонид Андреев, Бунин и Вересаев, Тимковский и Белоусов, еще другие. Чехов приехал к ужину, а не к чтению, довольно поздно. Мы толпились, собирались уже рассаживаться за длиннейшим столом с водками, винами, разными грибками, икрой, балыками, колбасами, когда в дверях показалась Ольга Леонардовна. Под руку вела она Антона Павловича. Как он изменился за три года! В Ялте тоже не был силен, все же спускался в городской сад, пил за столиком красное вино, гулял у моря.

Слабо поздоровавшись, серо-зеленоватый, со впалой грудью, был он посажен в центре этого стола, на котором все не для него. Он почти и не ел, почти не говорил. Некогда, в 1888-м году, писал про Плещеева, гостившего у Линтваревых, что он как бы икона, которой молятся за то, что она стара и висела когда-то рядом с чудотворными.

Сейчас ему было сорок четыре – по-теперешнему чуть ли не молодость, по-тогдашнему полная зрелость. Но болезнь придавала ему оттенок ветхости. Не то чтобы старость, но некое отдаление от жизни. И то, как вводила его Ольга Леонардовна, как почтительно перед ним расступались, как сажали на почетное место – все это была именно литературная икона, привезенная в дом Телешова. Только не надо было ей стоять рядом с чудотворной, она сама таковой была.

Так посетил нас на „Среде“ Чехов, молчаливый и полуживой, головой выше всех, сам как-то странно отсутствующий, уже чем-то коснувшийся иного. А вокруг водочка и грибки, осетринки и майонезы, веселое московское балагурство.

Может быть, он и сказал с кем-нибудь несколько слов. Для меня же остался безмолвником, приехавшим, посидевшим и скоро так же бесшумно уехавшим, как и явился».

Афиша премьеры пьесы «Вишневый сад»

Премьера «Вишнёвого сада» была назначена на 17 января 1904 года – на день рождения писателя и на 25-летие его литературной деятельности. Чехова вызвали в театр, когда начался третий акт. Вся труппа Художественного театра, играющая пьесу в новом здании, что в Камергерском переулке, вышла на сцену.

«Под бурю аплодисментов вышел бледный Антон Павлович. Он плохо себя чувствовал – у него было обострение болезни.

Из зала кричали: „Сядьте!“ – так заметно была его слабость. От каких только организаций, газет, журналов, кружков не было приветствий или телеграмм!» – вспоминает сестра Чехова.

Владимир Иванович Немирович-Данченко обратился к залу и потрясенному писателю: «Приветствия утомили тебя, но ты должен найти утешение в том, что хотя бы отчасти видишь, какую беспредельную привязанность питает к тебе все русское грамотное общество. Наш театр в такой степени обязан твоему таланту, твоему нежному сердцу, твоей чистой душе, что ты по праву можешь сказать: это мой театр!..»

В разговоре с театральным режиссером Константином Станиславским Чехов отметил: «„Вишневый сад“ дохода не приносит, он хранит в себе и в своей цветущей белизне поэзию былой барской жизни. Такой сад растет и цветет для прихоти, для глаз избалованных эстетов. Жаль уничтожать его, а надо, так как процесс экономического развития страны требует этого».

В середине февраля Чехов вернулся в Ялту еще полный московских впечатлений. Оживленно рассказывал про чествование, показывал поднесенные ему подарки и комически жаловался, что кто-то, должно быть, нарочно, чтобы ему досадить, распустил слух о том, что он любитель древностей, а он их терпеть не может. Среди многих подношений действительно были модель древнего русского городка, старинный ларчик и даже чернильница XVIII века.

Он пробыл в Ялте до конца апреля, временами оживлялся, строил планы на будущее, мечтал засесть за работу, говоря, что в голове много уже созрело. Собирался, если поправится, с наступлением тепла поехать на войну, из-за которой очень волновался, врачом, так как врач может больше видеть. Но чаще бывал молчалив, сосредоточенно задумчив, и он, никогда раньше не жаловавшийся на здоровье, говорил, что устал, что хочется по-настоящему отдохнуть, набраться сил. Он чувствовал необходимость в покое, но в самом конце апреля опять уехал в Москву.

По приезде Чехов сразу же слег в постель. В конце мая Телешов видел его в Москве, перед самым отъездом в Германию, и ужаснулся: Антон Павлович стал совсем маленький, бескровный, бессильный. Про себя прямо сказал: «Еду помирать». И передал поклон московским писателям, тем, кого встречал на «Средах».

– Больше уж никого не увижу.

Телешов не был ему близким человеком. Потому, вероятно, он ему и сказал прямо. Действительно близким – Марии Павловне, матери, этого не говорил, а писал им бодрые письма. По совету лечащего врача Таубе Чехов с женой едут на курорт в Баденвейлер в июне 1904 года. Он пишет сестре перед отъездом: «Милая Маша, я все еще в постели, ни разу не одевался, не выходил… на 2 июня заказаны билеты, мы уезжаем в Берлин, потом в Шварцвальд» (22 мая 1904 г.).

Баденвейлер – курорт в Шварцвальде, недалеко от Швейцарии. Там, в тишине, зелени, проводил Чехов последний июнь своей жизни. Было страшно жаркое лето. Он от жары задыхался. Мучила эмфизема легких, одышка. Сердце слабело. Тяжело ему приходилось. Ольга Леонардовна в письме от 27 июня 1904 года В. И. Немировичу-Данченко среди прочего сообщила о состоянии здоровья мужа: «В весе теряет. Целый день лежит. На душе у него очень тяжело. Переворот в нем происходит».

Но зато в Германии жена Чехова успела вылечить зубы. В одном из писем Чехов пишет: «Ольга поехала в Базель лечить зубы, теперь все коренные – золотые, на всю жизнь». Александра Блока, читавшего письма Чехова, это поразило. Чехов угасает, осталась неделя жизни, а Ольга Леонардовна находит время заняться собой, уезжает в Базель на целый день ставить золотые коронки? Как будто в практическом плане все естественно. И все же в этой ситуации было нечто, что Блока ужаснуло: прагматичность актрисы, ее душевная глухота.

Баденвейлер. Отель «Зоммер», где жил и умер А. П. Чехов

Сам же Антон Павлович до последнего дня посылал о себе друзьям и родным бодрые вести: «Здоровье мое поправляется, входит в меня пудами, а не золотниками. Ноги уже давно не болят, точно и не болели, ем я помногу и с аппетитом; осталась только одышка от эмфиземы и слабость от худобы, приобретенной мною за время болезни. Лечит меня здесь хороший врач, умный и знающий. Это д-р Шверер, женатый на нашей московской Живаго».

«Отсюда в Ялту мы, быть может, приедем морем через Триест или какую-нибудь другую гавань».

