© Полина Ребенина, 2024

20-й век в России, как будто, вместил в себя историю трех совершенно разных государств.

Вплоть до 1917 года это была самодержавная, православная Россия. Советской пропагандой нам было вдолблено с детских лет, что царская Россия – самое отсталое и самое жалкое государство в мире, самое нищее, самое бестолковое, невежественное. А на самом деле это было огромное и могучее, технически оснащенное, культурное, процветающее государство.

В начале XX века западные журналисты наперебой писали о русском экономическом чуде. По темпам роста национального дохода и производительности труда Россия занимала 1-е место в мире. По уровню промышленного производства – 4-е место в Европе и 5-е в мире, уступая по важнейшим показателям лишь США, Германии, Великобритании и Франции.

Сколько до революции получал простой рабочий? Ну пятнадцать, ну двадцать рублей в месяц. Но это были немалые, к тому же золотые деньги. А ведь золото может обращаться свободно только в экономически процветающей стране с крепким, устойчивым балансом. Двадцать пять рублей стоила корова. Курица стоила до шести копеек. Мусорщик, получавший жалованье всего-то в шесть рублей не считал себя бедным, ведь он мог купить на свои деньги сто кур.

Между 1890 и 1900 годами в России были протянуты все основные нитки железных дорог, которыми мы пользуемся и сейчас. Был разработан профессором Вернадским план электрификации всей России, который, бессовестно присвоив, назвали ленинским планом ГОЭЛРО. И Днепрогэс в плане Вернадского был, и Волховская электростанция, и некоторые уже начинали строиться, в частности, на Кавказе. Хозяйственники послереволюционного времени – Г. М. Кржижановский, И. И. Радченко, П. Г. Смидович, С. Я. Аллилуев и многие другие, поднимавшие в 20-х годах Советскую Россию из руин, на самом деле восстанавливали то, что сами же и сломали.

Ежегодно строилось 2000 км железных дорог. Китайско-Восточная железная дорога (КВДЖ) была построена в 1897—1903 годах как южная ветка Транссибирской магистрали. КВЖД принадлежала Российской империи и обслуживалась её подданными. Однако в советское время (1953 г.) ее почему-то подарили Китаю.

К тринадцатому году в России был построен самый большой в мире самолет «Илья Муромец». И царские ледоколы, переименованные в «Красиных», долго еще служили советской власти. И царские линкоры, переименованные в «Маратов» и в «Парижские коммуны», долго еще состояли на вооружении советского военного флота.

Россия уже наладила производство своих автомобилей. Лидер советского автопрома – Московский автозавод имени Лихачёва, на самом деле был открыт еще в царское время – в 1916 году, и назывался «Московский автомобильный завод товарищества на паях «Кузнецов, Рябушинские и К;» (сокращенно АМО). После революции 15 августа 1918 года огромный завод был национализирован. По чугуну и стали Россия не занимала первого места в мире, но занимала четвертое и пятое.

А теперь вспомним о положении России по отраслям и видам.

1. Наука. На стыке веков наука на Западе, и особенно в Америке, шагала широко и размашисто. Но и Россия вносила свою, немалую лепту. Лобачевский, ревизовавший геометрию Евклида, Менделеев, подаривший миру периодическую таблицу, Яблочкин, зажегший первую электрическую лампочку, Попов, бросивший в мир первую радиоволну и ее же принявший… Мы не будем спорить о том, кто и на сколько дней раньше зажег электрическую лампочку, Эдисон или Яблочкин, кто был первым – Попов или итальянец Маркони, но факт, что Яблочкин не воровал у Эдисона, а Попов не воровал у итальянца. Значит, Россия шла, как говорится, ноздря в ноздрю. А там уже в ряд с Менделеевым, Поповым, Яблочкиным – Пирогов, Мечников, Сеченов, Павлов, Вернадский, Сикорский, Тимирязев, Пржевальский, Семенов-Тян-Шанский, Миклухо-Маклай, Реформатский, Софья Ковалевская. И десятки других, менее знаменитых, но первого мирового уровня ученых!

2. Литература и искусство. Толстой, Достоевский, Чехов – до сих пор самые читаемые писатели во всем мире. Бунин, Куприн, Мамин-Сибиряк, Леонид Андреев, Гаршин, Мережковский, Шмелев… А Серебряный век? Блок, Гумилев, Цветаева, Анна Ахматова… Кроме того, такие писатели и поэты, как Есенин, Алексей Толстой, Вересаев, хоть они и жили главным образом уже в советское время, но порождены Россией, пришли еще оттуда, ее осколки и отголоски. Творят такие живописцы, как Суриков, Репин, Серов, Врубель, Рерих, Кустодиев, Рябушкин, Куинджи, Ге, Верещагин, Саврасов, Бенуа, Коровин, Поленов…

3. Перенесемся от искусства и науки в низменные сферы. Восемнадцать тысяч ярмарок в год с оборотом в два миллиарда рублей. Ярмарки шумели по всей России на Покров, в Петров день, в Успеньев день, на Троицу… Кроме того во всех городах России почти ежедневно базары, еженедельно, во всяком случае. А на этих базарах – все, от дров до овса, от кожи до пшеницы, от кровельного железа до готовых срубов, да что перечислять – все-все, что требовал спрос. А еда? От коровьей требухи до изобилия черной икры, от говяжьих языков до осетрины. Вобла стоила рубль за куль. Навалена под навесом, даже не запирали. Мужики перед постом ездили в город и привозили мешками мороженых судаков. Лавки во всей империи завалены продуктами, трактиры ломятся от еды. Рестораны…

Россия не была сырьевым придатком! Император категорически запретил вывоз из России круглого (необработанного) леса и экспорт сырой нефти. Только нефтепродукты Россия поставляла за границу, и российское моторное масло было лучшим в мире. Медицина была бесплатной, по количеству врачей Россия была вторая в Европе, и третья в мире. В 1908 г. было введено бесплатное начальное образование. По производству основных видов сельскохозяйственной продукции Россия вышла на 1-е место. На её долю приходилось 2/5 всего мирового экспорта сельхозпродукции.

Теперь возникает вопрос, если все цвело: наука, музыка, литература, театр, певческие голоса, балет, живопись, архитектура, бурно развивалась промышленность, русским хлебом и салом завалены мировые рынки, в деревнях праздники, хороводы и песни, на масленицах катание, магазины ломятся от продуктов, все дешево, доступно, – и если все это цвело, то где же тогда гнилая, нищая Россия? Зачем же нужно было уничтожать такую страну? Очевидно, относительно России глобалистами вынашивались особые планы- сделать ее первым звеном в цепи мировых революций. Возможно, чтобы оправдать уничтожение России и внушался нам миф об отсталой, нищей стране.

После октябрьского большевистского переворота в октябре 1917 года начинается история второй, советской России. Во главе большевиков встали засланные мигранты – из Германии брат повешенного Александром 111 революционера-террориста Александра Ульянова Владимир Ленин, и из Америки Лев Троцкий (Лейба Бронштейн). Совершалась революция на деньги, добытые Парвусом (Израиль Лазаревич Гельфанд).

Не так давно, на церемонии передачи знаменитой библиотеки Шнеерсона в Еврейский музей, Владимир Путин, как бы между прочим, заметил: «Решение о национализации этой библиотеки было принято советским правительством, первым советским правительством. И членами его являлись примерно на 80—85% евреи. Но они же, руководствуясь ложными идеологическими соображениями, шли тогда на аресты и репрессии и иудеев, и православных, и представителей других конфессий, мусульман. Они всех гребли под одну гребенку. И вот эти идеологические шоры и ложные идеологические установки, они, слава Богу, рухнули. И мы действительно сегодня передаём, по сути передаём еврейской общине эти книги с улыбкой».

Ради удержания своей власти «иноземцы» безжалостно расправлялись с коренным русским населением, со старой православной Русью. Причем действовали они хитро и вероломно- прикрывались популистскими лозунгами, которые должны были привлечь на их сторону народные массы, но не имели ничего общего с их истинными целями. Народ прельщали обещаниями: Мир – народам! Фабрики – рабочим! Землю – крестьянам! Власть – Советам!

В январе 1918 года большевики разогнали Учредительное собрание, за созыв которого все либеральные и демократические силы ратовали долго и упорно. В стране началась гражданская война (1918—1922 г.г.), голод, лишения, эпидемии. После большевистского переворота в стране начался революционный террор, шла активная борьба с инакомыслием и людей расстреливали без суда и следствия. Для быстрой, незамедлительной расправы в 1918 году ввели так называемые «тройки». В первую «тройку» ВЧК вошел сам Дзержинский и два его заместителя – Вячеслав Александрович и Яков Петерс. По мнению большевиков это была действенная альтернатива требующей времени для разбирательства судебной системе.

Советские люди считают, что концентрационные лагеря – это страшная придумка Гитлера. На самом деле первые концлагеря открыли большевики. Соловецкий лагерь особого назначения (СЛОН) был открыт в мае 1920 года и стал частью системы концентрационных лагерей по всей стране. Он просуществовал до 1933 года. За это время наказание в нем отбывало до 72 тысяч человек одновременно. Условия содержания там отличались крайней жестокостью. Тысячи заключенных были расстреляны.

Благодаря развязанному жестокому террору и репрессиям, большевикам удалось свою власть удержать. Крестьяне были не только обмануты посулами земли, но ограблены подчистую. Все ценности были изъяты не только у поверженных буржуазии, дворянства и монархии, но также у церквей и других религиозных храмов.

Четырехлетняя гражданская война привела к полной разрухе в стране. Большевики ввели политику военного коммунизма, но насильственная экспроприация сельхозпродукции у крестьян вызвала бунты в деревнях, ведь вместо обещанного благоденствия они теперь были обречены на голодную смерть.

Для нормализации экономики, разрушенной гражданской войной и мероприятиями «военного коммунизма» большевики решили пойти на временное отступление от своих принципов и ввести НЭП (новая экономическая политика). Продразверстку отменили и заменили продналогом, а крестьянам предоставили право продажи излишков продукции на рынке. Большевики разрешили частную розничную торговлю. Государственная монополия во времена НЭПа сохранялась только в банковском деле, на транспорте, в тяжелой промышленности и коммунальном хозяйстве.

Одновременно большевики начали активно интегрировать окраинные республики в состав социалистического государства, расширяя его территорию. Троцкий и большевики мечтали о перманентной революции, о завоевании и советизации Польши и Германии. Однако Красная армия потерпела разгромное поражение под Варшавой, так как население Польши идеям классовой борьбы предпочла отстаивание своей независимости.

Сокращение территории противоречило самой идее мировой революции, а этого большевики допустить не могли. За исключением Финляндии, Прибалтики и Польши, которые пользовались поддержкой западных стран, к 1921 году все вновь созданные независимые республики бывшей Российской империи были оккупированы Красной Армией.

В конце декабря 1922 года был образован Союз Советских Социалистических Республик (СССР), вначале состоявший из РСФСР и выделившихся из неё ранее Украинской ССР, Белорусской ССР и Закавказской Социалистической Федеративной Советской Республики. В 1925 году после серии встреч и переговоров были сформированы Туркменская, Киргизская и Узбекская республики, которые тоже вошли в состав СССР. К 1940 году в составе Советского Союза было 15 республик.

С декабря 1921 года здоровье Ленина стало сдавать, а в мае 1922 года у него случился первый удар с параличом и потерей речи. Вскоре вождь частично восстановился, а затем новый удар, паралич и так до конца в декабре 1924 года. Когда стало ясно, что болезнь Ленина неизлечима, то в большевистской верхушке началась борьба за власть. За неё боролись Сталин, Троцкий и Зиновьев. Перелом в пользу Сталина наметился лишь в конце 1927 года. В тот же год Зиновьев и Троцкий были исключены из Партии. В 1928 году Троцкий был сослан в Алма-Ату, а в 1929 выслан из СССР. Только после этого можно говорить, что власть в стране перешла к Сталину, хотя борьба со сторонниками Троцкого и Зиновьева шла ещё несколько лет.

Правительство СССР, сформированное в 1922 году, было однопартийным. Под контролем Коммунистической партии жестко подавлялись все политические взгляды и настроения, отклонявшиеся от генеральной линии. Партийные идеологи, представлявшие победивший пролетариат, любое инакомыслие объявляли контрреволюционной или антисоциалистической деятельностью. В конечном итоге, расправившись со всеми неугодными, Коммунистическая партия СССР установила в стране тоталитарный режим. Проводилась массированная пропагандистская кампания, в результате которой дети крестьян и рабочих, уцелевших в годы террора, постепенно были превращены в убежденных атеистов и сторонников нового режима.

Совсем недавно процветающая страна теперь лежала в разрухе. Так, в 1920 году объём промышленной продукции по отношению к уровню 1913 года на территории Советской России составлял лишь 13,9%, а по производству предметов потребления – 12,3%. Однако внешнеполитическая обстановка была напряжённой, многие допускали, что страны Антанты, восстановившись после Первой Мировой войны, организуют повторную интервенцию.

Сталин взял курс на интенсивную, в основном принудительную, индустриализацию и коллективизацию сельского хозяйства. Был достигнут быстрый рост советской экономики за счёт перераспределения ресурсов из сельского хозяйства в промышленность, что позволило достичь рекордных темпов роста на ограниченном временном промежутке.

В результате этих мер на селе возник страшный голод. Своеобразие голода 1932—1933 годов заключается в том, что в числе вызвавших его причин отсутствовал природный фактор, не наблюдалось великой засухи, как в 1891, 1921, 1946 гг. Бесхлебица стала следствием сверхэксплуатации деревни и её деградации, принудительных хлебозаготовок 1929 года и сплошной коллективизации, начатой в 1930 году. Голод явился прямым результатом курса советского руководства на ускоренную индустриализацию, требовавшую валютных источников для её осуществления, одним из которых стал зерновой экспорт.

Голод 1932—1933 годов, начавшийся в мирное время после нескольких довольно благополучных лет, всячески скрывался властями СССР. Граждане за произнесение слова «голод» подвергались репрессиям. Люди бежали в другие районы, надеясь найти там спасение от голодухи. 22 января 1933 года Сталин и Молотов направили директиву, в которой предписывалось не допускать массового выезда крестьян в другие районы, а «пробравшихся на север» немедленно арестовывать и после того, как будут выявлены «контрреволюционные элементы», выдворять остальных на места их прежнего жительства. Территории, пораженные голодом, окружались войсковыми кордонами, и население из них не выпускалось.

В городах стремление выполнить очередной пятилетний план приводило к обстановке перенапряжения сил и постоянного поиска причин, которые могли бы оправдать невыполнение завышенных задач. Начиная с октября 1930 г. свободное передвижение рабочей силы было запрещено, были введены уголовные наказания за нарушения трудовой дисциплины и халатность, ужесточены наказания за хищения социалистического имущества, вплоть до смертной казни за хищения в особо крупных размерах. С 1931 г. рабочие стали нести ответственность за ущерб, нанесённый оборудованию. 27 декабря 1932 г. был восстановлен внутренний паспорт, который Ленин в своё время осуждал как «царистскую отсталость и деспотизм». Семидневная неделя была заменена на сплошную рабочую неделю, дни которой, не имея названий, нумеровались цифрами от 1 до 5. Так что теперь заводы могли работать без перерыва.

Если Ленин был создателем первого в Европе концентрационного лагеря на Соловках (СЛОН) в 1918 году, то Сталин стал его последователем и отцом ГУЛАГа (Главного управления исправительно-трудовых лагерей) в 1930 году. Узники ГУЛАГа были не только политзаключенными и военнопленными, но гораздо больше попало в лагеря за мелкие преступления вроде кражи еды или политического анекдота. Что еще хуже, людей стали отправлять в ГУЛАГ только потому, что нужно было выполнить месячную норму новых узников ГУЛАГа для исполнения трудовой повинности. Постановление Совета Народных Комиссаров в 1929 году предписывало ОГПУ организовать новые лагеря для освоения отдаленных районов страны и эксплуатации их природных богатств. Официальное оправдание организации ГУЛАГов заключалось в том, что они были дешевыми и прибыльными.

Как известно, одновременно в наших советских лагерях содержалось около двадцати миллионов человек, а сколько прошло сквозь них, трудно вообразить. Плюс коллективизация, плюс семь миллионов умерших с голоду, возникшему в Поволжье и на Украине в 1933 году. В итоге «завоеваний» революции насчитываются десятки миллионов смертей, больше шестидесяти миллионов!

Через 17 лет после гражданской войны началась кровопролитная война с Финляндией. Эта война закончилась победой СССР, но какой ценой! Финны потеряли безвозвратно около 25 тыс. человек, в то время как потери Красной Армии составили 126 875 человек, более чем в 5 раз больше.

А в 1941 году началась еще более страшная война с Германией, которая продлилась 4 года и унесла около 27 млн жизней советских людей. Останки погибших до сих пор не все захоронены, нелегко предать земле такое огромное число жертв!

После смерти Сталина в 1953 году тоталитарный режим сменился хрущевской оттепелью, а затем эпохой застоя. При всех правителях СССР структура федеративного государства, каковым являлся Советский Союз согласно Конституции, была фасадом, скрывающим диктатуру определенной группы людей. Ни о какой власти рабочих и крестьян в СССР речи, конечно, не было, все решения, и политические, и хозяйственные, принимало Политбюро. Диктатура пролетариата, о которой столько твердили революционеры, в действительности стала диктатурой партийно-бюрократического аппарата, зачастую коррумпированного и думающего больше о карьере, чем о благе трудящихся.

Считалось, что в Верховном Совете заседают депутаты, выбранные народом. На самом деле люди голосовали за кандидатов, которые для них – одни лишь имена да краткие биографические сведения на предвыборных плакатах. Происходило это так: планировалось, что такого-то кандидата выдвинул такой-то коллектив, ну, скажем, фабрика «Красная Роза». Поручается той или иной работнице выйти на трибуну и назвать имя, которое она сегодня утром еще не знала. Весь состав будущего Верховного Совета СССР, РСФСР, а также республиканских Верховных Советов был известен еще до выдвижения кандидатур. Заранее составлялись списки будущих депутатов. Это была насмешка над народом – заранее составить списки, а потом устроить комедию выборов.

Кто всем управлял? КПСС? Но это еще одна фикция вроде диктатуры пролетариата в первые годы советской власти. Пролетариат как стоял у станков, так и продолжал стоять. Управляла же всем в стране группа интеллигентов, революционеров-профессионалов, захватившая власть в стране. Значит, то, что Коммунистическая партия управляет страной, это тоже фикция. Она, положим, управляет, это правда, но постольку, поскольку управляют ею самой. Она не власть, но лишь орудие власти. Это рычаги, на которые нажимают, рычаги, беспрекословно поддающиеся этим нажимам.

При чем же здесь руководящая роль КПСС? Всегда руководила группа, очень небольшая группа людей. Сообщников. Над ними, в свою очередь, стоит один человек, который является первым лицом в государстве. В нашей стране эти лица поочередно известны: Ленин, Сталин, Маленков, Хрущев, Брежнев.

В 1964 году членами ЦК КПСС было организовано смещение Н. С. Хрущёва. 14 октября состоялся Пленум Центрального Комитета КПСС, который «удовлетворил просьбу т. Хрущёва Н. С. об освобождении его от обязанностей Первого секретаря ЦК КПСС, члена Президиума ЦК КПСС и Председателя Совета Министров СССР в связи с преклонным возрастом и ухудшением состояния здоровья». Пленум ЦК КПСС избрал Первым секретарём ЦК КПСС товарища Брежнева.

Начало брежневского руководства выпало на восьмую пятилетку (1966—1970 годы), по итогам реализации которой благосостояние советских граждан несколько улучшилось. Однако большинство городов, сел и деревень, как и раньше, жили впроголодь: магазинные полки были пусты, там не было ничего кроме некоторых завалящих продуктов- пряников, леденцов, соков, сахара.. Дачники все везли с собой- масло, сыр, колбасу.. Да и паспортов у деревенских жителей не было, они стали опять крепостными..

Страна постепенно стала погружаться в болото застоя, экономический рост СССР практически остановился. По удачному стечению обстоятельств произошел так называемый «нефтяной бум» и цены на черное золото выросли, что позволило руководству страны получать прибыль просто от продажи нефти. Из-за этого многие называют период застоя – «затишьем перед бурей». Руководство страны представлялось престарелым и недееспособным; происходило разочарование части общества в коммунистической идеологии. Тянули страну вниз и огромные расходы на вооружённые силы и расходы на поддержку стран социалистической ориентации в Африке, Азии и Латинской Америке. И вот в 1985 году Генеральным секретарем ЦК КПСС стал сравнительно молодой, энергичный Михаил Горбачев.

Теперь подули новые ветры- перестройка, гласность.. В результате горбачевской перестройки события развивались стремительно. Произошла революция наоборот, изменение политического строя из социалистического на капиталистический. Началась опять эпоха потрясений: развал Варшавского договора, распад Советского Союза (1991), начало приватизации и появления ваучеров (1992), расстрел защитников Белого дома (октябрь 1993), принятие ельцинской Конституции (декабрь 1993 года). А также чеченская война, нищета и беспредел лихих 90-х. И как «вишенка на торте» – дефолт 1998 года.

Приватизация и ваучеры- это был хитрый ход Ельцина и его приспешников, чтобы растащить всю социалистическую собственность по своим карманам. Такой новый бизнесмен мог стать владельцем 100 – 150 советских предприятий. Иногда он даже не знал толком, что присвоил, и что теперь у него в кармане лежит. Огромные деньги, анархия и беспредел..

В 1990-е зарплаты часто не выплачивались и получение ее становилось большой удачей. То есть с одной стороны – непомерная роскошь, а с другой – бедность и разруха. Из-за гиперинфляции многие предпочитали получать жалованье в долларах. Те же, кому выдавали зарплату рублями, вспоминали, что из-за резкого обесценивания курса «деревянного» они получали по несколько сотен тысяч, а то и миллионов рублей. На пике инфляции в обращение была введена купюра номиналом в 500 тысяч рублей.

Выросла преступность, рэкет, как ответ на обнищание значительной части населения. Жить-то надо было. В России появилась масса «ночных бабочек», проституция процветала. Уличные девицы нередко погибали от рук бандитов, маньяков, под колесами машин, от заболеваний или передозировки наркотиками. Ночных бабочек «пасли» сутенеры, они же забирали большую часть их выручки. Повсюду стали распространяться наркотики, молодые люди подседали на них и через несколько лет от передозы погибали.

Что же касается населения страны в эти годы, то оно резко сократилось. Смертность среднего возраста на порядок возросла, так как время было неспокойное. Криминал, насилие и убийства буквально захватили страну. Также сыграли свою роль волна терактов, чеченская война и отсутствие надлежащей медицины (в больницах попросту не было медикаментов). Кризис и разруха этих лет сделала своё дело. Согласно демографическим исследованиям в период с 1991 по 2001 годы преждевременно ушли из жизни около 11 млн. человек.

Однако это лишь краткий политический обзор российских событий 20-го века. Отношение к ним может отличаться и трактуются они по-разному в зависимости от жизненной позиции их описывающего. Но мы не ставили целью в нашей будущей книге в подробностях отображать политические события, наша цель была другой – проследить судьбу наших выдающихся соотечественников в этом бурном двадцатом столетии. А также рассказать о том, как изменялось их мировоззрение, какие мысли и понятия вызревали в душах и умах. Судьбы их были разными, но часто трагичными. Мало кому из них удалось прожить спокойную достойную жизнь:

Те, кто не дожил до большевистского переворота, нередко становились жертвами фанатиков, готовящих революцию;

Те, кто дожил до революции, становились жертвами гражданской войны, террора, насилия и голода, или, если повезло, то оказались в эмиграции;

Те, кто пережил гражданскую войну пал жертвой коллективизации и голодомора 30-х годов.

Тех, кто родился после революции «выстроили по линеечке» – подвергли массированной идеологической обработке, начиная с детского возраста- пионер, комсомолец, член партии. И не подчиняться указаниям этих органов было нельзя. Обработка эта было настолько сильной, что люди становились рабами коммунистической идеи и добровольно шли на жертву, что и показала Великая Отечественная война.

Ну, а те, кто пережил войну, те боролись с разрухой, полуголодной жизнью и жили в постоянном напряжении и несвободе..

В конце 20-го века на кон встала судьба самой России. Жизнь ее висела на волоске, не приди в 2000 году новый руководитель – мудрый В. В. Путин, который сумел не только падение страны в пропасть предотвратить, но и отстроить новую, прекрасную Россию. Новая Россия- это общность с элементами государственной собственности и частного предпринимательства. Однако самое главное, что жизнь русского народа становится день ото дня лучше. Но это уже история века следующего – 21-го.

В этой же книге речь пойдет о веке 20-м и не столько о политике, сколько о выдающихся русских людях – современниках и непосредственных участниках этого бурного столетия.

С 1894 года, и в течение 23 лет, Россией правил император Николай II. Детей у его отца, императора Александра 111 (1845—1894 г.г.) было пятеро – Николай (старший), Георгий, Ксения, Михаил и Ольга. По решению отца, воспитание у детей было спартанское- все пятеро детей спали на простых солдатских койках с жесткими подушками, утром обливались холодной водой, на завтрак ели простую кашу. «Мне нужны нормальные, здоровые русские дети» – повторял Александр 111.

Страшным потрясением для 12-летнего Николая было убийство народовольцами его деда- Александра II в 1881 году. Вместе с младшим братом Георгием Николай присутствовал при его кончине. «Мой отец подвел меня к постели, – вспоминал он. – Папа, сказал он, повышая голос, «Ваш луч солнца» здесь». Я увидел дрожание ресниц, голубые глаза моего деда открылись, Он старался улыбнуться. Он двинул пальцем, он не мог поднять руки, ни сказать то, что хотел, но он несомненно узнал меня..»

Через несколько часов после смерти Александра II вышел Высочайший Манифест его сына, Александра III, в котором сообщалось о вступлении на престол: «Объявляем всем верным Нашим подданным: Господу Богу угодно было в неисповедимых путях Своих поразить Россию роковым ударом и внезапно отозвать к Себе ее благодетеля, Гос. Имп. Александра II. Он пал от святотатственной руки убийц, неоднократно покушавшихся на Его драгоценную жизнь. Они посягнули на сию столь драгоценную жизнь потому, что в ней видели оплот и залог величия России и благоденствия Русского народа..

Смиряясь пред таинственными велениями Божественного Промысла и вознося ко Всевышнему мольбы об упокоении чистой души усопшего Родителя Нашего, Мы вступаем на Прародительский Наш Престол Российской Империи…

Подъемлем тяжкое бремя, Богом на Нас возлагаемое, с твердым упованием на Его Всемогущую помощь. Да благословит Он труды Наши ко благу возлюбленного Нашего Отечества и да направит Он силы Наши устроению счастия всех Наших верноподданных.

Повторяя данный Нам Родителем Нашим священный пред Господом Вседержителем обет посвятить по завету Наших предков всю жизнь Нашу попечением о благоденствии, могуществе и славе России, Мы призываем Наших верноподданных соединить их молитвы с Нашими мольбами пред Алтарем Всевышнего и повелеваем им учинить присягу в верности Нам и Наследнику Нашему, Его Имп. Выс. Цесаревичу Великому Князю Николаю Александровичу».

В мае 1884-го, по достижении 16 лет, Николай принёс присягу на верность престолу и России. «Прочитал он присягу, в особенности первую, в церкви детским, но прочувствованным голосом; заметно было, что он вник в каждое слово и произносил свою клятву осмысленно, растроганно, но совершенно спокойно. Слёзы слышались в его детском голосе. Государь, Императрица, многие окружающие, и я в том числе, не могли удержать слёз», – вспоминал великий князь Константин Константинович.

С 1889 года Александр 111 привлекает Николая к работе в высших государственных органах, приглашая участвовать в занятиях Государственного Совета и Комитета Министров. Он разработал для сына практическую образовательную программу для ознакомления с различными областями России. Для этого наследник сопровождал своего отца в многочисленных поездках по стране.

В качестве завершения своего образования Николай совершил кругосветное путешествие. За девять месяцев Он проехал Австрию, Триест, Грецию, Египет, Индию, Китай, Японию, а далее сухим путем через всю Сибирь. В Японии на 22-летнего Николая было совершено покушение. Цесаревичу был нанесен удар саблей по голове, к счастью, удар оказался скользящим и не нанес большой травмы. Николай не думал о себе, а тут же великодушно заявил: «Это ничего, только бы японцы не подумали, что это происшествие может чем-либо изменить мои чувства к ним и признательность мою за их радушие».

Во Владивостоке он участвовал в открытии строительства Сибирской железной дороги, на закладке дока и памятника адмиралу Невельскому. В Хабаровске наследник присутствовал на освящении памятника Муравьеву-Амурскому, затем путь его прошел через Иркутск, Тобольск, Екатеринбург. Во время этой поездки наследник престола отмечал в своём дневнике и письмах родным, что был поражён, насколько богата и прекрасна великая Россия.

После кругосветного путешествия Александр III начал поручать цесаревичу более серьезные дела. Николай был назначен председателем комитета Сибирской железной дороги. Он присутствовал на всех его заседаниях, относясь к этому назначению с большой ответственностью. Отец также поручил Николаю председательствовать в особом комитете по доставке помощи населению губерний, пострадавших от неурожая. Комитет собрал пожертвований более чем на 13 миллионов рублей и распределил их среди голодающих крестьян. Кроме работы в этих комитетах, Николай постоянно приглашался на заседания высших государственных учреждений, где практически знакомился с наукой управления великой страной.

В 1894 году неожиданно для всех сильный и здоровый, 49-летний Александр III, скончался. Многие подозревали отравление. Цесаревич был в растерянности, однако сумел собраться с силами и взяться за руль государственного управления.

Еще в 1884 году, когда Николаю было шестнадцать лет, он впервые встретился с двенадцатилетней поразительно красивой принцессой Алисой Гессен-Дармштадтской, приехавшей на бракосочетание своей старшей сестры Вел. Кн. Елизаветы Феодоровны и Вел. Кн. Сергея Александровича.

С этого момента между ними зародилась близкая дружба, которая постепенно перешла в сильную любовь. Брак по любви – это редкое явление среди коронованных особ, где браки совершаются, главным образом, по политическим соображениям.

В 1889 году, когда цесаревичу исполнился двадцать один год, и он достиг, согласно русским законам, совершеннолетия, то обратился к родителям с просьбой благословить его на брак с принцессой Алисой. Ответ Императора Александра III был краток: «Ты очень молод, для женитьбы еще есть время, и, кроме того, запомни следующее: Ты Наследник Российского Престола, Ты обручен России, а жену мы еще успеем найти».

Перед волей отца – решительной и непреклонной, Николай Александрович на время смирился и стал ждать. Брак наследника Российского престола всегда являлся слишком серьезным политическим событием, чтобы в расчет брались только нежные чувства. Насильно женить Николая родители не собирались, однако ему стали предлагать несколько вариантов возможного брака. Но Николай был верен своему юношескому чувству.

Ранней весной 1894 года, видя непоколебимое решение сына, император Александр III и императрица Мария Феодоровна дали, наконец, благословение на брак. Одновременно в Англии принцесса Алиса, потерявшая к этому времени своего отца, получила благословение на этот брак от бабушки – королевы Виктории. Оставалось последнее препятствие – принятие невестой православия. Алиса была верующей протестанткой и смену религии считала изменой своим чувствам и убеждениям.

Этот вопрос стал для нее вопросом совести, так как Российский престол, хотя и самый блестящий в ту эпоху, сам по себе, ее не прельщал, ведь благодаря своей поразительной красоте и душевной привлекательности, она пользовалась огромным успехом среди европейских коронованных женихов и наследников престолов.

В начале апреля Николай посетил Кобург, где встретился с Алисой и уже на третий день между ними произошел решающий разговор. Николай постарался высказать самые сильные аргументы, чтобы убедить ее:

«Аликс, я понимаю Ваши религиозные чувства и благоговею перед ними. Но ведь мы веруем в одного Христа; другого Христа нет. Бог, сотворивший мир, дал нам душу и сердце. И мое сердце и Ваше Он наполнил любовью, чтобы мы слились душа с душой, чтобы мы стали едины и пошли одной дорогой в жизни.. Пусть не тревожит Вас совесть о том, что моя вера станет Вашей верой. Когда Вы узнаете после, как прекрасна, благодатна и смиренна наша Православная религия, как величественны и великолепны наши храмы и монастыри и как торжественны и величавы наши богослужения, Вы их полюбите, Аликс, и ничто не будет нас разделять..»

Принцесса слушала внимательно, и в душе ее происходило преображение, а потом шепнула только два слова: «Я согласна». Было двенадцать часов ночи, когда Николай Александрович остался один. Он написал восторженное письмо матери и записал в своем дневнике: «Чудный, незабвенный день в моей жизни – день моей помолвки с дорогой, ненаглядной Аликс.. Боже, какая гора свалилась с плеч; какою радостью удалось обрадовать дорогих Папа и Мама. Я целый день ходил, как в дурмане, не вполне сознавая, что собственно со мной приключилось» (С. Позднышев. Op. Cиt., стр. 11—16).

В тот же день, 8/21 апреля 1894 года, их помолвка была объявлена официально. Александра Федоровна до самой смерти носила на шее вместе с крестом жениховский подарок Николая – кольцо с рубином. Спустя почти четверть века она напомнила мужу о событиях того дня строками письма, в котором чувствуется искренняя любовь:

«В этот день, день нашей помолвки, все мои нежные мысли с тобою, наполняя мое сердце безконечной благодарностью за ту глубокую любовь и счастье, которыми ты дарил меня всегда, с того памятного дня – 22 года назад. Да поможет мне Бог воздать тебе сторицей за всю твою ласку!

Да, я, – говорю совершенно искренно, – сомневаюсь, что много жен, такие счастливые, как я, столько любви, доверия и преданности ты оказал мне в эти долгие годы в счастье и горе. За все муки, страдания и нерешительность мою ты мне так много дал взамен, мой драгоценный жених и супруг… Благодарю тебя, мое сокровище, чувствуешь ли ты, как мне хочется быть в твоих крепких объятьях и снова пережить те чудные дни, которые приносили нам все новые доказательства любви и нежности? Сегодня я надену ту дорогую брошку. Я все еще чувствую твою серую одежку и слышу ее запах – там у окна в Кобургском замке..»

26 ноября 1894 года император Николай II женился на принцессе Алисе Гессен-Дармштадтской, которая после принятия православной веры стала Александрой Федоровной. Бракосочетание проходило в церкви Зимнего дворца. Царь был одет в гусарскую форму, а его невеста – в платье серебряного цвета с золотой парчовой мантией. Ее голову украшала бриллиантовая корона. Николай II и Александра Федоровна были счастливы много лет – до самой трагической гибели.

А в мае 1896-го в Москве состоялась коронация молодого императора и его супруги. Этот день Николай назвал в своем дневнике как «великий, торжественный, но тяжкий в нравственном смысле… день». После коронации по традиции должны были состояться празднества для народа: на Ходынском поле у городских стен установили киоски с подарками. Горожане и крестьяне были приглашены на праздничные гулянья как гости Императора. Ранним утром, ещё до рассвета, на Ходынке собралось около полумиллиона человек. И 18 мая произошла трагедия: толпа, ночевавшая на Ходынском поле, в ожидании начала раздачи царского гостинца стала напирать на постройки; случилась ужасная давка. Через 10—15 минут порядок был восстановлен, но было уже поздно. Погибших на месте оказалось 1282 человека, раненых несколько сот» (Профессор истории С. С. Ольденбург).

Император и императрица на следующий день посетили всех раненых в больницах и отстояли панихиду по погибшим. Николай II распорядился выплачивать пенсию пострадавшим семьям по 1000 рублей единовременно, и на всю жизнь пособие. Для сравнения – 1000 царских русских рублей образца 1896 года соответствуют сейчас сумме, равной по разным оценкам от 100 000 до 250 000 нынешних долларов! И они получали ее до 1917 года, до тех пор, пока политики, годами спекулировавшие на Ходынской трагедии, не сделали так, что любые пенсии в России вообще перестали выплачиваться.

Николай II ожидал появления на свет наследника престола, но императрица рожала девочек. В течение 6 лет у них родились горячо любимые Ольга, Татьяна, Мария и Анастасия. И только в конце июля 1904-го на свет появился долгожданный сын, «маленькое сокровище», цесаревич Алексей. С рождением наследника Николай II преобразился. Однако радость его была недолгой: вскоре у Алексея обнаружилась гемофилия – неизлечимая наследственная болезнь, наполнившая жизнь царской семьи постоянным страхом за жизнь сына.

Болезнь Алексея способствовало тому, что в 1905-м в жизнь семьи Романовых вошёл Григорий Распутин, «человек Божий… из Тобольской губернии», как писал Николай в дневнике. Распутин, со временем ставший царским другом и обретший большое влияние на императрицу Александру Фёдоровну, неоднократно спасал жизнь Алексею, останавливая кровотечение и избавляя мальчика от страданий.

Несмотря на революционную ситуацию в стране развитие России происходило небывало высокими темпами. 23 года правления Николая 11 были не «двадцатью тремя ступенями вниз», как утверждала советская пропаганда, а эпохой невероятного исторического рывка России вверх – в экономике и индустриализации, в развитии транспортной инфраструктуры и военных сил, в науке и культуре. Время правления Николая 11 должно быть признано одной из самых блестящих и продуктивных страниц во всей русской истории.

Удивительно как удалось этого достичь несмотря на первую русскую революцию 1905—1907 гг., несмотря на небывалый разгул терроризма в стране. Произошло это, во многом, благодаря возможности опереться на верное плечо гениального премьер-министра Петра Столыпина, на проповеди мудрого Иоанна Кронштадского, и, не в меньшей мере, на советы прозорливого старца Григория Распутина.

В преобладающем большинстве русская либеральная интеллигенция поддерживала революционеров и встала на путь предательства самодержавия. От православной веры они также отрекались, считая себя атеистами. Стало модно всячески помогать революционным организациям, даже самого крайнего толка – террористам. После каждого организованного ими громкого убийства от либералов слышались не слова осуждения, а слова поддержки. Страшно тяжело было императору Николаю 11, по-видимому, лишь чувство долга и семья поддерживали его. Николай родился 19 мая – в день праведного мученика Иова, и считал не без оснований, что и ему, как Иову, присуждено всю жизнь страдать. Повсюду встречал он предательство – и от либеральной русской интеллигенции, и от ближайшего окружения, и даже от некоторых родственников.

Однако, несмотря ни на что, в результате Столыпинской реформы в целом по стране посевные площади выросли на 10%, а в некоторых регионах – на 150%. Экспорт зерна из России составил 25% мирового оборота зерна, в 3,5 раза возросло приобретение сельскохозяйственных орудий крестьянами, что, в свою очередь подстёгивало рост промышленности. На полях России всё чаще появлялись трактора.

Именно при последнем государе был побеждён голод. Конечно, голод в царской России никогда не был «голодом» в строгом смысле слова – это был недород, взрослые люди не умирали от недоедания, но были истощены, повышалась детская и стариковская смертность. Прогрессивная печать обрушивалась на правительство за недостаточность мер по борьбе с голодом. И вот император Николай II отладил систему борьбы с недородами в масштабах страны так, что в 1911 году крупного недорода страна практически не заметила, несмотря на засуху и непогоду. А в последние 6 лет царствования, несмотря на войну, о таком явлении как голод и вовсе забыла!

В 1914 году началась первая мировая война. Николай II войны не хотел, стремился ее всеми силами оттянуть. Он напрямую об этом говорил русскому послу в Болгарии Неклюдову: «А теперь, Неклюдов, слушайте меня внимательно. Ни на одну минуту не забывать тот факт, что мы не можем воевать. Я не хочу войны. Я сделал своим непреложным правилом предпринимать все, чтобы сохранить моему народу все преимущества мирной жизни. В этот исторический момент необходимо избегать всего, что может привести к войне. Нет никаких сомнений в том, что мы не можем ввязываться в войну – по крайней мере, в течение ближайших пяти-шести лет – до 1917 года. Хотя, если жизненные интересы и честь России будут поставлены на карту, мы сможем, если это будет абсолютно необходимо, принять вызов, но не ранее 1915 года..»

Императора Николая II попрекали тем, что он не подготовил Россию к Первой мировой войне. Однако об усилиях государя по подготовке русской армии к войне и о саботаже его усилий со стороны «образованного общества» рассказал И. Л. Солоневич: «„Дума..“, а также и ее последующее перевоплощение, отклоняет военные кредиты: мы – демократы и мы военщины не хотим. Николай II вооружает армию путем нарушения духа Основных законов: в порядке 86-й статьи. Эта статья предусматривает право правительства в исключительных случаях и во время парламентских каникул проводить временные законы и без парламента – с тем, чтобы они задним числом вносились бы на первую же парламентскую сессию. Дума распускалась (каникулы), кредиты на пулеметы проходили и без Думы. А когда сессия начиналась, то сделать уже ничего было нельзя».

В начале войны наступление русской армии было успешным. Однако в 1915 году ситуация на Восточном фронте изменилась к худшему. Зимнее наступление русской армии перешло в августовское контрнаступление немцев. Русская армия быстро теряла завоёванные позиции. Верховное командование не справлялось с ситуацией, моральный дух армии был подорван. Вот как описывает сложившееся положение русский публицист, военный историк А. А. Керсновский: «Аппарат Ставки начал давать перебои. В конце июля стало замечаться, а в середине августа и окончательно выяснилось, что она не в силах больше управлять событиями. В грандиозном отступлении чувствовалось отсутствие общей руководящей идеи. Войска были предоставлены самим себе.. Истощённые физически и морально бойцы, утратив веру в свои силы, начинали сдаваться десятками тысяч. Если июнь месяц был месяцем кровавых потерь, то август 1915 года можно назвать месяцем массовых сдач. На Россию надвинулась военная катастрофа, но катастрофу эту предотвратил её Царь».

23 августа (5 сентября) 1915 года Император Николай II принял Верховное главнокомандование, взяв на себя тяжёлый крест царского долга. В связи с этим Керсновский писал: «История часто видела монархов, становившихся во главе победоносных армий для лёгких лавров завершения победы. Но она никогда ещё не встречала венценосца, берущего на себя крест возглавить армию, казалось, безнадёжно разбитую, знающего заранее, что здесь его могут венчать не лавры, а только тернии».

В результате этого решения императора уже в 1916 году «погибшая» русская армия ответила мощным наступлением. Была осуществлена масштабная операция (Брусиловский прорыв), в ходе которой армии Австро-Венгрии и Германии потерпели тяжёлое поражение, а русские войска заняли Буковину и Восточную Галицию. По царскому указаниям была налажена работа тыла, по его указаниям принималась на вооружения новая и даже наиновейшая техника (вроде бомбардировщиков Сикорского или автоматов Федорова). И если в 1914 году русская военная промышленность выпустила 104 900 снарядов, то в 1916 году – 30 974 678! Военного снаряжения наготовили столько, что хватило и на пять лет Гражданской войны, и на вооружение Красной армии в первой половине двадцатых годов.

Британский политик У. Черчилль писал: «Мало эпизодов Великой войны более поразительных, нежели воскрешение, перевооружение и возобновлённое гигантское усилие России в 1916 г. Это был последний славный вклад царя и русского народа в дело победы… К лету 1916 г. Россия, которая 18 месяцев перед тем была почти безоружной, которая в 1915 г. пережила непрерывный ряд страшных поражений, действительно, сумела, собственными усилиями и путём использования средств союзников, выставить в поле, организовать, вооружить, снабдить – 60 армейских корпусов вместо тех 35, с которыми она начала войну».

Император был уверен в предстоящей победе. Он говорил начальнику Канцелярии В. И. Мамантову: «…я сейчас совершенно спокоен и уверенно смотрю в будущее. Я много работаю и, будучи в курсе всех наших военных действий, вполне убеждён, что победа нам обеспечена». Парад победы был назначен на лето 1917 года. И он мог бы состояться, если бы не предательство приближённых царя, принудивших его к отречению.

А в это время в России подготавливался февральский переворот. Один из его главных подстрекателей П. Н. Милюков вспоминал: «Мы знали, что весной предстояли победы русской армии. В таком случае престиж и обаяние царя в народе снова сделались бы настолько крепкими и живучими, что все наши усилия расшатать и свалить престол самодержца были бы тщетны. Вот почему и пришлось прибегнуть к скорейшему революционному взрыву».

Организатор заговора Н. И. Гучков писал: «Осенью 1916 года родился замысел о дворцовом перевороте, в результате которого государь был бы вынужден подписать отречение с передачей престола законному наследнику».

В этот заговор были вовлечены министры Госдумы, представители высшего света, генералы из Ставки и высшее командование фронтов. Одни сознательно изменяли, другие трусливо покорялись изменникам, третьи, вырывая у Императора отречение, лгали ему, что это делается в пользу наследника, а на самом деле стремились к свержению монархии в России.

К гибели Российской империи приложила руку и «союзная» Англия. В своём донесении в Париж 8 апреля 1917 года сотрудник французской разведки капитан де Малейси докладывал: «Видным организатором выступил британский посол сэр Джордж Бьюкенен, верховодивший всем заодно с Гучковым. В дни революции русские агенты на английской службе пачками раздавали рубли солдатам, побуждая их нацепить красные кокарды». Участник заговора князь Владимир Оболенский подтверждал в своих воспоминаниях, что многие совещания проходили у Бьюкенена.

22 февраля 1917 года Николай II по просьбе Алексеева отправился в Ставку, получив заверения от министра внутренних дел Александра Протопопова, что ситуация в столице находится под контролем. Но уже на следующий день в столице начались массовые демонстрации, посвящённые международному дню женщин-трудящихся. Работницы шли по улицам и скандировали: «Хлеба! Хлеба!». К женщинам вскоре присоединились и мужчины, бросившие работу на фабриках района. Стихийная многотысячная демонстрация двигалась в центр города, в сторону Невского проспекта.

Люди находились под гипнозом революционных агитаторов, ведь известно, что недостатка хлеба в Петрограде не было, хотя и стали его выдавать по карточкам. Процитируем начальника Московского охранного отделения Заварзина: «В Петрограде с внешней стороны казалось, что столица живет обычно: магазины открыты, товаров много, движение по улицам бойкое, и рядовой обыватель замечает только, что хлеб выдают по карточкам и в уменьшенном количестве, но зато макарон и круп можно достать сколько угодно». Историк М. В. Оськин отмечает: «В целом хлебный ресурс Российской империи к весне 1917 г. составил около 3793 млн пудов хлеба при общей потребности страны в 3227 млн пудов».

Требование «Хлеба!» – это был пущенный в народные массы революционный лозунг. Его инициаторы хорошо силу этого лозунга и то, что всякое словесное возражение со стороны правительства никакого впечатления на народ не произведет. Ведь не поверили же объявлению генерала Хабалова, что хлеба в Петрограде имеется в достаточном количестве! Левые газеты усердно вышучивали это объявление. Все это делалось в усилиях дискредитировать императорскую власть, не останавливаясь перед клеветою и ложью.

Уже на следующий день крупные предприятия объявили о забастовке. Экономические требования постепенно уступали место политическим: всё чаще звучали призывы к свержению монархии «Долой самодержавие!». 27 февраля, в столице происходило уже настоящее восстание, начавшееся с бунта в частях гарнизона. 600 солдат Волынского полка, убив своего командира и агитируя коллег из соседних частей, вышли на улицы с оружием в руках и присоединились к рабочей демонстрации. Толпа, постоянно пополнявшаяся переходящими на их сторону военными и освобождёнными из тюрем заключёнными, постепенно разошлась по городу, агитируя присоединиться к ним работников заводов. В два часа дня восставшие заняли здание Таврического дворца, где заседала Государственная дума.

Николай II, узнав о происходящем в Петрограде, принял решение немедленно выехать из Ставки в Царское село, однако его поезд задержали в Пскове, из-за забастовки работников железных дорог.

28 февраля восставшие продолжили распространять своё влияние на колеблющихся рабочих и солдат столицы. Была занята Петропавловская крепость и Васильевский остров – вскоре весь гарнизон перешёл на сторону революции. Одновременно с этим думский Временный комитет фактически взял верховную власть в свои руки и разослал комиссаров, создавших комиссии по наиболее важным вопросам внутренней жизни страны. На следующий день с комитетом связались представители Великобритании и Франции: союзники поспешили признать свершившийся факт перехода власти.

Армия заняла выжидательную позицию. Ещё 28 февраля по приказу верховного командующего несколько полков под командованием генерала Николая Иванова выдвинулись из Могилёва по направлению к Петрограду и прибыли в Царское Село к 1 марта. Тем не менее царь приказал военачальнику воздержаться от активных действий до выяснения обстановки в столице. Однако к этому времени уже пришли известия о победе революции в Москве.

Командующие фронтами и флотами заявили царю о необходимости его отречения от престола «во имя спасения родины и династии, согласованное с заявлением председателя Государственной думы, как единственно, видимо, способное прекратить революцию и спасти Россию от ужасов анархии».

Под этим давлением 2 марта 1917 года, Николай II подписал акт об отречении в пользу своего брата Михаила. Последний же отказался от титула на следующий день, доверив судьбу престола Учредительному собранию, о формировании которого осенью 1917 года, объявило Временное правительство. Свержение монархии состоялось.

С 8 марта император и его семья находились под арестом, а позднее Временное правительство добилось ссылки государя, его жены и детей в Тобольск. Ну, а в октябре 1917 года к власти пришли большевики, и этим «радетелям о человечестве» даже поверженный государь-христианин был как острый нож в горле. Он был непереносим, невозможен. Они не могли не убить его. Ведь еще в апреле 1917 года Ленин заявлял: «Мы считаем Вильгельма II таким же коронованным разбойником, достойным казни, как и Николая II».

Они медлили с расправой, наверное, лишь потому что боялись народного возмущения, боялись общественной реакции при своей еще неокрепшей власти. Видимо, пугало и непредсказуемое поведение «заграницы». Во всяком случае, британский посол Д. Бьюкенен предупреждал еще Временное правительство: «Всякое оскорбление, нанесенное Императору и Его Семье, уничтожит симпатии, вызванные мартом и ходом революции, и унизит новое правительство в глазах мира». Правда, в итоге оказалось, что это лишь «слова, слова, ничего, кроме слов».

Долгие годы после екатеринбургского убийства распространялись слухи про то, что расстрелян был лишь один государь. Потом большевистские власти заявляли, что убийцы царя сурово осуждены за превышение власти. Да и позднее, практически весь советский период, была официально принята версия о «самоуправстве Екатеринбургского совета», якобы напуганного приближающимися к городу белыми частями. Дескать, чтобы государь не был освобожден и не стал «знаменем контрреволюции», его и пришлось уничтожить. Туман словоблудия скрывал тайну, а сутью тайны было спланированное и четко задуманное изуверское убийство.

Точных его подробностей и подоплеки не удалось выяснить до сих пор, показания очевидцев удивительным образом путаются, и даже обнаруженные останки царственных мучеников до сих пор вызывают сомнения в своей подлинности.

Совершенно ясны лишь некоторые факты. 30 апреля 1918 года государь Николай Александрович, его супруга императрица Александра Федоровна и их дочь Мария были под конвоем доставлены из Тобольска, где они находились в ссылке с августа 1917 года, в Екатеринбург. Их поместили под стражу в бывшем доме инженера Н. Н. Ипатьева, находившемся на углу Вознесенского проспекта. Остальные дети императора и императрицы – дочери Ольга, Татьяна, Анастасия и сын Алексей воссоединились с родителями лишь 23 мая.

Было ли это инициативой Екатеринбургского совета, не согласованной с ЦК? Вряд ли. Судя по косвенным данным, в начале июля 1918 года высшее руководство большевистской партии (в первую очередь, Ленин и Свердлов) приняли решение о «ликвидации царской семьи».

Об этом писал в своих мемуарах Троцкий:

«Следующий мой приезд в Москву выпал уже после падения Екатеринбурга. В разговоре со Свердловым я спросил мимоходом:

– Да, а где царь?

– Кончено, – ответил он, – расстрелян.

– А семья где?

– И семья с ним.

– Все? – спросил я, по-видимому, с оттенком удивления.

– Все, – ответил Свердлов, – а что?

Он ждал моей реакции. Я ничего не ответил.

– А кто решал? – спросил я.

– Мы здесь решали. Ильич считал, что нельзя оставлять нам им живого знамени, особенно в нынешних трудных условиях».

В полночь 17 июля 1918 года императора, его жену, детей и слуг разбудили, отвели в подвал и зверски убили. Вот в том, что убивали зверски и жестоко, удивительным образом совпадают все, столь разнящиеся в остальном, показания очевидцев.

Тела тайно вывезли за пределы Екатеринбурга и каким-то образом попытались уничтожить. Все, что осталось после надругательства над телами, столь же скрытно захоронили.

Екатеринбургские жертвы предчувствовали свою участь, и недаром великая княжна Татьяна Николаевна во время заключения в Екатеринбурге отчеркнула в одной из книг строки: «Верующие в Господа Иисуса Христа шли на смерть, как на праздник, становясь перед неизбежной смертью, сохраняли то же самое дивное спокойствие духа, которое не оставляло их ни на минуту. Они шли спокойно навстречу к смерти потому, что надеялись вступить в иную, духовную жизнь, открывающуюся для человека за гробом».

Яркими личностями и пламенными русскими патриотами, оставившими неизгладимый след в дореволюционнй России 20-го века, были Петр Столыпин, Григорий Распутин и Иоанн Кронштадский.

П. А. Столыпин был охранителем самодержавных устоев и гениальным хозяйственником. Он родился 5 апреля 1862 года в семье принадлежавшей старинному русскому роду известному с XVI века. Его дед по линии матери, князь Горчаков, был главнокомандующим русской армией в годы Крымской войны, а поэт Михаил Лермонтов – его троюродным братом. В 1881 году он поступил на естественное отделение (специальность – агрономия) физико-математического факультета Санкт-Петербургского Императорского университета, который закончил с самыми превосходными оценками.

В том же 1881 году был убит революционерами-террористами император Александр II. После этого страшного события к власти пришел его сын – мудрый и сильный Александр 111, который сумел навести в стране порядок и наступило относительно спокойное время, благоприятное для ее развития и процветания.

Женился Петр Столыпин еще студентом, в 22 года. Женитьба Столыпина была связана с трагическими семейными обстоятельствами. Его старший брат Михаил погиб на дуэли с князем Шаховским. Сразу после случившегося Петр вызвал на дуэль убийцу брата и получил ранение в правую руку, которая после этого плохо действовала. Брат Михаил был помолвлен с фрейлиной императрицы Марии Фёдоровны Ольгой Борисовной Нейдгардт. Говорили, что на смертном одре брат положил руку Петра на руку своей невесты. Через некоторое время Столыпин просил её руки у отца Ольги Борисовны, указав при этом на свой недостаток -«молодость». Будущий тесть, улыбнувшись, ответил, что «молодость- это тот недостаток, который исправляется каждый день». Брак оказался счастливым, у четы Столыпиных родились пять дочерей и сын.

В 1889 г. Столыпин был назначен Ковенским уездным предводителем дворянства и председателем суда мировых посредников. Ковно- это ныне город Каунас. На службе в Ковно Столыпин провел около 13 лет- с 1889 по 1902 годы. Это время было самым спокойным в его жизни. Особое внимание предводитель дворянства уделял сельскому хозяйству: изучал передовые технологии, закупал новые сорта зерновых культур, разводил племенных рысаков. Производительность крестьянских хозяйств увеличивалась, а сами они становились более обеспеченными. Здесь же родились четверо его дочерей- Наталья, Елена, Ольга и Александра.

20 октября 1894 года император Александр III внезапно умер в Ливадии, и на престол вступил его сын Николай II. В 1902 году по инициативе министра внутренних дел Плеве Столыпин был назначен губернатором в Гродно. Он стал самым молодым российским губернатором. Петр Аркадьевич содействовал всеобщему образованию крестьян, открыл ремесленные училища и специальные женские гимназии. Многие дворяне-землевладельцы осуждали его реформы и считали, что «образование должно быть доступно обеспеченным классам, но не массе…». На что Столыпин отвечал: «Образование народа, правильно и разумно поставленное, никогда не приведет к анархии».

Вскоре министр внутренних дел Плеве предложил ему губернаторский пост в крупном и сложном регионе – Саратове. В то время Саратовская губерния считалась зажиточной и богатой. В Саратове проживало 150 тысяч жителей, в городе насчитывалось 150 заводов и фабрик, 11 банков, 16 тысяч домов, почти 3 тысячи магазинов и лавок. В состав Саратовской губернии входили крупные города Царицын и Камышин. Однако ко времени вступления Столыпина в должность, страну захлестнула революция 1905—1907 г. г. Саратовская губерния оказалась одной из самых радикально настроенных: здесь находился один из основных центров революционного подполья. В городах начались стачки рабочих, в селах – крестьянские бунты.

Губернатор Столыпин лично успокаивал митингующих и выступал перед толпами бунтовщиков. Он безоружным и без какой-либо охраны входил в центр разбушевавшихся толп. Это так действовало на народ, что страсти сами собой утихали. Современник Столыпина В. Б. Лопухин так описывал саратовские события: «Достаточно известен эпизод, когда Столыпин в относительно скромной роли саратовского губернатора в ту пору, когда губернаторов расстреливали, как куропаток, врезывается в бунтующую толпу. На него наступает человек с явно агрессивными намерениями, с убийством во взгляде. Столыпин бросает ему на руки снятое с плеч форменное пальто с приказанием, отданном так, как умеет повелевать одно только уверенное в себе бесстрашие: „Держи“. Ошеломлённый презумптивный „убийца“ машинально подхватывает губернаторское пальто. Его руки заняты. Он парализован. И уже мыслью далёк от кровавой расправы. Столыпин спокойно держит речь загипнотизированной его мужеством толпе. И он и она мирно расходятся».

Упоминается и другой случай, произошедший во время одного из обычных в ту горячую пору объездов губернии, когда стоящий перед Столыпиным человек неожиданно вынул из кармана револьвер и направил его на губернатора. Столыпин, глядя на него в упор, распахнул пальто и перед толпой спокойно сказал: «Стреляй!» Революционер не выдержал, опустил руку, и револьвер у него выпал.

В апреле 1906 года Николай II вызвал Столыпина в Царское Село и сказал, что пристально следил за его действиями в Саратове и, считая их исключительно выдающимися, решил назначить его министром внутренних дел. Предыдущий министр внутренних дел Плеве был к этому времени убит террористами, также как и его предшественник- Сипягин. В эти годы под давлением революционного террора и либеральной общественности Николай II вынужден был идти на одну политическую уступку за другой. Ему необходим был честный и энергичный министр внутренних дел, на которого можно было бы положиться. Министр внутренних дел в то время был лицом чрезвычайно ответственным, он отвечал почти за все: за поддержание полицейского порядка, бесперебойную работу почты и телеграфа и достоверность статистики. Министерство внутренних дел обеспечивало население продовольствием, следило за строительством, ведало пожарной частью и местными судами.

Переживший к тому времени четыре покушения Столыпин пытался отказаться от предложения императора, ведь двух предыдущих министров убили революционеры-террористы, но не смог. В своем дневнике он записал:

«Вчера судьба моя решилась! Я министр внутренних дел в стране окровавленной, потрясенной, представляющей из себя шестую часть шара, и это в одну из самых трудных исторических минут, повторяющихся раз в тысячу лет.. Я сказал Государю, что умоляю избавить меня от ужаса нового положения.. Пойду только, если он мне прикажет, как Государь, так как обязан отдать и жизнь ему.. Он [Государь] секунду помолчал и сказал: «Приказываю, знаю, что это самоотвержение».

Назначение Столыпина на пост министра совпало с началом работы первой Государственной думы, которая открыто выступала против действующей власти. Столыпин изо всех сил противостоял революционной оппозиции и настаивал, что «надлежит справедливо и твердо охранять порядок в России». И произнес в Думе свою крылатую фразу о замыслах революционеров: «Им нужны великие потрясения, нам нужна Великая Россия». О полной неуправляемости Думы первого созыва говорит неприятие доклада депутата М. А. Стаховича, осуждавшего террор против власти. На его доводы о том, что на 90 казнённых за последние месяцы приходится 288 убитых и 388 раненых представителей власти, большей частью простых городовых, – со скамей левых кричали: «Мало!»

Работа Столыпина на посту министра внутренних дел была трудной, но на редкость плодотворной и успешной. Прежде всего он старался навести порядок в стране и остановить захлестнувшую ее волну террора. Среди погибших были как высшие должностные лица государства, так и простые полицейские. Часто жертвами становились случайные люди. Лично против Столыпина и членов его семьи было предотвращено несколько террористических актов, революционеры приговорили к смерти путём отравления даже единственного сына Столыпина, которому было всего 2 года. Среди погибших от революционного террора были друзья и ближайшие знакомые Столыпина. К последним следует отнести, не только В. Плеве, но и В. Сахарова; и в том, и в другом случае убийцам удалось избежать смертной казни вследствие судебных проволочек, адвокатских уловок и непонятной гуманности российского общества к преступникам.

Последней каплей, переполнившей чашу терпения, стала террористическая атака 12 августа 1906 года. Это была суббота, приёмный день Столыпина на казённой даче на Аптекарском острове в Санкт-Петербурге. Приём начался в 14.00. Около половины третьего к даче подъехал экипаж, из которого вышли двое в жандармской форме с портфелями в руках. В первой приёмной террористы бросили к следующим дверям портфели и бросились прочь. Раздался взрыв огромной силы, пострадали более 100 человек: 27 человек погибли на месте, 33 были тяжело ранены, многие потом скончались. Сам премьер и находящиеся в кабинете посетители получили ушибы (была сорвана с петель дверь). Пострадали и двое детей Столыпина – Наталья (14 лет) и Аркадий (3 года). В момент взрыва они вместе с няней находились на балконе и были выброшены взрывной волной на мостовую. Ранение дочери было очень тяжёлым, у нее оказались раздроблены кости обоих ног. Врачи настаивали на срочной ампутации, но Столыпин просил подождать с решением. Доктора согласились и ножки юной девушки удалось спасли. Но несколько лет она не могла ходить. Ранения сына Аркадия оказались не такими тяжелыми, а няня детей погибла. Это покушение на Аптекарском острове осуществила петербургская организация «Союза социалистов-революционеров максималистов», образовавшаяся в начале 1906 года. Организатором был Михаил Соколов. После взрыва на Аптекарском острове Николай II предложил Столыпину большую денежную помощь для лечения детей, но получил отказ и ответ: «Ваше Величество, я не продаю кровь своих детей».

Уже 19 августа, по предложению Столыпина, в стране были введены военно-полевые суды, вместо предшествующих, военных, которые затягивали расследование дел террористов, выслушивали многочисленных свидетелей и адвокатов и нередко ограничивались лишь мягкими наказаниями, не соответствующими серьезности преступления. Так, например, случилось в деле революционерки-террористки Веры Засулич, которая стреляла в упор из револьвера в петербургского градоначальника Ф. Трепова, но решением суда присяжных была оправдана. Военно-полевые суды рассматривали дела террористов без промедления – в течение 2 дней и приводили приговор в исполнение в течение последующих 24 часов. За самые тяжелые преступления назначалась смертная казнь через повешение.

В своем выступлении во второй Думе 13 марта 1907 года Столыпин обосновывал необходимость действия этого закона так: «Государство может, государство обязано, когда оно находится в опасности, принимать самые строгие, самые исключительные законы, чтобы оградить себя от распада».

Результатом введения этой чрезвычайной меры, действительно, стало наступление в стране относительного покоя. Гениальный Столыпин сумел совершить, казалось бы, невозможное и притушить огонь разгоревшегося терроризма. А ведь в годы первой революции 1905—1907 годов опустились руки даже у сильного духом и мудрого обер-прокурора К.П.Победоносцева, который стал признаваться в том, что, по-видимому, революцию в России невозможно предотвратить и она неизбежна.

Однако тут же раздались истерические вопли либералов по поводу решительных мер Столыпина. Смертная казнь у русской интеллигенции вызывала неприятие и возмущение, в обиход вошли термины «скорострельная юстиция» и «столыпинская реакция». Впервые оскорбительное выражение «столыпинский галстук» о виселицах допустил во время своего выступления в Думе кадет Ф. И. Родичев. Оскорбленный премьер-министр Столыпин вызвал его на дуэль. Родичев струсил и публично принёс свои извинения, которые были приняты. Несмотря на это, выражение «столыпинский галстук» широко использовалось революционерами в своей пропаганде. Против военно-полевых судов выступили многие видные люди того времени: в первую очередь великий русский писатель Лев Толстой, а за ним Леонид Андреев, Александр Блок, Илья Репин.

Лев Толстой, который когда-то был другом семьи Столыпиных, опубликовал статью «Не могу молчать!» против военно-полевых судов и решительной политики правительства: «Ужаснее же всего в этом то, что все эти бесчеловечные насилия и убийства, кроме того прямого зла, которое они причиняют жертвам насилий и их семьям, причиняют ещё большее, величайшее зло всему народу, разнося быстро распространяющееся, как пожар по сухой соломе, развращение всех сословий русского народа. Распространяется же это развращение особенно быстро среди простого, рабочего народа потому, что все эти преступления, превышающие в сотни раз всё то, что делалось и делается простыми ворами и разбойниками и всеми революционерами вместе, совершаются под видом чего-то нужного, хорошего, необходимого, не только оправдываемого, но поддерживаемого разными, нераздельными в понятиях народа с справедливостью и даже святостью учреждениями: сенат, синод, дума, церковь, царь». Это было несомненно эмоциональное преувеличение Толстого, ведь известно, что в 1905—1907 годах были совершены десятки тысяч террористических актов, в результате которых погибло более 9000 человек. Военно-полевыми судами было вынесено лишь 1102 смертных приговора, а казнено и того меньше – 683 человека.

Естественно, что Лев Толстой с его теорией непротивления злу насилием, не мог поддержать Столыпина, несмотря на страшный революционный террор, который царил в стране. Вообще, точка зрения и призывы Толстого сыграли в это время на руку революционерам, так как они нейтрализовали и обессилили интеллигенцию, заставляя «толстовцев» отказываться от активной борьбы с нарастающим в стране беспределом. Согласно учению Толстого надо было покорно принимать удары судьбы и обиды: ударили тебя по правой щеке – подставь левую. Владимир Ленин в статье «Толстой, как зеркало русской революции» ядовито констатировал, что толстовская критика государственной системы была для революционного движения полезна и выгодна, в то время как его «юродивая проповедь „непротивления злу“ насилием» никуда не годилась. Революционерам она была не нужна, они доказывали каждый день, что готовы на любое кровавое преступление ради достижения своих целей.

Так что великий русский писатель Лев Толстой подставил подножку Петру Столыпину в его борьбе в распоясавшимися молодыми людьми, которые в эти страшные годы терроризировали Россию. В результате этого столыпинский закон о военно-полевых судах не был внесен правительством на утверждение в III Думу и автоматически потерял силу 20 апреля 1907 года. И в стране постепенно снова разгорелся пожар преступности и терроризма.

На фоне наступившего относительного спокойствия в стране, Столыпин смог приступить к осуществлению экономической реформы. Одним из своих указов Петр Столыпин распорядился о выдаче паспортов для крестьян, что уравняло их в правах с остальными сословиями Российской империи. Теперь крестьяне могли свободно менять место жительства и выбирать место учебы для своих детей. Министр говорил: «Главная наша задача – укрепить низы. В них вся сила России. Их более ста миллионов». Надо отметить, что после октябрьского переворота, в советское время, крестьянские паспорта были снова отменены, то есть революционеры по сути ввели новое «крепостное право».

Хозяйственником Столыпин был гениальным, он разработал уникальную аграрную реформу. Предложил отдать крестьянам еще не освоенные земли Поволжья и Сибири, и предоставлять им в Крестьянском поземельном банке дешевый кредит на 50 лет для выкупа земли у помещиков. Так формировались рыночные условия: землю у помещиков не отбирали, а продавали наиболее эффективным собственникам. Крестьяне получили возможность выходить из общин и вести отдельное хозяйство. Поначалу дело шло туго, крестьяне не отваживались, а общины тормозили их выход, но постепенно наладилось. Таким образом в стране увеличивалось число свободных и богатых землевладельцев. Задача, которую ставил перед собой государь с подачи Столыпина, состояла в превращении крестьянства в класс мелких, но достаточно обеспеченных собственников, которые могли бы стать новой социальной опорой страны.

Государственная дума не соглашалась с мерами Столыпина, она требовала отобрать земли у частных владельцев и бесплатно раздать крестьянам. Это постоянное противостояние законодательной и исполнительной власти мешало Российской империи выйти из кризиса после поражения в Русско-японской войне и революции, поэтому в 1906 году Николай II решил распустить Госдуму и заодно правительство. На пост председателя Совета министров он назначил Столыпина. На этом посту он действовал весьма энергично. Его запомнили как блестящего оратора, многие фразы из речей которого стали крылатыми, а также как талантливого реформатора и бесстрашного мужественного человека.

Однако отношения Столыпина и со второй Государственной Думой были весьма напряжёнными. В законодательный орган власти входило более сотни представителей партий, которые напрямую выступали за свержение существовавшего строя, таких как РСДРП (впоследствии разделившейся на большевиков и меньшевиков) и эсеров, чьи представители неоднократно устраивали покушения и убийства высших должностных лиц Российской империи. Польские депутаты выступали за выделение Польши из Российской империи в отдельное государство. Две самые многочисленные фракции кадетов и трудовиков выступали в оппозиции предложениям Столыпина и ратовали за принудительное отчуждение земель у помещиков с последующей передачей крестьянам.

Члены партий, ратовавших за смену государственного устройства, попав в Государственную думу, продолжали заниматься революционной деятельностью, планировать и осуществлять покушения. Об этом стало известно полиции, руководителем которой являлся Столыпин. 7 мая 1907 года он обнародовал в Думе «Правительственное сообщение о заговоре», обнаруженном в столице и ставившем своей целью совершение террористических актов против императора, великого князя Николая Николаевича и против него самого. В результате этого вторая Дума императором была распущена.

Столыпин предложил новую избирательную систему, которая привела бы к формированию более адекватной Думы, что сделало возможным взаимодействие законодательной и исполнительной власти. Новая избирательная система увеличивала представительство в Думе землевладельцев и состоятельных горожан, а также русского населения по отношению к национальным меньшинствам, что привело к формированию в III и IV Думах проправительственного большинства. Находящиеся в центре «октябристы» помогали Столыпину в принятии законопроектов, вступая в коалицию по тем или иным вопросам либо с правыми, либо с левыми членами парламента. В то же время, Столыпин ощущал поддержку от немногочисленной партии «Всероссийский национальный союз».

Во время Думы третьего созыва Столыпин продолжил вводить новые законы. Среди них – законы гражданского равноправия, свободы вероисповедания, отмена ограничений для старообрядцев, улучшение быта рабочих. Именно Столыпин от имени правительства внес на рассмотрение III Государственной думы законопроект о страховании рабочих по инвалидности, старости, болезни и от несчастных случаев, об оказании медицинской помощи рабочим за счет предприятий, ограничении длительности рабочего дня для малолетних и подростков. Он вносил также на рассмотрение Николая II проект по разрешению еврейского вопроса. Во время правления Столыпина не случилось ни одного еврейского погрома. Мало кому известно то, что Столыпин был инициатором введения всеобщего бесплатного начального образования в России.

Началось активное освоение сибирских и поволжских земель. В своей блестящей речи от 31 марта 1908 года в Государственной Думе, посвящённой вопросу о целесообразности постройки Амурской железной дороги, Столыпин говорил: «Наш орёл, наследие Византии, – орёл двуглавый. Конечно, сильны и могущественны и одноглавые орлы, но, отсекая нашему русскому орлу одну голову, обращённую на восток, вы не превратите его в одноглавого орла, вы заставите его только истечь кровью».

В 1910 году Столыпин вместе с главноуправляющим земледелием и землеустройством Кривошеиным совершили инспекционную поездку в Западную Сибирь и Поволжье. Политика Столыпина относительно Сибири состояла в поощрении переселения на её незаселённые просторы крестьян из европейской части России. Это переселение было частью аграрной реформы. В Сибирь переселились около 3 млн человек. Только в Алтайском крае во время проводимых реформ было основано 3415 населённых пунктов, в которых поселились свыше 600 тысяч крестьян из европейской части России, составивших 22% жителей округа. Они ввели в оборот 3,4 млн десятин пустующих земель. Для переселенцев в 1910 году были созданы специальные железнодорожные вагоны. От обычных они отличались тем, что одна их часть во всю ширину вагона предназначалась для крестьянского скота и инвентаря. В европейской части России уменьшалась концентрация крестьянского населения, а Сибирь заселялась. Столыпин говорил: «Дальше едешь – тише будешь».

В результате столыпинской аграрной реформы за пять лет урожайность зерновых выросла на четверть, и Россия стала производить зерна больше, чем основные ее конкуренты – США, Канада и Аргентина – вместе взятые. Производство мяса выросло втрое. Начался бурный рост вначале кредитных, а затем и производственных, сбытовых и потребительских кооперативов, оказывалась разносторонняя агрокультурная помощь: организовывались курсы по изучению, демонстрации и внедрению новых эффективных форм хозяйствования. Увеличились площадь посевных земель, экспорт хлеба, количество закупок сельхозмашин, а население каждый год росло на три миллиона человек. «Дайте государству 20 лет покоя внутреннего и внешнего, и вы не узнаете нынешней России» – сказал в интервью одной из газет Столыпин, описывая проводимые реформы, главной целью которых являлось создание класса мелких землевладельцев, что должно было привести к процветанию страны.

Примечательно, что разрушение общины, сдерживавшей хозяйственную инициативу крестьян и интенсификацию землепользования, одновременно с выдвижением наиболее трудолюбивых и предприимчивых крестьян в разряд зажиточных собственников (которых Столыпин рассматривал как новую социальную опору царской власти), вовсе не уничтожала традиционной русской крестьянской взаимовыручки, тем более, что добиться высокой экономической эффективности на земле в нечернозёмной полосе России было проблематично. Напротив, царствование Николая Второго было отмечено возникновением любопытного феномена – крестьяне начали организовывать кооперативы и артели для совместного ведения хозяйства. То есть, в недрах России Николая Второго наметились ростки будущей коллективизации – мирной, добровольной коллективизации, в отличие от того, что было сделано при Сталине. Без кровавых репрессий, без миллионных жертв, без восстаний и опустошения целых деревень.

По своим глубоким убеждениям Столыпин был русским патриотом, он понимал необходимость развития у русского народа национального самосознания, достоинства, сплочения нации. Весьма интересна и мысль Петра Аркадьевича о том, что «народы забывают иногда о своих национальных задачах; но такие народы гибнут, они превращаются в назем, в удобрение, на котором вырастают и крепнут другие, более сильные народы».

Столыпин поставил себе за правило не вмешиваться в иностранную политику. Однако во время Боснийского кризиса 1909 года понадобилось прямое вмешательство председателя Совета министров. Кризис угрожал перерасти в войну с участием балканских государств, Австро-Венгерской, Германской и Российской империй. Позиция председателя Совета министров заключалась в том, что страна к войне не готова, и военного конфликта следует избежать любыми способами. После описываемых событий Столыпин настоял на увольнении министра иностранных дел Извольского.

Интерес представляет отношение к Столыпину кайзера Вильгельма II. 4 июня 1909 года Вильгельм II встретился с Николаем II в финских шхерах. Во время завтрака на императорской яхте «Штандарт» русский председатель Совета министров находился по правую руку от высокого гостя, и между ними состоялась обстоятельная беседа. Впоследствии, находясь в эмиграции, Вильгельм II размышлял о том, как прав был Столыпин, когда предупреждал его о недопустимости войны между Россией и Германией, подчёркивал, что война в конечном итоге приведёт к тому, что враги монархического строя примут все меры, чтобы добиться революции. Непосредственно после завтрака немецкий кайзер сказал генерал-адъютанту И. Л. Татищеву, что «если бы у него был такой Министр, как Столыпин, то Германия поднялась бы на величайшую высоту».

Одним из последних законопроектов Столыпина вводилось земство в губерниях Юго-Западного и Северо-Западного краёв. Законопроект значительно уменьшал влияние крупных землевладельцев (представленных, в основном, поляками) и увеличивал права мелких (представленных русскими, украинцами и белорусами). Учитывая, что доля поляков в этих губерниях составляла от 1 до 3,4%, законопроект являлся демократическим. Однако правые в Думе выступили против него, уверяя царя, что «проект нарушает имперский принцип равенства, ограничивает в правах польское консервативное дворянство в пользу русской „полуинтеллигенции“». Царь поддался на уговоры правых и законопроект был заблокирован.

Уже на следующее утро Столыпин отправился в Царское Село, где подал прошение об отставке, объяснив, что не может работать в обстановке недоверия со стороны императора. Царь не хотел отпускать верного и сильного Столыпина, к тому же вмешалась его мать. В воспоминаниях министра финансов В. Н. Коковцова приводятся её слова, свидетельствующие о глубокой благодарности вдовствующей императрицы к Столыпину: «Бедный мой сын, как мало у него удачи в людях. Нашелся человек, которого никто не знал здесь, но который оказался и умным, и энергичным и сумел ввести порядок после того ужаса, который мы пережили всего 6 лет тому назад, и вот – этого человека толкают в пропасть, и кто же? Те, которые говорят, что они любят Государя и Россию, а на самом деле губят и его и родину. Это просто ужасно». Император прислушался к своей матери, принял все условия Столыпина, Дума была распущена на 3 дня, закон проведён по 87-й статье, а Трепов и Дурново отправлены в отпуск.

Естественно, что деятельность патриота и охранителя престола и государства Столыпина, который сумел успокоить население, занять его производством сельскохозяйственной продукции и, таким образом, отвлечь от революционной агитации и бунтов, не нравились профессиональным революционерам, целью жизни которых была социальная революция в России. Столыпин стал их наипервейшим врагом. На него было совершено не менее 11 покушений, и в 1911 году очередное покушение в киевском театре закончилось тяжелым ранением и смертью.

В конце августа 1911 года император Николай II с семьёй и приближёнными, в том числе и со Столыпиным, находились в Киеве по случаю открытия памятника Александру II. 1 (14) сентября 1911 года император и Столыпин присутствовали на спектакле «Сказка о царе Салтане» в киевском городском театре.

На следующий день газета «Правительственный вестник» писала о происшедшем в театре: «В киевском городском театре, во втором антракте оперы «Царь Салтан», Председатель Совета Министров стоял у рампы, повернувшись лицом к публике, и беседовал с подходящими к нему лицами. Вдруг из рядов поднялся и быстро направился к П. А. Столыпину неизвестный во фраке, лет 28, и, приблизившись на расстояние двух шагов, выхватил браунинг. Раздались два коротких сухих выстрела.

Статс-секретарь П. А. Столыпин схватился рукой за правую сторону груди, затем опустился в кресло. Левая рука окровавлена. Силы покидают раненого, лицо бледнеет. Окружающие подхватывают его и несут на руках к выходу. Бледное лицо Столыпина сохраняет спокойствие. Несутся негодующие крики по адресу стрелявшего…

После выстрелов неизвестный, согнувшись, бросился бежать в боковой проход, но был схвачен офицером и другими лицами. При нем найдены документы на имя помощника присяжного поверенного Багрова…»

Арестованный показал: «Зовут меня Дмитрий Григорьевич Богров, вероисповедания иудейского, от роду 24 года, звание помощника присяжного поверенного. Проживаю в г. Киеве, Бибиковский бульвар, №4, кв. 7. К делам политического характера не привлекался. На предложенные вопросы отвечаю: решив задолго до наступления августовских торжеств совершить покушение на жизнь министра внутренних дел Столыпина, я искал способ осуществить это намерение».

Тяжело раненый Столыпин перекрестил царя, тяжело опустился в кресло и произнёс: «Счастлив умереть за Царя». Через четыре дня состояние Столыпина резко ухудшилось, и на следующий день он скончался. Существует мнение, что незадолго до покушения Столыпин сказал: «Меня убьют, и убьют члены охраны». В первых строках вскрытого завещания Столыпина было написано: «Я хочу быть погребённым там, где меня убьют». То есть он предчувствовал, что естественной смертью ему умереть не дадут. Завещание Столыпина было исполнено: он был похоронен в Киево-Печерской лавре.

Богров по решению суда был повешен. На суде он заявил, что пошел на убийство осознанно, считая Столыпина главным виновником наступившей в России «реакции», то есть порядка и спокойствия. Накануне казни к осужденному пригласили общественного раввина Киева Якова Алешковского, который продолжительное время беседовал с Богровым, упрекая его в том, что своим преступлением он мог вызвать еврейские погромы. На что Богров ответил: «Передайте евреям, что я не хотел причинить им зла, наоборот, я боролся за благо и счастье еврейского народа». Он знал, что революцию в России осуществить не удастся, пока премьер-министром в ней Петр Столыпин.