В предпоследнюю ночь случился страшный припадок «сердечной слабости». Тяжелая душная ночь, окна закрыты, предгрозовая погода. Полумрак. Чехову болезнен свет. Страшный туман, словно «привидения самых фантастических очертаний, вползал и разливался по комнате», «и свеча то замирала, то вспыхивала», словно воспроизводила ритм угасающего сердца.

Чехов метался в забытье, бредил, спрашивал о каком-то матросе. Слабо отстранял руки Ольги Леонардовны:

«Пустому сердцу не надо…»

Позже Книппер вспомнит эту фразу так: «Я положила ему на грудь лед, а он с грустной улыбкой сказал:

– На пустое сердце льда не кладут…»

Почему пустое? Лишенное чего? Освободившееся от жизни. Опустевшее. Покинутое. Следующий день был тихий. Чехов сидел в кресле у окна. Ольгу Леонардовну отправил на прогулку по саду. Вернулась она уже в сумерках. Пропустили ужин. «Гонг еще не прозвонил». Что-то страшное было в этой фразе. Прослушали звук гонга. Не отозвались. Жизнь больше не позвала.

В час ночи повторился приступ. «Жаловался, что ему жестко лежать, жаловался на тошноту, „маялся“ и первый раз в жизни сам попросил послать за доктором». Книппер постучалась к Льву Львовичу Рабенеку, проживавшего в соседней комнате, с просьбой вызвать доктора Шверера. Чехов сказал доктору: «Ich sterbe». Повторил по-русски: «Я умираю».

Доктор впрыснул камфору. Больному не стало лучше. Шепотом попросил Рабенека принести шампанское. Книппер придерживала мужа за талию. Чехов выпил бокал залпом. «Раздался странный звук, исходящий из его горла, что-то похожее, что происходит в водяном кране, когда в него попадает воздух, – заклокотало что-то». Чехов перелег на бок. Ольга Леонардовна легла вместе с ним. Доктор держал Чехова за руку. Рабенеку казалось, что это жест поддержки, утешения. Но Шверер считал пульс: «Все кончено, господин Чехов скончался. Будьте добры сказать об этом госпоже Чеховой».

Посмертная фотография Чехова. 1904 г.

Вдова тяжело приняла известие. Кричала, трясла доктора Шверера за лацканы пиджака. Свидетели смерти вспоминали черную огромную бабочку, метавшуюся по комнате и бившуюся о горячие лампочки. Только никто не мог вспомнить, влетела ли в комнату до смерти писателя или после. Затем наступил рассвет, запели птицы, в соседней церкви зазвучал орган. Они сидели на балконе – вдова писателя и студент Рабенек – и ни о чем не говорили. Чехов лежал на кровати с умиротворенным успокоенным лицом.

Вскоре пришел доктор приготовлять умершего. Хозяин гостиницы любезно разрешил оставить тело покойника на весь день в комнате. А потом, под покровом ночи, несли покойника, как бунинского господина из Сан-Франциско, в корзине для белья до часовни, чтобы не беспокоить печальным зрелищем других постояльцев гостиницы, чтобы не омрачить их души ничем, даже тенью печали.

Корзины были небольшие, торчали ноги. Несли легкое тело. Чехов писал приятелю о своей болезненной худобе: «Ноги тонкие, каких у меня никогда не было». Хозяин отеля «Зоммер», последнего пристанища Чехова, вспоминал, что Чехов производил впечатление сильно больного человека, но никто не догадывался, как близок конец.

Тело оставили в часовне до следующей ночи. А дальше поездом. Домой, в могилу. В вагоне для устриц. А ведь он неистово мечтал об Италии.

Хотел вернуться домой пароходом из Неаполя, Триеста, Марселя в какую-нибудь гавань, Ялту или Одессы. Он планировал это путешествие, справлялся в письмах (ему оставалась неделя жизни): «Дорогой Григорий Иванович, а я к Вам с просьбой. В какой день пароход выходит из Марселя и в каком часу, сколько дней идет до Одессы, в какой час дня или ночи приходит в Одессу, можно ли на нем иметь комфорт, например каюту для меня и для жены, хороший стол, чистоту… Умоляю Вас, напишите! Напишите также цену билетов».

«Милая Маша… мечтаю о том, чтобы выехать отсюда. Но куда? Хотел я в Италию на Комо, но там все разбежались от жары. Везде на юге Европы жарко. Я хотел проплыть от Триеста до Одессы на пароходе, но не знаю, насколько это теперь, в июне – июле, возможно. Может ли Жоржик справиться, какие там пароходы? Удобные ли? Долго ли тянутся остановки, хорош ли стол и проч. и проч.?»

Стремился домой. Хотел ехать в новом костюме. Заказал два летних костюма – белый в синюю полоску и синий в белую. Их привезли на следующий день после его смерти из Фрейбурга. И. А. Бунин вспоминал, что Чехов «много раз старательно, твердо говорил, что бессмертие, жизнь после смерти в какой бы то ни было форме – сущий вздор… Но потом несколько раз еще тверже говорил противоположное: „Ни в коем случае не можем мы исчезнуть после смерти. Бессмертие – факт“». Это – своеобразная микромодель подхода Чехова к таким явлениям, как смерть, жизнь, бессмертие. Он как бы допускает возможность двух противоположных решений.

* * *

А через две недели Чехов, или гроб с его останками, возвращался в Россию. По немецким законам, тело умершего от туберкулеза не разрешалось перевозить, а полагалось кремировать на месте. Ольге Леонардовне удалось уговорить власти и отправить гроб с телом писателя в вагоне-морозильнике для устриц. В этом вагоне и прибыло из Берлина в Петербург тело писателя, почти без всякой встречи по причине перепутанных телеграмм.

Так вышло, что Алексей Суворин был единственным официальным лицом, встречавшим писателя на родине. Он позаботился обо всем: панихиде, временном жилье для вдовы и об отправке вагона дальше в Москву. На платформе ждал священник с небольшим хором.

По воспоминаниям очевидцев, в ожидании поезда старик Суворин быстро ходил туда-сюда по перрону, опираясь на палку. Ругался, что до сих пор нет поезда. Он ни на что не обращал внимания и только ждал. Когда гроб с телом Чехова прибыл, Суворин рухнул на землю. Ему подали стул, и он еще какое-то время сидел на нем в молчании, ничего не видя вокруг.

На Николаевском вокзале. Вынос из вагона гроба с телом А. П. Чехова. Июль 1904 г.

И только на другой день, уже в Москве, огромные толпы народа, запрудившие всю вокзальную площадь, переполненные депутациями с венками и цветами станционные платформы подчеркнули для всех значительность потери. Встретить его на вокзал собрались средние русские люди, студенты и барышни, молодые дамы с заплаканными глазами, без генералов и полицеймейстеров, без промышленников и банкиров.