Ещё при жизни П. А. Столыпин обрёл не только яростных критиков, но и преданных сторонников. Всячески поддерживали деятельность П. А. Столыпина: известный русский философ-марксист П. Б. Струве; знаменитый философ, литературный критик и публицист В. В. Розанов; философ и правовед И. А. Ильин, политики Н. Н. Львов, В. А. Маклаков, А. В. Тыркова-Вильямс, В. В. Шульгин, для которого П. А. Столыпин остался образцом политика и даже кумиром до конца жизни.

В 1911 году В. В. Розанов, тяжело переживавший убийство П. А. Столыпина, в статье «Террор против русского национализма» писал: «вся Русь почувствовала, что её ударили… пошатнувшись, она не могла не схватиться за сердце». И в другом месте: «Что ценили в Столыпине? Я думаю, не программу, а человека: вот этого „воина“, вставшего на защиту, в сущности, России». Философ И. А. Ильин и после смерти П. А. Столыпина считал, что «государственное дело Столыпина не умерло, оно живо, и ему предстоит возродиться в России и возродить Россию».

Владимир Ленин в статье «Столыпин и революция» (октябрь 1911) писал о нём как об «обер-вешателе, погромщике, который подготовил себя к министерской деятельности истязанием крестьян, устройством погромов, умением прикрывать эту азиатскую „практику“ – лоском и фразой». При этом он называл его «главой контрреволюции».

Убийство Столыпина потрясло всех честных русских людей. 7 сентября 1911 года депутаты Государственной думы и члены местного земства предложили установить Столыпину памятник в Киеве. Средства были собраны за счёт пожертвований, которые были столь большими, что буквально через три дня в одном только Киеве была собрана сумма, достаточная для создания памятника. Через год после смерти Столыпина, 6 сентября 1913 года на площади возле Городской думы на Крещатике в торжественной обстановке памятник был открыт. Столыпин был изображён произносящим речь, на камне высечены сказанные им слова: «Вам нужны великие потрясения – нам нужна Великая Россия», а на передней стороне пьедестала памятника была надпись: «Петру Аркадьевичу Столыпину – русские люди». Этот памятник был снесён 16 (29) марта 1917 года, через две недели после Февральской революции. Забегая вперед, надо добавить, что после октябрьского переворота захватившие власть большевики стали вновь активно издавать труды Льва Толстого. Теперь его проповеди о непротивлению злу насилием снова пригодились, ведь они гасили народное сопротивление, вызванное жесточайшей диктатурой пролетариата. Но принимать его проповеди о ненасилии они сами не собирались. Примером этому может служить убийство дочери Столыпина Ольги (1895—1920), которая была избита до смерти красноармейцами в Немирове. Интересно, как бы поступил великий Толстой, если бы так поступили с его собственной дочерью? Или «подставил бы другую щеку» и отдал на растерзание революционерам своего сына?

Некоторым может показаться странным, что я причисляю к выдающимся русским людям 20-го столетия Григория Распутина. Покажется это странным тем, кто подпал под влияние клеветнической дезинформации, насаждаемой как прежними, так и некоторыми современными СМИ в наших умах и сердцах.

Надо знать, что начиная с середины 19-го века в России проводилась массированная агитационная компания по дискредитации самодержавия и православия. Первыми глашатаями этой пропаганды были А. Герцен, издававший в Лондоне газету «Колокол» на деньги английского правительства, и Н. Чернышевский, прибравший вместе с Н. Добролюбовым к своим рукам ведущий петербургский журнал «Современник». В тот бурный предреволюционный 19-й век все средства были хороши, лишь бы дискредитировать царскую власть и тем самым приблизить наступление революции.

А с 1910 года началась крупномасштабная медийная компания очернения Распутина в ведущих российских газетах, издаваемых либералами и революционерами. Газетная клевета на старца Григория носила организованный характер и перед началом этой травли в Брюсселе на всемирной ассамблее масонской организации была выработана идея расшатывания русской императорской власти путем организации клеветнической компании против Распутина, как человека близкого царской семье.

В результате этой компании Григорий Распутин был зверски убит в декабре 1916 года. Люди, совершившие это убийство, были оболванены потоком лжи и дезинформации и верили, что они совершили благое дело во имя сохранения России. А на самом деле оказались они лишь инструментом в руках тайных отечественных и международных масонских организаций и забили этим убийством последний гвоздь в гроб российского самодержавия и государственности.

Григорий Ефимович Распутин родился в селе Покровском Тюменского уезда Тобольской губернии 9 января 1869 г. У его родителей, Ефима Яковлевича и Анны Васильевны уже рождалось четверо детей, но все они умерли в раннем возрасте. Таким образом, Гриша рос единственным ребёнком в семье. Был он слабого здоровья, много болел. Со сверстниками играл редко, предпочитал уединение и молитву. Мама Гриши, напуганная его замкнутостью, отрешённостью, пыталась подтолкнуть сына к сверстникам. Но он говорил одно и то же: «Не надо мне никаких друзей. У меня есть Бог».

Кроме Христа Гриша очень любил Богородицу и часто призывал её в своих детских молитвах. Однажды он серьезно заболел, был при смерти. И вот, во время тяжкой горячки Гриша увидел подле своей постели высокую, красивую женщину в тёмном монашеском облачении, тихо успокаивающую его и обещавшую скорое исцеление. И он неожиданно для родителей выздоровел. Как писала дочь Распутина Матрёна: «Все домашние впоследствии не сомневались, что Матерь Божия исцелила его – так велика была молитвенная любовь Григория к Царице Небесной».

Уже с четырнадцати лет Григорий стал постигать Евангелие. Не умея читать, он наизусть запоминал евангельские тексты, которые слышал на церковных службах. Впоследствии он вспоминал, что слова Священного писания производили на него неизгладимое впечатление. Однажды, услышав, что «Царствие Божие внутрь вас есть» отрок Григорий бросился в лес потому, что настолько глубоко осознал эти слова, что с ним стало твориться нечто необъяснимое. Распутин говорил впоследствии, что именно тогда, в лесу, на молитве он почувствовал Бога. «Как только он понял это, покой снизошёл на него. Он увидел свет… Он молился в эту минуту с таким пылом, как никогда в жизни», – вспоминала Матрена.

У отрока Григория проявился дар прозорливости. «Он мог сидеть около печки и вдруг заявить: „Идёт незнакомый человек“. И действительно незнакомец стучал в дверь в поисках работы или куска хлеба… Гостя сажали за стол рядом с собой… Почти каждый вечер в их доме ужин делили с чужими».

Уже в юности Григорий подвергался оговорам и наветам со стороны. Господь как бы готовил его к смирению и терпению, к тому, чтобы он мог достойно переносить ложь и клевету, которые обрушатся на него в будущем. «Много скорбей было мне, – вспоминал Распутин, – где бы какая сделалась ошибка, будто как я, а я вовсе ни при чем. В артелях переносил разные насмешки. Пахал усердно и мало спал, а все-таки в сердце помышлял, как бы чего найти, как люди спасаются».

Тут случилось неожиданное, о чем вспоминала Матрена: «Однажды отец пахал и вдруг почувствовал, что всегда присутствующий в нём свет разрастается. Он упал на колени. Перед ним было видение: образ Казанской Божией Матери. Только когда видение исчезло, отца пронзила боль. Оказалось, колени его упираются в острые камни, и кровь от порезов текла прямо на землю».

Этот сильный внутренний свет не давал Григорию покоя и призывал его изменить образ жизни. Он перестал есть мясо, отказался от сладкого, оставил привычку курить и пить вино, стал усердно молиться. «В хлеву у себя выкопал пещеру и молился там две недели. Стал странствовать – посещать близлежащие монастыри. Через некоторое время отправился в дальнее богомолье за 500 вёрст в сибирское поселение Верхотурье, чтобы поклониться явившемуся ему во сне Симеону, мощи которого почивали в Верхотурском Николаевском монастыре. В этом монастыре он застал духоносных старцев – монаха Адриана и схимонаха Илию, которые проводили там последние годы своей подвижнической жизни. Сильное влияние оказал на Распутина старец Макарий, который жил в лесу, в Октайском скиту. Старец имел благодатный дар уединённой молитвы, которой научал Григория. Этот молитвенник воспитывал в Распутине самоуничижение, терпение скорбей и постоянное молитвенное взывание ко Господу.

В Верхотурском монастыре Распутин прожил целый год в качестве послушника. Здесь он смог исцелиться от бессонницы, постоянно мучавшей его. Праведный Симеон стал его любимым святым и покровителем, именно его икону он позднее преподнес царю Николаю II.

А затем опять отправился в странствия, служа Господу и постоянно молясь. Тут он заметил, что обрёл способность исцелять больных. Так в одном из монастырей он исцелил монахиню Акилину от тяжёлого духовного недуга. «Эта монахиня жила в Октайском монастыре на Урале, недалеко от Екатеринбурга. Крестьянка родом, очень здоровая от природы, она вдруг стала страдать припадками.. На глазах у испуганных сестёр она то корчилась в судорогах, то впадала в восторженно-бредовое состояние, то испытывала необычайные ощущения; её считали одержимой бесами. Во время такого припадка явился Распутин. Он тогда ходил странником по Уралу.. Его приняли, как посланца провидения, и немедленно привели к бесноватой, которая билась в припадке. Он остался с ней наедине, и в несколько минут исцелил её властным заклинанием».

Записала Матрёна и особенный случай исцеления, который можно назвать спасением человека от неминуемой смерти. «Однажды отец после дня, проведённого в дороге, попросил в одной избе ночлега и хлеба. Хозяйка, чем-то удручённая, впустила его. Тут же стала понятна причина озабоченности женщины. На лавке, под кучей одеял, лежала девочка. Похоже было, что она умирает. Отец подошёл к ней. Ребёнок был без сознания, единственным признаком жизни оставалось еле слышное дыхание и иногда – стон. Отец попросил оставить его наедине с больной. Родители девочки вышли. Отец упал на колени возле лавки, положил ладонь на пышущий жаром лоб ребёнка, закрыл глаза и начал молиться. Он рассказывал, что совершенно не ощущал течения времени. Обеспокоенные родители то и дело приоткрывали дверь и с изумлением смотрели на застывшего в молитве человека. Наконец девочка шевельнулась, открыла глаза и спросила:

– Я жива?

Через минуту она ничем не напоминала умирающую».

Сам старец Григорий говорил о своём даре исцелять так: «Если не будешь искать корысти нигде и стремиться, как бы утешить, призовёшь Господа душевно, то и бесы вострепещут от тебя, и больные выздоровеют».

Григорий Распутин обошёл странником много святых мест. Он мог пройти пешком из Сибири до Петербурга и обратно, питаясь лишь подаянием. Особое состояние случалось у него весной, тогда он не спал многие дни подряд. Он ходил на богомолье в Саров, Новый Афон и в Иерусалим, где молился у гроба Господня. Во время паломничеств налагал на себя особые посты и носил вериги. Его дочь писала: «В самые отдалённые монастыри он ходил пешком и босой. Питался скудно, часто голодал, по прибытии в монастыри постился и всячески изнурял себя. Вполне точные сведения говорят, что он в то время носил тяжёлые вериги, оставившие на его теле заметные рубцы. Он водится с юродивыми, блаженненькими, всяческими Божиими людьми, слушает их беседы, вникает во вкус духовных подвигов».

Везде где бы он ни был – на заработках ли, во время странствий, в пути или на отдыхе – он всегда находил время для молитвы. Как он сам вспоминал: «Нередко шёл по три дня, вкушал только самую малость! В жаркие дни налагал на себя пост: не пил квасу, а работал с подёнщиком…, работал и убегал на отдохновение на молитву. Когда коней пас – молился. Эта отрада мне послужила за всё и про всё… Ещё я нашёл одну отраду из отрад всех; читал ежедневно Евангелие понемногу, а думал более».

В начале 1900-х годов Распутин, уже духовно зрелый человек, опытный странник, как он сам себя называет. Полтора десятка лет странствований и духовных поисков превратили его в старца, умудрённого опытом, способного дать полезный духовный совет. И это притягивало к нему людей. Односельчан он призывал к покаянию, «пока не пришла беда». К тем, кто не прислушивался к его советам, действительно приходила беда – горели избы, болел скот, умирали люди. И крестьяне поверили, что Григорий обладает даром предвидения. Слава о мудром страннике расходится шире. К нему приезжают люди издалека, он всех принимает, устраивает на ночлег, выслушивает и даёт совет. Ни церковного, ни монашеского сана Распутин не имел. Все без исключения собеседники Распутина признавали его необычный взгляд – глубоко запавшие серые глаза, будто светившиеся изнутри и сковывающие вашу волю. Главным оружием Распутина была молитва – а молиться он мог целыми ночами.

Его все возраставшая популярность вызвала недовольство церковных властей, и его стали подозревать в ереси. Было назначено расследование, но его вскоре прекратили, как не имевшее оснований. Доказательством тому, что обвинение против Распутина было сфабриковано «по заказу» подтверждается тем, что заведший на Распутина дело о «хлыстовстве», епископ Тобольский Антоний, именно за это был награжден, т.е. перемещён в 1910 году из холодной Сибири на Тверскую кафедру, а позднее возведен в сан архиепископа.

Однако в 1911 году расследование возобновили вновь. Проводил его новый Тобольский епископ Алексий. Изучив дело старца Григория, он, как следует из заключения Тобольской Духовной консистории, «считает крестьянина Григория Нового православным христианином, человеком очень умным, духовно настроенным, ищущем правды Христовой, могущим подавать добрый совет тому, кто в нём нуждается».

В 1903—1904 гг. Григорий Ефимович надумал построить в родном селе новый храм. Но денег на постройку у него не было. Тогда Григорий решил найти благотворителей и в 1904 г. с одним рублём в кармане отправился в Санкт-Петербург. По приезде в столицу, усталый и голодный, первым делом он отправился в Александро-Невскую Лавру поклониться святым мощам. На последние пять копеек заказал молебен (за 3 копейки) и свечку (за 2 копейки). Отстояв молебен, он воспрянул духом и отправился на приём к ректору духовной Академии, епископу Сергию, ставшему впоследствии патриархом.

При себе он имел рекомендательное письмо викария Казанской епархии архимандрита Хирсанфа. Григорий Ефимович во время паломничества останавливался в Казани и произвёл большое впечатление на «казанские церковные власти». На будущего патриарха, епископа Сергия, Распутин тоже произвел неизгладимое впечатление.

Рассуждения мудрого «старца» с большим интересом слушали как простые люди, так и высокообразованные священники. Как вспоминала фрейлина императрицы А. А. Вырубова: «После ранней обедни в каком-нибудь монастыре, причастившись Святых Таин, богомольцы собирались вокруг него, слушая его беседы…. Человека совсем неучёного, но говорившего так, что и учёные профессора и священники находили интересным его слушать».

Епископ Сергий познакомил Распутина с духовником царской семьи архимандритом Феофаном, который уже был наслышан о старце и его даре пророчеств, особенно о случае «затворения неба», который произошёл по его велению в Покровском.

«Три месяца до самого Покрова не будет дождя», – сказал однажды Григорий односельчанам. И что же? Так и случилось: не было дождя, и люди плакали от неурожая. Узнав об этом, отец Феофан в умилении произнёс: «Вот вам и Илья пророк, заключивший небо на три года с месяцами», – и стал ждать случая встретиться с Распутиным. Встреча с Григорием произвела на отца Феофана большое впечатление, он считал его «истинным человеком Божиим, явившемся из простого народа».

Он представил Распутина великому князю Николаю Николаевичу и его супруге Милице, которая позднее свела старца с царской семьёй. 1 ноября 1905 года император Николай II записал в своём дневнике: «Познакомились с человеком Божиим – Григорием из Тобольской губ.». Распутин познакомился с царём в тяжёлую для России годину. Страну охватили политические забастовки. Создавались боевые группировки революционеров, жаждавших свергнуть самодержавие. Представители международного еврейского капитала, ненавидящие христианство и жаждущие полного контроля над финансами и природными богатствами России, готовили вооружённое восстание против царской власти. А представители русской интеллигенции из числа западников-либералов поддерживали это революционное движение, исходя, как им казалось, из великой идеи – «свободы, равенства, братства».

Идея эта активно внедрялась в сознание различных слоёв русского общества масонами, среди которых были и люди, которые искренне поверили, что воплощение этих лозунгов принесет русскому народу благо. Таким образом, идея царской власти стала считаться в среде либеральной интеллигенции устаревшей и не только мешающей, но и вредной для «мира, процветания и прогресса» в России. Такие настроения стали повсеместны и проникли даже в умы носителей государственной власти.

В обстановке отступления элиты русского государства от православной монархии царь Николай II искал опору в народе, который в своей массе верил в священность царя, как помазанника божия. Сам Николай 11 отличался глубокой набожностью, он правил Россией в очень тяжелое предреволюционное время и считал себя современным Иовом, обреченным на испытания. Писал дневники, в которых обливался слезами, видя, как страна катится под откос. А его жена жила в постоянном страхе за жизнь неизлечимо больного сына – наследника Алеши. Ему не могла помочь медицина и мать искала помощи у святых и «народных старцев».

Григорий произвел впечатление на царскую семью своим даром духовного рассуждения. Так в 1906 г. в письме к П. А. Столыпину Николай 11 написал о своей, третьей по счёту встрече с сибирским странником: «Он произвёл чрезвычайное впечатление на Её величество и меня, а наша беседа с ним продолжалась более часа вместо запланированных пяти минут». Царская чета познакомила Григория Ефимовича со своими детьми. Известно, что увидев Распутина впервые, царевич Алексей радостно воскликнул: «Новый!», то есть новый человек в Царском Дворце. Слово это оказалось верным и в духовной оценке Распутина, ведь после долгих странствий по святым местам Григорий Ефимович появился во дворце духовно обновлённым, новым человеком. Впоследствии он получил официальное разрешение об изменении фамилии Распутин на фамилию Новый.

При жизни Распутин издал две книги: «Житие опытного странника» (май 1907 года) и «Мои мысли и размышления» (1915). Его пророчества содержатся в этих сочинениях и переписке. В пророчествах Распутин предрекал возникновение геномодифицированных уродов: «Пустыни будут наступать, а землю населят чудовища, которые не будут людьми, ни животными». Благодаря «человеческой алхимии» появятся летающие лягушки, бабочки-коршуны, ползающие пчёлы, огромные мыши и не менее огромные муравьи.

Распутин стал для царской семьи, особенно для императрицы, одним из самых близких людей. «Наш Друг», – так царица называли Григория. И это не случайно. Так, и царь Иван Грозный глубоко уважал и прислушивался к словам юродивого Василия Блаженного, который стал для него ближайшим помощником и советчиком. Император Николай II решил возродить эту древнюю традицию. Царь желал иметь при себе старца из простого народа. Таким и явился для них Распутин – представитель крестьянства, самого многочисленного сословия России. Он, с развитым чувством здравого смысла, народного понимания полезности и по своему житейскому опыту твердо знавшего, что хорошо, а что плохо, стал для царской четы истинным другом и советчиком.

Григорий, со своей стороны, искренне любил государя. Вот что сообщает об этом князь Н. Д. Жевахов: «Любовь Распутина к Царю, граничащая с обожанием, была действительно непритворной, и в признании этого факта нет противоречий. Царь не мог не почувствовать этой любви, какую оценил вдвойне, потому что она исходила от того, кто являлся в его глазах не только воплощением крестьянства, но и его духовной мощи». Став духовным помощником императору, искренне полюбив всю царскую семью, старец Григорий особо заботился о наследнике престола царевиче Алексее, который болел гемофилией, то есть кровь у него не сворачивалась. При этом даже самая незначительная ранка, самый незначительный ушиб вызывали мучительные боли и могли привести к смертельному исходу. Самые лучшие доктора того времени ничем не могли помочь наследнику, но Григорий не раз останавливал кровотечения и тем самым избавлял Алексея от неизбежной смерти.

Первый случай молитвенной помощи наследнику произошёл в 1907 г. Трёхлетний царевич, гуляя по саду в Царском Селе, упал и ушиб ногу. У него открылось внутреннее кровотечение. Сестра Царя, Великая княгиня Ольга Александровна, впоследствии вспоминала: «Бедный малыш лежал в страшных мучениях, с тёмными кругами под глазами, весь скрюченный со страшно распухшей ножкой. Доктора просто ничем не могли помочь. Они выглядели более напуганными, чем любой из нас, и всё время перешёптывались. Врачи не знали, что делать, проходил за часом час, и они потеряли всякую надежду. Время было позднее, и меня уговорили пойти к себе. Потом Аликс (Царица Александра Фёдоровна) послала за Распутиным. Он прибыл во дворец около полуночи или даже позднее… Рано утром Аликс позвала меня в комнату Алексея. Я просто не поверила своим глазам. Малыш был не просто жив, он был здоров. Он сидел в кроватке, лихорадка прошла, опухоли не было и в помине… Позднее я узнала от Аликс, что Распутин не дотронулся до ребёнка, он просто стоял в ногах у постели и молился».

Великая Княгиня Ольга подтверждает и другой случай исцеления царевича Алексея, который некоторые очевидцев называют не иначе как чудо воскрешения наследника из мёртвых. Дело происходило в Польше, в пригороде Варшавы – Спале. Как и в Царском Селе, царевич нечаянно ушиб ногу, и она страшно распухла. Температура поднялась выше 40 градусов, пульс почти не прощупывался. Консилиум врачей из Е. Боткина, С. Фёдорова, К. Раухфусса, С. Острогорского ничего не мог поделать. Они не надеялись на выздоровление. Положение было настолько критическим, что по всей России было объявлено о тяжелой болезни царевича. В церквах стали возноситься молитвы о его выздоровлении. Императрица послала срочную телеграмму старцу Григорию в село Покровское с просьбой о молитвенной помощи и вскоре получила от него ответ: «Бог услышал Ваши слёзы и Ваши молитвы. Не печальтесь. Маленький не умрёт. Не давайте докторам слишком долго мучить его». Как только эта телеграмма была получена, сразу же началось выздоровление умиравшего наследника престола.

Как свидетельствует Ольга Александровна: «Через час мой племянник был вне опасности. Позже, в том же году я встретила профессора Фёдорова, который сказал мне, что исцеление было совершенно необъяснимо с точки зрения медицины… Распутин определённо обладал даром исцеления. В этом нет сомнений. Я видела эти результаты собственными глазами и не один раз. Я так же знаю, что самые известные доктора того времени были вынуждены признать это».

Эти чудесные исцеления были для царской четы видимым знаком того, что Григорий – человек божий. Николай II считал, что Григорий был послан ему богом, как духовный помощник царскому служению. Именно о таком отношении к Распутину свидетельствовал следователь ЧК Временного правительства. В своей официальной записке он говорил, что «их Величества были искренне убеждены в святости Распутина, единственного действительного предстателя и молитвенника за Государя, Его семью и Россию перед Богом». Молитвенное предстательство старца было так велико, что император признавался: «Если бы не молитвы Григория Ефимовича, меня давно бы убили».

Исцеление неизлечимо больных демонстрировал старец Григорий много раз и не только в отношении православных христиан, но и мусульман и даже иудеев. Так известно свидетельство об исцелении Распутиным иудея Ивана Симановича, зафиксированное следственной ЧК Временного правительства.

Благодаря дару прозорливости и рассуждения Григорий умел заглядывать в душу человеческую, знал помыслы ближайших царёвых слуг и потому при назначении их на высокие посты государь принимал во внимание мнение старца. Кроме того Григорий прозорливо видел последствия тех или иных государственных решений.

Василий Розанов, известный философ, восторгался даром рассуждения, которым был наделён Распутин. Это произошло после того, как он услышал его мнение по поводу отношения официальной Церкви к Льву Толстому. Как вспоминал Розанов, старец Григорий сказал: «Он /Толстой/ говорил против Синода, против духовенства – и прав. Более того – он выше, сильнее и чище их. Но ведь он не против них говорил, а против слов, которые у них. А слова эти от Григория Богослова и Иоанна Златоуста. И вот тут он сам и его сочинения – маленькие».

Таким образом, Распутин показал, что по-человечески, Толстой может показаться прав, когда выступает против недостатков, которые есть у конкретных служителей Церкви. Но поскольку вся полнота Церкви живёт согласно учению своих великих учителей, то получается, что Толстой поучая Церковь, ставит себя на их место. Но всё дело в том, что его учение пред их учением просто ничтожно.

«Григорий, – пишет Розанов – гениальный мужик… Так просто сибирский крестьянин сказал мысль, которая разрешает всё».

Григорий, прежде всего, старался предохранить Россию от войны. Он прозорливо видел, что она принесёт русскому народу неисчислимые страдания, которые вызовут всеобщее недовольство и спровоцируют революцию, которую так жаждали совершить преобразователи России всех мастей, а более всех ненавистники православного самодержавия.

Организация мировой войны входила в планы международного капитала стремившегося к господству во всём мире. Для этого предполагалось столкнуть лбами самые мощные христианские державы – Россию и Германию. По-иезуитски изощрённый план решено было осуществить посредством разжигания конфликта между православными Боснией, Герцеговиной и Австро-Венгрией, с 1878 г. оккупировавшей их. А в 1908 г. Австро-Венгрия аннексировала эти оккупированные территории, то есть юридически присоединила к себе. Тогда почти вся политическая российская элита настаивала на объявлении Австро-Венгрии войны. Считалось, что Россия, охранительница вселенского православия, должна была обязательно помочь своим братьям славянам.

Казалось бы, что в этом плохого? Однако Россия ещё не оправилась после войны с Японией и страдала от внутренних революционных выступлений. И война на Балканах могла стать для России смерти подобной, поскольку вызвала бы новую революцию. Но ура-патриоты требовали от царя заступиться за братьев-славян. И он был готов им уступить, если бы не Распутин. Старец убедил его не вступать в конфликт на Балканах.

Но особенно остро вопрос о начале войны на стороне Балканских стран встал перед русским царём, когда Черногория, Сербия и Болгария начали военные действия против Турции. Император Николай II, желая освободить Константинополь от турков, был готов поддержать их, а Австро-Венгрия, считая Черногорию частью своей территории, готова была вступить в войну с Россией. Политическая обстановка была такова, что казалось вот-вот и сбудутся планы поджигателей мировой войны, такой войны, чтобы, по словам Ф. Энгельса «короны полетели в грязь». Царь уже был готов объявить мобилизацию, но Распутин срочно добился с ним встречи, и встал перед государем на колени, со слезами на глазах умоляя его не начинать войну. По свидетельству тогдашнего премьер-министра графа С. Ю. Витте: «Он [Распутин] указал все гибельные результаты европейского пожара, и стрелки истории повернулись по-другому. Война была предотвращена».

И тогда масоны-революционеры решили убрать сибирского старца. Прежде всего надо было уничтожить его духовно – оболгать, оклеветать, очернить. Создать из него образ распутного Гришки и послушного этому дьяволу безвольного, ни на что не способного монарха. Вопрос о дискредитации русского монарха через Распутина был настолько важен для масонов, что они его рассматривали на своём съезде в Брюсселе, о чём свидетельствует в своих воспоминаниях М. В. Родзянко. В кампании лжи и клеветы, обрушившейся на Распутина с 1910 г. использовались самые подлые и циничные средства.

В 1910 году писатель Михаил Новосёлов напечатал в «Московских ведомостях» несколько критических статей о Распутине (№49 – «Духовный гастролёр Григорий Распутин», №72 – «Ещё нечто о Григории Распутине»). В 1912 году тот же Новосёлов выпустил в своём издательстве брошюру «Григорий Распутин и мистическое распутство», обвинявшую Распутина в хлыстовстве и критиковавшую высшую церковную иерархию.

Иеромонах Илиодор написал клеветнические гнусные письма о Распутине, которые в копиях, отпечатанных на гектографе, стали распространяться по Петербургу. Большинство исследователей считает эти письма подделкой. Позднее Илиодор по совету Горького написал пасквильную книгу «Святой Чёрт» о Распутине, которая была опубликована в 1917 году во время революции. А после революции Илиодор не погнушался стать сотрудником большевистской ЧК.

Елизавета Федоровна предостерегала Алис о том, что недовольство Распутиным в народе переносится и на царскую семью, которая окружила себя «нечистыми на руку и помыслы людьми», и вот-вот может произойти самое страшное. На что императрица холодно ответила: «Всё это неправда. Народ любит нас». Покидая сестру, которая дала понять, что аудиенция окончена, великая княгиня произнесла: «Не забывай о судьбе Марии Антуанетты, которую точно также любивший её народ отправил вместе с мужем-императором на гильотину.

Столыпин неоднократно заводил разговор с Николаем II о недопустимости нахождения в ближайшем окружении императора полуграмотного мужика с сомнительной репутацией. В начале 1911 года Столыпин представил императору обширный доклад о Распутине, составленный на основании следственных материалов Синода. После этого Николай II предложил главе правительства встретиться самому со «старцем», он был уверен, что Распутин сможет развеять сложившееся негативное впечатление. Однако Столыпин остался непоколебим, он приказал Распутину покинуть Петербург, угрожая в противном случае предать его суду «по всей строгости закона о сектантах». Во время вынужденного отъезда из столицы Распутин отправился паломником в Иерусалим. Он вновь появился в Петербурге лишь после убийства Столыпина.

До какой степени доходила клевета на Распутина в прессе доказывает один факт. В июне 1915 года министр внутренних дел получил секретное донесение, в котором говорилось о безобразном поведении Распутина в ресторане «Яр». Компания «старца», якобы, была «под градусом», заняла отдельную комнату и заказала туда женский хор.. После чего «Распутин танцевал „русскую“, а далее начал вести себя совершенно безобразно, доходя до половой психопатии.. Компания разъехалась около двух ночи», – сообщалось в донесении. И это писалось о старце Распутине, который, как известно, вообще не употреблял алкоголя.

Это донесение уже на следующий день положили на стол императору. Хорошо, что Николай 11 получал донесения не из одного источника, и поэтому сразу же увидел, что это гнусная клевета. Ведь он хорошо знал, что старца в это время даже не было в Петербурге, он находился дома, в Сибири.

Противники самодержавия и поборники революции пошли на то, чтобы нанять загримированного актера – якобы «Распутина», который вытворял невообразимые безобразия в общественных местах. И собирали многочисленных свидетелей этих безобразий, и тут же изготовляли фото для газет. По поводу инцидента в ресторане «Яр» позднее было проведено тщательное официальное расследование, которое показало что он является полной фальсификацией, но многие отказывались этому расследованию верить.

Писательница Н. А. Тэффи в книге «Подлинная царица» вспоминает о том, как её и других литераторов и журналистов приглашали на специально организованные встречи с якобы Распутиным. На этих встречах он пил, вёл себя разнузданно и непристойно. Но Тэффи писательской интуицией поняла, что эти спектакли организовывались для «обделывания каких-то неизвестных нам тёмных, очень тёмных дел».

Утверждалось, что Распутин якобы состоял в интимной связи с юной фрейлиной императрицы Анной Вырубовой, глубоко почитавшей старца. Однако после революции, к великому разочарованию чекистов, выяснилось, что Вырубова была девственницей. Распространялись даже слухи о любовной связи самой царицы с «распутным старцем».

О двойнике Распутина сообщал и М. В. Родзянко. Но журналисты не желали выяснять истину, цель их писаний была иная. Страницы средств массовой информации, практически полностью контролируемых масонами, были заполнены «свидетельствами» безобразного поведения Распутина. Громадными тиражами печатались смонтированные фотографии, на которых он был в окружении проституток.

Отметим, что ложь и клевета обрушились на старца Григория так же, как в свое время на праведного Иоанна Кронштадтского, находившегося в дружеских отношениях с царем Александром III, и которого в Петербургском обществе со злобой называли «Распутин Александра Третьего». Характерно, что этот святой праведник при жизни обвинялся в тех же «преступлениях», что и старец Григорий: еретичество, стяжательство, корысть и разврат. И это утверждалось об Иоанне Кронштадском, который всегда блюл свою чистоту и даже не вступал в интимные отношения с собственной женой. Всё это как в одном, так и в другом случае делалось для того, чтобы уничтожить самодержавие и вызвать в России революцию.

С начала 1914 г. в газетах начали писать о неизбежности войны с Австрией. Демон русской революции Ульянов-Ленин так высказался о об этом: «Война Австрии с Россией была бы очень полезной для революции (во всей Восточной Европе штукой)». Однако на пути к мировой бойне и революции стоял Распутин, который в интервью одной итальянской корреспондентке заявил о приближающейся катастрофе: «Да, они затевают… Но, Бог даст, войны не будет, а я об этом позабочусь».

Тогда на повестку дня ненавистников православной монархии встал вопрос о физическом устранении старца Григория. Первое покушение на его жизнь осуществила мещанка Хиония Гусева. То, что за спиной Хионии стояли тайные могущественные силы – несомненно, потому что Распутин был смертельно ранен сразу после убийства в столице Сербии в Сараево австрийского наследника престола принца Фердинанда. А, как известно, именно это убийство стало причиной начала Первой Мировой войны.

Пока тяжело раненый старец лежал в больнице на грани жизни и смерти Австро-Венгрия начала боевые действия против Сербии. Царь Николай II принял решение защитить православный сербский народ от агрессора и объявил о мобилизации. Тогда Германия объявила войну России. Все исследователи жизни Григория Распутина сходятся во мнении, что будь он в то время рядом с царём, войны бы не было.

Но случилось то, что случилось, и Распутину ничего не оставалось делать, как смириться и молиться о даровании русскому воинству победы. Ненавидевший войну старец Григорий, стал советовать Государю довести её до победного конца. Своими молитвами он укреплял дух царя Николая 11, как укреплял дух Дмитрия Донского преподобный Сергий Радонежский. Государь это чувствовал и говорил: «Всё это тяжёлое время я прожил только благодаря его молитвам».

По совету старца император стал Верховным главнокомандующим русских армий. Это сильно подняло настроение в войсках. К военной кампании весны-лета 1916 г. Россия, в отличие от Германии, была в полной готовности. Всё говорило о том, что русские одержат победу. Молитвы старца Григория за Россию вселяли в Государя Николая II полную уверенность в этой победе. Враги России понимали это и продолжали делать всё, чтобы разрушить союз царя и божьего человека. В ход шла самая подлая, самая оголтелая клевета, призванная очернить их обоих.

К 1916 г. клеветнические мифы о Распутине, распространяемые левой либеральной и бульварной печатью, сделали свое чёрное дело. Большинство так называемого «образованного» общества стало видеть в Распутине источник зла. Созданный мифотворцами «развратник Гришка» заменил в сознании русских людей истинный образ сибирского старца. Насколько сильным оказалось воздействие мифотворцев говорит тот факт, что в образ «развратника» поверила даже родная сестра царицы – Великая Княгиня Елизавета Федоровна.

В организации убийства Распутина участвовали высокопоставленные особы, которые, находясь под влиянием разнузданной пропаганды, мнили себя спасителями России. Один из них – «монархист» Пуришкевич «спасал Царя от влияния развратника». Причем известно, что сам Пуришкевич был большим оригиналом, так в день солидарности трудящихся, 1 мая, он демонстративно ходил по Думе с красной гвоздикой, вставленной в ширинку брюк. Конституционалист и бисексуал Феликс Юсупов спасал Россию от «заблудившегося» самодержавия. Известно, что странное поведение Феликса возмущало его отца и он попросил старца Григория излечить сына. Распутин лечил Феликса от «бисексуальности» банальной поркой, из-за чего Юсупов возненавидел этого наглого «мужика». Что касается третьего участника, амбициозного, тщеславного великого князя Дмитрия Павловича, то его, вероятнее всего убедили, что убив Распутина, он увековечит своё имя в веках. Был среди них и таинственный доктор Лазоверт, которого нередко идентифицируют с английским разведчиком Освальдом Райнером. Но за всеми ними, вместе взятыми, стояли могущественные масонские силы, которые понимали, что убив старца Григория, они лишат царя духовной опоры. Убивая Распутина, они убивали молитвенника за царя и Россию.

Старец Григорий предчувствовал свою смерть. В своих дневниковых записях Морис Палеолог писал: «Его преданные друзья, г-жа Г. и г-жа Т.,.. были поражены его грустным настроением. Он несколько раз говорил им о своей близкой смерти. Так он сказал г-же Т.: «Знаешь ли, что я скоро умру в ужаснейших страданиях? Но что же делать? Бог предназначил мне высокий подвиг погибнуть для спасения моих дорогих Государей и Святой Руси». Незадолго до смерти он написал письмо государю, в котором говорится:

«Я пишу и оставляю это письмо в Петербурге. Я предчувствую, что ещё до первого января я уйду из жизни…. Если меня убьют нанятые убийцы, русские крестьяне, мои братья, то тебе русский Царь некого опасаться. Оставайся на своём троне и царствуй….

Если же меня убьют бояре и дворяне, и они прольют мою кровь, то их руки останутся замараны моей кровью, и двадцать пять лет они не смогут отмыть свои руки. Они оставят Россию. Братья восстанут против братьев и будут убивать друг друга, и в течении двадцати пяти лет не будет в России дворянства.

Русской земли Царь, когда ты услышишь звон колоколов, сообщающий тебе о смерти Григория, то знай: если убийство совершили твои родственники, то ни один из твоей семьи, т. е. детей и родных не проживёт дольше двух лет. Их убьют..».

Подлое, зверское преступление было совершено под утро, на 17 декабря 1916 г. в доме князя Юсупова. Распутина заманили туда под предлогом того, чтобы он помог больной жене Юсупова Ирине. Там его угостили отравленными цианистым калием пирожными. Время шло, а яд не срабатывал.. Тогда Юсупов предложил ему помолиться. В комнате находилось распятие. Распутин подходит к распятию, становится на колени, чтобы поцеловать его, и в этот момент Юсупов стреляет ему в спину. Распутин падает. После этого князь ушел в кабинет, где его ждали напившиеся к этому времени соучастники преступления – Пуришкевич, Дмитрий Павлович, Лизаверт, поручик Сухотин. Через некоторое время Юсупов ушёл в ту комнату, где лежал Распутин. А чуть погодя, когда Пуришкевич пошёл в ту же сторону, вдруг раздался истерический крик Юсупова: «Пуришкевич, стреляйте, стреляйте, он жив! Он убегает!» Пуришкевич с пистолетом кинулся догонять убегавшего Распутина. Первые два выстрела – промах. Третий выстрел попал в спину, …четвертый выстрел, – вспоминает Пуришкевич, – попал ему, как кажется, в голову… Он снопом упал ничком в снег и задёргал головой. Я подбежал к нему и изо всей силы ударил его ногой в висок. Через некоторое время при переносе трупа Распутина на него накинулся князь Юсупов и с диким остервенением стал бить его тяжелой резиновой гирей по голове, целясь в висок. Во все стороны брызгала кровь, и, когда Юсупова оттащили, он был весь забрызган кровью».

В 2004 году Би-би-си показала документальный фильм «Кто убил Распутина?», привлёкший новое внимание к расследованию убийства. Согласно показанной в фильме версии, «слава» и замысел данного убийства принадлежал Великобритании, российские заговорщики были лишь исполнителями. Контрольный выстрел в лоб был произведён английским агентом Освальдом Райнером, который тоже присутствовал при убийстве (доктор Лазоверт?). Известно, что в 1916 году Распутин решительно высказывался в пользу выхода России из войны, заключения мира с Германией, отказа от прав на Польшу и Прибалтику, а также против русско-британского альянса. Это очень не нравилось англичанам, которым нужно было продолжение этой войны в союзе Россией, которая и брала на себя основной удар. Как говорили русские люди: «Англия будет сражаться с Германией до последнего русского солдата».

После зверских мучений Распутин был брошен в прорубь возле Крестовского острова. Как выяснилось позже, он был брошен в воду еще живым. После того, как начались поиски Распутина, у проруби нашли его галошу. Обследовав прорубь, водолазы нашли и тело замученного старца. Руки и ноги у него были запутаны верёвкой; правую руку он высвободил, чтобы перекреститься уже в воде, пальцы были сложены в троеперстие.

17 декабря в Ставке во время военного совета с главнокомандующими Государю подали телеграмму об исчезновении и возможной смерти Распутина. Надо сказать, что он, грешным образом, внутренне даже скорей облегчился: столько накопилось вокруг злобы, уже устал он слушать эту череду предупреждений, разоблачений, сплетен, – и вдруг объект общественной ненависти сам собой фаталистически исчезал, без того, чтобы Государю надо было предпринять какое-либо усилие или мучительный разговор с женой. Всё отпадало – само собой.

Николай спешно выехал в Царское Село. Рядом с убитой горем женой Николай провёл шестьдесят шесть дней, к счастью, зимнее затишье на фронте позволяло такую отлучку из Ставки). От Аликс передалось и Николаю ощущение наступившей полосы бед и несчастий, которых сразу не изживёшь. Они с женой всегда по-разному видели Григория, его суть, значение, степень его мудрости, но щадя чувство и веру Аликс, Николай никогда не настаивал на своём. А теперь – не могла Аликс простить мужу, что он не предал убийц суду. Можно было осудить, но то, что убийство совершилось людьми самой близи, из великокняжеской среды и даже от Дмитрия, мягкого, нежного, взращённого почти как сын, любимого и балуемого, – обессиливало царя.

И всего лишь, что Николай решился сделать: определил ссылку Юсупову в его имение, Дмитрию – в Персию, а Пуришкевич уехал со своим санитарным поездом на фронт. И даже эта мягкая мера была встречена бунтом династии, враждебным коллективным письмом всей великокняжеской большой семьи!

Николай старался, в чём только можно, уступить потрясенной этим убийством жене. Разрешил все особые хлопоты с телом убитого, охрану, захоронение в Царском, на земле Анны Вырубовой. Ото всех прячась, будто затравленные изгои в этой стране, а не цари её, – хоронили Распутина ночью, при факелах, и сам Николай с Протопоповым, с Воейковым нёс гроб. Алекс все тосковала и ежедневно ездила молиться на могиле. А злые люди подсмотрели и в первые же дни осквернили могилу. И пришлось поставить там постоянную стражу – пока не возвели на том месте часовню и не закрыли ее.

Но и после своей смерти Распутин тревожил ненавистников самодержавия. Вскоре после февральского переворота глава Временного правительства, масон Керенский, отдал приказ выкопать тело Распутина и тайно закопать в окрестностях Петрограда. Но по дороге «испортился» грузовик и тогда тело старца выгрузили и сожгли. Один из организаторов сожжения тела Григория Распутина-Нового некий Н. Ф. Купчинский впоследствии писал: «Костёр разгорался всё больше и при его свете мы внимательно, жадно вглядывались в черты старца…. Несомненно, в будущем это были бы мощи святого».

Царь Николай II и царица Александра Федоровна глубоко скорбели о гибели своего друга, старца Григория, которого ещё при жизни почитали за праведника. Когда они находились в заточении в Тобольске, то хранили у себя, как святыню его письма. Передавая шкатулку с ними доктору Деревенко, чтобы он тайно их вынес и спрятал, государь сказал: «Здесь самое ценное для нас – письма Григория».

Царевич Алексей после гибели Распутина сказал: «Был святой – Григорий Ефимович, но его убили». Царь надел на себя нательный крестик, снятый с убитого Григория, а царица с детьми носили его образ, написанный на медальончиках. «Он мученик», – утверждала императрица Александра Федоровна. Спустя месяц после убийства она выпустила небольшую брошюру под заголовком «Новый мученик». В ней излагалась биография Григория Ефимовича и проводилась мысль о том, что он был Божьим человеком и по роду своей смерти должен почитаться мучеником.

Простой народ продолжал относиться к Распутину как к чудотворцу. Об этом говорит тот факт, что узнав о его гибели, многие петербуржцы устремились к проруби в реке Неве, где старец Григорий был утоплен. По донесениям полиции там они набирали воду, освящённую его кровью, и относили домой, как святыню. Раздосадованный В. М. Пуришкевич писал о том, что к Неве «стали стекаться целыми вереницами, главным образом женщины, начиная с самых верхов и кончая низами, с кувшинами и бутылками в руках, чтобы запастись освященной распутинскими останками водой». Когда же старца Григория погребли в алтаре строившийся Серафимовской церкви, то люди приходили к ней и собирали вокруг неё снег.

Почитание Распутина, как святого праведника усилилось после того, когда в марте 1917 года по указанию Временного правительства был вскрыт гроб с останками Распутина. Очевидцы увидели, что останки оказались нетленными и даже издавали лёгкое благоухание. Тогда народ стал стекаться ко гробу и разбирать его на кусочки, чтобы иметь у себя хоть малую частицу от последнего прибежища старца-мученика. Чудесным знаком святости старца Григория является и то обстоятельство, что ежегодно, в декабре, несмотря ни на какую погоду, ни на какой мороз, у места захоронения Распутина расцветает верба. Происходит это в день убиения старца, а цветение продолжается всего пятнадцать минут…

Как вспоминает в своих эмигрантских мемуарах один из убийц Распутина, граф Феликс Юсупов, к удивлению русских аристократов, все предсказания Григория сбылись в точности. И уже через 2 месяца после убийства произошла февральская революция, затем октябрьский большевистский переворот. А позднее была развязана гражданская война, в результате которой лучшие русские люди были убиты, или замучены, или же оказались в эмиграции, и сам русский царь со своей семьей и наследником были расстреляны в Екатеринбурге. И теперь лишь в светлых снах мы вспоминаем «ту Россию, которую мы потеряли».

Иоанн Кронштадтский (1828 – 1907) – великий пастырь душ человеческих – в предреволюционное время был любимым батюшкой всей Российской империи.

Иоанн родился 31 октября 1829 г в Архангельской губернии, в селе Сура Пинежского уезда. Отец его, Илья Сергиев, служил псаломщиком в местной церкви. Мать, Феодора, была глубоко верующей. Иоанн родился болезненным и очень слабым, настолько слабым, что родители, боясь его потерять, стали торопиться с крещением. Но после крещения мальчик нежданно- негаданно стал поправляться, набирать силу и крепнуть.

Когда он подрос, то родители устроили его учиться в Архангельское приходское училище. По завершении курса он был переведен в семинарию, а по её окончании, в 1851 году, поступил в Санкт-Петербургскую Духовную Академию на казенный счёт.

Когда учеба подходила к концу, юноша стал задумываться о своей дальнейшей судьбе и решил стать миссионером в отсталых странах. Но однажды во сне ему привиделся храм необычайной красоты, в котором он служит священником. Этот сон он расценил как знак свыше и решил никуда не уезжать.

В 1855 году, получив степень кандидата богословия, Иоанн женился на доброй воцерковленной девушке Елизавете – дочери протоиерея Константина Несвицкого, служившего в Андреевском соборе города Кронштадта. После этого его рукоположили в сан священника и прикрепили к Андреевскому собору. Настал первый день служения отца Иоанна в Андреевском соборе. Переступив порог храма, молодой священник был поражен до глубины души от случившегося чуда: это был тот самый храм, который он видел во сне, учась в академии.

Современники описывают запоминающуюся внешность отца Иоанна. Говорят, что русская природа очень сильно была в нем выражена, а его голубые глаза, действовали неотразимо – они горели любовью и молитвой. Он был среднего роста, сухой, худенький телом: «На большинстве портретов Батюшки о. Иоанна не уловлена та бесконечная любовь, какая светилась в глазах этого любвеобильного и праведнейшего пастыря, то бодрое радостное настроение, какое одухотворяло это лицо, с приветливой улыбкой снисхождения, беспредельной терпеливости и крайнего милосердия. Тот, кто при жизни своей имел счастие видеть вблизи о. Иоанна, с грустью убеждается, что почти все его портреты не передают духовной красоты его лица, его неземного благолепия и его святолепного лика. Волосы у о. Иоанна были русые с большою проседью под конец жизни. Лицо было всегда свежее с ярким румянцем, происходившим от того, что о. Иоанн ежедневно, зиму и лето, во всякую погоду переезжал через море в Петербург и обратно».

Отец Иоанн мало ел и мало спал. Он вставал очень рано, около 4 часов утра. Встав, начинал готовиться к службе, которая начиналась в 6 часов утра. Когда он шёл в храм, его встречали толпы верующих, жаждавших получить благословение. Здесь же присутствовали нищие, которых он одаривал милостыней. За утренней отец Иоанн сам читал канон, тщательно и внимательно, придавая этому чтению высокое значение. Перед началом Божественной литургии происходила исповедь.

В Андреевском соборе Кронштадта батюшка прослужил 56 лет. В течение всех этих лет отец Иоанн практически каждый день совершал Божественную литургию в соборе.

Портовый город Кронштадт в конце XIX века являлся местом для ссылки оступившихся людей – бывших заключенных, нищих и бродяг, поэтому контингент в городе, мягко говоря, был тяжелым. Коренные местные жители работали в порту и мирились с неблагополучным соседством, но тяготы бедной рабочей жизни на них самих влияли не лучшим образом: многие находили утешение в бутылке, то есть пьянствовали. По ночам было опасно для жизни гулять по городу, так как можно было нарваться на пьяных людей или на грабителей.

И вот тут-то и нашел простор для своей пастырской деятельности отец Иоанн. Он увидел, что погибающие люди Кронштадта не менее, а даже более, нуждаются в помощи, нежели отсталые народы, к которым он когда-то хотел ехать, чтобы проповедовать Христа. И он без всякой боязни начал исповедовать веру среди оступившихся преступников, пьяниц и бродяг.

После ежедневной литургии батюшка Иоанн посещал лачуги и землянки, в которых ютились оступившиеся люди, вел с ними долгие беседы по душам, поддерживал их морально и материально. В первое время, пока еще не было пожертвований, которые он впоследствии без остатка будет раздавать нищим и беднякам и пускать на благотворительность, он отдавал хозяевам землянок все, что мог – свое жалование, продукты и вещи. Домой батюшка часто возвращался без обуви, которую отдавал нуждающимся. Но самым главным, что сделал Иоанн, ведя подвижническую жизнь в народе, было то, что он заставил погибающих во грехе людей поверить в себя и свои силы, увидеть то, что они не до конца упали и еще могут подняться.

К собору Андрея Первозванного, в котором служил самоотверженный Иоанн, с каждым днем стекалось все больше и больше горожан. На литургиях, которые он проводил, яблоку негде было упасть, а некоторым людям и вовсе приходилось стоять на улице. Это при том, что собор вмещал в себя 5 000 человек. Такая народная любовь привела к тому, что о батюшке стали узнавать и в других городах и весях страны.

В связи с огромным стечением людей, как местных жителей, так и паломников, желавших исповедоваться непременно у Иоанна Кронштадтского, он вынужден был ввести в свою практику общую исповедь. Рассказывают, что это священнодействие производило на участников и очевидцев неизгладимое впечатление. Вдохновленные, потрясенные пастырским словом и ревностью люди громко выкрикивали свои грехи, в том числе самые мерзкие, каялись вслух, словно бы и не стыдясь теснивших их со всех сторон свидетелей. Утверждают, что в результате верующие реально испытывали чувство освобождения от тягостного бремени греха.

Вот как описывал эту общую исповедь один из верующих: «О. Иоанн стоял на амвоне перед образом Спасителя и пламенно горячо молился, испрашивая у Господа милосердного прощения всей массе громко кающегося и рыдающего народа. Он смотрел на нас своим глубоким взором и вдруг.. крупные слезы градом покатились по лицу его. Он плакал о нас.. Он своими чистыми слезами омывал скверну грехов наших.. Где же еще есть лучшее доказательство святой, Евангельской любви к ближнему?.. Это ли не любовь глубокая, всеобъемлющая, скорбящая, страдающая и чистосердечными слезами омывающая грехи ближнего своего?.. Но вот среди воплей раздался голос о. Иоанна, просящего народ утихнуть. Послушные его голосу, мы умолкли и с радостной надеждой смотрели на лицо его».

«Покаялись ли вы? Желаете ли исправиться?» – громко спросил о. Иоанн трепещущую толпу.

«Покаялись, батюшка! Желаем исправиться! Помолись за нас!» – единодушно, искренно грянула толпа в ответ и смиренно наклонила головы, ожидая прощения и разрешения от грехов, через своего духовного отца, имеющего власть от Господа взять и решать грехи людские.

Гробовая тишина водворилась, когда о. Иоанн, стоя на амвоне, поднял эпитрахиль и протянул ее вперед, как бы покрывая ею головы присутствовавших, и прочитал разрешительную молитву.

Радостный, освобожденный от тяжкого бремени, народ вздохнул свободно, со слезами радости смотрел на сияющего духовным торжеством доброго пастыря, сумевшего всколыхнуть спасительным стыдом души кающихся и омыть своими слезами загрязненные души. Более двух часов длилось причащение многочисленного народа».

Богослужение характеризовалось единым, пламенным, молитвенным порывом.

Проповеди Иоанна Кронштадского производили сильнейшее неизгладимое впечатление на верующих. Один из слушателей о. Иоанна, повествует следующее: «Я был и Кронштадте по делу в 1895 году. Я много испытал; растерял веру, озлобился. Ни в храме, ни в молитве искать примирение мне и в голову не приходило. В Кронштадтский собор я зашел просто от нечего делать. С первых же слов меня покорила живая вера в пастыре.. «Христос посреде нас», воскликнул он, и я почувствовал, что Христос пришел, что мне Его именно нужно, Его близости недоставало для спасения в этой сутолоке жизни. «Со страхом Божиим приступите»… «Со страхом»… Да, стало страшно, а нужно приступить.. Нужно. Там жизнь.. Я было двинулся к чаше почти инстинктивно, по вспомнил, что нужно «говеть», готовиться, что я не приступал к чаше десятки лет. Я отступил назад и заплакал. После обедни о. Иоанн сам подошел ко мне с вопросом: «Ты несчастен, тебе больно»… А через два дня я уехал верующим, счастливым, освященным Св. Тайнами. Подите туда. Там всякий уверует «и возродится».

Потрясающее действие проповедей о. Иоанна на слушателей верующие объясняли тем, что он проповедовал, как человек, имеющий на это полное право, а не как книжники и фарисеи. Слушавшие его считали, что через него говорил Дух Святой.

Со временем молва о великом пастыре распространилась настолько, что к нему стали стекаться огромные толпы народа, а на его адрес приходило такое количество посланий и телеграмм, что кронштадтская почта, для обработки его переписки, вынуждена была организовать специальное отделение. Каждый день отец Иоанн получал до 1000 писем и телеграмм, преимущественно с просьбами помолиться об исцелении больных, признанных врачами безнадежными. Но были и другие просьбы, вызываемые разнообразными случаями человеческого безысходного горя. С просьбами обращались не только православные, но и иноверцы – евреи, магометане и язычники. Обращались из всех концов России и из других стран, из Азии и из Америки. Когда войска наши были в Манчжурии, то китайцы просили наших посылать Святому Бонзе Иоанну, как они называли о. Иоанна, телеграммы с просьбами помолиться об исцелении безнадежно больных китайцев. Чтобы разобрать все эти сообщения, он вынужден был прибегать к помощи секретарей.

Вместе с искавшими душевной помощи к Иоанну стекались и материальные средства. О размерах поступавших в его распоряжение денежных сумм можно только догадываться: он тотчас жертвовал их на благотворительность, раздавал беднякам. Рассказывают, что бывало, когда ему передавали конверт, он тут же, не открывая его, кому-нибудь его отдавал. Одна купчиха, увидев, что конверт с деньгами, который она вручила Иоанну, тот тут же передал какому-то бедняку в толпе, возмутилась: «Ведь там 1000 рублей!» На что он ответил: «Вот и хорошо, значит они принесут пользу именно тому, кто в деньгах нуждается».

Вскоре выяснилось, что батюшка Иоанн обладает даром чудотворения: по его горячим молитвам больные стали выздоравливать, немощные вставать на ноги, находящиеся при смерти исцеляться, а тяжелые головные боли людей и вовсе начали проходить от простого возложения отцом Иоанном рук на болящих. Мало того, со всей страны к священнику стали приходить письма и телеграммы с просьбой о молитвенной помощи, и оказалось, что чудотворную помощь батюшка Иоанн может оказывать и на расстоянии. Люди, от которых отказывались врачи, получали исцеление у кронштадтского священника. И не в долговременной перспективе, а сразу.

О. Иоанн являлся своего рода «Николой Угодником», ходатаем и заступником, к нему можно было обратиться в горе, беде, в болезни – он поможет. Недаром всюду, где он появлялся, собиралась толпа. Народное почитание достигло своего апогея, когда отец Иоанн стал ездить по всей стране и посещать отдаленные уголки империи. Толпы людей выходили на пристань встречать корабль, на котором он путешествовал. А однажды, в одном из городов, которые он посетил, местные жители от наплыва радости и эмоций разорвали его рясу на куски и забрали их с собой в качестве чудотворной святыни. Десятки тысяч верующих с благоговением поджидали любимого батюшку в самых разных местах его вероятного появления. Когда он ехал в карете, люди готовы были бросаться к нему прямо на ходу. Их не останавливал даже страх быть переломанными, искалеченными. Когда отец Иоанн путешествовал на пароходе, верующие бежали за пароходом по берегу, многие вставали на колени. Вот такие страсти происходили вокруг святого праведного Иоанна Кронштадтского – чудотворца и пастыря человеческих душ.

Особую любовь светильник церкви завоевал у императорской семьи – его искренне любил и почитал Александр III. Император не раз получал исцеление от отца Иоанна, да в последний свой путь ко Господу отправился в присутствии кронштадтского чудотворца. Это случилось в 1894 году, когда Александр III находился на отдыхе в Ливадийском дворце в Крыму. Там он неожиданно слег и, чувствуя, что умирает, вызвал отца Иоанна к себе. Батюшка приехал в Крым и стал молиться у постели самодержца. Молитва святого праведника помогла императору, и на некоторое время болезнь, казалось, покинула его полностью. Но по истечении нескольких «здоровых» дней стало понятно, что император вскоре преставится. Батюшка Иоанн исповедовал и причастил императора. В последние минуты жизни Александр III признался отцу Иоанну в том, что русский народ любит его больше, нежели своего царя, и попросил возложить на себя руки, так как только так он чувствовал умиротворение и покой. Так император-миротворец и отошел ко Господу с возложенными на него руками отца Иоанна.

Примерно через семнадцать лет пастырского служения отец Иоанн организовал в Кронштадте особое учреждение – «Дом Трудолюбия». Он обратился к народу с воззванием, предлагая осуществить это богоугодное дело совместными усилиями. Обращение было опубликовано. Отклик был искренним и широким. 23 августа 1881 года произошла закладка здания, а уже 12 октября 1882 года состоялось открытие.

Иностранные газеты с удивлением писали: «Благодаря его энергии и инициативе, возникли в больших размерах мастерские, которые многих спасали. Нужно быть в России (в Кронштадте), чтобы вполне понять, что такое значит, если я скажу, что тысячи и тысячи семейств зимою, после навигации, блуждали, нищенствуя, страдая от холода и голода и не имея крова. Сколько из этой массы гибло каждогодно от такой нужды и глубоко падало нравственно. И если тогда исчезла эта печальная картина с улиц Кронштадта, то это – дело единственно и исключительно этого русского чудотворца. Чего не в состоянии были достигнуть все благотворительные учреждения, то совершил один о. Иоанн. Этим безработным блуждающим массам он доставил работу и ввел их в новую жизнь. В одном Доме Трудолюбия работало каждогодно много тысяч человек, когда они в гавани не находили занятий. В детском приюте, который он же учредил, ежегодно тысячи детей частью призревались, частью содержались. Он основал и ночлежные приюты, народные столовые, народные читальни и лечебницу для приходящих больных, которые содержались на его же средства. И все-таки это далеко не все, что создавал и делал сей удивительный муж, перед которым должны сомкнуться насмешливые уста».

Достойна восхищения и роль Иоанна Кронштадтского в отношении женских скитов и монастырей. В частности, при его непосредственном участии была основана женская обитель в его родном селе, а также в Санкт-Петербурге на Карповке. Многие монастыри он поддерживал, способствуя их расширению, благословляя поступление в них сестёр, служа в монастырских храмах.

Каждый день после литургии отец Иоанн уезжал в Петербург, посещая нуждавшихся в попечении и больных, благословлял сестер поступающих в монастырь, проводил там службы. Выезжал он и в отдаленные уголки Российской Империи. Современники отмечают особую целительную силу его молитв за больных, его целительный дар. Кроме того Иоанн был удостоен от Бога дара чудотворений и прозорливости.

Народ Иоанна очень любил, однако революционеры разных мастей и либеральная интеллигенция его ненавидели, понимая, что преподобный служит православию и самодержавию, то есть является не разрушителем царской России, а ее охранителем. Это подтверждал известный эмигрантский писатель Борис Зайцев: «В просвещенном обществе (довоенном) к о. Иоанну было неважное отношение. Общество это далеко стояло от религии и духовной жизни. Оценить редкостное и поразительное в о. Иоанне оно не могло. Предубеждение говорило, что ничего такого вообще быть не может, все это лишь для невежд».

После манифеста 17 октября 1905 г. о свободе совести в газетах и журналах стали печатать разные пакости про царя и про о. Иоанна с несомненною целью очернить их обоих в глазах народа. Нападки на о. Иоанна сделались вскоре столь многочисленны и бесстыдны, что его почитатели решили учредить Общество для защиты батюшки от клеветы. Был прочитан и одобрен проект Общества защиты о. Иоанна от всякого рода нападок. Присутствовавшие выбрали депутацию, которой поручили съездить к о. Иоанну и испросить его благословение на это дело. О. Иоанн был настолько растроган этим начинанием, что прослезился и поцеловал проект устава Общества.

Однако, когда представили этот проект на утверждение Петербургского митрополита Антония (Ватковского), тот не разрешил учреждения этого Общества. Надо сказать, многие высокопоставленные священнослужители завидовали славе о. Иоанна. Их раздражало глубокое народное почитание Иоанна Кронштадского. Свидетели описывают, как по окончании торжественного собрания «Общества Распространения Религиозно-Нравственного Просвещения», где присутствовал Святейший Синод в полном составе, в том числе и о. Иоанн, народ толпой устремился к о. Иоанну, прося благословения. О. Иоанн обратился к сидевшим рядом с ним митрополитам с просьбой разрешить ему благословлять народ и, получив разрешение, стал благословлять. Митрополиты же, сойдя с эстрады, направились было к выходу, но народ, бросившись к о. Иоанну, затер их в угол. Люди понимали, что один святой лучше, чем официальные святейшие, т. е. члены Святейшего Синода.

В годы первой русской революции (1905 год) приключился один случай, о котором вспоминал Иоанн: «Однажды, когда я служил обедню в Андреевском соборе и вышел из царских врат с чашей, то увидел студента, который закуривал папиросу от лампады перед иконой Спасителя. Я сказал ему: „что ты делаешь?“ Студент, не отвечая, ударил меня по щеке, да так сильно, что Дары расплескались на каменный помост. Я перекрестился, подставил ему другую щеку и сказал: „ударь еще раз“. Но народ схватил студента».

А вскоре случилось другое трагическое происшествие. Однажды служительницу церкви богатые люди попросили привезти батюшку к тяжело больному. Она стала просить батюшку поехать, но Иоанн ответил: «на заклание меня повезешь?» Они все-таки поехали, в карете еще были две женщины, которые оберегали батюшку. В дороге Иоанн еще два раза повторил: «на заклание меня везете» и потом сказал: «Господи, да будет воля Твоя». И вот что произошло далее, согласно рассказу этой служительницы: «Приехали мы в очень богатый дом; в столовой был сервирован стол и поставлены всевозможные закуски. Батюшка спрашивает: „а где больной?“ Ему показывают на комнату рядом и приглашают войти, а когда мы захотели за ним войти, нас быстро отстранили и щелкнул замок. Мы все забеспокоились. Слышалась за дверью возня; две из нас стали стучать в дверь, а третья побежала за кучером, которым был богатырской силы. Кучер вбежал и со всей силы плечом ударил в дверь и сломал замок. Нам представилась такая картина: батюшка лежал поперек кровати, на нем были подушки, а на них сидели три изувера; на полу была кровь. Кучер сбросил изуверов, взял на руки батюшку и отнес в карету. Мы все обливались слезами и просили у батюшки прощения. Мы не знали, что там были изуверы. Они порезали батюшке в паху. Когда батюшка пришел в себя, то строго запретил кому-либо говорить об этом, чтобы не было погромов. На другой день в газетах было объявлено, что батюшка болен».

По-видимому, был вызван Иоанн в богатое еврейское семейство, и он не стал рассказывать о случившемся во избежание погромов. С тех пор о. Иоанн стал хворать, окончательно не оправился и тяжко страдал до самой кончины.

Отец Иоанн был глубоким мыслителем, великим духовным писателем и учителем Церкви. Творения его составляют около 4500 печатных страниц, в том числе по нескольку проповедей на каждый воскресный и праздничный день целого года и на разные случаи.

При жизни отец Иоанн опубликовал многие нравственно-аскетические труды и дневники «Моя жизнь во Христе», «Христианская философия», и др. В предисловии к книге «Моя жизнь во Христе», изданной в 1894 г., о. Иоанн пишет: «Все содержащееся в этой книге есть не иное что, как благодатное озарение души, котораго я удостоился от всепросвещающего Духа Божия в минуты глубокаго к себе внимания и самоиспытания, особенно во время молитвы». В книгу вошла основная часть духовного дневника отца Иоанна, который он вел на протяжении десятилетий. До революции 1917 г. «Моя жизнь во Христе» издавалась в России более 10 раз, была переведена на английский и немецкий языки.

Приведем золотые слова Иоанна Кронштадского о предреволюционном времени. 6 мая 1907 года:».. Не в мирное, а беспокойное и крамольное время мы живем, время безначалия и безбожия, время дерзкого попрания законов Божеских и человеческих; во время бессмысленного шатания умов, вкусивших несколько земной мудрости и возмечтавших о себе чрез меру; ибо знание кичит, по слову Божию, а любовь назидает (1Кор.;8:1). Для всех очевидно, что царство русское колеблется, шатается, близко к падению.

Отчего же столь великое, бывшее столь твердым, могущественным и славным прежде, царство русское ныне так расслаблено, обессилело, уничтожилось, всколебалось? Оттого, что оно сошло с твердой и непоколебимой основы истинной веры и в большинстве интеллигенции отпало от Бога, Который один есть непоколебимая во веки вечная держава. Коим твердо держится на дивной гармонии небо и земля – столько веков. Вот отчего царство наше колеблется: и одно ли русское царство, занимающее шестую часть земли, колеблется от безбожия и анархии? Нет, колеблются и трясутся все царства земные, оставившие веру истинную; а некоторые царства и города, бывшие до Христа и после Христа, сошли совсем с позорища мира за неверие и беззаконие. И чем дальше существует мир прелюбодейный и грешный и преуспевает в беззакониях, тем он больше и больше слабеет, дряхлеет и колеблется, так что к концу мира он совсем сделается трупом и дымящеюся головнею, которая совсем истлеет от последнего страшного, всеобщего огня: ибо земля и все дела на ней сгорят, по апостолу, и мы чаем нового неба и новой земли, по обетованию Божию, на которых живет правда (2Пет.3:10,13)..

..Держись же, Россия, твердо веры своей и Церкви, и Царя православного, если хочешь быть непоколебимою людьми неверия и безначалия и не хочешь лишиться царства и Царя православного. А если отпадешь от своей веры, как уже отпали от неё многие интеллигенты – то не будешь уже Россией или Русью святою, а сбродом всяких иноверцев, стремящихся истребить друг друга. Помните слова Христа неверным иудеям: «отымется от вас царство Божие и дастся языку (народу), творящему плоды его» (Мф.;21:43)».

В своих дневниках Иоанн Кронштадский обличал учение графа Л.Н.Толстого, называя его ложным. К его толкованию православия он относился крайне отрицательно, как к ереси. Его добрая знакомая вспоминала: «Увидав на стене портрет Льва Толстого, он спросил меня: «Зачем ты повесила его портрет?» Я ответила, что это повесила моя дочь. О. Иоанн говорит мне тогда: «сними сейчас же этот портрет антихриста и порви его». Иоанн с огромным уважением относился к проповеднику Иоанну Восторгову, они были единомышленниками. И вот что писал о Толстом Восторгов: «Он отрицает типографии и литературный труд, – и без конца пишет и печатает. Он отрицает теперь богатство, и живёт во дворце, в сказочной роскоши, ни в чём не зная отказу. Он отвергает деньги, – и получает их и тратит их сотни тысяч. Он отрицает науку, – и напускает на себя вид учёности, изучая, сравнивая тексты Евангелия… он отрицает медицину, – и держит вокруг докторов, щупающих ежечасно пульс… Он проповедует о любви, о любви и любви, и пишет слова, полные ненависти к Церкви, к России, к власти, изображает в своих произведениях и царей, и архиереев, начальствующих лиц в таком виде, что возбуждает к ним чувства одной злобы; он твердит о любви, – и никому из своих богатств не даёт и не давал ни гроша. Оправдание этой жестокости полно несказанного и отталкивающего лицемерия: имения, права литературной собственности и проч. принадлежат-де не ему, а жене… После своего призыва ко всем прекратить брачное общение, он, имея за 60 лет роду, и сам имел сына… Он говорит о «воле Божией» и проповедует Бога безличного и бессознательного, у которого по этому самому и воли быть не может».

Иоанн Кронштадский всеми силами старался предотвратить надвигающуюся на Россию трагедию в виде революции. Он был одним из вдохновителей и основателей Союза Русского Народа- массовой патриотической организации, которая возникла в октябре 1905 году в Петербурге для борьбы с революционным терроризмом, иудейским и либерально-масонским подпольем. Союз объединил наиболее сознательную, национально мыслящую часть русского народа – горожан, помещиков, интеллигенцию. В патриотической деятельности «Союза Русского Народа» принимали участие выдающиеся общественные и государственные деятели, ученые, писатели, люди искусства. Среди них сам царь Николай II, многие священнослужители, государственные деятели, ученые, писатели, художники. Так, например, членами организации были академик Д.И.Менделеев, публицист В. В. Розанов, художники – В. М. Васнецов, М. В. Нестеров, П. Д. Корин.

Время кончины было открыто отцу Иоанну заблаговременно. Под конец земной жизни он был подвержен болезням, стал ослабевать. Его мучили сильные боли, которые иногда утихали во время служения Литургии. 10 декабря 1908 года отец Иоанн, собрав волю и силы, совершил последнюю Литургию.

Незадолго до кончины Иоанн говорил своим близким: «Возгораюсь крепким желанием видеть Художника, который и меня сотворил премудро по образу и подобию Своему с разумом, чувством, свободною волей и бессмертием по душе. Когда увижу Его, Желанного?»

Последние дни пребывал он в полубессознательном состоянии, но к вечеру на двадцатое декабря к отцу Иоанну вернулось полное сознание, а вместе с тем он почувствовал себя чрезвычайно тяжело и стал жаловаться окружающим на страшный жар во всем теле. Окружающие поняли, что это значит.

«Батюшка умирает».. Эта печальная весть, подобно молнии, в один миг разнеслась по всему Кронштадту. В Андреевском соборе решено было, не дожидаясь утра, отслужить литургию и после нее причастить отца Иоанна. Многочисленный народ, присутствовавший при этой ночной литургии, навзрыд плакал; плакали и священники, совершавшие ее.

По окончании литургии священнослужители отправились со Св. Дарами на квартиру о. Иоанна. Он был в забытьи. Хотя и с большим трудом, больного удалось причастить. После принятия Св. Тайн он продолжал лежать с закрытыми глазами и изредка стонал. Дыхание его стало порывистым, что означало уже близость смертного часа.

В 6 часов утра священник стал читать отходную. В 7 ч. 40 м. утра 20 декабря 1908 г. о. Иоанн тихо отошел ко Христу на восьмидесятом году жизни.

Тело о. Иоанна было торжественно перевезено из Кронштадта по льду моря в Ораниенбаум и оттуда по железной дороге в Петербург. Лед на Финском заливе был слабый и удивительно, что он выдержал громадную массу народа, шествовавшего в погребальной процессии. До моря по улицам Кронштадта шпалерами стояли войска.

Похоронили о. Иоанна в церкви-усыпальнице, специально заранее устроенной в подвале. Вся церковь облицована белым мрамором, иконостас и гробница тоже из белого мрамора. В церкви множество круглых матовых электрических лампочек. Иконы написаны русским художником Нестеровым.

Вот как описывал всенощную службу у гроба Иоанна один из священнослужителей: «Но что это за служба! Песни печальные, настроение же благоговейно-праздничное. Есть что-то напоминающее светлую заутреню. И чем дальше идет служба, тем это праздничное настроение все растет и поднимается. Какая-то благодатная сила исходит от гроба и наполняет сердца присутствующих неземной радостью, словно окрыляет их, освобождает от чего-то. Чувствуется, осязательно чувствуется, что во гробе лежит святой, праведник и дух его незримо носится в храме и объемлет своею любовию и лаской всех собравшихся отдать ему последний долг.

Для меня уже нет сомнения, что о. Иоанн – святой, праведник. Побывши у его гроба, нельзя уже было сомневаться в этом..»

Помните слова премьер-министра Российской империи Петра Столыпина, произнесенные в Государственной Думе в 1907 году и обращенные к революционерам: «Вам нужны великие потрясения, а нам нужна Великая Россия!» Расскажем кратко о вождях трех русских революций и их финансировании.

Александра Львовича Парвуса считали крестным отцом русской революции 1905—1907 г. г. Какими только эпитетами его не награждали: «спонсор большевистского переворота», «кукловод революции», «немецкий агент, разрушивший Россию», «Бендер революции».

Израиль Лазаревич Гельфанд родился в Минской губернии в 1867 году в семье еврейского ремесленника. Псевдоним Парвус, как и имя Александр он себе выбрал значительно позднее. На латинском parvus означает небольшой, незначительный и Гельфанд взял его по контрасту со своим внешним видом – он обладал внушительной комплекцией и приятели в шутку называли его Доктор Слон.

О детстве Парвуса мало что известно. Согласно официальной биографии, в детстве его семья перебралась в Одессу из-за того, что их дом сгорел. Биография Парвуса свидетельствуют о том, что вырос он в богатой семье: он учился в гимназии, причем занимался с частными учителями, затем продолжил обучение в одном из швейцарских университетов.

После университета перебрался в Германию, где практически с ходу заявил о себе как радикальный левый публицист. Германская социал-демократия в те времена повсеместно признавалась наиболее передовой в мире, лидеры немецких социал-демократов фактически составляли узкую группу вожаков всей мировой социал-демократии. Бебель, Либкнехт, Люксембург, Каутский – со всеми Парвус быстро познакомился и подружился.

Такой взлёт вроде бы неприметного молодого человека, у которого за спиной не было даже захудалого политического кружка, был несколько неожиданным. Парвус писал дерзко и резко, не стеснялся радикализма, чем вызывал некоторое недовольство более консервативного круга немецкой социал-демократии. Зато радикальные фракции были в полном восторге. Известно, что В. Ленин, в ту пору ещё совсем молодой и начинающий политик, не пропускал ни одной его статьи. И каждая из них приводила его в такое восхищение, что он заставлял всех своих знакомых их читать.

Таким образом Парвус фактически стал идейным вдохновителем наиболее радикального крыла российской социал-демократии. Знаменитая газета «Искра» – первое крупное печатное издание большевиков – была его идеей. Сама газета даже какое-то время печаталась в квартире Парвуса. Именно он и был главной звездой этого издания, под его материалы почти всегда отдавали передовицы, с чем Ленин с удовольствием соглашался.

Вообще, и В. Ленин и особенно Л. Троцкий в значительной степени были учениками Парвуса. Лев Троцкий, позднее, уже разругавшись со своим наставником и учителем, всё же признавал, что без Парвуса он бы не превратился в того, кем стал.

Влияние Парвуса на Троцкого было огромным. Именно он вдохновил его теорией перманентной революции, разработкой которой Троцкий занялся в дальнейшем. Ленин, хотя и очень уважал Парвуса в тот период как публициста и теоретика, всё же не был с ним настолько близок. Кроме того, незадолго до революции 1905 года внутри РСДРП случился раскол, партия разделилась на большевиков и меньшевиков. А Парвус и Троцкий отказались примыкать к какой-то из сторон и некоторое время держались как бы посередине, особняком.

Ленин и большевики пропустили начало революции 1905 года, увлёкшись политическими дрязгами. Главными звёздами первой революции стали как раз нейтральные Парвус и Троцкий, которые играли ключевую роль в Петербургском совете рабочих депутатов, фактически осуществлявшем руководство всеми революционными выступлениями. Но если Троцкий очень много выступал, с удовольствием светился на публике, то Парвус играл роль скорее серого кардинала, продвигавшего свои идеи через талантливого подручного – Троцкого.

Приехавший в Россию по подложному паспорту, Парвус развил бурную деятельность. Выкупив газету с небольшим тиражом («Русское слово»), он буквально за несколько недель увеличил её тираж почти в полтора десятка раз, до полумиллиона экземпляров. За такими бешеными темпами не мог угнаться никто. В газете печатались радикальные манифесты и воззвания, автором которых часто был Парвус.

Именно ему принадлежала идея обрушения финансовой системы империи. По его плану все активные пролетарии и сочувствующие революционному делу жители России должны были кинуться в банки и сберегательные кассы и одновременно забрать все свои деньги, тем самым пошатнув экономическую устойчивость государства. А дальше начнётся неконтролируемая паника и включится принцип домино, благодаря чему рухнет вся экономика.

Однако осуществить задуманное не вышло, экономика не рухнула, Троцкого арестовали. Парвус избежал этой участи и даже возглавил подпольный Совет рабочих депутатов. И вот здесь выяснилось, что амбициозный Парвус не обладает лидерскими качествами. Он был теоретиком, генератором идей, но далеко не лучшим вождём и руководителем. Деятельность Совета оказалась парализованной, Парвус вышел из его состава, а вскоре и сам был арестован. Однако приговор царского суда был на удивление мягким. Он получил всего три года ссылки и по пути в Сибирь бежал.

Парвус возвращался в Германию звездой европейского масштаба. В конце концов, у него почти получилось совершить революцию. Однако вскоре разгорелся серьёзный скандал, который сильно навредил его имиджу. Речь шла о похищенных деньгах, причём об очень крупной сумме. Парвус считался одним из литературных агентов писателя Максима Горького в Германии. По договорённости все деньги за постановку пьес Горького в Германии должен был получать Парвус. Себе за хлопоты он забирал 20%, Горькому отдавал тоже 20%, а остальное должно было идти в кассу большевиков.

Однако ни большевики, ни Горький этих денег, не увидели. Парвус заявил им, что потратил всю эту колоссальную сумму на некую прекрасную даму во время путешествия по Италии. Однако 130 тысяч марок, в растрате которых его обвиняли, были колоссальной суммой, позволявшей шиковать и кутить не только во время одного путешествия, на них можно было роскошествовать несколько лет.

Горький подал жалобу в ЦК немецкой социал-демократической партии, и в итоге дело Парвуса разбирал товарищеский суд. История с этим судом достаточно тёмная и до сих пор не до конца прояснённая. Согласно одним свидетельствам, Парвус вернул большую часть суммы Горькому чуть позже, согласно другим – так и не отдал ничего. В конечном счёте Парвус был исключён из партии с запретом на дальнейшую социал-демократическую политическую деятельность.

Наиболее правдоподобно эту историю можно объяснить двумя версиями. Либо Парвус и в самом деле просто украл эти деньги в личных целях, выбрав финансовое обогащение вместо политической деятельности. Либо Парвуса вывела из игры некая влиятельная сила, которая за ним стояла, так как его усилия понадобились на другом направлении. В пользу второй версии говор ит его последующее пребывание в Османской империи.

В Турции начался самый загадочный этап жизни Парвуса. Он оказался представителем концерна Круппа в Османской империи и очень быстро разбогател. Появление Парвуса в роли представителя огромного концерна Круппа выглядит весьма странным. Прежде всего потому, что Парвус был левым радикалом с весьма сомнительной репутацией как среди левых, так и в кругу консерваторов. А концерн Круппа – это надежда и опора всей Германии. Сам Крупп был убеждённым имперским патриотом. Что общего могло быть между этими людьми непонятно. Вполне очевидно, что подобное назначение Парвуса просто не могло состояться без особого решения сверху. Некоторые считали Парвуса агентом мировой закулисы.

Вторая русская революция, социалистическая, произошла в феврале 1917 года. 2 марта 1917 года, Николай II подписал акт об отречении в пользу своего брата Михаила. Последний отказался от титула на следующий день, доверив судьбу престола Учредительному собранию.

Временный комитет Государственной думы 1 (14) марта 1917 года сформировал Временное правительство России во главе с князем Г. Е. Львовым. Первый состав (2 марта-2-3 мая): беспартийные Г. Е. Львов и М. И. Терещенко, кадеты П. Н. Милюков, Н. В. Некрасов, А. А. Мануйлов, А. И. Шингарев, Д. И. Шаховской, октябристы А. И. Гучков и И. В. Годнев, прогрессист А. И. Коновалов, центрист В. Н. Львов, трудовик А. Ф. Керенский. В июле 1917 года в результате июльского кризиса князя Львова на этом посту сменил А. Ф. Керенский.

Временным это правительство называлось потому, что планировалась передача им всей полноты власти Учредительному собранию, выборы в которое были назначены на 17 сентября, но затем были перенесены на 12 (25) ноября 1917 года. Уже 12 (25) марта было образовано Особое совещание для подготовки проекта Положения о выборах в Учредительное собрание.