Борис Зайцев вспоминал то грустное чувство, с каким поддерживал гроб, когда выносили его с литераторами с Николаевского вокзала на площадь. Некоторое время несли на руках, потом поставили на катафалк. Толпа все-таки собралась порядочная. Когда шли по узенькой Домниковской улице, из подвального этажа высунулся в окошко на уровне тротуара портной с испитым и замученным лицом, спросил: «Генерала хоронят?» – «Нет, писателя». – «Пи-са-те-ля!» Путь был далекий, через всю Москву в Новодевичий монастырь, к захоронению отца Чехова, к Павлу Егоровичу. Этот день так и остался неким странствием, долгим, прощальным, но и светлым, как бы очищающим – само горе просветляло.

У Художественного театра служили литию. Были литии и в других местах. Все шло медленно, но выходило и торжественно. Солнце сияло, набежали потом тучки, брызнул дождь, несильный, скоро прошел. В Новодевичьем зелень блестела, перезванивали колокола. Ровно тридцать лет пролежал в могиле на кладбище Новодевичьего монастыря цинковый гроб, прибывший с германской границы. При похоронах его засыпали сначала свежей землей, а сверх земли великим множеством цветов, зелени и лавров. Потом, через некоторый срок, поставили памятник.

В 1933 году кладбище на территории Новодевичьего монастыря упразднили. И вот через тридцать лет без нескольких месяцев, 16 ноября 1933 года, в час дня, собралось возле могилы несколько человек. Здесь были немногие артисты Художественного театра – Книппер-Чехова, Москвин, Вишневский, были члены президиума Чеховского общества, фотограф, несколько родственников и знакомых. День выдался очень холодный, совершенно зимний, с колючим снегом и ледяным ветром.

Чтобы отбить застывшую землю и выбросить ее на снег, потребовалось почти три часа. Собравшиеся терпеливо и безмолвно стояли и ждали. Какое-то жуткое настроение мешало разговаривать. Уже зимние ранние сумерки начали нависать, когда наконец дорылись до цинковой крышки и начали подводить канаты, а затем с немалыми трудностями вытянули из ямы на поверхность сильно помятый серый гроб и поставили его на дровяные салазки, кое-как сколоченные из тесовых остатков. Но Москвин возразил:

– Нет, товарищи! Давайте понесем на руках.

И первый взялся за металлическую скобку гроба. Так со старого, упраздненного кладбища в торжественном безмолвии перенесли на руках на новое кладбище того же бывшего монастыря прах писателя, туда, где Художественному театру отведена была большая площадь, засаженная вишневыми деревцами.

В этом «вишневом саду» была уже приготовлена новая могила, вблизи аллей с могилами артистов, а также писателей, умерших за последние годы; сюда же перенесен был недавно из бывшего Данилова монастыря прах Гоголя. Молча подошли к новой чеховской могиле и начали опускать гроб. Быстро и безмолвно засыпали яму, над которой вырос небольшой земляной холмик. В торжественном молчании постояли несколько минут у этого нового холмика. Жесткой снежной крупой быстро стал покрываться он, точно белой пеленою. Затем все молча разошлись по своим делам, по своим домам.

Здесь же был позднее установлен памятник Павлу Егоровичу. Это кенотаф, или пустая могила, поскольку место захоронения осталось прежним. Рядом была похоронена через 55 лет 90-летняя вдова писателя.

В этой главе мне хотелось рассказать о том, как сложилась судьба близких Антону Павловичу людей.

1. Старший брат Александр (1855–1913) был первым ребенком в семье Павла Егоровича и Евгении Яковлевны. Именно Александр, а не младший его брат Антон, еще в гимназии подавал большие надежды. В Александре многие видели юношу, одаренного незаурядными способностями. Особенно блистал он в русской словесности. Хорошо писал сочинения, бойко болтал по-французски, по-немецки и по-гречески.

Вот как вспоминал об Александре Чехове А. П. Мельников, сын писателя Мельникова-Печерского: «На Александра, юношу блестящего, великолепно говорившего, занимавшегося философией и немецкой поэзией, все окружавшие привыкли, казалось, смотреть как на какое-то восходящее светило».

Восторгаясь первенцем, родители связывали с ним большие надежды. И он действительно в 1875 году окончил гимназию с серебряной медалью. Высшее образование Александр получил на естественном отделении физико-математического факультета Московского университета, знал шесть языков. Еще студентом он начал печататься в газетах и журналах под различными псевдонимами.

Это он проторил первым дорожки в массу газет и журналов и за руку привел туда ступившего на ту же стезю брата Антона. Напутствовал и поучал по первости зеленого еще тогда сочинителя. Если бы не Александр, то, возможно, никто бы и не узнал о талантливом писателе Чехове. Под его руководством будущий классик русской литературы писал свои первые произведения. Но через несколько лет их роли переменились, и литературная пальма первенства перешла к Антону.

К сожалению, воли, трудолюбия и внутренней сосредоточенности не хватило у Александра Чехова. А для «малой» прессы, газетной беллетристики вполне достаточно было и того, чем он обладал, – наблюдательности, живости, остроумия. Была у него «слабость» – склонность к алкоголю, он временами срывался в запои. И потому, несмотря на талант, остался до конца жизни литератором средней руки, «братом предыдущего».

Антон Чехов ценил творчество старшего брата Александра, но особенно высоко ставил его письма, которые считал «первостатейными произведениями». «Пойми, – писал он брату, – что если бы писал так рассказы, как пишешь письма, то давно бы уже был великим, большущим человеком». Действительно, Александр Чехов обладал счастливой способностью зафиксировать деталь, передать чувство, настроение. Но дарование это чаще проявлялось в эпистолярном жанре. Ему было очень просто написать письмо объемом в 5–6 книжных страниц, включающее несколько живых сцен и метких описаний, и очень трудно создать цельное произведение.

В 1882 году Александр неожиданно для всей семьи устроился на службу в таможенное ведомство. К творчеству его вернул брат Антон, по просьбе которого А. С. Суворин в октябре 1887 года зачислил Александра в штат своей газеты «Новое время» в качестве сотрудника редакции и репортера.

Брат Михаил писал об Александре: «Это был интереснейший и высокообразованный человек, добрый, нежный, сострадательный, изумительный лингвист и своеобразный философ… Но он страдал запоем и сильно и подолгу пил. Но когда он выздоравливал, когда он опять становился настоящим, милым увлекательным Александром, то его нельзя было наслушаться: это была одна сплошная энциклопедия, и не могло быть темы, на которую с ним нельзя было бы с интересом поговорить».