Английский премьер-министр Ллойд Джордж публично признал в парламенте, что свержение российской монархии было одной из целей, из-за которых западными демократиями была начата Мировая война для установления «новой эпохи в истории мира».

Затем наступила очередь следующей цели, ведь эта война была организована для взаимного ослабления и сокрушения трех крупнейших консервативных монархий Европы: российской, германской и австро-венгерской. Поэтому демократические «союзники» потребовали от Временного правительства продолжения войны.

Известно, что в канун Февральской революции в кассе большевиков было чуть больше 1 тыс. руб. – для захвата власти явно маловато. Ежемесячные членские взносы составляли в среднем 1 руб. 50 коп., а сама партия насчитывала 24—25 тыс. человек. По отчётам местных комитетов РСДРП (б) ЦК партии, опубликованным в советское время, взносы партийцев не превышали 10% доходов организаций.

Однако уже в апреле большевики были при деньгах и начали издавать 17 ежедневных газет общим тиражом 320 тыс. экземпляров. В Петрограде и Москве была создана Красная гвардия (в Северной столице – 20 тыс. бойцов, в Москве – 10 тыс.), бойцы и командиры которой получали в среднем 14 руб. в сутки. Откуда же взялись эти деньги?

В марте 1917-го в очередной раз дал денег партии богатый пролетарский писатель Максим Горький – 3 тыс. руб. Кроме того поступали щедрые частные пожертвования, которые были одним из главных источников финансирования деятельности РСДРП (б) между революциями. Деньги от богатых купцов поступали чаще всего после получения от «товарищей» недвусмысленных намёков на возможные неприятности (своего рода красный рэкет). Впрочем была и мода на «левизну». Как писал позднее большевик Леонид Красин, «считалось признаком хорошего тона давать деньги на революционные партии, и в числе лиц, довольно исправно выплачивающих ежемесячные сборы от 5 до 25 руб. (то е. до 300 руб. в год.), бывали не только крупные адвокаты, инженеры, врачи, но и директора банков, и чиновники».

Все эти годы Германия также прилагала немало усилий для сокрушения России как военного противника. Достоверно известно, что Александр Парвус, вернувшийся в Германию, уже в 1915 г. приставал к немецким дипломатам и чиновникам МИД с предложениями развалить Россию и свергнуть царя – разумеется, за деньги. Аппетиты Парвуса росли в процессе переговоров – сначала он требовал от немцев 2 млн золотых марок, потом – 5 млн, потом – 70 млн (в современных деньгах это примерно 28,70 и 980 млн долл.).

В 1950-е годы были опубликованы немецкие документы о финансировании всех российских революционеров и сепаратистов по плану Гельфанда-Парвуса (в марте 1915 года были выданы первые 2 млн. марок, а всего около 70 млн.). Так как временное правительство продолжало войну против Германии, то немцы и после Февральской революции не прекращали финансировать в России революционные силы.

Немецкие деньги шли через посольства Германии в нейтральных Дании и Швеции – послы передавали их частями другу Парвуса Якову Фюрстенбергу, тот переводил их из датских и шведских банков на петроградский счёт своей родственницы Евгении Суменсон в Русско-Азиатском банке под предлогом создания фармацевтического предприятия. Напомним признание германского статс-секретаря фон Кюльмана от 20 ноября 1917 года: «Лишь когда большевики получили от нас постоянный поток денег.., они были в состоянии укрепить свой главный орган „Правда“, вести энергичную пропаганду и значительно расширить поначалу небольшую основу своей партии».

В решающую фазу план по развалу России вошел, когда в 1917 в Россию из Германии прибыл В. Ленин с большой группой соратников, и приплыл на пароходе из США Л. Троцкий со своими единомышленниками.

3/16 апреля 1917 года на Финский вокзал в Петрограде прибыл поезд, в котором Ленин с женой, любовницей (Инессой Арманд) и ближайшими соратниками приехал из Швейцарии в Россию углублять революцию.

Многих удивило, что вагон их проехал через Германию, с которой русская армия не прекращала кровопролитную войну; однако немцы не только пропустили этот «русский вагон», но и обеспечили ему неприкосновенность в сопровождении представителей германского МИДа и спецслужб (почему его и назвали иронично «пломбированным вагоном», наподобие дипломатических грузов).

Петербургская газета «Общее дело» от 14.10.1917 года напечатала список приехавших с Лениным. Редактор, революционер Бурцев, уточняет, что это только первый поезд, за ним последовали еще два с сотнями пассажиров.

Список №1 лиц, проехавших через Германию во время войны:

Абрамович, Александр Емельянович

Абрамович, Мая Зеликов, род. 27 марта 1881 г.

Айзенбунд, Меер Кивов, род. 21 мая 1881 г. в Слуцке

Айзентук

Арманд, Инеса Федоровна, род. в 1879 г. в Москве

Бойцов Н.

Бриллиант, [Сокольников], Григорий Яковлевич, род. 02 августа 1888 г. в Ромнах

Гоберман, Михаил Вульфович, род. 06 сент. 1892 г. в Москве

Гребельская, Фаня, род. 19 апреля 1991 г. в Бердичеве

Константинович, Анна Евгениевна, род. 19 авг. 1866 г. в Москве

Кон, Елена Феликсовна, род. 19 февраля 1993 г. в Якутске.

Линде, Иоган Арнольд Иоганович, род. 06 сентября 88 г. в Голь-дингене

Мариенгоф, Анатолий Борисович, род. 1897—1962

Мириенгоф, Илья Давидович, род. 25 окт. 1877 г. в Витебске

Мириенгоф, Мария Ефимовна, род. 01 марта 1886 г. в Витебске

Пейнесон, Семен Гершович, род. 18 декабря 1887 г. в Риге

Погосская, Буня Хемовна, род. 19 июля 1889 г. в Рикинах (при ней – сын Рувим, род. 22 мая 13 г.)

Раввич, Сарра Наумовна, род. 01 августа 1879 г. в Витебске

Радомысльский, [Г. Зиновьев, Апфельбаум], Овсей Гершен Аронович, 20 сентября 1882 г. в Елисаветграде

Радомысльская, Злата Эвновна, род. 15 января 1882 г.

Радомысльский, Стефан Овсеевич, род. 17 сентября 1880 г.

Ривкин, Залман Бэрк Осерович, род. 15 сентября 1883 г. в Велиже

Розенблюм, Давид Мордухович, род. 09 авг. 1877 г. в Борисове

Сафаров, Георгий Иванович, род. 03 ноября 1891 г. в Петрограде

Сковно, Абрам Анчилович, род. 15 сентября 1888г

Слюсарева, Надежда Михайловна, род. 25 сент. 1886 г.

Сулишвили, Давид Сократович, род. 8 марта 1884 г. Сурам, Тифл. губ.

Ульянов, Владимир Ильич, род. 19 [10] апреля 1870 г. Симбирск, (Ленин)

Ульянова, Надежда Константиновна, род. 14 февр. 1869 г. в Петрограде

Усиевич, Григорий Александрович, род. 06 сентября 1990 г.

Харитонов, Моисей Мотъков, род. 17 февраля 1887 г. в Николаеве.

Цхакая, Михаил Григорьевич [Миха], род. 02 января 1865 г.

Шнейсон

70% этого списка составляют представители еврейской нации. В несколько раз большим был список №2 с аналогичным национальным составом «благодетелей русского народа». Многие из них станут членами партийного руководства, советского правительства, карательных органов, послами, видными литераторами и т. п. Некоторые из них – как Инесса Арманд, Луначарский и цареубийца Войков – по сей день покоятся рядом с телом Ильича у Кремлевской стены; их имена, как и многих других (Эренбурга, Усиевича и т.п.) все еще украшают улицы русских городов, есть и станция метро «Войковская».

Прибыв в Петроград, Ленин выдвинул знаменитые апрельские тезисы о «превращении буржуазной революции в социалистическую» с перехватом власти у Временного правительства. Тем не менее это правительство не только не воспрепятствовало прибытию большевиков в Россию, но и в дальнейшем практически ничего не сделало для их ареста. Даже летом после неудачной попытки большевистского переворота и после публикации данных о финансировании Ленина немцами (он с тех пор скрывался в Разливе), серьезных мер принято не было.

Арестованных ленинских соратников Керенский выпустил, разоблачившего их министра юстиции Переверзева отправил в отставку и прикрыл газету Бурцева, опубликовавшую информацию о пассажирах «пломбированного вагона».

Одновременно с ленинским вагоном отплыл аналогичный пароход из США, на котором в Россию через Атлантику двинулась большая группа таких же деятелей во главе с Троцким в сопровождении финансистов с Уолл-стрита. Пароход был задержан в апреле канадскими военными службами в Галифаксе, где «русских революционеров» интернировали, справедливо считая их планы выгодными Германии и мешающими успешному для Антанты завершению войны.

Но – удивительным образом! – вскоре все они были отпущены и прибыли в Россию. Произошло это после заступничества российского Временного правительства (!) с участием некоторых влиятельных фигур в Англии, Канаде и США (достаточно отметить, что паспорт Троцкому выдал президент США Вильсон).

Подробно эта история исследована Э. Саттоном в книге «Уолл-стрит и большевицкая революция». Значит, не только немецкие деньги и власти Германии сыграли роль, но в проезде революционеров в Россию была заинтересована более влиятельная сила: Уолл-стрит. Точнее – угнездившаяся в США финансовая олигархия (в терминологии И. А. Ильина – «мировая закулиса»).

Доказано, что «немецкие» деньги Ленина и «американские» деньги Троцкого в значительной мере происходили из одного источника. Немцы легко получали у еврейских банкиров в США (у Шиффа и др.) кредиты на революцию в России (причем выдавались они в нарушение американских законов и международного права – «не оказывать военных займов воюющим странам»).

Неудивительно, что при столь щедрой подпитке Троцкий и Ленин, прибыв в Россию, моментально забыли о своих прежних разногласиях и объединили усилия в подготовке захвата власти. Лишь в 1918 году их разные обязательства перед своими конкретными заимодателями привели к новым разногласиям относительно Брестского мира: Ленин отстаивал мир, выгодный немцам, тогда как Троцкий требовал продолжения войны на сокрушение Германии соответственно целям Антанты и США; убийство «троцкистами» германского посла Мирбаха и покушение Каплан на Ленина тоже можно рассматривать в этом ключе.

То, что немцы в условиях продолжающейся войны финансировали своих ставленников-большевиков, боровшихся против Временного правительства и разлагавших русскую армию, – понятно. Но почему же Уолл-стриту оказались более приемлемы не прозападное масонское правительство, видевшее Россию частью западного капиталистического мира, а радикальные марксисты-антикапиталисты Ленин с Троцким, которых направили в Россию сразу же после Февраля для перехвата власти.

Главной причиной этого было нежелание видеть Россию в качестве мощного геополитического соперника, стремительно развивавшегося два десятилетия перед революцией. Сокрушение монархии «мировая закулиса» изначально планировала для сокрушения российской мощи, а вовсе не для «освобождения народов России от царской деспотии». Россию предстояло максимально ослабить и превратить в колонию, взяв под контроль ее ресурсы как «величайшего трофея, который когда-либо знал мир» (слова из соответствующего меморандума одного из банкиров). А для этой цели разрушительный пыл марксистов годился лучше всего.

Российские же масоны-февралисты были использованы западными «братьями» лишь в качестве полезных идиотов. После Февральской революции Антанта еще какое-то время пользовалась ими для поддержания антигерманского фронта, затем для контроля над Белым движением и над эмиграцией, но западные ложи отказались их даже признать за «регулярное масонство» и не допустили к высшим степеням «посвящения».

Таким образом, наивным обещаниям Временного правительства о «бурном развитии России после сбрасывания оков царизма» не было суждено осуществиться. Лишившись легитимной верховной власти, русская армия разлагалась, крестьяне разбегались по домам делить землю, ширилась анархия («если нет Царя – все позволено») и уже к октябрю «власть лежала на улице» Большевики, развернувшиеся на щедрые «немецкие деньги», подхватили ее без особых усилий и жертв.

И уже в августе 1917 года, то есть еще при Временном правительстве, банкиры Уолл-стрита из собственного кармана (а не в счет немецкого кредита) выдали большевикам первый миллион долларов и послали в Россию группу своих представителей, которая была замаскирована под «гуманитарную миссию Красного Креста». И засланные «германские и американские агенты» устроили Октябрьскую революцию.

Идея создания Учредительном собрании, или демократического органа, который бы представлял интересы всех слоев российского общества и определял бы формы правления и пути развития страны, родилась задолго до Февральской революции. Планы по созыву Всенародного собора лелеяли декабристы, идею Учредительного собрания вынашивали и пропагандировали народовольцы. В 1903 году лозунг о необходимости созыва собрания включила в свою партийную программу РСДРП – будущая партия большевиков; под этим же лозунгом выступали многие партии, участвовавшие в русской революции 1905 года. И как только российский император Николай II отрекся от престола, началась работа по воплощению этой давней мечты революционеров в жизнь.

Ради исполнения этой мечты либералы и демократы оправдывали все – даже революционный террор, который захлестнул Россию в конце 19-го – начале 20 в. в. Доходило до того, что жестокие революционные убийства встречали наши либералы не с возмущением, а с благоговением, улыбками и злорадным шёпотом: «Нет, это не убийство! Если есть партия, идейная основа, – террор не убийство, это – апогей революционной энергии. Это не акт мести, но призыв к действию, но – утверждение жизни! Террористы – это люди наибольшей моральной чуткости». Что уж говорить, если мальчики и девочки из интеллигентных семей стремились пополнить ряды народовольцев, или попросту убийц-террористов.

После февральской революции подготовкой к выборам в Учредительное собрание занималось Особое совещание, которое к августу 1917 года сумело выработать Положение о выборах в Учредительное собрание. Причем в этом вопросе Россия внезапно оказалась впереди планеты всей: избирательное право было предоставлено практически всем, в том числе женщинам и военнослужащим!

Дело было нелегкое и первоначальная дата 17 сентября 1917 года была перенесена на 12 ноября, так что выбирать депутатов пришлось уже после Октябрьской революции.

До выборов в Учредительное собрание оставалось несколько дней, но было ясно, что большевики преимущества в Учредительном собрании не получат. Тогда новой властью повсюду начали ставиться препоны. По деревенским местностям вооруженные большевицкие солдаты разъезжали с угрозами. Опубликован написанный Лениным «Проект декрета о праве отзыва»: «В каждом избирательном округе Советы имеют право назначать в любой срок перевыборы в любые представительные учреждения, включая Учредительное собрание». 29 ноября Лениным, Сталиным и Стучкой подписан декрет об увольнении всего состава Всероссийской комиссии по делам о выборах в Учредительное собрание ввиду ее отказа работать совместно с СНК. Впредь до составления новой комиссии руководство делами по выборам возложено на Урицкого.

Большевик Потресов – один из основателей РСДРП говорил откровенно: «Мы возлагаем все надежды на Учредительное собрание, но и его можно так же расстрелять, как на днях был расстрелян Успенский собор; придет рота красногвардейцев, нацелится – и где ты, краса и гордость России?»

Видный большевик Володарский (Гольдштейн Моисей Маркович) разъяснял: «Учредительное собрание для нас не фетиш; может создаться положение, что мы должны будем противопоставить ему Советы..»

1 декабря Ленин заявлял в ЦИКе: «Нам предлагают созвать так, как оно было задумано; нет-с, извините! его задумывали против народа; мы ввели право отзыва, и Учредительное собрание не будет таким, как задумала его буржуазия. Мы выдвигаем прямое политическое обвинение против целой политической партии, кадетов; так поступали и французские революционеры; а против нас (в июле) не посмели этого сделать; пусть докажут, что партия кадетов не штаб гражданской войны».

Тут левый эсер Штейнберг возразил: «Можно арестовывать только по точному обвинительному акту, а не за принадлежность к партии».

На что Ленин безапелляционно высказал тезисы: «Если нужно будет, применим и французский террор, гильотину».. «Россия выросла из того, чтобы кто-нибудь управлял ею. Советы выше всяких парламентов, всяких Учредительных собраний.. Когда происходили выборы, народ выбирал не тех, кто выражает его волю, его желание».. «Нельзя делать из Учредительного собрания фетиш; мы требуем категорического признания Советской власти, а кто ее не признает, будем арестовывать».

В эти дни газета «День» писала: «Разгром Учредительного собрания, по-видимому, решенное дело, к Петрограду стягиваются разгоноспособные войска, латышские полки. Всероссийская комиссия по выборам в Учредительное собрание задержана арестантами в Смольном, их допрашивают: признаете ли вы до сих пор власть Временного правительства? согласны ли вы работать с СНК? (Комиссию якобы подозревают в том, что она пристрастно вела избирательную кампанию, на самом деле цель большевиков была одна- это дезорганизовать Учредительное собрание в последние дни перед открытием. Большевики уже видят, что и вместе с левыми эсерами им не иметь в Учредительном собрании большинства».

К Новому году прошли выборы и Россия получила-таки свое первое и единственное Учредительное собрание, в котором большинство мандатов – 40% – досталось эсерам, 24% – большевикам, чуть больше 7% – украинским эсерам и почти 5% – кадетам. Политический состав Учредительного собрания не оставлял никакого сомнения в том, что этот орган не станет беспрекословно следовать планам большевиков.

Большевики встревожились, они с этим мириться не собирались и незадолго до начала работы собрания «Правда» опубликовала ленинские «Тезисы об Учредительном собрании», гласившие, что партия большевиков считает этот орган буржуазным и недостаточно представительным с точки зрения рабочих и крестьян, а настоящая законодательная власть должна принадлежать Советам рабочих, солдатских и крестьянских депутатов.

Первое заседание Учредительного собрания было назначено на 18 января 1918 года, и с самого начала было понятно, что собрать всех депутатов, избранных к тому времени, к нужной дате не удастся, поскольку транспорт в разваливающейся стране работал с перебоями.

Газета «Дело народа»: «Большевики совершили октябрьский переворот под лозунгом „ускорения“ выборов в Учредительное собрание и, напротив, затормозили их расстройством почты, телеграфа, ж-д, захватом типографий; в ряде избирательных округов выборы были отложены на 2 и 4 недели. Декрет „партия кадетов вне закона“ и есть гражданская война».

Газета «Новая жизнь»: «Замыслили план разгрома УС по частям: сначала пошлем в тюрьмы кадетских депутатов, потом, если понадобится, правых социалистов, затем и умеренных. Трудовые классы разгадают этот заговор, шитый белыми нитками, народный ответ: руки прочь от хозяина земли русской!»

Еще 5 января, за две недели до начала работы Учредительного собрания, в Петрограде ввели военное положение, запрещавшее все митинги и манифестации. Несмотря на это, по призыву городской думы в день начала работы Собрания (18 января 1918 года) собралась большая праздничная манифестация, примкнули и солдаты-семеновцы, и потекли с оркестрами, знаменами и пением революционных песен к Таврическому дворцу. Несли лозунги и плакаты «Вся власть Учредительному собранию». Газета «Дело народа» писала, что собралось больше 100 тысяч, но большевистская «Известия» возражала – меньше 10 тысяч.

Подошли к Таврическому дворцу, но он закрыт и оцеплен латышскими стрелками. Попасть в Таврический вовсе невозможно, члены Учредительного собрания отказались от заседаний и обсуждают, что делать. Уехать всем из Петрограда и собраться в другом городе? Большевистские круги были сильно озабочены этим проектом.

Состоялся митинг перед дворцом (Родичев, Чернов), потом убедили латышских стрелков, что они не смеют не впустить депутатов Учредительного собрания в помещение. Однако большевик Урицкий объявил: в Таврический будут допускаться только те члены Учредительного собрания, которые получат удостоверения за его подписью, а удостоверения от Всероссийской избирательной комиссии для этого недействительны. Депутаты были возмущены, не хотят кланяться Урицкому; но по невозможности попасть в зал заседаний не состоялось и назначенное частное совещание членов Учредительного собрания.

Наконец, смогли войти внутрь, уже победа! С ними вошла публика и началось частное заседание депутатов. Признали, что хотя открыть Учредительное собрание пока неправомочны, за недостатком кворума, но и не будут считаться с диктатом Совета Народных комиссаров (СНК), который потребовал, что должно собраться 400 депутатов и открыть собрание может только сам СНК. Постановили собираться ежедневно в час дня, и депутаты сами решат, когда открыть Учредительное собрание.

На этот день 28-го предполагалось по городу много митингов в честь Учредительного собрания, но Военно-революционный комитет занял отрядами войск все театры и крупные общественные здания, где предполагались встречи. Митинги устраивали на улицах около тех зданий, но красногвардейцы пытались их разгонять. Вот резолюция решительно настроенных латышских стрелков, вызванных большевиками в Петроград: «Вызов нас в Петроград считаем выражением доверия к нам со стороны СНК; подтверждаем, что оправдаем все надежды!» Они, действительно, не остановились перед винтовочной стрельбой, в результате в Петрограде погибло около 20 человек, а в Москве как минимум в 2 раза больше.

Несмотря на эти трагические события, депутаты Учредительного собрания решили не отменять первого заседания. Оно открылось в Таврическом дворце с большим опозданием, только в пятом часу вечера: ждали представителей фракций большевиков и левых эсеров, составивших межфракционный союз. И с первых же минут стало очевидно, что рассчитывать на нормальную работу депутатам не приходится. Открывший собрание председатель ВЦИК Яков Свердлов в числе главных задач собрания назвал принятие внесенной большевиками «Декларации прав трудящегося и эксплуатируемого народа». Но первый пункт этого документа объявлял Россию республикой, что фактически лишало полномочий Учредительное собрание. Со всей очевидностью большинством голосов документ был отвергнут: его просто отказались обсуждать.

Такое решение депутатов Учредительного собрания сыграло на руку большевикам, которые, дождавшись резкого и критического выступления Владимира Ленина, покинули зал заседаний. Следом за ними после бурного и малопродуктивного обсуждения иных процедурных вопросов, сопровождавшегося не только скандалами и потасовками, но и угрозами оружием, что пару раз едва не привело к стрельбе, ушли и эсеры. Собрание лишилось кворума, тем не менее оставшиеся участники заседания решили продолжить работу и успели принять закон о земле, согласно которому она становилась общенародной собственностью, обращение к воюющим державам с призывом не допустить сепаратных мирных переговоров, и провозгласить Россию федеративной республикой. Впрочем, все эти решения уже ни на что не могли повлиять..

Во время принятия закона о земле произошла знаменитая сцена, вошедшая в отечественную историю под названием «Караул устал!». К этому времени покинувшие зал заседаний большевики провели в том же Таврическом дворце совещание Совнаркома, на котором обсудили основные тезисы декрета о роспуске Учредительного собрания. Там же было принято и решение принудительно прекратить работу Собрания, о чем нарком по военным и морским делам Павел Дыбенко дал соответствующее распоряжение начальнику охраны Таврического дворца матросу-анархисту Анатолию Железнякову.

В пятом часу утра тот вошел в зал заседаний, подошел к председательствующему эсеру Виктору Чернову и произнес (цитата по протоколу заседания): «Я получил инструкцию, чтобы довести до вашего сведения, чтобы все присутствующие покинули зал заседания, потому что караул устал». Обсуждение спешно свернули, назначив следующее заседание на пять часов вечера 19 января. Но к этому времени Таврический дворец уже был взят революционными матросами под охрану, и пришедших депутатов встречали дула пулеметов и стволы легких пушек. Учредительное собрание перестало существовать.

Формально первое и последнее в истории России Учредительное собрание было ликвидировано декретом, принятым ВЦИКом в ночь на 20 января. Десять дней спустя этот документ был одобрен на III съезде Советов, тогда же было принято решение исключить из всех советских документов упоминание об Учредительном собрании и указание на временный характер советских органов исполнительной власти. Сделано это было потому, что в первые дни после Октябрьской революции большевики, еще не уверенные до конца в прочности своего положения, включали оговорки «до созыва Учредительного собрания» во многие свои законодательные акты, и теперь их надо было привести в соответствие с действительным положением дел.

Разгон Учредительного собрания фактически обозначил начало Гражданской войны в России. У русской интеллигенции, которая много лет боролась за демократию, а это означало – отмену самодержавия и выборы в Учредительное собрание, у этой интеллигенции украли мечту! Большевики не только перехватили власть у Временного правительства, но и, что самое ужасное, разогнали Учредительное собрание! А ведь эта революционная организация, как и все остальные революционеры, боролась за власть под лозунгом «Вся власть Учредительному собранию»! Но все оказалось лицемерием и обманом, на деле эти революционеры боролись за собственную власть и свои тайные идеи, которые ничего общего с национальными идеями не имели.

Сторонники разогнанного большевиками Учредительного собрания отказались принимать это решение и стали одними из лидеров формирующегося Белого движения. В зоне восстания Чехословацкого корпуса в течение четырех месяцев действовал Комитет членов Учредительного собрания, который избрал своим военным министром адмирала Александра Колчака – будущего Верховного правителя России. Отдельные бывшие члены Собрания участвовали в Белом движении и в других регионах, а после окончания Гражданской войны практически все вынуждены были покинуть страну. К этому времени погиб каждый десятый из 707 избранных в декабре 1917 года депутатов Учредительного собрания. Это касалось и большевиков, и их оппонентов: в огне Гражданской войны сгорали и те, и другие. Но если среди первых погиб каждый второй, то среди вторых число погибших насильственной смертью составляло 85%.

Большевики не скрывали, что их целью является не просто социальное переустройство общества, а полное изменение его сознания, воспитание человека «свободного» от каких-либо, как они говорили, «религиозных предрассудков». Вместо этого народное сознание заполнялось надуманными идеями о мировой революции и строительстве «рая на земле» – коммунизма.

В. И. Ленин, как и другие большевистские вожди, ещё задолго до захвата власти высказывались о своей открыто богоборческой позиции. Вот цитата из письма Ленина Горькому, написанного еще в 1913 году: «Всякий боженька есть труположство – будь это самый чистенький, идеальный, не искомый, а построяемый боженька, всё равно. Всякая религиозная идея, всякая идея о всяком боженьке, всякое кокетничанье даже с боженькой – есть невыразимейшая мерзость, это самая опасная мерзость, самая гнусная зараза». Неудивительно, что, придя к власти, Ленин и его единомышленники начали с первых же дней бороться с тем, что считали «мерзостью» и «гнусной заразой».

Поэтому дело было совсем не в какой-либо оппозиции Церкви по отношению к новой власти. Любая религия, с точки зрения большевиков, отвлекала народ от коммунистических идей и была проявлением контрреволюционности.

Вспомним о жизни и судьбе первого патриарха советского времени – Тихоне.

Василий Иванович Беллавин (так звали Тихона в миру) родился в семье потомственного священника Псковской губернии в 1864 году. С детства он отличался религиозностью и спокойным, добродушным нравом. С детских лет он пошел по стопам отца, выучившись сначала в училище, потом – в семинарии, а затем – в Петербургской духовной академии. Его сверстники почему-то в шутку называли Василия «архиереем», «епископом» и «патриархом», хотя сам юноша даже не помышлял о монашестве. Однако в 26 лет он все-таки сделал судьбоносный выбор и был пострижен в монахи с именем Тихон.

Уже в 1897 году он был назначен епископом Люблинским в Царство Польское, а через год Тихона направили в Северную Америку. Здесь он занимался просвещением коренного населения Аляски, часто преодолевая пешком многие километры тяжелого пути. Он, будучи по жизни человеком добродушным и шутливым говорил впоследствии, что ему приходилось «вести кровавую, но не всегда победоносную борьбу с комарами». В Северной Америке (США и Канада) епископом Тихоном были открыты десятки православных церквей и первая духовная семинария, переведены на английский язык все богослужебные тексты.

Прослужив в далекой Америке до 1907 года, архиепископ Тихон был направлен в Ярославскую епархию, где старался уделять внимание каждому, даже самому отдаленному приходу. Так же себя он вел и в Виленской епархии, куда был переведен через 6 лет. За многолетние труды он был самим императором награжден бриллиантовым крестом на клобук (епископский головной убор). А когда пришла пора Тихону уезжать из Вильно на новое место служения, прощаться с ним пришли не только православные, но и глубоко уважавшие его католики и староверы.

Февральская революция 1917 года привела к тому, что церковь лишилась своего главы – императора. С этого момента Синод почти перестал влиять на церковные дела, а епархии стали самостоятельно выбирать себе епископов, как, например, в июне 1917 года, когда митрополитом Московским был избран Тихон.

В августе 1917 года в Москве открылся первый после двухвекового перерыва Всероссийский Поместный Собор, объединивший епископов, священников и простых верующих, которые должны были принять ряд важных решений, касающихся самоуправления Российской Церкви.

Поначалу, далеко не все участники Собора высказывались за восстановление патриаршества – против выступала группа демократически настроенных профессоров-богословов из числа мирян. Но уже за неделю до октябрьского переворота стало очевидно, что сторонников восстановления патриаршества явно больше, нежели противников. «Петр Великий оставил Церковь вдовствующею на 200 лет, – замечал крестьянин Тихон Гаранин. – Если еще и мы оставим Церковь вдовствующею, то какому суду мы будем подлежать?..»

«А между тем, – писал делегат Поместного Собора архиепископ Иларион (Троицкий), – назревали события, свидетельствовавшие о серьезной болезни российского государственного организма. 28 октября в Москве было первым днем кровопролитного междоусобия. Загремела по улицам Москвы стрельба, загрохотали орудийные выстрелы. Исторический Кремль подвергался вместе со своими святынями небывалой опасности разрушения. Не без влияния этих ужасных событий Собор решил немедленно осуществить свое постановление касательно патриаршества, а потому немедленно приступил к избранию Всероссийского Патриарха». Прения по этому вопросу были прекращены, и большинство делегатов сошлось во мнении о необходимости восстановления патриаршества. Наиболее ярко мнение православного люда на Соборе выразил один из депутатов-крестьян: «У нас больше нет Царя, нет отца, которого мы любили; Синод любить невозможно, а потому мы, крестьяне, хотим Патриарха».

По итогу голосования были выбраны трое кандидатов, в том числе и митрополит Тихон, который оказался третьим по числу голосов. Однако избрание патриарха решили отдать на волю жребия.

5 (18) ноября 1917 года в Храме Христа Спасителя было многолюдно. Посреди храма стояла Владимирская икона Божией Матери, а перед ней – ларец с бумажками, на которых были написаны имена кандидатов. Из алтаря вышел древний монах – отец Алексий из Зосимовой пустыни. Он трижды перекрестился и вытянул из ларца бумажку. Один из митрополитов громко провозгласил имя избранного патриарха: Тихон.

Новый патриарх Московский и всея России осознавал, что в непростое время ему выпало управлять русской церковью и ответил на свое избрание так: «Ваша весть об избрании меня в патриархи является для меня тем свитком, на котором было написано: «Плач, и стон, и горе». Таким образом 5 (18) ноября 1917 года, после почти двухсотлетнего перерыва в Российской Церкви было восстановлено патриаршество, отмененное Петром I.

Однако большевистская власть церемониться с религией не собиралась. Уже в одном из первых советских декретов – в «Декрете о земле», принятом на второй день Советской власти, были предусмотрены масштабные антицерковные мероприятия. Была провозглашена национализация всех земель: наряду с помещичьими, удельными, земель монастырских и церковных со всем «живым и мёртвым инвентарем», усадебными постройками и всеми принадлежностями. Всё это переходило в распоряжение местных Советов.

Первым канонизированным мучеником, пострадавший от новой власти, стал протоиерей Иоанн Кочуров, который был расстрелян в Царском Селе уже 31 октября 1917 года. Волны гонений шли по нарастающей. Сначала – «красный террор», где священника просто могли убить для устрашения населения либо в качестве заложника. Советская пропаганда ставила духовенство в один ряд с классовыми врагами – буржуазией, дворянами, офицерами, «кулаками». А местные власти рассуждали так: раз священник относится к стану классовых врагов, то почему он еще жив? И пастырей нередко ликвидировали по произволу местных советов только за социальное происхождение.

Было огромное количество случаев, когда красноармейцы или «красные партизаны» (часто попросту бандиты, которых в СССР тоже героизировали), занимая село или входя в монастырь, попросту расстреливали священников и монахов, даже не разбираясь в их политических предпочтениях.

Бывали и другие случаи, когда за священников вступалась паства. Яркий пример – священноисповедник Георгий Коссов, духовный сын преподобного Амвросия Оптинского. Он был любим крестьянами и много для них сделал: построил школу, приют для девочек-сирот. Да и святость его была очевидна, сам Иоанн Кронштадтский советовал обращаться к отцу Георгию. И одна за одной попытки арестовать этого пастыря проваливались: народ вставал на его защиту стеной. Хотя от ареста в конце 1920-х годов праведника это не уберегло, все же он умер своей смертью. А вот любимый петроградской паствой протоиерей Философ Орнатский, арестованный в 1918 году, мученической смерти не избежал. Толпы народа, пришедшие к зданию ЧК, так и не смогли добиться его освобождения.

19 января (1 февраля по н. ст.) 1918 года Патриарх Тихон, в ужасе от творимого большевиками, написал и опубликовал своё знаменитое Воззвание, известное в народе под названием «Анафема». Оно, в частности, гласило: «Забыты и попраны заповеди Христовы о любви к ближним: ежедневно доходят до нас известия об ужасных и зверских избиениях ни в чем неповинных и даже на одре болезни лежащих людей, виновных только разве в том, что честно исполняли свой долг перед родиной, что все силы свои полагали на служение благу народному. И все это совершается не только под покровом ночной темноты, но и вьявь при дневном свете, с неслыханною доселе дерзостию и беспощадной жестокостию, без всякого суда и с попранием всякого права и законности.

Опомнитесь, безумцы, прекратите ваши кровавые расправы. Ведь то, что творите вы, не только жестокое дело, это – поистине дело сатанинское, за которое подлежите вы огню геенскому в жизни будущей – загробной и страшному проклятию потомства в жизни настоящей – земной.

Властию, данною нам от Бога, запрещаем вам приступать к Тайнам Христовым, анафематствуем вас, если только вы носите еще имена христианские и хотя по рождению своему принадлежите к Церкви православной.

Заклинаем и всех вас, верных чад православной Церкви Христовой, не вступать с таковыми извергами рода человеческого в какое-либо общение».

Далее речь шла о зверствах и гонениях, которым изверги рода человеческого и безбожники подвергают церковь и т. д.

К этому моменту большевики уже взяли под контроль все газеты, поэтому в прессе «Анафема» не публиковалась. Однако о ней быстро стало известно, поскольку послание напечатали в церковной типографии.

Советской власти очень не нравились выступления патриарха – он клеймил ее беззакония, будь то «красный террор», расстрел царя или массовое вскрытие мощей святых. Он был чуть ли не единственным человеком, который открыто осмеливался осуждать Советскую власть. Большевики точили на Тихона зуб и даже назвали его в «Известиях» «врагом номер один».

Кульминацией антицерковного законотворчества большевиков в первые месяцы после переворота стал ленинский «Декрет об отделении Церкви от государства и школы от Церкви», опубликованный 23 января 1918 года. Этим декретом у Церкви не только отнималось право владеть собственностью, но она вообще лишалась прав юридического лица, то есть-де-юре Церкви, как единой организации, больше не было. Церковь, как организация, оказывалась вне поля легальности, вне советских законов. Теперь преподавание религии в школах запрещалось. Это положение оставалось в действии вплоть до 1990 года, то есть практически до самого конца существования советской власти.

Несмотря на смелость своих выступлений, патриарх Тихон был тихим и добрым человеком. В быту оставался непритязателен и ходил в простой одежде. Он любил прогулки, художественную литературу и.. кошек. По воспоминаниям одного из посетивших его современников: «Но вот выходит… большой серый кот, ложится на ковер и, мурлыча, принимает самые беззаботные позы. Отлегло у нас от сердца, ибо невольно думалось, что если даже домашние животные чувствуют себя в покоях владыки (Тихона) спокойно, то тем более окружающие его и встречающиеся ему люди должны были чувствовать себя так же».

С 1918 года началось неслыханное ограбление русской церкви. В звоннице Ивана Великого в Московском Кремле хранилась так называемая «Патриаршья ризница», то есть все сокровища, которые были накоплены патриархами всея Руси: подарки им, патриархам, сделанные за многие века другими государствами, или русскими царями, монастырями, церквами. Там было и художественное шитье, и древние иконы, а главным образом золото и драгоценные камни в виде иконных окладов, риз, панагий, митр, чаш, крестов. По теперешним понятиям трудно сейчас и вообразить, сколько же стоила в переводе на деньги, не говоря уже о художественной, исторической и научной ценности, эта ризница. Но вот, в один прекрасный день появилось в газете маленькое сообщеньице, будто ночью вся ризница украдена. Подъехали, де, неизвестные лица на грузовике и все увезли. Это кто же в 1918 году в столичном Кремле, охраняемом латышами и специальными курсантами, мог приехать на грузовике и спокойно увезти патриаршью ризницу? Куда же смотрел «железный Феликс» с его ЧК? И почему же так и кануло все, как в воду, без попыток догнать, найти, раскрыть преступление? Очевидно это было просто плохо придуманное объяснение этого неслыханного грабежа. Большевики спешили хапать, ведь хоть и захватили они власть, но полной уверенности, что продержатся долго, еще не было.

Для того чтобы ограбить русские монастыри, был найден другой благовидный предлог: помощь голодающим. В начале 20-х годов в России разразился страшнейший голод, от которого ежедневно умирали люди. В народе говорили, что страшный голод является наказанием за осквернение властями мощей в 1919 году. Но, есть этому объяснение более рациональное: голод был организован самими революционерами, так как хлеб из деревень вывезли во время грабительских продразверсток, да и пахать стало не на чем из-за массового изъятия лошадей. Наконец, неблагоприятные погодные условия. Ужасы этого голода описаны в книге А. Неверова «Ташкент – город хлебный», в начале 1920-х годов правда еще прорывалась. Там показана постоянная смерть, которую мальчик видит в своей деревне. Потом он едет в Ташкент за хлебом и по дороге тоже видит смерть: умирают дети, взрослые. Его постоянно высаживают из поездов, но он добирается до Ташкента, а потом возвращается домой к уже умершей семье.

В годы мировой войны в России не было нехватки продовольствия, так как она, как и до войны, по-прежнему оставалась самым крупным его производителем. Из-за военных действий, как на суше, так и на море, его экспорт на мировой рынок сильно сократился. И поэтому зерно на складах, элеваторах и холодильниках хранилось в достаточном количестве.

Но все это не нравилось пришедшим к власти большевикам, так как в сытой стране их утопия коммунизма не могла получить никакой поддержки у народа. План состоял в следующем. Изъяв все продовольствие у населения, коммунисты получали возможность его строгого распределения по своему усмотрению. Так, следуя правилам древних восточных деспотов, они решали свою проблему: «У кого в руках хлеб, у того и власть». Известно, что человек без хлеба жить не может. Он будет работать на того, кто этот хлеб ему дает. А чтобы он дорожил этим в условиях страшного голода, хлеба надо ему давать столько, чтобы он только-только не умирал и при этом не мог никому оказывать помощи.

Кроме того была установлена категория людей, так называемых «лишенцев», которым не предусматривались никакие пайки. «Лишенцев» не брали никуда на работу, а поэтому они были лишены пропитания. Так коммунисты уничтожали интеллигенцию и всю прочую им неугодную часть населения, которая им мешала. Правда, у тех оставалась еще одежда, обувь и всевозможные золотые безделушки и изделия, которые те вынуждены были обменивать на хлеб у тех же коммунистов и их агентов, у которых хлеба было полно.

Коммунисты, отнимая хлеб у крестьян, говорили им, что он пойдет голодающим городам, а в городе объясняли рабочим, что кулаки в деревне не дают специально рабочим хлеб, намереваясь их уморить голодом. Так путем подлого словоблудия они обманывали тех и других, сами организуя голод, как в городах, так и в сельской местности.

Голод был создан искусственно, на самом деле элеваторы все забиты хлебом и взяты под контроль ВЧК. Хлеба было много, им хорошо кормили китайцев, латышей, немцев, австрийцев, мадьяр и других наемных «интернационалистов», задачей которых было держать силой оружия голодное и ослабленное население России. Большая часть продовольствия вывозилась из страны заграницу, другая лежала на складах, третья просто сжигалась.

Весна 1922 года стала последней для активной публичной жизни В.И.Ленина. В марте он в последний раз выступил на партийном съезде. Вскоре он тяжело заболеет (застарелый сифилис, по мнению историков) и с тех пор вплоть до смерти уже руководил страной фактически дистанционно.

В том же марте 1922 года он выпустил секретное письмо членам Политбюро. Оно состояло из дальнейших указаний по реализации декрета об изъятии церковных ценностей, выпущенного 23 февраля. Но этот документ сыграл ещё одну глобальную роль, масштабы которой оцениваются уже не золотом и рублями, а человеческими жизнями. Выдержки из него стоит обнародовать. Речь в нем идет не о том, чтобы накормить голодающее население, а о том, чтобы воспользоваться организованным голодом и ограбить церкви и монастыри, присвоить богатства, накопленные Россией за многие века:

«Именно теперь и только теперь, когда в голодных местах едят людей и на дорогах валяются сотни, если не тысячи трупов, мы можем (и поэтому должны) провести изъятие церковных ценностей с самой бешеной и беспощадной энергией, не останавливаясь перед подавлением какого угодно сопротивления… Нам во что бы то ни стало необходимо провести изъятие церковных ценностей самым решительным и самым быстрым способом, чем мы можем обеспечить себе фонд в несколько сотен миллионов золотых рублей… Взять в свои руки этот фонд в несколько сотен миллионов золотых рублей (а может быть, и несколько миллиардов) мы должны во что бы то ни стало. А сделать это с успехом можно только теперь. Все соображения указывают на то, что позже сделать это нам не удастся, ибо никакой иной момент, кроме отчаянного голода, не даст нам такого настроения широких крестьянских масс, который бы либо обеспечил нам сочувствие этих масс, либо по крайней мере обеспечил бы нам нейтрализование этих масс в том смысле, что победа в борьбе с изъятием ценностей останется безусловно и полностью на нашей стороне… Поэтому я прихожу к безусловному выводу, что мы должны именно теперь дать самое решительное и беспощадное сражение черносотенному духовенству и подавить его сопротивление с такой жестокостью, чтобы они не забыли этого в течение нескольких десятилетий. Самую кампанию проведения этого плана я представляю следующим образом:

Официально выступать с какими бы то ни было мероприятиями должен только тов. Калинин (вот зачем понадобился в тогдашнем правительстве единственный русский – всесоюзный староста), – никогда и ни в каком случае не должен выступать ни в печати, ни иным образом перед публикой тов. Троцкий.

Посланная уже от имени Политбюро телеграмма о временной приостановке изъятий не должна быть отменяема. Она нам выгодна, ибо посеет у противника представление, будто мы колеблемся, будто ему удалось запугать нас (об этой секретной телеграмме, именно потому, что она секретна, противник, конечно, скоро узнает).

В Шую (в маленьком городке Шуе верующие воспротивились изъятию церковных ценностей, П.Р.) послать одного из самых энергичных, толковых и распорядительных членов ВЦИК или других представителей центральной власти (лучше одного, чем нескольких), причем дать ему словесную инструкцию через одного из членов Политбюро. Эта инструкция должна сводиться к тому, чтобы он в Шуе арестовал как можно больше, не меньше, чем несколько десятков, представителей местного духовенства, местного мещанства и местной буржуазии по подозрению в прямом или косвенном участии в деле насильственного сопротивления декрету ВЦИК об изъятии церковных ценностей… Политбюро даст детальную директиву судебным властям, тоже устную, чтобы процесс против шуйских мятежников был проведен с максимальной быстротой и закончился не иначе, как расстрелом очень большого числа самых влиятельных и опасных черносотенцев г. Шуи, а по возможности так же и не только этого города, а и Москвы и нескольких других духовных центров… Чем большее число представителей реакционной буржуазии и реакционного духовенства удастся нам по этому поводу расстрелять, тем лучше. Надо именно теперь проучить эту публику так, чтобы на несколько десятков лет ни о каком сопротивлении они не смели и думать…»

Таким образом, основное золото России, основное ее серебро, основные ее жемчуга, рубины, бирюза, вообще драгоценные камни, находящиеся не в частных руках, были изъяты уже в первые годы так называемой советской власти. В это же время были вскрыты и распотрошены все царские гробницы. Есть точные сведения, что Свердлов и Луначарский лично присутствовали при вскрытии царских гробниц. Говорили, что с научными целями. А на самом деле неприкрытая алчность, ненасытная жажда золота, драгоценных камней, сокровищ.

В одной только Троице-Сергиевой лавре были сосредоточены сокровища, которых было бы достаточно, покупая на них хлеб за границей, три года кормить всю Россию. Кадки жемчуга, бочки рубинов. Выгребли все подчистую. Почему же не прекратился голод? Если хватало одной лавры, чтобы накормить Россию, то куда пошли сокровища из сотен других монастырей? Из Юрьева монастыря в Новгороде была изъята в числе прочих сокровищ икона Знамения Божьей Матери, вырезанная на огромном изумруде.

Немногим беднее Троице-Сергиевой лавры были те же Соловки, Валаамский монастырь, Киево-Печерская лавра, Оптина пустынь, Почаевская лавра, Александро-Невская лавра, многочисленные монастыри Москвы. Ограбленных монастырей были сотни, а ограбленных церквей десятки тысяч. Но ведь придумали большевики-коммунисты благовидный предлог: борьба с голодом.

Ну какой священник, епископ, митрополит будет возражать против борьбы с голодом? Патриарх Тихон повелел создать Церковный комитет помощи голодающим, куда собирались деньги и продукты. Кроме того, он обратился к западным странам и тамошним священнослужителям, благодаря чему в Россию поступило помощи на более чем 50 миллионов долларов. Однако большевики, желавшие ликвидации и Церкви, и ненавистного Тихона, не поощряли деятельность патриарха и решили пойти на это изъятие церковных ценностей, якобы в пользу голодающих, которое безусловно вызвало протесты верующих и священников.

Дело в том, что церковь совсем не отказывалась от помощи, а наоборот пошла на добровольную сдачу ценностей. Однако кощунством было сдавать богослужебные предметы (чаши, Евангелия), на что верующие пойти не могли. Однако большевики с напором врывались в храмы и полностью опустошали их. Все это и вызывало протесты, которые подавлялись силой. Множество священников и епископов было обвинено в отказе помогать голодающим, за что были посажены в тюрьмы и даже расстреляны.

Приходили в кожаных куртках, сдирали с икон золотые и серебряные ризы, сваливали их в кучу, комкали и уносили. Точнее увозили, потому что это было тяжело и громоздко. При этом грабить церковь необходимости не было: в годы страшного голода коммунистическое государство находило средства для помощи своим боевикам по всему миру. И что еще печальнее, церковные ценности голодающим не помогли. Собрать золото и серебро, переплавить, продать за границу – все это дело небыстрое.

Добрались власти и до патриарха. В мае 1922 года Тихон был помещен под домашний арест в Донском монастыре. Здесь он прожил в изоляции до июня 1923 года. Его часто вызывали на допросы на Лубянку, где Тихон подвергался запугиванию, давлению и провокациям. Сам патриарх старался сохранять при этом чувство юмора: на двери своей комнаты он повесил надпись: «По вопросам контрреволюции не беспокоить». Этот арест вызвал волну возмущения не только в России, но и за рубежом, и даже привел к ухудшению отношений с рядом стран (например, с Англией).

Советская власть решила разрушить церковь изнутри, для чего поощряла церковный раскол и появление священников-«обновленцев», поддерживавших их реформы. Они чуть было не получили полную власть в Церкви во время ареста патриарха, из-за чего Тихону пришлось пойти на уступки власти, лишь бы выйти на свободу и спасти истинное православие. В июне 1923 года он выпустил заявление, в которым объявлял: «Признавая правильность решения суда о привлечении меня к ответственности.. за антисоветскую деятельность, я раскаиваюсь в этих проступках против государственного строя и прошу Верховный суд изменить мне меру пресечения, то есть освободить меня из-под стражи. При этом я заявляю Верховному суду, что я отныне Советской власти не враг. Я окончательно и решительно отмежёвываюсь как от зарубежной, так и внутренней монархическо-белогвардейской контрреволюции».

Эти слова были спокойно восприняты в верующем мире, все понимали, что Тихон принял это заявление под давлением. Сам Тихон объяснял так: «Пусть погибнет имя мое в истории, лишь бы Церкви была польза». Так или иначе, но патриарх все-таки был выпущен на свободу.

Содержание под стражей, несколько покушений (в 1919 году женщина напала на него с ножом; в 1923 году его чуть было не прибили дубиной во время службы; в конце 1924 года в доме Тихона был убит его помощник Яков Полозов, которого, видимо, по ошибке приняли за патриарха), обострившиеся болезни подкосили его здоровье: в начале 1925 года он слег в частную больницу. 7 апреля Тихону стало хуже и он скончался поздним вечером, сказав перед этим: «Теперь я усну… крепко и надолго. Ночь будет длинная, темная-темная..» На похороны патриарха собрались толпы народу, среди которых были все слои населения, от крестьян и рабочих до священников и интеллигентов. Патриарх Тихон (Беллавин) был, пожалуй, самым влиятельным религиозным деятелем первых лет после революции, потому что он объединял всех и был глубоко уважаем и внутри России, и за ее пределами.

В 1989 году святейший патриарх Тихон был причислен к лику святых. Это было признание его мужественного подвига, который он каждодневно совершал, будучи руководителем Церкви в самом начале времени атеизма и безбожия. Можно даже сказать, что он был влиятельнее и выше и большевиков, и «белых», потому что объединял народ, а не разделял его.

Как сказано, с первых дней большевистского переворота церковь и ее служители стали повергаться жесточайшим гонениям. Церкви закрывались, священники уничтожались, все это делалось, чтобы лишить русских людей их духовной основы- православия.

В 1919 году В.И.Ленин подписал указ о борьбе со священниками и церковью: «Попы- это враги народа, их надо вылавливать и немилосердно истреблять! Церкви закрывать, опечатывать или превращать в склады». После этого указа всего за 2 года 60000 священнослужителей было арестовано, из них 5000 расстреляно. Объяснение этому было простое: те классы, которые были поддержкой старому царскому режиму теперь рассматривались как реакционные и враждебные. Ведь дворянство, интеллигенция, крепкое крестьянство, священнослужители, купечество в основной своей массе не могли сочувствовать большевистскому перевороту и были его явными или скрытыми противниками. И это хорошо понимал Ленин и его правительство, и поэтому объявили с ними беспощадную борьбу.

Моя старенькая бабушка, родившаяся в 1890 году вспоминала: «Да знаешь ли ты, кто пошел в нашем селе в революцию? Самые непутевые из местных жителей- пьяницы, бездельники, бродяги, попрошайки, воры. А обычным крестьянам революция эта была ни к чему, она для них трагедией обернулась». О том же вспоминали и местные краеведы: все те достижения, которые рапортовались наверх в первые годы после революции, были результатом разграбления этим люмпеном дворянских имений и церквей.

В Красном Холме, где родилась моя бабушка, жила-была выдающаяся семья- купцов Бородавкиных. Неправда ли, некрасивая фамилия – Бородавкины? Но уже давно замечено, что не фамилия красит человека, а его дела. А купцы Бородавкины сделали необычайно много для заштатного маленького городка Красный Холм и следы их замечательных деяний здесь можно видеть повсюду.

Красный Холм в начале прошлого века был небольшим поселением, в котором проживало около двух с половиной тысяч человек, в основном, семьи купеческие и духовного звания. Дворяне и разночинцы составляли меньшинство. Крестьяне в деревнях имели с купцами теснейшие связи как с работодателями и основными скупщиками сельхозпродукции. С устройством железной дороги от Красного Холма до Весьегонска экономическая жизнь города оживилась, но, по сути своей, Красный Холм оставался типичным представителем тихой и трудолюбивой русской глубинки – заштатным городом Весьегонского уезда Тверской губернии.

Своей духовной закваской город обязан древнему Николо-Антониеву монастырю, будучи некогда поселением, приписанным вместе с церквами к этой святой обители. В начале 20-го века в городе действовали три собора и кладбищенский храм. Местные купцы Бородавкины были главными храмостроителями и благотворителями города и Николо-Антониева монастыря. До революции они занимались торговлей мануфактурой и бакалеей, а также заготовкой яиц для отправки за границу – в сезон набиралось до тридцати вагонов. У них были свои магазины в Санкт-Петербурге и в Красном Холме, сто десятин земли, а в предреволюционные годы купец Бородавкин председательство в биржевом комитете Санкт-Петербургской яичной, масляной и курятно-яичной биржи.

В историческом очерке священника Льва Крылова (изд. 1913 г.) рассказывается о подвижнических трудах в церковном строительстве купцов братьев Бородавкиных. С их именами связаны расширение и роспись Николо-кладбищенского храма, строительство при храме новой колокольни, возведение величественного собора в честь Владимирской иконы Божией Матери рядом с Преображенским собором, строительство колокольни Свято-Троицкого собора.

Известен поступок одного из братьев Бородавкиных – Василия Матвеевича. Находясь на одре смертельной болезни, он озаботился тем, чтобы из его золотых медалей, полученных в награду за службу, была сделана лжица для преподания Святых Таин, которую он пожертвовал собору» (Лжица – это небольшая ложка с крестом на конце рукояти, которая употребляется в православном обряде для преподания причастия из потира верующим. А потир – глубокая чаша для освящения вина и принятия Святого Причастия. Начиная с 4 века, лжица и потир изготовлялись из золота или серебра).

Этот поступок тяжело больного купца Бородавкина – свидетельство его глубокой религиозности и преданности православной церкви. У его сына Матфея и его жены Софии Бородавкиных 29 декабря 1878 года родился сын Сергей – будущий мученик Сергий. Мальчик жил и рос в городе Красный Холм, окончил городское училище, а затем сельскохозяйственные курсы в Петербурге. Моя милая бабушка, которая родилась в том же городке в 1890 году несомненно эту семью хорошо знала.

С 1912 года Сергей Матвеевич занимал должность бухгалтера в городском общественном банке, был гласным городской думы, заместителем члена городского присутствия по налогу с недвижимых имуществ и потомственным почетным гражданином города. После крушения монархии и прихода к власти Временного правительства в Красном Холме для поддержания порядка в городе и уезде в 1917 году был создан временный исполнительный комитет под председательством Сергея Матвеевича. То есть никаким контрреволюционером он не был, выступал за прогрессивные реформы и преобразования.

Но согласно большевистской установке не только интеллигенция, но и купечество должно было быть полностью ликвидировано. Какой, спрашивается, вред народу в целом могло приносить купечество? Оно торговало, снабжало народ рыбой, говядиной, яйцами, тканями, обувью, раками, икрой, всеми без исключения товарами, которые продавались в бесчисленных магазинах и лавках, в трактирах и ресторанах, на многочисленных ярмарках. Причем снабжали в изобилии, по доступным и дешевым, как известно, ценам, ибо цены дореволюционной России, равно как и разнообразие товаров, кажутся теперь баснословными.

Так какой же от купца был вред народу, почему ради блага народа всех купцов большевикам надо было ликвидировать? Дело в том, что купечество мешало не народу, а революционерам, захватившим власть. Купечество никак не вписывалось в железную схему придуманного ими государства. А раз не вписывается – значит, убрать. В самом деле – при наличии купечества нельзя ни посадить народ на паек на многие десятилетия, ни инспирировать голодовку где-нибудь на Украине, чтобы только самим распоряжаться этими рубликами. И в трудовые армии тоже не вписывались купцы.

И все время возникает вопрос, как же, почему же большевикам все это удалось? Ведь огромная страна, много народу. В чем же была их сила, если не опора на самые широкие массы и на самые разные слои населения? Их главная сила была, как ни странно, в наглости. Может быть, слово это покажется грубоватым, но попробуем прояснить самую мысль. Если хотите, их сила была, как ни странно, в презрении к тем самым широким массам и вообще к захваченной стране и ее народу. Когда Горький стал заступаться за интеллигенцию и сказал Ленину, что это все-таки мозг нации, Ленин рассмеялся и ответил, что это не мозг, а «говно» (буквально) и что «пора бы вам понять, дорогой Алексей Максимович, что политика вообще дело грязное и кровавое».

В людях, привыкших к режиму дореволюционной России, жило убеждение, что если они ни в чем не виноваты, не преступили закона, то и сделать с ними ничего не могут и не имеют права. Никому не пришло бы в голову, что можно всех бывших министров погрузить на пароходишко и затопить посредине Невы. Что можно войти в дом и на глазах у хозяев все из него унести, а самих хозяев выгнать, а то и убить.

Сила их состояла в резком, внезапном и вот именно в наглом нарушении, так сказать, всех правил игры, рассчитанных на гуманных, доверчивых, верующих в справедливость, правосудие, законность людей. Можно назвать это внезапным попранием законности, которого нельзя было ожидать в дореволюционном обществе.

Первые дни никто всерьез не воспринял шайку, захватившую власть и называвшую себя большевиками. Шептались, отсиживались по домам с одним расчетом: «Посмотрим, что будет дальше». А дальше немедленно, через полчаса после захвата власти, начали убивать, но убивать массово, поражать в нервные центры, парализовать. Это все равно, как если бы два человека, пусть даже и враги друг другу, сели бы играть в шахматы, один размышлял бы над ходом, а другой взял бы и шарахнул своего противника бутылкой по голове. Вот и выиграл. Очень легко и просто. Сошлемся опять-таки на Ленина: «Понятие диктатуры означает не что иное, как ничем не ограниченную, никакими законами, никакими абсолютно правилами не стесненную, непосредственно на насилие опирающуюся власть» (т. XXV, стр. 441).

Надежда Яковлевна Мандельштам, сожалея о множестве репрессированных и посаженных в лагеря евреев в 30-х годах 20-го столетия, правильно сообразила: «Кто же знал, что, отменяя всякую законность в первые годы революции, мы отменили ее и для себя!»

В 1920 году Сергей Матвеевич овдовел. В возрасте 35 лет умерла жена, с ним остались четверо детей 10—14 лет. В это неспокойное время родственники забирают детей в Петроград. В этом же году большевики производят полную конфискацию имущества, принадлежащего семье. Сергей Матвеевич смиряется, пытается приспособиться к новой ситуации. В 1921 году он вступает во второй брак, в котором рождается трое детей. В годы НЭПа Сергей Матвеевич с супругой держали небольшой магазин игрушек. Когда начались поиски классовых врагов, семья Бородавкиных уезжает к детям в Петроград. Там в 1930 году Сергей Матвеевич был арестован и отправлен на два года в ссылку на Урал.

Был сослан и его родной брат Василий Матвеевич. Время доносов и поисков классовых врагов продолжается. Кулаки, бывшие купцы и служители Церкви для новой власти становятся «агентами троцкистских и фашистских заговоров». В 1933 году Сергей Бородавкин возвращается из ссылки в родной Красный Холм и воссоединяется с семьёй.

В начале 30-х годов прошлого века величественный Троицкий храм в центре города был разрушен большевиками. Уцелела лишь находящаяся рядом высокая полуразрушенная колокольня, которая использовалась членами ДОСААФ для парашютных прыжков. Сергей Бородавкин становится скромным старостой Николо-кладбищенского храма. Церковный староста – человек из мирян, ведающий хозяйством церковной общины. Первая обязанность церковного старосты состояла в приобретении свечей и хранении церковной кассы, затем старосты стали ведать ремонтом храма, сбором пожертвований и наблюдением за порядком.

Это было решение человека, продолжавшего путь служения церкви и богу в это тяжелое время. Пять лет трудился Сергей Матвеевич Бородавкин в церковной должности. В середине февраля 1938 года он был снова арестован. Из протокола допроса от 17 февраля:

– Назовите Ваши связи в Краснохолмском районе, а также вне района.

– В городе Красный Холм я имею сестру Антонину Матвеевну Комендантову, и вне Краснохолмского района я имею брата Бородавкина Василия Матвеевича, который проживает в городе Ярославле, но где работает, я сказать не могу, так как переписки с ним не имею.

– Дайте следствию показания о проводимой Вами антисоветской агитации среди населения в Красном Холме.

– Какой-либо антисоветской агитации среди населения в Красном Холме не вёл и виноватым себя в этом не признаю.

Через три недели «тройка» УНКВД Калининской области приговорила С. М. Бородавкина к расстрелу. Приговор приведён в исполнение 8 марта 1938 года в городе Калинине, во внутренней тюрьме. Похоронен Сергей Матвеевич в безвестной братской могиле».

Не так давно на месте разрушенного Троицкого храма заново отстроена маленькая церковка Животворящей Троицы. Возведена была эта церковка на пожертвования местных жителей и во многом неусыпными трудами местного священника отца Олега. В этой новой церковке справа от иконостаса висит икона, на которой изображен святой мученик Сергий Краснохолмский.

Я узнала о Сергии Краснохолмском от служки в новоотстроенной церкви Животворящей Троицы. Она мне эту историю рассказала по-своему: «Страдал простой народ от советской власти- церкви закрывались, ввели продразверстку и продналог, на голод людей обрекали. Приходили в кладбищенскую церковь, только она тогда в городе и уцелела, и плакались старосте Сергею Бородавкину: «Когда же наши мучения закончатся?». На что тот отвечал словами из библии: «Верьте и надейтесь! Все проходит, пройдет и это!» Кто-то донес на старосту и его арестовали.

Большая часть старшего населения была против жестких революционных нововведений и ставка делалась на молодежь, которую активно воспитывали в преданности идеям социализма. Уже в третьем классе, 9-летних детишек торжественно принимали в пионеры. При этом несмышленыши клялись: «Я – юный пионер Советского Союза, торжественно обещаю горячо любить и беречь свою Родину, жить, учиться и бороться, как завещал великий Ленин, как учит Коммунистическая партия, и т.д., и т.п.» И им повязывали красный галстук на шею, как отличительный знак юных ленинцев. Ну, а в 8—9 классе был не менее торжественный прием в комсомол, который считался резервом коммунистической партии. Таким образом, за несколько лет после большевистского переворота удалось воспитать новое поколение, поколение атеистов, преданное идеалам коммунизма. К сожалению, почти все это поколение полегло на полях сражений Великой Отечественной войны.

16 января 1957 года супруга Сергия Краснохолмского Александра Петровна обратилась к прокурору Калининской области с просьбой о пересмотре его дела. Первоначально ей отказали, но 15 апреля 1989 года Сергей Матвеевич Бородавкин был реабилитирован прокуратурой Калининской области.

В августе 2000 года Сергий Бородавкин причислен к лику новомучеников и исповедников Российских на Архиерейском Соборе Русской Православной Церкви в Москве для общецерковного почитания.

В архиве Весьегонского уезда сохранилась запись:

«Бородавкин Сергей Матвеевич. Родился в 1878 г., Краснохолмский р-н, Красный Холм; б/п; служитель религиозного культа, церковный староста. Проживал: г. Красный Холм. Арестован 16 февраля 1938 г. Приговорен: тройка при УНКВД по Калининской обл. 6 марта 1938 г., обв.: КРД. Расстрелян 8 марта 1938 г. Реабилитирован в апреле 1989 г. по заключению Тверской областной прокуратуры». Сокращение КРД означает контрреволюционная деятельность. Кратко и беспощадно, без особых разъяснений!

Да, это была истинная трагедия, которую пришлось пережить в начале 20-го века русским людям: некие силы и люди перелицевали царскую и православную Русь на свой лад, а население затаилось или же оказалось врагами народа. За что такая несправедливость? За что отняли у них жизнь? Ведь были они тружениками и истинными патриотами, любили святую Русь, жили по церковным канонам. И потому, впоследствии, некоторые из них за страдания свои незаслуженные были удостоены высокой чести попасть в святые. Как Сергей Матвеевич Бородавкин, который стал Сергием Краснохолмским!

Священник Краснохолмской церкви, отец Олег, посвятил Сергею Бородавкину статью «Дивен Бог во святых своих» опубликованную в газете «Сельская Новь». И закончил эту статью словами из библии: «Отдал Ты нас, будто овец, на съедение и среди язычников рассеял нас. Но за верность Тебе умервщляют нас всяк день, для них мы, как овцы, отданные на заклание» (Пс.43). И в заключение добавил: «Дивен Бог во святых своих. Слава Богу, показавшему нам Свет и давшему нам такого молитвенника за народ и землю Краснохолмскую!»

Удивительно то, что несмотря на гонения и репрессии, бабушки наши от религии никогда не отступали и были ей до конца преданы. Они жили тихо и незаметно в своем малом мирке, но каждый день их жизни был полон добра и душевного тепла и освещал жизнь окружающих. Таких людей всегда хотелось мне назвать светлячками.

Они как будто даже не замечали того, что существует вокруг них зло. Много зла. Во всяком случае каким-то образом этот мрак их совершенно не коснулся, и души их не испачкал. Мы иногда говорим с иронией: «Ишь, какой или же какая нашлась – белая и пушистая!». А вот они действительно заслужили этого прозвания- они, наши бабушки, и правда были светлые, добрые, белые и пушистые!

Такой была моя бабушка, такой же была наша соседка – бабушка Настя. И они даже в эти антихристовы годы тайком несли своих внуков в церковь и крестили их. Родители об этом даже не знали, или же догадывались и предпочитали закрыть глаза. Об этом сказал патриарх Кирилл на праздничной литургии в храме Христа Спасители в день памяти святой равноапостольной княгини Ольги, первой из русских правителей принявшей христианство. Патриарх Кирилл призвал православных женщин продолжать её миссию по христианизации народа.

Предстоятель Русской Православной Церкви отметил, что «процент крещаемых в Советском Союзе достигал 37%, при абсолютной официальной атеизации нашего общества». По мнению Патриарха, в этом была немалая заслуга женщин, которые «осуществляли главное влияние в семейной жизни: тихо воспитывали своих детей в христианской вере» и «часто тайком приводили их в храмы Божии».

«Подобно тому, как Ольга (имеется в виду княгиня Ольга, бабка Владимира-крестителя) не могла открыто проповедовать христианство, они своей любовью и, конечно, своей верой преобразовывали сердца нашей молодёжи, наших детей. И сегодня – может быть, не в той степени, как в те годы, – но также бабушки и мамы играют решающую роль в христианском, православном воспитании детей. И я бы призвал наших женщин никогда не расставаться с этой удивительной ролью равноапостольного служения, с этим действительно поразительным действом воцерковления своих детей и внуков, через которое Православная церковь и вера христианская воспроизводится в каждом последующем поколении людей», – сказал Патриарх.

У «буревестника революции», писателя Максима Горького (1868—1936), жизнь была удивительная и богатая событиями. Родился он 28 марта 1868 года. Многие считают его пролетарским писателем, однако Алексей Максимович Пешков никоим образом не принадлежал к пролетариату. Когда Горький после амнистии в связи с трехсотлетием дома Романовых в 1913 г. вернулся из эмиграции в Россию, он обратился за паспортом в Нижегородскую ремесленную управу, и там ему в 1914 г. выдали паспорт на 5 лет как «цеховому Алексею Максимовичу Пешкову». То есть, если говорить о социальной принадлежности, Горький происходил из достаточно зажиточных слоев российского «среднего класса» – мещанства.

Рано осиротевший, он вырос в Нижнем Новгороде в семье своего деда – цехового старосты красильщиков. Имел все возможности получить образование, по крайней мере, начал учиться на чертежника. Дед разорился и стал попрошайкой уже тогда, когда Алексей покинул свой ненавистный дом, который он считал жестоким, мещанским и злым. Юноша начал бродяжить по России..

Чтение стало его любимым занятием и мало-помалу стал он пробовать писать сам. Его многому научил, сосланный тогда в Нижний Новгород В. Г. Короленко. Однако талантливый писатель-самоучка в своих книгах изобразил не ее пролетариат, а ее дно, и стал безумно популярен. В начале века к нему в Нижний зачастили известные российские писатели «на поклон», как иронически заметил Бунин (который, в конечном итоге, сам ездил к Горькому) – так в России посещали только А. Чехова и Л. Толстого.

Горький был высоким, худощавым человеком, смолоду чрезвычайно сильным, исхудавшим после туберкулеза легких, но все же до старости очень жизнелюбивым и крепким. Преобладающим настроением его были некоторые подавленность и депрессия, которые легко переходили в возбуждение и растроганность. Эти чувства захватывали его настолько сильно, что ему нередко трудно было удержаться от слез.

В самом начале ХХ века он уже был писателем, известным во всём мире. Привлечь Горького на свою сторону стремились многие деятели социал-демократической партии. Среди них один из теоретиков марксизма, развивавший идею «перманентной революции» А. Л. Гельфанд (Парвус) и лидер большевиков В. И. Ленин.

Им деньги были срочно нужны на революционную пропаганду, покупку оружия, организацию и финансирование боевых групп. В. Ленин писал революционеру А. Богданову из Женевы 2 ноября 1904 г.: «Вообще денежный вопрос самый отчаянный… Надо приложить все усилия, чтобы достать большой куш». И тут же предложил использовать Горького.

Однако всех опередил Парвус. Он встретился с Горьким 23 апреля 1902 г. в Севастополе, где писатель находился под надзором полиции. Парвус предложил Горькому сотрудничество с мюнхенским издательством «Мархлевский и К°». Через год они заключили договор, по которому Парвус как литературный агент писателя обязался распространять его произведения в Германии и способствовать постановке новой горьковской пьесы «На дне» на сценах немецких театров. Доход с постановок должен был распределяться так: 20% Горькому, 60% в партийную кассу и 20% Парвусу.

Пьеса вышла в Мюнхене в конце 1902 года, а в следующем она уже шла в известном берлинском театре М. Рейнгардта с огромным успехом. В очерке «В. И. Ленин» Горький вспоминал: «За четыре года пьеса обошла все театры Германии, в одном только Берлине была поставлена свыше 500 раз, у Парвуса собралось, кажется, 100 тысяч марок». И. П. Ладыжников уточнил: «Парвус… растратил около 130 тысяч марок. Деньги эти должны были быть переведены в партийную кассу».

Эти свидетельства говорят о том, что Горький в 1903 году уже регулярно помогал социал-демократам денежными средствами. Тогда же он сблизился с большевиками. Одной из причин этого была любовь к актрисе Художественного театра М. Ф. Андреевой, тесно связанной с Л. Красиным и другими руководителями партии. Известно, что В. Ленин дал ей кличку Феномен, подчёркивая необычную для красивой актрисы и жены генерала увлечённость революционными идеями. С начала 1903 г. Горький стал часто бывать в доме Марии Фёдоровны, а осенью того же года она стала его гражданской женой.

Влюблённый «как 366 000 гимназисток», под влиянием Андреевой он давал на нужды революции не только собственные деньги, но и собирал пожертвования у богатых фабрикантов и купцов. Впоследствии писатель признавался: «За время с 901-го по 917-й год через мои руки прошли сотни тысяч рублей на дело российской социал-демократической партии, из них мой личный заработок исчисляется десятками тысяч, а все остальное черпалось из карманов „буржуазии“. „Искра“ издавалась на деньги Саввы Морозова, который, конечно, не в долг давал, а – жертвовал. Я мог бы назвать добрый десяток почтенных людей – „буржуев“, – которые материально помогали росту с.-д. партии. Это прекрасно знает В. И. Ленин и другие старые работники партии».

Горький принял непосредственное участие в первой русской революции 1905 года. 9 января он был среди нижегородских большевиков в колонне рабочих Выборгского района и стал свидетелем расстрела людей у Троицкого, Полицейского, Певческого мостов и на Дворцовой площади. Горький был хорошо знаком с Гапоном, но о его провокаторстве не догадывался. Придя домой, он обнаружил там Гапона и продиктовал священнику обращение к народу со словами «Братья, спаянные кровью! У нас нет больше царя». Тем же вечером Горький написал воззвание «Всем русским гражданам и общественному мнению европейских государств». А своей бывшей жене в Нижний он написал: «Итак – началась русская революция, мой друг, с чем тебя искренно и серьезно поздравляю. Убитые – да не смущают – история перекрашивается в новые цвета только кровью».

Сразу после расстрела демонстрации, немедленно названного Кровавым воскресеньем, он выезжает в Ригу, где опасно болела Андреева (у нее случился на гастролях перитонит, по мнению биографов, по причине неудачного аборта). Характерно, что в том же письме он сообщает об этом жене и добавляет о состоянии Андреевой нечто весьма странное, даже жестокое: «Это грозит смертью. Но теперь все личные горести и неудачи не могут уже иметь значения, ибо – мы живем во дни пробуждения России».

Воззвание Горького распространилось по Петербургу стремительно, полиция сработала оперативно, и в Риге, куда он отправился навещать больную Андрееву, его арестовали и этапировали обратно в Питер. В отдельной камере Трубецкого бастиона он пробыл месяц, и все это время в Питере шла беспрецедентная борьба за его освобождение. Вскоре он был выпущен под десятитысячный, гигантский по тем временам залог, без права покидать столицу.

Однако уже 7 декабря Горький вернулся в Москву – и застал там полноценную всеобщую забастовку, сопровождавшуюся настоящими баррикадными уличными боями. «Сейчас пришел с улицы. У Сандуновских бань, у Николаевского вокзала, на Смоленском рынке, в Кудрине – идет бой. Хороший бой! Гремят пушки – это началось вчера с трех часов дня, продолжалось всю ночь и непрерывно гудит весь день сегодня. Рабочие ведут себя изумительно. Вообще – идет бой по всей Москве!» – пишет он в письме К. П. Пятницкому.

Квартира Горького на Воздвиженке, где они жили с М. Ф. Андреевой, стала боевым штабом. Сюда потоком шли революционеры, чтобы получить оружие, деньги для боевой технической группы, бомбы, изготовленные из консервных банок, узнать последние новости. После разгрома восстания на Пресне Горький и Андреева вынуждены были уехать, едва не столкнувшись с полицейскими, нагрянувшими с обыском. Скрывшись в Финляндии, они приняли предложение Ленина и большевистского ЦК отправиться в Европу и Америку для сбора средств на продолжение революции.

Так началось его долгое заграничное странствие – он вернулся в Россию только в 1913 году. Несколько месяцев он с Андреевой пробыл в Америке, а затем поселился в Италии, на острове Капри.

Ленин и Красин стремились завязать контакты с иностранными банкирами и предотвратить денежный заём, который царский министр С. Ю. Витте пытался там получить на подавление русской революции. Отправляя Горького в поездку, они позаботились снабдить его рекомендательными письмами не только к хорошо знакомым немецким социал-демократам, но также к американским общественным деятелям и финансистам.

Поездка в Европу и Америку существенно расширила круг знакомых Горького. В Берлине он встретился с А. Бебелем, К. Каутским, К. Либкнехтом, Р. Люксембург, в США завязал связи с американскими социалистами и бизнесменами. Он выступал там с докладами: «Сместить и покарать Витте», «Царь, Дума и народ», «Еврейский вопрос». Пропагандируя дело русской революции, Горький собирал средства на её продолжение и углубление. В своем письменном обращении он призывал американцев: «Не давайте денег русскому правительству!»

Писатель взывал: «Всё должно служить великому делу возрождения жизни, делу Всемирной Революции, которая поднимет нации от рабства к равенству, братству, радости, которая должна стать праздником для всех». Уже в первые дни он рассчитывал на встречу не только с членами «Комитета знаменитых американцев для помощи русской революции», но и с владельцами банка «Кун, Лёб и К°», с Якобом Шиффом, государственным секретарём по торговле и труду Оскаром Соломоном Штраусом и даже президентом Рузвельтом. Встречу с ними должен был организовать приёмный сын Горького Зиновий Пешков (Свердлов), старший брат бизнесмена, а впоследствии американского банкира Вениамина Свердлова.

Однако пуританская Америка была возмущена тем, что писатель приехал в страну с актрисой, бросив в России жену с двумя маленькими детьми. Горький был вынужден на время прекратить поездки по стране, поселившись у супругов Мартин на вилле «Саммер Брук», где писатель начал работу над повестью «Мать».

Работу над этой повестью он продолжил в Италии, куда вместе М. Ф. Андреевой приехал 13 (26) октября 1906 г. К этому времени у писателя наступило прозрение – помогать делать всемирную революцию для господства «клуба международных банкиров» он больше не желал. Написанный в Америке очерк «Город жёлтого дьявола» и особенно памфлет «Один из королей республики» свидетельствуют об этом достаточно выразительно. Итогом поездки Горького в Европу и Америку была переоценка понятий «свобода» и «революция». Этому способствовал и разгоревшийся в немецкой социал-демократии скандал вокруг «дела Парвуса». Выяснилось, что деньги Горького, вырученные от издания его книг, которые планировалось внести в революционную кассу, Парвус истратил на личные нужды.

После 1908 г. Горький реже стал отчислять собственные средства в партийную кассу, тем более, что на Капри денег у него становилось всё меньше. В годы реакции разорилось издательство «Знание», доходы от которого были главным средством для жизни писателя. Он метался, пытаясь организовать собственный журнал или выгодно продать новые произведения И. Д. Сытину. Между тем большевики довольно бесцеремонно пользовались его денежной помощью. Известно, что Ленин в письме А. А. Богданову продолжал настаивать: «…тащите (особенно с Горького) хоть немного». И большевики «тащили», не стесняясь: участвуя в работе Пятого съезда РСДРП в Англии (1907), Горький и М. Ф. Андреева организовали питание делегатов за свой счёт, частично оплачивали их пребывание за рубежом и отъезд.

На Капри Горький с Андреевой жили на вилле «Спинола». Дом располагался на обрыве над морем. На втором этаже в огромной комнате с видом на море располагался кабинет Горького, где он написал множество известных произведений. Здесь он принимал у себя много русских гостей. Бывал у него Бунин, Дзержинский, Шаляпин и еще много известных людей. Приезжала с детьми и жена Горького, Екатерина. В 1908 и 1910 годах навещал писателя Владимир Ленин.

В своих письмах Горький писал: «Здесь удивительно красиво, какая-то сказка бесконечно-разнообразная развёртывается перед тобой. Капри – кусок крошечный, но вкусный. Вообще здесь сразу, в один день, столько видишь красивого, что пьянеешь, балдеешь и ничего не можешь делать. Всё смотришь и улыбаешься…»

На Капри Горький искренне увлёкся работами А. В. Луначарского о социализме и религии, трудами В. А. Базарова о коллективизме и особенно книгами А. А. Богданова об «эмпириомонизме» и «эмпириокритицизме». Горького объединяло с «левыми большевиками» многое: проповедь активности и коллективизма, мечта о новой культуре, но главное – понимание социализма как идеального устроения мира, в котором личность достигнет гармонического единства внутри и вне себя. Чтобы построить такое общество, как изображал Богданов в книге «Новый мир» (1905) или романе-утопии «Красная звезда» (1908), нужно было воспитать нового человека, о котором всегда мечтал Горький, воспевая Человека с большой буквы. Поэтому он высоко ценил философские работы Богданова.

Ленин же резко критиковал Богданова, не одобрил он и организацию партийной школы на Капри, в которую были приглашены рабочие-пропагандисты из России. Она просуществовала с 23 июля (5 августа) до конца ноября 1909 г. Горький читал рабочим лекции по русской литературе, возил на экскурсии. Денежные средства на дорогу рабочим и жизнь на Капри тратил свои, а также получал у А. Амфитеатрова, В. Каменского и Ф. Шаляпина. Однако по инициативе Ленина ЦК большевиков резко осудил «школу на Капри» как фракционную и исключил Богданова из партии.

С тех пор Горький стал ненавидеть «партийные склоки», на время порвал отношения и с Лениным, а главное – перестал спонсировать большевиков. И хотя контакты с Лениным постепенно восстанавливались (в 1910 г он снова приезжал на Капри), писатель приобрёл стойкую неприязнь к членству в какой бы то ни было партии и до конца жизни называл себя «беспартийным большевиком».

Вернувшись на родину после царской амнистии 1913 г., Горький занимался уже не партийной, а литературной и общественной работой. Отдалившись в это время от всех политических партий, писатель основал собственную газету «Новая жизнь». Эта газета печатала оппозиционные по отношению к большевикам статьи Горького, в 1918 собранные в книгу «Несвоевременные мысли». Горького окружали в редакции «Новой жизни» так называемые литераторы-интернационалисты. По замыслу Горького, газета должна была консолидировать все здоровые силы общества без различия политических взглядов. Он даже стремился объединить все социал-демократические течения в одну партию.

Из-за военной цензуры Горький в эти годы не поддерживал связи с европейскими социал-демократами, поэтому не мог знать о существовании «Меморандума д-ра Гельфанда» (Парвуса), в котором излагался подробный план новой революции в России и свержения императора Николая II. Не знал он и о контактах Парвуса с немецким правительством, а также о деятельности американских и скандинавских банкиров, тайно финансировавших «революцию Керенского» и мечтавших, как Якоб Шифф, о расчленении России. Но догадывался о многом.