2. Второй брат, Николай Чехов (1858–1889), был одаренным художником. Он окончил Московское училище живописи, ваяния и зодчества, где его учил знаменитый художник Василий Перов, в училище он был дружен с И. Левитаном, К. Коровиным, Ф. Шехтелем. Из-под руки Николая выходили великолепные пейзажи и прекрасные портреты. Когда в Москву из Таганрога прибыла вся разорившаяся семья, Николай не давал родным умереть от голода, берясь за любую работу – в основном рисовал карикатуры. Но брался и за крупную работу, например расписывал храм Христа Спасителя. Но он еще в большей степени, чем старший брат, был склонен к злоупотреблению алкоголем.

Иллюстрации к некоторым произведениям Антона Чехова выполнял Николай. Однако Антон Павлович постоянно упрекал брата: мол, тот не следит за своим здоровьем и имеет серьезное пристрастие к спиртному. «Николка, – писал о брате Чехов в 1883 году, – шалаберничает; гибнет хороший, сильный русский талант, гибнет ни за грош… Еще год-два – и песня нашего художника спета. Он сотрется в толпе портерных людей, подлых Яронов и другой гадости… Ты видишь его теперешние работы… Что он делает? Делает все то, что пошло, копеечно… а между тем в зале стоит его начатая замечательная картина. Ему предложил русский театр иллюстрировать Достоевского…» Но и это великолепное предложение осталось без последствий – для того, чтобы выполнить эту серьезную работу, надо было иметь волю и отказаться от вредной привычки.

По-видимому, Николаю, как и Александру, не хватало воли, сосредоточенности, внутренней и внешней дисциплины. Он не смог сохранить и развить свою индивидуальность, свой неповторимый стиль. Наряду с уникальными композициями он все больше работал в жанре рисунка с подписью, то есть рисунка, иллюстрировавшего краткие бытовые сценки-диалоги, обычно состоящие из нескольких реплик. У жанра рисунка с подписью были жесткие требования – натуралистическое правдоподобие ситуации, «проработанность» деталей обстановки. Оригинальность композиции, эмоциональность были не нужны, были даже лишними. Николай пошел по легкому пути и стал следовать этим требованиям. По мнению критиков, его рисунки 1883–1885 годов все еще узнаются, но они уже близки к картинкам других художников-юмористов – А. Лебедева, В. Порфирьева, П. Федорова – и не идут ни в какое сравнение с его прежними композициями в «Зрителе», «Всемирной иллюстрации», «Свете и тенях».

Николай Павлович семь лет жил в гражданском браке с А. А. Ипатьевой-Гольден. Обладая мягким, слабым характером и злоупотребляя алкоголем, он часто срывал заказы. Заболел чахоткой и за три года сгорел, скончался в 31 год. Работы Николая Чехова до сих пор можно увидеть, например, в Таганрогском художественном музее.

3. Младший брат Иван Чехов (1861–1922), как и все остальные, учился вначале в Таганрогской классической мужской гимназии. Окончить ее он не смог, так как из-за экономических краха семья вынуждена была уехать в Москву. Вслед за семьёй он несколько позднее тоже перебрался в Москву, где смог выдержать экзамен и получить звание учителя. На своем поприще Иван Павлович преуспел: мало того что он заведовал несколькими главными московскими училищами, так он к тому же стал ещё и членом Московской городской думы. При жизни он прославился тем, что получил звание потомственного почётного гражданина: его деду, который, будучи крепостным, вынужден был выкупать свою семью у помещика, такого, пожалуй, и присниться не могло. И отец им гордился. По мнению литературоведов, Иван Павлович стал прототипом для одного из героев чеховского рассказа «Иван Матвеевич». Это он проходил пешком по городу огромные расстояния ради встречи с известным публицистом Петром Боборыкиным.

Надо сказать, что, кроме отца и Антона, только Иван Чехов из всей остальной братии оказывал семье существенную помощь. Было Ивану в год начала учительства в Воскресенске всего 18 лет; в его возрасте (и много позже) ни Александр и Николай, ни Мария и Михаил и не помышляли о том, чтобы быть постоянными вкладчиками в семейный котел. А Иван в самый тяжелый период, хотя бы в летние месяцы, перевозил всю семью в свою казенную квартиру в Воскресенске. И так продолжалось вплоть до его ухода из училища осенью 1884 года. В последующие годы, служа в мещанском училище Московского купеческого общества, казенном Арбатском училище и других столичных учебных заведениях (в 1890–1891 годах – во Владимирской губернии), Иван тоже постоянно помогал семье – например, брал к себе жить состарившегося Павла Егоровича. Этот молчаливый (он слегка заикался) и скромный человек стал наряду с Антоном опорой семьи.

Не было страстных и убеждающих писем к нему Антона, как к двум старшим братьям – Александру и особенно Николаю. Они просто не требовались, Ивана ни в чем не надо было убеждать. Он не был так талантлив или ярок, как старшие братья. Но именно о нем еще в начале 1885 года писал Чехов: «Это один из приличнейших и солиднейших членов нашей семьи. Он стал уже на свои ноги окончательно, и за будущее его можно ручаться. Трудолюбив и честен». Через два года, в 1887 году, уезжая надолго, Антон Чехов наказывал в письме с дороги: «Во всем слушайтесь Ваню. Он положительный и с характером».

4. Мария Павловна Чехова (1863–1957) окончила гимназию, епархиальное училище, высшие женские курсы профессора Герье и, наконец, Строгановское училище, где серьёзно занимались живописью. И это несмотря на то, что женское образование ещё не было нормой в России. В 1886 году она стала преподавать историю и географию в женском учебном заведении Л. Ржевской. В своих воспоминаниях ученицы гимназии говорят, что Мария Павловна пользовалась общей любовью и уважением. Она живо интересовалась литературой, увлекалась театром, посещала концерты.

Вместе с тем она стала ангелом-хранителем Антона Павловича, посвятила ему свою жизнь, по возможности находилась рядом и помогала ему во всем. А ведь она вполне могла устроить свою личную жизнь, к ней не раз сватались самые достойные люди, например Исаак Левитан и Иван Бунин. Но она решила раз и навсегда посвятить свою жизнь брату Антону. Вместе с матерью она вела хозяйство большой семьи. В отсутствие Антона Павловича она была как бы представителем семьи. Ей обычно адресовал письма Антон Павлович, уезжая из Москвы. Когда однажды Маша загостилась у друзей в другом городе, Антон Чехов написал домой письмо: «Возьмите длинную хворостину и погоните Машу домой… ибо отъезд ее произвел такой же беспорядок, как если бы с неба вдруг исчезли все звезды». Характерно, что перед отъездом на Сахалин Чехов писал: «В случае утонутия или чего-нибудь вроде, имейте в виду, что все, что я имею и могу иметь в будущем, принадлежит сестре; она заплатит мои долги». «Марья Павловна у нас главная, и без нее каша не варится. Я полагаюсь во всем на нее; как она захочет, так пускай и будет», – писал А. П. Чехов еще позднее.