Февральские события 1917 г. Горький воспринял осторожно: радость от того, что «русский народ обвенчался со Свободой», вскоре омрачилась предчувствием грядущих трагических событий. С приходом к власти Ленина начались аресты и казни. Горький с горечью писал: «Чем отличается отношение Ленина к свободе слова от такого же отношения Столыпиных, Плеве и прочих полулюдей? Не так же ли Ленинская власть хватает и тащит в тюрьму всех несогласно мыслящих, как это делала власть Романовых?..». «И Ленин, и Троцкий, и все другие, кто сопровождает их к погибели в трясине действительности, очевидно убеждены вместе с Нечаевым, что „правом на бесчестье всего легче русского человека за собой увлечь можно“, и вот они хладнокровно бесчестят революцию, бесчестят рабочий класс, заставляя его устраивать кровавые бойни, понукая к погромам, к арестам ни в чем не повинных людей..» «Ленин.. считает себя вправе проделать с русским народом жестокий опыт, заранее обреченный на неудачу».

О подготовке Октябрьского переворота Горькому сообщили незадолго до его начала. Многие годы общаясь с большевистскими вождями, он узнал от кого-то из них (возможно, от Л. Б. Каменева), что 16 октября на заседании ЦК РСДРП было принято решение о немедленном вооружённом восстании. Считая такой шаг гибельным для России и для революции, Горький решил выступить с воззванием, обращённым к большевикам и народу. В статье «Нельзя молчать!», опубликованной 18 (31) октября, он писал: «На улицу выползет неорганизованная толпа, плохо понимающая, чего она хочет, и, прикрываясь ею, авантюристы, воры, профессиональные убийцы начнут творить «историю русской революции».

Горький понимал, что организация переворота может оказаться в руках безответственных авантюристов и будет провоцироваться специально подготовленными профессиональными революционерами-боевиками. У Троцкого, действительно, был свой отряд боевиков, который именовался «боевым отрядом народного вооружения». Горький писал: «Пугать террором и погромами людей, которые не желают участвовать в бешеной пляске г. Троцкого над развалинами России, – это позорно и преступно». «Недавно матрос Железняков, переводя свирепые речи своих вождей на простецкий язык человека массы, сказал, что для благополучия русского народа можно убить и миллион людей. Я не считаю это заявление хвастовством и хотя решительно не признаю таких обстоятельств, которые смогли бы оправдать массовые убийства, но думаю – что миллион „свободных граждан“ у нас могут убить. И больше могут. Почему не убивать?»

В статьях «К демократии», «Вниманию рабочих» и многих других звучит тревога Горького за судьбы России, которую толкают к социальной революции «по методу Нечаева» «на всех парах через болото». В статье «Плоды демагогии» Горький резко упрекает большевиков в том, что они относятся к русскому рабочему, как к хворосту, поджигая который хотят зажечь костёр всемирной революции. Резко отзывается о большевистских лидерах – Ленине, Троцком, Зиновьеве. На них он возлагает ответственность за разруху в стране, гибель интеллигенции, за то, что «сильно мрут дети».

В одной из статей Горький пишет: «Среди распоряжений и действий правительства, оглашенных на днях в некоторых газетах, я с величайшим изумлением прочитал громогласное заявление «Особого Собрания Моряков Красного Флота Республики»: «Мы, моряки, решили: если убийства наших лучших товарищей будут впредь продолжаться, то мы выступим с оружием в руках и за каждого нашего убитого товарища будем отвечать смертью сотен и тысяч богачей, которые живут в светлых и роскошных дворцах, организовывая контрреволюционные банды против трудящихся масс, против тех рабочих, солдат и крестьян, которые в октябре вынесли на своих плечах революцию»..

Я, как и всякий другой гражданин нашей республики, имею право спросить.. Что же, правительство согласно с методом действий, обещанным моряками?

И.. не само ли оно внушило морякам столь дикую идею физического возмездия?

Вероятно, все помнят, что после того, как некий шалун или скучающий лентяй расковырял перочинным ножиком кузов автомобиля, в котором ездил Ленин, – «Правда», приняв порчу автомобильного кузова за покушение на жизнь Владимира Ильича, грозно заявила: «За каждую нашу голову мы возьмем по сотне голов буржуазии». Видимо, эта арифметика безумия и трусости произвела должное влияние на моряков, – вот они уже требуют не сотню, а тысячи голов за голову».

Все эти статьи вошли затем в сборник «Несвоевременные мысли». После 1918 года эти «мысли» в СССР не издавались, так что многие поколения советских людей о них и не слышали. Для них он навсегда запечатлелся как «буревестник революции». В конце июля 1918 большевики прикрыли «Новую жизнь». Ленин при этом утверждал: «Горький – наш человек и, безусловно, вернется к нам..». Однако Горький к Ленину так и не вернулся, но ценил, уважал и поддерживал Сталина. Но об этом далее..

Еще в 1919 Горький познакомился с баронессой Марией Будберг (Мурой). Об их первой встрече она рассказывала: «Я была изумлена его смесью жизнерадостности, смелостью, целеустремленностью, веселым нравом. С той поры я была с ним тесно связана..». Связь в самом деле была «тесной» – эта загадочная женщина стала последней любовью писателя. Она отличалась деловой хваткой и широкой образованностью, существуют сведения, что Будберг являлась двойным агентом – английской разведки и ГПУ.

В голодные годы (1919 г.) Алексей Максимович организовал в Питере издательство «Всемирная литература», выпускавшее лучшие сочинения всех времен и народов. К сотрудничеству Горький привлек известных писателей, ученых и переводчиков, среди которых были: Блок, Гумилев, Замятин, Чуковский, Лозинский. Планировалось выпустить 1500 томов, получилось всего 200 книг (в семь раз меньше запланированного), и все равно издание книг во время, когда измученные люди не видели хлеба, стало настоящим подвигом.

В ноябре 1919 по инициативе Горького был открыт занявший целый квартал Дом искусств. Литераторы не только работали тут, но и столовались, и жили. Годом позже возникло знаменитое Цекубу (Центральная комиссия по улучшению быта ученых). Под свое крыло Алексей Максимович взял и «Серапионовых братьев»: Зощенко, Тихонова, Каверина, Федина. Чуковский впоследствии утверждал: «Мы пережили те тифозные, бесхлебные годы, и этим в значительной степени обязаны „родству“ с Горьким, для которого все, и маленькие, и большие, стали как родная семья».

Осенью 1921 г. по настоянию Ленина Горький уехал из советской России (фактически был выслан). Вместе с ним за границу уехала баронесса Брудберг. За границей Горький продолжал осмысление уроков Октября. 3 января 1922 г. он писал Роллану: «Ошибочно думать, что русская революция есть результат активности всей массы русского народа.. Революции всегда совершались – Вы это знаете – волею немногих безумцев..» Писатель утверждал, что Октябрьский переворот совершили сорок человек интеллигентов, которых он знал лично.

Подозревая о наличии тайных сил, управляющих событиями, Горький активно критиковал большевиков за попытку осуществления «перманентной» мировой революции. Как доказано в наше время, средства на Октябрьский переворот давали и Якоб Шифф, и Вениамин Свердлов, и Чарльз Крейн, и скандинавские банкиры, и немецкое правительство. Однако сегодня мало кто знает, что Горький был противником и разоблачителем зверств и беззаконий Ленина и Троцкого.

В 1921 году Алексей Максимович отправился в Гельсингфорс, а потом в Берлин и Прагу. В это время он написал и напечатал «Заметки из дневника» и «Мои университеты». В апреле 1924 Горький осел в Италии около Сорренто. Почту из России ему доставляли на ослике – иначе почтальоны были не в силах дотащить до писателя тяжеленные сумки. Писали Горькому дети, селькоры, рабочие, и всем он отвечал, с улыбкой называя себя «письмописцем». Кроме того он вел активную переписку с молодыми отечественными литераторами, всячески их поддерживая, давая советы, правя рукописи. В Италии он закончил «Дело Артамоновых» и начал свой главный труд – «Жизнь Клима Самгина».

Горький вступил в самый тяжелый конфликт с большевиками уже после выезда за границу, в связи с процессом над лидерами эсеров. Он написал тогда письмо к заместителю председателя СНК А. И. Рыкову, в котором говорил, что убийство представителей интеллигенции (именно так он квалифицировал возможный смертный приговор социалистам-революционерам) «в нашей безграмотной и некультурной стране» бессмысленно и преступно.

В конце двадцатых жизнь в Сорренто уже не казалась Алексею Максимовичу тихой, он писал: «Жить здесь из-за фашистов становится все тяжелей». В те же годы и власть в России сменилась, Ленин умер и на смену ему пришел Сталин. В мае 1928 Горький вместе с сыном Максимом посетил советскую Россию. На перроне Белорусского вокзала писателя встречал почетный караул из пионеров и красноармейцев. Здесь же присутствовали первые лица страны – Ворошилов, Орджоникидзе, Луначарский.. Горький объехал всю страну – от Харькова до Баку и от Днепростроя до Тифлиса – встречаясь с учителями, рабочими, учеными. Тем не менее, в октябре 1928, писатель отбыл обратно в Италию.

Во время очередного приезда в Россию Горький совершил еще ряд вояжей: он посетил Соловки, читал в театре имени Вахтангова пьесу «Егор Булычев и другие», а Ворошилову и Сталину – сказку «Девушка и Смерть», относительно которой Иосиф Виссарионович сказал, что «штука эта будет сильнее «Фауста».

Создаётся впечатление, что в октябре 1917 года у русской интеллигенции, в том числе у Горького, украли мечту сделать народ России счастливым. Ведь после большевистского переворота Троцкий и Ленин взяли решительный курс на искоренение всех классовых врагов, то есть полному уничтожению подвергались интеллигенция, духовенство, купечество. Сталин же стал проводить несколько иную политику, он вместо расстрелов стал помещать чуждые элементы в трудовые лагеря ГУЛАГа на перевоспитание.

Горький в этом поддерживал Сталина, считал трудовое перевоспитание действенным и гуманным методом, солидаризировался в этом вопросе с Макаренко. Все мы знаем о трудовой колонии Макаренко для перевоспитания асоциальных подростков- шпаны, воришек, беспризорных. Но не все знают, что этот эксперимент был настолько удачным, что на основе этой колонии даже была открыта советская разведшкола.

Осознав изменение внутриполитического курса, Горький решил окончательно вернуться в сталинский СССР в 1932 году. Он поверил, что советская власть может быть властью народа, что страной теперь управляют настоящие хозяева жизни – рабочие и крестьяне, ударники, заседающие в Верховном Совете. 29 января 1928 г. он писал Р. Роллану из Сорренто: «Советская власть по природе своей становится всё более действительной властью рабочих и крестьян». Говорили, что Ленин, несмотря на все старания, не смог приручить Горького, но это удалось Сталину.

Сразу по возвращении в СССР в 1931 г. Горький написал настоящий панегирик ОГПУ. «Никогда еще и нигде не проявилось с такой движущей силой и в таких героических формах большое значение труда, как это проявляется у нас. Мы недооцениваем самое глубокое значение трудколоний, организованных коллегией ОГПУ, да и немногие из нас знакомы с ними». В 1927 г. Ягода, Погребинский и Шанин организовывают первую трудколонию ОГПУ в Звенигороде, в прежнем Савинском монастыре; в следующем году начинается широкий «экономический эксперимент» ОГПУ под руководством Ягоды. Горький знакомится с «перековкой», трудовоспитательной деятельностью Ягоды и других чекистов, идея освободительного и воспитательного труда казалась Горькому правильной.

Говоря о Беломорканале, Горький объясняет «суть» советской пенитенциарной системы:».. это отлично удавшийся опыт массового превращения бывших врагов пролетариата.. в квалифицированных сотрудников рабочего класса и даже в энтузиастов государственно-необходимого труда.. Принятая Государственным политуправлением исправительно-трудовая политика.. еще раз блестяще оправдала себя».

Сталину удалось убедить Горького, что в партии большевиков происходят изменения в приемлемом для него направлении. Горького совсем не смущало устранение от власти старого революционного руководства, которое Горький не любил (в частности, Троцкого и Зиновьева, а с Каменевым он надеялся Сталина помирить).

По мнению писателя мировая революция, которая идет к победе по трупам интеллигентской элиты России, – такая мировая революция отходила в прошлое.

После 1933 г. Сталин предпринимает шаги, которые выглядели как либерализация режима. В частности, это нашло проявление в изменении правовой идеологии. В 1933 г. произошла важная полемика Вышинского с Крыленко, то есть сталинского генерального прокурора против главного обвинителя политических процессов 20-х годов. Вышинский возражал против взгляда на основы «социалистического права», который был принят с 1924 года, согласно которому назначение типичных наказаний за типичные преступления является возвращением к буржуазному принципу абстрактной виновности. Крыленко считал советский суд должен выносить приговор каждый раз в зависимости от личных качеств и классовой принадлежности обвиняемого! Вышинский же повернул юриспруденцию назад к нормальному принципу «преступление и наказание».

Конец 1935 г. был апогеем такой «либерализации». Отмена карточной системы, реабилитация казачества, ликвидация ограничений в связи с социальным происхождением и института «лишенцев» (лишения в правах), возобновление новогодней елки и тому подобное – вершиной этих сигналов, порождавших новые и новые надежды, стала работа над проектом новой Конституции, в которую был вовлечен Бухарин. «Блок коммунистов и беспартийных», ставший политическим флагом нового поворота, воспринимался как предвестник какого-то широкого общественного сотрудничества, олицетворяемого именами Сталина и Горького.

Горький любил повторять: «Превосходная должность – быть на земле человеком». Ни один отечественный писатель не имел при жизни такой завораживающей славы, какой судьба одарила Алексея Максимовича. В 1932 Сталин предложил переименовать в Горький Нижний Новгород, после чего почти в каждом городе стали появляться улицы Горького, а театрам, лайнерам, теплоходам, пароходам, паркам культуры и отдыха, заводам и предприятиям стали присваивать имя легендарного писателя.

Сам Горький к лавине увековечений относился иронически, в 1933 он сказал писательнице Лидии Сейфуллиной: «Теперь меня всюду приглашают и окружают почетом. Был у колхозников – стал почетным колхозником, у пионеров – почетным пионером. Давеча посетил душевнобольных. Очевидно, стану почетным сумасшедшим».

Однако писатель проникся к Сталину доверием и относился к нему с неподдельной симпатией. Он писал Сталину теплые, интимные письма, обстоятельно рассказывал о своем здоровье, беспокоился о его здоровье и жизни. «А Вы, дорогой т, – как я слышал, да и видел – ведете себя не очень осторожно, – ездите, например, по ночам на Никитскую, 6», – шутил писатель, упоминая свою московскую резиденцию на Никитской в доме 6 – место неформальных встреч Сталина с литераторами. Он, кажется, был искренен: «Я совершенно убежден, что так вести себя Вы не имеете права. Кто встанет на Ваше место в случае, если мерзавцы вышибут Вас из жизни? Не сердитесь, я имею право беспокоиться и советовать» (1931).

Известно, что Сталин редко принимал решения без учета чужого мнения. А по литературной части Горький был безусловным авторитетом. «И. В. Сталин постоянно советовался с А. М. Горьким по всем вопросам литературы и искусства. Прислушивался к нему. Часто уступал Горькому, даже тогда, когда не был с ним согласен», – вспоминал критик Иван Гронский.

Сталин считал, что Горький – единственный человек, который может возглавить объединение писателей и прекратить ожесточённые споры литературных групп. Неслучайно именно в горьковском доме на Малой Никитской (д. 6) проходили наиболее важные встречи вождя с деятелями культуры, именно здесь Сталин произнёс знаменитую фразу, назвав писателей «инженерами человеческих душ». Здесь заговорили о необходимости выработать единый творческий метод советской литературы, названный впоследствии социалистическим реализмом. В «Литературной газете» 23 мая 1932 года впервые появилась формулировка принципов социалистического реализма, впоследствии закреплённая в уставе Союза советских писателей.

Горький поддерживал идею создания союза писателей, т.к. не раз жаловался Сталину на раздоры в писательской среде. 24 марта 1932 г. он писал ему: «Бесконечные групповые споры и склоки в среде РАППа, на мой взгляд, крайне вредны, тем более, что мне кажется: в основе их лежат не идеологические, а, главным образом, личные мотивы».

Горький долго отказывался возглавить Союз писателей и делать на его съезде основной доклад. Он писал Сталину: «С радостью увидел в „Правде“ статью Л. Каменева. Если бы съезд отложить – докладчиком по основному вопросу, может быть, назначили бы его. Я для этой роли не гожусь —„беспартийный“ и косноязычен, да и к тому же – всех писателей обидел, и они на меня сердятся». Однако Каменев у вождя доверия не вызывал, и по его настоянию Горький согласился сделать главный доклад на съезде.

Первый съезд советских проходил в Москве с 17 августа по 1 сентября 1934 года. На мероприятии присутствовали делегаты с решающим и совещательным правом голоса, а также более 40 иностранных гостей. Атмосфера съезда была очень праздничной: кругом музыка, портреты. С докладами выступили: Горький, Маршак, Шкловский, Пастернак, Бабель, Олеша. Выступил также Николай Бухарин.

Решили, что социалистический реализм должен быть главным художественным методом советского литератора. Был образован оргкомитет Союза писателей, почётным председателем которого был избран Максим Горький, председателем – Гронский, секретарём – Кирпотин, членами – Фадеев, Леонов, Павленко, Панфёров, Билль-Белоцерковский, Малышкин и др.

В 1933 году по инициативе Алексея Максимовича был создан Вечерний рабочий литературный университет. Вышедший из низов писатель желал облегчить путь молодежи в «большую» литературу. В 1936 Вечерний рабочий литературный университет превратился в Литературный институт им. Горького.

В мае 1934 внезапно скончался единственный сын писателя. Смерть его была во многом загадочной, очень уж быстро сгорел крепкий молодой человек. Согласно официальной версии умер Максим Алексеевич от воспаления легких. Горький писал Роллану: «Удар действительно тяжелый. Перед глазами стоит зрелище его агонии. До конца дней моих не забуду эту возмутительную пытку человека механическим садизмом природы..».

А весной 1936 Горький и сам заболел воспалением легких (говорили, что простудился он на могиле сына). 8 июня больного навестил Сталин (всего вождь был у Горького три раза – еще 10 и 12 июня). Появление Иосифа Виссарионовича удивительным образом облегчило положение писателя – он задыхался и почти агонизировал, однако, увидев Сталина и Ворошилова, вернулся с того света. К сожалению, ненадолго. 18 июня Алексей Максимович скончался. За сутки до смерти, придя в себя от горячки, он произнес: «А я сейчас спорил с Богом… ух, как спорил!»

Много жертв принесла Россия на алтарь большевистской революции. Одной из самых значительных потерь была гибель великого русского поэта, самого выдающегося представителя поэтического Серебряного века Александра Блока.

Серебряный век стал эпохой формирования различных поэтических направлений, у которых были свои особенности и отличия: символисты и младосимволисты, акмеисты, новодеревенщики, футуристы. Он стал реакцией на происходившие в России потрясения 20-го столетия: Первая мировая война, две революции, большевистский переворот 1917 года, Гражданская война. Все эти события нашли отражение в минорном звучании стихотворений большинства поэтов того периода. Иногда его называют литературой периода катастроф.

Начало Серебряного века относят к концу 19-го века, а его окончание некоторые относят к 1921 году, когда от тоски и отчаяния погиб символист Блок и был расстрелян большевистской ЧК акмеист Гумилев. Другие же связывает его окончание с самоубийствами новодеревенщика Сергея Есенина в 1925 году и футуриста В. Маяковского в 1930 году.

Поэт Александр Блок, стал иконой русского Серебряного века. А. Блок был одним из самых ярких представителей – и одним из самых известных и почитаемых поэтов Петербурга. Его публиковали многие издательства, а начинающие литераторы выстраивались в очередь, чтобы показать ему свои стихотворения.

Говорить о творческом пути Блока можно, начиная с 1900—1901 годов. В то время Александр Александрович стал преданным почитателем творчества Афанасия Фета, а также философии Владимира Соловьева. Кроме того, судьба свела его с Дмитрием Мережковским и Зинаидой Гиппиус, в журнале которых под названием «Новый путь» Блок начал печататься в качестве поэта и критика.

На раннем этапе своего творческого пути Александр Блок понял, что самым близким ему по душе направлением в литературе является символизм, с его новаторством, стремлением к экспериментам, любовью к загадочности и недосказанности.

В 1903 году в альманахе «Северные цветы» был напечатан поэтический сборник Блока под названием «Стихи о Прекрасной Даме». Он включал более ста стихотворений, и был написан поэтом под влиянием сильного чувства – любви к будущей жене Любови Менделеевой. Прекрасная Дама Блока – высшее существо. Она обладает бессмертием, бесконечной мудростью и вселенским знанием. Ее помыслы и поступки недоступны простому смертному. Отношение поэта к ней – это божественное поклонение, вечное рыцарское служение.

Любовь к своей «прекрасной даме» Блок воспринимал как вечное и безусловное преклонение перед недостижимым идеалом. Любовь Дмитриевну это в начале их отношений сильно смущало: «Мне вдруг совершенно неожиданно и безо всякого повода ни с Вашей, ни с моей стороны стало ново – до чего мы чужды друг другу, до чего Вы меня не понимаете. Ведь Вы смотрите на меня как на какую-то отвлеченную идею; Вы навоображали обо мне всяких хороших вещей и за этой фантастической фикцией, которая жила только в Вашем воображении, Вы меня, живого человека, с живой душой, и не заметили, проглядели…

Вы, кажется, даже любили – свою фантазию, свой философский идеал, а я все ждала, когда же Вы увидите меня, когда поймете, что мне нужно, чем я готова отвечать от всей души… Но Вы продолжали фантазировать и философствовать…»

И после свадьбы, следуя соловьевским установкам, Блок считал невозможным осквернять плотскими желаниями свою «прекрасную даму», она существовала для вечной любви и поклонения. Для низменных чувств были в наличии другие женщины. При этом любил он всегда только одну-единственную – свою жену. Любови Дмитриевне он тоже предоставил свободу любить физически других мужчин.

Друг Блока, поэт-символист Андрей Белый был влюблен в его жену. Спустя почти три года после свадьбы, измученная странными отношениями с мужем, Любовь Дмитриевна приняла ухаживания Белого, и ушла к нему. Блок тяжело переживал уход жены и написал знаменитое стихотворение:

Жена ушла ненадолго, очень быстро она вернулась к мужу. Она писала о своем кратком увлечении Андреем Белым, настоящее имя которого было Борис Бугаев: «Той весной [1906 года], вижу, когда теперь оглядываюсь, я была брошена на произвол всякого, кто стал бы за мной упорно ухаживать.. Я же.. до идиотизма не знала жизнь и ребячливо верила в свою непогрешимость. Боря.. кружил мне голову, как самый опытный Дон Жуан, хотя таким никогда и не был».

Впоследствии Андрей Белый писал множество писем, умоляя Любовь Дмитриевну вернуться, он даже собирался вызвать Блока на дуэль. Но все закончилось ничем, тогда Белый прислал Блоку покаянное письмо и «по секрету всему свету» рассказал об этом любовном увлечении общим знакомым.

Супруги были глубоко привязаны друг к другу и прожили вместе вплоть до смерти Александра Александровича. Надо сказать, что Александр Блок был очень красив, обладал байроновской внешностью, романтичен, безумно талантлив и многие женщины увлекались им. Алексей Толстой в своем романе «Хождение по мукам» вывел Блока в образе поэта Бессонова, в которого была безнадежно влюблена его главная героиня Даша.

Революционные события 1905—1907 г.г. в России стали для Александра Александровича олицетворением стихийной, буйной, непонятной природы русского человека, что существенно повлияло на его творчество. Стихи о любви практически отошли на второй план. Типичными для этого периода стали произведения «Девушка пела в церковном хоре», «Русь».

Напоминает это стихотворение Блока известные слова обер-прокурора Константина Победоносцева, произнесенные им примерно в те же годы в разговоре с Д. С. Мережковским: «Да знаете ли вы, что такое Россия? Ледяная пустыня, а по ней ходит лихой человек».

В период с 1912 по 1913 год Александр Александрович написал пьесу «Роза и Крест». А в 1911 году Блок, взяв за основу пять книг с поэзией, составил собрание сочинений в трех томах, которое несколько раз переиздавалось. В 1914 году поэт создал знаменитое творение «Я – Гамлет».

Драматургия и взаимодействие с театром в это время увлекали поэта. Первая пьеса, написанная Александром Александровичем, получила название «Балаганчик» и была поставлена Всеволодом Мейерхольдом в театре Веры Комиссаржевской в 1906 году. Любитель театра, Блок также написал цикл «Снежная маска», в котором таинственность умножается, прикрывшись театральной маской – да еще и в снежную метель, которая сбивает не только с дороги, но и более образно – с жизненного пути.

Когда началась Первая мировая, поэт Александр Блок написал строки, отразившие трагедию всего поколения Серебряного века:

К лету 1916 года российская армия несёт серьёзные потери, война буквально выкашивает кадровых офицеров и гвардию. Людей не хватает, идет призыв ополченцев старших возрастов, Александру Блоку уже 36 лет. 7 июля 1916 года Блока призвали на службу в инженерную часть Всероссийского Земского Союза.

Подразделение располагалось в прифронтовой полосе, в районе Пинских болот и занималась сооружением резервных оборонительных позиций. Блок провел на фронте семь месяцев, занятый на строительстве окопов и блиндажей – сложной системы больших оборонительных позиций. Работы было много. Поэт исполнял обязанности заведующего партией, под его началом две тысячи человек (!). Приходится полдня сидеть в седле, объезжая все точки, вторую половину он вынужден сидеть за табелями и отчетами. Вечером единственный отдых – игра в шахматы. Такую жизнь он переносит «легко и не без удовольствия». Он пишет родным: «Во всем этом много хорошего, но когда это прекратится, все покажется сном».

В начале марта 1917 года Блока отзывают в Петроград. Там – февральская революция, его, как человека безупречной репутации, приглашают принять участие в качестве редактора в работе «Чрезвычайной следственной комиссии для расследования противозаконных по должности действий» бывших министров, главноуправляющих и прочих высших должностных лиц как гражданского, так военного и морского ведомств.

Большевистская власть не вызвала у Александра Блока такого негативного отношения, как у многих других поэтов-современников. Окрыленный революцией, он даже согласился работать на новую власть. В то время, когда Анна Ахматова, Михаил Пришвин, Зинаида Гиппиус, Юлий Айхенвальд, Дмитрий Мережковский выступили против захвативших власть большевиков, Блок согласился с ними сотрудничать.

Имя поэта, который к тому времени был хорошо известен российской публике, активно использовалось большевистскими властями в своих целях: Александра Александровича постоянно назначали на неинтересные ему должности в различных комиссиях и учреждениях.

В 1918 году он написал поэму «Двенадцать», совершенно не похожую на его предыдущие стихи. Ее образность столь глубока и неоднозначна, что филологи до сих пор разбирают ее по строчкам и не сходятся в едином мнении о значении и посыле Блока. Она написана нарочито блатным, уличным языком, описывает похождения двенадцати революционеров с винтовками за плечами. На улицах Петрограда разруха и метель, Блок описывает гулящих барышень, бродяг, кабаки и преступности. Идут двенадцать революционеров, а впереди них:

Сравнение революционеров и преступников с апостолами отвернуло от Блока многих символистов, интеллигентов и противников революции. Однако современные литературоведы не сходятся во мнении – выступает ли Христос предводителем революции, или же двенадцать предали его и ведут на казнь.

В статье «Интеллигенция и революция» (1918) Блок пытается оправдать преступления революции и призывает современников «всем телом, всем сердцем, всем сознанием» услышать ее музыку. Эти же мысли встречаются и в дневниковых записях.

Он даже не осуждал крестьян, разграбивших его родовое имение «Шахматово», хотя в душе ему было очень больно. Шахматово Блок беззаветно любил. Его ответ на вопрос анкеты: «Место, где бы вы хотели жить?» Был – «Шахматово». Он даже оправдывал грабителей и убеждал себя, что крестьяне и пролетариат, «чистые и первозданные», являются возмездием «страшному миру» дворянства и буржуазии, погрязшему в духовном разврате.

Однако вскоре ужас от происходящего В России заслонил эти аргументы. 11 июня того же года Блок описывает крестьянский разгул без всякого сочувствия: «Загажено все еще больше, чем в прошлом году. Видны следы гаженья сознательного и бессознательного».

Вскоре у Блока начался кризис, из которого у поэта уже не получилось выйти до конца жизни. В 1919 году автор «Двенадцати» оставил в своем дневнике запись, определившую его отношение к новой власти: «Чего нельзя отнять у большевиков – это их исключительной способности вытравлять быт и уничтожать отдельных людей».

В последние месяцы семья Блоков жила в нищете. Любовь Блок вспоминала в своих мемуарах: «Полетело на рынок содержимое моих пяти сундуков актрисьего гардероба! В борьбе за „хлеб насущный“ в буквальном смысле слова, так как Блок очень плохо переносил отсутствие именно хлеба, наиболее трудно добываемого в то время продукта».

И все же и сам Блок, и Любовь Дмитриевна имели небольшой заработок: она продолжала работать в театре, он служил в нескольких организациях. Какую-то помощь, например скромные продовольственные наборы с картошкой и селедкой, Блоки получали от Петроградского комитета по улучшению быта ученых;

О скудном литераторском пайке Любовь Блок пишет: «Мужество покидало меня только за чисткой этих селедок: их запах, их противную скользкость я совершенно не переносила и заливалась горькими слезами, стоя на коленях, потроша их на толстом слое газет, на полу, у плиты, чтобы скорее потом избавиться от запаха и остатков. А селедки были основой всего меню».

И все-таки скончался поэт не только от голода, но и от «отсутствия воздуха». Почти сразу после его смерти современники стали вспоминать речь Блока «О назначении поэта», произнесенную на вечере памяти Пушкина 11 февраля 1921 года. В ней Блок говорил о необходимости творческой свободы для поэта, без которой тот обречен на гибель, и приводил в пример Пушкина: «И Пушкина тоже убила вовсе не пуля Дантеса. Его убило отсутствие воздуха». Эти слова современники поэта связали с судьбой самого Блока.

Например, Ходасевич вспоминал: «В пушкинской своей речи, ровно за полгода до смерти, он (Блок) говорил: «Покой и воля. Они необходимы поэту для освобождения гармоний. Но покой и волю тоже отнимают. Не внешний покой, а творческий. Не ребяческую волю, не свободу либеральничать, а творческую волю, – тайную свободу. И поэт умирает, потому что дышать ему больше нечем: жизнь потеряла смысл».

Вероятно, тот, кто первый сказал, что Блок задохнулся, взял это именно отсюда. И он был прав. Не странно ли: Блок умирал несколько месяцев на глазах у всех, его лечили врачи – и никто не называл и не умел назвать его болезнь. Началось с боли в ноге. Потом говорили о слабости сердца. Перед смертью он сильно страдал. Но от чего же он все – таки умер? Неизвестно. Он умер как-то «вообще», оттого что был болен весь, оттого что не мог больше жить. Он умер от смерти».

В последний год жизни Блок находился в очень тяжелом душевном состоянии. Это было вызвано фатальным несоответствием ожиданий от революции и действительности. Старый мир стремительно разрушался, причем уничтожалось не только несправедливое и пошлое, но самое доброе и прекрасное.

А в мае 1921 года А. Блок слег. Странная это была болезнь здорового 40-летнего мужчины, скорее всего беспросветная тоска и отчаяние. И все тосковал о Шахматове: до самой смерти почти, уже в июле 1921 года (а умер в августе), Блок слабеющей рукой писал новые строки в поэму «Возмездие», ловя слабеющим уже воображением дорогие сердцу картины. Образы эти, тотчас переносимые на бумагу, были картинами Шахматова. Так что без преувеличения можно сказать, что Блок жил Шахматовом до последнего вздоха, до последнего удара сердца, до последнего голубого огонька в затемняющемся мозгу.

Это писалось по памяти. Ничего в Шахматове в это время уже не было. Не было уже и самого Шахматова, как такового.

В июне 1921 года ведущие петроградские врачи написали свидетельство о состоянии здоровья А. А. Блока для советских властей:

«Мы, нижеподписавшиеся, освидетельствовали 18/VI – 1921 г. состояние здоровья Александра Александровича Блока и находим, что он страдает хронической болезнью сердца с обострением эндокардита и субъективными ощущениями стенокардического порядка (Endocarditis chron. exarcerbata). Со стороны нервной системы имеются явления неврастении, резко выраженной. А. А. Блок нуждается в продолжительном лечении, причем в ближайшем будущем необходимо помещение его в одну из хорошо оборудованных со специальными методами для лечения сердечных больных санаторий».

В конце стояли 3 врачебных подписи:

Профессор Военно-медицинской академии и Медицинского института П. Троицкий.

Заведующий Нервным отделением мужской Обуховской больницы доктор медицины Гизе.

Доктор медицины Пекелис.

Это свидетельство от 18 июня 1921 года было приложено к письму Любови Дмитриевны к Горькому: в нем она просила помочь им с Блоком получить разрешение на выезд в Финляндию для лечения Блока: «Я знаю о Вашем собственном желании помочь Ал. Ал., знаю, что я не должна просить Вас, но я не могу не сделать этого – на Вас вся моя надежда, и я умоляю Вас спасти его, п [отому] ч [то] отъезд – его единственное спасение».

Впервые Любовь Дмитриевна попросила у Горького помощи еще в конце мая, когда самочувствие Блока резко ухудшилось. Горький обратился в ЦК РКП (б), но власти тянули и разрешение на отъезд не давали. Получив от властей первоначальный отказ на выезд за рубеж на лечение, Блок, находясь в здравом уме и рассудке, стал уничтожать собственные записи и перестал принимать лекарства, и даже пищу.

Георгий Иванов в своих мемуарах «Петербургские зимы» писал, что Блок на смертном одре стремится не просто уничтожить, а именно сжечь свою революционную поэму «Двенадцать»:».. Блок был уже без сознания. Он непрерывно бредил. Бредил об одном и том же: все ли экземпляры «Двенадцати» уничтожены? Не остался ли где-нибудь хоть один? «Люба, хорошенько поищи и сожги, все сожги». Любовь Дмитриевна, жена Блока, терпеливо повторяла, что все уничтожены, ни одного не осталось. Блок ненадолго успокаивался, потом опять начинал: заставлял жену клясться, что она его не обманывает…» Разочаровавшись в революции, получив массу гневных откликов на поэму, он, по-видимому, на пороге смерти пожалел, что написал «Двенадцать», и хотел ее уничтожить.

Только 23 июля было решено «пересмотреть ранее принятое постановление Политбюро относительно поэта А. А. Блока и разрешить ему выехать за границу по состоянию здоровья». При этом Любовь Дмитриевна разрешение на выезд так и не получила, хотя передвигаться самостоятельно к этому времени Блок уже не мог. В июле о выезде Блоков также ходатайствовал министр просвещения Анатолий Луначарский. 29 июля 1921 года он пишет в ЦК: «Прилагая при сем срочную телеграмму М. Горького об отпущенном согласно решения ЦК РКП А. Блоке, очень прошу ЦК признать возможным выезд жены его и уведомить об этом решении Наркоминдел и ВЧК».

1 августа Любовь Блок снова пишет Горькому:

«Многоуважаемый Алексей Максимович.

Еще раз прошу Вас о помощи. Благодаря Вам Ал. Ал. получил пропуск за границу; положение его теперь очень тяжелое и воспользоваться поездкой нужно бы как можно скорее, если наступят дни некоторого улучшения. Поэтому мой пропуск решает все дело; если он опоздает – пропуск Ал. Ал. может оказаться уже бесполезным».

В самом начале августа Луначарский телеграфирует Горькому, что «к выезду жены Блока стороны высшего органа возражения не встречаются».

Однако полностью документы на выезд Блоков были подготовлены лишь к 7 августа, в день смерти поэта. ЦК тянуло так долго с решением о выезде поэта, по-видимому, опасаясь, что Блоки в СССР уже не вернутся.

Одна из последних записей в дневнике Блока: «Мне трудно дышать, сердце заняло полгруди». «Человек бесстрашной искренности» – это слова Горького об Александре Блоке.

Николай Гумилев (1886—1921) был основателем акмеизма. Он родился в Кронштадте, в семье морского врача. С самого раннего детства и вплоть до пятнадцати лет Николай был болезненным ребенком: страдал головными болями, был легко возбудим, очень впечатлителен. «Меня очень баловали в детстве, – вспоминал он. – Больше, чем моего старшего брата. Он был здоровый, красивый, обыкновенный мальчик, а я – слабый и хворый. Ну, конечно, мать жила в вечном страхе за меня и любила меня фантастически».

Стихи и рассказы Гумилев начал писать очень рано, впервые в печати его стихотворение появилось в газете «Тифлисский листок» в Тифлисе, где семья поселилась в 1900 году. Через три года Гумилев возвращается в Царское Село и поступает в 7 класс Николаевской гимназии, директором которой был замечательный поэт и педагог И. Ф. Анненский, оказавший большое влияние на своего ученика.

В конце 1903 года Николай познакомился с гимназисткой А. А. Горенко, будущей поэтессой Анной Ахматовой и влюбился в неё с первого взгляда. Учились они вместе, поэтому к огромному счастью поэта виделись часто. Аня позволяла ему с собой общаться, но лишь играла с ним, а влюблена была в другого (им был её репетитор Владимир Голенищев-Кутузов). Гумилёв сделал девушке предложение, но получил отказ.

В 1906 году, окончив гимназию, поэт уезжает в Париж, где слушает лекции в Сорбонне, изучает французскую литературу, живопись, театр. В 1908 году выходит второй сборник, «Романтические цветы», посвященный А. А. Горенко. В мае 1908 года Гумилев возвращается в Россию, начинает выступать как критик в газете «Речь».

Интересом к Востоку вызвана двухмесячная поездка осенью 1908 года в Египет. Тогда же он поступил на юридический факультет Петербургского университета, а в 1909 году переводится на историко-филологический факультет. Публикует стихи, рассказы, критические заметки. В рубрике «Письма о русской поэзии», которую он вел постоянно, Гумилев высказывал мнения почти обо всех значительных поэтических сборниках, вышедших в 1909 – 1916 годах, причем большинство его отзывов и прогнозов оказались точными.

Ходасевич вспоминал: «Он был удивительно молод душой, а может быть, и умом. Он всегда мне казался ребенком. Было что-то ребяческое в его под машинку стриженной голове, в его выправке, скорее гимназической, чем военной. То же ребячество прорывалось в его увлечении Африкой, войной, наконец – в напускной важности, которая так меня удивила при первой встрече и которая вдруг сползала, куда-то улетучивалась, пока он не спохватывался и не натягивал ее на себя сызнова. Изображать взрослого ему нравилось, как всем детям».

В декабре 1909 года Гумилев на несколько месяцев уезжает в Абиссинию. Вернувшись в Петербург, издает сборник стихов «Жемчуга» (1910), который приносит ему широкую известность. Именно в это время разгорелась полемика вокруг символизма, которая выявила его кризис. Как реакция на это возникло новое литературное течение – акмеизм, созданное Н. Гумилевым. Название «акмеизм» – имеет отчасти «горное происхождение», ведь в его основе – «акме», «вершина» по-гречески. Первым акмеистическим произведением Гумилева считали поэму «Блудный сын», написанную в 1911 году и включенную в первую «акмеистическую» книгу стихов «Чужое небо» (1912).

В 1910 году Ахматова, наконец, приняла предложение руки и сердца поэта и они поженились. Первая мировая война сломала привычный ритм жизни. Николай Гумилев добровольцем пошел на фронт. Юношу долго не хотели брать из-за дефекта зрения – косоглазия, но он добился своего. Его храбрость и презрение к смерти были просто легендарны. Редкие для прапорщика награды – два солдатских «Георгия» – служат лучшим подтверждением боевых подвигов.

Гумилева называли поэтом-воином. Он изнутри видел и сознавал ужасы войны, отражал их в прозе и стихах. Однако некоторая романтизация боя, подвига была особенностью Гумилева – поэта и человека с ярко выраженным, редкостным, мужественным началом и в поэзии, и в жизни.

В конце 1915 года выходит сборник «Колчан», свидетельствующий, как и драматическая сказка «Дитя Аллаха» (1917), и драматическая поэма «Гондола» (1917), об усилении в творчестве Гумилева повествовательного начала. В «Колчане» же начинает рождаться новая для Гумилева тема – «о России».

Октябрьская революция застала Гумилева за границей. Он жил в Лондоне и Париже, занимался восточной литературой, переводил, работал над драмой «Отравленная туника». Он мог бы и не возвращаться в Россию, где происходили странные и страшные события, но это была его Родина, и он не мог жить без нее. В мае 1918 года он вернулся в Петроград. Гумилев был сразу привлечен М. Горьким к работе в издательстве «Всемирная литература», преподавал в литературных студиях, читал лекции в институтах. Его захватила тогдашняя напряженная литературная атмосфера.

Николай всегда с искренним уважением отзывался о государе. Даже когда власть в стране переменилась, его мировоззрение осталось прежним. Он, не задумываясь, продолжал публично называть себя монархистом и осенять себя крестным знамением.

«Он совсем особенно крестился перед церквами, – вспоминал Чуковский. – Во время самого любопытного разговора вдруг прерывал себя на полуслове, крестился и, закончив это дело, продолжал прерванную фразу». И это был не эпатаж, а естественное и искреннее проявление собственных убеждений. Он не изменял своим убеждениям в угоду новым властям и установленным ими жестким порядкам.

В 1919 году издает сборник стихов «Костер», который считался одним из самых прекрасных и волнующих. В 1921 году выходит книга «Огненный столп», посвященный второй жене Гумилева – А. Н. Энгельгард.

Жизнь Гумилева оборвалась в августе 1921 года, когда он был расстрелян по приговору ЧК. «Преступление» Гумилева заключалось в том, что он «не донес органам Советской власти, что ему предлагали вступить в заговорщицкую офицерскую организацию, от чего он категорически отказался». Никаких других материалов, которые изобличали бы Гумилева в антисоветском заговоре, нет. Мотивы поведения Гумилева зафиксированы в протоколе допроса: пытался его вовлечь в антисоветскую организацию его друг, с которым он учился и был на фронте. Предрассудки дворянской офицерской чести, как он заявил, не позволили ему явиться «с доносом».

«Господи, прости мои прегрешения, иду в последний путь. Н. Гумилев». Эти слова остались на стене камеры на Шпалерной, откуда на расстрел увели поэта и офицера. Ему было всего 35 лет.

Прекрасный художник, он оставил интересное и значительное литературное наследие, оказал несомненное влияние на дальнейшее развитие русской поэзии.

Жена Гумилева Анна Ахматова (настоящая фамилия Горенко) родилась 1889 году. Окончила гимназию в Евпатории и поехала в Севастополь для лечения в грязелечебнице доктора Шмидта. Здесь свою обожаемую девушку навестил Гумилев и к своему ужасу узнал от нее, что его любимая не столь невинна – еще в гимназии у нее был возлюбленный. Для него это было страшным потрясением, он не вернулся уже в Царское Село, а отправился, куда глаза глядят, морским путем. Сначала на пароходе «Олег» в Константинополь, где пробыл неделю, потом в античную Смирну, и после этого в Марсель, где пережил столкновение с уличными хулиганами. Видимо, сам искал «приключений». Добрался до Парижа почти без денег.

Впервые он плыл морем, побывал в экзотических местах. Однако это никак не отвлекло его от тягостных мыслей и приступов отчаяния. Много позже он будет вспоминать:

Несмотря на потрясение, жгучую обиду и чувство оскверненности любви, Гумилев продолжал писать Анне и слал письма со стихами с дороги и из Парижа. Высокая, бледная, худая, с крючковатым носом, и как будто всегда уставшими глазами, она не обладала классической красотой. Однако по воспоминаниям современников, от нее взгляд невозможно было отвести.

Николай был очарован и трижды делал Анне предложение руки и сердца, но лишь на третий раз получил ее согласие. В 1910 году в Киеве состоялось их бракосочетание, после которого они отправились в свадебное путешествие в Париж. Однако там, в Париже, Анна познакомилась с художником Амедео Модильяни, и опять увлеклась.. По возвращении в Россию продолжалась между ними переписка.

Одно из писем Модильяни к жене увидел потрясенный Гумилев. А в июне 1911 года Анна уехала в Париж, уехала к Модильяни, в которого влюбилась во время своего свадебного путешествия.

Гумилев по вечной своей привычке страдал молча. Терпел, мучился, но не требовал объяснений и не закатывал скандалов. Не считая себя вправе унижаться до ревности в семейной жизни, поэт отразил свои муки в стихах:

Их семейная жизнь не заладилась с самого начала. «Я взял не жену, а колдунью…» – говорил об Анне Ахматовой Гумилев. Наверное, Анна в душе осуждала себя за постоянные измены, но ничего с собой не могла поделать. Она была натурой увлекающейся. А вот Гумилев любил за двоих – страстно, искренне, самоотверженно.

В 1912 году супруги посетили Италию. В том же, 1912 году, родился их единственный сын – Лев Гумилев, в будущем известный историк и этнограф. Сыном занималась свекровь. О себе же Анна Ахматова говорила: «Я дурная мать». До 16 лет Лев рос с бабушкой, которую называл «ангелом доброты», а мать видел редко. Анна Ахматова обожала лежать в постели, провести весь день в горизонтальном положении для неё было совершенно естественно. В воспоминаниях разных людей регулярно встречаются описания, в которых Ахматова принимает своих гостей лёжа. Своеобразный она была человек, могда сказать: «Я вчера опять сама мыла пол. И сегодня весь день чищу и убираю. Это – первый признак того, что мне худо. Когда мне хорошо, когда я пишу стихи, например, мне беспорядок не мешает, и я могу жить в чудовищной грязи».

Рождение сына не спасло супружеских отношений. Позже Анна Андреевна призналась: «Скоро после рождения Лёвы мы молча дали друг другу полную свободу и перестали интересоваться интимной стороной жизни друг друга». Однажды Гумилев предложил Ахматовой развод. Она немедленно согласилась, поставив условие: Левушка останется с ней. Тогда до разрыва не дошло.

Когда Николай Гумилёв ушел на фронт, у Ахматовой завязывается роман с поэтом Борисом Анрепом, но его обрывает эмиграция последнего в Англию. Ахматова посвящает Анрепу три или четыре десятка любовных стихотворений. При этом, Анреп был далеко не единственным возлюбленным поэтессы в то военное время.

После войны Николай Гумилёв посетил Париж, и когда вернулся домой, то Анна встретила его новостью – она полюбила другого, поэтому они должны расстаться навсегда. Оставив сына у свекрови, поэтесса ушла к поэту и востоковеду Вольдемару Шилейко, близкому другу Гумилёва.

Несмотря на то, что у Ахматовой с Гумилёвым все большую часть их супружеской жизни складывались весьма прохладные отношения, для поэта это решение стало ударом. Оказалось, что он всё еще любил свою лирическую героиню Аню Горенко. Однако в 1918 году они развелись и Анна вышла замуж за Шилейко.

Тому, что Ахматова стала известной поэтессой, во многом способствовал Гумилев. Первое стихотворение Ахматовой было напечатано в 1907 году в парижском журнале «Сириус», издававшемся Н. С. Гумилевым. Ахматова примкнула к поэтическому движению основанному ее мужем – акмеизму. В марте 1912 года Н. Гумилев отобрал лучшие стихи Ахматовой для ее первого сборника «Вечер», сразу сделавшего ее известной. Успех имел и ее следующий сборник стихов «Четки» (1914).

Свое отношение к большевистскому перевороту 1917 года Ахматова открыто не высказывала, возможно, сыграла роль элементарная осторожность. Хотя многие критики настаивают на неприятии ей революционных событий. Надо заметить, что ее родители поддерживали революцию. Мать Ахматовой училась на Бестужевских курсах, где «ее считали членом ячейки «Народной воли», так как она финансировала, эту террористическую организацию (Кралин М. Младший брат // Звезда, 1989, №6, С. 151. Отец тоже считался неблагонадежным, а его преподавание в Морском училище министр внутренних дел М.Т.Лорис-Меликов счел подрывающим устои.

После расстрела Гумилева 26 августа 1921 года, Ахматова сохранила у себя его рукописи, пыталась издавать его сборники, но безуспешно. В декабре 1921 года она посвятила бывшему мужу строки:

Сын звездной пары Лев в 9-летнем возрасте узнал о том, что отца расстреляли по обвинению в контрреволюционном заговоре. В том же году его навестила мать, а потом опять пропала на 4 года. «Я понял, что никому не нужен», – вспоминал Лев.

В 1918 – 1923 годах поэзия Ахматовой пользовалась большим успехом, ее стихи многократно переиздавались. Однако в середине 20-х годов началось многолетнее молчание, длившееся до середины 30-х годов.

Отношения Ахматовой с Шилейко длились недолго, примерно до 1921 года. Правда, развод оформили только в 1926-м, когда востоковед захотел жениться на другой. После расставания оба оставались близкими людьми: до смерти Шилейко они переписывались, а до 1926 года Ахматова периодически жила в его квартире, когда он находился в Москве, и присматривала за подобранным ими сенбернаром Тапой. Однажды Шилейко сказал Мандельштамам о псе: «У меня всегда найдётся приют для бродячих собак, – так было и с Аничкой».

Примерно с 1922 года начался роман Ахматовой и очередного деятеля культуры – искусствоведа Николая Пунина. Последний был женат, имел дочь. С женой расходиться не хотел. С 1924-го по 1926-й Ахматова жила «на два дома»: то у Пунина с его семьёй в Фонтанном доме, то у Шилейко. Затем окончательно перебралась к Пунину. Это считают третьим, гражданским браком Ахматовой. Официальным он так и не стал. Жили вчетвером в одной квартире: Анна Аренс-Пунина, Николай Пунин, их дочь Ирина и Ахматова.

Так продолжалось до 1938 года. Отношения Ахматовой с Ириной и её матерью были далеко не дружественными. Николай Пунин писал в своем дневнике об Ахматовой: «Аня, честно говоря, никогда не любила. Все какие-то шуточки: разлуки, грусти, тоски, обиды, зловредство, изредка демонизм. Она даже не подозревает, что такое любовь..»

В 1935 году были арестованы Н. Н. Пунин и сын Ахматовой и Гумилева- Лев. Лев Гумилев провёл в советских тюрьмах и лагерях 14 лет. Анне Андреевне пришлось выстаивать подолгу в тюремных очередях, посылая передачи мужу и сыну (сын арестовывался трижды – в 1935, 1938 и 1949 годах). Когда одна из женщин, стоявших рядом с ней, спросила шепотом: «А это вы можете описать?», то Ахматова ответила: «Могу». Так родились стихотворения, вместе составившие «Реквием». В 1955 году вернулся из последнего лагеря сын, но они с Анной Андреевной последние годы не ладили и почти не общались.

Важнейшим рубежом на творческом пути Ахматовой стал 1941 год – начало Великой Отечественной войны. Война застала Ахматову в Ленинграде, который к осени стал фронтовым городом, и поэтесса оказалась в блокаде. В 1942 ей помогли эвакуироваться в Ташкент Ольга Бертгольц и Жданов.

Лидия Чуковской, достаточно подробно описала жизнь Ахматовой в эвакуации в своей книге. В Ташкенте Ахматова подружилась с Раневской и обычное времяпрепровождение этих дам сопровождалось застольями, пьянками, писательскими интригами и восхитительным бездельем:

«Вечером. Поздно, зашла к NN (Ахматовой). У нее застала Раневскую, которая лежала на постели NN после большого пьянства. NN, по-видимому, тоже выпила много. Она казалась очень красивой, возбужденной и не понравилась мне. Она говорила не умолкая и как-то не скромно: в похвалу себе…»

«Жили хорошо. В комнаты заходила педикюрша, Радзинская жарила утку, Раневская приносила вино, и дамы частенько злоупотребляли им, после чего «Раневская в пьяном виде кричала во дворе писательским стервам: «Вы гордиться должны, что живете в доме, на котором будет набита доска».

В книге Чуковской можно найти множество подобных сцен. По свидетельству современников в эвакуации Ахматова снова собралась замуж, о чем оповестила всех своих подружек. Еще в 1937 году, незадолго до окончательного расставания с Пуниным, Ахматова познакомилась с врачом Владимиром Гаршиным, племянником известного писателя. Знакомство перешло в очередное увлечение. Война разделила их: Ахматову эвакуировали в Ташкент, Гаршин остался одним из главных патологоанатомов Ленинграда.

В Ленинград Ахматова вернулась после снятия блокады в 1944 году. Она планировала жить с Гаршиным, но этого не случилось. Поэтесса неожиданно столкнулась с холодным отношением со стороны потенциального супруга. Как потом объяснил Владимир, его покойная жена предупредила его не связываться с «этой ведьмой». Анна была шокирована, начала кричать и скандалить, из-за чего Гаршин выбежал из квартиры, убеждаясь в истинности слов покойницы. Доктор немного позже женился на другой. Ахматова же решила, что он просто сошёл с ума.

После войны в 1946 году вышло знаменитое постановлении ЦК ВКП (б) о журналах «Звезда» и «Ленинград». Речь шла о послевоенном «наведении порядка» в литературе. Ахматова и Зощенко попали в поле зрения ЦК в связи с идеологическими особенностями их произведений. Ахматову в этом постановлении назвали «полумонахиней-полублудницей» и предложили запретить печатать. О ее творчестве в постановлении говорилось так:

«Журнал „Звезда“ всячески популяризирует также произведения писательницы Ахматовой, литературная и общественно-политическая физиономия которой давным-давно известна советской общественности. Ахматова является типичной представительницей чуждой нашему народу пустой безыдейной поэзии. Ее стихотворения, пропитанные духом пессимизма и упадочничества, выражающие вкусы старой салонной поэзии, застывшей на позициях буржуазно-аристократического эстетства и декадентства, – „искусстве для искусства“, не желающей идти в ногу со своим народом, наносят вред делу воспитания нашей молодежи и не могут быть терпимы в советской литературе».

В марте 1949 года бывший гражданский муж Ахматовой Н. Н. Пунин был уволен из университета, и арестован. Спустя два с половиной месяца арестовали сына Ахматовой Льва Гумилёва. Ахматова, наверняка, предполагала подобное развитие событий в отношении себя, и в 1950 году написала цикл стихов под общим названием «Слава миру», в которых имеется много строк, восхваляющих Сталина. Позднее она возмущенно оправдывалась: оды Сталину писали все, а Пастернак был первым.

Вот некоторые из ахматовских стихов цикла «Слава миру», например, панегирик, написанный ко дню рождения Сталина:

Или следующее стихотворение:

Параллельно с «правильными» стихами Анна Андреевна пишет письмо И. Эренбургу, в котором делает публичное заявление о своей лояльности. В те же годы Анна Андреевна пишет автобиографию, где есть такие слова: «Исторические постановления ЦК ВКП (б) о литературе и искусстве помогли мне пересмотреть мою литературную позицию и открыли мне путь к патриотической лирике».

Отношение к Анне Андреевне потеплело – ее восстановили в Союзе советских писателей. Возвращение Ахматовой в официальную советскую литературу завершилось подготовкой её новой книги, предназначенной для издательства «Советский писатель». «В эту книгу она включила всё, что, по её разумению, могло убедить литературных чиновников, от которых зависела судьба сборника, что в нём перед читателем предстанет новая, перестроившаяся, очищенная от скверны, воистину советская Ахматова.

В последние годы жизни около Ахматовой сформировался кружок молодых поэтов: Дмитрий Бобышев, Евгений Рейн, Иосиф Бродский, Анатолий Найман. Это были по преимуществу дружеские или наставнические отношения. Все они вспоминали Ахматову как замечательного поэта и сильного человека, который оказал на них неоспоримое влияние.

Умерла Ахматова, как и Сталин, 5 марта, но в 1965 году. Ушла в иной мир в 76-летнем возрасте, в санатории в Домодедове (Подмосковье) в присутствии врачей и сестёр, пришедших в палату, чтобы осмотреть её и снять кардиограмму.

Сергей Есенин и Владимир Маяковский были совершенно разными людьми и поэтами, просто жить и творить им привелось в одно и то же время. Они являются не просто полными противоположностями, но антагонистами. Есенин – исконно русский поэт, его душа до краев заполнена любовью. В стихах своих он выпевал извечные ценности – поля и рощи, деревенский быт, светлые человеческие чувства. И Маяковский же – певец городской жизни, революции, ненависти и разрушения. К Есенину относились большевистские власти настороженно и недоверчиво, считая его лишь попутчиком революции. Маяковский же был ее рупором, лидеры революции его поддерживали, а творчество всячески выдвигали и.. использовали в своих целях.

Они даже внешне были полной противоположностью – огромный, рослый (189 см), с грубыми, словно вырубленными из гранита, чертами лица Маяковский и небольшого роста (168 см) Есенин, со светлыми кудрявыми волосами и нежным лицом. Однако, несмотря на различие характеров – неизбывную лиричность Есенина и вызывающую браваду Маяковского, приглядевшись повнимательнее, находишь в них нечто схожее. К концу земного существования оба поэта взбунтовались против выпавшей им несправедливой судьбы и ушли из этой трудной жизни добровольно.

Сергей Александрович Есенин (1895—1925 гг.) родился в селе Константиново Рязанской губернии в крестьянской семье. В 1904 г. Есенина отдали в Константиновское земское училище, которое он закончил в 1909-м с похвальным листом, а затем отправили в закрытую церковно-учительскую школу в большом торговом селе Спас-Клепики. Именно в школе появились первые поэтические опыты Есенина. После окончания школы в 1912 г. Есенин приехал в Москву. Работал в книжном магазине, затем поступил в типографию товарищества И. Сытина – это давало будущему поэту возможность читать различную литературу.

За это время им было написано более 30 стихотворений, составлен рукописный сборник «Больные думы» (1912), который он пытался опубликовать в Рязани. Русская деревня, природа средней полосы России, устное народное творчество, а главное – русская классическая литература оказали сильное влияние на формирование юного поэта, направляли его огромный природный талант. Уже в 16 лет пишет юный поэт стихи-баллады:

В Москве Есенин посещал Суриковский литературно-музыкальный кружок, опекавший талантливых выходцев из народа, на собраниях которого читал свои стихи. С 1913 г. учился на историко-философском отделение Московского городского народного университета им. А. Шанявского.

В этом же году Есенин сошёлся с Анной Изрядновой, которая в конце 1914 г. родила сына Юрия. Первая публикация стихов Есенина появилась в начале 1914 г. в журнале «Мирок». Весной 1915 г. Есенин перебирается в Петроград, где было больше возможностей для литературного развития. В Петрограде молодой поэт стремительно ворвался в писательскую элиту: познакомился с А. Блоком, З. Гиппиус и Д. Мережковским, отправился в Царское Село к Ахматовой и Гумилеву, с рекомендательным письмом Блока поехал к С. Городецкому, познакомился с С. Клычковым, а осенью с поэтом-старообрядцем Н. Клюевым.

Есенин вошел в ориентированное на народность литературное объединение «Краса», у истоков которого стояли А. Ремизов и Н. Клюев. Вместе с Клюевым, одетые в рубахи и поддевки, обутые в смазные сапоги, они выступали на литературных вечерах и в салонах.

В январе 1916 г. Есенина призвали на военную службу и прикомандировали к Царскосельскому военному госпиталю в качестве санитара. Вскоре после этого вышла его первая книга стихов «Радуница»). А уже весной он был приглашен к самой императрице читать стихи. Весной 1917 г. в редакции газеты «Дело народа» Есенин познакомился с молоденькой секретаршей Зинаидой Райх и 30 июля они обвенчались. Удивительные, волшебные строки рождаются у Есенина, вот, например, его «Песнь о собаке»:

Есенин становится известным, его приглашают на поэтические вечера и в литературные салоны. В начале 1916 года выходит первая книга «Радуница», в которую входят стихи, написанные Есениным в 1910 – 1915 годах. Основой есенинского мировоззрения является деревенская жизнь. Избы, окруженные плетнями и связанные друг с другом дорогой, и деревня, ограниченная околицей, – это и есть есенинская Русь, которая отрезана от большого мира лесами и болотами. Во второй половине 1916 года поэт готовит новый стихотворный сборник «Голубень». В новых стихах уже немало подлинных лирических шедевров, таковы его стихи о светлой, нежной любви, окрашенные в чувственные тона, – «Не бродить, не мять в кустах багряных» (1916), «Запели тесаные дроги» (1916).

Октябрьскую революцию Есенин принял, но принял по-своему. Как он писал в своей автобиографии: «В годы революции был всецело на стороне Октября, но принимал все по-своему, с крестьянским уклоном». Меньше чем через год, в апреле 1918 г., Есенин расстается с З. Райх и перебирается в Москву, ставшую литературным центром России. Там поэт выпускает сборники стихотворений «Преображение» (1918), «Сельский часослов» (1918). В новых стихах он воспевает «буйственную Русь» и славит «красное лето». И все-таки не революционные мотивы, а мелодии любви к природе, сельской жизни, женщине остаются его основными темами и составляют главную, неизбывную, вечную прелесть его стихов:

По мнению Владимира Солоухина, с которым нельзя не согласиться, совсем не был Есенин советским поэтом. Это был отрок светлый, пришедший от росы, от цветов, от колоколен, выглядывающих из ржаных полей, от добра, который оказался вдруг в Клондайке от искусства, в Москве двадцатых годов, из которой Давид Бурлюк шлет телеграммы своим друзьям в Одессу: «Приезжайте, можно сделаться знаменитыми». Важно понимать, что установка большевистской власти в эти годы была направлена на денационализацию искусства, на разрушение народных ценностей, на выхолащивание патриотизма из русских сердец. Троцкий в одной из своих вдохновенных речей воскликнул: «Будь проклят патриотизм!» А вот, как выразился Ося Брик о стихах Кудрейко, напомним: «Этим стихам до полностью белогвардейских не хватает одного только слова – Родина!» По-видимому, революционерам всех мастей патриотизм противопоказан, и ненавидим, ведь примерно то же происходило в лихие 90-е годы 20-го века.

И вот тут Есенин, патриот и белый голубь, оказался среди воронья. Он был растерян, дезориентирован, но пытался приспособиться и выжить. В Москве он знакомится с А. Мариенгофом и В. Шершеневичем. Результатом этого явилось создание «Ордена имажинистов», в который вошли также Рюрик Ивнев, Г. Якулов и Б. Эрдман. Видно, вне группы тогда совсем нельзя было существовать. Но по сути никакого имажинизма, не было. Был только гениальный русский поэт Сергей Есенин, пытавшийся инстинктивно приспособиться к духу времени.

И еще одна форма его реакции на окружающую обстановку. Белый голубь нарочно начинает пачкать и чернить свое белоснежное оперение, а то и выщипывать его, чтобы стать похожим на всех. Он чувствовал, что тут не просто пьяные поэтические таверны, развивающие дух стяжательства, не просто вакханалия дорвавшихся до жирного пирога бродяг, но за всем этим организованная и злая сила, против которой даже не знаешь, как стоять, ибо ее вроде нет, но она есть повсюду.

Тогда только один выход -вы такие, а мы тоже такие! А вы пить, как я, умеете? И на чем хлеб родится, знаете? Вы жрете его, а мы ведь его того-с, навозом-с. Вас Троцкий с Зиновьевым поддерживают, а меня московские урки любят! Ты меня в газетной заметке уязвишь, а я тебе в морду дам! И про Есенина газеты сразу подхватили: алкоголик, да еще хулиган.

Однако, как раз в эти годы, когда, как утверждали недоброжелатели, Есенин спивался и пропадал, поэтом было написано необыкновенно много. Он писал ежегодно столько, сколько другим советским поэтам не успеть за всю жизнь.

Тамбовское восстание 1921—22 гг. вдохновили Есенина на создание поэмы «Пугачев» о крестьянском бунте. Враждебные Есенину критики сквозь ее имажинистскую форму увидели замаскированное сочувствие восставшим.

Осенью 1921 г. в мастерской Г. Якулова Есенин познакомился с известной американской танцовщицей Айседорой Дункан, которая в мае следующего года стала его женой. После свадьбы Есенин с Дункан уехали в Европу, а осенью прибыли в Америку. Возвратился поэт в Россию только в августе 1923 г. В газете «Известия» были опубликованы очерки Есенина об Америке «Железный Миргород». В августе 1924 г. творческие разногласия и личностные мотивы (ссора с Мариенгофом) побудили Есенина порвать с имажинизмом. Осенью поэт вновь отправляется в путешествие – в Закавказье. Впечатления от этой поездки отражены в сборнике стихов «Персидские мотивы» (1925).

Напомним некоторые незабвенные есенинские строки, сравнимые с нежной, прекрасной и грустной песней:

В поэзии Есенина последних лет (1922 – 1925) зазвучали прощальные трагические струны -«Не жалею, не зову, не плачу..», «Отговорила роща золотая..», «Мы теперь уходим понемногу..» и др.

Поэт понимал, что близкая его сердцу деревня – это «Русь уходящая». А в современной послереволюционной России ему места уже не было.. Жить дальше невозможно, об этом он говорит в поэма «Анна Снегина» и в стихотворении «Черный человек».

Последний год жизни Есенина, разочаровавшегося в советской власти, прошел в болезнях, метаниях. Он предчувствовал, что ему готовится гибель и писал друзьям: «Господи! Я тебе в сотый раз говорю, что меня хотят убить! Я как зверь чувствую это!» 23 декабря 1925 г. он «сбежал» из Москвы в Ленинград, где остановился в пятом номере гостиницы «Англетер». Согласно официальной версии 28 декабря поэт покончил с собой в этой гостинице. Как доказательство, приводится его последнее стихотворение, переданное приятелю Эрлиху:

Однако многие современники считали, что поэт был убит. «Согласно официальной версии, жизнь Есенина трагически оборвалась в 30 лет. Но она не оборвалась – её оборвали», – был уверен петербургский поэт Николай Браун, сын поэта Н. Л. Брауна, который вместе с другими писателями выносил тело Есенина из «Англетера» 28 декабря 1925 г. «Отец отказался подписывать протокол, где говорилось, что Есенин совершил самоубийство… Отец говорил, что у поэта были две глубокие раны: пробоина над переносицей, как от рукоятки пистолета, и ещё одна под бровью. На шее не было характерной для висельника борозды. Когда Есенина надо было выносить, как рассказывал отец, он взял его, уже окоченевшего, под плечи. Запрокинутая голова опадала. Были сломаны позвонки».

Далее Браун рассказывает: «На мой вопрос, не был ли Есенин застрелен, был краткий ответ: «Он был умучен». Многие уверены, что поэт был убит чекистами, а его самоубийство было инсценировкой. А стихи «До свидания, друг мой..» были написаны Есениным много раньше и посвящены другу, расстрелянному ЧК поэту Ганину.

Для похорон внешность Есенина настолько «отреставрировали», что при прощании в Московском доме печати, по свидетельству писательницы Галины Серебряковой, в гробу лежала «нарумяненная кукла». И никаких ран на лице уже не было заметно.

Страшные фотографии из морга, где лицо поэта снято крупным планом с ужасающей раной на лбу, были опубликованы только после краха СССР.

При советской власти Есенин был зачислен в реестр неблагонамеренных, «чуждых нам» авторов. После смерти поэта его долгое время не печатали. Однако еще при жизни Сталина Есенин снова стал «безопасен», и в 1952 году был напечатан его первый сборник. Хотя теперь полного запрета на Есенина не было, но критика громила «есенинщину», а в школах проводилась работа по дискредитации «кулацкого поэта», певца «упадочных настроений».

Есенин был последний чисто русский поэт, русский поэт в точном смысле этого слова. После него уж пошли – советские.

Антипод Есенина, поэт Владимир Маяковский родился в 1893 году в грузинском селе Багдати в семье лесничего. Когда волна первой российской революции докатилась до Грузии, Маяковский – ученик второго класса гимназии – впервые принял участие в митинге.

После смерти отца семья переехала в Москву. В московской гимназии юный поэт написал свое первое «невероятно революционное и в такой же степени безобразное» стихотворение и опубликовал его в нелегальном школьном журнале. В 1909—1910 годах Маяковского несколько раз арестовывали: он вступил в партию большевиков, работал в подпольной типографии. Сначала юного революционера отдавали «на поруки» матери, а в третий раз посадили в тюрьму. Заключение в одиночной камере Маяковский позже назвал «11 бутырских месяцев». Он писал стихи, но тетрадь с лирическими опытами – «ходульными и ревплаксивыми», как оценил их сам автор, отобрали охранники.

В заключении Маяковский прочитал множество книг. Он мечтал о новом искусстве, новой эстетике, которая будет в корне отличаться от классической. Маяковский решил учиться живописи и через год поступил в Московское училище живописи, ваяния и зодчества. Здесь молодой художник познакомился с Давидом Бурлюком, а позже – с Велимиром Хлебниковым и Алексеем Крученых. Маяковский вновь писал стихи, от которых его новые товарищи были в восторге. Авангардные авторы решили объединиться против «эстетики старья», и вскоре появился манифест новой творческой группы – «Пощечина общественному вкусу», в котором поэты призывали: «Бросить Пушкина, Достоевского, Толстого и проч. и проч. с парохода современности».

В 1913 году он познакомился с Софьей Шамардиной, «первой артисткой-футуристкой», как звали ее современники. Между поэтом и артисткой вспыхнул бурный роман. Шамардина участвовала в постановке спектакля по пьесе «Владимир Маяковский» и помогала организовать знаменитое турне футуристов в 1913—1914 годах по городам России. Она вспоминала: «Ехали на извозчике. Небо было хмурое. Только изредка вдруг блеснет звезда. И вот тут же, в извозчичьей пролетке, стало слагаться стихотворение: «Послушайте, ведь если звезды зажигают, значит, это кому-нибудь нужно?.. Значит, это необходимо, чтоб каждый вечер над крышами зажигалась хоть одна звезда?» …Держал мою руку в своем кармане и наговаривал о звездах. Потом говорит: «Получаются стихи. Только не похоже это на меня. О звездах! Это не очень сентиментально? А все-таки напишу. А печатать, может быть, не буду».

Свои выступления футуристы называли «поэзоконцертами» или «стихобойней». Один из таких поэзоконцертов состоялся 7 января в Симферополе. Он проходил в Театре Таврического дворянства, который в этот день ломился от публики. Первым на сцену вышел Маяковский в черном костюме и с хлыстом в руках. Он обратился к зрителям: «Милостивые государыни и милостивые государи! В каждом городе, куда бы ни приехали футуристы, из-под груды газетной макулатуры выползает черная критика, утверждающая, что за раскрашенными лицами у футуристов нет ничего, кроме дерзости и нахальства, и что во всех скандалах российских литературных кабаков виноваты только футуристы. Это неверно. В лице футуристов вы имеете носителей протеста против шаблона, творцов нового искусства и революционеров духа. Как недоваренное мясо застряла в зубах нудная поэзия прошлого, а мы даем стихи острые и нужные, как зубочистки»

Выступление в Севастополе прошло в зале Общественного собрания 9 января. Маяковский выходил на сцену в желтой женской кофте, а Бурлюк разрисовывал лицо узорами. Затем поэты отправились в Керчь. В «Петербургской газете» писали: «Получена телеграмма из Керчи, что гастроль петербургских футуристов закончилась грандиозным скандалом, так как публика страшно возмутилась невероятной чепухой, которою угощали ее футуристы. Скандал особенно усилился, когда Маяковский назвал выдающихся критиков бараньими головами».

.В газете «Одесские новости» писали: «…Несколько раз повторял г. Маяковский, что он, чувствующий свое превосходство над толпой, будет очень рад, если его освищут. И никто ему не свистал… Потом все трое читали свои плохие стихотворения, в которых было все что угодно, но только никак не новое искусство, потому что все они сделаны очень банально».

В Одессе Владимир Маяковский познакомился со скульптором Марией Денисовой-Щаденко. Эта романтическая встреча вдохновила его на первую крупную работу, поэму «Облако в штанах»:

Новости о скандальной репутации футуристов быстро расходились по стране, поэтому в каждом городе публика уже заранее ждала эпатажных выступлений. Однако самих поэтов такая реакция не расстраивала и даже подстегивала: они гуляли по городу в цветных одеждах и с раскрашенными лицами, рисовали оригинальные афиши. Путешествие футуристов закончилось в конце марта 1914 года. Последними городами, где они дали концерты, были Тифлис и Баку.

Поэт вернулся в Москву, а Мария Денисова вскоре вышла замуж. Эта сильная влюбленность Маяковского не закончилась браком, хотя он делал Марии предложение руки и сердца. После войны Мария Денисова-Щаденко ваяла скульптуры, с Маяковским они продолжали переписываться, иногда виделись. В середине 20-х годов Мария Денисова изваяла гипсовый бюст своего «остроугольного друга», как она называла Маяковского.

Во время Первой мировой войны Владимир Маяковский состоял в авангардном объединении «Сегодняшний лубок». Его участники – Казимир Малевич, Давид Бурлюк, Илья Машков и другие – рисовали патриотические открытки для фронта, навеянные традиционным народным лубком. Для них создавали простые красочные картинки и писали короткие стихи, в которых высмеивали врага.

Маяковский стал восторженным певцом Октябрьской революции. В поэме «Моя революция» он стремился дать «…героическое, эпическое и сатирическое изображение нашей эпохи». Он прославился своими стихами, призывающими беспощадно расправляться не только над противниками революции, но над всем дореволюционным искусством- Рафаелем, Растрелли, Пушкиным..

Еще до революции, в 1915 году Маяковский познакомился с супружеской парой – Осей и Лилей Брик. Лиля Брик стала возлюбленной Маяковского. В 1918 году Маяковский и Лиля Брик вдвоем снялись в картине «Закованная фильмой» по сценарию поэта. В этот период Лиля Брик рассказала мужу о своих чувствах: «Все мы решили никогда не расставаться и прожили жизнь близкими друзьями.. Я любила, люблю и буду любить Осю больше, чем брата, больше, чем мужа, больше, чем сына. Про такую любовь я не читала ни в каких стихах. Эта любовь не мешала моей любви к Володе». После съемок кинокартины Маяковский переехал к Брикам и они стали жить втроем. Маяковский посвящал Лиле стихи и поэмы и делал семье дорогие подарки. О любви к Брик он писал стихи:

В 1918 году прошла премьера пьесы Маяковского «Мистерия-буфф». Ее поставил в Театре музыкальной драмы Всеволод Мейерхольд, а оформил в лучших традициях авангарда Казимир Малевич. «Революционный народный спектакль», как называла его переводчица Рита Райт, ставили несколько раз.

Спустя год началась напряженная эпоха «Окон РОСТА»: художники и поэты собирали горячие темы и выпускали агитационные плакаты – их нередко называют первой советской социальной рекламой. Работа шла напряженно: и Маяковскому, и его коллегам не раз приходилось задерживаться допоздна или работать ночью, чтобы выпустить партию в срок. В общей сложности было сделано до пятидесяти плакатов, до сотни вывесок, упаковок, оберток, световых реклам, рекламных столбов, иллюстраций в журналах и газетах…

В 1922 году Владимир Маяковский возглавил литературную группу «Левый фронт искусств», а вскоре и одноименный журнал творческого объединения. На его страницах публиковали прозу и стихи, снимки авангардных фотографов, смелые архитектурные проекты и новости «левого» искусства.

Советские власти часто посылали Маяковского за границу с пропагандистскими целями. Во многих городах поэт выступал с чтением своих стихов, отвечал на вопросы слушателей. Широко известны его стихотворения, написанные в 1925 – 1926 годах: «Товарищу Нетте – пароходу и человеку», «Блэк энд уайт», «Стихи о советском паспорте», «Рассказ Хренова о Кузнецкстрое и о людях Кузнецка», «Бродвей» и другие. В 1925 году поэт окончательно расстался с Лилей Брик.

Затем он уехал на гастроли во Францию, позднее отправился в Испанию, на Кубу и в США. Там Маяковский познакомился с переводчицей Элли Джонс, между ними вспыхнул короткий, но бурный роман. Осенью поэт вернулся в СССР, а в Америке у него вскоре родилась дочь – Элен-Патриция. После возвращения из США Владимир Маяковский написал цикл «Стихи об Америке», работал над сценариями советских фильмов. Владимир Маяковский видел свою дочь только один раз, в 1928 году, когда они с Джонс встретились в Ницце. Фотография дочери потом хранилась в кабинете поэта, в его московской комнате. «Две милые мои Элли. Я по вам уже соскучился. Мечтаю приехать к вам. Напишите, пожалуйста, быстро-быстро. Целую вам все восемь лап…»

В 1927 году он сблизился с поэтессой Натальей Брюханенко. Они вместе отдыхали в Ялте. Каждое утро Маяковский работал, здесь поэт закончил поэму «Хорошо!». После обеда они готовились к ежедневным поэтическим выступлениям: «Темы разговора были: против есенинщины, против мещанства, против пошлятины, черемух и лун. За настоящие стихи, за новый быт». В день именин Натальи Брюхановой Маяковский подарил ей огромный букет роз, а потом начал покупать подарки и цветы во всех магазинчиках по дороге: «Один букет – это мелочь. Мне хочется, чтоб вы вспоминали, как вам подарили не один букет, а один киоск роз и весь одеколон города Ялты!»

В 1928 году в Париже Владимир Маяковский, познакомился с русской эмигранткой Татьяной Яковлевой. В первый же вечер знакомства Маяковский провожал ее до дома. Когда в холодном такси она начала кашлять, поэт снял свое пальто и укрыл ее. Яковлева писала об этом вечере: «С этого момента я почувствовала к себе такую нежность и бережность, не ответить на которую было невозможно».

Яковлева стала лирической героиней двух стихотворений – «Письмо товарищу Кострову из Парижа о сущности любви» и «Татьяне Яковлевой». Последнее он прочитал на своем поэтическом вечере.

Перед отъездом в Москву Маяковский сделал Яковлевой предложение – выйти за него замуж и вместе вернуться в СССР. Но девушка не согласилась, и поэт уехал один. Перед отъездом он заключил контракт с парижской цветочной фирмой, и Татьяна Яковлева долгие годы, даже после смерти поэта, получала по воскресеньям букеты цветов.

В 1928—1929 годах Маяковский написал сатирические пьесы «Клоп» и «Баня». Обе премьеры прошли в Театре Мейерхольда. Поэт был вторым режиссером, он следил за оформлением спектакля и работал с актерами: начитывал фрагменты пьесы, создавая нужные интонации и расставляя смысловые акценты.

По свидетельству последней пассии поэта актрисы Вероники Полонской: «Владимир Владимирович был человеком увлеченным, уходил в работу с головой. Перед премьерой „Бани“ он совсем извелся. Все время проводил в театре. Писал стихи, надписи для зрительного зала к постановке „Бани“. Сам следил за их развешиванием. Потом острил, что нанялся в Театр Мейерхольда не только автором и режиссером, а и маляром и плотником, так как он сам что-то подрисовывал и приколачивал. Как очень редкий автор, он так горел и болел спектаклем, что участвовал в малейших деталях постановки, что совсем, конечно, не входило в его авторские функции».

Обе пьесы вызвали ажиотаж. Одни зрители и критики видели в произведениях сатиру на бюрократию, а другие – критику советского строя. «Баню» поставили лишь несколько раз, а после запретили – до 1953 года.

Маяковский писал и стихи детям. Особое место среди них занимает стихотворение «Что такое хорошо и что такое плохо» (1925). В 1927 году к десятилетию Октябрьской революции поэт создал поэму «Хорошо», которая считалась одним из крупнейших завоеваний соцреализма.

Однако лояльное отношение властей к «главному советскому поэту» в сталинские годы сменилось прохладой. В 1930 году ему впервые не одобрили выезд за границу. Его острое яростное перо было нужно в годы революции, а теперь он стал не ко двору. На поэта стала яростно нападать официальная критика. Его упрекали за сатиру по отношению к явлениям, якобы побежденным, например той же бюрократии, и чиновническим проволочкам.

В ответ Маяковский решил провести выставку «20 лет работы» и представить на ней результаты своего многолетнего труда. Он сам отбирал газетные статьи и рисунки, расставлял книги, развешивал по стенам плакаты. Поэту помогали Лиля Брик, его новая возлюбленная актриса Вероника Полонская и сотрудник Государственного литературного музея Артемий Бромберг.

В день открытия зал для гостей был переполнен. Однако, как вспоминал Бромберг, на открытие не пришел никто из представителей литературных организаций. Да и официальных поздравлений поэта с двадцатилетием работы тоже не было.

Вот как вспоминала об этой неудавшейся выставке поэтесса Ольга Бертгольц: «Никогда не забуду, как в Доме печати на выставке Владимира Владимировича „Двадцать лет работы“, которую почему-то почти бойкотировали „большие“ писатели, мы, несколько человек сменовцев, буквально сутками дежурили около стендов, физически страдая оттого, с каким грустным и строгим лицом ходил по пустующим залам большой, высокий человек, заложив руки за спину, ходил взад и вперед, словно ожидая кого-то очень дорогого и все более убеждаясь, что этот дорогой человек не придет».

Непризнание усугубила личная драма. Владимир Маяковский, влюбленный в Полонскую, требовал, чтобы она ушла от мужа. Двадцатилетняя Вероника Полонская во время знакомства с поэтом уже состояла в браке с актером Михаилом Яншиным. И сама Полонская, и современники поэта описывали их роман как одновременно страстный и мучительный. Поэт требовал, чтобы актриса немедленно развелась с мужем. Он вступил в писательский кооператив: хотел переехать с будущей женой в собственную квартиру. Как вспоминала актриса, поэт то устраивал сцены, то успокаивался, потом снова начинал ревновать и требовать немедленного решения. По-видимому, поэт отчаянно надоела одинокая жизнь, он мечтал о нормальной семье, но это ему никак не удавалось.

14 апреля 1930 года Полонская и Маяковский приехали в его квартиру на Лубянку. Вероника Полонская вспоминала: «Я просила его не тревожиться из-за меня, сказала, что буду его женой. Я это тогда твердо решила. Но нужно, сказала я, обдумать, как лучше, тактичнее поступить с Яншиным». Маяковский просил ее не ходить на репетицию, бросить театр, немедленно остаться с ним. Полонская же спешила к Владимиру Немировичу-Данченко, он не любил, когда актеры опаздывали. Спускаясь по лестнице, актриса услышала выстрел. Она побежала обратно в квартиру и увидела, что Маяковский выстрелил себе в грудь. Карета скорой помощи приехала слишком поздно.

В предсмертном письме Маяковский просил «товарища правительство» не оставлять его семью: «Моя семья – это Лиля Брик, мама, сестры и Вероника Витольдовна Полонская. Если ты устроишь им сносную жизнь – спасибо».

А за 5 лет до этой трагедии, в 1925 году, Маяковский отозвался на самоубийство Сергея Есенина обличительными и насмешливыми стихами:

Однако и сам Маяковский «сделать жизнь» не смог в то нелегкое время, и через 5 лет повторил судьбу Есенина. Особой была обстановка в искусстве в двадцатых годах – Авербах держал в своих руках все литературоведение, Малевич и Штеренберг командовали в живописи, а Мейерхольд разрушал русский театр, глумясь над Островским и Гоголем.

Уж на что Маяковский был среди них в своей стихии, сам участвовал в создании нарочитого хаоса, в котором могли бы плавать и приспосабливаться будущие интеллигенты. Но и его допекло, и его наконец прорвало:

Банда поэтических рвачей и выжиг. Вот обстановка тех лет в литературе, в литературоведении, в театре, живописи, во всех видах искусства. Он, призывавший современников «стодюймовками глоток старье расстреливай», сам застрелился из маузера в 1930 году.

После смерти Маяковского весь архив поэта отошел Брикам. Поэта почти не издавали. Тогда Брик написала письмо Иосифу Сталину. В своей резолюции Сталин назвал Маяковского «лучшим и талантливейшим поэтом советской эпохи» и произведения Маяковского стали издавать огромными тиражами, его именем называть улицы и площади Советского Союза, а его «плохие» стихи вошли в школьную программу.

Но сути это уже не могло изменить, судьбы всех поэтов серебряного века оказались искорежены и раздавлены катком революции. Счастливых среди них не было.

Написанный Сергеем Есениным «Пугачев» (1921 г.) – это совсем не про крестьянское восстание 18-го века, на самом деле это печальный гимн Тамбовскому Восстанию 1920—1921 гг. Современники Есенина это понимали и не брезговали литературным доносом: «Есенинский Пугачев – не исторический Пугачев. Это – Пугачев-антитеза, Пугачев-противоречие тому железному гостю, который „пятой громоздкой чащи ломит“, это Пугачев – Антонов-Тамбовский, это лебединая песня есенинской хаотической Руси, на короткое время восставшей из гроба после уже пропетого ей Сорокоуста…» (Устинов Г. «Известия ВЦИК», М., 1923, 29 июля, №169).

Расскажем правду о тамбовском восстании 1920- 1921 гг.

До революции Тамбов и Тамбовская губерния были процветающим краем. Громадная по своей площади губерния под стать какому-нибудь европейскому государству имела около 4 миллионов населения. В городах проживало около 268 тысяч человек, а подавляющее большинство жителей занималось крестьянским трудом в провинции. Ведь расположена эта губерния на лучших в мире черноземах, не имеющих аналогов на нашей планете. Здесь плодородный черноземный пласт в некоторых местах достигает глубины до четырех метров.

13 мая 1918 года был принят декрет ВЦИК и СНК «О предоставлении народному комиссару продовольствия чрезвычайных полномочий по борьбе с деревенской буржуазией, укрывающей хлебные запасы и спекулирующей ими», то есть установлена продовольственная диктатура.

В июне 1918-го ВЦИК принимает декрет «Об организации комитетов деревенской бедноты», которые планируется учредить по всем селам. Они должны помогать изымать «излишки» у соседей, а впоследствии и возглавить местные советы. Однако этой «бедноты», преимущественно лодырей и алкоголиков, не желавших работать, а потому бедствовавших в русских деревнях было не так много – не более 4% от всех крестьян.

Для осуществления большевистских планов требовалось сломать традиционное мышление русского крестьянина. А сделать это можно было, только развязав гражданскую войну на селе, натравив одних «правильных» крестьян на других – «неправильных». «Кулаки – самые зверские, самые грубые, самые дикие эксплуататоры, – нагнетал страсти Ленин. – Эти кровопийцы нажились на народной нужде во время войны, они скопили тысячи и сотни тысяч денег… Эти пауки жирели на счет разоренных войною крестьян, на счет голодных рабочих. Эти пиявки пили кровь трудящихся, богатея тем больше, чем больше голодал рабочий в городах и на фабриках. Эти вампиры подбирали и подбирают себе в руки помещичьи земли, они снова и снова кабалят бедных крестьян. Беспощадная война против кулаков! Смерть им!»

И это при том, что согласно аграрной переписи 1917 года, в 19 российских губерниях только 103 тыс. семей из 5 млн использовали наемный труд. При этом эти семьи пользовались трудом 129 тыс. работников, то есть в среднем услугами одного работника на семью. Вот такие мироеды! Тем менее кровь пролилась, и пролилась обильно. Крестьяне, большинство из которых прошли через фронты Первой мировой, начали вести настоящие войны против терроризировавших их красных.

Симпатизировавший большевизму, но после посещения СССР разочаровавшийся в этом явлении философ, математик и общественник Бертран Рассел вспоминал о том, как говорил с вождем об аграрном вопросе: «Когда я спросил его о социализме в сельском хозяйстве, он с энтузиазмом объяснил, как ему удалось восстановить бедных крестьян против богатых, и они скоро стали вешать их на ближайшем дереве. „Ха-ха-ха!“ От его гогота при рассказе об убитых у меня кровь застыла в жилах». (Russell В. Unpopular Essays. N.Y., 1950. P. 171).

20 октября 1918 г. крестьяне облагаются Продналогом. Официально налог взимался с излишка продуктов и по прогрессивной системе в зависимости от посевных площадей и размера семьи и хозяйства. К «кулакам» применялась особая система обложения по повышенным нормам.

А в январе 1919 г. Ленин подписал новый декрет о Продразверстке, то есть принудительном изъятии натуральных продуктов у крестьян. Теперь забирали не только излишки, но и необходимые продукты. Продразверстку практически невозможно было выполнить, крестьяне были обречены на голодную смерть. Для насильственного изымания продовольствия у крестьян коммунисты создают так называемые «продовольственные отряды», которые вторгаются в пределы Тамбовской губернии со всех сторон одновременно, подвергая ее грабежу и разбою, надеясь этим напугать и сломить тамбовского крестьянина.

Хлебный край испытал на себе всю тяжесть большевистской продразверстки. К октябрю 1918 г. в губернии действовали десятки продотрядов из Петрограда, Москвы, Череповца и других городов общей численностью до 5 тыс. человек. Такого размаха конфискаций не знала ни одна губерния. После того, как хлеб у крестьян выгребали дочиста, он нередко пропадал: гнил на ближайших станциях, перегонялся на самогон и пропивался продотрядовцами. В одном из докладов Ленину говорилось: «В достаточной степени неряшливо, нехозяйственно вели себя органы продкома и в отношении использования конфискованного скота, сохранения зерна и овощей – масса скота гибла, хлеб горел, картофель мерз».

Продотряды активно выполняли ленинскую «продразверстку», часто применяя самые изуверские методы. В село или деревню приходил хорошо вооруженный отряд, как правило, с пулеметом, а то и с двумя. Крестьян сгоняли на сход. И «заготовители» требовали сдачи «излишков» хлеба для голодающих городов. Крестьяне им поясняли, что они здесь не первые и поэтому все, что можно было, у них давно отобрали, и все, что нельзя было отобрать, у них тоже отобрали. Тогда начальник «продотряда» отдавал приказ мадьярам или китайцам, смотря кем был укомплектован данный отряд, взять из числа жителей одного из мужиков и на глазах всех живьем закопать его в землю. И если после этого не начнется сдача «излишков», то за первым закопать и другого.

Уполномоченный заявлял, если хлеба не будет, то все мужики в деревне будут подвергнуты этой участи. От подобного чаша народного терпения уже была переполнена до краев. На заготовителей чаще всего первыми бросались бабы, а потом уже и мужики. Неся большие потери, они разоружали «продотрядовцев», и нередко казнили их самосудом.

В 1920 г. положение деревни стало особенно трагическим, ведь Тамбовщину поразила засуха. Мизерный урожай и без продразверстки ставил мужика в тяжелое положение, а губернская разверстка оставалась чрезвычайно высокой. В 1920 на Тамбовщине собрали 12 млн пудов, а добрый дедушка Ленин назначил крестьянам дань в 11,5 млн пудов. Перед крестьянином во весь рост возникла проблема физического выживания. По признанию самих большевиков местное крестьянство пришло в полный упадок, а «в Усманском, частью в Липецком, Козловском уездах голод достиг крайних пределов – жевали древесную кору, умирали голодной смертью».

Восстание вспыхнуло 15 августа 1920 года в селе Хитрово Тамбовского уезда, где крестьяне разоружили продотряд, в очередной раз выгребавший продовольствие. Тогда же был оформлен «Первый Каменский кавалерийский партизанский полк» и тем положено начало «Народной армии». Местные власти поначалу считали, что имеют дело с бандитскими шайками, а не народным возмущением. Но уже в августе-сентябре 1920 г. восставшие окружили Тамбов, находясь от него всего в 15—20 верстах. Их численность достигла примерно 4 тыс. повстанцев, вооруженных огнестрельным оружием, и около десятка тысяч людей с вилами и косами.

19 августа 1920 года сразу в нескольких сёлах (Каменка Тамбовского уезда, Туголуково Борисоглебского уезда) крестьяне отказались сдавать хлеб, они уничтожали продотряды, местных коммунистов и чекистов. В тот же день в селе Афанасьевке Тамбовского уезда произошло объединение нескольких мелких повстанческих групп, и восстание стало быстро распространяться. Вскоре восстание распространилось на территории Тамбовского, Кирсановского, Борисоглебского, Моршанского и Козловского уездов Тамбовской губернии, а также соседние с ней уезды Саратовской и Воронежской губерний. Повстанцы ликвидировали органы советской власти, уничтожали её представителей и воинские гарнизоны, и брали власть в свои руки.

Возглавляли восстание П. Токмаков, А. Антонов, А. Богуславский и другие лидеры. 30 августа губком охарактеризовал положение как «чрезвычайно серьёзное», была проведена мобилизация коммунистов: 500 человек перевели на казарменное положение. 31 августа председатель Тамбовского губисполкома А. Г. Шлихтер выступил во главе карательного отряда против повстанцев, но потерпел поражение и бежал в Тамбов.

Теперь уже по всей губернии начинались выступления, которые постепенно переходили во всеобщее крестьянское восстание, вскоре вплотную подошедшее к городам. Это восстание, получившее в советской историографии название «Антоновщина» по имени одного из его предводителей Александра Антонова, явилось самым крупным и масштабным крестьянским повстанческим движением в советской России. Для подавления этого восстания большевики вынуждены были бросить свои лучшие силы. Против крестьян, часть из которых не имела даже стрелкового оружия, народная «рабоче-крестьянская» власть бросила артиллерию, авиацию, бронепоезда и даже… отравляющие вещества, что являлось беспрецедентным военным преступлением.

Воззвание лидера Тамбовского антисоветского восстания крестьян Александра Антонова, 1920 г.

«…Пробил час нашего освобождения.

Наступил момент избавления от красных самодержцев, засевших, как соловей-разбойник, в Москве белокаменной, опоганивших наши святыни, наши иконы с святыми мощами, проливших море невинной крови отцов и братьев наших, обративших в непроходимую пустыню наше сильное и богатое государство.

Кто осушит слезы вдов и сирот? Кто накормит и утешит ограбленных, оплеванных, нищих, голодных граждан? Где богатыри русские – Ильи Муромцы, Добрыни Никитичи, Минины и Пожарские?

Встрепенись же, русский красноармеец, пробудись, русский богатырь! Отечество зовет тебя на подвиг.

Я бью в набат. Мой клич услышан, и со всех концов земли русской стекаются ко мне все обездоленные, чающие спасения Отчизны, все те, кто еще в силах владеть оружием.

Для спасения отчизны, для выручки Москвы из рук красных палачей я принял на себя командование всенародным ополчением в г. Тамбове, как некогда Минин и Пожарский собирали полчища народные в славном Нижнем Новгороде. Сейчас в моем распоряжении 120 ООО армия.

Вот вам мой приказ:

невзирая ни на какие препятствия, немедленно выступайте в поход на соединение с моим ополчением.

Дивизиями, полками, ротами, взводами, звеньями и поодиночке, с оружием и без оружия, эшелонами на поездах и пароходах, через реки и болота переправляйтесь, избегая шоссе, а больше по проселочным дорогам. В направлении Курска и Воронежа на Тамбов. В этом районе произойдет наше соединение.

Не слушайте комиссаров, которые постараются удержать вас на Украине. Они вас предадут и погубят. Знайте, что украинцы готовят повсеместное восстание и вы с ними не справитесь. Это народ очень хитрый и способный. Подумайте о своих родных домах и своих семьях. Не заставьте оплакивать вашу бесславную гибель на радость московских палачей.

Отечество в опасности, оно зовет вас на подвиг.

Итак, за мной на выручку Москвы!

С нами Бог и Народ!

Ко мне в Тамбов!

Командующий всенародным ополчением Антонов».

14 ноября 1920 года в селе Моисеево-Алабушка А. С. Антоновым был создан главный оперативный штаб, с которого началась реорганизация разрозненных крестьянских повстанческих отрядов в Объединенную партизанскую армию Тамбовского края. Во главе ее встал бывший поручик Русской императорской армии П. М. Токмаков. Объединенная партизанская армия делилась на три отдельных повстанческих армии. Во главе 1-й армии стоял бывший полковник А. В. Богуславский, затем И. А. Губарев. 2-й армией повстанцев командовал бывший штабс-капитан Митрофанович, а штаб возглавлял сам А. С. Антонов. 3-я армия во главе с И. С. Колесниковым действовала преимущественно в соседней Воронежской губернии и фактически не подчинялась ни Антонову, ни Токмакову.

Известен мужичий поход от Княже-Богородицкого до Кузьминой Гати: тысячные крестьянские толпы без всякого вооружения, с дубьем, вилами и рогачами, под колокольный звон встречных сел идут «брать Тамбов». А между тем Ленин требует новых эшелонов хлеба из Тамбовской губ.; настаивает увеличить продразверстку с Кубани. СНК утвердил вывоз русского хлеба через Одессу в Италию.

В начале зарождения партизанского движения в Тамбовской губернии коммунисты предлагали А. С. Антонову разоружиться в обмен на амнистию. Это письмо не сохранилось, но в архивах есть ответ на него Антонова:

«Я был довольно удивлен, когда от Вас получил письмо. Вы мне пишете: „Если вы сознательный, а мы в этом уверены, вы должны прийти к нам и сдать все имеющееся у вас оружие, а людей своих распустить по домам“.. Так какое оружие вы от нас хотите получить? То, которое добыто нами у вас ценой нашей крови? Для защиты своего имущества и собственной жизни от вас – насильников, разбойников и самозванцев.. У вас еще хватает нахальства и наглости называть нас „бандитами“. Вы оглянитесь кругом и назад, что вы натворили за то короткое время, как самозвано захватили в стране власть. Кругом одно насилие над нашим народом и сплошное его ограбление с уничтожением ни в чем не повинных людей, будь то старики, дети и женщины. Если взять и собрать все жертвы всевозможных властителей и деспотов, а также всех простых убийц и положить их на чашу весов, а на другую всех убитых вашей подлой рукой, то ваша чаша с убитыми и замученными вами людьми с грохотом упадет на стол, перетянув первую. Потому что таких извергов, как вы, еще никогда не видала наша земля. Посмотрите сами кругом, что вы наделали. Стон стоит от этого. Сплошь грабежи и убийства. От кого летят у крестьян в щепки двери амбаров и ворота, от кого льется народная кровь? Только от вас – самозванцев и хамов. А вы нас зовете „бандитами“. У кого мы отняли его имущество? Тронули ли мы хоть единым пальцем старика, вдову или ребенка? Нет, не тронули. Все это делаете вы, коммунисты, вампиры и кровососы народной крови. Это вы-то не знаете, за что мы боремся против вас? Прошу вас прислать двух или трех представителей вашей Красной армии. Жизнь им гарантирована, как и никакого над ними насилия. И пусть смотрят сами, кто есть кто. Но если вы по-прежнему будете в деревнях и селах убивать семьи наших народных партизан и их детей и жен, от нас пощады не будет. А. Антонов».

В начале 1921 года после окончания войны с Польшей и разгрома Врангеля большевистские власти бросили все свои силы на подавление крупных локальных антисоветских выступлений, таких как «антоновщина» в Тамбовской губернии, «махновщина» на Украине, многочисленные казачьи и крестьянские восстания на Дону, Кубани и Волге, во главе которых стояли опытные и заслуженные командиры 1-й и 2-й конных армий (Яков Фомин, Григорий Маслаков, Иван Колесов), выступление Сапожкова в Самарской губернии, восстание крестьян в Западной Сибири и т. д.

Серьезным потрясением для советского руководства стало восстание опоры и главной ударной силы большевиков в дни Октябрьского переворота 1917 года – матросов Кронштадта. Все эти выступления хоть и были подавлены «народной властью» с особой жестокостью, но тем не менее вынудили большевиков изменить свою политику. В марте 1921 года на X съезде РКП (б) было принято решение отказаться от политики «военного коммунизма», заменить продразверстку продналогом и начать переход к новой экономической политике (НЭП), допускавшей восстановление частной собственности. Все эти меры значительно сузили социальную базу антисоветских народных восстаний и являлись той политической составляющей, которая и привела к их ликвидации.

К маю у тамбовского коммунистического актива потеряна последняя вера, что они когда-нибудь самостоятельно справятся с крестьянским восстанием в губернии. (У Антонова – 16 повстанческих полков.) В начале мая 1921 года командование всеми советскими войсками в Тамбовской губернии принял Михаил Тухачевский, ему была поставлена задача подавить крестьянское восстание в течение месяца.

С марта 1918 года Тухачевский служил в Красной армии, воевал с белыми, анархистами, повстанцами и быстро продвигался по карьерной лестнице. Летом 1920 года его войска потерпели полный разгром от поляков на подступах к Варшаве, в результате чего до 100 тысяч красноармейцев погибли или попали в плен, а Польша на следующие 19 лет заняла территории Западной Украины и Западной Белоруссии. Частично реабилитировать репутацию Тухачевский смог лишь в марте следующего года, подавив Кронштадтское восстание.

На Тамбовщину Тухачевский прибыл с красными генштабистами, аэропланным отрядом и радиосвязью. Заместителем Тухачевского стал еще один «герой Гражданской войны» Иероним Уборевич (пройдет всего 16 лет, и Тухачевского с Уборевичем поставят к одной стенке). На Тамбовщину также была переброшена отдельная кавалерийские бригады Котовского (известного уголовника), Дмитриенко и Федько, полки ВЧК, ЧОН, интернациональные части Г. И. Котовского. Примечательно, что брошенные на подавление Тамбовского восстания отдельные части Красной армии в значительной мере состояли из инородцев или так называемых интернационалистов – мадьяр, латышей, китайцев, – которые не испытывали какой-либо жалости или симпатии к русским крестьянам.

Против гражданского населения, поддерживавшего повстанцев, были приняты самые жестокие меры. 11 июня в Тамбове был издан приказ №171 «О начале проведения репрессивных мер против отдельных бандитов и укрывающих их семей», в котором говорилось:

«Дабы окончательно искоренить эсеро-бандитские корни и в дополнение к ранее отданным распоряжениям Полномочная комиссия ВЦИК приказывает:

1. Граждан, отказывающихся называть своё имя, расстреливать на месте без суда.

2. Селениям, в которых скрывается оружие, властью уполиткомиссии или райполиткомиссии объявлять приговор об изъятии заложников и расстреливать таковых в случае несдачи оружия.

3. В случае нахождения спрятанного оружия расстреливать на месте без суда старшего работника в семье.

4. Семья, в доме которой укрылся бандит, подлежит аресту и высылке из губернии, имущество её конфискуется, старший работник в этой семье расстреливается без суда.

5. Семьи, укрывающие членов семьи или имущество бандитов, рассматривать как бандитов, и старшего работника этой семьи расстреливать на месте без суда.

6. В случае бегства семьи бандита имущество таковой распределять между верными Советской власти крестьянами, а оставленные дома сжигать или разбирать.

7. Настоящий приказ проводить в жизнь сурово и беспощадно.

Председатель Полномочной комиссии ВЦИК Антонов-Овсеенко. Командующий войсками Тухачевский».

А уже на следующий день, 12 июня, Тухачевский подписывает приказ №0116 о применении против повстанцев химического оружия:

«Для немедленной очистки лесов ПРИКАЗЫВАЮ:

1. Леса, где прячутся бандиты, очистить ядовитыми газами, точно рассчитывать, чтобы облако удушливых газов распространялось полностью по всему лесу, уничтожая всё, что в нём пряталось.

2. Инспектору артиллерии немедленно подать на места потребное количество баллонов с ядовитыми газами и нужных специалистов.

3. Начальникам боевых участков настойчиво и энергично выполнять настоящий приказ.

4. О принятых мерах донести.

Командующий войсками Тухачевский

Начальник штаба войск Какурин».

Этот приказ сразу был приведён в исполнение, став таким образом первым в истории применением химического оружия против гражданского населения. Баллоны с ядовитыми газами Красная армия получила от Германии, которые та использовала в I мировую войну. О последствиях одной из химических атак спустя многие годы рассказала её свидетельница Акулина Ивановна (фамилия неизвестна), в то время 12-летняя девочка:

«Сунулись было они (красные – авт.) в лес, но им там задали такую трёпку, что и половины назад не вернулось. На нас начали срывать зло, да слава богу, сняли их, и ушли они все в другое место. Приехали на смену не русские какие-то, может, латыши, а может, ещё кто – не знаю. А на другой день пришёл обоз с баллонами и большой охраной. Расставили они все эти телеги вдоль дороги у кромки леса, а ветер туда дул уже с неделю. Надели маски на себя и вскрыли баллоны, а сами ушли к нам в деревню… На следующей неделе мы, ребятишки, решили пойти в лес и набрать там орехов и дикушек яблок, так как после красных у нас в деревне с едой было плохо… Войдя в лес, мы увидели, что листва и трава имеют какой-то красноватый оттенок, до этого мы такого никогда не видели. Не болтая, вышли на небольшую поляну, где всегда было много земляники. То, что мы там увидели, было ужасно – кругом лежали трупы людей, лошадей, коров в страшных позах, некоторые висели на кустах, другие лежали на траве, с набитым землёю ртом и все в очень неестественных позах. Ни пулевых, ни колотых ран на их телах не было. Один мужчина стоял, обхватив руками дерево. Кроме взрослых, среди мёртвых были и дети. Мы смотрели на это с ужасом, на трупы, которые были вздуты, и чувствовали запах разложения. Затем мы как по команде развернулись и побежали обратно. А в деревню, куда китайцы пригнали заложников, ходили по домам активисты новой власти – алкоголики и шаромыги, изымая лопаты у населения. Набрав достаточно их, китайцы погнали в лес с ними заложников, закапывать трупы, которые мы видели час тому назад. Это были жертвы газовой атаки».

В 2021 году исследование на основе архивных источников показало факты массовых внесудебных расправ на Тамбовщине в форме публичных расстрелов крестьянских повстанцев и заложников из числа мирного населения, к которым прибегала военно-партийная администрация в оккупированных районах: «В период крестьянского восстания 1920—1921 гг. этой форме смертной казни „активных“ повстанцев был придан системный характер, а расстрел заложников из числа местных жителей получил широкое распространение».

Захват и расстрел заложников из членов семей повстанцев, внесудебные расправы над попавшими в плен антоновцами поначалу играли роль бензина, которым пытались потушить разгоревшийся костер. Один из участников подавления восстания, армейский политработник А. С. Казаков, выступая в июле 1921 года на общеармейской партконференции в Тамбове, сетовал на то, что вследствие карательной политики, проводимой местными советскими властями Тамбовской губернии, даже изначально лояльные к большевикам крестьяне вынуждены были уходить в ряды повстанцев. «Целые деревни, боясь нашего красного террора, забрав свой скот, женщин и детей, уезжают и скрываются в лесах. В результате подобной ликвидации бандиты растут как грибы и общая численность восставших достигает десятков тысяч человек», – писал советский работник.

Однако ликвидация продолжала осуществляться жесткими военными мерами. Начало карательных действий бригады Котовского от г. Моршанска вдоль р. Цны, затем на постоянные опоры повстанцев – Пахотный Угол и Иноковку (где Петр Токмаков). Постоянный оккупационный отряд красных курсантов в повстанческих гнездах Коровайново и Трескино. 1-я партизанская армия Богуславского под Верхоценьем.

В конце мая – начале июня 1921 года основные силы повстанцев потерпели поражение в сражении у Инжавино. Часть антоновцев из 1-й армии Богуславского покинула пределы Тамбовской губернии, пытаясь пробиться на Дон, но была разгромлена в районе Урюпинска.

В течение лета 1921 года Тамбовское восстание было потоплено в крови. Многие его участники, захваченные в плен или добровольно сложившие оружие, подверглись репрессиям. Почти все руководители восстания погибли в боях. Лидеру повстанцев Александру Антонову вместе с братом Дмитрием еще год после разгрома удавалось скрываться. Лишь 24 июня 1922 года они были обнаружены чекистами в селе Нижний Шибряй Борисоглебского уезда и погибли в перестрелке. Все участники восстания были расстреляны, а их семьи помещены в концлагеря.

В наскоро оборудованных губернским управлением концентрационных лагерях для заложников наряду со взрослыми в большом количестве содержались и дети. 27 июня 1921 года на заседании полномочной комиссии ВЦИК был отмечен «большой наплыв в концентрационно-полевые лагеря малолетних, начиная от грудных детей», там предлагали детей-заложников до 15 лет содержать отдельно от взрослых, и чтобы с трёхлетними детьми имели право находится их матери. Даже после проведения кампании по разгрузке концлагерей в июле 1921 года (восстание к тому времени было практически подавлено, и заложники с маленькими детьми были распущены по домам) там всё ещё находилось свыше 450 детей-заложников.

А вот лишь некоторые списки детей, расстрелянных согласно постановлению Особого отдела Полномочной комиссии ВЦИК РСФСР, как участников восстания. Вспомним их имена!

1. Кочеркин Георгий Васильевич. 15 лет.

2. Беляев Василий Яковлевич. 16 лет.

3. Кирилов Тимофей Васильевич. 13 лет.

4. Житенев Федор Васильевич. 15 лет.

5. Татушкин Тимофей Павлович. 16 лет.

6. Мардвиков Владимир Иванович. 15 лет.

7. Ивановский Сергей Васильевич. 16 лет.

8. Борисов Архип Иванович. 16 лет.

9. Рассказов Егор Степанович. 15 лет.

10. Сотников Алексей. 16 лет.

11. Сотников Яков. 16 лет.

12. Степанов Алексей. 16 лет.

13. Стемхов Михаил. 14 лет.

14. Яковлев Дмитрий. 16 лет.

15. Безуглов Степан. 15 лет.

16. Лапунов Ефим. 13 лет.

17. Рассказов Степан Иванович. 15 лет.

18. Бескринский Иван Сергеевич. 16 лет.

19. Воскресенский Леон Семенович. 14 лет.

20. Андреев Иван Семенович. 16 лет.

21. Тетеркин Федор Степанович. 15 лет.

22. Шляпин Андрей Егорович. 15 лет.

23. Воинов Алексей Николаевич. 14 лет.

К началу 1920-х годов благодаря красному террору и активным действиям ВЧК подавляющее большинство реальных и потенциальных противников советской власти, а также контрреволюционных организаций было либо уничтожено, либо вытеснено в эмиграцию, либо загнано в глубокое подполье, не позволявшее осуществлять какой-либо активной и целенаправленной деятельности.

Михаил Афанасьевич Булгаков (1891—1940г.г.) родился в Киеве. Его отец, Афанасий Булгаков, был профессором Киевской духовной академии. Он свободно знал греческий, немецкий, французский, английский языки, читал на старославянском. Мать, Варвара Булгакова, работала учительницей в гимназии, но после свадьбы посвятила себя детям. Будущий писатель был старшим ребенком, позже в семье Булгаковых родились дети Вера, Надежда, Варвара, Николай, Иван и Елена. Жалования в академии не хватало, и, чтобы прокормить семью, отец кроме основной работы преподавал историю в институте благородных девиц и служил в канцелярии киевского цензора. Константин Паустовский вспоминал в «Книге скитаний»: «Семья Булгаковых была хорошо известна в Киеве – огромная, разветвленная, насквозь интеллигентная семья.. За окнами их квартиры постоянно слышались звуки рояля, голоса молодежи, беготня, смех, споры и пение».

Образованием детей занималась мать – «светлая королева», как называл ее Михаил Булгаков. По вечерам мать играла на рояле произведения Фредерика Шопена. Иногда скрипку в руки брал отец, и родители вместе пели романсы. Мать прививала детям любовь к чтению: в доме была большая библиотека. Михаил Булгаков читал произведения Александра Пушкина и Льва Толстого, приключенческие романы Фенимора Купера и сказки Михаила Салтыкова-Щедрина. Его любимым писателем стал Николай Гоголь.

В 1901 году Михаила Булгакова зачислили в лучшую школу города – Первую Киевскую мужскую гимназию. Учеба давалась ему легко: первый, второй, третий и шестой классы будущий писатель закончил с наградами. Воспитание в гимназии было прогрессивным: к ученикам обращались на «вы» и разрешали высказывать собственное мнение. Михаил Булгаков пел в гимназическом церковном хоре, играл в футбол и катался на коньках.

Константин Паустовский учился в гимназии вместе с Булгаковым и позднее вспоминал: «Булгаков был переполнен шутками, выдумками, мистификациями. Все это шло свободно, легко, возникало по любому поводу. В этом была удивительная щедрость, сила воображения, талант импровизатора.. Существовал мир, и в этом мире существовало как одно из его звеньев – его творческое юношеское воображение».

В 1907 году умер отец Михаила Булгакова. Мать осталась одна с семерыми детьми. Киевская духовная академия выплачивала семье ежемесячную пенсию, однако ее не хватало. Тогда Варвара Булгакова стала преподавать на вечерних женских курсах. Как старший сын Михаил Булгаков начал искать работу, чтобы помочь матери: он занимался репетиторством, а летом служил кондуктором на железной дороге. Несмотря на денежные трудности, все дети продолжали учиться в престижных гимназиях. Мать говорила: «Я не могу вам дать приданое или капитал. Но я могу вам дать единственный капитал, который у вас будет, – это образование».

В 1909 году Михаил Булгаков окончил гимназию и получил аттестат. В июле этого же года он поступил на медицинский факультет Киевского университета. Выпускник быстро определился с профессией: два его дяди со стороны матери работали врачами в Москве и Варшаве, и оба прилично зарабатывали. Этот фактор стал решающим.

Булгаков всегда был худощавым и лицо его освещали выразительные голубые глаза. От матери Михаил Афанасьевич смог унаследовать оптимизм и жизнерадостность. Многие отмечали его хорошие манеры.

В 1911 году Булгаков познакомился с Татьяной Лаппа, которая приехала из Саратова к родственникам на каникулы. Ее тетя дружила с матерью Булгакова, и будущего писателя попросили показать девушке город. Татьяна Лаппа вспоминала: «Целыми днями, не замечая усталости, мы бродили по киевским улицам и паркам, посещали музеи. Куда только он меня не водил. Часто бывали на Владимирской горке.. А вечерами шли в Оперный театр». Молодые люди полюбили друг друга, однако вскоре Татьяне Лаппа пришлось вернуться домой. Сестра Булгакова писала в дневнике: «Он все время стремится в Саратов, где она живет, забросил занятия в университете, не перешел на 3 курс».

В следующий раз влюбленные увиделись только в 1912 году, когда Татьяну Лаппа приняли на историко-филологическое отделение киевских Высших женских курсов. В 1913 году они обвенчались. Денег не было: пара не умела экономить и тратила то, что переводил отец Лаппа в тот же день.

Татьяна вспоминала: «Фаты у меня, конечно, никакой не было, подвенечного платья тоже – я куда-то дела все деньги, которые отец прислал. Мама приехала на венчанье – пришла в ужас. У меня была полотняная юбка в складку, мама купила блузку. Почему-то хохотали под венцом ужасно. Домой после церкви ехали в карете. На обеде гостей было немного. Помню, много было цветов, больше всего – нарциссов».

Когда началась Первая мировая война, Михаил Булгаков учился на четвертом курсе. Раненых было много, и студентов-медиков отправляли дежурить в лазарет Красного Креста. В госпиталь сестрой милосердия устроилась и Татьяна Лаппа. В 1915 году во время призывной кампании в университете Булгаков записался добровольцем на фронт, однако из-за хронической болезни почек его признали «негодным к несению военной походной службы».

В 1916 году Булгаков сдал выпускные экзамены и получил «степень лекаря с отличием». Будущий писатель даже не стал дожидаться торжественного вручения дипломов: он уехал на Юго-западный фронт добровольцем Красного Креста. Летом 1916 года там часто шли бои – генерал Брусилов начал знаменитую операцию «Брусиловский прорыв». Михаил Булгаков работал в фронтовом госпитале сначала в Каменце-Подольском, потом в освобожденном городе Черновцы.

Однако в сентябре его отозвали. Все опытные врачи ушли на фронт, и в сельских больницах катастрофически не хватало людей. Тогда недавних выпускников медицинских факультетов стали вызывать со службы и распределять по отдаленным деревням. Михаил Булгаков получил назначение в Смоленскую губернию – он стал заведующим и единственным врачом Никольской земской больницы Сычевского уезда.

Работа была тяжелой, Булгаков делал все: принимал роды, ампутировал руки и ноги, лечил нарывы. В отчетности управы писали: «Он зарекомендовал себя энергичным и неутомимым работником на земском поприще». За год молодой врач принял 15361 больного. В этот период Булгаков начал писать рассказы о том, что происходило с ним во время работы, позже они вошли в цикл «Записки юного врача». В 1917 году он заразился дифтерией, когда лечил больного ребенка. Чтобы уменьшить боль, Булгаков вколол себе морфий. Вещество сразу вызвало зависимость.

После этого он уже не мог существовать без постоянных доз наркотика. Для лечения от наркомании он вынужден был обратиться в московскую клинику. С этой целью зимой 1917 года Михаил Афанасьевич поехал к дяде в Москву. Его дядя был знаменитым московским доктором-гинекологом. Именно дядя Булгакова стал прототипом профессора Преображенского из повести «Собачье сердце». Помогла Михаилу избавиться от зависимости и жена, которая вместо морфия делала ему инъекции с дистиллированной водой. Булгаков страдал, бесился и грозил жене револьвером. Но в конечном итоге к 1921 году он смог полностью справиться со страшной зависимостью. Об этой истории Булгаков написал рассказ «Морфий».

В сентябре 1917 года Михаила Булгакова по его просьбе перевели в Вяземскую больницу. Он стал заведующим инфекционным и венерическим отделением и был несказанно рад, все-таки стал не деревенским, а городским жителем: «И вот я увидел их вновь наконец, обольстительные электрические лампочки! На перекрестке стоял живой милиционер.. в будке торговали вчерашними московскими газетами, содержащими в себе потрясающие известия, невдалеке призывно пересвистывались московские поезда. Словом, это была цивилизация, Вавилон, Невский проспект».

В декабре 1917 года Булгаков поехал в Москву за разрешением вернуться в Киев, но получил отказ. В городе были беспорядки – шла революция. Булгаков вспоминал: «Недавно в поездке в Москву мне пришлось видеть воочию то, что больше я не хотел бы видеть. Я видел, как толпы бьют стекла в поездах, видел, как бьют людей. Видел разрушенные и обгоревшие дома в Москве. Видел голодные хвосты у лавок, затравленных и жалких офицеров».

Так, с 1917 года в жизнь Булгакова стремительно вошла революция. В феврале 1918 года Булгаков получил освобождение от службы сразу же вернулся в Киев. В ходе революции власть на Украине постоянно менялась. Булгаков с женой пережили девять смен власти. После немецкой оккупации страной управлял гетман Скоропадский, потом были Симон Петлюра и Украинская Народная республика, которых сместила Красная Армия.

Булгаков писал: «В 1919 году, проживая в городе Киеве, последовательно призывался на службу в качестве врача всеми властями, занимавшими город». Ему приходилось скрываться или убегать. Татьяна Лаппа вспоминала, как муж избежал мобилизации в армию Петлюры: «Он потом рассказал, что как-то немножко поотстал, потом ещё немножко, за столб, за другой и бросился в переулок бежать. Так бежал, так сердце колотилось, думал инфаркт будет». В сентябре 1919 года Булгакова направили военным врачом в Белую армию во Владикавказ. Жена решила ехать вместе с ним.

В феврале 1920 года белогвардейцы покинули Владикавказ – на город наступали красные. Уехать вместе с армией Булгаков не мог: незадолго до этого он заболел тифом. А когда выздоровел, в городе уже заседал революционный комитет. Нужно было думать, как заработать на жизнь. Диплом врача грозил очередной мобилизацией и отправкой в места боевых действий, поэтому Михаил Булгаков решил сменить стезю и стать писателем.

Он устроился на работу во Владикавказский ревком, где заведовал литературной и театральной секцией. Булгаков отнесся к своим обязанностям ответственно: почти каждый день он организовывал литературные вечера, публичные чтения, лекции по истории культуры. Параллельно ставил на театральной сцене пьесы, которые писал сам. В 1920 году состоялись две премьеры: комедия о бандах времен Гражданской войны «Самооборона» и драма о крахе старых идеалов «Братья Турбины».

Михаил Булгаков писал своему двоюродному брату Константину: «Турбины» четыре раза за месяц шли с треском успеха.. Как бы я хотел, чтобы ты был здесь, когда «Турбины» шли в первый раз. Ты не можешь себе представить, какая печаль была у меня в душе, что пьеса идет в дыре захолустной, что я запоздал на четыре года с тем, что я должен был давно начать делать – писать».

В 1921 году Михаил Булгаков перебрался в Москву. Поначалу жилось очень трудно. Его жена Татьяна Лаппа вспоминала: «Хуже, чем где бы то ни было, было в первый год в Москве. Бывало, что по 3 дня ничего не ели, совсем ничего. Не было ни хлеба, ни картошки. И продавать мне уже было нечего. Я лежала и все. У меня было острое малокровие»; «…в то время устроиться жить в Москве было совсем непросто. Но нам крупно повезло, Андрей Земский, муж Надежды, сестры Михаила, уезжал на время в Киев и оставил нам свою комнату в доме №10 на Большой Садовой. Жилось в этой квартире нам очень тяжело. Помню, что там не было покоя ни днем ни ночью. Многочисленные соседи варили самогон, ругались и часто дрались между собой».

От безысходности Михаил решил написать письмо Надежде Константиновне Крупской, чтобы помогла с жильем. И действительно, Надежда Константиновна добилась для него большой 18-метровой комнаты где-то в районе Садовой.

В феврале 1922 года он нашел работу в газете «Рабочий» и помимо этого, благодаря Борису Земскому, устроился в Научно-технический комитет Военно-воздушной академии в Петровском парке. На Земского Булгаков произвел впечатление замечательное. «Булгаковых мы очень полюбили и видимся почти каждый день. Миша меня поражает своей энергией, работоспособностью, предприимчивостью и бодростью духа. Мы с ним большие друзья и неразлучные собеседники, – писал он брату. – Он служит в газете и у меня в Научно-техническом комитете. Можно с уверенностью сказать, что он поймает свою судьбу – она от него не уйдет».

А позднее устроился обработчиком писем в издание «Гудок». Фельетоны и очерки для «Гудка» тогда писали известные литераторы: Илья Ильф и Евгений Петров, Валентин Катаев, Юрий Олеша, Исаак Бабель. С апреля 1922 года к ним присоединился и Михаил Булгаков. Тексты писателя публиковали почти в каждом номере газеты – в этот период вышли юмористические рассказы «Похождения Чичикова», «Красная корона», «Чаша жизни». Булгаков высмеивал мещан, приспособленцев и лгунов. Часто он черпал идеи из записок, которые присылали в редакцию рабочие корреспонденты.

Писал Михаил Афанасьевич быстро, как-то залпом. Вот что он сам рассказывал по этому поводу:».. Сочинение фельетона строк в семьдесят пять – сто отнимало у меня, включая сюда и курение, и посвистывание, от восемнадцати до двадцати минут. Переписка его на машинке, включая сюда и хихиканье с машинисткой, – восемь минут. Словом, в полчаса все заканчивалось» («Советские писатели», т. З, стр. 94).

Параллельно Булгаков писал для эмигрантского просоветского издания «Накануне». В литературном приложении газеты опубликовали первые главы из повести «Записки на манжетах» – частично автобиографического произведения о голодной жизни современного писателя. Спустя полгода вышла вторая часть текста, на этот раз в журнале «Россия».

Вместе с тем о газете «Накануне» и ее сотрудниках Булгаков отзывался крайне нелицеприятно: «Компания исключительной сволочи группируется вокруг „Накануне“. Могу себя поздравить, что я в их среде. О, мне очень туго придется впоследствии, когда нужно будет соскребать накопившуюся грязь со своего имени. Но одно могу сказать с чистым сердцем перед самим собой. Железная необходимость вынудила меня печататься в нем. Не будь „Нак <ануне> “, никогда бы не увидали света ни „Записки на манжетах“, ни многое другое, в чем я могу правдиво сказать литературное слово. Нужно было быть исключительным героем, чтобы молчать в течение четырех лет, молчать без надежды, что удастся открыть рот в будущем. Я, к сожалению, не герой».

Михаил Булгаков все больше отходил от публицистики и посвящал себя литературе. В 1923 году он начал работу над романом «Белая гвардия». Днем он писал фельетоны для «Гудка», вечерами трудился над произведением. Татьяна Лаппа вспоминала: «Писал ночами „Белую гвардию“ и любил, чтоб я сидела около, шила. У него холодели руки, ноги, он говорил мне: „Скорей, скорей горячей воды“; я грела воду на керосинке, он опускал руки в таз с горячей водой». В романе описывались события Гражданской войны на Украине через жизнь большой интеллигентной семьи.

У всех героев были прототипы – родственники или киевские друзья Михаила Булгакова. Писатель даже дал семье девичью фамилию своей бабушки – Турбины. В этом романе Михаил Булгаков точно описал отчий дом, в котором семья проживала на Украине. В очерке «Мне приснился сон» он писал: «Помнится, мне очень хотелось передать, как хорошо, когда дома тепло, часы, бьющие башенным боем в столовой, сонную дрему в постели, книги и мороз». Булгаков сравнивал свой роман с «Войной и миром»: персонажи поневоле оказались в центре политических событий и должны были сделать выбор.

Летом 1923 года Булгаков написал «Дьяволиаду» – повесть о делопроизводителе Короткове, которого свела с ума советская бюрократия. Произведение опубликовали в 1924 году журнале «Недра». После выхода текста писатель Евгений Замятин отметил: «У автора, несомненно, есть верный инстинкт в выборе композиционной установки: фантастика, корнями врастающая в быт, быстрая, как в кино, смена картин.. Абсолютная ценность этой вещи Булгакова – уж очень какой-то бездумной – невелика, но от автора, по-видимому, можно ждать хороших работ».

Действительно, многие произведения Булгакова – это сочетание фантастического и реального. Он предпочитал мистику и во многом подражал любимому писателю Гоголю. За фантастическую направленность его произведений Булгакова при жизни величали «безумцем». По его произведению был снят фильм «Иван Васильевич меняет профессию». Уже осенью 1923 года он завершил рассказ «Ханский огонь». Михаил Булгаков был очень продуктивен и вскоре принят во Всероссийский союз писателей.

Зимой 1924 года на вечере газеты «Накануне» Михаил Булгаков познакомился с Любовью Белозерской. Эта дама была княжеского происхождения, и после революции вместе с мужем эмигрировала за границу. Но в эмиграции жить не смогла и вернулась в Россию. Булгакова заинтересовала умная, блестящая женщина, могущая составить хорошую пару, и он без особых колебаний принял решение развестись с первой женой и жениться снова.

Любовь Белозерская в мемуарах «О, мед воспоминаний» писала: «Нельзя было не обратить внимания на необыкновенно свежий его язык, мастерский диалог и такой неназойливый юмор. Мне нравилось все, принадлежавшее его перу.. Одет он был в глухую черную толстовку без пояса, «распашонкой». Я не привыкла к такому мужскому силуэту; он показался мне слегка комичным, так же как и лакированные ботинки с ярко-желтым верхом, которые я сразу окрестила «цыплячьими».

В 1924 году Михаил Булгаков написал фантастическую повесть «Роковые яйца». Литератор перенес действие произведения в будущее, в 1928 год. Повесть принесла Булгакову известность: ее напечатали сразу в двух журналах – «Недра» и «Красная панорама», а в 1925 году она вошла в первый сборник писателя «Дьяволиада». Горький писал в письме Михаилу Слонимскому 8 мая 1925 года: «Булгаков очень понравился мне, очень..» В этом же году в журнале «Россия» были опубликованы две части романа «Белая гвардия». Произведение Булгаков посвятил своей второй жене. Однако целиком «Белая гвардия» не была опубликована: журнал разорился, и печать последней части произведения отменили.

В апреле 1925 года Михаил Булгаков получил письмо от режиссера Бориса Вершилова, который предложил писателю поставить роман «Белая гвардия» на сцене студии МХАТ. Для этого требовалось переработать его в пьесу «Дни Турбиных». А для другого Театра, имени Вахтангова, писатель написал новую пьесу «Зойкина квартира». По сюжету, главная героиня открыла в своей квартире дом свиданий под видом швейной мастерской. Булгаков говорил: «Это трагическая буффонада, в которой в форме масок показан ряд дельцов нэпманского пошиба в наши дни в Москве».

Осенью 1926 года прошли сразу две премьеры Булгаковских пьес. 5 октября в МХАТе сыграли «Дни Турбиных», а 28-го в Театре имени Вахтангова состоялась премьера «Зойкиной квартиры». «Дни Турбиных» только за первый месяц показали 13 раз, и все время в зале был аншлаг. Так же популярна была и «Зойкина квартира». Булгаков, благодаря этим нашумевшим постановкам, стал знаменит, деньги потекли к нему рекой, он приоделся и стал теперь жить вполне обеспеченно. По воспоминаниям современников: «Булгаков стал попивать красное винцо, купил будуарную мебель, заказал брюки почему-то на шелковой подкладке. Об этом он рассказывал не без гордости».

Однако критики пьесу не приняли: Булгакова ругали за сочувствие белому движению, «домашнюю контрреволюцию» и «идеологию стопроцентного обывателя». Министерство хотело запретить постановку «Дней Турбиных» как «антисоветскую штучку», но спектакль очень понравился Сталину, который посетил его 14 раз. И решено было спектакль не отменять.

А 7 мая 1926 года в квартиру к писателю неожиданно пришли с обыском. Политбюро начало кампанию против сменовеховцев – русских эмигрантов, которые выступали за примирение с Советской Россией. Несколькими днями ранее был арестован и выслан за границу Исайя Лежнев – редактор журнала «Россия», где печатался Михаил Булгаков.

Вот как об этом вспоминала Любовь Белозерская: «В один прекрасный вечер, – так начинаются все рассказы, – в один прекрасный вечер на голубятню постучали (звонка у нас не было) и на мой вопрос „кто там?“ бодрый голос арендатора ответил: „Это я, гостей к вам привел!“. На пороге стояли двое штатских: человек в пенсне и просто невысокого роста человек – следователь Славкин и его помощник с обыском».

Во время обыска у Булгакова изъяли дневник и сатирическую повесть «Собачье сердце». Историю профессора Преображенского, который превратил бездомного пса в грубого, малограмотного, но успешного в советских реалиях Шарикова, писатель надеялся напечатать в альманахе «Недра». Однако в Госбезопасности произведение охарактеризовали так: «…такие вещи, прочитанные в самом блестящем московском литературном кружке, намного опаснее бесполезно-безвредных выступлений литераторов 101-го сорта на заседаниях «Всероссийского Союза Поэтов». Вернуть рукопись удалось только через три года: за писателя вступился Максим Горький. Повесть так и не была напечатана при жизни автора, но текст распространялся в самиздате.

После успешного дебюта Михаил Булгаков написал для МХАТа еще одну драму о гражданской войне – «Бег». События пьесы происходили в начале 1920-х годов: белое движение уже потерпело поражение, бывшие генералы, преподаватели, священники лишились всего и вынуждены были эмигрировать. Потерянные и беззащитные герои пьесы рассуждали о жизни, долге и семье. Во время работы над этим произведением Булгаков во многом опирался на воспоминания своей жены, Любови Белозерской, которая сама эмигрировала во время революции. В мае 1928 года Константин Станиславский писал: «Бег» был принят театром восторженно, но Главреперткомом не разрешен к постановке. «Бег» запрещен». Резолюцию главного комитета по контролю за репертуаром поддержал Иосиф Сталин: он лично прочел пьесу.

А в 1929 году Главрепертком снял с репертуара все пьесы Булгакова. Писатель опять остался без дохода, бухгалтерия МХАТа требовала вернуть аванс за непоставленную пьесу «Бег». Булгаков писал брату Николаю в Париж: «Я сейчас уже терплю бедствие. 15-го марта наступит первый платеж фининспекции.. Полагаю, что если какого-нибудь чуда не случится, в квартирке моей миленькой и сырой вдребезги.. не останется ни одного предмета. Барахло меня трогает мало. Ну, стулья, чашки, черт с ними! Боюсь за книги!».

Осенью того же года Михаил Булгаков написал новую пьесу – «Кабала Святош». Главным героем стал Мольер – неудобный для короля и духовенства писатель, которому постоянно пытались навредить другие герои. Произведение сначала разрешили к постановке, однако 18 марта 1930 года Главрепертком изменил свое решение: по мнению чиновников, Булгаков в пьесе проводил аналогию между бесправным положением писателя при тирании монарха и при диктатуре пролетариата.

В этот же день, вернувшись домой, писатель в отчаянии сжег черновики романа «Театр» и наброски «Романа о дьяволе». Любовь Белозерская пишет: «Вспоминаю, как постепенно распухал альбом вырезок с разносными отзывами и как постепенно истощалось стоическое к ним отношение со стороны Михаила Афанасьевича, а попутно истощалась и нервная система писателя: он стал раздражительней, подозрительней, стал плохо спать, начал дергать головой и плечом (нервный тик). Надо только удивляться, что творческий запал.. не иссяк от этих непрерывных груборугательных статей. Я бы рада сказать критических статей, но не могу – язык не поворачивается…»

Когда гражданская смерть, т.е. полное изничтожение Булгакова, как писателя, стало невыносимым, тогда он написал свое известное письмо «Правительству СССР»: «…Я прошу Советское правительство принять во внимание, что я не политический деятель, а литератор, и что всю мою продукцию я отдал советской сцене… Я прошу Правительство СССР приказать мне в срочном порядке покинуть пределы СССР в сопровождении моей жены Любови Евгеньевны Булгаковой… Я обращаюсь к гуманности Советской власти и прошу меня, писателя, который не может быть полезен у себя, в отечестве, великодушно отпустить на свободу… Если же и то, что я написал, неубедительно… Я прошу о назначении меня лаборантом-режиссером в 1-й Художественный театр… Если меня не назначат режиссером, я прошусь на штатную должность статиста. Если и статистом нельзя – я прошусь на должность рабочего сцены…»

То есть основной смысл письма был таким: Дайте писателю возможность писать. Объявив ему гражданскую смерть, вы толкаете его на самую крайнюю меру.

Вспомним хронику событий тех лет:

в 1925 году кончил самоубийством поэт Сергей Есенин;

в 1926 году – писатель Андрей Соболь;

в апреле 1930 года, когда обращение Булгакова, посланное в конце марта, было уже в верхах, застрелился Владимир Маяковский.

И вот 18 апреля 1930 года в квартире Булгакова раздался неожиданный телефонный звонок. На проводе был Сталин. Он говорил глуховатым голосом, с явным грузинским акцентом и себя называл в третьем лице. «Сталин получил, Сталин прочел…» («Уже и сам себя нередко, / Он в третьем называл лице.» А. Твардовский, За далью даль, «Правда», 29 апреля 1960 г.). Он предложил Булгакову: «Может быть, вы хотите уехать за границу?» (Незадолго перед этим по просьбе Горького был выпущен за границу писатель Евгений Замятин с женой).

Надо отметить разницу в отношении к писателям, ведь на такую же мольбу-просьбу Блока о выезде за границу в 1921 году, ему большевистские власти всячески чинили препятствия, и он не дождавшись разрешения, умер. Но Сталин предлагал помощь, и даже содействие для выезда за границу. Но Михаил Афанасьевич предпочел остаться в Союзе. Прямым результатом беседы со Сталиным было возвращение Булгакова в театр. В начале был он назначение на работу в Театр рабочей молодежи, сокращенно ТРАМ. Позднее Булгакова зачислили на должность ассистента режиссера во МХАТ. В театре Булгаков занимался инсценировкой – он собирался ставить «Мертвые души» и «Войну и мир».

Писатель говорил своему другу Павлу Попову: «И вот к концу своей писательской работы я был вынужден сочинять инсценировки. Какой блистательный финал, не правда ли? Я смотрю на полки и ужасаюсь: кого, кого еще мне придется инсценировать завтра? Тургенева, Лескова, Островского? Последний, по счастью, сам себя инсценировал, очевидно предвидя то, что случится со мною в 1929 и 1931 году».

В 1928 году встретил Булгаков новую женщину Елену Нюренберг-Неелову-Шиловскую. Встретились они на вечеринке с блинами по поводу масленицы у общих знакомых. Елена уже давно мечтала познакомиться с Булгаковым, творчество которого ей очень нравилось. Это была яркая, умная и весьма избалованная женщина. Была она во втором браке, замужем за высокопоставленным советским военным, Евгением Шиловским. Для советского командования государство построило дом по адресу Большой Ржевский переулок, 1. Соседями Шиловских были Тухачевский, Уборевич, Гамарник – военная элита советской власти. Обитатели этого дома вели жизнь невероятно благополучную по меркам того времени. У жены командарма Шиловского была прислуга, у двух ее детей – няня-немка. Елена роскошно одевалась: любила меха, французские духи, наряды, косметику, но никак не могла найти применения своим способностям и дома сильно скучала. Зато очень любила видеть вокруг себя представителей богемы – писателей, артистов и музыкантов, с которыми умела легко и свободно общаться.

Михаил Афанасьевич неоднократно сравнивал Елену с ведьмой. Он утверждал, что она приворожила его при их первой встрече, когда невзначай попросила завязать тесемки на рукаве. В буквальном смысле «привязала к себе» – вспоминал писатель. После первого знакомства Булгаковы и Шиловские подружились семьями, и Елена предложила свою помощь писателю в качестве стенографистки и машинистки. Теперь она вошла в дом писателя и вскоре между ними завязался роман. Через 2 месяца об этом узнал муж Елены, командарм Шиловский, разразилась безобразная сцена, как утверждали близкие, даже с выхватыванием пистолета. Шиловский предъявил требование: прекратить всякие свидания, прекратить переписку, даже телефонные разговоры. Это требование Булгаков принял, но Елена признавалась, что если бы он ее позвал, то она ушла бы к нему тотчас. Но он не позвал. И, разумеется, не потому, что испугался пистолета. Причиной было то, что положение его было тяжелым до безысходности, ему было не до любви.

Работу он после обращения в правительство СССР получил, но произведения его не печатали, и пьесы его ни в одном театре не шли. Он без творчества жить не мог и чувствовал себя затравленным волком. И тогда написал новое отчаянное письмо теперь уже адресованное непосредственно И. В. Сталину:

«С конца 1930 года я хвораю тяжелой формой нейрастении с припадками страха и предсердечной тоски, и в настоящее время я прикончен. Во мне есть замыслы, но физических сил нет, условий, нужных для выполнения работы, нет никаких. Причина болезни моей мне отчетливо известна. На широком поле словесности российской в СССР я был один-единственный литературный волк. Мне советовали выкрасить шкуру. Нелепый совет. Крашеный ли волк, стриженый ли волк, он все равно не похож на пуделя. Со мной и поступили как с волком. И несколько лет гнали меня по правилам литературной садки в огороженном дворе. Злобы я не имею, но я очень устал…» (из письма Булгакова к Сталину 30 мая 1931 г.).

И Сталин вновь помог. 3 октября 1931 года Главрепертком разрешил «Кабалу святош», правда, под измененным названием – «Мольер», и почти тотчас, 20 октября, МХАТ подписал договор на постановку «Мольера». Позднее помог Сталин и с возобновлением постановки «Дней Турбиных». По рассказу Ф.Н.Михальского: «На премьере «Страха» (24 декабря 1931 года) Сталин спросил: «А почему у вас не идут «Дни Турбиных»? “ – «Да запретили… И даже декорации уничтожили…» Назавтра позвонил Енукидзе: «Сколько вам нужно времени, чтобы восстановить спектакль?» – Ну, тут, конечно, сами понимаете… Одним словом, через месяц спектакль шел». Булгаков писал П. С. Попову: «В половине января 1932 года, в силу причин, которые мне неизвестны и в рассмотрение коих я входить не могу, Правительство СССР отдало по МХТ замечательное распоряжение пьесу «Дни Турбиных» возобновить. Для автора этой пьесы это значит, что ему, автору, возвращена часть его жизни» (30 января 1932 г.).

Булгаков и Елена Шиловская встретились снова 1 сентября 1932 года. Вот как об этом написал Булгаков ее мужу, Е. А. Шиловскому: «Дорогой Евгений Александрович, я виделся с Еленой Сергеевной по ее вызову, и мы объяснились с нею. Мы любим друг друга так же, как любили раньше». А Елена вспоминала: «Когда мы с Мишей поняли, что не можем жить друг без друга (он именно так сказал), – он очень серьезно вдруг прибавил: „Имей в виду, я буду очень тяжело умирать, – дай мне клятву, что ты не отдашь меня в больницу, а я умру у тебя на руках“. Я нечаянно улыбнулась – это был 1932-й год, Мише было 40 лет с небольшим, он был здоров, совсем молодой… Он опять серьезно повторил: „Поклянись“. И потом в течение нашей жизни несколько раз напоминал мне об этом». В 1932 году Булгаков развелся со второй женой Любовью Белозерской и женился на Елене Шиловской. Елена Сергеевна переехала в скромное жилище писателя со своим младшим сыном Сергеем. Старший сын Евгений остался с мужем.

Алексей Варламов, автор биографии Булгакова, писал о его третьей жене: «Она была тщеславна, капризна, порой неискренна и даже лжива, по-своему жестока и безжалостна; она безмерно любила наряды, украшения, обожала быть в центре внимания, особенно мужского, любила так называемые сливки общества и не любила неудачников… Но она лучше изучила и точнее всех понимала Булгакова, угадывая самую сердцевину его существа».

В первые же месяцы их супружеской жизни он сделал доверенность на ее имя: «Настоящей доверяю жене моей Елене Сергеевне Булгаковой производить заключение и подписание договоров с театрами и издательствами на постановки или печатание моих произведений как в СССР, так и за границей, а также получение причитающихся по этим договорам сумм и авторского гонорара за идущие уже мои произведения или напечатанные» (14 марта 1933 г.).

Он ей доверял безусловно, но она была женщиной загадочной, таинственной, скрытной. Она бесстрашно ушла к нищему Булгакову, по-видимому совершенно не опасаясь материальных трудностей и жила с ним не беднее, а даже богаче, чем с мужем-генералом. Если внимательно читать письма Булгакова, там постоянно повторяется: «Нет денег». Но Елена Сергеевна денег не считала.

Вот свидетельство ее невестки, жены старшего сына Евгения, Дзиры Трубельской: «Каждый день на столе у Елены Сергеевны была икра, шампанское и ананасы.. Елена Сергеевна заказывала себе обувь у знаменитого сапожника Барковского. Это считалось самым дорогим, что было в Москве. Она выбирала самую лучшую лайку. Генерал Шиловский вряд ли бы осилил такой подарок для своей жены. У них все время была прислуга, Елена Сергеевна палец о палец дома не ударяла. Я такого больше нигде не видела.. А Михаил Афанасьевич скорее всего, никакого понятия об этих деньгах не имел».

Полагали, что была Елена Сергеевна агентом НКВД. Дзира разъясняет: «Это было очень распространено. НКВД специально вербовал красивых женщин.. Может, я грешу, но иного способа иметь бытовые блага тогда не было. Мой отец работал дипломатом, он был старым большевиком, но его оклад был довольно скромным. В Америке мы жили очень просто, фрукты покупали, но лишнего ничего. На этом фоне жизнь Елены Сергеевны мне показалась невероятной, экстравагантной. И духи Герлен, которые у нее стояли вот в таких флаконах.. Даже после войны их можно было купить в крохотных пузырьках, а у нее всегда было изобилие. А шубы, которые она небрежно скидывала, когда приходила к кому-либо в дом? Елена Сергеевна была натурой особенной. Как вы думаете, какое место в Москве она посетила прямо перед эвакуацией? Генерал Шиловский специально прислал для этого машину. Мы заехали к косметичке Иве Лазаревне на Никитский бульвар, взяли плетеную корзину кремов и румян и только после этого отправились на вокзал».

Как-то наивный Булгаков сказал приемному сыну Сергею: «Вот, смотрите на маму вашу, она жила очень хорошо с вашим папой, но рискнула, пошла ко мне, бедняку, и вот поглядите, как сейчас нам хорошо…» На что Сережа, помешивая ложечкой кофе, задумчиво сказал: «Подожди, мама ведь может рискнуть еще раз». Булгаков выскочил из-за стола, красный, не зная, что ответить.

Уже в 1933 году Булгаков вернулся к «Роману о дьяволе». Прототипом ведьмы Маргариты стала Елена Шиловская. Литератор писал Вересаеву: «Задыхаясь в моих комнатёнках, я стал марать страницу за страницей наново тот свой уничтоженный три года назад роман. Зачем? Не знаю. Я тешу себя сам! Пусть упадёт в Лету!». Булгаков долго подбирал название: роман назывался то «Консультант с копытом», то «Копыто инженера», то «Гастроль (Воланда)». В первом, сожженном варианте Мастера и Маргариты не было вообще: герои появились уже во второй версии. Тогда же история Иешуа и Понтия Пилата из главной линии романа превратилась в сочинение Мастера.

Свой главный роман «Мастер и Маргарита» Булгаков писал до своей кончины в 1940 году. Во время этой работы писатель делал выписки из богословских трудов, энциклопедических словарей и философских учений. Тетради были поделены на темы: «О дьяволе», «Иисус Христос», «О боге». Поэт Константин Симонов говорил: «Этот роман, по-моему, лучшая вещь Булгакова, а если говорить об истории Христа и Пилата, то это вообще одни из лучших страниц русской литературы 20-го века». К 1938 году роман был готов, однако вносить правки Булгаков продолжал до своей смерти.

Параллельно Михаил Булгаков инсценировал произведения для театра: адаптировал «Дон Кихота», написал драму о Пушкине «Последние дни», сочинил либретто «Рашель» по мотивам рассказов Ги де Мопассана. Булгаков был благодарен Сталину и в 1939 написал пьесу «Батум», посвященную молодости революционера Иосифа Джугашвили. Причем, как считает биограф Булгакова А. Варламов сделано это было не из подхалимажа, Булгакову действительно нравился Сталин. Он его настолько же уважал, насколько не любил советскую власть. Ему не нравилась система, вызывали отвращение литературные и театральные начальники, среда, идеология, но самого Сталина он, в каком-то смысле, выносил за скобки. Вот почему обращение Булгакова к личности вождя было вызвано не угодливостью, не желанием кому-то понравиться, а чувством благодарности и интересом художника.

Однако эта пьеса Сталину не понравилась и не была поставлена в советское время ни разу ни в одном театре. Премьера состоялась во МХАТе имени Горького только в 1992 году, но сразу после премьеры запрещена, а афиши и декорации уничтожены.

Начиная с 1939 года Булгаков стал говорить о своей скорой смерти. Он часто говорил: «Вы все останетесь, а вот меня скоро не будет». Осенью 1939 года писатель действительно серьезно заболел. По заключению врачей это был гипертонический нефросклероз.

Правительство, вероятно по инициативе Сталина, отнеслось к больному Булгакову чрезвычайно милостиво. Его направили на лечение в правительственный санаторий «Барвиха» – место, совершенно недоступное не только для простых смертных, но и для абсолютного большинства членов Союза советских писателей. Кроме того был решён вопрос и с материальной помощью. По решению дирекции Литфонда драматургу Булгакову М. А. была выписана единовременная безвозвратная ссуда в размере 5 000 рублей – сумма, по тем временам не просто большая, а огромная. Получение этих денег позволило Елене Булгаковой нанять патронажных медицинских сестёр, ухаживающих за Булгаковым, и оплачивать услуги частнопрактикующих врачей, в том числе из персонала Лечебно-санитарного управления Кремля.

Болезнь была неизлечима, и Булгаков, как и предсказывал, умирал в муках. Его мучили нестерпимые головные боли. «Весь организм его был отравлен, каждый мускул при малейшем движении болел нестерпимо. Он кричал, не в силах сдержать крик» – вспоминали близкие. Во время бреда Булгакову неоднократно виделся Гоголь.

В феврале 1940-го он продиктовал последние правки к роману «Мастер и Маргарита», а 10 марта того же года скончался. Его тело кремировали, а прах захоронили на Новодевичьем кладбище. Многих удивляло, что «сомнительный» писатель, у которого не было ни одного произведения посвящённого борьбе за светлое коммунистическое будущее, был похоронен рядом с такими певцами и романтиками революции, как Фурманов, Николай Островский, Демьян Бедный и многие другие? Но видимо и здесь сыграло роль вмешательство Сталина.

Долгое время на могиле великого русского писателя не было ни памятника, ни креста, но в середине 50-х годов был установлен надгробный камень «Голгофа». Эта гранитная глыба стояла раньше на могиле Гоголя. Известно, что когда Гоголь был похоронен на Свято-Даниловском монастырском кладбище, то его лучшие друзья- семья Аксаковых- мечтали поставить на его могиле достойный памятник. Для этого они специально доставили с побережья Черного моря грандиозный камень. Эта глыба по форме напоминала Голгофу – гору, на которой распяли Христа и им казалось, что образ Голгофы как нельзя лучше подходит к трагической судьбе великого русского писателя. Именно ее они установили на могиле Гоголя.

В советское же время на территории монастырского кладбища решили разместить приемник-распределитель для малолетних преступников. Несколько могил, в том числе Гоголя, вскрыли и перевезли останки на Новодевичье кладбище. И поставили над могилами новые памятники.

Но каким образом камень с могилы Гоголя оказался на захоронении Булгакова? Об этом рассказала в своем письме брату Булгакова Елена Шиловская: «Я никак не могла найти того, что бы я хотела видеть на могиле Миши – достойного его. И вот однажды, когда я по обыкновению зашла в мастерскую при кладбище Новодевичьем, – я увидела глубоко запрятавшуюся в яме какую-то глыбу гранитную. Директор мастерской на мой вопрос объяснил, что это Голгофа с могилы Гоголя, снятая с могилы Гоголя, когда ему поставили новый памятник. По моей просьбе, при помощи экскаватора, подняли эту глыбу, подвезли к могиле Миши и водрузили.. Вы сами понимаете, как это подходит к Мишиной могиле – Голгофа с могилы его любимого писателя Гоголя».

После смерти Булгакова его жена не ушла в монастырь. Очень скоро рядом с ней появился знаменитый в то время поэт Владимир Луговской. А позднее и Александр Фадеев, секретарь Союза писателей СССР, стал не только другом, но и возлюбленным Елены Сергеевны. Трудно распутать эти отношения, понять, когда в жизни Елены Булгаковой был период Фадеева, а когда – Луговского. Фадеев с Луговским во многом были схожи: оба младше Елены Булгаковой на восемь лет, оба красивы и пользовались успехом у женщин, оба занимали очень высокое место в официальной советской литературной иерархии. И оба много и страшно пили, что, по-видимому, как-то примиряло их с жизнью. Но Фадеев был женат, а Луговской – нет. В эмиграции, в Ташкенте, Елена Сергеевна жила вместе с Луговским, одной семьей, а через год неожиданно все оставила и уехала в Москву.

А ведь ко времени смерти Булгакова ей было уже 47 лет. Но говорили, что она была необычайно моложава, всегда ухожена и красива. Ее называли колдуньей, ведьмой и ей это нравилось. Как-то ее спросили, как она добралась так быстро до издательства и она ответила: «На метле».

Она делала все, чтобы издать произведения Булгакова, говорила подруге: «Ради этого, я под кого угодно лягу». Булгаков и после смерти будет содержать Елену Сергеевну: она продаст его архив за баснословные тогда деньги – двадцать девять тысяч рублей. «Жизнь господина де Мольера» и «Театральный роман» были опубликованы в 1965 году. Самый сильный роман Булгакова «Мастер и Маргарита» увидел свет в конце 60-х годов, но тогда лишь в сокращенном виде. А «Собачье сердце» впервые было опубликовано в годы перестройки, в 1987 году.

Елена пережила Булгакова на 30 лет. Она скоропостижно скончалась в 1970 году и была похоронена рядом с мужем на Новодевичьем кладбище.

Алексей Толстой (1883—1945 г.г.) – русский-советский писатель, он заслуженно входит в когорту самых выдающихся отечественных писателей XX века.

Однако, читая биографическую литературу посвященную Толстому, удивляешься тому, как много злопыхательства звучит по его адресу. Очевидно, объясняется это тем, что в его судьбе, также как и в судьбе Булгакова, большую роль сыграл Сталин. А имя Сталина для наших критиков-либералов, это как красная тряпка для быка – оно само, как и имена всех его сторонников, вызывает их незамедлительную ярость и проклятия.

А. Толстой жил в трудные времена, на переломе двух эпох, и это отразилось на его судьбе. Много недоброжелательства изливалось по его адресу, как со стороны русских эмигрантов, которые заклеймили его как изменника, так и от советских писателей, которые были недовольны его быстрым признанием и успехом на Родине. Однако секрет его необыкновенной популярности и прижизненной славы был прост: он заключался в огромном таланте и необыкновенном трудолюбии. Граф и при этом «гордость советской власти» (так его называли советские деятели), писал один за другим исторические и фантастические романы, издавал сказки и пьесы.

В 2015 году А. Варламов издал книгу «Красный шут», в которой он упрекает писателя во всех возможных и невозможных грехах: в неискренности, в продажности, в стремлении к роскоши. Но читая книгу быстро становится ясно, что истинная причина нелюбви к Алексею Толстому это антисталинизм, ведь Толстой получил аж три сталинских премии первой степени из рук вождя. А все, что связано с именем Сталина со времени хрущевского «разоблачения культа личности» подвергается осуждению. Но ведь несомненно то, что по заслугам получил Алексей Толстой эти премии, доказательством этому служат все его книги. То есть, лютая ненависть к вождю народов у либералов-интеллигентов зашкаливает и изливается обильно на его любимого писателя.

Алексей Николаевич Толстой родился в городе Николаевске Самарской губернии 10 января 1883 года. Отцом его был граф Николай Александрович Толстой. Однако детство будущего писателя прошло в имении обедневшего помещика Алексея Бострома под названием Сосновка. Дело в том, что мать писателя сбежала от своего мужа графа Николая Александровича Толстого к Бострому, когда находилась в интересном положении.

До 13 лет Алексей считал Бострому своим отцом и носил его фамилию. Мать будущего писателя долгое время старалась вернуть сыну потерянный графский титул. Однако Николай Александрович никак не мог простить жене её неблаговидного поступка и не желал признавать сына. Графом Толстым Алексей Николаевич стал только в 1901 году после скоропостижной смерти отца в Ницце.

Первое время Алексей обучался дома, а затем их семья переехала в Самару. В губернском городе юноша поступил в реальное училище, а по его окончании уехал в Петербург и стал студентом Технологического института. Он учился на факультете механики.

Литературный труд всегда привлекал Алексея. В этом плане пошел он по стопам матери, которая увлекалась писательством и писала романы. Начал Алексей Толстой с поэзии, первый сборник его стихов вышел в 1907 году. Однако он сам считал свои стихи слабыми и перешел на прозу. Отправившись на практику в старинный уральский город Невьянск, Алексей стал собирать местные легенды, исторические факты, изучать достопримечательности. Набранный материал он использовал в своих первых прозаических произведениях. Толстой считал, что каждый писатель должен иметь свой, индивидуальный язык, который нельзя спутать ни с каким другим. Он начинает скрупулезный труд по выработке собственного литературного языка. Материалом для этого служат старинные сказки, фольклор, летописи, труды протопопа Аввакума, судебные акты XVII века.

1907 год стал для Толстого переломным, он бросил учебу в институте и стал заниматься исключительно писательством. Главной темой его творчества стал мир уходящего дворянства, представленный «нелепыми и красочными чудаками». Вскоре вышел в свет его первый сборник повестей и рассказов «Заволжье». А затем выходит прозаический сборник под названием «Сорочьи сказки». Книги Толстого сразу получили признание и огромный успех: «Толстой – несомненный талант, писатель-реалист, „восходящая звезда“, – писал Брюсов. – Сейчас Толстой самый видный из молодых беллетристов… он уже настолько на примете, что даже неудачи его интересны».

Горький сообщал своим адресатам: «Обратите внимание на Алексея Н. Толстого, прочитайте его „Заволжье“ и рассказы в „Аполлоне“ – стоит!». «В нашей литературе восходит новая сила, очень вероятно, что это будет первоклассный писатель, равный по таланту своему однофамильцу. Я говорю об Алексее Толстом».

А сам Толстой писал тетушке Марии Леонтьевне 20 сентября 1910 года: «Положение мое упрочается, и все мне прочат первое место в беллетристике, не знаю, как это выйдет».

Так 27-летний граф стал известным прозаиком. Вскоре издатель «Шиповника» С. Ю. Копельман предложил Толстому договор на очень лестных для молодого писателя условиях: издательство обязывалось платить за право печатания всех произведений А. Н. Толстого ежемесячно по 250 рублей при отдельной оплате каждого нового произведения.

В 2001 году Алексей женился на красавице Юлии Рожанской, с которой он познакомился на репетициях в любительском театре. Юлия стала студенткой медицинского института, и вскоре у них родился сын Юра. К сожалению, он скончался в пятилетнем возрасте. В 1910 году супруги оформили развод. ПО мнению окружающих: «Они не совпадали по характеру. Общительный Алексей Толстой, любящий богемную суету, и спокойная, уравновешенная домоседка Юлия Васильевна».

Позднее Толстой сошелся с художницей Софьей Исааковной Дымшиц, в этом союзе родилась дочь Марианна.

Современники удивлялись трудоспособности писателя, он работал поистине без устали. В 1911 году из-под его пера выходит роман под названием «Две жизни», в 1912 году – роман «Хромой барин». Затем была повесть «За стилем», сборник рассказов, пьесы, которые пользовались большим успехом в московском Малом театре. Писатель живет насыщенно, он успевает не только творить, но и быть в курсе всех событий- посещает вечеринки, выставки, театр.

В 1914 году началась первая мировая война. Пойти на фронт добровольцем, как Гумилев, Толстой не мог, его не взяли по причине повреждения лучевого нерва (летом 1901 года он сильно поранил руку), но он стал военным корреспондентом. Приемному отцу Алексей писал: «Я работаю в „Русских ведомостях“, никогда не думал, что стану журналистом, буду писать патриотические статьи. Так меняются времена. А в самом деле я стал патриотом. Знаешь, бывает так, что юноша хулит себя, презирает, считает, что он глуп и прыщав, и вдруг наступает час, когда он постигает свои духовные силы (час, которому предшествует катастрофа), и сомнению больше нет места. Так и мы все теперь: вдруг выросли, нужно делать дело – самокритике нет места – мы великий народ – будем же им».

Как военный корреспондент Алексей Николаевич лично путешествовал во всем фронтам и по крупице собирал всевозможную информацию о текущих событиях. «Русские ведомости» содержали отдельную колонку под названием «От нашего корреспондента», в которой Алексей Толстой рассказывал о том, что видел на фронте, и вкратце передавал ход событий. Как правило, в названии каждого очерка указывалось географическое место того или иного сражения времен Первой Мировой войны. Алексей Николаевич побывал на Волыни, в Галиции и на Кавказе. Целая серия его журналистских статей была посвящена жизни русских солдат в окопах и особенностям содержания военнопленных в тот период.

Толстой восхищался храбростью и национальными ценностями русского народа. Он считал, что совместная борьба россиян против завоевателей и ненавистников делала их только сильнее и крепче духом. В 1916 году военный корреспондент Алексей Николаевич Толстой отправился в путешествие по западному театру боевых действий. Он побывал во Франции и в Англии, что позволило ему получить полную картину о происходящих военных событиях на Западном фронте.

На фронте же Толстой встретился с поэтессой Натальей Крандиевской, которая работала сестрой милосердия. До войны она была светской дамой, женой успешного адвоката Федора Волькенштейна. Наталья была красива и талантлива, вот как вспоминал ее, свою ученицу, Иван Бунин: «Она пришла ко мне однажды в морозные сумерки, вся в инее – иней опушил всю ее беличью шапочку, беличий воротник шубки, ресницы, уголки губ – я просто поражен был ее юной прелестью, ее девичьей красотой и восхищен талантливостью ее стихов…»

Позднее Наталья подробно рассказала о том, что произошло между ней и А. Толстым:

«Началом моего брака с А. Н. Толстым я считаю 7 декабря 1914 года. Тогда с вокзала я вернулась домой. Дома меня ожидал Толстой.

– Вы? – воскликнула я. – Что вы здесь делаете?

Он не отвечал, подошел и молча обнял меня.

Не знаю, как случилось потом, что я оказалась сидящей в кресле, а он – у ног моих. Дрожащими от волнения пальцами я развязала вуаль, сняла шляпу, потом обеими руками взяла за голову, приблизила к себе так давно мне милое, дорогое лицо. В глазах его был испуг почти немыслимого счастья.

– Неужели это возможно, Наташа? – спросил он тихо и не дал мне ответить».

А затем посыпались к ней письма влюбленного и счастливого Алексея:

«Наташа, душа моя, возлюбленная моя, сердце мое, люблю тебя навек. Я знаю – то, что случилось сегодня, – это навек. Мы соединились сегодня браком. До сих пор не могу опомниться от потрясения, от той силы, какая вышла из меня, и какая вошла из тебя ко мне. Я ничего не хочу объяснять, ничему не хочу удивляться. Я только верю всем моим духом – что нас соединил брак, и навек. Я верю, что для этого часа я жил всю свою жизнь. Так же и ты, Наташа, сохранила себя, всю силу души для этого дня. Теперь во всем мире есть одна женщина – ты. Я понял, теперь только почувствовал силу твоей женственности. Душа твоя, белая, ясная, горячая; женственность твоя глубокая и томительная, она потрясает медленно и до конца. Но я знаю, что мы едва только коснулись любви.. Когда мы соединимся, мы опять сойдем на землю, но преображенные, и земля будет чудесной для нас, и мы будем казаться чудесными людьми. Мы возьмем от любви, от земли, от радости, от жизни все, и когда мы уснем до нового воскресения, то после нас останется то, что называют – чудом, искусством, красотой. Наташа, душа моя, милая моя женщина. Прости за весь сумбур, который я написал, – но мне хочется плакать от радости. Я тебя люблю, желаю тебя, ты осуществилась наяву, нечаянно как молния вошла в меня. Жду твоего письма. Люблю тебя. Прошу – ничего не говори, я боюсь – он тебя убьет, сам этого не желая».