После смерти А. П. Чехова в 1904 году Мария Павловна издала все его литературное наследие. Она сохранила личные вещи писателя, а впоследствии стала основателем и бессменным директором Ялтинского дома-музея Антона Чехова. В 1926 году Мария Павловна ездила в Москву и добилась передачи дома-музея А. П. Чехова в ведение Государственной библиотеки СССР имени В. И. Ленина.

Она пережила всех своих братьев. Незадолго до смерти, в 1956 году, она говорила: «Счастлив тот человек, который, прожив до глубокой старости, может сказать: я выполнил то, что хотел. Жизнь была посвящена любимому делу, и я удовлетворена, что это дело принесло пользу! Моя жизнь была посвящена брату». Она скончалась в том же ялтинском доме в возрасте 93 лет.

5. Младший из детей Михаил Павлович (1865–1936) был своего рода секретарем писателя. Он был курсе всего, что делал Чехов, о чем говорил, с кем встречался. Его комната составляла единое целое с кабинетом и спальней старшего брата, и жизнь писателя проходила буквально на его глазах. Он ходил по редакциям, ездил на вокзал, чтобы передавать кондукторам курьерских поездов рукописи Антона Павловича для доставки в Петербург, выполнял различные хозяйственные поручения. Он окончил юридический факультет университета. Изначально Михаил Павлович пошел по карьерной лестнице чиновника: был инспектором в Серпухове и Угличе, потом, уже в Ярославле, стал начальником казенной палаты. Тем не менее служба не оставляла времени для публицистики, а именно в ней видел себя младший Чехов.

Под влиянием творческой атмосферы, с юношеских лет окружавшей Михаила Павловича, у него рано пробудился интерес к литературе.

В начале XX века Михаил Чехов начал даже издавать собственный журнал «Европейская библиотека», который просуществовала совсем недолго. Михаил Павлович писал рассказы для детей, переводил с английского произведения Джеймса Кервуда и Джека Лондона, публиковал в журнале «Театр и искусство» свои отзывы на разные постановки – словом, мог работать практически в любом жанре.

После смерти брата Михаил Чехов работал над собранием полного сборника его писем, опубликовал работы и воспоминания: «Антон Чехов и его сюжеты», «Антон Чехов на каникулах» и «Вокруг Чехова». Именно благодаря Михаилу Павловичу в распоряжении современных литературоведов оказалась практически энциклопедия жизни великого русского писателя. Ни один из биографов Чехова не может обойтись без его замечательных воспоминаний.

6. Жена Чехова Ольга Леонардовна Книппер (1868–1959). В МХТ ее звали «герцогиня» или «Ольга Леопардовна». После смерти супруга на несколько месяцев Книппер-Чехова исчезла, превратившись в затворницу, после чего вновь вернулась в театр. Вместе с «качаловской группой» она в 1919 году отправилась на гастроли по югу России, а в 1922–1923 годах вошла в состав той части Художественного театра, что поехала со спектаклями в Европу и Америку. Когда наконец в 1924 году Ольга Леонардовна вернулась в Москву, жизнь в стране была уже совсем иной. В театре блистали новые молодые артистки – Ольга Андровская и Алла Тарасова, которым перешли многие героини Книппер-Чеховой, а сама Ольга Леонардовна начала исполнять возрастные роли. Актриса выходила на сцену вплоть до 1950 года, на театральных подмостках она исполнила более сорока ролей. Замуж она больше не выходила, хотя поклонников у нее было много. Говорила: «Я никого не могла представить себе на месте Антона».

7. Детей у Антона Павловича, по крайней мере официальных, не было. Из всех племянников самым выдающимся был сын брата Александра Михаил Чехов (1891–1955). Он родился и вырос в Петербурге, там же начал свой актерский путь в Суворинском театре, в 1912 году по приглашению Станиславского перешел в МХТ. Был одним из ведущих актеров-учеников Первой студии МХТ. Затем, после революции, в 1924 году возглавил МХАТ. В возрасте 37 лет в 1928 году он покинул Россию: играл в спектаклях великого немецкого режиссера Макса Рейнхардта, собирал полные залы в Париже, преподавал в Англии, наконец, создал в Голливуде успешную актерскую школу, в которой учились Юл Бриннер, Энтони Куинн, Клинт Иствуд, Мэрилин Монро! Однако дневниковые размышления Чехова той поры полны горечи, разочарования в том, как обстоит дело в театре европейских стран и США. Ни одной значительной новой роли не сыграл он со времени отъезда из СССР, только повторял свои партии московских времен: Мальволио в «Двенадцатой ночи»; Хлестакова в «Ревизоре»; короля Эрика в «Эрике XIV», Калеба в «Сверчке на печи». Но именно в годы скитаний по разным странам Чехов написал знаменитую книгу, в которой сформулировал принципы своего метода, «О технике актера».

8. Племянница О. Л. Книппер – Ольга Константиновна Чехова (1897–1980). Когда Ольге исполнилось шестнадцать лет, родители отправили ее в Москву к тете, родной сестре отца Ольге Леонардовне Книппер. Она определила племянницу в студию при Художественном театре. В 1914 году Ольга влюбилась в Михаила Чехова, восходящую звезду МХТ, и вышла за него замуж. Через полтора года у молодых родилась дочь, впоследствии тоже актриса Ольга (псевдоним – Ада) Чехова. А еще спустя два года Ольга Константиновна и Михаил Александрович развелись.

С 1921 года Ольга Чехова строила свою кинокарьеру в Германии, куда эмигрировала в 1920 году. Она стала настоящей звездой немецкого кино, в период с 1920 по 1945 год снялась более чем в сотне фильмов и даже стала любимой актрисой Гитлера. По некоторым сведениям, была завербована советской разведкой и в 1943 году ей было поручено организовать убийство фюрера. Но в 1943-м Сталин спецоперацию отменил: боялся, что в случае успеха нацисты попытаются заключить сепаратный мир с союзниками в обход СССР.

«Писать о Чехове – чистая дерзость», – заметил однажды драматург Леонид Зорин. В самом деле, об Антоне Павловиче, оставившем 30 томов, написано за минувшее столетие с лишним несравнимо больше: исследования, биографии, критика… И все-таки мы в этой книге на эту дерзость отважились. А о результатах работы судить не нам, а читателям.

Антон Павлович Чехов – великий русский писатель, известный во всем мире. Читать его удивительные рассказы и смотреть его пьесы мы не устаем уже много лет. После Шекспира Чехов – самый репертуарный автор в мире. Так что невольно улыбнешься, вспомнив слова Льва Толстого, всерьез утверждавшего, что пьесы Чехова еще хуже шекспировских. Приходится признать, что не так уж они и плохи, если в мировой драматургии до сих пор стоят на втором месте после великого Шекспира.

А ведь жизнь Чехова не была долгой, он прожил всего 44 года и лишь немногим более половины этого срока творил. И остается нам только мечтать, а вот если бы он прожил как Толстой – 82 года или хотя бы как Тургенев – 64, то сколько бы смог создать и какие литературные шедевры оставить после себя! Но и за отпущенные ему годы он успел создать необычайно много. Видно, не годами измеряется наследие писателя, а энергией и мощью заложенного в нем таланта. Лермонтов или Пушкин прожили еще меньше, а какой след по себе оставили! Из их наследства каждый из нас черпает и получает вдохновение по сию пору, и конца этому не предвидится. Из того же источника будут черпать духовную силу наши внуки и правнуки.

И жизнь у великого Чехова тоже была удивительная. С юных лет он взял на себя ответственность за большую семью – за своих родителей, четверых братьев и сестру. Учился на медицинском факультете и ежедневно писал рассказы. Это была подработка ради денег, чтобы вытащить семью из тяжелой нужды. Все выдержал, выдюжил и со временем не только обеспечил им нормальное пропитание, но и переселил семью из трущобы в хорошее, просторное жилье, обеспечил гимназическое и университетское образование младшему брату и сестре. Это был ежедневный подвиг! Вместе с тем воспитывал членов семьи в высоком духе, особенно старших братьев, за нравственность которых сильно беспокоился. А на лето всех домашних отправлял на отдых, на дачу. Надо сказать, что отец его, трудолюбивый праведник Павел Егорович, как ни бился, не мог обеспечить семью и главой большой семьи в Москве стал Антон Чехов. Но еще важнее, что, как оказалось, писал Антон не кое-как и не кое-что, а были его рассказы самобытны и талантливы! Когда узнаешь это, то не устаешь поражаться, откуда силы брались у этого юноши. Это прямо Атлант какой-то, державший небо на каменных плечах!

Корней Чуковский отмечал необыкновенное богатство чеховского творчества: «Если бы из всех этих мелких рассказов, из многотомного собрания сочинений Чехова вдруг каким-нибудь чудом на московскую улицу хлынули все люди, изображенные там, все эти полицейские, акушерки, актеры, портные, арестанты, повара, богомолки, педагоги, помещики, архиереи, циркачи, чиновники всех рангов и ведомств, крестьяне северных и южных губерний, генералы, банщики, инженеры, конокрады, монастырские служки, купцы, певчие, солдаты, свахи, фортепьянные настройщики, пожарные, судебные следователи, дьяконы, профессора, пастухи, адвокаты, произошла бы ужасная свалка, ибо столь густого многолюдства не могла бы вместить и самая широкая площадь. Другие книги – например, Гончарова – рядом с чеховскими кажутся буквально пустынями, так мало обитателей приходится в них на каждую сотню страниц. Не верится, что все эти толпы людей, кишащие в чеховских книгах, созданы одним человеком, что только два глаза, а не тысяча глаз с такою нечеловеческой зоркостью подсмотрели, запомнили и запечатлели навек все это множество жестов, походок, улыбок, физиономий, одежд и что не тысяча сердец, а всего лишь одно вместило в себе боли и радости этой громады людей».

Хотя и упрекали Чехова либералы и демократы за отсутствие «глубокого содержания» и «идейности», за то, что не звал он никого на баррикады в своих рассказах, но и они восхищались его творчеством. Несмотря на критику чеховской драматургии, зачитывался его рассказами и повестями и Лев Толстой, который даже признавал, что «Чехов – это Пушкин в прозе».

Но ведь в России были тогда времена особые, годы подготовки к ниспровержению царской власти, к разрушению всех государственных основ. Тогда требовали наши ведущие публицисты от литераторов вскрывать лишь «язвы общества» и призывать народ на баррикады. А если никаких «язв» не видишь, то уж лучше их выдумать, чем изображать гармонию окружающего мира. И тут вдруг появился Чехов, который с огромным талантом описывал настоящую жизнь со всеми ее противоречиями и сложностями, но совсем не социальными, а общечеловеческими. И не закрывал глаза на все прелести жизни, ее лиризм и радости, за что критиковали его жестоко. Но лишь до поры до времени, до тех пор, пока не поняли огромную силу его таланта и непрерывно растущую популярность. Тогда решили хитроумные либералы изменить тактику и привлечь Чехова в свой лагерь, завлечь в свои сети. Но им это не удалось, всегда оставался Чехов самим собой. И не имело значения, где он печатался – в консервативной суворинской газете «Новое время» или же в либеральном журнале «Русская мысль».

Несомненной жизненной удачей была встреча Чехова с издателем Сувориным, который заметил великий талант Чехова и поддержал его на творческом пути. Суворин восхищался им и как личностью, именно он говорил о Чехове: «Кремень-человек». И все сделал, чтобы создать условия для расцвета этого уникального дарования: позволил писать, не ограничивая себя временными рамками, и щедро оплачивал его труд. И дал возможность отдавать своему творчеству столько времени, сколько требуется. Не спешить, не строчить на колене или на полу бани, как бывало раньше, а углубляться и творить. С этого времени стали произведения Чехова более серьезными, глубокими, осмысленными, объемными. Уже не только смех или улыбку вызывали, а заставляли глубоко задуматься, сопереживать и даже плакать.

Корней Чуковский не только описал жизненный и творческий путь Чехова, но, что важнее, сумел понять глубокую сущность его личности. Именно он впервые отметил наличие у Чехова огромных жизненных сил, непоколебимой воли и трудолюбия. И все его гениальное творчество – это «проявление кипящих в художнике жизненных сил», а всякое зрелое произведение А. П. Чехова – это «живой организм». Очевидно, такой огромный, бурлящий внутри талант толкает человека на разного рода подвиги. И не только в литературе. У Толстого – это севастопольские бастионы, крупные эпохальные произведения, а в последние десятилетия философские размышления о религии и смысле жизни. У Пушкина и Лермонтова – это внутренне бурление, которое заставляло их по жизни ходить как «по лезвию ножа» и временами, казалось, чуть ли не искать смерти. У Чехова же внутреннее кипение подтолкнуло его к тяжелейшему путешествию на Сахалин, когда надо было проехать тысячи верст по ужасным дорогам, чтобы понять, узнать и описать лишения каторжан на злополучном острове. И заставило взвалить на себя ответственность за большую семью. Оно же толкало писателя к частым путешествиям и к постоянному общению.