«Наташенька моя, если бы ты знала, как я люблю тебя, как предан тебе. При мысли о тебе я взволнован и испуган немного и почтительно. Представляю тебя нежную, легкую, своевольную душеньку, умную и бестолковую, изменчивую и ласковую. Я чувствую тебя всем духом, всем телом. В тебе сочетание родного, женского, милого с вечно ускользающим своеволием и потому опасным».

«Душенька моя, очарование мое, ты принесла мне такое счастье, о котором я не мог мечтать, потому что не знал, что можно так любить и так полно существовать. Наша жизнь еще только начинается, и нашей любви и счастью нет конца… Выше тебя, прекраснее тебя я не знаю, благословляю Господа за то, что он послал мне тебя».

Наталья давно и тайно любила Алексея, она развелась и стала его женой. Он позднее вспоминал: «Война и женитьба на Наталье Васильевне Крандиевской были рубежом моей жизни и творчества. Моя жена дала мне знание русской женщины». Ее образ позднее Толстой увековечил в романе «Хождение по мукам». Наталья- это Катя, а Даша- ее младшая сестра.

Тем временем, в России усиливались революционные настроения. Февральскую революцию Толстой принял с энтузиазмом. Он тогда был счастлив – любимая жена, недавно родившийся сын Никита, любимая страна, в будущее которой он верил.

Ему было важно сохранение и сбережение России и когда летом 1917 года Гершензон в присутствии Толстого стал приветствовать массовое дезертирство и хвалить большевиков, то Толстой «возражал горячо, резко и, проводив Гершензона, сказал: «Все дело в том, что этому умнику на Россию наплевать! Нерусский человек. Что ему достоинство России, национальная честь!»

А октябрьскую революцию Толстой, как и многие другие русские писатели-интеллигенты – Бунин, Горький, Куприн, Шмелев и др., не принял. Уже в ноябре 1917 года начались «хождения по мукам» у семьи Толстого. Его записи из дневника:

1 ноября: «Тяжелыми снарядами обстреливают рядом с нами Казаковский дом. Почти все жильцы перебрались вниз. С той стороны несколько окон разбиты пулями. Газ плохо горит. Хлеба нет. Телефоны не работают.. В сумерки Москву покрыл густой туман. За время всех этих событий отошли, растаяли все прежние интересы, желания, цели. Осталось только одно: Наташа и сын. Богатство, слава, роскошь жизни – все это стало ничтожным, ненужным, не важным. Теперь бы жить в тихом городке на берегу моря, тихо, строго и чисто. Пришли снизу, велели гасить весь свет. Ожидается ночная атака…»

3 ноября. «Наташа надела платочек, пошли к Крандиевским. Дюна в слезах: «Потому плачу, что до сих пор не плакала».

«Чувство тоски смертельной, гибели России, в развалинах Москвы, сдавлено горло, ломит виски».

Илья Эренбург вспоминал: «Алексей Николаевич Толстой мрачно попыхивал трубкой и говорил мне: «Пакость! Ничего нельзя понять. Все спятили с ума…»

Бунин покинул Москву в мае 1918 года. Толстой – в августе. Уезжали впятером – Толстой с женой, двое детей – Федор и Никита, которому не исполнилось и полутора лет, и няня Юлия Ивановна Уйбо. Вначале в Харьков, а затем в Одессу. В Харькове Толстой дал свое первое интервью. Неожиданно в этом интервью прозвучали оптимистичные нотки веры в будущее России:

«Я верю в Россию. И верю в революцию. Россия через несколько десятилетий будет самой передовой в мире страной. Революция очистила воздух, как гроза. Большевики в конечном счете дали страшно сильный сдвиг для русской жизни. Теперь пойдут люди только двух типов, как у нас в Москве: или слабые, обреченные на умирание, или сильные, которые, если выживут, так возьмут жизнь за горло мертвою хваткой. Будет новая, сильная, красивая жизнь. Я верю в то, что Россия подымется».

А в апреле Толстой с семьей отплывают на пароходе в Константинополь. Он записывал в те дни в дневнике:

«Вечерня на палубе. Дождичек. Потом звездная ночь. На рее висит только что зарезанный бык. Архиепископ Анастасий в роскошных лиловых ризах, в панагии, служит и все время пальцами ощупывает горло, точно там его давит. Говорил слово… Мы без родины молимся в храме под звездным куполом. Мы возвращаемся к истоку св. Софии. Мы грешные и бездомные дети… Нам послано испытание… Плакали, закрывались шляпами, с трудом, с болью…

Богачи и старые дамы, сидящие всю ночь на сундуках.. Вонь и смрад темных трюмов. Хвосты с утра повсюду. Настроение погрома. Злоба и тупое равнодушие. Никто не сожалел о России. Никто не хотел продолжать борьбу. Некоторое даже восхищение большевиками. Определенная, открытая ненависть к умеренным социалистам, к Деникину».

Даже на пароходе, в этих нечеловеческих условиях, Толстой продолжал работать, даже. Вот воспоминания его приемного сына Федора Крандиевского:

«В первый же день утром в углу трюма, освещавшегося открытым наверху люком, я увидел перевернутый ящик из-под консервов, на котором стояла пишущая машинка „Корона“. На другом маленьком ящике сидел Алексей Николаевич, обвязанный по-прежнему шерстяным кашне с английской булавкой наверху. Он стучал на машинке. Останавливался и после долгой паузы отстукивал следующий абзац. Он работал. В своей обычной манере: несколько слов рукой на листе бумаги, а затем сразу на машинке несколько фраз… Он не мог не работать. Работа была для него почти физической потребностью. За мою долгую жизнь рядом с отчимом были лишь считанные дни, когда он не работал». Иван Бунин тоже признавал, что Толстой отличался «редкой талантливостью» и трудолюбием («когда садился за работу, то все кипело – работник был он первоклассный»).

Прибыли в Константинополь, а затем в Париж. Своё отношение к большевикам Толстой формулировал так: «Вы не поверите, до чего я счастлив, что удрал наконец от этих негодяев, засевших в Кремле». В рассказе 1918 года «Как я был большевиком», Алексей Толстой писал: «Я ненавижу большевиков физически. В годы революции погибли два моих брата, восемь человек моих родных умерли от голода и болезней, я сам страдал ужасно. Мне было за что ненавидеть большевиков. Россия разрушена и залита кровью, содрогается смертельно».

О жизни Толстого во Франции сохранились воспоминания близких.

«Денег на жизнь не хватало. Не было никаких перспектив выбраться из нищеты. В припадке отчаяния он даже подумывал о самоубийстве», – вспоминал Федор Крандиевский. Любимая жена, Наталья Васильевна Крандиевская, пишет кратко, что «жизнь в Париже была трудной».

Оба крутились, чтобы как-то выжить, тесно общаясь своим эмигрантским кругом. Наталья Крандиевская стала подрабатывать швеёй, а Алексей Николаевич без устали писал. В Париже он написал свой первый роман «Сёстры» из трилогии «Хождение по мукам», «Графа Калиостро», пьесу «Любовь – книга золотая», несколько исторических вещей и небольших рассказов о современной, в том числе и эмигрантской жизни. Но больше всего славы принесла Алексею Толстому в эмиграции автобиографическая повесть «Детство Никиты». Здесь Толстой подружился с писательницей Надеждой Тэффи.

Она вспоминала: «Он приехал в Париж с женой, милой, красивой и талантливой поэтессой и двумя детьми.. Мы все Толстого любили. Он был занятный собеседник, неплохой товарищ и, в общем, славный малый. В советской России такие типы определяются выражением «глубоко свой парень». Его исключительный, сочный, целиком русский талант заполнял каждое его слово, каждый жест. Ходил он по Парижу, словно Иванушка из сказки по царским палатам, с разинутым ртом, и ни Париж ему, ни он Парижу ни с какой стороны не подходили. Французскому языку до конца дней своих не выучился, разыскал с помощью художника Шухаева русскую баню и мятные пряники и так, целым, нетронутым монолитом, и отбыл на родину. Недостатки его были такие ясно-определенные, что не видеть их было невозможно. И «Алешку» принимали таким, каков он был. Многое не совсем ладное ему прощалось. Даже такой редкий джентльмен, как М. Алданов, дружил с ним и часто встречался. И когда Толстой уехал из Парижа, нам очень его не хватало. Жизнь потускнела, вытрясли из нее соль и перец..

Последний год своего парижского бытия он сильно приуныл. Друзьям признавался честно: «Здесь больше делать нечего. Ни с кого ни гроша не вытянешь. Одной литературой не проживешь. Зовут в Берлин. Попробую». Осенью 1921 г. Алексей Толстой с семьёй переехал из ненавистного ему Парижа в Берлин.

В Берлине Толстой начинает печататься в газете, так называемых сменовеховцев, «Накануне» и в ее литературном приложении. «Накануне» издавалась в Берлине на советские деньги – на сей счет никто не обманывался, эмигранты газету не любили, презирали, стыдились самого факта ее существования, этого соблазна, искушения для бедной эмигрантской и нищей советской публики. «С грустью должен Вам сообщить, что моральный престиж „Накануне“ в Берлине и особенно в Москве (да, да) весьма низок», – писал харбинский сменовеховец Н. А. Ухтомский своему другу.

Причины перемены отношения Толстого к советской власти можно прочесть в «Хождении по мукам». Дело в том, что Толстой-художник часто опережал Толстого-мыслителя. Художник перешел на сторону красных раньше гражданина. Толстой был совсем не из тех, кто продается за чечевичную похлебку, его подкупала растущая мощь Советской страны, мощь нового русского государства, империи, которую интуицией художника он издалека узрел и к которой по контрасту со слабостью эмиграции потянулся и слушал всем телом, всем сердцем, всем сознанием. И отсюда – высказанная в «Хождении по мукам» вера в воскресение России: «Уезд от нас останется, – и оттуда пойдет русская земля…»

Сменовеховцы предлагали отказаться от бесперспективной борьбы с советской властью и перейти от конфронтации к сотрудничеству. В 1922 году Толстой написал открытое письмо Н. В. Чайковскому, в котором объяснил причины изменения своего мировоззрения. Он писал:

«В эпоху великой борьбы белых и красных я был на стороне белых. Я ненавидел большевиков физически. Я считал их разорителями русского государства, причиной всех бед.. Жизнь в эмиграции была самым тяжёлым периодом моей жизни. Там я понял, что значит быть парием, человеком, оторванным от родины, невесомым, бесплодным, не нужным никому ни при каких обстоятельствах..

Задача газеты «Накануне» не есть,. борьба с русской эмиграцией, но есть борьба за русскую государственность..

Я же, сотрудник этой газеты, вошедший в нее на самых широких началах независимости, политической борьбы не веду, ибо считаю, что писатель, оставляющий свое прямое занятие – художественное творчество для политической борьбы, поступает неразумно, и для себя и для дела вредно.

В существующем ныне большевистском правительстве газета «Накануне» видит ту реальную, – единственную в реальном плане, – власть, которая одна сейчас защищает русские границы от покушения на них соседей, поддерживает единство русского государства и на Генуэзской конференции одна выступает в защиту России от возможного порабощения и разграбления ее иными странами..»

Во время работы в «Накануне» Толстой сумел добиться от Советов значительных уступок, чтобы добиться максимально бесцензурного, не стесненного идеологией подбора текстов. Даже люди, настроенные по отношению к «Накануне» враждебно, признавали: «В России нет прессы, „Накануне“ – форточка для них, пропускающая свежий воздух свободной Европы».

Толстой сумел помочь многим писателям, у которых не было иной возможности печататься. В «Накануне» издавались советские писатели- Пришвин, М. Зощенко, Александр Грин, В. Катаев, Вс. Иванов, Вл. Лидин, О. Мандельштам, Г. Шенгели, Н. Асеев, А. Ахматова, Б. Пильняк, М. Волошин, Вс. Рождественский, К. Чуковский, А. Неверов, а из эмигрантов -Соколов-Микитов, Георгий Венус, Вадим Андреев и Роман Гуль. «Накануне» печатала начинающего Булгакова. Фактически не кто иной, как Алексей Толстой вытащил Михаила Булгакова из безвестности и нищеты, создав новое литературное имя.

Тэффи вспоминала, что после «смены вех» поднялась против Толстого отчаянная эмигрантская газетная травля. Его так трепали, что оставаться за границей было почти невозможно. Оставалось одно – ехать в Россию. Толстой жаловался Тэффи: «Кинулись рвать, как свора собак. Да и все равно лучше уехать. Ты понимаешь, что мне без России жить нельзя. Я иссяк. Мне писать не о чем. Мне нужны русские люди и русская земля. Я еще многое могу сделать, а здесь я пропал. Да и возврата мне нет».

Об этом он писал и в письме Чуковскому: «Не знаю, чувствуете ли вы с такой пронзительной остротой, что такое родина, своё солнце над крышей?»

В 1922 г. Толстой познакомился с Максимом Горьким, когда тот приезжал в Берлин. Горький его уговаривал – можно же вернуться на родину, там и признание, и тиражи будут многотысячные, и гонорары соответствующие. И большевики уже не такие изверги, как раньше, у них теперь НЭП – Новая экономическая политика.

Алексей Николаевич уже и сам понимал, что без России ему не жить. В мае 1923 года он съездил ненадолго в Россию и был приятно удивлён теплым приёмом. Жизнь на Родине вроде начала налаживаться, частное предпринимательство разрешили, на рынках изобилие продуктов. Сам Троцкий гарантировал ему неприкосновенность. Окончательное решение было принято и в конце лета 1923 Толстой вместе с другими сменовеховцами возвращаются в Россию, уже советскую. Вслед им летят проклятия от русской эмиграции, они происшедшего так и не поняли, а может быть просто завидовали..

Советское правительство благосклонно встретило беглого писателя. Ступив на родную землю, Алексей Николаевич, как вспоминал Чуковский, «сразу же впрягся в работу, не давая себе никакой передышки». Впечатления от жизни в эмиграции отразились в повестях Толстого «Похождения Невзорова, или Ибикус» (1924), «Эмигранты» (1930) и рассказе «Чёрная пятница» (1924).

Однако, первое время ему было нелегко в России. Советские писатели встретили его настороженно и враждебно. Даже Булгаков, для которого Толстой так много сделал, печатая его произведения в «Накануне» и сделав его имя известным, весьма критически отзывался о нем в своем дневнике. Но в реальности искал его дружбы и содействия.

В 1927 году Толстой принял участие в коллективном романе «Большие пожары», публиковавшемся в журнале «Огонёк». После этого пошли другие произведения —он доработал «Аэлиту», написал «Гиперболоид инженера Гарина», рассказ-утопию «Голубые города». Советские читатели не сразу приняли фантастику, со скепсисом к творениям «красного графа» отнеслись и его коллеги – Иван Бунин, Корней Чуковский, Юрий Тынянов. И только Максим Горький сразу предсказал, что эти произведения станут очень популярными.

Толстой продолжал работу над трилогией «Хождение по мукам». В 1928 году вышла в свет вторая книга трилогии – роман «Восемнадцатый год». Это уникальное не только художественное, но и историческое произведение. Вот как Толстой описал жизнь довоенного Петербурга:

«То было время, когда любовь, чувства добрые и здоровые считались пошлостью и пережитком; никто не любил, но все жаждали и, как отравленные, припадали ко всему острому, раздирающему внутренности. Девушки скрывали свою невинность, супруги – верность. Разрушение считалось хорошим вкусом, неврастения – признаком утонченности. Этому учили модные писатели, возникавшие в один сезон из небытия. Люди выдумывали себе пороки и извращения, лишь бы не прослыть пресными.

Таков был Петербург в 1914 году. Замученный бессонными ночами, оглушающий тоску свою вином, золотом, безлюбой любовью, надрывающими и бессильно-чувственными звуками танго – предсмертного гимна, – он жил словно в ожидании рокового и страшного дня. И тому были предвозвестники – новое и непонятное лезло изо всех щелей».

Этому упадническому бытию Толстой противопоставил здоровых русских людей – сестер Катю и Дашу, инженера Телегина и офицера Рощина. Петербург – это болезнь, которой так или иначе, легче или тяжелее больны толстовские герои. Это то, что должна исторгнуть из себя Россия. Трилогия «Хождение по мукам» в этом смысле – гимн устойчивой, традиционной национальной жизни, о которой мечтал писатель.

Герои Толстого любят Россию, их сердцу не тяжело, но легко, светло от любви. Они предназначены для жизни, не смерти. Для них Россия не кончена, но подлежит воскресению. Последнее для нашего героя абсолютный постулат. Не так важно, кто Россию воскресит, важно – что она воскреснет. Это могли бы сделать белые, но не сделали, и тогда Толстой и его персонажи неизбежно повернулись в сторону красных. Спасение России придет не из эмиграции, пусть даже она и чище и благороднее. Оно придет из России. Из глубины.

А то, на чем настаивал Иван Бунин, что народ оскотинел, верно ли это? В конце концов, и те, кто преодолевал в семнадцатом веке смуту, отнюдь не были героями с убеленными ризами и в смутное время вели себя по-разному. Толстой точно знал, что история чистыми руками не делается, и белые Россию не спасли и не воскресили точно. А вот сделали ли это красные – вопрос, на который писатель пытался ответить всю свою жизнь.

Закончив трилогию «Хождение по мукам», литератор решил заняться книгой для детей. Вскоре из-под его пера выходит замечательная сказка «Золотой ключик, или Приключения Буратино». Писатель использовал для своей истории произведение Карло Коллоди о деревянном человечке Пиноккио. Но это был не плагиат, а глубокая переработка исходного материала.

В 1929 году на сцене МХАТа поставлена пьеса Алексея Толстого «Петр Первый». В своей автобиографии Толстой упомянул о том, что «Постановка первого варианта „Петра“ во 2-м МХАТе была встречена РАППом в штыки, и ее спас товарищ Сталин, тогда еще, в 1929 году, давший правильную историческую установку петровской эпохе». Сталин сказал, что «пьеса прекрасная, жаль только, что Петр выведен в ней недостаточно героически».

Над двухтомным романом о «Петре» Толстой трудился целых 16 лет. Работал он и над 3 частью, но завершить её так и не успел. Тем не менее два тома, вышедшие из-под пера Алексея Николаевича, получили не только государственное признание, но и радушно были встречены коллегами по литературному цеху. «Я в восхищенье от толстовского «Петра» и с нетерпеньем жду его продолженья», – писал Пастернак. «Перечитывал «Петра» Алексея Толстого вчера на ночь. Очень талантлив!» – вторил ему Бунин. «Пётр» – первый в нашей литературе настоящий исторический роман, книга – надолго», – резюмировал Горький.

Илья Эренбург писал о А. Толстом: «В этом громадном, грубоватом человеке много подлинной любви и нежности. В уюте его повестей (уют, от которого в ад запросишься), точно в глыбе, бесформенной, уродливой, таится, как крупица золота, любовь. Весь смысл – в ней, только в глуби она, разыскать надо, не дается, как хромой барин, на брюхе валяйся, грязью обрасти – тогда получишь.. Толстой средь нас сладчайший поэт любви, любви всегда, наперекор всему, на краю смерти и после нее, вовек пребывающей трепетной птицей, облаком, духом..»

Благодаря трудолюбию и великому таланту граф Толстой постепенно добился огромного успеха в советской России, и начал жить достойно. Его биограф А. Варламов совершенно беспочвенно утверждает, якобы Толстой стремился к роскоши. Ну какая-такая роскошь, жил он в 2-комнатной квартире в Москве и имел двухэтажную дачу в Барвихе. Да сейчас так любой москвич живет. Говорят, что писатель любил красоту во всем, но разве это плохо? Еще Достоевский писал, что «красота спасет мир». Однако к творчеству Толстого внешние обстоятельства отношения не имели, благодаря своей увлеченности, таланту и трудолюбию он состоялся бы в любых условиях.

В 1934 году Толстой принял участие в подготовке и проведении Первого всесоюзного съезда советских писателей, на котором выступил с докладом о драматургии.

В 1930-е годы он регулярно выезжал за границу (Германия, Италия – 1932, Германия, Франция, Англия – 1935, Чехословакия – 1935, Англия – 1937, Франция, Испания – 1937). Участник Первого (1935) и Второго (1937) конгрессов писателей в защиту культуры.

Творческая одарённость Толстого проявлялась во всех его произведениях. Но в России его чествовали как писателя советского. В 1936-м на съезде Советов председатель Совета народных комиссаров СССР Вячеслав Молотов во всеуслышание заявил: «Передо мной выступал всем известный писатель Алексей Николаевич Толстой. Кто не знает, что это бывший граф Толстой! А теперь? Один из лучших и самых популярных писателей земли советской…»

20 июня 1936 года вместе со Сталиным и членами правительственной комиссии Алексей Толстой нёс по Красной площади урну с прахом Максима Горького. В 1936—1938 годах, после смерти Горького, он возглавлял Союз писателей СССР. С 1937 года стал депутатом Верховного совета СССР 1-го созыва, с 1939 – академиком АН СССР. В 1937 году вышел знаменитый роман «Хлеб» о гражданской войне и роли в ней Иосифа Сталина.

Зато недоброжелателей и завистников вокруг писателя расплодилось немеряно. О нем слагали анекдоты, в которых Толстой, якобы, переобувался в воздухе, лебезил перед новой властью и бросался на колени перед генеральскими конями. Конечно, все это были дешевые выдумки, ведь после Октябрьской революции Толстой совсем «не переобувался в воздухе, а был вынужден эмигрировать». Сам Толстой все эти байки и слухи воспринимал очень спокойно. Потому что не был лишен здравого чувства юмора и самоиронии.

Он попадал в скандальные истории, однако примечательно то, что сам писатель никогда не устраивал провокаций. Однажды поэт Осип Мандельштам прилюдно отвесил графу «леща», якобы за оскорбление жены. Потом и Даниил Хармс написал шарж на Толстого. В общем, ему изрядно доставалось. И, как замечали современники, одной из главных причин всего этого была банальная писательская зависть.

Он, как и раньше посильно поддерживает других писателей. Благодаря Толстому в 1940 году был издан сборник стихов Ахматовой; вместе с Фадеевым и Пастернаком Толстой пытался представить эту книгу на Сталинскую премию, попытка, однако, не увенчалась успехом. И таких историй множество. Толстой вступался, впрягался, спасал. Но больше всего он людям прощал. Этот большой, шумный, веселый человек был одарен от природы удивительной человеческой незлобливостью, он никогда не мстил своим обидчикам, чтобы там не сочиняла Надежда Мандельштам.

22 июня 1941 года Толстой завершил работу над заключительной частью трилогии «Хождение по мукам» – «Хмурое утро».

Началась Великая Отечественная война. Толстой был одним из фактических соавторов знаменитого обращения Молотова – Сталина 1941 года, в котором советские лидеры призывают народ обратиться к опыту великих предков:

«Пусть вдохновляет вас в этой войне мужественный образ наших великих предков – Александра Невского, Дмитрия Донского, Кузьмы Минина, Димитрия Пожарского, Александра Суворова, Михаила Кутузова!» (Речь Сталина на параде Красной армии 7 ноября 1941 года).

В годы войны Алексей Толстой написал около шестидесяти публицистических материалов (очерков, статей, обращений, зарисовок о героях, военных операциях), начиная с первых дней войны (27 июня 1941 года – «Что мы защищаем») и до самой своей смерти, в конце зимы 1945 года. Самым известным произведением Алексея Толстого о войне считается очерк «Родина».

Осенью 1941 года писатель был эвакуирован под Горький и более двух месяцев (в течение сентября – ноября) проживал на даче в санатории «Зимёнки» на берегу Волги. Он продолжал создавать начатый в 1929 году исторический роман «Пётр Первый».

30 марта 1943 года в газете «Известия» было опубликовано письмо Толстого к Сталину с просьбой направить сто тысяч рублей Сталинской премии за роман «Хождение по мукам» на постройку танка. Ниже редакция поместила ответ Сталина, который заканчивался так: «Ваше желание будет исполнено. И. Сталин»

Толстой начал работать над пьесой об Иване Грозном в октябре 1941 года, но зарождение замысла относилось еще к середине 30-х годов. 31 января 1935 года В. Д. Бонч-Бруевич писал А. М. Горькому: «Алексей Николаевич.. очень много посвящает времени истории Иоанна Грозного, собирает материалы – книги, портреты – и говорит, что в его сознании Петр имеет свои истоки в Иоанне Грозном и что Иоанн Грозный для него даже интереснее, чем Петр, колоритнее и разнообразнее. Хочет о нем писать». Первая часть пьесы «Орел и орлица» была закончена в феврале 1942 года.

В статье «Над чем я работаю» («Огонек», 1943, №3, 17 января) Толстой писал: «Я работаю сейчас над драматической трилогией „Иван Грозный“. Время Грозного, XVI век, – это эпоха создания русского государства. Личность и дела Ивана Грозного в силу ряда причин искажались историками. Только теперь, на основании недавно открытых документов, русская историография вернулась к этой эпохе, чтобы по-новому осветить ее. Эпоха Грозного – это эпоха русского ренессанса, которая, так же как эпоха Петра Великого, отразила огромный подъем творческих сил русского народа».

С пьесой Алексея Толстого об Иване Грозном все вышло очень сложно. В начале ее разнес в статье М.Б.Храпченко, сказав, что «пьеса А. Н. Толстого не решает задачи исторической реабилитации Ивана Грозного». В итоге пьесу опубликовали тиражом всего 200 экземпляров. Для человека, давно привыкшего к успеху и отвыкшего от критики, это должно было стать сильным ударом.

Алексей Толстой написал продолжение («Трудные годы»), и направил Верховному главнокомандующему письмо, в котором проявляется его патриотизм: «История советского двадцатипятилетия и неистощимые силы в этой войне показали, что русский народ – почти единственный из европейских народов, который два тысячелетия сидит суверенно на своей земле – таит в себе мощную, национальную, своеобразную культуру, пускай до времени созревавшую под неприглядной внешностью. Идеи величия русского государства, непомерность задач, устремленность к добру, к нравственному совершенству, смелость в социальных переворотах, ломках и переустройствах, мягкость и вместе – храбрость и упорство, сила характеров, – все это особенное, русское, и все это необычайно ярко выражено в людях шестнадцатого века. И самый яркий из характеров того времени – Иван Грозный. В нем – сосредоточие всех своеобразий русского характера, от него, как от истока, разливаются ручьи и широкие реки русской литературы. Что могут предъявить немцы в 16 веке? – классического мещанина Мартина Лютера?»

Сталин, прочитав произведение о Грозном говорил: «Иван Грозный был очень жестоким. Показывать, что он был жестоким можно, но нужно показать, почему необходимо быть жестоким. Одна из ошибок Ивана Грозного состояла в том, что он не дорезал пять крупных феодальных семейств. Если он эти пять боярских семейств уничтожил бы, то вообще не было бы Смутного времени. А Иван Грозный кого-нибудь казнил и потом долго каялся и молился. Бог ему в этом деле мешал.. Нужно было быть еще решительнее».

Многие произведения «красного графа» были экранизированы. Это «Хромой барин», «Хождение по мукам». Есть целый ряд фильмов, основой для которых стали книги Алексея Толстого: «Детство Никиты», «Гиперболоид инженера Гарина», «Золотой ключик», «Аэлита», «Формула любви», «Петр Первый», «Юность Петра».

Алексей Толстой стал одним из немногих авторов, получивших Сталинскую премию I степени в области литературы и искусства несколько раз. В 1941 году он был удостоен её за первые две части «Петра I», в 1943 году – за трилогию «Хождение по мукам», в 1946 году, уже посмертно – за пьесу «Иван Грозный».

С Натальей Крандиевской Алексей Толстой прожил 21 год. У них выросли 2 сыновей- Никита и Дмитрий.

В 1935 году они развелись и Толстой женился на своей секретарше Людмиле Крестинской-Баршевой. Говорили, что он был буквально околдован этой молодой женщиной необыкновенной красоты. Он ей писал полные любви письма и она не могла не ответить на его чувства:

«Любимая, обожаемая, прелестная Мика, вы так умны и чисты, вы так невинны и ясны, – чувствуешь, как ваше сердце бьется, прикрытое только легким покровом… Мика, люблю ваше сердце, мне хочется быть достойным, чтобы оно билось для меня… Я никогда не привыкну к вам, я знаю – если вы полюбите – вы наполните жизнь волнением женской и человеческой прелести, я никогда не привыкну к чуду вашей жизни».

Читая письма А. Толстого, понимаешь, почему он был так любим женщинами. Причина была та же, что и в случае внешне невзрачного, но великого поэта и человека Ф. Тютчева: они оба умели красиво любить! А ведь женщины любят ушами!

В 1936 году А. Толстой приехал в Париж с молодой женой. Он стремился помочь русским эмигрантам, которые, как правило, жили в нужде, вернуться на Родину. А. Куприн к нему прислушался и вернулся в Россию. По возвращении в СССР Куприн говорил о радости встречи с родиной, о трудных судьбах той части эмиграции, которая, отойдя от «белой идеи», еще не решалась вернуться в Россию. Рассказывал, что сам он долго колебался, но внял советам Алексея Толстого и твердо решил ехать домой. О Толстом он говорил с нежностью: «Спасибо Алеше – похлопотал за меня»».

Во время Великой Отечественной войны Толстой стал членом Комиссии по расследованию злодеяний фашистских оккупантов. Также он был на знаменитом Краснодарском процессе, который проходил 14—17 июля 1943 года, на котором судили группу советских коллаборационистов, принимавших участие в военных преступлениях в регионе. В декабре 1943 года, присутствуя в Харькове на первом показательном процессе против немецких офицеров, виновных в злодеяниях против мирного населения, Алексей Толстой сильно простудился. После этого случая он так и не смог оправиться, работая через силу.

В 1944 году врачи обнаружили у писателя рак лёгких, который и стал непосредственной причиной смерти Алексея Толстого. Шесть месяцев его мучили жестокие боли, в 23 февраля 1945 года классик отечественной литературы умер.

24 февраля его тело было кремировано, а 26 февраля урну с прахом торжественно захоронили на Новодевичьем кладбище в Москве. В этот день в СССР был объявлен общегосударственный траур.

Иван Бунин, которого мы все знаем, как великолепного прозаика, считал себя в первую очередь поэтом. И действительно поэт он тоже был чудесный. Хочется напомнить его строки из поэтического сборника «Листопад»:

Воистину многогранный талант – дивные стихи и дивная проза у этого автора!

Иван Бунин родился 22 октября 1870 года в Воронеже. Через три с половиной года семья переехала в фамильное имение Бутырки в Орловской губернии. Здесь, «в глубочайшей полевой тишине», мальчик познакомился с народным фольклором. Днем он работал вместе с крестьянами в поле, а по вечерам оставался с ними послушать народные сказки и предания. Со времени переезда начался творческий путь Бунина. Здесь в восемь лет он сочинил свое первое стихотворение, за которым последовали очерки и рассказы. Юный писатель восхищался Александром Пушкиным и Михаилом Лермонтовым, что несомненно оказало влияние на его творчество.

В 1881 году семья Буниных переехала в усадьбу Озерки – «большую и довольно зажиточную деревню с тремя помещичьими усадьбами, потонувшими в садах, с несколькими прудами и просторными выгонами». В этом же году Иван Бунин поступил в Елецкую мужскую гимназию. Первые впечатления от жизни в уездном городе были безрадостными: «Резок был и переход от совершенно свободной жизни, от забот матери к жизни в городе, к нелепым строгостям в гимназии и к тяжкому быту тех мещанских и купеческих домов, где мне пришлось жить нахлебником».

В 1889 году Иван Бунин переехал в Орел, в центральную Россию, «где образовался богатейший русский язык и откуда вышли чуть не все величайшие русские писатели во главе с Тургеневым и Толстым». Здесь 18-летний писатель поступил на службу в редакцию губернской газеты «Орловский вестник», где работал корректором, писал театральные рецензии и статьи. В Орле вышел первый поэтический сборник Бунина «Стихотворения», в котором молодой поэт размышлял на философские темы и описывал русскую природу.

В молодости Иван Бунин был толстовцем. Он мечтал «о чистой, здоровой, „доброй“ жизни среди природы, собственными трудами, в простой одежде». Писатель посещал поселения последователей русского классика под Полтавой. В 1894 году он познакомился с самим Львом Толстым. Встреча эта произвела на Бунина «потрясающее впечатление». Толстой посоветовал молодому писателю не «опрощаться», а всегда поступать по совести: «Хотите жить простой, трудовой жизнью? Это хорошо, только не насилуйте себя, не делайте мундира из нее, во всякой жизни можно быть хорошим человеком».

Иван Бунин много путешествовал и учил в зарубежных поездках иностранные языки. Так писатель стал переводить стихи. Среди авторов были древнегреческий поэт Алкей, Саади, Франческо Петрарка, Адам Мицкевич, Джордж Байрон, Генри Лонгфелло. Параллельно он продолжал писать сам: в 1898 году выпустил поэтический сборник «Под открытым небом», через три года – сборник стихов «Листопад». За «Листопад» и перевод «Песни о Гайавате» Генри Лонгфелло Бунин получил Пушкинскую премию Российской академии наук.

Будучи истинным и крупным поэтом, он стоял в стороне от общего движения в области русского стиха, поэтому поэты Серебряного века считали его «старомодным пейзажистом». Однако Максимилиан Волошин писал: «Но с другой стороны, у него есть область, в которой он достиг конечных точек совершенства. Это область чистой живописи, доведенной до тех крайних пределов, которые доступны стихии слова».

В 1905 году разразилась первая русская революция, страну охватили разрушительные крестьянские бунты. Литератор не поддерживал происходящего. После событий того времени Бунин написал «целый ряд произведений, резко рисующих русскую душу, ее своеобразные сплетения, ее светлые и темные, но почти всегда трагические основы». Среди них – повести «Деревня» и «Суходол», рассказы «Сила», «Хорошая жизнь», «Князь во князьях», «Лапти».

В 1909 году Академия наук присудила Ивану Бунину Пушкинскую премию за третий том Собрания сочинений и перевод драмы-мистерии «Каин» Джорджа Байрона. Вскоре после этого литератор получил звание почетного академика по разряду изящной словесности, а в 1912 году стал почетным членом Общества любителей русской словесности.

Первой любовью Ивана Бунина стала Варвара Пащенко. Он познакомился с ней в редакции газеты «Орловский вестник». «Высокая, с очень красивыми чертами, в пенсне», она поначалу показалась молодому писателю заносчивой и чрезмерно эмансипированной – но вскоре Бунин уже писал брату письма, в которых расписывал ум и таланты своей возлюбленной. Однако официально выйти замуж за Бунина Варваре Пащенко не позволили ее зажиточные родители, да и она сама не строила таких серьезных планов.

«Я его очень люблю и ценю, как умного и хорошего человека, но жизни семейной, мирной у нас не будет никогда. Лучше, как ни тяжело, теперь нам разойтись, чем через год или полгода.. Все это невыразимо угнетает меня, у меня пропадает и энергия и силы.. Он говорит беспрестанно, что я принадлежу к пошлой среде, что у меня укоренились и дурные вкусы, и привычки, и это все правда, но опять странно требовать, чтобы я их отбросила, как старые перчатки… Если бы вы знали, как мне это все тяжело! (Из письма Варвары Пащенко Юлию Бунину, брату Ивана Бунина).

В 1894 году Варвара Пащенко оставила Ивана Бунина и вышла замуж за богатого помещика Арсения Бибикова, друга Бунина. Писатель очень переживал, старшие братья даже опасались за его жизнь. Муки первой любви Иван Бунин позже отразил в последней части романа «Жизнь Арсеньева» – «Лика».

Первой официальной женой писателя стала Анна Цакни. Бунин сделал ей предложение уже через несколько дней после знакомства. В 1899 году они обвенчались. Цакни к тому моменту было 19 лет, а Бунину – 27. Однако после свадьбы прошло некоторое время, и семейная жизнь разладилась. Цакни винила мужа в черствости, он ее – в легкомыслии.

«Сказать, что она круглая дура, нельзя, но ее натура детски-глупа и самоуверенна – это плод моих долгих и самых беспристрастных наблюдений… Ни одного моего слова, ни одного моего мнения ни о чем – она не ставит даже в трынку. Она… неразвита как щенок, повторяю тебе. И нет поэтому никаких надежд, что я могу развить ее бедную голову хоть сколько-нибудь, никаких надежд на другие интересы» (Из письма Ивана Бунина брату Юлию Бунину).

У них родился сын Николай, но это не помогло сохранить неудачный брак. Через несколько лет после рождения ребенок писателя тяжело заболел и умер. Больше детей у Ивана Бунина не было. Бунин смерть Коли тяжело переживал и до конца жизни носил на шее медальон с его портретом.

4 ноябpя 1906 года Бунин познакомился в Москве, в доме Бориса Зайцева, с Веpой Николаевной Муpомцевой, дочеpью члена Московской гоpодской упpавы Николая Андреевича Муромцева. «Я никогда не хотела связывать своей жизни с писателем. В то время почти о всех писателях рассказывали, что у них вечные романы и у некоторых по несколько жен. А мне с юности казалось, что жизни мало и для одной любви», – вспоминала Вера Муромцева-Бунина.

Тем не менее спустя полгода они уже стали супругами – по сути, а не по закону. Анна Цакни в ту пору по-прежнему не давала Бунину развода. 10 апpеля 1907 года Бунин и Муромцева отпpавились из Москвы в путешествие по стpанам Востока – в Египет, Сиpию, Палестину. С этого путешествия началась их совместная жизнь.

«…И я, воскрешая в себе те светоносные древние страны, где некогда ступала и моя нога, те благословенные дни, когда на полудне стояло солнце моей жизни, когда, в цвете сил и надежд, рука об руку с той, кому бог судил быть моей спутницей до гроба, совершал я свое первое дальнее странствие, брачное путешествие, бывшее вместе с тем и паломничеством во святую землю господа нашего Иисуса Христа», – писал Бунин в своем рассказе «Роза Иерихона».

Обвенчались Иван Бунин и Вера Муромцева только в 1922 году, в Париже. Вместе они прожили почти полвека. Впоследствии Иван Алексеевич говорил Вере Николаевне: «Без тебя я ничего не написал бы. Пропал бы!» Г. В. Адамович, много лет хорошо знавший семью Буниных, писал, что Иван Алексеевич нашел в Вере Николаевне «друга не только любящего, но и всем существом своим преданного, готового собой пожертвовать, во всем уступить, оставшись при этом живым человеком, не превратившись в безгласную тень».

Октябрьская революция и Гражданская война стали в жизни Бунина, как и в истории всей страны, «кровавым кошмаром». Из Петрограда он переехал сначала в Москву, затем – в Одессу. Параллельно он вел дневник, в котором много писал о страшной губительной силе русской революции и власти большевиков. Позднее, в 1925 году, книга с этими воспоминаниями «Окаянные дни» была напечатана в газете «Возрождение» в Париже.

«Есть два типа в народе, – писал Бунин. – В одном преобладает Русь, в другом – Чудь, Меря. Но и в том и другом есть страшная переменчивость настроений, обликов, „шаткость“, как говорили в старину. Народ сам сказал про себя: „Из нас, как из древа – и дубина, и икона“, – в зависимости от обстоятельств, от того, кто древо обработает».

«Испив чашу несказанных душевных страданий», в начале 1920 года Бунин покинул Россию. Вместе с женой он отплыл на греческом пароходе из Одессы в Константинополь, оттуда – через Софию и Белград – в Париж. В то время во французской столице жили русские журналисты и писатели- эмигранты, поэтому ее часто называли «уездом русской литературы».

Все, что осталось в СССР, представлялось писателю чуждым и враждебным. За границей он занимался общественно-политической деятельностью и вскоре превратился в одну из главных фигур эмигрантской оппозиции. В 1920 году Бунин стал членом парижского Союза русских писателей и журналистов, писал в политико-литературную газету «Возрождение» и призывал бороться с большевизмом. В СССР за антисоветскую позицию литератора прозвали белогвардейцем.

За рубежом Бунин начал издавать собрания своих дореволюционных произведений. Эти книги европейские критики приняли радушно. «Бунин настоящий русский талант, кровоточащий, неровный и вместе с тем мужественный и большой. Его книга содержит несколько рассказов, которые по силе достойны Достоевского», так писал Французский ежемесячный журнал искусства и литературы La Nervie в декабре 1921 года.

Во Франции писатель зиму жил в Париже, а на лето уезжал в Грас. Надо сказать, что долгие годы Иван Алексеевич не имел своего дома, всё время снимал чужие дома и квартиры.

Только в Париже они с женой купили себе маленькую квартирку в доме №1 по улице Жака Оффенбаха. В этой квартире писатель и умер в 1953 году.

В годы эмиграции Бунин много работал, его книги выходили почти каждый год. Он написал рассказы «Роза Иерихона», «Митина любовь», «Солнечный удар», «Божье древо». В своих произведениях Бунин стремился соединить поэтический и прозаический язык, поэтому важное место в них заняли образные детали второго плана. Надо сказать, что не всем поэтам удавалось писать хорошую прозу, например, нельзя назвать удачной прозу великого русского поэта Есенина.

В 1933 году Иван Бунин завершил самое значительное произведение зарубежного периода творчества – роман «Жизнь Арсеньева». Именно за него в этом же году Бунину присудили Нобелевскую премию по литературе.

10 ноября 1933 года газеты в Париже вышли с громадными заголовками: «БУНИН – НОБЕЛЕВСКИЙ ЛАУРЕАТ». Поместили его многочисленные портреты – какие нашлись в редакциях. Но самый красочный – Иван Алексеевич в смокинге, с бантом, поместили на первой полосе «Последние новости». Каждый русский в Париже воспринял это как личный праздник. В каждом кафе, в каждом кабачке и ресторане в тот вечер сидели люди, которые пили, порой на последние гроши, «за своего!». У всех был праздник.

На Бунина посыпались десятки, сотни поздравительных телеграмм. Интервью, толпы журналистов, сотни вопросов. Приемы в редакциях, издательствах, объединениях, союзах. Иван Алексеевич в роль мировой знаменитости вошел без всяких усилий. Его остроумные ответы журналистам заполняли газеты. Изящный, полный непринужденности и собственного достоинства поклон окрестили «бунинским». В синема крутили хронику: «Бунин на Лионском вокзале», «Бунин в редакции «Современных записок», «Бунин в ресторане «Тройка».

Полученные от Шведской академии средства не сделали Бунина богатым. Значительную часть премии он отдал нуждающимся: «Как только я получил премию, мне пришлось раздать около 120 000 франков. Да я вообще с деньгами не умею обращаться. Теперь это особенно трудно. Знаете ли вы, сколько писем я получил с просьбами о вспомоществовании? За самый короткий срок пришло до 2000 таких писем».

Вторая мировая война застала Буниных во французском городе Грас. К тому моменту деньги от Нобелевской премии закончились, и семье приходилось жить впроголодь: «Пальцы в трещинах от холода, не искупаться, не вымыть ног, тошнотворные супы из белой репы <…> Был я „богат“ – теперь, волею судеб, вдруг стал нищ, как Иов. Был „знаменит на весь мир“ – теперь никому в мире не нужен, – не до меня миру!» Многие из друзей и знакомых Бунина бежали от войны в США. Но в Америку Бунин эмигрировать не собирался. Он мечтал о другом – наконец вернуться в Россию…

Он продолжал работать. 74-летний писатель отмечал в дневнике: «Господи, продли мои силы для моей одинокой, бедной жизни в этой красоте и работе!» В 1944 году он закончил сборник «Темные аллеи», куда вошли 38 рассказов. Среди них – «Чистый понедельник», «Баллада», «Муза», «Визитные карточки». Позже, через девять лет, он дополнил собрание еще двумя рассказами «Весной, в Иудее» и «Ночлег». Сам автор считал лучшим своим произведением именно рассказ «Темные аллеи».

Война примирила писателя с советской властью. Все ушло на второй план, на первый же вышла родина. Бунин купил карту мира и отмечал на ней ход военных действий, о котором читал в газетах. Он праздновал разгром гитлеровской армии под Сталинградом как личную победу, а в дни Тегеранского совещания, переживал за судьбу Сталина.

Победу СССР в Великой Отечественной войне Иван Алексеевич встретил с огромной радостью. Он стал готовиться к возвращению на Родину. Он даже сам вышел из состава Парижского Союза русских писателей и журналистов, который стал исключать из своего состава писателей, решивших уехать в СССР. После Указа советского правительства 1946 года «О восстановлении в гражданстве СССР подданных бывшей Российской империи» многие эмигранты получили приглашение вернуться. К Бунину с целью уговорить его вернуться приезжал в Париж выдающийся поэт Константин Михайлович Симонов.

Тогда-то и переполошилась русская эмиграция первой волны во главе с Марком Александровичем Алдановым. Издавать Бунина они не собирались, но моральное давление на него оказали жесточайшее. Оговорят, что окончательно отвратила Бунина от родины киноактёрка Марина Ладынина. Она как раз «совершала турне» по Франции. На приёме в советском посольстве Ладынина нашептала Бунину, будто по прибытии в СССР он сразу же с вокзала будет препровождён на Лубянку, поскольку Сталин готовит ему судебный процесс и сибирские лагеря. Иван Алексеевич поверил и остался влачить жалкое существование во Франции. По другой же версии, которую продвигают современные либеральные биографы Бунина, он изменил свое мнение после постановления советского правительства от 1946 года о журналах «Москва» и «Ленинград», которое якобы отбило у Ивана Алексеевича любую охоту вернуться в Россию.

Впоследствии Иван Алексеевич буквально рвал на себе волосы, когда узнал, что в СССР большим тиражом вышла его большая авторская книга. Особенно тяжко Бунину было оттого, что русская эмиграция устроила ему обструкцию.

Последние годы жизни писателя прошли в вопиющей бедности и болезнях. Он страдал болезнью лёгких. Присматривала за больным верная жена Вера Николаевна.

Иван Алексеевич Бунин умер тихо и спокойно, во сне. Случилось это в парижской квартире Буниных в ночь с 7 на 8 ноября 1953 года. На постели писателя лежал потрепанный том романа Льва Толстого «Воскресение». Похоронили Ивана Алексеевича в склепе на русском кладбище Сент-Женевьев-де-Буа под Парижем в расчёте, что прах его перезахоронят в России. Этого, к сожалению, пока не случилось.

У Ивана Алексеевича Бунина были неоднозначные отношения с Алексеем Николаевичем Толстым. Они были друзьями по несчастью, одновременно покидали Москву в 1918, бежали в Харьков, а затем в Одессу, а затем оба оказались в Париже. Но Бунин не мог простить своему бывшему другу возвращения в 1923 году на Родину и осуждал писателя за популярность в Советском Союзе.

Константин Симонов, встречавшийся с Буниным в Париже, вспоминал их разговор о Толстом: «После.. предварительного злого пассажа в адрес Толстого Бунин долго и много говорил о нем. И за этими воспоминаниями чувствовалось все вместе: и давняя любовь, и нежность к Толстому, и ревность, и зависть к иначе и счастливее сложившейся судьбе, и отстаивание правильности своего собственного пути».

В 1935 году Бунин, прочитав «Петра Первого», написал в редакцию «Известий» записку: «Алёшка, хоть ты и сволочь, мать твою, но талантливый писатель. Продолжай в том же духе».

В 1936 году А. Толстой приехал в Париж с молодой женой. Он стремился помочь русским эмигрантам, которые, как правило, жили в нужде, вернуться на Родину. А. Куприн к нему прислушался и вернулся в Россию. Правда, эмигранты тут же стали распространять слухи о том, что Куприн в момент отъезда был полностью невменяем и не понимал, куда и зачем его везут. Но это было абсолютной неправдой, служило лишь оправданием собственной нерешительности.

Толстой и Бунину искренне хотел помочь и уговаривал: «Возвращайся на Родину, Иван. Там тебя с колоколами встретят». Но Бунин отнекивался, ведь он не так давно получил Нобелевскую премию и был полон веры в свои силы. Вообще, Толстой никому не отказывал в помощи, не помнил обид. Хотя бы того не помнил, что Бунин в Париже пошел в издательство и раскричался, чтоб они не издавали «Хождение по мукам», потому что это якобы дрянное произведение.

Однако через 5 лет, в мае 1941 года, оказавшись в бедноте и нищете, Бунин послал Толстому в СССР полное отчаяния письмо из Парижа:

«Алексей Николаевич, я в таком ужасном положении, в каком еще никогда не был, – стал совершенно нищ (не по своей вине) и погибаю с голоду вместе с больной Верой Николаевной.

У вас издавали немало моих книг, – помоги, пожалуйста, – не лично, конечно: может быть, Ваши государственные и прочие издательства, издававшие меня, заплатят мне за мои книги что-нибудь? Обратись к ним, если сочтешь возможным сделать что-нибудь для человека, все-таки сделавшего кое-что в русской литературе. При всей разности наших политических воззрений я все-таки всегда был беспристрастен в оценке современных русских писателей – отнеситесь и вы ко мне в этом смысле беспристрастно, человечно.

Желаю тебе всего доброго.

2 мая 1941 г. Ив. Бунин.

И А. Толстой отозвался мгновенно и написал письмо Сталину, чтобы помочь старому другу. Вот дословный текст письма Толстого Сталину, его окончательный вариант:

17 июня 1941 г.

Дорогой Иосиф Виссарионович, я получил открытку от писателя Ивана Алексеевича Бунина, из неоккупированной Франции. Он пишет, что положение его ужасно, он голодает и просит помощи.

Неделей позже писатель Телешов также получил от него открытку, где Бунин говорит уже прямо: «Хочу домой».

Мастерство Бунина для нашей литературы чрезвычайно важный пример – как нужно обращаться с русским языком, как нужно видеть предмет и пластически изображать его. Мы учимся у него мастерству слова, образности и реализму.

Бунину сейчас около семидесяти лет, он еще полон сил, написал новую книгу рассказов. Насколько мне известно, в эмиграции он не занимался активной антисоветской политикой. Он держался особняком, в особенности после того, как получил нобелевскую премию. В 1937 г. я встретил его в Париже, он тогда же говорил, что его искусство здесь никому не нужно, его не читают, его книги расходятся в десятках экземпляров.

Дорогой Иосиф Виссарионович, обращаюсь к Вам с важным вопросом, волнующим многих советских писателей, – мог бы я ответить Бунину на его открытку, подав ему надежду на то, что возможно его возвращение на родину?

Если такую надежду подать ему будет нельзя, то не могло бы Советское правительство через наше посольство оказать ему матерьяльную помощь. Книги Бунина не раз переиздавались Гослитиздатом.

С глубоким уважением и с любовью

Алексей Толстой.

Из этого письма Толстого ясно видна не только его забота о Бунине, но и другое – глубокое уважение и любовь к Сталину. К сожалению, помочь Сталин не успел, ведь через несколько дней началась Великая Отечественная война.

В феврале 1945 года А. Толстой умер. А в 1949 году написал Бунин свой известный очерк «Третий Толстой». Бунин признавал, что Толстой отличался «редкой талантливостью» и трудолюбием («когда садился за работу, то все кипело – работник был он первоклассный»). Одновременно характеризовал Алексея с неприглядной стороны, изображая «безнравственным» прохиндеем, «бездушным и двуличным». Не смутило его даже то, что друга уже нет в живых, и ответить он не может.

К сожалению, до сих многие биографы Толстого в своих монографиях ссылаются на нелицеприятную характеристику данную ему «другом» Буниным. Вообще, дружба с Буниным была занятием неблагодарным. Один дружил по-настоящему, прощая обиды. Другой же считал, что ему все должны, а он сам – никому, и что каждую ошибку друга нужно записывать, чтоб потом счет предъявить. Что Бунин в конце жизни и сделал.

В оправдание Бунина говорят, что сильно обиделся он на интервью Толстого данное одной из советских газет по возвращении из Парижа в 1936 году. Где Толстой писал примерно так: «Встретил случайно Бунина. Он был этой встрече рад. Боже, что стало с этим когда-то талантливым писателем! От него осталось только имя, какая-то кожура» и т. д. Но ведь это было больше 10 лет назад. И много воды с той поры утекло, и казалось бы должен Бунин забыть это злосчастное интервью. Ведь обратился же он через пять лет к бывшему другу с отчаянной просьбой о помощи, значит не переставал верить в его доброту и великодушие.

Некоторые стараются оправдать недобрые слова Бунина его старческим возрастом (ему на тот момент было 79 лет) и особенностями характера. Известно, что Иван Алексеевич был эгоцентриком, человеком болезненно переживающим любую критику. Рассказывали, что однажды в такси он грубо ругал Зинаиду Гиппиус, причем с использованием такой изощренной нецензурной лексики, что даже шофер был поражен и спросил: «Из морских будете, барин?» И это за то, что Гиппиус напечатала критическую статью на его новые стихи.

Дело в том, что Бунин до конца не понимал жизни Толстого в советской России. Бунин хоть и слышал о репрессиях в СССР, но не знал того, как многим Толстой помог в эти годы. И помогал он подчас совсем незнакомым людям. Например, мало кто знает, что именно Толстой спас от ареста поэта и переводчика Михаила Лозинского, причем достаточно необычным способом. Такое могло прийти только в его гениальную голову! Узнав от Никиты, что у Лозинских все в трауре – со дня на день ожидают ареста отца, Алексей Николаевич тут же предложил 17-летнему сыну: «Тебе же нравится Наташа Лозинская? Женись на ней! Я думаю, родственника Толстого не посмеют тронуть». Действительно, не тронули.

И таких историй множество. Толстой вступался, впрягался, спасал. Но больше всего он людям прощал. Этот большой, шумный, веселый человек был одарен от природы удивительной человеческой незлобливостью, он никогда не мстил своим обидчикам, чтобы там не писала Надежда Мандельштам.

Ивану Алексеевичу Бунину этого понять было невозможно, они были слишком разные. А когда в феврале 1945 Алексей Николаевич умер, Бунин сильно переживал, три дня подряд упоминал о его смерти в своем дневнике с большим сожалением и горечью. И всё-таки написал в 1949 году свой печальноприсный очерк «Третий Толстой». Этот очерк, который стал основой для многих пасквилей по адресу Толстого, родился из обиды.

Но самое главное, Бунин не знал того, что в июне 1941 года в ответ на его просьбу о помощи, Алексей Николаевич написал вышеприведенное письмо Сталину, в котором было уважение к таланту Ивана Алексеевича, и беспокойство о его судьбе. Возможно, что знание об этом письме перевесило бы то, разозлившее его интервью, и очерк «Третий Толстой» никогда бы не появился.

Но, к сожалению, это история взаимоотношения двух великих русских писателей и ее невозможно изменить.. И все это нам, их потомкам, нужно воспринимать с большой осторожностью, в контексте жизни двух гениев, не обвиняя, ни того, ни другого, тем более не злословя и не злорадствуя, как это подчас приходится наблюдать.

Мало кто знает в наше время имя и творчество писателя Ивана Сергеевича Шмелева. Возможно лишь учителя литературы, да любители русской словесности. А ведь И. С. Шмелев- это крупнейший русский писатель, его произведениями зачитывались современники, он был дважды номинован на Нобелевскую премию по литературе.

Поэт Константин Бальмонт писал что, И. С. Шмелев – «самый русский писатель» и эта «русскость» и приносит ему мировую славу.

Писатель А. И. Куприн: «Шмелев – последний и единственный из русских писателей, у которого еще можно учиться богатству, мощи и свободе русского языка».

Историк русской церкви и общественный деятель А. Карташев говорил о творчестве Шмелева: «Это уже не литература… Это „душа просит“. Это утоление голода духовного».

Публицист и философ Ильин: «Так о России не говорил еще никто. Но живая субстанция Руси – всегда была именно такова. Ее прозревали Пушкин и Тютчев. Ее осязал в своих неосуществимых замыслах Достоевский. Ее показывал в своих кратких простонародных рассказах Лев Толстой. Ее проникновенно исповедовал Лесков. Раз или два целомудренно и робко ее коснулся Чехов. Ее знал, как никто, незабвенный Иван Егорович Забелин. О ней всю жизнь нежно и строго мечтал Нестеров. Ее ведал Мусоргский. Из нее пропел свою серафическую всенощную Рахманинов. Ее показали и оправдали наши священномученики и исповедники в неизжитую еще нами революционную эпоху. И ныне ее, как никто доселе, пропел Шмелев».

Шмелеву привелось жить в трагическое переломное время, в годы трех русских революций. Он поддержал Февральскую революцию, но был озадачен неожиданным большевистским переворотом. А развязанную большевиками вслед за тем гражданскую войну и кровавый террор он решительно осудил. Он никогда не изменял своим убеждениям и не стал перекрашиваться в красный цвет. Мало того, обладая огромным писательским талантом, он отобразил трагедию и ужасы гражданской войны в своих произведениях. Потому-то мы, жители страны победившего социализма, и не знали произведений Шмелева. Их просто-напросто у нас не печатали, а имя русского писателя предали полному забвению.

Купеческий род Шмелевых происходил из старообрядческого села Гуслицы Богородского уезда Московской губернии. Со временем Шмелевы перешли в официальное православие.

Иван Шмелев родился в Замоскворечье, в семье крупного подрядчика по строительным работам. Отец писателя содержал бани и купальни, гонял по Москве-реке плоты, украшал Москву к праздникам, брал подряды на строительство ледяных горок. Был он человеком и хозяином добрым, известно что работники его любили и заказали у знаменитого Филиппова гигантский крендель с надписью «На День ангела хозяину благому», а потом по московским улицам несли его на липовом щите.

Незадолго до окончания гимназии, Иван написал рассказ «У мельницы». И даже решился послать рукопись в журнал «Русское обозрение». Год спустя, когда он был уже студентом юридического факультета университета, то получил книжку журнала с опубликованным рассказом.

В октябре 1895 года Иван Сергеевич женился на Ольге Охтерлони (1875—1936) – дочери генерала Александра Охтерлони, героя обороны Севастополя. Жена его была глубоко верующей, и после свадьбы молодожены отправились в свадебное путешествие на остров Валаам. Там он услышал от иеромонаха Варнавы Гефсиманского пророческие слова: «Превознесешься своим талантом». После поездки написал путевые очерки «На скалах Валаама», но цензурный комитет заставил его исключить из книги около тридцати страниц. После этого Шмелев почти на десять лет оставил занятия литературой. 6 января 1896 года в их семье родился единственный и горячо любимый сын Сергей.

По окончании университета отслужил год в армии. Затем стал чиновником по особым поручениям Владимирской казенной палаты Министерства внутренних дел. В 1905 году написал рассказ «К солнцу» о раненом журавле, который два года спустя напечатал журнал «Детское чтение». После публикации этого рассказа Иван Шмелев оставляет службу, решив посвятить себя литературе.

В 1909 году Шмелев стал активным членом «Среды» – литературного кружка, куда входили А. Чехов, М. Горький, В. Вересаев, Е. Чириков, А. Серафимович, А. Куприн, Л. Андреев. Один за другим выходят его рассказы и повести, растет и известность Шмелева среди читателей. Наибольшую славу ему приносит в 1911 году повесть «Человек из ресторана» – монолог старого официанта.

В 1912 году собрание рассказов Шмелева составило восемь томов. Во время Первой мировой войны на фронт отправился его единственный сын Сергей. Февральскую революцию Шмелев принял, она показалась ему выходом из тупика, в которой попала Россия. Он даже в качестве корреспондента журнала «Русские ведомости» отправился в Сибирь с эшелоном за освобожденными Временным правительством политическими заключенными. Но жестокие события в связи с октябрьским переворотом 1917 года вызвали его полное неприятие и протест.

В 1918 году Шмелев с семьей переезжает под Алушту. В Крыму писатель купил на горе небольшую дачку, «глинобитный домик в 2 комнаты», с видом на море. Там им была написана повесть «Неупиваемая Чаша». В Крыму в это время находился сын писателя, Сергей, офицер Белой армии. Сергей Шмелев воевал в Первой мировой и был отравлен газами, после чего болел. По состоянию здоровья 25-летний Сергей в боях с Красной Армией участия не принимал.

Эти годы, проведенные в Крыму, стали самыми трагичными в жизни семьи Шмелевых.

После эвакуации армии Врангеля в 1920 году, Крым заняли большевики. Офицер Добровольческой армии Сергей Шмелев отказался уехать с врангелевцами на чужбину и остался в Крыму. 12 ноября 1920 года Реввоенсоветом Южного фронта была объявлена амнистия сдавшимся военнослужащим Русской армии барона Врангеля, а 17 ноября 1920 года обнародован приказ Крымского ревкома за №4 (43) об обязательной регистрации в 3-дневный срок всех офицеров, чиновников военного времени, солдат, работников в учреждениях добрармии.

Русские офицеры обещаниям властей поверили, но на самом деле это была ловушка и низкая ложь. Все понятия честности и благородства- это было не про большевиков. Люди на пунктах регистрации арестовывались и помещались в тюрьмы или же в наспех сооруженные концлагеря. В них «чуждые элементы» содержались от нескольких недель до двух месяцев, после чего в большинстве своем расстреливались. Таким же образом и Сергей Шмелев при регистрации в ноябре 1920 года был задержан, а в январе 1921 года без суда и следствия расстрелян.

Известно, что сразу же после захвата большевиками Крыма начался чудовищный большевистский террор, и «всероссийское бедствие» захлестнуло некогда процветающий полуостров. Руководителями Крымской ЧК были Бела Кун и Роза Землячка. С ноября 1920 года по ноябрь 1921 года в Крыму со средневековым зверством физически уничтожались так называемые «классовые враги» – представители высшего дворянства, эсеры, меньшевики, кадеты, интеллигенция, духовенство, офицеры и др., по разным причинам оставшиеся на полуострове после эвакуации армии П. Н. Врангеля.

Иван Сергеевич долго не знал о расстреле, искал пропавшего сына, ходил по кабинетам чиновников, посылал запросы, писал Луначарскому и молил о помощи: «Без сына, единственного, я погибну. Я не могу, не хочу жить… У меня взяли сердце. Я могу только плакать бессильно. Помогите, или я погибну. Прошу Вас, криком своим кричу – помогите вернуть сына. Он чистый, прямой, он мой единственный, не повинен ни в чем».

Лишь в 1923 году Иван Сергеевич узнал, что его единственный сын был расстрелян. Узнав об этом, отец просил найти и выдать тело сына: «Я хочу знать, где останки моего сына, чтобы предать их земле. Это мое право. Помогите».

Однако родителям даже не указали места захоронения. Впрочем, о каком захоронении может идти речь, если красные палачи либо заполняли целые овраги расстрелянными из пулемёта людскими телами, либо топили пленников целыми баржами. Репрессии осатаневших от безнаказанности победителей обрушились не только на «социально чуждых, опасных для мировой революции элементов», но и представителей, казалось, родного пролетариата. В Севастополе около 500 портовых рабочих было казнено за то, что они обеспечивали погрузку на врангелевские корабли во время эвакуации Русской армии.

Певица-сопрано Евфалия Ивановна Хатаева, проживавшая с декабря 1920 года в Симферополе в своем дневнике за январь 1921 года записала: «…Крым залит кровью.. Господи, какой ужас! Ведь не писать об этом надо в ненужном дневнике, а надо кричать, негодовать, бить в набат. А мы почти спокойно об этом говорим. Привыкли, что ли, к крови, к смерти, болезни, страданию…»

Живший в эти страшные годы в Крыму поэт и художник Максимилиан Волошин написал 24 апреля 1921 года своему другу Константину Кандаурову: «Пять месяцев мы захлебываемся в крови. Я все время борюсь с террором за жизнь отдельных людей. Несколько десятков удалось вырвать, но это капли в Океане. Мне нет дела до Гражданской войны, программы и т.п., но я не хочу, чтобы проливалась бессмысленно кровь. Несколько цифр – вполне точных: за первую зиму (1920 года) было расстреляно 96 тыс. – на 800 тыс. всего населения..»

Эти события в истории получили название «красного террора в Крыму». В коллективном труде французских историков «Чёрная книга коммунизма» красный террор в Крыму с ноября 1920 по ноябрь 1921 годов названы «самыми массовыми убийствами за всё время гражданской войны» в России. По сей день общее число жертв неизвестно. Современники событий говорили об огромном количестве жертв – до 120 тысяч. Даже согласно советским данным, которые приводятся в книге «Гражданская война в России: энциклопедия катастрофы» только в крупнейших городах Крыма в период красного террора 1920—1921 годов было физически уничтожено около 56 000 человек. Но несомненно одно: ужас от произвола и осознание собственной беспомощности проникли в сердце каждого, кто находился в то время на полуострове.

Шмелев писал позднее о происходившем в Крыму:

«Не знаю, сколько убивают на чикагских бойнях. Тут дело было проще: убивали и зарывали. А то и совсем просто: заваливали овраги. А то и совсем просто-просто: выкидывали в море. По воле людей, которые открыли тайну: сделать человечество счастливым. Для этого надо начинать – с человечьих боен..

Два мира, разделенные пропастью: сытый, лоснящийся от приобретенного неправедным путем, и рядом другой: скованных страхом, впавших в оцепенение от голода – мир одиноких стариков, детей, матерей, добывающих крохи для сирот… С одной стороны – демонстрация силы, оргии и ночные расправы, с другой – добро, прорывающееся через отчаяние и чувство, что навсегда оставил Господь; мир, в котором и на пороге смерти делятся последним с ребенком, птицей.. Нет, после потоков крови будущее не станет «светлым». Из ада не вырастет «рай»».

Иван Шмелёв – подобно несчетному множеству прекраснодушных российских интеллигентов, веровавших в прогресс и исповедовавших идею богочеловеческого всеединства, – оказывается бессилен ответить на простой вопрос: «Как мог великий человеческий путь свалиться в каменный век?»

Шмелёвым пришлось пережить смертоносный голод 1921 г., который в курортном крае переносился ничуть не легче, нежели в других краях России. Недоумение. Опустошение. Отчаяние. Поняв, что больше ничего нельзя узнать о смерти сына, Шмелевы ищут возможности выехать из Крыма в Москву:

«Мне нужно отойти подальше от России, чтобы увидеть ее все лицо, а не ямины, не оспины, не пятна, не царапины, не гримасы на ее прекрасном лице. Я верю, что лицо ее все же прекрасно. Я должен вспомнить его. Как влюбленный в отлучке вдруг вспоминает непонятно-прекрасное что-то, чего и не примечал в постоянном общении. Надо отойти».

По приглашению Бунина в 1922 году Шмелевы выехали сначала в Берлин, затем в Париж. Из-за всего пережитого Шмелев очень сильно изменился, он похудел и постарел до неузнаваемости. По воспоминаниям знавших его, он «из прямого, всегда живого и бодрого человека превратился – в согнутого, седого старика. Его голос стал глухим и тихим. От созерцания на лице появились глубокие морщины, грустные серые глаза потухли и глубоко запали».

Он говорил: «Я все потерял. Все. Я Бога потерял и какой я теперь писатель, если я потерял даже и Бога. С большой ли, с малой буквы – бог (Бог) – он нужен писателю, необходимо нужен. Мироощущение на той или иной религиозной основе – условие, без чего нет творчества».

Лето 1923 Шмелевы провели у И. Бунина в Грассе, где писатель дописывал эпопею «Солнце мертвых», самую, по словам А. Амфитеатрова, «страшную книгу, написанную на русском языке», – о большевистском терроре и голоде в Крыму.

«Бога у меня нет: синее небо пусто», – пишет в этой книге Шмелев. По отзывам читателей – «Солнце мертвых», это одна из самых страшных книг, когда-либо написанных на русском языке, хирургическая в своей беспощадности хроника русской революции или русского Армагеддона, созданная Шмелевым. Томас Манн, главный поклонник Шмелева в Европе, отрецензировал «Солнце мертвых» в шести словах: «Прочтите это, если у вас хватит смелости». Эта повесть была переведена на тринадцать языков и сделала автора знаменитым в Европе.

После выхода этого честного, разоблачающего преступления большевиков романа, пути назад были закрыты. Советская власть такого не прощала. «Доживаем дни свои в стране роскошной, чужой. Все – чужое. Души-то родной нет, а вежливости много…» – писал Шмелев о своей жизни на чужбине.

В 1924 году Иван Шмелев выступил с речью на вечере «Миссия русской эмиграции». Он говорил о русской душе, самое главное свойство которой, по мнению писателя, – страстность. Писатель все больше писал публицистические статьи. Тексты Шмелева печатались в газетах «Россия и славяне», «Русская газета», «Возрождение» и журнале «Русский колокол».

Со временем жизнь Шмелевых во Франции кое-как налаживалась. В их дом пришел родственник, маленький мальчик, Ив Кутырин-Жантийом, ставший для Шмелевых вторым сыном. Его родители развелись, ребенок остался с матерью и вскоре был крещен по православному обряду с именем Ивистион. Крестным отцом Ивушки, как его ласково называли, стал Иван Сергеевич Шмелев. Маленький полуфранцуз вошел в семью русского писателя.

«Они восприняли меня как дар Божий. Я занял в их жизни место Сережи.. О Сереже мы часто вспоминали, каждый вечер о нем молились». «Он (Шмелев) воспитывал меня как русского ребенка, я гордился этим и говорил, что только мой мизинец является французом. Свой долг крестного он видел в том, чтобы привить мне любовь к вечной России, это для меня он написал Лето Господне. И его первый рассказ начинался словами: Ты хочешь, милый мальчик, чтобы я рассказал тебе про наше Рождество…»

Это строки из книги Ива Жантийом-Кутырина «Мой дядя Ваня», выпущенной в издательстве Сретенского монастыря в 2001 году. В книге он вспоминал: «Я воспитывался в духе: „за Родину, за веру“. Большевики, убившие Царя, были виновниками всех мук и страданий».

Помимо маленького крестника, самым близким человеком для Шмелева всегда оставалась его жена Ольга Александровна Шмелева. «Тетя Оля была ангелом-хранителем писателя, заботилась о нем, как наседка… Она никогда не жаловалась… Ее доброта и самоотверженность были известны всем».

У Шмелева была тяжелая язва желудка. Его бесплатно лечил русский доктор Сергей Михеич Серов «человек редкой души, великолепный специалист». Писатель долго не мог решиться на операцию. Иван Сергеевич считал, что только заступничество преп. Серафима Саровского помогло ему выздороветь, поскольку писатель увидел во сне свои рентгеновские снимки с надписью «Св. Серафим» и вскоре после этого видения врачами было установлено, что язва зарубцевалась и даже принято решение об отмене операции. Серафим Саровский стал любимым святым Ивана Сергеевича и он отдавал все свои силы и талант тому, чтобы «оповестить» людей об истинности веры православной.

Несмотря на все тяготы эмигрантская жизнь Шмелевых в Париже по-прежнему напоминала жизнь старой России с годовым циклом православных праздников, с многими постами, обрядами, со всей красотой и гармонией уклада русской жизни. С болью узнавал Иван Сергеевич о разрушениях московских святынь, о переименовании московских улиц и площадей. Но тем ярче и бережней он стремился сохранить в своих произведениях память о Родине, которую помнил и любил больше всего на свете.

С 1933 года Шмелев работал над автобиографической книгой «Лето господне» с очерками о дореволюционной Москве и купеческой жизни. Над этим романом Иван Сергеевич трудился на протяжении четырнадцати лет. Позднее было написано «Богомолье». Эти произведения сразу затмили, заставили забыть всё, что писал автор раньше, – и хорошее, и неудачное. Название «Лето Господне» было взято из книги пророка Исайи (61:2).

«Лето Господне» – не просто грандиозное бытописание Москвы конца 70-х годов XIX века, но один из важнейших русских религиозных текстов XX века. Это история обретения не только мальчиком Ваней, а пожилым уже Иваном Сергеевичем того Бога, которого он утратил в степях Крыма в 1921 году.

Автобиографический роман «Лето Господне» описывает жизнь патриархальной купеческой семьи глазами маленького мальчика Вани. В основе композиции церковный богослужебный год и народный календарь, начиная с Великого поста. Описываются не только церковные службы, молитвы, паломничества, но и народные обычаи, семейный быт. Книга состоит из трех частей: «Праздники», «Радости», «Скорби». Отдельные главы носят названия «Великий пост», «Пасха», «Яблочный Спас», «Рождество», «Святки» и так далее. К роману примыкает повесть «Богомолье», где те же герои: Ваня, его воспитатель Горкин – отправляются в паломничество в Троице-Сергиеву лавру.

После выхода в свет «Лета Господня» Анри Труайя сказал о Шмелёве: «Он хотел быть только национальным писателем, а стал писателем мировым». Как известно, на смертном одре это замечательное произведение читали Бальмонт, Немирович-Данченко и даже митрополит Антоний (Храповицкий).

В романе «Няня из Москвы» описан большевистский переворот, увиденный глазами верующей простой женщины. Последние годы писатель работал над романом «Пути небесные» о послушнице Страстного монастыря Дарье Королёвой и инженере-атеисте Викторе Вейденгаммере, который в старости отказался от своих убеждений и ушёл затворником в Оптину пустынь. Это произведение Шмелёв закончить не успел.

Его называли «певцом сияющей православной души». Над рабочим столом Ивана Сергеевича в Париже висела икона-триптих – Иоанн Богослов, равноапостольная княгиня Ольга и Сергий Радонежский. Это же имена членов семьи Шмелевых.

22 июля 1936 года в результате сердечного приступа, скоропостижно скончалась жена Ивана Шмелёва – Ольга Александровна. Чтобы хоть как-то отвлечь писателя от мрачных мыслей, друзья организовали ему поездку в Латвию и Эстонию. Он побывал и в Псковско-Печорском монастыре, который находился тогда на территории Эстонии, постоял у советской границы. Дотянувшись рукой через проволоку ограждения, он сорвал несколько цветов. Цветов с его любимой Родины!

Вторую мировую войну Шмелев провел в оккупации в Париже. Сначала он воспринял эту войну как освободительную и надеялся: она остановит большевиков. Однако вскоре понял, что ошибся.

Многие критики говорят, что Иван Сергеевич едва ли не приветствовал Гитлера. Но увы – не он один считал, что Гитлер – это единственный человек в Европе, кто рискнул напасть – не на Россию, о нет, но на СССР, на коммунистов, на тех самых кровавых убийц, которые захватили в противоестественный плен и уже столько времени насилуют его Родину, Россию. Тот, кто обнажил бы против них свой меч, совершил бы, по мнению Шмелева, божье дело, а значит сейчас с Гитлером – Бог. Для Шмелёва же гитлеровцы – это Рыцарь, который поднял меч на Дьявола (большевиков). Но смерть русских солдат, как быть с нею? Шмелев наконец решил для себя так: «Это бой с бесовской силой… и не виноват перед Богом и совестью идущий, если бесы прикрываются родной нам кровью».

Шмелев был не одинок в своей ненависти к большевизму, доходящей до благословения фашистов. Так же думали и Мережковский, и Георгий Иванов, и множество других. Ильин был выслан из России в 1922 году. Ильин писал, что если какие-то эксцессы в отношении немецких евреев и происходят, то в этом ничего нет особенного. «Мы от большевиков тоже терпели. Мы белые, русские (белогвардейцы), итальянские фашисты, германские национал-социалисты – люди одних убеждений… Белое движение в России, итальянский фашизм и германский национализм одно и то же, Гитлер оказал Европе огромную услугу, остановив большевизм..»

Шмелев мечтал проникнуть в лагеря для остарбайтеров (рабочая сила, вывезенная немцами из УССР, БССР, РСФСР), чтобы поддержать и просветить русских людей, ослепленных идеями большевизма. Он хотел читать им «Богомолье», но в лагеря его не пустили. Здесь надо признаться, что многие «угнанные» на работу в Германию, на самом деле выезжали добровольно, особенно в первые годы войны. У населения в памяти оставались раскулачивание в 1929—30 гг., репрессии и голод, отсутствие нормального заработка.

Раз за разом Шмелев рассказывал всем ту же историю о прежней России, изобильной и святой, и надеялся, что таким образом откроет какие-то заповедные двери, объяснит людям, какую добрую и чудесную страну они освобождают от злого чародейства большевиков. Он сотрудничал с газетами и журналами, поддерживающими фашистов в оккупированном Париже. Он участвовал в благодарственном молебне за освобождение Крыма от большевиков. Зная правду о «кровавом красном терроре в Крыму» и о расстреле чекистами сына Сергея, можно его понять.

Критично к большевистской «деспотии» относились и другие писатели, даже советские. Корней Чуковский в 1943 г по поводу открытия второго фронта говорил следующее: «Скоро нужно ждать еще каких-нибудь решений в угоду нашим хозяевам (союзникам), наша судьба в их руках. Я рад, что начинается новая разумная эпоха. Они нас научат культуре…». А вот что он говорил в 1944-м году: «…Всей душой желаю гибели Гитлера и крушения его бредовых идей. С падением нацистской деспотии мир демократии встанет лицом к лицу с советской деспотией. Будем ждать».

Однако в 1943 году все стало уже совсем не так, как в начале войны. Кто-то из знакомых Шмелева попал в концентрационные лагеря. Голод пришел вплотную, работать было негде, получать посылки от друзей – затруднительно, Париж стали бомбить. Постепенно менялось отношение писателя и к Гитлеру. Тот из сияющего рыцаря, который должен победить дракона, постепенно стал пошлым и гадким Смердяковым. Но победил его не большевик – а русский народ. Новая его мысль была такая: ненавистный СССР украл победу у России. Этой мысли придерживался не один Шмелев – многие эмигранты предпочитали думать так. Изменил свое мнение и Ильин, в 1945 г. он написал: «Да как могут русские положительно относится к нацистам?..»

А жить Ивану Сергеевичу Шмелеву становилось все сложнее: хоть как-то существовать он мог лишь с помощью своих друзей, правдами и неправдами выбивающих для него продуктовые посылки, приносящих дрова, снабжающих деньгами. Кроме того, от плохого питания и переживаний снова открылась язва, требовалась операция. Война кончилась.

В эмигрантском сообществе нарастали просоветские настроения – СССР был уже потому герой, что победил фашизм. Что происходит там на самом деле – никто толком не знал и не мог знать, внешняя сторона была отполированной, Симонов и Эренбург убеждали эмигрантов, что все идет превосходно. Непримиримых оставалось не так и много. Шмелев оставался непримирим, он не мог предать память о сыне.

А в 1944 и в 1946 году его обвинили в коллаборационизме. Шмелеву приходилось оправдываться за свою работу в пронемецкой газете «Парижский вестник». Он страдал, чувствовал себя затравленным зверем, хватался то за одно, то за другое имя – думая, что именно эти люди мучают и порочат его. Кроме того, большинство друзей, кто мог бы за него вступиться, умерли, Ильин безукоризненно поддерживал его и словом, и делом, но Ильин был далеко… Но ведь по отзывам современников, Шмелев был человеком исключительной душевной чистоты, не способным ни на какой дурной поступок. Ему были присущи глубокое благородство натуры, доброта и сердечность.

И возраст давал о себе знать, 73 года – и полностью подорванный организм. Он в гневе покидает Париж, отправляясь в Швейцарию, потом, передумав, возвращается обратно… В Швейцарии он принимает участие в благотворительных чтениях в пользу больных детей, близко знакомится с волонтерами. Он томится, желает уехать из Европы, например в Америку или Канаду. Но визу ему не дают как подозреваемому в коллаборационизме. Припоминают ему все тот же проклятый «Парижский листок» и Крымский молебен – его оправдания не принимаются.

В последний год жизни болезнь приковала его к постели. В ноябре 1949 года ему сделали операцию. Она была успешной. Вернулось желание работать, появились новые планы. Он хочет приняться за третью книгу «Путей небесных»

В июне 1950 года Шмелев переехал в обитель Покрова Пресвятой Богородицы в Бюсси-ан-От в 140 километрах от Парижа. В тот же день сердечный приступ оборвал его жизнь. Монахиня матушка Феодосия, присутствовавшая при кончине Ивана Сергеевича, писала: «…человек приехал умереть у ног Царицы Небесной под ее покровом».

Иван Сергеевич Шмелев завещал: «Да, я сам хочу умереть в Москве и быть похороненным на Донском кладбище, имейте в виду. На Донском! В моей округе. То есть если я умру, а Вы будете живы, и моих никого не будет в живых, продайте мои штаны, мои книжки, а вывезите меня в Москву».

Мечта православного писателя, коренного москвича Ивана Шмелева осуществилась: спустя полвека после смерти Ивана Шмелёва его тело было переправлено в Россию и перезахоронено. 30 мая 2000 года его прах обрел покой в родной Москве, на кладбище Донского монастыря рядом с могилой отца. Перед погребением останков Ивана Шмелева и его жены Ольги Александровны Патриарх Московский и всея Руси Алексий II отслужил панихиду. В 2001 году в России было опубликовано полное собрание сочинений И.С.Шмелева.

Крылатое выражение «Кто с мечом к нам придёт, от меча и погибнет!», произнесенную князем Александром Невским, знают все. Эту фразу вложил в уста князя Александра Ярославовича Невского не кто иной, как писатель Петр Павленко (1899 – 1951 г.г.). Именно он был автором сценария ставшего классикой фильма «Александр Невский». За одну только эту отражающую силу русского духа фразу Павленко можно считать великим драматургом.