Чехов уже давно был нездоров, но не придавал этому значения. Его сильная неутомимая натура все время на подвиги толкала. Пока не случилось в 1897 году рубежное событие – тяжелое легочное кровотечение в ресторане «Эрмитаж». Это стало тем Рубиконом, с которого вся его жизнь вынужденно пошла по иному пути. Теперь уже не он распоряжался своей жизнью, а его тяжелая болезнь, чахотка, диктовала свои условия. Врачи требовали, чтобы он с этого времени жил вполсилы – оставил врачебную практику, писал меньше, переехал жить из средней полосы России в нелюбимый Крым. Периодически он чувствовал себя плохо – изнуряющий кашель, лихорадка, кровохарканье.

Но признавать себя тяжело больным не хотел, не мог сдаться, не тот был характер. Хотя по требованию врачей вынужден был переехать в нелюбимую Ялту. И от врачебной практики отказался. Но от творчества отказаться не мог.

По мнению известных врачей, как живших в одно время с Чеховым (А. А. Остроумов), так и наших современников (доктор Е. Б. Меве), в рекомендациях, данных Чехову, по-видимому, имела место врачебная ошибка. В лечении пациентов в первую очередь должен иметь место индивидуальный подход и на первом месте должна стоять заповедь Гиппократа: «Не вреди». В случае же Чехова применялся рутинный, общий подход – южный климат и обильное питание.

Но ведь не только Чуковский, но и другие «чехисты» отмечали, что внутренние силы – не только психические, но и физические – были у Чехова огромные. Потому и течение болезни было необычным. Даже современные врачи, изучая его историю болезни, отмечают удивительно высокую сопротивляемость чеховского организма: после начавшегося кровохарканья, а значит, образовавшейся в легких каверны, как правило, живут больные не больше трех лет. Что и произошло с его братом Николаем. Но Чехов жил в той же ситуации еще около 20 лет. И воспалений легких у него не наблюдалось, лишь небольшие, быстро проходящие плевриты. Потому и жить его можно было оставить в Подмосковье, в крепком, пусть и морозном климате, вместо сырой ветреной Ялты. И зимовал бы он в теплом деревянном подмосковном доме вместо продуваемой всеми ветрами ялтинской дачи, где зимой часто было не больше 12 градусов.

Его здоровье в Ялте все ухудшалось. Потерял он свою точку опоры в этой «теплой Сибири». Уехал от близких, дорогих его сердцу друзей, от живости и впечатлений городской жизни, от любимого им театра. Семья его к этому времени развалилась, отец умер, братья переженились и оставили отчий дом. сестра работала в Москве. Рядом с Чеховым в Ялте постоянно жила лишь престарелая мать, которая не могла обеспечить Антоше ни ухода, ни нужных условий жизни и уж, конечно, не высокоинтеллектуального общения. К счастью, часто приезжала сестра, которая и заботилась об Антоне Павловиче.

Видимо, ощущая свою заброшенность и одиночество, решился Чехов в 1901 году жениться на московской актрисе О. Л. Книппер. Ольга Леонардовна была женщина талантливая, умная, энергичная и обаятельная. Вскоре после их знакомства жизнь писателя совершенно изменилась – полетели ежедневные письма от этой интересной женщины – ласковые, нежные, обворожительные. И одинокий Чехов не мог устоять. Ольга хорошо знала, чего хочет, и шла упорно в своей цели. А она хотела выйти за Антона Павловича замуж. Зачем? Скорее всего, чтобы приобщиться к его славе и таким образом войти в историю.

Ведь по-настоящему жизнь свою она менять не собиралась и в общепринятом смысле женой ему не стала. Многие современники писателя считали, что этот брак не способствовал здоровью писателя, а неуклонно его подрывал. На деле стал Чехов еще более одиноким и заброшенным в своей нелюбимой Ялте. Мать, как сказано, дом вести уже не могла, а сестра почувствовала себя лишней после женитьбы брата и тоже стала наведываться реже. А ведь именно она обеспечивала ему нужный уход, питание и тепло в доме. Когда она приезжала, то Антон Павлович, по наблюдениям окружающих, расцветал, прибавлял в весе, восхищался ее вкусными домашними обедами. А потом она уезжала, и все возвращалось на круги своя. Он не любил жаловаться, но иногда проговаривался, что в доме не топят, что никто не может ему помочь ставить компрессы и делать обтирания, что кофе подают с мухами и часто он остается без обеда. А ведь как необходимы даже великому, но больному человеку просто хороший уход и забота.

Этого всего ему Книппер дать не могла. Несмотря на щедрые предсвадебные обещания: «Когда я буду совсем одна с тобой, я тебе много, много буду говорить. Пожить бы с тобой полной, полной, хорошей жизнью!» Знала, что Чехову в холодные месяцы было запрещено выезжать из Ялты, но продолжала жить в Москве, играла в театре, весело проводила время, да и верность мужу не считала нужным соблюдать. Чехову об этом сообщали, но он предпочитал закрывать на ее проделки глаза. Не хотел верить доносителям, да и жизнь свою менять уже был не силах. И продолжал жить под гипнозом ее ласковых, очаровательных, но, скорее всего, неискренних писем: «Антошка мой», «любимый», «милый» и т. д.

И он отвечал не менее нежными письмами. Она была его «дуся», и «немка», и «жидовка», и «птенчик», и «собака», и сотни других имен, которые он неустанно придумывал. Утверждал, что если даже она превратится в старуху, то и тогда он ее будет любить за ее душу.

И все-таки после операции у Книппер по поводу странной беременности, которая никак не могла быть от него, Чехов не выдержал и, оставив ее в Подмосковье, уехал на завод к купцу Савве Морозову. Совсем больной, разбитый, уже не только с кровохарканием, но и с периодическими легочными кровотечениями. Был ли он счастлив в этом браке? Вряд ли, скорее всего, уже так слаб и одинок, что вынужден был мириться со сложившейся ситуацией. Поэтому современники Чехова его жену упрекали и недолюбливали.

Состояние здоровья Чехова после женитьбы быстро ухудшалось. Осенью 1903 года его без остановки лихорадит, один плеврит следует за другим, трудно поддающиеся лечению расстройства кишечника. Он уже не скрывает своего плохого самочувствия. А Художественный театр и его ведущая артистка Книппер увлечены своими задачами и торопят Чехова со скорейшей присылкой «Вишневого сада». Всегда сдержанный Чехов теперь жаловался, как трудно ему дописывать и переписывать пьесу, он мог делать это только урывками. По причине плохого самочувствия писательство продвигалось медленно, в письмах друзьям Чехов сетовал, что иногда получалось написать не более четырех строчек в день.