Однако сейчас имя Петра Андреевича Павленко мало кто знает, а ведь это был известнейший деятель культуры сталинской эпохи, русский советский писатель, сценарист и журналист. Член Союза писателей СССР с 1934 года. Бригадный комиссар. Депутат Верховного Совета СССР с 1950 года. Орденоносец: орден Ленина (1939), орден Красной Звезды (1940), орден Красного Знамени (1943). Лауреат четырёх Сталинских премий Первой степени: 1941 года за сценарий фильма «Александр Невский», 1947 года за сценарий фильма «Клятва», 1948 года за роман «Счастье», 1950 года за сценарий фильма «Падение Берлина».

При жизни он считался безусловным классиком советской литературы. Однако ныне полностью забыт, что понятно, ведь с наступлением хрущёвской оттепели творчество писателя-сталиниста Петра Павленко стало не соответствовать провозглашенной политической повестке. Его многогранное писательское наследие и героическая жизнь были намеренно стерты из нашей памяти.

Родился Петр Павленко 29 июня (11 июля) 1899 года в Санкт-Петербурге. Отец – мелкий чиновник, мать – учительница. Вскоре после рождения сына семья вынуждена была из-за туберкулёза, открывшегося у матери, перебраться в Тифлис. Мать вскоре умерла, отец, снова женившийся, едва мог заработать на пропитание. Однако отцу удалось устроить мальчика в Тифлисское реальное училище. По воспоминаниям Павленко, его несколько раз исключали оттуда за невзнос платы. Жили в Нахаловке – беднейшем районе города. В 1917 году закончил реальное училище, учился в политехникуме в Баку (1917—1920). В начале 1919 года вступил в ВКП (б).

С 1920 года служил в Красной Армии на должности военного комиссара в составе Куринской речной флотилии. В 1921 году Павленко впервые выступил в печати на страницах тифлисской красноармейской газеты «Красный воин», созданной С. М. Кировым и редактировавшейся одно время Дмитрием Фурмановым. Демобилизовавшись в 1921 г. по болезни, он стал постоянным газетным корреспондентом, написавшим и опубликовавшим множество статей на различные темы.

В 1924-м Павленко назначен секретарем Константинопольского представительства по торговле в Турции. С 1924 по 1927 гг. работал в советском торгпредстве в Турции, где только что завершилась кемалистская революция. Много путешествовал по Малой Азии, побывал в Греции, Италии, Франции. Был связан с советской разведкой. Все три года работы в Турции он не оставлял и литературной деятельности, сотрудничая в «Одесских известиях» и тбилисской газете «Заря Востока». Свои статьи и очерки, а затем и рассказы, посвящённые Турции, он подписывал псевдонимом Суфи. Пишет большой цикл «Азиатских рассказов» и небольшую повесть о Лермонтове («Тринадцатая повесть»). Всеволод Иванов, познакомившись с Павленко, предложил ему работу в журнале «Красная новь».

По возвращении в Москву в 1928 году Павленко примкнул к группе «Перевал», в 1929 совместно с Б. Пильняком написал рассказ «Лорд Байрон». Писал в гумилёвском «ориентальном» стиле неоромантические «восточные сборники»: «Азиатские рассказы», «Стамбул и Турция», «Анатолия»… Впрочем, в эстетах «Перевала» Павленко не устраивала их явная аполитичность. В декабре 1930 года он отходит от «Перевала» с его аполитичностью и культом формы, включается в активную литературно-общественную жизнь.

В 1930 году вместе с Н. Тихоновым, Л. Леоновым, Вс. Ивановым, В. Луговским, Г. Санниковым Павленко отправился в Туркменистан. В результате этой поездки он написал книгу очерков «Путешествие в Туркменистан» и повесть «Пустыня». Произведения молодого писателя заинтересуют М. Горького, который в марте 1931 года в письме к С. Сергееву-Ценскому, называя имена талантливых писателей, упоминает в их числе и имя Павленко. А годом ранее, в статье «О литературе» Алексей Максимович назовет имя Павленко в числе «талантливых очеркистов». Известным достижением Павленко явился и роман «Баррикады» (1932) о Парижской коммуне: по своему интернациональному пафосу он был тесно соотнесён с современностью.

Встреча с самим Горьким произошла в 1932 году. Тогда Алексей Максимович пригласил к себе Н. Тихонова и П. Павленко рассказать ему о Ближнем Востоке. С тех пор, после того памятного разговора, Павленко находится в самой гуще писательской жизни страны. Вошел он и в президиум Оргкомитета по подготовке I Всесоюзного съезда советских писателей под руководством А. М. Горького.

О личности П.А.Павленко в 30-е годы вспоминал его друг и соратник, известный писатель-ленинградец Михаил Слонимский:

«Надо сказать, что Павленко был блистательным собеседником, рассказчиком. Искусством разговора он владел виртуозно. Даже то, что казалось не очень значительным, не слишком интересным, становилось в его изложении ярким или, во всяком случае, занимательным. Его отличала чрезвычайная восприимчивость ко всему живому, ко всему новому, он являлся как бы концентратом всего самого важного, что произошло, его появление на пороге вызывало не только дружескую радость, но и нетерпеливый интерес к тому, что и как он расскажет. Казалось, что жизнь его всегда идет на пределе, не знающем усталости и упадка, у некоего критического радиуса, который, впрочем, очень точно выверен и случайным взрывом не грозит.

Он умел дружить и умел любить. <…> Чувствами своими он владел властно. Человеком он был сильным, решительным. Резкостей не избегал. <…> Павленко шел по глубокому руслу жизни, по главной ее магистрали. Полковым комиссаром, писателем и бойцом он прошел Великую Отечественную войну, деятельно работал в послевоенные годы в литературе, в широкой общественности. И умер он на ходу – в работе, на полуфразе. Он остался в памяти моей как романтик и лирик коммунистической идеи».

Вскоре после первой встречи с А. М. Горьким Петр Андреевич становится его ближайшим помощником в издательской деятельности. В 1933 году он редактировал издававшийся по инициативе Горького журнал «Колхозник», альманахи «Год XVI», «Год XVII», «Год XVIII». Именно в эти годы Горький и оказал на Павленко решающее влияние. «Вспоминая о встречах с Горьким, – писал Павленко, – не раз я говорил себе: путь мой как литератора был бы совсем иным, не подари мне жизнь счастья видеть, слышать и учиться у Горького».

В 1934 г. Павловский был включен в оргкомитет Первого съезда советских писателей. О необходимости создания писательской организации говорил Сталин на встрече 20 октября 1932 года с писателями-коммунистами из РАПП. На ней И. Сталин обосновал необходимость создания новой писательской организации: «Вы выдвигали и расхваливали своих, выдвигали подчас не в меру и не по заслугам, замалчивали и травили писателей, не принадлежащих к вашей группе, и тем самым отталкивали их от себя, вместо того чтобы привлекать их в нашу организацию и помогать их росту… Тут же рядом с вами росло и множилось море беспартийных писателей, которыми никто не руководил, которым никто не помогал, которые были беспризорными».

Первый всесоюзный съезд советских писателей – это весьма значимое событие, проходившее в Москве с 17 августа по 1 сентября 1934 года. На мероприятии присутствовали делегаты с решающим (376 человек) и совещательным (215 человек) правом голоса, а также более 40 иностранных гостей. С основным докладом выступил Максим Горький. Делегаты съезда приняли устав Союза писателей СССР; основным методом советской литературы был признан социалистический реализм. На этом съезде писатель Петр Павленко был избран в правление Союза писателей, заняв высокое место в иерархии советской писательской пирамиды. Позднее вместе с Д. Бедным, Ф. Гладковым, Л. Леоновым, А. Серафимовичем, Н. Тихоновым, А. Толстым, А. Фадеевым, К. Фединым, М. Шолоховым, И. Эренбургом и другими он вошел в возглавляемый Горьким президиум правления.

В эти годы Павленко написал свой мега-роман «На Востоке». Это была грандиозная социальная и военная утопия – за пять лет до начала второй мировой войны он попытался изобразить её судьбу, завершающуюся, конечно же, Мировой Революцией… Роман «На Востоке» представляет собой весьма объемное эпическое полотно, написанное очень энергичным, быстрым и простым, «телеграфным» языком.

Начинается роман символически: «В майское утро 1932 года на маньчжурской границе, южнее озера Ханка…»

Но временами в корреспондентский слог военно-социальной утопии врываются абсолютно поэтические, почти мистические строки: «На пятый день из тайги вышел древний старик, слепленный как бы из древнего отекшего воска, косматый, с длинной, до полу, трубкой.

– Дети, – сказал он по нанайски, и никто не понял, что он сказал. – Через каждые пять лет из тайги за орехами выходят медведи. Нет спасенья от их характера. И этот год – пятый. Они должны придти. И тогда не будет спасенья. Я знаю такие глухие тропы, каких не знает и молодой медведь. Только самые старые медведи знают, да я. И я, ребята, выведу вас на чистую землю».

Военно-социальные утопии были весьма популярны между двумя мировыми войнами во всех великих державах – от США и Японии до Британии и Германии. Но военно-социальная утопия Павленко, пожалуй, самая титаническая из них, ибо коммунистическое видение мира на порядок грандиознее даже нацистского, а пространства Азии подавляют европейские размеры… Для читателей конца 30-х сцены из романа «На Востоке» были не утопией и не фантастикой, а страшными и сладкими снами о ближайшем будущем.

Фантазия бригадного комиссара Павленко создаст очень реальные видения – даже прозрения – которые воплотятся в действительности, порой в самом неожиданном преломлении… И описанные им в 1937 году фантастические налеты советской дальней авиации на Токио будут до деталей походить на американские бомбардировки японской столицы спустя семь лет. Ну а советские десантники на полях Маньчжурии будут немногим отличаться от реальности 1945-го…

Фактически, Павленко возглавлял целую плеяду «советских Киплингов», певцов Красной Империи и Мировой Революции. Роман «На Востоке» начал публиковаться в 1937 году в журнале «Знамя», а затем его текст перекочевал полностью и в отрывках во многие другие издания – центральные и местные, печатался грандиозными тиражами и даже в специальной обработке для детей.

В январе 1937-го во время процесса по делу «Параллельного антисоветского троцкистского центра» Пётр Павленко публиковал репортажи из зала суда. Вместе с Фадеевым, Алексеем Толстым и другими он подписал письмо, где говорилось: «Требуем беспощадного наказания для торгующих родиной изменников, шпионов и убийц..»

В марте 1939 года, имея корреспондентский билет на открытие XVIII съезда ВКП (б), Петр Андреевич неожиданно, вместо Москвы, окажется в Узбекистане. Он будет активно вникать в жизнь республики, станет гостем и выступит с большой речью на съезде писателей Узбекистана, познакомится с новостройками и будет принимать активное участие в первых начальных мероприятиях грандиозного строительства Большого Ферганского канала. Пятого августа «Правда» напечатает очерк Павленко «Ферганский почин». Писателя переполняли возвышенные настроения, все увиденное он воспринимал как свидетельство грандиозных преобразований, привнесенных в жизнь Великим Октябрем. Он жил тогда на необычайном подъеме.

Не успев отойти от узбекских впечатлений, осенью того же 1939 года Павленко в качестве военного корреспондента «Правды» отправляется в только что освобожденную Западную Украину. День за днем главная газета страны публиковала его живые документальные очерки о подготовке и ходе избирательной кампании, о Народном собрании Западной Украины, которое приняло историческую декларацию об установлении советской власти и воссоединении с Советской Украиной.

Павленко стал одним из ведущих литературных деятелей. Даже на фоне Алексея Толстого, Булгакова или Шолохова писатель Павленко читался не хуже, а по мнению некоторых даже лучше – очень энергичный, быстрый и очень простой, «телеграфный» язык. В эти годы Павленко проявился и как талантливый автор сценариев к кинофильмам: «Александр Невский» (совместно с Эйзенштейном 1938), «Яков Свердлов» (1940), «Клятва» (1946), «Падение Берлина» (1947) и другие. Как сказано, именно бригадный комиссар Павленко вложил в уста православного святого Александра Невского знаменитую, почти библейскую фразу – «Кто к нам с мечом придёт, тот от меча и погибнет».

Во время Западного похода РККА осенью 1939 г. и советско-финской войны 1939—40 гг. большевик Павленко работал военным корреспондентом. С первых дней Великой Отечественной войны он – военный корреспондент центральных газет «Правда» и «Красная Звезда». В 1942—1943 председатель Оборонной комиссии Союза писателей СССР. Павленко автор сценарного плана документального фильма «Разгром немецких войск под Москвой» – одного из самых сильных по воздействию документальных картин середины ХХ века и одного из любимых документальных фильмов Сталина. В годы Великой Отечественной войны наряду с многочисленными статьями и корреспонденциями Павленко пишет рассказы, военные заметки (вошли в книги «Путь отваги» (1942), «Народные мстители» и т.д.) и повести.

Причем известно, что военным корреспондентом он был совсем не тыловым. Например, в мае 1942 года, после разгрома Крымского фронта, стал одним из немногих и одним из последних, кто сумел спастись через Керченский пролив вплавь, проплыл весь пролив от Керчи до Таманского полуострова на автомобильной покрышке. Павленко был награжден боевыми наградами: орденом Ленина, орденами Красной Звезды, Красного Знамени.

Писатель прошел всю Европу, участвуя в победоносном освободительном походе Третьего Украинского фронта. После демобилизации в мае 1945 года в звании полковника, он, по причине ранения и обострения туберкулёза, переехал в Крым.

П. А. Павленко с семьей с осени 1945 года жил в Ялте, на Горном проспекте 10, в дачном доме тестя, известного писателя и драматурга К. А. Тренева. Жил скромно, дом требовал ремонта, за тощим пайком приходилось ездить в Симферополь. Но при всех бытовых неурядицах, при плохом здоровье, которое по мнению врачей требовало сделать Крым постоянным местом пребывания, Петр Андреевич был всегда в гуще общественной жизни.

Помимо руководства областной организацией Союза писателей и редакторской работы в альманахе «Крым», он неоднократно избирался членом Ялтинского горкома партии и Крымского обкома партии, депутатом Ялтинского городского совета, где работал в постоянно действующей комиссии по народному просвещению. Ни одно значительное событие партийной, хозяйственной, культурной жизни Ялты и Крыма не проходило мимо писателя. Повсюду звучал его страстный голос. 12 марта 1950 года трудящиеся Крыма и Краснодарского края избрали Петра Андреевича депутатом в Совет Национальностей Верховного Совета СССР.

Павловский любил Крым, ставший для него второй малой родиной. В ялтинском рабочем кабинете писателя была удивительная рабочая картотека по Крыму. Она состояла из множества коробок, переполненных записями о Крыме. На этих коробках были и такие надписи: «Ялта и ее окрестности», «ЮБК (Южный берег Крыма). Никитский сад. Ай-Тодор. Батилиман», «История. Крымская орда», «Горный Крым. Пещеры. Пещерные города», «Рыбаки», «Симферополь. Окрестности. Пещеры», «Керчь», «Садоводство. Виноград. Почва. Вода», «Феодосия и окрестности. Судак. Старый Крым», «Пушкин. Гоголь. Грибоедов». Эта картотека дает представление о том, как глубоко Павленко изучал историю того региона, в котором жил и работал.

Павленко создал литературный альманах «Крым». На страницах этого внушительного периодического издания Павленко стремился рассказать о проблемах водоснабжения Крыма, о работе передовых колхозов, о жизни крымских степей, о железе Камыш-Буруна, о керченских рыбаках, о первых послевоенных достижениях тружеников-крымчан. И если материалы запаздывали, Петр Андреевич не раз обращался к своим коллегам с напоминанием о том, что «жизнь проходит мимо нас, точно она не близка нам, точно мы не хотим погружаться в нее». Его волновало буквально все, чем жил тогда крымский полуостров.

Он мечтал о расцвете Крыма. Говорил: «Крым должен стать областью, жизни которой завидовали бы соседи. Пора уже, чтоб о нас говорили: «Вот живут так живут крымчане! И откуда у них это богатство, это неисчерпаемое изобилие, это неиссякаемое плодородие! Земля у них, что ли, особая?»

Здесь он создал свой лучший роман «Счастье», ставший своего рода идейным завещанием писателя будущим поколениям. В нем писатель обращается к теме трудового подвига вернувшегося к мирной жизни фронтовика. Главный герой романа, вчерашний фронтовик Воропаев, несмотря на тяжелое ранение, самоотверженно трудится в одном из хозяйств Крыма, объединяет людей, ведет их за собой. Этот образ получил такое народное признание, что вызвал к жизни целое «воропаевское движение». Писатель смог показать процесс духовного и патриотического подъема советских людей, отдающих все силы, несмотря на увечья, оставленные войной, созидательному труду во имя восстановления и возрождения Родины. За этот роман Павленко был удостоен Сталинской премии I степени.

Писатель призывал к героизму не только в военное время, но и в мирные дни: «Наша страна не консервирует героизм от войны до войны. Она сражается ежечасно, и героизм ей нужен как будничная норма жизни, ибо мы не только воюем, но и живем героически. Мы закрываем грудью вражеские бойницы не только на полях сражений, но в залах международных конференций. Мы форсируем реки, буравим горы, исследуем небо в таких темпах, точно каждый месяц берем по Берлину». Вся страна читала страстные статьи писателя во имя мира в ленинской «Правде». Причем, печатал их орган ЦК ВКП (б), в первомайских и новогодних номерах, что было свидетельством высокого авторитета самого Павленко. Да и названия этих статей говорили сами за себя: «За мир, за жизнь», «Привет вам, борцы за мир во всем мире!», «Новогодние размышления», «Героический путь» и др.

Послевоенные заграничные маршруты Павленко, в которых он выступал как советский посол мира и дружбы между народами, начались с большой поездки по Германии, Чехословакии и Австрии. Это было летом 1947 года, после окончания работы над романом «Счастье». Весной 1949 года П. А. Павленко, в составе советской делегации, выехал в США на Всеамериканский конгресс в защиту мира, созванный Национальным комитетом деятелей науки и культуры. На этом представительном форуме писатель произнес большую речь о роли печатного слова. «Будем говорить о необходимости мира для всего человечества, повествуем ли мы о любви или красоте, о семейном счастье или веселых приключениях путешественника». Вернувшись на родину, писатель пишет очерк «Американские впечатления».

Осенью 1949 года вместе с А. А. Фадеевым и академиком А. Н. Несмеяновым Павленко принял участие в Первом национальном конгрессе общества «Италия – СССР». В результате своей поездки в Италию он опубликовал большой очерк «Итальянские впечатления», написанный с подлинным литературным блеском, присущем писателю.

Но как не пытался писатель жить в полную силу, отдавая всего себя многогранной работе, застарелая болезнь, в последние пару лет, уже не отпускала его. В феврале 1951 года обострилось давнее сердечное заболевание. В одном из писем, датированных 22 апреля, он признавался: «…Еле тяну. Видно всему свой конец, а главное – неожиданный».

Тем не менее Павленко продолжал напряженно работать. Почувствовав себя несколько лучше, в том числе ради сбора материала для романа «Труженики мира», над которым он тогда работал, в мае, вместе с писателями Петрусем Бровкой и Вадимом Кожевниковым, писатель поездом, так как лететь ему было запрещено, выезжает в Чехословакию. Эта заграничная поездка станет последней в его жизни…

По возвращении в Москву, физически чувствуя себя плохо, Петр Андреевич проживет еще пару дней, и в ночь с 15 на 16 июня, за рабочим столом, работая над статьей к пятнадцатилетию со дня смерти Горького, писатель покинет этот мир. Эту статью для «Правды» под названием «Бунтарь, труженик, искатель» ему не суждено было закончить. Рядом с рукописью на столе лежала книга Горького «Публицистические статьи». В ней были подчеркнуты слова, которые Павленко собирался процитировать.

18 июня 1951 года на траурном митинге в Центральном доме литераторов Александр Фадеев сказал о писателе Павленко такие слова: «Его всегда трудно было застать на одном месте. Он был жаден к жизни. Он обладал той исключительной любознательностью и интересом к жизни, которые и характеризуют подлинный, настоящий и глубокий талант.

Павленко бросало в разные концы нашей необъятной родины. Он бывал на всех великих стройках, в самых дальних краях нашего отечества. В этом отношении он всегда был неугомонен. Но особенность его характера состояла и в том, что он соединял эту жадность к жизни с величайшей профессиональной изобретательностью, с искрометной выдумкой. Ему был в высшей степени присущ тот творческий домысел, о котором так любил говорить Алексей Максимович Горький, и это создавало неповторимое обаяние его таланта, поскольку, опираясь на источник живой действительности, он всегда находил в ней то своеобразное, новое, тот необычный свой «поворот», который и придавал прелесть его таланту».

Эти слова многолетнего друга, с которым Павленко связывала двадцатилетняя совместная работа в Оргкомитете, а затем и в Президиуме Союза советских писателей, точно отображают основные личностные характеристики Петра Андреевича как художника. Судьба сложилась так, что Александр Фадеев, которого Павленко должен был заменить на посту генерального секретаря Союза писателей на период годового творческого отпуска, буквально за несколько часов до смерти, встречался с Павленко.

Писатель был похоронен в Москве на Новодевичьем кладбище. После смерти писателя Александр Фадеев работал в комиссии по литературному наследию Павленко и в том числе, непосредственно занимался изданием шести томов Собрания сочинений писателя. На первом же заседании комиссии Фадеев восторженно отмечал: «Как много он успел написать!»

И как обидно и несправедливо, что имя выдающегося писателя кануло в лету в связи с изменением политической конъюнктуры. Как сказано, с наступлением хрущёвской оттепели творчество и деятельность писателя-сталиниста Петра Павленко постарались полностью стереть из нашей памяти. И не без успеха!

В многочисленных публикациях и литературных обзорах, посвященных поэту, говорится, что «Осип Мандельштам поистине считается одним из самых великих поэтов ХХ века». Стало мне стыдно, как же так творчество «одного из самых великих поэтов» я совсем не знаю. Стала читать его стихи:

Следующий стих похоже навеян великими стихами Блока «Ночь, улица, фонарь, аптека..» Но в сущности полное повторение предыдущего, видимо ничего нового Осип сочинить не смог:

Судите сами. А у меня переписывать дальше эти, по моему мнению, дурные стихи сил нет. А ведь Мандельштам упоминается в одном ряду с лучшими русскими поэтами, с Тютчевым и даже Пушкиным. Говорят, этого «великого поэта» недавно даже в школьную программу ввели. А по-моему мнению, это просто белиберда, абракадабра, бессмысленный набор слов. Но ведь известно, что при большой настойчивости и частом повторении человека можно убедить в чем угодно, это еще Г.Х.Андерсен в сказке «Голый король» описал.

За примером не надо далеко ходить, вспомните «Черный квадрат» Малевича. Просто замалеванный черной краской квадрат, вокруг которого подняли шумиху, объявив его гениальным произведением. И в результате взвинтили цену на этот «шедевр», он теперь оценивается в 20 миллионов долларов. А громкий шум, по-видимому, вещественен, он и стекляшку может представить бриллиантом. Малевич увлекся и позднее намалевал еще «Красный квадрат» и «Белый квадрат».

То же самое произошло и со стихами Мандельштама. Конечно кто-то может мне возразить, что я не разбираюсь в символизме или же в акмеизме- это, дескать. совершенно особые поэтические направления Серебряного века. Почему же, я чувствую красоту стихов главного символиста Александра Блока или же главного акмеиста -Николая Гумилева. Но, простите, стихи Мандельштама меня совершенно не вдохновляют. Интересно то, что даже эти основатели поэтических течений не причисляются к классикам русской литературы, в отличие от великого Осипа. Однако, как сказано, я – не литературовед и не поэт.

Но хватит о творчестве Мандельштама, по моему мнению это того не стоит. Поговорим о его судьбе, ведь его причисляют к мученикам и жертвам сталинского режима. Особенно много кричит об этом известное общество «Мемориал». Хотелось разобраться в этом.

Как известно, Осип Мандельштам вырос в столице, а юность, будучи сыном состоятельного купца, провёл за границей – путешествовал по Европе, слушал лекции в университетах Франции и Германии. В 1911 году вернулся в Россию, попал в Петербурге в поэтическую среду, знакомится с поэтами-символистами, посещает собрания на башне В. Иванова, сближается с Н. Гумилёвым, выступает в знаменитом кафе «Бродячая собака». Хотя Мандельштам начал писать в рамках символизма, но всё более тяготеет к акмеизму, и его первым сборником стал сборник «Камень», который воплотил эстетику акмеизма.

После революции Осип Мандельштам начал было работать в Наркомпросе, но продержался на государственной службе недолго. Административная деятельность его тяготила, поэт стремился зарабатывать исключительно литературным трудом.

Стихи Мандельштама не были понятны простым людям и не пользовались популярностью в народе. Его произведения не очень вписывались и в советскую действительность. Тем не менее, Мандельштама периодически издавали, его стихи появлялись в газетах, поэт ездил в творческие командировки. Всё это благодаря дружбе Мандельштама с одним из лидеров СССР, могущественным Николаем Ивановичем Бухариным.

Периодически Мандельштаму удавалось зарабатывать крупные суммы. Но деньги они с женой, Надеждой Яковлевной, быстро проматывали, а постоянного источника дохода у поэта не было. Многие литераторы кормились тогда переводами, но для Осипа Эмильевича заработок переводами был мучителен. В трудные времена он предпочитал ходить по своим знакомым в издательствах и правдами или неправдами добиваться от них публикаций или хотя бы аванса.

Главред «Нового мира» Вячеслав Полонский оставил запись в дневнике о визите Мандельштама: «Заходил Мандельштам. Постарел, лысеет, седеет, небрит. Нищ, голоден, оборван. Взвинчен, как всегда, как-то неврастенически взвихривается в разговоре, вскакивает, точно ужаленный, яростно жестикулирует, трагически подвывает. Самомнение – необычайное, говорит о себе как о единственном или, во всяком случае, исключительном явлении.

То, что его не печатают, он не понимает как несоответствие его поэзии требованиям времени..

Что с ним делать? Грязен, оборван, готовый каждую минуту удариться в истерику, подозревающий всякого в желании его унизить, оскорбить, – у него нечто вроде мании, – тяжело с ним встречаться и разговаривать. Тем более что помочь ему трудно. Я дал ему аванс – рублей шестьсот – под прозу. Написал два листа – требует еще, так как не может продолжать».

Случались и хлебные периоды в переменчивой жизни Осипа Мандельштама. В 1933 году благодаря Бухарину Мандельштамы даже смогли приобрести кооперативную квартиру в Москве. А в 1934 году состоялся творческий вечер Осипа Мандельштама в легендарном Политехническом музее. Это был пик карьеры поэта.

Чтобы получить московскую жилплощадь Осипу Мандельштаму и его жене Надежде пришлось пройти через унижения, которые сильно надломили и до того некрепкую психику Осипа. По-видимому, ответом на эти унижения, истерикой поэта стало написание им стихотворения, посвященного Сталину, которое в 1934 году привело его к аресту. Стихотворение действительно очень грубое и оскорбительное:

Осип прочел свою эпиграмму полутора десяткам человек. Прочёл он ее и Пастернаку, который выслушав, сказал: «То, что вы мне прочли, не имеет никакого отношения к литературе, поэзии. Это не литературный факт, но акт самоубийства, который я не одобряю и в котором не хочу принимать участия. Вы мне ничего не читали, я ничего не слышал, и прошу вас не читать их никому другому».

Существует версия, что Мандельштам намеренно подставлял людей, которым зачитывал свой памфлет. Всех невольных слушателей антигосударственного стихотворения Мандельштам безо всяких пыток сдал следователю на первом же допросе, что видно из ныне рассекреченных материалов дела.

Сотрудничавший со следствием Мандельштам получил мягкий по тем временам приговор – трёхлетнюю высылку в город Чердынь Пермского края. Но тут за него вступился друг Бухарин, а потом и сам Сталин. В начале июня 1934 года Бухарин пишет Сталину:

«О поэте Мандельштаме. Он был недавно арестован и выслан. До ареста он приходил со своей женой ко мне и высказывал свои опасения на сей предмет в связи с тем, что он подрался с Алексеем Толстым, которому нанёс „символический удар“ за то, что тот несправедливо якобы решил его дело, когда другой писатель побил его жену. Я говорил с Аграновым, но он мне ничего конкретного не сказал. Теперь я получаю отчаянные телеграммы от жены Мандельштама, что он психически расстроен, пытался выброситься из окна и т. д. Моя оценка О. Мандельштама: он – первоклассный поэт, но абсолютно несовременен; он – безусловно не совсем нормален; он чувствует себя затравленным и т. д. Так как ко мне все время апеллируют, а я не знаю, что он и в чём он „наблудил“, то я решил тебе написать и об этом..» Резолюция Сталина на этом письме: «Кто дал им право арестовать Мандельштама? Безобразие…».

13 июня 1934 года Сталин позвонил Борису Пастернаку: «С первых же слов Пастернак начал жаловаться, что плохо слышно, потому что он говорит из коммунальной квартиры, а в коридоре шумят дети. В те годы такая жалоба ещё не означала просьбы о немедленном, в порядке чуда, устройстве жилищных условий. Сталин сообщил Пастернаку, что дело Мандельштама пересматривается и что с ним всё будет хорошо. Затем последовал неожиданный упрёк почему Пастернак не обратился в писательские организации или ко мне и не хлопотал о Мандельштаме. «Если бы я был поэтом и мой друг поэт попал в беду, я бы на стены лез, чтобы ему помочь»…

Ответ Пастернака: «Писательские организации этим не занимаются с 27 года, а если б я не хлопотал, вы бы, вероятно, ничего бы не узнали…» Затем Пастернак прибавил что-то по поводу слова «друг», желая уточнить характер отношений с О. М., которые в понятие дружбы, разумеется, не укладывались. Эта ремарка была очень в стиле Пастернака и никакого отношения к делу не имела. Сталин прервал его вопросом: «Но ведь он же мастер, мастер?»

Пастернак ответил: «Да дело не в этом…» «А в чём же?» – спросил Сталин. Пастернак сказал, что хотел бы с ним встретиться и поговорить. «О чём?» «О жизни и смерти», – ответил Пастернак. Сталин повесил трубку» (из воспоминаний Надежды Мандельштам).

В середине июня 1934 года Осипа Мандельштама вызвали к районному коменданту в Чердыни Попкову для выбора нового города высылки. Мандельштамы выбрали Воронеж, где Осип Эмильевич по протекции из Москвы получил высокооплачиваемую творческую работу в местном театре.

Свою московскую квартиру Мандельштамы сдавали за хорошие деньги. Не отказывались они и от денежной помощи знакомых литераторов – Ахматовой, Пастернака, Булгакова. Материальный достаток позволял семье снимать квартиру в новом доме, хорошо питаться, баловать себя винами, посещать все сколь нибудь значительные культурные мероприятия, проходившие в городе – концерты, спектакли, кинопремьеры. Отбывая высылку, Мандельштам даже съездил на отдых и лечение в тамбовский нервный санаторий, где встретил Новый 1936 год. Так что распространяемые повсюду сведения о том, что за эпиграмму про Сталина поэта Осипа Мандельштама «сослали в лагеря, где он и умер», мягко говоря неправда, а по-настоящему – ложь. Напротив, благодаря Сталину приговор Мандельштаму был значительно смягчен, но как известно «добрые дела наказуемы».

Во время ссылки в Воронеж и сразу после неё произошло кардинальное изменение направленности творчества поэта. Мандельштам стал писать стихи, в которых он прославлял Иосифа Сталина и восторгался советской действительностью. В своих поздних стихах, которые либералы скрывали от общественности долгое время, поэт с пониманием принимал даже расстрельные приговоры «врагам народа».

Это идеологическое преображение Осипа Мандельштама его жена Надежда Яковлевна в своих мемуарах постаралась утаить. Стихотворение, написанное поэтом в 1937 году после командировки на построенный заключёнными Дмитровлага канал Москва-Волга вообще не увидело свет – вдова его уничтожила.

Новый Мандельштам, теперь позиционирующий себя большевиком-сталинистом, надеялся влиться в стройные ряды официальных советских литераторов. Он хотел, чтобы его снова публиковали. Питая надежду быть принятым в Союз Писателей, Мандельштам отвёз туда свои новые, воспевающие советскую власть и восхваляющие Иосифа Сталина стихи. Будучи в 1937 году членом Правления Союза Советских Писателей, рецензию на новые стихи Осипа Мандельштама дал писатель Пётр Павленко:

«Я всегда считал, читая старые стихи Мандельштама, что он не поэт, а версификатор, холодный, головной составитель рифмованных произведений. От этого чувства не могу отделаться и теперь, читая его последние стихи. Они в большинстве своем холодны, мертвы, в них нет даже того самого главного, что, на мой взгляд, делает поэзию, – нет темперамента, нет веры в свою страну. Язык стихов сложен, темен и пахнет Пастернаком. Мне трудно писать рецензию на эти стихи. Не любя и не понимая их, я не могу оценить возможную их значительность или пригодность. Система образов, язык, метафоры, обилие флейт, аорт и проч., все это кажется давно где-то прочитанным… Есть хорошие строки в „Стихах о Сталине“, стихотворении, проникнутом большим чувством, что выделяет его из остальных. В целом же это стихотворение хуже своих отдельных строф. В нем много косноязычия, что неуместно в теме о Сталине. Советские ли это стихи? Да, конечно. Но только в „Стихах о Сталине“ это чувствуется без обиняков, в остальных же стихах – о советском догадываемся. Если бы передо мною был поставлен вопрос – следует ли печатать эти стихи, – я ответил бы – нет, не следует».

Как видим, рецензия известного писателя совпадает с нашей, она точна и вполне справедлива. Но после этого Петра Павленко Надежда Яковлевна возненавидела, что и отразилось в ее мемуарах.

Параллельно с попытками возвращения в официальную литературу, после воронежской ссылки Мандельштамы рассматривали и план номер два – уехать на черноморское побережье – в Коктебель, Феодосию, или Ялту, и жить там на финансовую помощь от знакомых. С целью заручиться поддержкой они обращались к известным литераторам. Организовывали сбор средств в помощь «гонимому поэту». Посещали Москву, куда после ссылки Мандельштаму приезжать было запрещено. Для ведения всей этой деятельности 1938 год был не лучшим временем. Мандельштама арестовали.

«Следствием по делу установлено, что МАНДЕЛЬШТАМ О.Э. несмотря на то, что ему после отбытия наказания запрещено было проживать в Москве, часто приезжал в Москву, останавливался у своих знакомых, пытался воздействовать на общественное мнение в свою пользу путем нарочитого демонстрирования своего «бедственного» положения и болезненного состояния.

Антисоветские элементы из среды литераторов использовали МАНДЕЛЬШТАМА в целях враждебной агитации, делая из него «страдальца», организовывали для него денежные сборы среди писателей». (Обвинительное заключение по делу Мандельштама О. Э., 1938 г.) На этот раз поэт получил 5 лет лагерей, и никто за него не вступился.

Во время отбытия наказания у Осипа Эмильевича обострилась паранойя. Опасаясь быть отравленным, поэт перестал есть, ослабленный заболел и 27 декабря 1938 года в пересыльном лагере умер. Месторасположение могилы его неизвестно.

У Осипа и Надежды Мандельштам детей не было. Надежда Яковлевна их иметь не хотела: «Хорошо бабушкам, которые возятся с внуками, но я никогда не хотела иметь детей и рада, что у меня их не было. Именно на это у меня хватило ума».

А в 1960-е гг. Надежда Мандельштам прославилась тем, что написала книгу «Воспоминания». После этого в сознании российских либералов Надежда Яковлевна Мандельштам занимает особое, почётное место. Ведь благодаря тяге женщины к написанию мемуаров все узнали не только о деталях судьбы поэта Осипа Эмильевича Мандельштама – её уничтоженного чуть ли не лично Сталиным мужа, но и получили свидетельство беспросветного мрака, охватившего страну во времена преступного сталинского режима. Ведь они надеялись остаться безнаказанными, как было при Ленине. Надежда Яковлевна Мандельштам, сожалея о множестве посаженных в лагеря и репрессированных тоже без суда и следствия евреев, правильно сообразила и говорит: «Кто же знал, что, отменяя всякую законность в первые годы революции, мы отменили ее и для себя».

Усилиями Надежды Яковлевны Осип Эмильевич стал символом всех невинно репрессированных Сталиным интеллигентов. Она фактически явила миру нового мученика. А сама Надежда Яковлевна поклонниками творчества Мандельштама считается святой.

Знаменитый советский писатель Александр Александрович Фадеев (1901 – 1956 г.г.) родился в селе Кимры Тверской области. В возрасте всего около четырёх лет будущий писатель уже овладел грамотой, наблюдая за обучением старшей сестры. Он начал читать книги и сочинять собственные истории и сказки, удивляя взрослых неуёмной фантазией.

В 1908 году семья переехала в Южно-Уссурийский край (ныне это Приморский край), в 1912 году они поселились в селе Чугуевка, где прошли детство и юность писателя. В девять лет – это хрупкий, «хрустальный» мальчик («много читает и никогда не играет» – из воспоминаний А. Колесниковой).

Отец Фадеева Александр Иванович и его мать Антонина Владимировна были профессиональными революционерами. Двадцатичетырёхлетняя курсистка ходила на свидания в тюрьму к заключенному народовольцу в качестве фиктивной «невесты». В результате этого фиктивного брака родился мальчик Саша.

Глеб Владиславович Свитыч – отчим Фадеева, стал ему фактическим отцом и другом. Он тоже был членом социал-демократического комитета города Вильно, сыном польского революционера, сосланного царским правительством в Сибирь. Антонина Владимировна помогала Глебу Владиславовичу принимать из-за границы и переправлять боевым дружинам оружие, хранить нелегальную литературу. Во Владивостоке А. Фадеев поступил учиться в коммерческом училище. Обучения он, правда, не окончил, посвятив себя революционной деятельности.

Уже в семнадцать лет Александр вступил в партию большевиков, получив псевдоним Булыга, стал партийным агитатором, а потом вступил в Особый Коммунистический отряд красных партизан. Участвовал в партизанском движении против армии Колчака. Надо сказать, что важным фактором, предопределившим поражение белых стало это партизанское движение у них в тылу. Подавляющее большинство красных партизан не было идейными большевиками, как юный Фадеев, в основной своей массе это был уголовно-анархический элемент, с которым впоследствии пришлось активно бороться самим же большевикам. Партизанам нужны были деньги, они осуществляли набеги на заводы, суда и хозяйства зажиточных семей, и нередко действовали самыми зверскими методами.

На Дальнем Востоке Фадеев был ранен. В 1921 году в качестве делегата Х съезда РКП (б) принимал участие в подавлении Кронштадтского восстания, получив второе ранение. После лечения и демобилизации Фадеев стал жить в Москве. Вспоминали, как он появился в столице «в черной тонкого полотна кавказской рубашке с высоким воротником, ловко перехваченной в талии кожаным ремешком с серебряными насечками, стремительный, необычный, светловолосый, ясноглазый, обутый в отлично подогнанные сапоги».

Повесть «Разлив», своё первое серьёзное произведение, литератор написал в 1922—1923 годах. В эти годы Фадеев подружился с революционеркой Розой Землячкой, которая была известна своей жестокостью и перед которой трепетали в ужасе даже самые суровые большевики. Именно Землячка вместе с героем венгерской революции Бела Куном виновны в расстреле тысяч русских офицеров в 1918 году. Как только врангелевская армия ушла из Крыма, Бела Кун и Землячка оказались там с особой миссией. Многие русские офицеры из любви к России, к родной земле не захотели уезжать за границу. Будь что будет, остались на родине. Вышло предписание крымских революционных властей: «Всем офицерам зарегистрироваться на предмет их трудоустройства». Русские доверчивые дурачки обрадовались, толпами пошли регистрироваться. Их всех собрали и расстреляли. Десятки тысяч. Сразу. Можете себе представить картину? А сделали это Роза Землячка и Бела Кун. Так вот говорили, что Фадеев почти ежедневно навещал Землячку, читал ей вслух главы своего романа «Разгром». Землячка ему симпатизировала, рецензировала роман и вносила правки. Фадееву на тот момент было чуть за 20. Землячке – далеко за 40. Впоследствии Землячка выбила ему государственное содержание на два года «для написания романа». Этот роман «Последний из Удэге» так и остался незаконченным.

Писателя заметил Сталин и скоро Фадеев стал председателем Союза писателей СССР, членом ЦК, занимал многие другие важные посты. Его называли «писательским министром», в течение почти двух десятилетий он фактически руководил литературой в СССР.

В годы Великой Отечественной войны писатель работал как военный корреспондент, в том числе и на Калининском фронте. В середине февраля 1943 года, после освобождения донецкого Краснодона советскими войсками, из шурфа шахты №5 было извлечено несколько десятков трупов замученных фашистами членов подпольной организации «Молодая гвардия». А через несколько месяцев в «Правде» была опубликована статья Фадеева «Бессмертие». Сталин сразу после появления статьи заявил, что об этом подвиге должна быть написана книга.

Фадеев отправился в Краснодон, и в 1946 году роман вышел в свет. Но тут же вокруг «Молодой гвардии» началась некрасивая «мышиная» возня, причиной которой по-видимому явилась обыкновенная зависть. Глава МГБ Виктор Абакумов подготовил Сталину записку, в которой утверждалось, что роман – фальсификация. Конечно, в романе были неточности, их замечали родственники погибших, жаловались. Фадеев оправдывался тем, что писал не документальную книгу, а художественное произведение, а потому многое приходилось додумывать самому. Однако такой демарш со стороны органов госбезопасности мог дорого обойтись даже влиятельному председателю Союза писателей. Видимо, во многом органы безопасности жили своей независимой жизнью, самостоятельно казнили и миловали.

И тут Фадеева спас И. В. Сталин. Он заявил, что в романе недостаточно отражена роль партии и предложил Фадееву его переписать. Что тот и сделал, хотя по ходу работы признавался, что переделывает «Молодую гвардию» в «старую». В 1951 году роман вышел в новой редакции и получил Сталинскую премию.

На этой книге выросло и училось патриотизму не одно поколение советских людей. Хорошо понимали это за границей. Парижская газета «Леттр франсэз» писала: «Если история одной цивилизации и один из ее величайших моментов должны быть выражены одним только литературным произведением, то в СССР таким произведением вполне может служить „Молодая гвардия“ Александра Фадеева». Роман Фадеева входил в школьную программу СССР, и был хорошо знаком нескольким поколениям советских школьников.

Александр Фадеев в течение восьми лет являлся генеральным секретарём и председателем правления Союза Писателей СССР, и, кроме всего прочего, был ещё и членом ЦК КПСС – высшего партийного органа. Чин генерального секретаря был ему пожалован не без сталинской воли. Но по свидетельству современников, в действительности, управлял литературой сам И.В.Сталин.

«По всем вопросам литературы, даже самым незначительным, Сталин проявлял совершенно потрясшую меня осведомленность», – признавался К. Симонов («Глазами человека моего поколения»). Осведомленность Сталина не была основана только на справках его помощников – вождь действительно много и внимательнейшим образом читал, следил за периодикой, прекрасно ориентировался в современной советской литературе и не раз изумлял членов Комитета по Сталинским премиям, проявляя гораздо более обширное, чем у них, знание предмета – то есть самого литературного процесса – во всех подробностях.

Фадеев любил Сталина беззаветно, и Сталин платил ему приязнью, в которой, правда, Фадеев, впадавший в приступы тоски и отчаяния, характерные для каждого влюбленного, иногда сомневался. Был ли Фадеев любимчиком Сталина? Нет. Но стабильно положительное отношение Сталина к кому-либо уже расценивалось как удача:».. Был человек, к которому я приглядывался много лет, – говорил о Сталине в записи одного из мемуаристов Фадеев, – у которого даже ровное отношение воспринималось как награда, а осуждение или ирония казались обвалом снега в горах».

Фадеев служил партии, государству, «народу», советской литературе (и действительно ходил на службу много лет), произнес невероятное количество официальных речей и много лет жаловался, что общественная работа и служба в Союзе писателей, где он регулярно получал жалованье, мешали ему в главном – в творчестве. «В разговорах со мной – и с многими другими – он часто жаловался, что должность генерального секретаря Союза писателей и члена ЦК партии мешает ему писать. Он даже, казалось, завидовал тому, что я, при всем моем житейском неблагополучии, сижу и пишу. Я знал, что жалуется он совершенно искренне, но знал также, что отрава власти, могущества, первенства сидит в нем настолько сильно, что у него никогда не хватит духа от нее отказаться. Знал я и то, что власть его иллюзорна, что для того, чтобы не потерять ее, он должен беспрестанно угадывать волю вышестоящих и выполнять ее наперекор всему, не останавливаясь перед любой несправедливостью» (Николай Чуковский).

Современники отмечали, что он обладал несомненной харизмой, о которой сегодня мечтают не только многие писатели, но и амбициозные политики, – то есть гипнотизирующим обаянием, подчинявшим своему воздействию окружающих. «Весело бывало на заседаниях президиума, – вспоминал Н. Атаров в „Известиях“, – волна обаяния приподнимала Александра Александровича, и он вдохновенно вел наш корабль в далекое плавание» («Три версты березовой аллеи». 20 июля 1967 г.).

Вместе с тем многие вспоминали о его склонности к злоупотреблению алкоголем. Вот воспоминания о Фадееве сына Корнея Чуковского Николая:

«Фадеев, тоже живший в Переделкине, время от времени совершал обход писательских дач и в некоторых из них застревал надолго.. Отец мой, непьющий, всегда на случай этих посещений держал в буфете поллитровку. Фадеев заходил невзначай, по-соседски, без делового повода, держал себя непринужденно, со всеми наравне, и мы любили его, хотя ни он сам, ни мы ни на минуту не забывали, что он – начальство.

..Он был человек редкой красоты и обаяния, в каждом слове которого поблескивали и ум, и талантливость; так и хотелось довериться ему, до конца отдаться его очарованию, и я отдавался бы, если бы меня не смущала жесткие нотки, иногда проскальзывавшие в его речах и смехе. Да и кроме того мы все слишком зависели от него чтобы любить его чистой, беспримесной любовью. От него зависели пайки,. от него зависело распределение жилья,. и возможность печататься,. и Сталинские премии..

Когда он вошел на этот раз, мне подумалось, что он явился ради Заболоцкого. Николай Алексеевич всегда охотно читал свои стихи, если его просили. На этот раз он читал обдуманно, с выбором. Лицо его несколько оживилось, он всегда интересовался тем, какое впечатление производят его стихи на слушателя. Фадеев слушал внимательно, поворачивая великолепную седую голову, великолепно сидевшую на великолепной шее.. Потом произошло то, что происходило обычно, когда Фадеев приходил и засиживался. Сын мой снова был отправлен за бутылкой. Речь Фадеева превратилась в монолог, который невозможно ни запомнить, ни передать..

..Сам он пил, почти не закусывая. Было страшно смотреть, сколько водки он в состоянии поглотить. Пьянел он медленно, лишь лицо его постепенно краснело и от этого становилось еще красивее под седыми волосами. Речи его не делались сбивчивыми, но в них появлялись трагические и даже жалобные нотки..

Между тем шли часы, и давно уже была глухая ночь. Сынок мой, еще раза два бегавший за водкой – к соседям, – давно уже спал. Мы с женой попеременно засыпали на стуле, – то она заснет, то я.. Один только Фадеев не проявлял ни малейших признаков утомления. Монолог его не прекращался, напротив, становился все более воодушевленным..

Наконец, в пятом часу черной декабрьской ночи, он поднялся, чтобы уйти. Его качало, и стало страшно, что он свалится на дороге и никуда не дойдет. Мы с Липкиным решили пойти с ним и довести его до его дачи. Едва мы вышли за калитку, как пришлось взять его под руки. Он становился все беспомощнее, засыпал на ходу, и мы тащили его на себе, изнемогая от тяжести, потому что он был велик и грузен..»

Находясь во главе Союза Писателей СССР, Фадееву часто приходилось принимать неоднозначные решения в отношении своих коллег – М. М. Зощенко, А. А. Ахматовой, А. П. Платонова. Однако как искренний и сочувствующий человек, Фадеев помогал крупными суммами от Союза Писателей тому же оставшемуся без средств Зощенко, передавал деньги на лечение А. П. Платонова жене последнего. В 1947 году генеральный секретарь Союза советских писателей Фадеев пишет положительную рецензию на застрявшие в редакционном портфеле «Стихотворения» Николая Заболоцкого, и когда книга выходит, то он получает от благодарного автора экземпляр с автографом, свидетельствующим о признательности: «Дорогой Александр Александрович! Пусть эта маленькая книжка изредка напоминает Вам об авторе, который глубоко уважает и любит Вас, как писателя и человека. Николай Заболоцкий. 12 сентября 1948 г. Москва».

Твардовский дарит «Книгу лирики» тоже со словами любви: «Дорогой Александр Александрович! Я всегда тебя любил и буду любить. А. Твардовский. 12.VIII. 1950. Переделкино». Эм. Казакевич на Новый 1955 год надписывает Фадееву «Сердце друга» «с любовью и не без благодарности». Фадеев внимательно прочитал публикацию в журнале и предложил Казакевичу кое-какие идеи для доработки книжного издания. Это была не лесть, но прямое, непосредственное чувство, ответное, вызванное благодарностью за участие.

А в 1954-м, когда обстоятельства уже складывались вокруг Фадеева неважные, Павел Антокольский напишет ему письмо «беспричинно»: «Я хочу сказать тебе о своей любви к тебе, ничем и никогда за долгие годы не омраченной».

Можно сказать, что почти всю сознательную жизнь Фадеев провел на посту, но богом для него была не только любимая им литература, но прежде всего Сталин. И когда этого бога не стало (не физически, но когда Сталин был уничтожен с высокой партийной трибуны именно как бог), то и Фадеев отказался от существования. Перефразируя одного из персонажей Достоевского, – какой же я капитан, ежели Бога нет, – предложим такую версию: какой же я (генеральный) секретарь, если и настоящий Генеральный секретарь развенчан и уничтожен?

После смерти Сталина и прихода к власти Хрущева началась травля Фадеева, как и других сподвижников вождя. Ведь то же самое произошло и в отношении патриота и сталиниста Петра Павленко. Сын Фадеева Михаил рассказывал, что разоблачение культа личности Сталина стало для писателя личной трагедией. После речи Хрущева вокруг Фадеева будто вакуум образовался. В 1956 году с трибуны XX съезда КПСС деятельность председателя Союза писателей Фадеева была подвергнута жёсткой критике. Фадеев был снят с этого поста, и не был избран членом, а только кандидатом в члены ЦК КПСС.

Фадеева прямо называли одним из виновников репрессий в среде советских писателей. Прежнего избранника Сталина стали ожесточенно травить коллеги. Кто-то из них организовал против Фадеева анонимное письмо в Центральную ревизионную комиссию КПСС. В анонимке говорилось: «Центральный Комитет воплощает мудрость и чистоту нашей партии. Народ видит в нём любимого вождя коллективного, за которым пойдёт в любой бой. Каждый член ЦК должен быть достоин этого доверия и уважения народа. А член ЦК Фадеев недостоин. Пьянство Фадеева вошло в поговорку. В посёлке Переделкино жители называет закусочную „Фадеевской“ и т.д.»

Про Фадеева говорили, будто это он «сдавал» писателей, которые пострадали в годы репрессий. Однако эти наветы опровергают многочисленные копии тех характеристик, писем и записок, которые Фадеев писал Молотову, Ворошилову, Берии, Генеральному прокурору СССР Вышинскому, в Главную военную прокуратуру. Он обращался с просьбами «рассмотреть», учесть, что человек «осужден несправедливо» или что при рассмотрении вопроса был «допущен перегиб».

Сохранились письма, в которых он защищал писателей, несправедливо пострадавших от всякого рода «проработок» того времени. Именно он проявлял искренне участие и хлопотал за освобождение Льва Гумилёва. Лидия Чуковская писала: «Лет через 50 будет, наверное, написана трагедия „Александр Фадеев“. В пяти актах. На моих глазах он вступался не за одного Леву: за Оксмана, за Заболоцкого, а во время блокады его усилиями, по просьбе Маршака, были вывезены из Ленинграда погибавшие там наши друзья: Пантелеев, Габбе, Любарская».

Нападки на Фадеева Пастернак отвергал – не то чтобы резко и раздраженно, а как «еще более невинный и детский вздор, чем самые объекты нападений» (письмо Б. С. Кузину от 7 марта 1948 г.). Да и пострадал Пастернак и написал про засилье «сплошных свиноподобных рож» уже после гибели Фадеева.

Фадеев остро переживал обвинения и клевету в свой адрес. Он много раз просил, чтобы его приняло руководство партии, пытался оправдаться, но его не слушали. 11 мая 1956 года, за два дня до гибели, опального литератора все-таки позвали к новому вождю. Помимо Фадеева, Хрущёв пригласил к себе и несколько оставшихся в живых членов краснодонской группы «Молодая гвардия». Как утверждает В. Огрызко, похоже, вождь хотел уточнить роль Третьякевича, которого Фадеев в своём романе вывел под другой фамилией в качестве предателя. Интерес Хрущёва к Третьякевичу был не случаен. Говорили, что до войны Третьякевич дружил с сыном Хрущёва. Но, по свидетельству Валерии Борц, разговор у Хрущёва не сложился. Темпераментный Фадеев в какой-то момент вспылил и назвал генсека бывшим троцкистом. Ясно, что злопамятный Хрущёв такого выпада писателю уже не простил…

Кроме того Фадеев переживал острый творческий кризис. Он никак не мог закончить свой последний роман «Черная металлургия», чувствуя, вероятно, что уже не может создать ничего яркого.

13 мая 1956 года 54-летний Александр Александрович Фадеев застрелился из револьвера на своей даче. Участки там у писателей большие и выстрела никто из соседей не слышал. Не слышали его даже в доме, где он жил. Обнаружил застрелившегося отца его сын Миша, когда поднялся в кабинет писателя, чтобы позвать его к обеду. Писатель лежал на диване, обложенный подушками, в луже крови. На прикроватном столике лежало письмо, адресованное ЦК КПСС. Когда письмо захотел забрать следователь Одинцовской прокуратуры, его упредил сотрудник КГБ: «Это не для вас».

В некрологе официальной причиной самоубийства был назван алкоголизм, однако застрелился Фадеев вовсе не на почве пьянства, как утверждала «Правда». При вскрытии эксперты не нашли в его крови следов алкоголя. Писатель вообще последние недели перед смертью был совершенно трезвым, что отмечали все его знакомые и родственники. Более того, известно, что Фадеев долго и тщательно готовился к тому, чтобы свести счеты с жизнью. За неделю стал писать письма разным людям, давая поручения. Ездил по памятным местам, посещал старых друзей, будто прощаясь с тем, что ему было дорого…

Предсмертное письмо Фадеева в ЦК КПСС хранилось в архивах КГБ, и было опубликовано лишь в 1990 году. Вот оно:

«…Жизнь моя, как писателя, теряет всякий смысл, и я с превеликой радостью, как избавление от этого гнусного существования, где на тебя обрушивается подлость, ложь и клевета, ухожу из жизни. Последняя надежда была хоть сказать это людям, которые правят государством, но в течение уже 3-х лет, несмотря на мои просьбы, меня даже не могут принять. Прошу похоронить меня рядом с матерью моей.» Следуя последней воле быть похороненным рядом с матерью, Фадеев был погребен в Москве на Новодевичьем кладбище.

После краха СССР роман Фадеева «Молодая гвардия» снова стал объектом ожесточенных нападок, на этот раз со стороны отечественных либералов, а также украинских националистов, которые стремились уничтожить или оклеветать все символы советского патриотизма. Стали оплевывать подвиги Зои Космодемьянской, Александра Матросова, а заодно и молодогвардейцев. А на Украине их бессмертный подвиг попытались присвоить себе бандеровцы.

Книга Александра Фадеева там была изъята из магазинов. Была запущена фальшивка о том, будто «Молодая гвардия» являлась не комсомольской, а националистической, бандеровской организацией и якобы возглавлял ее функционер ОУН некий Евгений Стахив.

В газете «Літературна Україна» в статье Владимира Покотило «Фадеев и правда. Из записок украинского националиста», было, например, написано буквально следующее: «В первые дни немецкой оккупации на восточные территории Украины двинулись бандеровские походные группы создавать очаги борьбы за освобождение Украины от фашистских орд. Такая группа прибыла и в Краснодон. Стахив – напористый и умный ватаг из этой группы – поселился среди краснодонцев, разыскал норовистых смельчаков и создал из них повстанческий центр с лозунгом «Украина без Сталина и Гитлера!». Сам Стахив, сбежавший в США, явился потом на Украину и объявил, будто Олег Кошевой – это он.

Провокацию убедительно опроверг Владимир Минаев в книге «Молодая гвардия»: опять предательство». Стахив, отмечает он, реализовал указания своих американских покровителей, заинтересованных в том, «чтобы в последующей войне не было «Молодых гвардий», не было космодемьянских и матросовых». В многонациональном Краснодоне не было даже тончайшего слоя почвы, способного родить украинский национализм. Так, в числе 72 наиболее активных подпольщиков 43 человека были из русских семей, 11 человек были из семей бывшего сословия донских казаков, 8 – имели украинские корни, остальные – белорусы, армяне, евреи, молдаванин и азербайджанец.

К тому же американские кукловоды недостаточно четко разработали легенду для своего эмиссара. И поэтому Стахив все время путался, перевирал сам себя, не мог толком изложить даже факты собственной биографии. Уверял, будто Кошевой, мол, не погиб, а якобы сбежал и живет в Америке. Однако на самом деле в США оказался Стахив, а Олег Кошевой не стал на колени перед палачами и был казнен гитлеровцами. А роман Александра Фадеева, на которым были воспитаны поколения патриотов в нашей стране, несмотря ни на что, продолжает жить.

Михаил Александрович Шолохов (1905 – 1984 г.г.) – великий русский писатель, классик советской литературы. В 1965 году получил Нобелевскую премию, которую ему присудили «за художественную силу и цельность эпоса о донском казачестве в переломное для России время» – иными словами, за роман «Тихий Дон». Другим крупным произведением Шолохова был роман «Поднятая целина» – рассказывающая о ходе коллективизации в донской станице. Третье крупное произведение Шолохова роман о Великой Отечественной войне «Они сражались за Родину». Этот роман считается незаконченным, хотя того, что написано оказалось вполне достаточно для снятия великолепного фильма режиссером Сергеем Бондарчуком. Написаны Шолоховым и другие, не столь объемные, но яркие произведения – «Донские рассказы», «Судьба человека», фронтовые очерки.

Михаил Шолохов родился в 1905 году на хуторе Кружилин станицы Вёшенской Области Войска Донского. В Российской империи так называлась территория, на которой жили донские казаки. Мать будущего писателя, Анастасия Черникова, происходила из крестьян, которые переселились на Дон. С юного возраста она работала горничной у состоятельных людей. Отец отдал Черникову замуж за овдовевшего казака, но она оставила супруга и ушла в дом к Александру Шолохову. При рождении их сын Михаил получил фамилию первого мужа матери – Кузнецов. Фамилию отца ему дали лишь в 1913 году, когда родители обвенчались.

Семья переехала на хутор Каргин, где Михаил Шолохов пошел сразу во второй класс начальной школы. С 1915 года он учился в мужской гимназии в городе Богучар Воронежской губернии и жил в семье священника. В 1918 году к Богучару подошли немецкие войска, отец забрал сына из учебного заведения и отдал в Вёшенскую гимназию. После окончания школы Шолохов работал делопроизводителем, учителем по ликвидации безграмотности среди взрослых, налоговым инспектором, а еще участвовал в комсомольском студенческом кружке, играл в народном театре и писал для него пьесы. О неспокойном времени начала 1920-х годов он вспоминал в автобиографии: «С 1920 года служил и мыкался по донской земле. Долго был продработником. Гонялся за бандами, властвовавшими на Дону до 1922 года, и банды гонялись за нами. Все шло как положено. Приходилось бывать в разных переплетах…»

В 1922 году Шолохов уехал в Москву, чтобы поступить на рабочий факультет. На рабфаках готовили пролетарскую молодежь: давали достаточное образование, чтобы можно было поступить в университет. Но Шолохова не приняли: он не состоял в комсомоле и не имел направления на учебу. Чтобы прокормить себя, будущий писатель служил разнорабочим, грузчиком и счетоводом в домоуправлении.

В столице Михаил Шолохов занялся литературой и вступил в объединение начинающих писателей «Молодая гвардия». Он познакомился с Александром Фадеевым, Артемом Веселым, Михаилом Голодным. В 1923 году вышел его первый фельетон «Испытание».

В 1924 году Михаил Шолохов приехал на Дон к родителям. Вскоре он женился на Марии Громославской, дочери бывшего атамана станицы Букановской, учительнице начальных классов. В Москву он вернулся уже вместе с женой. В том же году в газете «Молодой ленинец» опубликовали рассказ писателя «Родинка», позже вышел «Нахаленок» и многие другие. С тех пор сочинения писателя регулярно появлялись в прессе. В 1926 году они вошли в первую книгу – сборник «Донские рассказы».

В 1926 году Шолохов с семьей поселился в станице Вёшенской. Еще в Москве писатель задумал большое произведение о донском казачестве в годы революции: «В 1925 году осенью стал было писать „Тихий Дон“, но после того, как написал 3—4 печатных листа, – бросил… Показалось, не под силу… Начинал первоначально с 1917 года, с похода на Петроград генерала Корнилова. Через год взялся снова и, отступив, решил показать довоенное казачество».

«Тихий Дон» стал печататься в журнале «Октябрь» в 1927 году, когда Шолохову было 22 года. Это грандиозная эпопея о донском казачестве в годы Первой мировой и Гражданской войны. Этот роман сравнивали по масштабности с «Войной и миром» Л. Толстого. В центре сюжета – Григорий Мелехов: его роман с замужней соседкой Аксиньей, подневольная женитьба на другой, бегство с родного хутора. Григорий воюет, ищет истину, мечется между красными и белыми, женой и возлюбленной, теряет всех своих близких – и в финале возвращается домой, к сыну, понимая, что ему угрожает расстрел. В этом романе совершенно особый красочный язык – казачье наречие («вечерять», «здорово дневали», «гутарить», «станичники»). Название романа «Тихий Дон» взято из эпиграфа – казачьей песни:

Шолохов, как утверждают его биографы, с самого начала работы над «Тихим Доном» детально изучал историю казачества и Гражданской войны, которую видел подростком. Во многом успех и значительность «Тихого Дона» были предопределены тем, что роман – едва ли не единственный источник, из которого советская читающая публика могла узнать реальную историю Первой мировой и Гражданской войн. События Первой мировой не только в художественной литературе, но и в учебниках по истории, да и просто в быту были фигурой умолчания. Шолохов же детально описывает Австрийский фронт, на котором воюет Григорий, события в Восточной Пруссии, Брусиловский прорыв и многое другое. Подробно и достоверно описано Вёшенское восстание казаков против Красной армии: террор большевиков, грабёж, насилие и ответные расправы над большевиками.

Валентин Осипов приводит такие воспоминания Шолохова: «Образы Григория, Петра и Дарьи Мелеховых в самом начале я писал с семьи казаков Дроздовых. Мои родители, живя в хуторе Плешаков, снимали у Дроздовых половину куреня… И я для изображения портрета Григория кое-что взял у Алексея, для Петра – внешний вид и его смерть от Павла, а для Дарьи многое позаимствовал от Марии, жены Павла, в том числе и факт её расправы со своим кумом…»

Судя по пометке на первом листе рукописи, Шолохов начал работу над новой версией «Тихого Дона» 6 ноября 1926 года. Следующие два года писатель собирал материалы в библиотеках и архивах, изучал историю донского казачества, мемуары генералов Краснова и Деникина, встречался с реальными участниками Гражданской войны на Дону, в частности георгиевским кавалером Харлампием Ермаковым. Судьбу казака Харлампия Ермакова, казненного большевиками за активное участие в Верхнедонском восстании, во многом описал Шолохов в образе Григория Мелехова.

Первый том романа был завершён к весне 1927 года, второй – через год, к началу 1928-го. Ещё через год был окончен третий том, но его публикация, начатая в 1929 году, была приостановлена. Дело в том, что завистники обвинили Шолохова в плагиате. Многие и до сих пор не верят, что 23-летний парень мог написать такое монументальное произведение. В литературных кругах говорили, что автором мог быть неизвестный белогвардейский офицер, расстрелянный большевиками, рукопись которого каким-то образом попала к Шолохову.

Однако, если прочесть написанные ранее «Донские рассказы» Шолохова, то видишь наброски того же сюжета, тот же сочный казачий говор и всякие сомнения в авторстве отпадают. Чтобы книга увидела свет, Шолохов обращался за помощью к Горькому и Сталину и даже написал ещё один роман – оправдывающую коллективизацию «Поднятую целину».

Дольше всего Шолохов работал над четвёртой книгой «Тихого Дона». О намерении писать продолжение он заговорил ещё в 1932 году, но завершена книга была только в 1940-м. Шолохов тогда уже был официальным лицом – заседал на партийных и писательских съездах, занимался организационной работой, стал членом Ростовского крайисполкома и депутатом Верховного совета. На писательство времени оставалось мало.

Следующим крупным произведением Шолохова стал роман о коллективизации «Поднятая целина». В 1928—1929 г.г. в СССР стартовала сплошная коллективизация. В 1930 Михаил Александрович с воодушевлением писал редактору издательства «Московский рабочий»: «Сочиняю новый роман, как вешенские казачки входят в коллективизацию, и как они живут в колхозах…». Колхозы в то время делали первые шаги, и Шолохов искренне верил в успехи этого начинания. Однако его вера была искорежена жестокой действительностью.

В 1931 Михаил Александрович продолжал писать свой роман, но его послания в Москву резко сменили тон: «Езжу по округам, наблюдаю и скорблю душой… Вы бы видели, что происходит. Жмут на кулаков, а середняки уже раздавлены. Народ звереет, беднота голодает, настроение подавленное… Посевной клин уменьшается, конфискованный скот гибнет на станичных базах…». Письма Шолохова рисовали удручающие картины коллективизации на Дону, и близко не напоминающие идиллию «Поднятой целины».

Несмотря на это в начале января 1932 года «Правда» издала отрывок из «Поднятой целины» и этот роман быстро стал самым знаменитым в те годы произведением в стране. Эта книга была объявлена совершенным примером литературы соцреализма, о ней написали горы статей, она стала обязательной для изучения в школе, ее переложили на оперу, дважды экранизировали, бессчетное количество раз воспроизводили на театральной сцене. Именно за нее писатель был удостоен высшей награды страны – Ленинской премии.

А на деле коллективизация обернулась репрессиями, арестами и повальным голодом для населения. После того, как 2 ноября комиссия Кагановича прибыла в Ростов-на-Дону, было созвано совещание всех секретарей парторганизаций Северо-Кавказского региона, на котором была принята следующая резолюция: «В связи с постыдным провалом плана заготовки зерновых, заставить местные парторганизации сломить саботаж, организованный кулацкими контрреволюционными элементами, подавить сопротивление сельских коммунистов и председателей колхозов, возглавляющих этот саботаж». Для некоторого числа округов, внесённых в чёрный список, были приняты следующие меры: изъятие всей продукции из магазинов, полная остановка торговли, немедленное закрытие всех текущих кредитов, обложение высокими налогами, арест всех саботажников, всех «социально чуждых и контрреволюционных элементов» и суд над ними по ускоренной процедуре, которую должно было обеспечить ОГПУ. В случае, если саботаж будет продолжаться, население предполагалось подвергнуть массовой депортации.

За ноябрь 1932 года 5 тыс. сельских коммунистов Северного Кавказа, обвинённых в «преступном сочувствии» «подрыву» кампании хлебозаготовок, были арестованы, а вместе с ними – ещё 15 тыс. колхозников. В декабре началась массовая депортация целых станиц.

С ужасом наблюдая происходящее, Шолохов 4 апреля 1933 года обратился к Сталину с письмом, в котором он описывает репрессии при осуществлении хлебозаготовок в отношении жителей донских станиц. Ниже отрывок из этого письма:

«.. Вот перечисление способов, при помощи которых добыто 593 т хлеба:

1. Массовые избиения колхозников и единоличников.

2. Сажание «в холодную». «Есть яма?» – «Нет». – «Ступай, садись в амбар!» Колхозника раздевают до белья и босого сажают в амбар или сарай. Время действия – январь, февраль, часто в амбары сажали целыми бригадами.

3. В Ващаевском колхозе колхозницам обливали ноги и подолы юбок керосином, зажигали, а потом тушили: «Скажешь, где яма! Опять подожгу!» В этом же колхозе допрашиваемую клали в яму, до половины зарывали и продолжали допрос.

4. В Наполовском колхозе уполномоченный РК, кандидат в члены бюро РК, Плоткин при допросе заставлял садиться на раскалённую лежанку. Посаженный кричал, что не может сидеть, горячо, тогда под него лили из кружки воду, а потом «прохладиться» выводили на мороз и запирали в амбар. Из амбара снова на плиту и снова допрашивают. Он же (Плоткин) заставлял одного единоличника стреляться. Дал в руки наган и приказал: «Стреляйся, а нет – сам застрелю!» Тот начал спускать курок (не зная того, что наган разряженный), и, когда щёлкнул боёк, упал в обмороке.

5. В Варваринском колхозе секретарь ячейки Аникеев на бригадном собрании заставил всю бригаду (мужчин и женщин, курящих и некурящих) курить махорку, а потом бросил на горячую плиту стручок красного перца (горчицы) и приказал не выходить из помещения. Этот же Аникеев и ряд работников агитколонны, командиром коей был кандидат в члены бюро РК Пашинский при допросах в штабе колонны принуждали колхозников пить в огромном количестве воду, смешанную с салом, с пшеницей и с керосином.

6. В Лебяженском колхозе ставили к стенке и стреляли мимо головы допрашиваемого из дробовиков.

7. Там же: закатывали в рядно и топтали ногами.

8. В Архиповском колхозе двух колхозниц, Фомину и Краснову, после ночного допроса вывезли за три километра в степь, раздели на снегу догола и пустили, приказав бежать к хутору рысью.

9. В Чукаринском колхозе секретарь ячейки Богомолов подобрал 8 чел. демобилизованных красноармейцев, с которыми приезжал к колхознику – подозреваемому в краже – во двор (ночью), после короткого опроса выводил на гумно или в леваду, строил свою бригаду и командовал «огонь» по связанному колхознику. Если устрашённый инсценировкой расстрела не признавался, то его, избивая, бросали в сани, вывозили в степь, били по дороге прикладами винтовок и, вывезя в степь, снова ставили и снова проделывали процедуру, предшествующую расстрелу.

9. (Нумерация нарушена Шолоховым.) В Кружилинском колхозе уполномоченный РК Ковтун на собрании 6 бригады спрашивает у колхозника: «Где хлеб зарыл?» – «Не зарывал, товарищ!» – «Не зарывал? А, ну, высовывай язык! Стой так!». Шестьдесят взрослых людей, советских граждан, по приказу уполномоченного по очереди высовывают языки и стоят так, истекая слюной, пока уполномоченный в течение часа произносит обличающую речь. Такую же штуку проделал Ковтун и в 7 и в 8 бригадах; с той только разницей, что в тех бригадах он помимо высовывания языков заставлял ещё становиться на колени.

10. В Затонском колхозе работник агитколонны избивал допрашиваемых шашкой. В этом же колхозе издевались над семьями красноармейцев, раскрывая крыши домов, разваливая печи, понуждая женщин к сожительству.

11. В Солонцовском колхозе в помещение комсода внесли человеческий труп, положили его на стол и в этой же комнате допрашивали колхозников, угрожая расстрелом.

12. В Верхне-Чирском колхозе комсодчики ставили допрашиваемых босыми ногами на горячую плиту, а потом избивали и выводили, босых же, на мороз.

13. В Колундаевском колхозе разутых добоса колхозников заставляли по три часа бегать по снегу. Обмороженных привезли в Базковскую больницу.

14. Там же: допрашиваемому колхознику надевали на голову табурет, сверху прикрывали шубой, били и допрашивали.

15. В Базковском колхозе при допросе раздевали, полуголых отпускали домой, с полдороги возвращали, и так по нескольку раз.

16. Уполномоченный РО ОГПУ Яковлев с оперативной группой проводил в Верхне-Чирском колхозе собрание. Школу топили до одурения. Раздеваться не приказывали. Рядом имели «прохладную» комнату, куда выводили с собрания для «индивидуальной обработки». Проводившие собрание сменялись, их было 5 чел., но колхозники были одни и те же… Собрание длилось без перерыва более суток.

Примеры эти можно бесконечно умножить. Это – не отдельные случаи загибов, это – узаконенный в районном масштабе – «метод» проведения хлебозаготовок..

Помните ли Вы, Иосиф Виссарионович, очерк Короленко «В успокоенной деревне»? Так вот этакое «исчезание» было проделано не над тремя заподозренными в краже у кулака крестьянами, а над десятками тысяч колхозников. Причём, как видите, с более богатым применением технических средств и с большей изощренностью. Аналогичная история происходила и в Верхне-Донском районе, где особо-уполномоченным был тот же Овчинников, являющийся идейным вдохновителем этих жутких издевательств, происходивших в нашей стране и в 1933 году.

…Обойти молчанием то, что в течение трёх месяцев творилось в Вешенском и Верхне-Донском районах, нельзя. Только на Вас надежда. Простите за многословность письма. Решил, что лучше написать Вам, нежели на таком материале создавать последнюю книгу «Поднятой целины». С приветом М. Шолохов

6 мая 1933 г. И. В. Сталин ответил писателю следующим письмом:

Дорогой товарищ Шолохов!

Оба Ваши письма получены, как Вам известно. Помощь, какую требовали, оказана уже. Для разбора дела прибудет к вам, в Вешенский район, т. Шкирятов, которому – очень прошу Вас – оказать помощь.

Это так. Но это не всё, т. Шолохов. Дело в том, что Ваши письма производят несколько однобокое впечатление. Об этом я хочу написать Вам несколько слов.

Я поблагодарил Вас за письма, так как они вскрывают болячку нашей партийно-советской работы, вскрывают то, как иногда наши работники, желая обуздать врага, бьют нечаянно по друзьям и докатываются до садизма. Но это не значит, что я во всём согласен с Вами. Вы видите одну сторону, видите неплохо. Но это только одна сторона дела. Чтобы не ошибиться в политике (Ваши письма – не беллетристика, а сплошная политика), надо обозреть, надо уметь видеть и другую сторону. А другая сторона состоит в том, что уважаемые хлеборобы вашего района (и не только вашего района) проводили «итальянку» (саботаж!) и не прочь были оставить рабочих, Красную армию – без хлеба. Тот факт, что саботаж был тихий и внешне безобидный (без крови), – этот факт не меняет того, что уважаемые хлеборобы по сути дела вели «тихую» войну с советской властью. Войну на измор, дорогой тов. Шолохов…

Конечно, это обстоятельство ни в какой мере не может оправдать тех безобразий, которые были допущены, как уверяете Вы, нашими работниками. И виновные в этих безобразиях должны понести должное наказание. Но всё же ясно, как божий день, что уважаемые хлеборобы не такие уж безобидные люди, как это могло бы показаться издали.

Ну, всего хорошего и жму Вашу руку. Ваш И. Сталин

Сталин принял некоторые меры, отправил на Дон эшелон с зерном. Однако на объединённом Пленуме ЦК и ЦКК ВКП (б) 11 января 1933 года тот же Сталин резко критиковал местные партийные и советские органы, разрешающие колхозам создавать хлебные фонды ради выживания: для собственных нужд, фуражный, страховой. Он заявил, что в колхозы проникли враги и используют их для борьбы с Советской властью.

Сообщение о нападении фашистской Германии на Советский Союз застало Шолохова дома, в Вешенской. 23 июня он выступил на станичном митинге, напутствуя уходивших на фронт казаков. И в тот же день послал телеграмму наркому обороны с просьбой зачислить в фонд обороны его Сталинскую премию (полученную в марте за «Тихий Дон»). В телеграмме он сообщил о своей готовности в любой момент стать в ряды Рабоче-крестьянской Красной армии, «до последней капли крови защищать Социалистическую Родину и великое дело Ленина-Сталина».

Воевать Шолохова направили на информационный фронт – в редакцию «Красной звезды». Кроме того, он был военкором газеты «Правда» и Совинформбюро. Лучшие очерки Шолохова (к примеру, «Наука ненависти») вошли в золотой фонд отечественной журналистики, были переведены и опубликованы за рубежом. Однако Шолохов чувствовал, что душой, образом мыслей – он не газетчик, что трудно ему втиснуть все то, что увидел и хочет сказать, в жесткий газетный формат.

Рассказывают, что именно Сталин при личной встрече в 1942 году посоветовал Шолохову написать роман о войне. Но Шолохов, как прирожденный писатель, уже сам вынашивал эту мысль. С первыми главами романа «Они сражались за родину» читатели на фронте и в тылу познакомились в начале мая 1943 года. Их опубликовали газеты «Правда» и «Красная звезда». Рассказывали, что на фронте газетные номера с главами нового шолоховского романа зачитывали до дыр.

1942 год стал самым тяжелым годом войны для Шолохова. Зимой неудачно приземлился самолет, на котором Шолохов летел по своим редакционным делам. Выжили только он и пилот. Писатель получил сильную контузию, от последствий которой страдал до конца своих дней. Летом вражеская авиация разбомбила дом Шолоховых в Вешках, погибла мать Михаила Александровича.

И все же современники, вспоминая Шолохова в военные годы, чаще рисуют образ человека, который не дает унывать ни себе, ни другим. То же самое говорит в его романе «Они сражались за Родину» бронебойщик Лопахин: «Может быть, мне с шуткой и жить, и воевать веселее».

От полка этих солдат осталось всего 117 человек, неизвестно, что их самих ожидает завтра, а они… А у них, как в жизни: святое и грешное – рядом. То такая вот веселинка, то горькое раздумье, почему немец прет и прет, а мы все отступаем и отступаем, то тоска по колоску, который вместо того, чтобы наливаться золотом под солнышком, стоит, закопченный пороховым дымом, то рассуждения о том, почему не так уж и сладко быть на войне генералом…

С сентября все того же 1942 года полковник Шолохов – на Сталинградском фронте. Есть воспоминания о том, как писатель взял бинокль и стал дерзко разглядывать сквозь него вражеские позиции. Его остерегают: это опасно. В Сталинграде у фашистов – опытные снайперы. Полковник Шолохов не спешит зачехлить бинокль. Отшучивается: заговоренный, мол, пули его не берут.

Планы Шолохова относительно романа «Они сражались за Родину» все расширялись, он уже не хотел ограничиваться годами войны, а задумал написать трилогию, в орбиту которой попадет не только Великая Отечественная, но и предвоенное время. Одним из главных персонажей он сделал генерала Стрельцова, героя Гражданской войны в Испании, отсидевшего до войны в сталинских лагерях.

Прототипом Стрельцова был генерал Михаил Лукин из бывших белых офицеров. На начало Великой Отечественной – командарм. Осенью 1941-го попал в плен. На уговоры гитлеровцев и Власова вступить в Русскую освободительную армию не поддался. Из плена в мае 1945 его вызволили союзники.

В годы правления Брежнева о репрессиях и культе личности Сталина говорить стало не принято, и публикация последующих частей романа стала всячески тормозиться.

Один из последних отрывков, который Шолохов послал для опубликования в «Правду», внезапно надолго исчез. Его отправили на читку к генсеку Брежневу, и наступила тишина. В итоге отрывок опубликовали в изуродованном виде, а Брежнев посоветовал Шолохову вместо того, чтобы лезть в политику, заняться разработкой батальных сцен…

Вскоре продолжение романа «Они сражались за Родину» под благовидным предлогом отказались печатать два известнейших столичных литературных журнала и один региональный, донской. Сказали Шолохову, что их редакционные портфели переполнены. Дескать, писателей теперь стало много, и очередь большая.

Однако в 1974 году на основании опубликованных глав романа был поставлен режиссером С. Бондарчуком одноименный фильм «Они сражались за Родину». Снимались в этом фильме звезды советского кинематографа: Василий Шукшин, Вячеслав Тихонов, Юрий Никулин, Георгий Бурков, Николай Губенко, наконец, сам Сергей Бондарчук в главных ролях, а также Евгений Самойлов, Иннокентий Смоктуновский, Лидия Федосеева, Ирина Скобцева и Нонна Мордюкова в эпизодах. Всего же в более-менее значимых ролях в картине занято около пятидесяти актеров, причем за плечами многих – например, Никулина, Бондарчука, Смоктуновского, Алексея Ванина – был фронтовой опыт. Фильм, созданный к 30-летию Победы, получился значительным. Он попал в основной конкурс Каннского кинофестиваля и одновременно вышел в прокат, собрав огромную аудиторию – больше 40 млн. человек.