Впоследствии Ольга Леонардовна в предисловии к изданным письмам Чехова писала: «Точно судьба решила его побаловать и дала ему в последний год жизни все те радости, которыми он дорожил: и Москву, и зиму, и постановку „Вишневого сада“, и людей, которых он любил». Все это и сам Чехов неоднократно говорил: как он любит Москву и все московское, как скучает по северной зиме, как близок стал ему Художественный театр и как тянет его к московским людям и обстановке.

Но вряд ли все обстояло так радужно, как писала Ольга Леонардовна. Так, старый друг чеховской семьи, прекрасно всех их знавшая Т. Л. Щепкина-Куперник, в своих воспоминаниях описывает свое посещение, относящееся к осени 1902 года: «Я изумилась происшедшей в нем переменой… Он горбился, зябко кутался в какой-то плед и то и дело подносил к губам баночку для сплевывания мокроты… В этот вечер Ольга Леонардовна участвовала в каком-то концерте. За ней приехал корректный В. И. Немирович, во фраке с безупречным пластроном. Ольга Леонардовна вышла в нарядном туалете, повеяло тонкими духами. Ласково и нежно простилась с Антоном Павловичем, сказала ему какую-то шутливую фразу, чтобы он „не скучал и был умником“, и исчезла. Антон Павлович поглядел ей вслед, сильно закашлялся и долго кашлял и, когда прошел приступ кашля, сказал без всякой видимой связи с нашим разговором, весело вертевшимся около воспоминаний прошлого, общих знакомых и проч.:

– Да, кума, помирать пора…»

Большой радости в этих словах не прозвучало. Некоторые, даже врачи, удивляются и необходимости самой последней поездки Чехова с Книппер в мае 1904 года в Баденвейлер, ведь дорога туда была долгая и тяжелая. А Чехов был уже так плох, что в Москве почти с кровати не поднимался.

Впоследствии Ольга Леонардовна с возмущением рассказывала врачу Альтшуллеру, как в Берлине, в «Савой-отель», к Чехову приехал приглашенный известный клиницист профессор Эвальд. Внимательно осмотрев больного, он развел руками и, ничего не сказав, вышел. Это, конечно, было жестоко, но развел он руками, наверное, от недоумения, зачем и куда такого тяжелого больного везут.

Но все это лишь размышления вокруг да около, на расстоянии в 120 лет. Трудно сказать, как сложится судьба каждого из нас. И чему быть, того не миновать! Помните слова Воланда из «Мастера и Маргариты» Булгакова: «Аннушка уже разлила масло!» То есть возможно, что все предрешено и изменить свою судьбу мы никак не можем. Видно, так у Антона Павловича было на роду написано. А мы можем лишь сожалеть, что жизнь доброго, благородного, талантливейшего человека оказалась так коротка.

Авилова Л.А. А. П. Чехов в моей жизни / О Чехове, 1910.

Бочаров С. Г. Чехов и философия / Вестник истории, литературы, искусства. М.: Наука, 2005.

А. П. Чехов в воспоминаниях современников. М.: Художественная литература, 1986.

А. П. Чехов // Энциклопедический словарь. – СПб.: Изд. Ф. А. Брокгауз и И. А. Ефрон, 1903. Т. 38. С. 777–781.

Вокруг Чехова. М.: Правда, 1990.

Волчкевич М. «Дядя Ваня». Сцены из непрожитой жизни. М.: Пробел-2000, 2010.

Гиляровский В.А. Антоша Чехонте / Друзья и встречи. М.: Советская литература, 1934.

Гиляровский В.А. О Чехове. // Русское слово, 1904.

Задера Г.П. Медицинские деятели в произведениях А. П. Чехова. Очерк. Ежемесячные литературные и популярно-научные приложения к журналу «Нива», 1903, октябрь, ноябрь.

Зайцев Б.К. Чехов. М.: Эксмо, 2011.

Измайлов А.А. Чехов. 1860–1904. Биографический набросок. М., 1916.

Короленко В.Г. Антон Павлович Чехов. // Русское богатство, 1904.

Кузичева А.П. Чеховы. Биография семьи. М.: АРТ, 2004.

Кузичева А.П. Ваш А. Чехов. М.: Согласие, 2000.

Масанов И.Ф. Чеховиана: Систематический указатель литературы о Чехове и его творчестве… М.: Гос. центр. кн. палата РСФСР, 1929.

Меве Е.Б. Медицина в жизни и творчестве А. П. Чехова. Киев: Госмедиз УССР, 1961.

Меве Е. Б. Страницы из жизни А. П. Чехова. Харьков: Харьковское медицинское издательство, 1959.

Мирский М. Б. Доктор Чехов. М.: Наука, 2003.

Петренко Д.И., Штайн К.Э. Проза А. П. Чехова: Метапоэтика и поэтика. Ростов-на-Дону: Полиграф-Сервис, 2018.

Подушков Д.Л. Где жила Чайка? (О пребывании И. И. Левитана и А. П. Чехова в Удомле) // Русская провинция, 2000. № 1.

Рейфилд Д. Жизнь Антона Чехова. М.: КоЛибри, 2024.

Садовничий В.А. О людях Московского университета. М.: Издательство Московского университета, 2019.

Скафтымов А.П. Чехов А. П. СПб. Азбука-классика, 2008.

Соболев Ю.В. Чехов. М., 1934. (Жизнь замечательных людей)

Сычёва Л. Наш современник доктор Чехов // Литературная Россия. 2010, 22 янв. (№ 2–3).

Труайя А. Антон Чехов. М., 2004.

Шубин Б.М. Доктор А. П. Чехов. М., 1979.

Хижняков В.В. Антон Павлович Чехов как врач. М.: Медгиз, 1947.

Соболев Ю.В. Антон Чехов: неизданные страницы. М.: Северные дни, 1916.

Соболев Ю.В. Чехов: Статьи, материалы, библиография. М.: Федерация, 1930.

Чехов А. П. Полное собрание сочинений и писем в тридцати томах. М.: Наука, 1974–1988.

Чехов М.П. Вокруг Чехова. М.: Академия, 1933.

Чехов, Чехов. Александр и Антон Чеховы. Воспоминания, переписка. М.: Захаров, 2012.

Чудаков А.П. Антон Павлович Чехов. Книга для учащихся. М.: Просвещение, 1987.

Чуковский К.И. О Чехове. М.: Художественная литература, 1967.

Чуковский К.И. О чеховском жизнечувствии // Театральная Россия, 1905, № 27.

Поссе Владимир Александрович (1864–1940), журналист, деятель революционного движения. По образованию врач. С 1898 года редактор петербургского ежемесячного журнала «Жизнь», в котором была напечатана повесть Чехова «В овраге» (1900, январский номер).

Б. Зайцев ошибся. Лидия Стахиевна Мизинова скончалась в 1939 году. – Примеч. ред.