Роман был в основном написан, но опубликовать его полностью так и не удалось. Шолохов сжег неопубликованную рукопись, почувствовав свой смертный час, перед поездкой в Москву на лечение. Эта поездка действительно оказалась последней. Он не долечился, вернулся домой, чтобы отойти в вечность на родимой стороне. В феврале 1984 года Михаил Шолохов скончался от тяжелой болезни. Похоронили его не на кладбище, а во дворе собственного дома. Там же похоронена и жена писателя.

Как-то на глаза мне попалось удивительное стихотворение, которое буквально потрясло меня:

Это последнее стихотворение поэта Николая Заболоцкого, который вскоре получил инфаркт и через 1,5 месяца умер. Оно воспринимается как завещание выдающегося поэта.

Николай Алексеевич Заболоцкий родился 24 апреля [7 мая] 1903 в Кизической слободе, Каймарской волости Казанской губернии.

Отец его был агрономом, а мать сельской учительницей. В третьем классе сельской школы Николай «издавал» свой рукописный журнал и помещал там собственные стихи. С 1913 года по 1920-й жил в Уржуме, где учился в реальном училище, увлекался историей, химией, рисованием. Николай начал слагать стихи с одиннадцати-двенадцати лет. Он сам считал, что «это уж до смерти». Другу детства он говорил: «Знаешь, Миша, у меня тётка есть, она тоже пишет стихи. И она говорит: «Если кто почал стихи писать, то до смерти не бросит».

Он вырос в маленьком глухом городке, и все, что знал, узнавал самоучкой, до всего додумывался самостоятельно. Он всю жизнь относился к самоучкам с особой нежностью. Он называл их «самодеятельными мудрецами», – то есть людьми, в основе мудрости которых лежит не школьная наука, не книжность, а собственное, наивное, но отважное мышление.

В 1920 году, окончив реальное училище в Уржуме, он едет в Москву и поступает там на медицинский и историко-филологический факультеты университета. Дело в том, что в стране был голод и в университете выдавали продуктовые карточки, однако отоваривать их было нечем, в магазинах было пусто. Но в медицинском институте сразу выдавали довольствие – хлебом, селедкой, крупой и перебиться было можно. Поэтому Заболоцкий поступил и в мединститут, чтобы не погибнуть от голода. Однако вскоре и в медицинском институте продукты выдавать перестали, медики большевистскому правительству после окончания гражданской войны стали не нужны. Николай из мединститута ушел, но и университет ему пришлось оставить- слишком много занятий было пропущено.

Он перебрался в Петроград, где стал обучаться на отделении языка и литературы пединститута имени Герцена, которое и закончил в 1925 году.

«Педагогом я быть не собирался и хотел лишь получить литературное образование, необходимое для писательской работы. Жил в студенческом общежитии. Много писал, подражая то Маяковскому, то Блоку, то Есенину. Собственного голоса не находил. В 1925 году я окончил институт. За моей душой была объемистая тетрадь плохих стихов, мое имущество легко укладывалось в маленькую корзинку», – вспоминал Заболоцкий.

По окончанию института Николая Заболоцкого призвали на военную службу. Служил он в Ленинграде, на Выборгской стороне, и уже в 1927 году уволился в запас. Несмотря на краткосрочность службы, столкновение с «вывернутым наизнанку» миром казармы сыграло в судьбе Заболоцкого роль своеобразного творческого катализатора: в 1926—1927 годах он пишет первые свои настоящие поэтические произведения, обретает собственный, ни на кого не похожий голос.

В мае 1926 года на чтении в Союзе поэтов Николай Заболоцкий познакомился с Хармсом и Введенским. Игорь Бахтерев писал в воспоминаниях: «Мало кому известного Заболоцкого объявили последним. К столу подошел молодой человек, аккуратно одетый, юношески розовощекий.. Читал Заболоцкий „Белую ночь“, кажется, в более раннем варианте, чем тот, который помещен в „Столбцах“».

Далее Бахтерев описывает реакцию метров (чинарей): «Чинари переглянулись, не сговариваясь, встали и пошли между рядов навстречу поэту. Назвав свои фамилии, жали ему руку, поздравляли. Хармс громогласно объявил: он потрясен, такого с ним не бывало. Введенский: ему давно не доводилось слушать „стоящие стихи“, наконец, повезло – дождался. После собрания отправились на Надеждинскую, к Хармсу. Пили дешевый разливной портвейн, читали стихи. Между „чинарями“ и Заболоцким завязались приятельские отношения».

Приятельские отношения переросли в дружбу. В этом же году Заболоцкий принял предложение Хармса: организовать «кружок писателей», чтобы отстаивать общие интересы. Николаю Заболоцкому – двадцать два года, Введенскому – двадцать один, Хармсу нет и двадцати. У всех один кумир – Хлебников. Впервые Заболоцкий оказался среди людей, чьи взгляды были схожи с его собственными.

Заболоцкий даже выступил идеологом движения, получившему в 1927 году название ОБЭРИУ – «Объединением Работников реального искусства». В 1928 году Николай Алексеевич составил манифест объединения: «Кто мы? И почему мы? Мы, обэриуты, – честные работники своего искусства. Мы – поэты нового мироощущения и нового искусства. Мы – творцы не только нового поэтического языка, но и созидатели нового ощущения жизни и ее предметов. Наша воля к творчеству универсальна: она перехлестывает все виды искусства и врывается в жизнь, охватывая ее со всех сторон. И мир, замусоренный языками множества глупцов, запутанный в тину „переживаний“ и „эмоций“, – ныне возрождается во всей чистоте своих конкретных мужественных форм».

Однако в конце 1928 года Николай Заболоцкий вышел из ОБЭРИУ. Для этого были две важные причины. Первая – практическая. Надежды на сотрудничество обэриутов с Ленинградским домом печати не оправдались. Заболоцкому казалось, что участие в коллективе – бессмысленная трата времени. Не приближающая ни его самого, ни товарищей к изданию книги. Вторая – наиболее важная. Заболоцкий был «смысловиком». Смысл произведения может не лежать на поверхности, но он должен быть. Заболоцкого выводила из себя заумная и бессмысленная поэзия некоторых соратников. Еще 20 сентября 1926 года он написал открытое письмо «Мои возражения А. И. Введенскому, авторитету бессмыслицы».

В 1929 году Заболоцкий смог выпустить свою книгу стихов («Столбцы», 1929). 22 стихотворения. Этот сборник сразу же стал предметом или восторга, или яростного неприятия. Там были просто гениальные строки, но советским критикам сборник не понравился:

Или другие строки, о которых критики говорили «словно маслом на холсте писано, изумительный натюрморт».

Н. В. Лесючевский резко критиковал творчество молодого Заболоцкого: «Он одинаково уродливо, одинаково издевательски изображает и советских служащих, и „дамочек“, и красную казарму, и красноармейцев, и нашу молодежь». И, как пример, приводил строки из «Столбцов»:

Еще больший скандал вызвала футуристическая поэма «Торжество земледелия» (1931). На нее обрушился шквал критики. Заболоцкий задумывал показать в нём победу над дореволюционной жизнью простого крестьянина, который с приходом советской власти стал не только сам свободен, но и освободил от труда животных. Теперь крестьяне работали в поле не на лошадях, а смело управляли тракторами. Но многие посчитали это просто насмешкой над властью, ведь в стране полным ходом шла коллективизация со всеми ее ужасами. Наряду с не совсем понятными футуристическими строками в ней встречаются просто удивительные:

Второй сборник «Стихотворения. 1926—1932», уже набранный в типографии, не был подписан в печать. Угрожающие политические обвинения в критических статьях всё более убеждали поэта, что ему не дадут утвердиться в поэзии со своим собственным, оригинальным направлением. Это породило у него разочарование и творческий спад во второй половине 1933-го года, 1934, 1935 годах.

Вот тут и пригодился жизненный принцип поэта – труд, труд и еще раз труд: «Надо работать и бороться за самих себя. Сколько неудач ещё впереди, сколько разочарований и сомнений! Но если в такие минуты человек поколеблется – песня его спета. Вера и упорство. Труд и честность.» И Николай Алексеевич продолжал трудиться.

В 1930 году Николай женился на молодой девушке Екатерине Клыковой, надо сказать, к большому удивлению своих приятелей, ведь он считался убежденным холостяком. Он всегда говорил, что никогда не женится, что «все бабы одинаковы», а семья – это обуза. С Катей Николай встречался долго, почти четыре года: присматривался к ней, испытывал, расставался, пока не убедился, что она и есть та единственная, с которой он хочет связать свою судьбу.

Девушку поразило письмо Заболоцкого, написанное в ноябре 1928 года: «Друг мой милый, родная моя девочка! Если Вы когда-нибудь полюбите меня, я сделаю все, чтобы Вы были счастливы.. Сегодня я окончательно понял, что за эти годы, если я кого и могу полюбить, то только Вас. Любовь моя безысходная, все теперь понял, без Вас – не жизнь. Прошу Вашей руки. Решайте. Когда хотите и как хотите».

Катя и не ожидала, что в душе Николая могут быть такие сильные чувства к ней, она-то давно для себя поняла, что любит его. И Катя ответила: «Да!». Через 2 года родился сын Никита, а в 1937 году дочь Наталья. Средства к существованию давала работа Заболоцкого в детской литературе – в 30-х годах он сотрудничал в журналах «Ёж» и «Чиж», которые курировал Самуил Маршак, писал стихи и прозу для детей (в том числе пересказал для детей «Гаргантюа и Пантагрюэля» Франсуа Рабле (1936).

Постепенно положение Заболоцкого в литературных кругах Ленинграда укреплялось. Многие стихи этого периода получили одобрительные отзывы, а в 1937 году вышла его книга, включающая семнадцать стихотворений («Вторая книга»). На рабочем столе Заболоцкого лежали начатые поэтическое переложение древнерусской поэмы «Слово о полку Игореве» и своя поэма «Осада Козельска», стихотворения и переводы с грузинского. Но наступившее благополучие было обманчивым, в один миг все переменилось..

19 марта 1938 года Заболоцкий был арестован и затем осуждён по делу об антисоветской пропаганде. В качестве обвинительного материала в его деле фигурировали злопыхательские критические статьи и клеветническая обзорная «рецензия» рапповца Николая Лесючевского. Он утверждал, что «творчество Заболоцкого является активной контрреволюционной борьбой против советского строя, против советского народа, против социализма». «Торжество земледелия» им было квалифицировано как «поэма, от первой до последней строчки, – грязный пасквиль брызжущего слюной ненависти врага… Только заклятый враг социализма, бешено ненавидящий советскую действительность, советский народ мог написать этот клеветнический, контрреволюционный, гнусный пасквиль».

Воспоминания Заболоцкого об аресте в «Истории моего заключения»:

«Начался допрос, который продолжался около четырех суток без перерыва. Вслед за первыми фразами послышались брань, крик, угрозы.. Первые дни меня не били, стараясь разложить меня морально и измотать физически. Мне не давали пищи. Не разрешали спать. Следователи сменяли друг друга, я же неподвижно сидел на стуле перед следовательским столом – сутки за сутками. За стеной, в соседнем кабинете, по временам слышались чьи-то неистовые вопли. Ноги мои стали отекать, и на третьи сутки мне пришлось разорвать ботинки, так как я не мог более переносить боли в стопах. Сознание стало затуманиваться, и я все силы напрягал для того, чтобы отвечать разумно и не допустить какой-либо несправедливости в отношении тех людей, о которых меня спрашивали.. По ходу допроса выяснялось, что НКВД пытается сколотить дело о некоей контрреволюционной писательской организации. Главой организации предполагалось сделать Н. С. Тихонова.

На четвертые сутки, в результате нервного напряжения, голода и бессонницы, я начал постепенно терять ясность рассудка..

Не знаю, сколько времени это продолжалось. Наконец меня вытолкнули в другую комнату. Оглушенный ударом сзади, я упал, стал подниматься, но последовал второй удар – в лицо. Я потерял сознание. Очнулся я, захлебываясь от воды, которую кто-то лил на меня. Меня подняли на руки, и мне показалось, начали срывать с меня одежду. Я снова потерял сознание. Едва я пришел в себя, как какие-то неизвестные мне парни поволокли меня по каменным коридорам тюрьмы, избивая меня и издеваясь над моей беззащитностью.. Когда сознание снова вернулось ко мне, я был уже в больнице для умалишенных..

Здесь меня держали, если я не ошибаюсь, около двух недель: сначала в буйном, потом в тихом отделениях. Состояние мое было тяжелое: я был потрясен и доведен до невменяемости, физически же измучен истязаниями, голодом и бессонницей.

Затем вернули в тюрьму и наконец в августе месяце я был вызван «с вещами» и переведен в «Кресты».. В начале октября мне было объявлено под расписку, что я приговорен Особым совещанием (т. е. без суда) к пяти годам лагерей «за троцкистскую контрреволюционную деятельность».

Несмотря на страшные тяготы тюремного заключения поэт был уверен, что «мы находимся в руках фашистов, которые под носом у нашей власти нашли способ уничтожать советских людей, действуя в самом центре советской карательной системы. Эту свою догадку я сообщил одному старому партийцу, сидевшему со мной, и с ужасом в глазах он сознался мне, что и сам думает то же, но не смеет никому заикнуться об этом. И действительно, чем иным могли мы объяснить все те ужасы, которые происходили с нами, – мы, советские люди, воспитанные в духе преданности делу социализма?»

Через два месяца отправлен этапом на Дальний Восток. В воспоминаниях Николая Заболоцкого имеются такие строки: «Однажды мы около трёх суток не получали воды и, встречая Новый, 1939 год, где-то около Байкала, должны были лизать чёрные закоптелые сосульки, наросшие на стенах вагона от наших же собственных испарений».

Факт поразительный, но подлинный шедевр, жемчужину своей лирики, стихотворение «Лесное озеро» Заболоцкий написал именно во время этого этапа, в 1938 году…

Срок Н. Заболоцкий отбывал с февраля 1939 года до мая 1943 года в системе Востоклага в районе Комсомольска-на-Амуре; затем в системе Алтайлага в Кулундинских степях. Любой труд для Заболоцкого был делом священным, даже в лагерных условиях, и там он не устает восхищаться смелостью человека бросить вызов природе, его способности строить новый, собственный мир. В январе 1940 года, в сорокаградусный мороз, из заключения он пишет своему восьмилетнему сыну: «Здесь на севере еще совсем недавно был один сплошной лес-тайга, да стояли невысокие горы-сопки. Людей почти совсем не было. Одни дикие звери бродили кругом. Теперь в этот дикий и безлюдный край пришли люди: они строят города, заводы, рубят лес, сеют хлеб и добывают из земли полезные металлы. Скоро этот край будет удобным для жизни».

На свободу Заболоцкий вышел только в 1944 году. Он всегда считал, что в лагеря попал по какой-то нелепой ошибке, а Сталина ни в чем не винил:

Есть любопытное свидетельство об этом жены Заболоцкого Екатерины Васильевны Клыковой: «Он говорил, что ему надо два года жизни, чтобы написать трилогию из поэм „Смерть Сократа“, „Поклонение волхвов“, „Сталин“. Меня удивила тема третьей поэмы. Николай Алексеевич стал мне объяснять, что Сталин сложная фигура на стыке двух эпох. Разделаться со старой этикой, моралью, культурой было ему нелегко, так как он сам из нее вырос. Он учился в духовной семинарии, и это в нем осталось. Его воспитала Грузия, где правители были лицемерны, коварны, часто кровожадны. Николай Алексеевич говорил, что Хрущеву легче расправиться со старой культурой, потому что в нем ее нет. Пройдут годы, и от старой дворянской культуры, устоями которой и мы живем, останется так мало, что трудно будет ее представить. „Вот так, – говорил он, – как если бы от нашей с тобой жизни остались одни ножницы и лоскуток от шитья“».

С марта 1944 года после освобождения из лагеря поэт жил в Караганде. Там он закончил переложение «Слова о полку Игореве» (начатое в 1937 г.), ставшее лучшим в ряду опытов многих русских поэтов. Это помогло в 1946 г. получить разрешение жить в Москве. В 1946 году Н. А. Заболоцкого восстановили в Союзе писателей, а в конце 40-х предоставили квартиру. Его жена Катя долго не верила, что теперь у них с Николаем есть собственная квартира. Она ходила по двум комнатам, трогала руками стены, занавески, мебель, недавно купленную посуду и повторяла про себя восторженно и недоверчиво: «Неужели это все мое? Наше…»

После лагерной жизни Николай Заболоцкий думал заниматься только переводами, не хотел больше писать стихи. Но поэзия оказалась сильнее. Стихи, которые Заболоцкий написал в 1946 году после возвращения из лагеря – «Гроза», «Бетховен», «Читайте, деревья, стихи Гезиода.», «Слепой», «В этой роще березовой» стали его лучшими лирическими произведениями. Его позднее творчество ставили в один ряд с произведениями Пушкина, Тютчева:

Отзыв одного из читателей: «Когда я слышу или читаю „В этой роще березовой“, я дышать перестаю от волнения. Для меня это главное стихотворение в русской поэзии».

Заболоцкий, никогда не веривший авторитетам и до всего доходивший своим умом, как и многие другие, всю жизнь старался решить две великие задачи- о смерти и о любви. Он решительно утверждал, что смерти нет. В основе этого утверждения лежала мысль, что если каждый человек, в том числе и он, Николай Заболоцкий, – часть природы, а природа в целом бессмертна, то и каждый человек бессмертен. Смерти нет, есть только превращения, метаморфозы.

Еще в 1929 году, в стихотворении «Искушение», где рассказывается о смерти девушки, Заболоцкий убеждал читателя, что смерть эта – мнимая, кажущаяся. Мертвую девушку закопали в землю, но:

Наиболее же полно выразил он эту мысль в стихотворении 1937 года, которое так и называется – «Метаморфозы».

И одиннадцать лет спустя, вернувшись из лагерей, он упрямо писал все о том же:

Пятидесятые стали для поэта временем подведения итогов. Далеко в прошлом остались юные ленинградские годы, сгинули тогдашние друзья, чудаковатые обэриуты. Им, Хармсу, Введенскому, Вагинову, посвящено одно из самых трогательных стихотворений Заболоцкого – «Прощание с друзьями» (1952 г.):

В широких шляпах, длинных пиджаках,

С тетрадями своих стихотворений,

Давным-давно рассыпались вы в прах,

Как ветки облетевшие сирени.

Вы в той стране, где нет готовых форм,

Где всё разъято, смешано, разбито,

Где вместо неба – лишь могильный холм

И неподвижна лунная орбита.

В 1955 году у Заболоцкого случился первый инфаркт. Жена преданно ухаживала за ним. А в 1956 году случилось то, чего Заболоцкий никак не ожидал: от него ушла жена. Екатерина Васильевна ушла к писателю и известному сердцееду, их соседу Василию Гроссману. Вот как описал эту семейную трагедию Николай Чуковский, близко знавший Заболоцкого:

«В эти годы я близко наблюдал их семейную жизнь. Я сказал бы, что в преданности и покорности Катерины Васильевны было даже что-то чрезмерное. Николай Алексеевич всегда оставался абсолютным хозяином и господином у себя в доме. Все вопросы, связанные с жизнью семьи, кроме мельчайших, решались им единолично.. Она никогда не спорила с ним, не упрекала его – даже когда он выпивал лишнее, что с ним порой случалось. Спорить с ним было нелегко,.. И она не спорила… И вдруг она ушла от него к другому.

Нельзя передать его удивления, обиды и горя.. Он знал все поступки, которые она могла совершить, и вдруг в сорок девять лет она совершила поступок, абсолютно им непредвиденный. Он удивился бы меньше, если бы она проглотила автобус или стала изрыгать пламя, как дракон.

Но когда очевидность сделалась несомненной, удивление сменилось обидой. Впрочем, обида – слишком слабое слово. Он был предан, оскорблен и унижен. А человек он был самолюбивый и гордый. Бедствия, которые он претерпевал до тех пор, – нищета, заключение, не задевали его гордости, потому что были проявлением сил, совершенно ему посторонних… Ему нужно было немедленно доказать всем и самому себе, что он не унижен,.. Нужно жениться. Немедленно. И так, чтобы об этом узнали все. Он позвонил одной женщине, одинокой, которую знал мало и поверхностно, и по телефону предложил ей выйти за него замуж. Она сразу согласилась.

Для начала супружеской жизни он решил поехать с ней в Малеевку в Дом творчества. В Малеевке жило много литераторов, и поэтому нельзя было выдумать лучшего средства, чтобы о новом его браке стало известно всем. Подавая в Литфонд заявление с просьбой выдать ему две путевки, он вдруг забыл фамилию своей новой жены и написал ее неправильно..»

Сохранилось от того времени одно его стихотворение, о котором до сих пор спорят искусствоведы, кому же оно посвящено? Его жене или же этой новой женщине. Оно полно восторга и страсти:

Однако совместная жизнь с новой женой не задалась с самого начала. Н. Чуковский продолжал вспоминать: «Через полтора месяца они вернулись из Малеевки в Москву и поселились на квартире у Николая Алексеевича.. Николай Алексеевич позвонил мне и очень просил прийти. Я понял, что он чувствует необходимость как-то связать новую жену с прежними знакомыми, и вечером пришел. В квартире все было как при Екатерине Васильевне, ни одна вещь не сдвинулась с места, стало только неряшливее. Печать запустения лежала на этом доме. Новая хозяйка показалась мне удрученной и растерянной… Николай Алексеевич тоже был весь вечер напряженным, нервным, неестественным. По-видимому, вся эта демонстрация своей новой жизни была ему крайне тяжела. Я высидел у него необходимое время и поспешил уйти. Через несколько дней его новая подруга уехала от него в свою прежнюю комнату, и больше они не встречались…»

Шло время, Заболоцкий продолжал жить один – с взрослым сыном и почти взрослой дочерью, – очень много работал, казался спокойным. Он решил остаться в Тарусе на весь сентябрь; с увлечением переводил сербский эпос, был здоров, весел и хотел вернуться в город как можно позже, и вдруг, еще летом Н. Чуковскому пришло известие, что Заболоцкий в Москве, у себя на квартире, и к нему вернулась Катерина Васильевна.

Воспоминания Н. Чуковского: «Он пережил уход Катерины Васильевны. Но пережить ее возвращения он не мог… Трудно сказать, как он поступил бы дальше, если бы был в состоянии распоряжаться собой. Мы этого не знаем и никогда не узнаем, потому что сердце его не выдержало и его свалил инфаркт… После инфаркта он прожил еще полтора месяца. Состояние его было тяжелым, но не казалось безнадежным. По-видимому, только он один и понимал, что скоро умрет. Все свои усилия после инфаркта – а он не позволял душе лениться! – он направил на то, чтобы привести свои дела в окончательный порядок. Со свойственной ему аккуратностью он составил полный список своих стихотворений, которые считал достойными печати. Он написал завещание, в котором запретил печатать стихотворения, не попавшие в этот список. Завещание это подписано 8 октября 1958 года, за несколько дней до смерти. Ему нужно было лежать, а он пошел в ванную комнату, чтобы почистить зубы. Не дойдя до ванной, он упал и умер».

Это случилось 14 октября 1958 года. В 1963 году этот неординарный человек и великий поэт был реабилитирован и освобожден ото всех обвинений.

Есть стихотворения, которые следуют за нами с нашего советского детства, они всегда живут где-то на задворках памяти, и мы как вечную эстафету передаем их нашим детям..

Или такие:

Это творения Сергея Михалкова (1913—2009 гг.), а еще он написал знаменитого «Дядю Степу», три варианта нашего гимна, надпись на могиле неизвестного солдата, и около 200 басен и множество стихотворений, сценариев и пьес. Сценарий к любимому всеми советскому фильму «Три плюс два» тоже он написал..

Сергей Михалков родился 13 марта 1913 года в Москве. По отцовской линии он происходил из старинного дворянского рода Михалковых. Кроме Сергея, в семье воспитывались еще два мальчика: Михаил и Александр. Писать стихи Сергей начал уже в 9 лет. В начале он получил домашнее образование, в семье была гувернантка, но позднее, пошел в школу. Благодаря знаниям, которые он почерпнул от гувернантки, Михалков попал сразу в 4 класс. Поначалу учеба складывалась сложно. Сверстники издевались над будущим писателем, дразнили его за благородные манеры и в особенности за речь: юноша сильно заикался. Однако не прошло и года как ему удалось наладить отношение практически со всеми одноклассниками. Благодаря дружелюбному, веселому нраву, он сумел найти общий язык даже со своими обидчиками.

Затем Сергей вместе с родителями переселился в Ставропольский край. Там, в 1928 году, было опубликовано первое стихотворение Сергея Михалкова. Окончив школу, юный поэт возвратился в столицу. Он работал в нескольких местах до тех пор, пока, наконец, не стал внештатным сотрудником газеты «Известия».

К середине 30-х в стране объявили конкурс на лучшую пионерскую песню, и предложили Михалкову принять в нем участие. Сергей с детства был очень ответственным, поэтому, чтобы проникнуться атмосферой, он нашел себе работу вожатого в пионерском лагере и с головой окунулся в детскую среду.

Набравшись опыта, талантливый литератор выдает «на гора» несколько стихотворений на тему пионерии, а вскоре к нему пришла идея написания целой поэмы для детей, которую бы с удовольствием читали малыши разного возраста. Результатом этого стала поэма «Дядя Степа», одно из самых любимых детворой произведений:

А в 1936 году газета «Известия» напечатала стих Михалкова «Светлана». Вначале автор дал ему название «Колыбельная», но потом переименовал, чтобы оно пришлось по душе девушке, в чью честь его написал. Девушка равнодушно отнеслась к этому посланию, в отличие от Сталина, у которого подрастала любимая дочь по имени Светлана. Говорили, что вождю всех народов понравилось это произведение и он проникся уважением к автору.

В эти годы Сергей Михалков начал учебу в Литературном институте, а уже в 1937 году стал членом «Союза писателей СССР». В 1939 году он получил высшую награду СССР – орден Ленина.

Сергей женился на Наталье Кончаловской, дочери художника Петра Кончаловского и внучке великого русского художника Василия Сурикова. Сергей был так сильно влюблен, что не посмотрел на разницу в возрасте в десять лет и на наличие у невесты дочери от первого брака. Наталья долго сомневалась из-за разницы в возрасте, думая, что это лишь краткое увлечение пылкого юноши. Но, Сергей смог ее убедить, и она дала согласие выйти за замуж.

Они прожили вместе 53 года, в этом браке родились два сына – Андрей Кончаловский и Никита Михалков. Андрей стал известным режиссером и сценаристом, носит звание Народного артиста. Никита еще больше прославился как актер, сценарист и режиссер, имеет аналогичное звание. В 1988 году жена Сергея Михалкова умерла.

Спустя 9 лет после смерти Натальи Сергей Владимирович снова женился на Юлии Субботиной, дочери академика Субботина. Писатель был старше своей избранницы на 48 лет, но это не стало помехой супружескому счастью. Этот брак длился до самой смерти Михалкова.

Когда началась Великая Отечественная война, Сергей работал военным корреспондентом. Он работал на Южном фронте в красноармейской газете «Во славу Родины», затем в газете «Сталинский сокол». Поднимал дух солдат своими очерками, заметками, политическими стихами, подписями под карикатурами, юмористическими рассказами. «Мне никогда не забыть морозной ночи на полевом аэродроме, когда я с непередаваемым волнением провожал на боевое задание летчиков Северо-западного фронта, – вспоминал Сергей Владимирович. – На борт самолетов погружали пачки листовок… Это были мои стихотворные послания к нашим партизанам, в которых я стремился ободрить и призвать к беспощадной борьбе русских людей на оккупированной территории. Помню заголовки листовок: «Пусть не дрогнет твоя рука!», «Ты победишь!», «Не быть России покоренной!» Из этих военных стихотворений родилась впоследствии в 1944 году «Быль для детей».

Сергей Владимирович участвовал в обороне Севастополя, Одессы, получил ранение и был контужен, но остался в живых. Награжден боевым орденом и медалями. Война со всеми присущими ей ужасами и противоречиями произвела на Михалкова сильнейшее впечатление. Под влиянием героических и одновременно трагических событий он написал два сценария для кинофильмов. Первый получил название «Бой под Соколом», второй – «Боевые подруги». Последний был встречен с большим энтузиазмом. За эту талантливую работу Михалков в 1942 получил Сталинскую премию.

Прочитав стихи Михалкова, Алексей Толстой посоветовал: «Те твои стихи, в которых ты идешь от фольклора, от народного юмора, тебе лучше всего удаются… Попробуй писать басни». Совет упал на благодатную почву, вскоре была написаны первые басни: «Лиса и бобер», «Слон-живописец» и дело пошло. Спустя некоторое время абитуриенты театральных вузов наравне с традиционными баснями Крылова стали читать на вступительных экзаменах и басни Михалкова.

В 1943 году правительство СССР принимает решение о смене старого гимна «Интернационал». Основой музыки послужил «Гимн партии большевиков» А. В. Александрова. К созданию текста нового гимна были привлечены многие известные поэты. По итогам конкурса лучшим был признан текст Сергея Михалкова, написанный в соавторстве с поэтом Габриэлем Эль-Регистаном. Первое исполнение Государственного гимна СССР по Всесоюзному радио состоялось в новогоднюю ночь 1 января 1944 года. После смерти И. В. Сталина и в особенности после XX съезда КПСС в 1955—1977 годах гимн исполнялся без слов, так как содержал в тексте имя Сталина.

27 мая 1977 года, в преддверии принятия новой Конституции СССР, Президиум Верховного Совета СССР утвердил подготовленную Сергеем Михалковым вторую редакцию текста Государственного Гимна СССР, в которой отсутствует упоминание имени Сталина и сделан акцент на коммунистическом строительстве.

В 2000 году началась работа по принятию нового Гимна Российской Федерации. 20 декабря 2000 года новый гимн на старую мелодию Александрова стал государственным символом Российской Федерации, новые законы о госсимволике были приняты обеими палатами российского парламента и подписаны президентом. При их обсуждении в Госдуме предложение принять в качестве российского гимна музыку гимна СССР вызвало резкое неприятие некоторых отдельных депутатов, но решение было принято большинством. 30 декабря 2000 года президент В. В. Путин утвердил текст Государственного гимна России на стихи Сергея Михалкова. Поэт сказал в интервью: «То, что я сейчас написал, – это близко моему сердцу», так как я стремился сочинить «гимн православной страны».

Рассказывают, что после утверждения очередной редакции гимна в гостиничном лифте столкнулись С. Михалков и Е. Евтушенко. Разобиженный тем, что его вариант отклонили, Е. Евтушенко всю дорогу до этажа С. Михалкова доставал его словами, что гимн его «плохой». На что С. Михалков молчал, а, выходя, произнес: «Плохой, не плохой – а слушать стоя будешь!» (Дмитрий Масин, 14 марта 2019).

В 1947 Михалков отправился в путешествие вокруг Европы, после которого вышла в свет книга в соавторстве со Львом Кассилем «Европа слева». В период после войны писатель создал немало пьес для детских театров и мультфильмов. В 1962 году он стал организатором сатирического журнала «Фитиль», для которого писал сценарии к отдельным эпизодам.

Карьера писателя стремительно развивалась и не только в литературной среде, но и в общественно-политической. Вскоре он стал председателем Союза писателей РСФСР, депутатом Верховного Совета СССР (1970—1989), академиком Российской Академии образования, членом комиссии по вопросам Государственной премии. Однако литературная деятельность оставалась на первом месте.

По подсчетам, проведенным в 2008 году, произведения Михалкова были настолько популярны, что тираж составлял 300 млн. В том же году за выдающиеся литературные заслуги Михалков был награжден орденом Святого апостола Андрея Первозванного.

Наверное, чтобы творить для детей, творить так, чтобы они воспринимали тебя как своего и строчки твоих стихов были им абсолютно близки и понятны, в душе нужно всегда оставаться немного ребенком. По воспоминаниям родных поэта, все так и было. Первая жена Сергея Владимировича Наталья Кончаловская часто повторяла: «Серёже всегда 13 лет». И действительно, окружающих поражал, а порой и обескураживал его по-детски непосредственный взгляд на мир.

«Его детскость, наивность поражали меня всегда, – вспоминал внук Егор. – У меня порой в голове не укладывалось, как человек, который смотрит на мир глазами подростка, может быть депутатом, автором гимна, обладателем множества регалий».

Вокруг Сергея Владимировича всегда хватало завистников и недоброжелателей. Его обвиняли в приспособленчестве, в творческой серости, в том, что весь его талант заключается лишь в умении дружить с властью, пренебрежительно называли «гимнюком». Но Сергей Владимирович к этому злопыхательству относился философски. Никита Михалков вспоминал, что однажды в архиве отца он нашёл стихи, которые его поразили:

«Ему был 31 год, когда он написал эти строки. Отец никогда не врал, хотя допускаю, что порой лукавил, поскольку жизнь была разная. Но по большому счёту он реально верил в то, что говорил. Да, он был царедворцем. Но для него власть была крестом, а не мечтой. Он любил награды, надевал их, говоря: „Лучше на груди, чем на подушке впереди“. Когда в новые времена отца пытались укорить, что он комфортно чувствовал себя при любых правителях, он ответил: „Волга течёт при всех режимах“. И ещё любил повторять: „От службы не отказывайся, на службу не напрашивайся“. Этим его девизом я руководствуюсь и по сей день» (Н.С.Михалков).

Вместе с тем в жизни Сергея Владимировича было множество тех людей, кто был ему очень благодарен за его неравнодушие и обострённое чувство справедливости. Он помогал всем, к кому не испытывал личной неприязни, и при этом терпеть не мог, когда его пытались благодарить. Более того, он напрочь забывал, кому и чем помог. И это порой становилось причиной нелепых и курьёзных ситуаций.

Писательница Виктория Токарева вспоминала: «Мы познакомились с Сергеем Владимировичем, когда мне было 24 года, а ему 49. Помню, что Михалков всегда был по горло завален чужими поручениями: давал квартиры, устраивал на работу, клал в больницы, извлекал из тюрьмы, останавливал разгромные публикации. И когда однажды приехал в Лондон, то устроил там какого-то англичанина на лондонское телевидение. Однажды я заметила: «Вас просто растаскивают на части. Зачем вам это? – Ус-страиваю свою загробную жизнь». «В каком смысле?» – не поняла я. «Там стоят весы. Надо, чтобы добро перевешивало. Вот я и кидаю на весы добрые дела», – отвечает. «Вы и тут хорошо живёте, и там хотите устроиться. Хитрый». «К-конечно!» – согласился Сергей Владимирович.

Михалков был главным редактором сатирического киножурнала «Фитиль». В «Фитиле» работали редакторы. Я помню Валентина Полонского. Это был нежный человек, который тихо спивался. Михалков побывал у него в гостях. Потом сказал мне с грустью: «В полу щели, по ногам дует, с потолка каплет. Ну какую работу я могу с него спрашивать, если он живёт в таких условиях? Прежде чем требовать, надо обеспечить человеку нормальную жизнь». И выбил Полонскому квартиру. Я была поражена: за всю мою жизнь ни один начальник не интересовался тем, в каких условиях проживает его подчинённый.. Сергей Михалков протянул мне руку, помог выжить в большом городе, поступить во ВГИК. Он подарил мне книгу с надписью: «Виктории Токаревой, которую я подтолкнул, и с тех пор она катится по наклонной плоскости вверх»».

Михалков жил во времена правления Николая II, Ленина, Сталина, Хрущёва и многих других. Однако на вопрос о том, с кем из исторических фигур ему было интереснее всего общаться, отвечал: «Со Сталиным».

«Уверенно могу сказать: самым значительным моментом моей жизни стало первое исполнение гимна СССР в 1943 г., – признавался Сергей Владимирович. – Хорошо помню торжественный приём по этому случаю в Большом театре. Как сидел за столом в окружении „живых портретов“: Сталина, Калинина, Молотова. После очередного тоста Сталин сказал мне: „Не пейте каждый раз до дна. С вами будет неинтересно разговаривать“. Мы просидели до пяти утра. Мне тогда было всего 30 лет, и, естественно, эта встреча, эти разговоры наложили серьёзный отпечаток и повлияли на мою судьбу».

«Меня как-то попросили сделать небольшой фильм про Сергея Владимировича, – рассказывает Егор Кончаловский. – Всё было готово, оставалось придумать название. Я попросил подсказки у деда. Он подумал и сказал: «Назови «Я был советским писателем»».

Сергея Михалкова не стало 27 августа 2009 года. Он умер в почтенном возрасте – 96 лет. Перед самой смертью он находился в трезвом уме и памяти, собрал родных, попрощался с ними и уснул. В последний момент он открыл глаза, и вполне осознанно сказал, что ему уже хватит, еще раз попрощался, и умер.

В Ленинграде ее называли блокадная мадонна. Все 900 дней блокады Ольга Бертгольц (1910 – 1975 г.г.) провела в этом голодающем и постепенно вымирающем городе. Ее голос знал в городе каждый, и ее стихи слушали все. Откуда брались у нее силы для творчества в это тяжелейшее время? Непонятно! Ведь знала она не понаслышке все невероятные тяготы, выносимые ленинградцами. Как и остальные в страшный мороз тащилась с саночками за водой, добывала дрова, топила буржуйку, стояла в очередях, чтобы получить убогую пайку хлеба. Убогую не только потому, что было его очень мало, но и муки в этом хлебе было немного, ее дополняли странными блокадными заменителями. Уже через несколько блокадных месяцев похоронила горячо любимого мужа, погибшего от дистрофии.

Но душа ее пела, пела песни скорбные и печальные, гордые и несгибаемые. Песни, которые были сильнее смерти. Ленинградцы включали радио и каждый день ждали ее выступлений. И она читала свои стихи голосом, полным муки и страданий, но одновременно силы и отваги. И слушавшие ее расправляли плечи и становились сильнее. Многим она спасла жизнь в эти страшные годы.

В войну Берггольц превратилась в символ непокорённого Ленинграда. В конце июня 1941 года ее направили на работу в Радиокомитет, и уже в августе состоялось ее первое выступление у микрофона. «Я говорю с тобой под свист снарядов…»

20 ноября последнее понижение продовольственных норм: рабочим – 250 граммов хлеба. Служащим, иждивенцам и детям до двенадцати лет – 125 граммов. Однажды Ольга шла по заснеженным улицам на работу. Она обессиленная падала, вставала, снова падала. И вдруг услышала свой голос – обращение к ленинградцам. Передавали вчерашнюю запись. И она поднялась и пошла. Ведь ее радиопередач ждали блокадники.

Хотя к началу войны Ольге было всего 30 лет, но много тяжелого ей пришлось уже пережить. Мало кто знал, какие страдания пришлось испытать лично ей на своем жизненном пути. Вышла замуж она 18 лет за известного поэта Бориса Корнилова, автора стихов к песням, которые распевала тогда вся страна: «Нас утро встречает прохладой..», «Не спи, вставай, кудрявая..» У них родилась дочь Ирочка, которая умерла в 7 лет от осложнения на сердце после тяжелой ангины. Этот союз распался. В 1930 году Ольга выходит замуж снова за своего однокурсника Николая Молчанова, а вскоре родила еще дочку- Майю, которая через год умерла.

Ее первый муж Борис Корнилов был осужден как как участник антисоветской троцкистской организации и 20 февраля 1938 года расстрелян. Посмертно реабилитирован 5 января 1957 года «за отсутствием состава преступления». В том же 1938 году Ольгу Берггольц обвинили как «участницу троцкистско-зиновьевской организации» и отправили в тюрьму. В заключении она провела 171 день. Ее оговорил задержанный ранее бывший друг Дьяконов. Говорят, что беременную Ольгу допрашивали «с пристрастием» и в результате она в камере родила мертвого ребенка.

В это дело вмешался А. Фадеев. Он был знаменитым писателем и к тому же возглавлял Союз писателей. К нему, рослому, видному, способному на опрометчивый поступок, но абсолютно верному власти, благоволил сам Сталин. Позже Ольга узнала, что Фадеев обивал ради нее все пороги, ходил в НКВД, ручался своим партбилетом, говорил, что дойдет до самого «хозяина»…

И колеса следствия закрутились назад: в деле появилась запись, что признание Берггольц сделано под давлением, – об этом-де говорит то, что после допроса у подследственной случился выкидыш… В голосе следователя зазвучали заискивающие, извиняющиеся нотки, дело закрыли. 2 июля 1938 года постановлением Управления НКВД ЛО следственное дело по обвинению О. Б. за недоказанностью состава преступления производством прекращено.

Ольга Берггольц была освобождена 3 июля 1939 года и впоследствии полностью реабилитирована. Вскоре после освобождения она вспоминала: «Вынули душу, копались в ней вонючими пальцами, плевали в неё, гадили, потом сунули обратно и говорят: живи!» Она всей душой возненавидела своих мучителей, однако веру и любовь к Сталину сохранила. И после своего освобождения неоднократно в различных аудиториях выступала с лекциями о Сталине. Близкие и друзья знали о ее пристрастии к алкоголю, и возможно, что эта пагубная привычка совсем загубила бы ее талант, если бы не случилась война и блокада Ленинграда.

В блокаду Ольга Берггольц превратилась в живой символ Ленинграда, и эта ее слава не была связана ни с премиями, ни с орденами, ни с тиражами. Всю блокаду в насквозь промерзшем, умирающем от истощения, заваленном трупами городе раздавался ее голос. Висящие на улицах черные тарелки репродукторов не выключались никогда, и ее стихи звучали, когда обессиленные люди спускались к замерзшей Неве за водой, во время артобстрелов, в самые тяжелые блокадные дни, когда дневную хлебную пайку иждивенцев урезали до 125 грамм. Ее голос был с Ленинградом всю войну, и она стала олицетворением стойкости и победы: узнав, что такси заказывают для Ольги Федоровны Берггольц и сейчас она разговаривает с ней самой, девушка-диспетчер ойкнула от неожиданности и пропищала что-то восторженное.

И день за днем, месяц за месяцем, год за годом слышали ленинградцы вдохновенные стихи Ольги Бертгольц:

Казалось бы воздвигла она в эти скорбные дни памятник себе нерукотворный. И после окончания блокады и Отечественной войны, должна была купаться в лучах славы и почета. Но нет! Несмотря на все заслуги поэтессы в блокадном Ленинграде, в конце мая 1945 года на Х пленуме Союза писателей СССР ее творчество подвергли критике. Александр Прокофьев тогда заявил: «Я хочу сказать, что Берггольц, как и некоторые другие поэты, заставила звучать в стихах исключительно тему страдания, связанную с бесчисленными бедствиями граждан осаждённого города». Ведь после войны о потерях и страданиях старались не говорить, замалчивалась даже цифра погибших во время войны. Нужны были только реляции и произведения о победах. На эту критику Берггольц ответила стихами:

В послевоенные годы выходит книга Берггольц «Говорит Ленинград» о работе на радио во время войны. Также она написала пьесу «Они жили в Ленинграде», поставленную в театре Александра Таирова. В 1948 году в Москве выходит «Избранное», а спустя 10 лет собрание сочинений в двух томах.

В 1950 году в журнале «Знамя» было опубликовано стихотворное произведение Ольги Берггольц – поэма «Первороссийск», через год отмеченная Сталинской премией. В 1952 году – цикл стихов о Сталинграде. После командировки в Севастополь она создала трагедию «Верность» (1954). Вершиной творчества Берггольц считается прозаическая книга «Дневные звёзды» (1959), позволяющая понять и почувствовать «биографию века», судьбу поколения.

Своего третьего мужа, Г. П. Макогоненко, она встретила еще в блокадном Ленинграде, но поженились они после войны. Махагоненко, ставший после войны профессором кафедры русской литературы ЛГУ, первое время жену очень любил, но постепенно отношения стали разлаживаться. Возможно причиной стало пагубное пристрастие Бертгольц к алкоголю, которое вернулось к ней после войны. Ольга очень переживала этот разлад с мужем:

В 1962 году Махагоненко все-таки оставил Ольгу, и в последние годы жизни она жила одна. Часто приходила на Пискаревское кладбище, как приходят на могилу к своим родным. Ведь она была всем там лежащим самая родная, как и они ей. Они были ее детьми, погибшими детьми в блокадные годы. На кладбище у нее сразу сложились строки, которые были позднее высечены на Мемориальной стене Пискарёвского кладбища, где похоронены около 470 тысяч жителей и защитников города:

Она мечтала, и не раз просила, чтобы ее похоронили на этом кладбище, но ей в этом было отказано. По распоряжению властей ее похоронили на Волковом кладбище, в академическом ряду среди знаменитых писателей и критиков. В 1994 году, посмертно, Ольге Бертгольц было присвоено звание почётного гражданина Санкт-Петербурга.

Сталин давно умер, но именно о нем хочется сказать, что и сегодня он – живее всех живых. И это несмотря на обвинения Хрущева в культе личности, несмотря на то, что мертвое его тело было выброшено из мавзолея, несмотря на все разоблачения наших демократов и либералов. Когда начали уличать Сталина в каких-то огромных, нечеловеческих репрессиях, то народ замолчал и задумался, но интуитивно эти домыслы отмел, и все вернулось на круги свои.

В 21-м веке уважение и даже преклонение перед личностью Сталина стали вновь в народе доминировать. Похоже, что наши демократы и либералы локти себе кусают, как же так, старались-старались, и все впустую! И это несмотря на то, что уже немногие сталинские времена помнят и все-таки остались в закромах памяти, почти что в подсознании впечатление о силе, мощи, необыкновенной мудрости этого человека.

Описывая историю жизни выдающихся людей 20-го века, удивляешься тому, что наша творческая интеллигенция, эмигрировавшая из России в годы ленинского террора, в сталинские времена стала постепенно в страну возвращаться. Сочувствовавший идеям революции и способствовавший ее наступлению всемирно известный писатель Максим Горький, наблюдая послереволюционные деяния ленинской гвардии, с ужасом от большевиков отшатнулся. Он покинул Россию и поселился в Италии. Однако приехав в Россию в 1928 году, Горький увидел совсем иную страну, руководимую Сталиным, преисполнился уважения к вождю и стал его верным другом и последователем. И в 1932 году окончательно вернулся в сталинский СССР, возглавил Союз писателей и стал основателем социалистического реализма.

Личным другом Сталина стал дворянин, граф и великий писатель Алексей Толстой, который тоже вернулся в Россию в 1923 году, несмотря на все «страшилки» друзей-эмигрантов. О вожде он отзывался так: «Я восхищен Сталиным и все больше проникаюсь к нему чувством огромного уважения. Мои личные беседы со Сталиным убедили меня в том, что это человек исключительно прямолинейный».

Поддержку Сталина ощущал писатель М. Булгаков, который в критических ситуациях обращался к нему лично и всегда получал помощь. И даже приговор Мандельштаму, был смягчен, благодаря заступничеству Сталина. Репрессиям и тюремному заключению подверглись Николай Заболоцкий и Ольга Бертгольц, они возненавидели своих тюремщиков, но светлого образа Сталина это почему-то не коснулось. Оба продолжали отзываться о нем с огромным уважением. Шолохова возмутило то, как проходила коллективизация на Дону, однако он, тоже, в первую очередь, за помощью и заступничеством обратился к Сталину, считая его справедливым и мудрым правителем. Александр Фадеев Сталина просто боготворил. Неужели же все эти высокого полета интеллектуалы просто лгали и льстили? Вряд ли, ведь могли же они не возвращаться в Россию или же уехать снова за границу. Сам Сталин предлагал Булгакову уехать за границу, когда тот попросил содействия, но тот оставить Родину отказался.

Эмигрант Иван Бунин, ненавидевший большевизм, сам себе удивляясь, писал в дневнике в дни Тегеранского совещания: «Нет, вы подумайте, до чего дошло – Сталин летит в Персию, а я дрожу, чтобы с ним не дай Бог чего в дороге не случилось». Неужели и эти слова – ложь? Хотя, чего Бунину было бояться, он ведь находился в эмиграции, в Париже?

Что же такое было в Сталине, что несмотря на проводимую им жесткую внутреннюю и внешнюю политику, он вызывал всеобщее уважение и даже восхищение? Возможно, что объяснение этому мы можем найти в книге наших современников, Сергея Магнитова и Олега Матвейчева «Контрреволюционер Сталин» (2023).

Сталин фигура сложная, даже загадочная. Он внешне позиционировал себя как последовательный марксист-ленинист, претворяющий эти идеи в жизнь. А на деле не ладил с Лениным, а после его смерти постепенно оттеснил в сторону ленинскую гвардию и стал строить страну исходя из собственных убеждений, очень далеких от марксизма-ленинизма. Есть свидетельство Суслова, идеолога позднего Советского Союза, который прекрасно знал в молодости Сталина и общался с ним. Суслова поразило то, о чём он и написал, что у Сталина к Ленину было враждебное отношение. Он предполагал, исходя из курса истории ВКП (б), что Сталин – это продолжатель дела Ленина, но на деле оказалось не так.

Действительно, в своих выступлениях и статьях Сталин всегда возвеличивал своего предшественника и объявлял себя лишь скромным «продолжателем дела Ленина». Свою же роль описывал всего лишь как преемника и охранителя, стоящего на страже, чтобы созданное Лениным не разрушили. Эта скромность Сталина несомненно является свидетельством большой, по-настоящему великой внутренней силы, скромность, которая всегда есть признак великих людей.

В истории СССР каждый последующий властитель обливал грязью предыдущего – Хрущев- Сталина, Брежнев – Хрущева, Ельцин – Горбачева. Мы видим только несколько исключений за всю российскую историю. Например, тот же Путин не дает растерзать память Ельцина, причем мы все прекрасно понимаем, кто такой Ельцин, какова его роль в судьбе России. Тем не менее Путин не хочет продолжать эту традицию оплевывания. Нужно, чтобы мы уважали сами себя. Ельцин – это мы – в тот момент, опустившиеся, заблудшие. Был у нас такой период, и мы сами должны из него уроки извлекать, а не искать виновных.

После большевистского переворота в октябре 1917 Ленин точно также как многие другие, оплевывал Российскую империю, которая была объявлена отсталой и убогой. Он положил все сила на ее разрушение, а также на физическое уничтожение мыслящего слоя России – ее интеллигенции, дворянства, священников и купечества. Они были объявлены контрреволюционными классами и подлежали полному уничтожения. Ленин и Троцкий вогнали процветающую Россию в полную разруху, а ее оставшееся население в голод и вынуждены были отступить, то есть объявили НЭП. Между тем Ленин стал сдавать, застарелый сифилис разрушал его организм, и с 1922 года он большую часть времени находился на лечении в Горках.

Сталин в результате интенсивной внутрипартийной борьбы сумел сместить Троцкого с ведущей роли и выслал его из страны. Троцкий в те годы пользовался огромным влиянием, его статус был даже больше, чем у Ленина. Он был лидером III Интернационала и воспринимался внешним миром, как вождь Мировой Революции, тогда как Ленин считался теоретиком и вождем революции Русской.

Почему же Троцкий, имея почти полную власть, проиграл Сталину, у которого власти, по меркам Троцкого, просто не было. Высказывается точка зрения, что причиной этому стала судьба царского золота, 640 тонн которого в Казани отвоевал и передал Колчаку Каппель. Каппель за золото получил от Колчака генеральское звание. Золото стало обменным ресурсом для Колчака. Но после неудачных сделок, потерь, воровства чехов и дележа золота с большевиками, значительная часть золота попала под контроль Троцкого, который распорядился им довольно подозрительно. Он провёл решение о покупке паровозов в Англии и Швеции, отдав им почти сразу 200 миллионов золотом.

По тем временам – огромная сумма, четверть бюджета страны. До сих пор сделка замалчивается. Она была завершена в 1927 году, то есть в момент опалы Троцкого. Формально этим занимался некий Ломоносов с полномочиями от Совнаркома по закупкам за границей. Для Троцкого переправка золота за рубеж под любыми предлогами была делом важным и принципиальным.

По-другому действовал Сталин. Вот информация из Википедии, которая при всех сомнениях имеет многие подтверждения (например, оплата золотом ленд-лиза в войну): «С приходом к власти Сталина золотой запас СССР стал быстро расти, и к 1941 году составил 2800 тонн, достигнув исторического максимума. Вторая мировая война и ускоренное восстановление страны после неё существенно этот запас истощили, однако далее он вновь стал расти, составив к моменту смерти Сталина в 1953 году 2500 тонн». Это показывает метод Сталина действовать в борьбе на контрасте: Троцкий выводит русское золото, я – накапливаю.

Еще один важнейший вопрос, по которому произошло размежевание Сталина и Троцкого – это вопрос о сохранении России или же об отдаче ее в горнило мирового путча. Сталин стоял на первом, а Ленин, Троцкий, Зиновьев, Каменев и Бухарин были убежденными сторонниками мировой революции. Взяв власть в свои руки, Сталин повел страну совсем не в том направлении, куда указывали эти деятели, а вместо этого стал возрождать и усиливать Российскую державу.

Показателен в этом смысле и вопрос о создании СССР в 1922 году. Советский Союз, конечно, появился не на пустом месте, а на огромной российской территории, заселенной народами, которые многие годы жили в едином Отечестве. И создавали это Отечество не коммунисты, а русские князья, цари и императоры. Российская империя была сверхдержавой и под закат своего существования входила в пятёрку самых могущественных стран. Таким образом, СССР – это не особая страна, а та же Россия, только с отличной от предыдущих властей идеологией.

С августа 1922 года в Кремле начала работать комиссия, которая должна была определить общее будущее разобщенных советских республик. Председательствовал Иосиф Сталин – нарком по делам национальностей. Он выступал за вхождение всех республик в состав РСФСР на правах автономии. Однако ярым противником автономизации оказался Ленин, он даже обвинил Сталина в «великорусском шовинизме». Ленин предлагал создать «новый уровень» федерации, в котором РСФСР будет формально иметь равные права с другими республиками, имевшими к 1922 году независимый статус. Несмотря на скверное самочувствие, в этом вопросе Ленин оставался непреклонным. Границы между республиками им «нарезались» порой весьма произвольно. Судьбу спорных территорий Ленин старался решать как можно быстрее, чтобы прекратить распри. Вот таким волюнтаристским решением Ленина Донбасс и Харьков оказались частью Украины еще в 1918 году.

18 ноября в «Правде» вышло программное интервью Сталина, в котором он объявил об образовании СССР. Можно сказать, что это было возвращение к старому, к «тюрьме народов», как после февраля 1917 называли Россию революционеры. Вместе с тем в сталинской итоговой Декларации об образовании СССР за каждой республикой признавалось право о выходе из Союза. Впрочем, этим правом никто не воспользовался вплоть до 1991 года.

30 декабря 1922 года представители четырех республик в московском Большом театре открыли I Всесоюзный съезд Cоветов. Ленин по болезни на съезде не присутствовал, но его избрали почетным председателем, а с докладом об образовании Союза Советских Социалистических республик выступил Сталин, подчеркнувший, что советская власть «становится серьезной международной силой».

До сих пор отечественные и западные аналитики поражаются невероятной результативности сталинской экономики в СССР. Они задаются вопросом, как это было возможно? В ХХ веке самый большой в мире рост национальной экономики на протяжении более чем 20 лет был достигнут именно в нашей стране в 1929—1955 годах (за вычетом четырех военных лет).

Строительство «социализма» Сталин осуществлял не согласно учению Адама Смита, а взял основные идеи у экономиста Баллода, который не к марксистской традиции. Согласно Баллоду не отрицается государство, напротив, оно является основным управленческим механизмом и организует всю экономику. А в традиции Адама Смита, в традиции глобализма, государство, как выразился один американский деятель, «должно быть таким маленьким, чтобы его можно было утопить в ванной».

В отличие от Маркса и Ленина, которые были материалистами (бытие определяет сознание), Сталин проявил себя как идеалист. Он был образованным человеком, обучался 11 лет в религиозных заведениях, в училище, а потом в семинарии, где учился на отлично. Обучение было строгим, Сталин вспоминал, что применялись прямо «иезуитские методы преподавания». Зато он выучил латынь и древнегреческий язык, прекрасно знал Библию, и следы этих познаний часто обнаруживались впоследствии в его речах и произведениях.

Сталин очень много читал, и классическую литературу и современную советскую. Многое в своей внутренней политике он почерпнул не у Маркса, а у Федора Достоевского. Помните, что писал Достоевский в «Братьях Карамазовых»: «Нынешний социализм в Европе, да и у нас, везде устраняет Христа и хлопочет прежде всего о хлебе, призывает науку и утверждает, что причиною всех бедствий человеческих одно – нищета, борьба за существование, „среда заела“»… «На это Христос отвечал: „не одним хлебом бывает жив человек“»… «Дьяволова идея могла подходить только к человеку-скоту»… «Если притом не будет жизни духовной, идеала Красоты, то затоскует человек, умрёт, с ума сойдёт, убьёт себя или пустится в языческие фантазии».

Вот на этом идеале, на жизни духовной и построил Сталин свою внутреннюю политику. Ему была важна идейная составляющая: рабочим говорили, что «рабочий класс – это гегемон истории, что наше государство – первое в мире государство рабочих и крестьян, которое, наконец-то, освободило нас от жёсткой эксплуатации, господствовавшей во времена царизма. Наши деды и прадеды были там рабами, а теперь свободный человек свободно трудится» и так далее. В реальности, понятное дело, крепостной крестьянин иной раз меньше работал, чем промышленный рабочий или тот же крестьянин за трудодни во времена Сталина.

При Сталине всячески поощрялось, как это раньше делала и церковь, безвозмездное дарение, героический самоотверженный труд, альтруистическое перевыполнение планов. Человек должен был продемонстрировать власть духа надо материей, покорить природу и самому быть непривязанным к материальному. Быть аскетом, как монах, помогать другим.

Там, где Маркс требует справедливого и эквивалентного обмена и оплаты за труд, уничтожение прибавочной стоимости, Сталин поощрял практику полного отчуждения этой прибавочной стоимости от её создателя в пользу коллектива, государства, общества. Покупай облигации, отдавай премии в фонд победы, ходи на субботники, жертвуй своим временем и жизнью, не прося ничего взамен! Сам Сталин дает пример со своей сталинской премией, взятой из его личных доходов… Ведь известно, что источником денег на премии являлись гонорары за издания трудов Иосифа Виссарионовича Сталина, в том числе за рубежом. На премии шла также основная часть зарплаты этого «кровавого» и «антинародного» вождя.

Ленин заявлял, что марксизм – это материализм, и это преподавалось в советских школах и университетах. Но сталинская практика была в том, что материя презиралась в лучших религиозных и идеалистических традициях. Накапливать, жить в комфорте, гнаться за вещами при Сталине считалось неприемлемым и буржуазным. Торжество разнузданного идеализма и презрения ко всему материальному как синониму именно буржуазности!

А вот история из моей жизни. Мне пришлось долгое время жить и работать в Европе. Как-то мне задали там провокационный вопрос: «А сколько получает врач в СССР?». Тогда я ответила то, что думала (в лучших сталинских традициях): «В СССР было стыдно гоняться за высокой зарплатой. Мы искали работу, на которой могли принести больше пользы обществу!! А о деньгах и материальном у нас думать было совестно!» Мои европейские коллеги сильно удивились, стали переглядываться и повторять мои слова. Но мне почему-то показалось, что они меня зауважали..

Но почему же миллионы людей, которые прошли немилосердный трудовой путь во времена Сталина, не считали, что их кто-то эксплуатировал? А по отношению к Сталину про эксплуатацию язык у подавляющего большинства населения страны не поворачивался вовсе! В чём же дело? Ведь по всем показателям, труд по 14 часов часто без выходных (к примеру, в войну) можно назвать эксплуатацией. Да ещё и в 4 раза меньше зарплата, чем за аналогичный квалифицированный труд на Западе…

Возможно, что «чистые» экономисты вообще не поймут секретов Сталина.

Сталин победил, потому что мыслил другими категориями, где вместо денег были иные формы вознаграждения. Он перевел неэкономические формы жизни масс в общий экономический драйв.

Он сумел напитать идеями миллионы людей, которые сворачивали за это горы, идя на неслыханные жертвы, часто на призыв помочь стране отдавали последнее. Он построил страну с идеологической мотивацией, приобщил миллионы людей к святой миссии и сделал миллионы людей религиозными миссионерами! Потому что он знал – потребность человека, в особенности русского человека, в приобщении к Высокой Миссии. И Сталин не искал этой технологии у Маркса, он нашел её в истории России – которая от начала и до сего момента, всегда, непрерывно была мессианской и миссионерской.

Сталин понимал и то, что воину и рабочему у станка не всегда нужна правда, а нужна вера. Почти религиозная. В себя, в страну, в лидера, в победу, в детей, в Бога, наконец. Что движет воина вперед? Он последним сидит в окопе с пустым магазином – на него надвигается строй нацистов. Правда проста: он один против всех. Что следует из этой правды? Иди – сдавайся? Но с Верой он примыкает штык к винтовке, стискивает зубами последнюю гранату и выходит из окопа. Один против всех. И сеет ужас в сердцах противника. А это и есть победа. И высшая правда.

Сталин это понимал, как никто. И именно за эту веру и верность, доверие к нему лично он поднял бокал после войны за русского солдата, знаменитый «тост за русский народ». Казалось, что он сам до конца не понимал, откуда взялась эта несокрушимая воля и вера в русском народе. Как так: во время наших самых тяжких поражений, когда в любой западной стране народ повернул бы свой гнев против власти, русский народ, напротив, оказал власти абсолютное доверие?! Невероятно!

Сталин относился к марксизму-ленинизму как человек, который понимал, что это просто набор догм, идеологем, проповедей и так далее, которые действительно нужно знать и применять на всех съездах, митингах, в своих работах, так же как это делали раньше священники с цитатами из Святого Писания.

Сталин вынужден был в силу обстоятельств вести двойную игру, на миру оставаясь революционером, на деле реставратором державы, строителем новой страны. Для доказательства мы конечно можем привести пример решительного роспуска Коминтерна и отказ от Мировой Революции, по отношению к которой Русская революция Октября 1917 была лишь фрагментом, первым этапом.

Решающим аргументом в деле понимания Сталина как контрреволюционера может стать Троцкий. Он целую книгу об этом написал – «Преданная революция». Само название говорит о том, что Троцкий писал обвинение. Но если посмотреть на книгу нашими глазами – так эта книга, по сути, восхваление Сталина как консерватора и реставратора империи.

Многие скажут, что Советский Союз был замечательным государством, там были Гагарин, победа и т.д., но ведь это к Ленину не имело уже никакого отношения. Нужно смотреть до 1922 года, в каком состоянии он нам страну оставил, а это время, вообще-то говоря, НЭПа, когда Ленин отступил от своих планов и, по сути дела, сдался. Он сказал, что это временное отступление, но в любом случае, он сдался и пошел на сделку с нелюбимым им капитализмом, потому что, как оказалось, у него вообще не было рецепта, что делать дальше, он вообще не умел строить, а у Маркса про это тоже ничего не было сказано.

Ту великую империю, Советский Союз, с индустриализацией, с великой Победой над фашизмом, с полетом Гагарина в космос, с московским метро, со сталинскими высотками построил Сталин. Но во многом Сталин использовал наработки еще царского времени, но не разрушительных ленинских лет. Как раз Сталин большую часть своей жизни, по крайней мере в три раза больше, по сравнению с «разрушительной частью», потратил на создание новой империи, а не на разрушение предшествующей. Это совершенно два несопоставимых человека: Ленин в большей степени разрушитель, а Сталин в большей степени созидатель.

Кстати, ещё о различии Ленина и Сталина. Ленин всегда был тактиком, человеком, живущим в настоящем. В феврале 1917 года, он заявляет студентам, что мировую революцию увидит будущее поколение, а уже в «Апрельских тезисах» пишет о том, что актуальный лозунг: «вся власть Советам», то есть всё моментально меняет. После Корниловского мятежа берет курс на немедленное восстание. Ленин мог в воздухе переобуваться, в зависимости от меняющейся ситуации, за один день. «Carpe diem» (лови момент), – это то, что было у Ленина, да и вообще у всех революционеров.

Сталин же был стратегом. Многие его убеждения сложились ещё в детстве. Какие-то вещи, которые он закладывал, просуществовали десятилетиями. Например, строится метро в Москве – он думает и о том, что оно может послужить бомбоубежищем в будущей возможной войне. Делается атомная бомба – сразу закладывается её мирное использование, что будет потом мирный атом, атомные электростанции, атомные ледоколы.

В землеустройстве, в мелиорации, в картографии, строительство трансполярной магистрали, освоение Севера – это всё вещи, которые стратегически рассчитаны на десятилетия, если не на столетия вперед. У Сталина совершенно другое чувство истории, другой масштаб. И так же, как он смотрит в будущее, так же он строит мосты в прошлое. Не делает революции, а наоборот, заштопывает те исторические дыры, которые сделала революция. При Сталине Новый год опять начинают праздновать, вернули погоны в армию, вернули культ прежних исторических кумиров, того же Суворова, Минина и Пожарского, которых чтили в Российской империи и которых ненавидели большевики, произошла и реабилитация ненавистного Троцкому казачества…

Таким образом, он сделал всё, чтобы наполнить старые меха новым вином, наполнить традиции заново смыслом и вернуть огромное количество различных моментов, от которых Ленин, Троцкий, революционеры отказывались. Сталин принципиально – не революционер, а традиционалист. Если революция – это разрыв с предшествующей традицией, то Сталин – это принципиальный консерватор, он чтит, длит и уважает прошлое. Сталин видел всю ткань истории. Он прозревал историю далеко вглубь и, соответственно, также смотрел в будущее.

Троцкисты, как самые активные преемники марксизма, требовали тотального уничтожения политзаключённых, потому что они непригодны для мировой революции, они «клеймо» на лике СССР, они не станут атакующей силой пролетариата в деле мировой революции. Сталин же считал, что вместо расстрелов надо применять перевоспитание в трудовых лагерях.

Троцкистами само наличие ГУЛАГа рассматривалось как сталинская слабина, оппортунизм и отступничество от марксизма. Получается, при помощи ГУЛАГа Сталин спас миллионы наших соплеменников, даже своих идейных противников. И ввел идеи перевоспитания трудом – для этого произвёл грандиозное мировое шоу с Беломорканалом – старясь показать перевоспитавшиеся трудом массы заключенных, которые становились на Беломорканале истинными классовыми пролетариями и советскими людьми, отбрасывающими своё «прошлое». Трудившиеся на этой стройке были объединены не в привычные «зоновские» отряды, а в роты и «фаланги» со своими «штабами», благодарностями, грамотами, переходящими Красными знаменами и прочей атрибутикой, присущей скорее армии, чем тюрьме. Кстати, многие истории перевоспитания были реальными.

Здесь Сталин применил технику прагматического чуда – когда огромные массы людей из ничего, на болотах, в невероятно короткий срок своими руками создали грандиозное сооружение и увидели это чудо своими глазами. Вот ты гонял тачку с землей – а через полгода на этом месте корабль плывет! Это впечатляло всех в мире. Не только самих зеков. Срок для постройки канала был дан всего двадцать месяцев. В мае 1933 года канал действительно стал действующим водным путем СССР.

В системе Гулага были и «шарашки» – научные центры, созданные для ученых-заключенных. Это были закрытые КБ и НИИ в системе НКВД, где часть сотрудников была из числа осужденных. Такими учеными-заключенными стали, например, Королев и Туполев. Однако ни тот, ни другой никогда после смерти Сталина не отзывались о нем дурно – очевидно, осознав, что без прививки его железной дисциплины не достигли бы они своих заоблачных высот. Эти закрытые КБ и НИИ показали невероятную продуктивность. На основе «шарашек» стали создавать закрытые города, чтобы люди только и думали о работе, развивали свой интеллект ради достижения поставленной цели. Впервые стало ясно, что спрессованный интеллектуальный труд в борьбе за свободу дает удивительные результаты.

Многие века семейно-брачные отношения в России базировались на религиозных, прежде всего православных христианских ценностях. Перед Октябрьской революцией в стране преобладала крепкая семья и происходил демографический взрыв. Достаточно сказать, что с 1861 года, то есть с начала великих реформ императора Александра II, до 1917 года население страны увеличилось почти вдвое!

Однако после 1917 года большевики и Ленин заняли крайне революционную позицию по вопросу семьи, точнее, её разрушения. В 1920 году 24% московских студенток вообще не хотело создавать семьи. На замужних женщин и тем более домохозяек подчас смотрели косо, как на пережиток проклятого прошлого. Это привело к увеличению разводов и сокращению рождаемости.

Вот, например, декрет Владимирского совдепа «О раскрепощении женщин»

1. С 1 марта 1918 года в городе Владимире отменяется частное право на владение женщинами (брак отменен, как предрассудок старого капиталистического строя). Все женщины объявляются независимыми и свободными. Каждой девушке, не достигшей 18 лет, гарантируется полная неприкосновенность ее личности. «Комитет бдительности» и «Бюро свободной любви».

2. Каждый, кто оскорбит девушку бранным словом или попытается ее изнасиловать, будет осужден ревтрибуналом по всей строгости революционного времени.

3. Каждый изнасиловавший девушку, не достигшую 18 лет, будет рассматриваться как государственный преступник и будет осужден ревтрибуналом по всей строгости революционного времени.

4. Всякая девица, достигшая 18-летнего возраста, объявляется собственностью республики. Она обязана быть зарегистрирована в «Бюро свободной любви» при «Комитете бдительности» и иметь право выбирать себе среди мужчин от 19 лет до 50 временного сожителя-товарища.

Примечание. Согласия мужчины при этом не требуется. Мужчина, на которого пал выбор, не имеет права заявлять протест. Точно так же это право предоставляется и мужчинам при выборе среди девиц, достигших 18-летнего возраста.

5. Право выбора временного сожителя предоставляется один раз в месяц. «Бюро свободной любви» при этом пользуется автономией.

6. Все дети, рожденные от этих союзов, объявляются собственностью республики и передаются роженицами (матерями) в советские ясли, а по достижении 5 лет в детские «дома-коммуны». Во всех этих заведениях все дети содержатся и воспитываются за общественный счет.

Примечание. Таким образом, все дети, освобожденные от предрассудков семьи, получают хорошее образование и воспитание. Из них вырастет новое здоровое поколение борцов за «мировую революцию».

Совдеп города Владимира. 01.01.1918 г.

Можно привести и декрет Саратовского совдепа, который имеет некоторые разночтения с Владимирским, но, в общем, аналогичен ему. Эти декреты местных совдепов вводились пробно и в случае их провалов ответственность за них несли местные совдепы, а не Совнарком. Когда вышел такой декрет в Саратове, после его обнародования тысячи жителей города, прихватив с собой дочерей и жен, бежали в Тамбов, который не признавал советской власти, управлялся Временным исполнительным комитетом и городской управой.

Сталин занял категорическую позицию против, как традиционалист, он осознавал, что есть вещи, которые модернизации не подлежат, и среди них – семья. Ленин с Троцким, провозгласив революционность семьи, тут же потеряли доверие масс. Мало кто знает, но огромное количество народа отвернулось от большевиков именно по этой причине. И только вернув в СССР традиционную семью, Сталин сумел вернуть доверие народа к стране и к себе лично. И получил в ответ серьёзный рост рождаемости.

Если до Октябрьской революции абортов почти не было, то в 1926 году в Москве процент абортов относительно общего количества живорожденных составил 46%, в Ленинграде – 42%, то есть почти половина детей убивалась. И Сталин в 1936 году принял суровые меры против абортов, чтобы не была подорвана советская государственность. В сталинские времена наблюдался значительный прирост населения, несмотря на все войны и репрессии, даже больший, чем в царские времена. С 1925 года по 1955 год по разным подсчётам – прирост составил около 60 миллионов человек! Однако в 1955 году Хрущев вновь разрешил аборты…

Сталин был чрезвычайно мудрый и дальновидный политик! Мы знаем, как он блестяще обыграл англичан, заключив знаменитый пакт Молотова-Риббентропа, разрушив при этом всю английскую стратегию (хотя современные либералы не устают этот пакт ругать). Мы видим по различным рукописям, по материалам конференций, как Сталин шикарно торговался, отстаивал интересы российского государства на конференциях в Тегеране, в Ялте, в Потсдаме и как великолепно он проводил нашу линию. Как он умел, где нужно, проявить волю, а где нужно аргументами доказывал, что необходимо принять предлагаемое им решение. Всё это, безусловно, показывает его ювелирное и виртуозное владение геополитикой.

То есть, он стал к концу 30-х годов просто гроссмейстером международной политики. Обыграть англичан, которые славились своей хитроумностью, это надо суметь! Собственно говоря, и Рузвельт, и уж точно Черчилль ему и в подмётки не годились, потому что Черчилль свою-то империю как раз проиграл. Пока Сталин и американец Рузвельт свои империи построили и усилили, выйдя из войны, Великобритания из величайшей империи, в которой не заходило солнце, превратилась в заштатное третьесортное государство.

Вернемся в 1945 год и вспомним слова Сталина о русском народе. Как известно, окончания Великой Отечественной войны очень ждал весь народ Советского Союза. По случаю победы в войне был проведен целый ряд торжественных мероприятий, среди которых, конечно же, был и Парад Победы. Однако еще перед тем, как военнослужащие Красной Армии прошли по Красной площади (24 июня 1945), состоялся Кремлевский прием для высшего военного руководства.

24 мая 1945 года в Георгиевском зале Большого Кремлевского дворца Иосиф Виссарионович Сталин созвал весь высший генералитет на Банкет по случаю Победы в Великой Отечественной войне. Банкет этот, на самом деле, был примечательным во многих аспектах. Здесь и награждение ряда офицеров орденами «Победа», и претензии Сталина к Жукову, но самым получившим исторический отклик был, конечно, финальный тост главнокомандующего за русский народ. Текст этого тоста опубликован и находится в открытом доступе:

«Товарищи, разрешите мне поднять ещё один, последний тост. Я хотел бы поднять тост за здоровье нашего советского народа и, прежде всего, русского народа. Я пью, прежде всего, за здоровье русского народа потому, что он является наиболее выдающейся нацией из всех наций, входящих в состав Советского Союза. Я поднимаю тост за здоровье русского народа потому, что он заслужил в этой войне общее признание – как руководящей силы Советского Союза среди всех народов нашей страны. Я поднимаю тост за здоровье русского народа не только потому, что он – руководящий народ, но и потому, что у него ясный ум, стойкий характер и терпение. У нашего правительства было немало ошибок, были у нас моменты отчаянного положения в 1941—1942 годах, когда наша армия отступала, покидала родные нам села и города Украины, Белоруссии, Молдавии, Ленинградской области, Прибалтики, Карело-Финской республики, покидала, потому что не было другого выхода. Иной народ мог бы сказать правительству: вы не оправдали наших ожиданий, уходите прочь, мы поставим другое правительство, которое заключит мир с Германий и обеспечит нам покой. Но русский народ не пошёл на это, ибо он верил в правильность политики своего правительства, и пошел на жертвы, чтобы обеспечить разгром Германии. И это доверие русского народа Советскому правительству оказалось той решающей силой, которая обеспечила историческую победу над врагом человечества – над фашизмом. Спасибо ему, русскому народу, за это доверие! За здоровье русского народа!»

Вот что говорил Черчилль о Сталине в 1945 году:

«Я не прибегаю ни к преувеличению, ни к цветистым комплиментам, когда говорю, что мы считаем жизнь маршала Сталина драгоценнейшим сокровищем для наших надежд и наших сердец. В истории было много завоевателей. Но лишь немногие из них были государственными деятелями, и большинство из них, столкнувшись с трудностями, которые следовали за их войнами, рассеивали плоды своих побед. Я искренне надеюсь, что жизнь маршала сохранится для народа Советского Союза и поможет всем нам приблизиться к менее печальным временам, чем те, которые мы пережили недавно. Я шагаю по этому миру с большей смелостью и надеждой, когда сознаю, что нахожусь в дружеских и близких отношениях с этим великим человеком, слава которого прошла не только по всей России, но и по всему миру».

Хочется упомянуть еще о некоторых распространенных мифах о Сталине и о реалиях. Многие думают, что Сталин «был за простых людей», «ходил в одних сапогах и в одном френче всю жизнь», что именно «такой народный правитель нам и нужен». Однако аскетом Сталин совсем не был. Списки сталинских резиденций известны. Их в два раза больше, чем у Путина. Существует масса документов, всевозможных отчетов комендатуры Кремля и воспоминаний очевидцев, которые рассказывают о знаменитых сталинских застольях, которые отличались прямо-таки валтасаровой и раблезианской неумеренностью. Привозили зажаренных кабанов, осетрину, всевозможную икру, вино и водку и так далее. Всё это изобилие выставлялось с избытком на стол, приходили люди, пировали… Потом скатерти просто собирались за четыре угла и складывались вместе со всем недоеденным.. И так происходило довольно часто…

Таким образом, говорить о том, что люди в Кремле грызли сухари и запивали их водой, не приходиться. Аскетическая жизнь вождя – это легенды, которые создают всего лишь некий романтический образ… Сталин любил большие кабинеты с высокими потолками, красное дерево, зеленое дорогое сукно, роскошь в интерьере, хорошую обстановку, удобные и дорогие вещи не первой необходимости.

А вот, скажем, царь Николай I действительно спал на железной кровати, укрываясь солдатской шинелью, ел щи и кашу, не пил вина… В Гатчинском дворце жил Александр III в низких комнатах с очень скромной обстановкой, которая развеселит сейчас любого олигарха… Но про царей не знает никто, а то, что после Сталина осталась одна шинель, повторяет всякий…

Конечно, были у Сталина и лучшие в мире автомобили и любовницы, и прочие атрибуты «элитного потребления», как сейчас говорят. Но в том-то и дело, что дело не в этом! Обращать на это внимание и придавать этому значение – это быть глупцом, которое со своего примитивного уровня пытается судить величайшую фигуру мировой истории! Все эти мещанские разговоры о том, у кого сколько дач и ковров и попытка с этого уровня что-то понять в Сталине – это смешно и несерьезно.

Сразу надо пояснить, что не только сам Сталин, но и сталинская элита, то есть, профессура, инженеры, военные, партаппарат, художественная интеллигенция и так далее, конечно, жила очень даже неплохо. Все эти многокомнатные квартиры, комнаты под библиотеки, площади под мастерские, загородные дачи, соцпакет от профсоюза и особые санатории и спецпайки… Верхушка жила о-го-го как, по сравнению с тем, как жил народ. Разрыв был очень большим, по крайней мере, никак не меньше, чем сейчас между нашими «олигархами» и простыми людьми.

А простые люди в сталинские времена жили бедно. Примерно, 386 рублей в месяц требовалось на квартплату и питание (за комнаты в коммуналках, конечно, платили меньше). Современный набор одежды (его пересчет в месяц) обходился в 290 рублей. Итого, для обеспечения минимального уровня жизни советскому гражданину требовалось 676 рублей в месяц, а это значительно больше, чем, например, зарплата врача- терапевта, который за свои труды (к 1940 году) со всеми прибавками получал до 256 рублей в месяц. Поэтому, естественным выходом для гражданина СССР был скорый брак и ведение совместного с женой хозяйства (что позволяло экономить на коммунальных услугах). Но это было не главным, так как большинство населения в сталинское время существовало на энтузиазме и духовном подъеме, то есть жили нематериальными критериями.

Существует и другой миф, что Сталин «построил социализм», а «социализм это бесплатное образование, медицина, всем – пенсии, на которые можно было жить»… Так вот платное образование ввел как раз Сталин. С 1 сентября 1940 года введена была плата за обучение: в 8—10 классах в школах Москвы, Ленинграда и столицах союзных республик – 200 руб., во всех остальных городах и в сельской местности – 150 руб. в год (Постановление СНК СССР от 2 октября 1940 года «Об установлении платности обучения в старших классах средних школ и в высших учебных заведениях СССР и об изменении порядка назначения стипендий).

Зачем Сталин пошел на эту явно непопулярную меру? Ведь поначалу именно доступность образования была привлекательной мерой в СССР. А здесь был сделан явный шаг именно к недоступности образования. Причина – подчеркивание ценности образования. К 40-м годам стало понятно, что больше половины молодых людей не ценят знания, не хотят учиться, но хотят пребывать в школах, чтобы не работать на заводах. Эту тенденцию Сталин решил сломать.

И в конце обзора важно указать цифры сталинских репрессий. За период с 1921 год по 1954 год было репрессировано (по политическим мотивам) 3 777 380 человек. Из них: приговорено к расстрелу – 642 980 человек (расстреляны не все) и к высылке 765 180 человек. В среднем, получается 19 480 расстрельных приговоров в год или 23 187 человек ссыльных в год.

Много это или мало? Это смотря с кем сравнивать. Самый «кровавый» период Российской Империи (до 1917 года) это период Столыпинского правосудия. За два года было вынесено 4 000 приговоров к повешению и расстрелам. В среднем получается 2 000 приговоров в год. Сталин, более чем, в девять раз оказался жестче Столыпина.

А вот Испания при Франко. Число жертв является дискуссионным до сих пор. Известно, что сам генерал Франко санкционировал расстрелы более чем 20 000 испанцев (в период с 1940 по 1942 год). Общее число жерт франкистских репрессий (в 36-миллионной Испании) составляло более 490 тыс. человек. Более 600 000 человек были принудительно переселены, 500 000 человек стали беженцами. То есть, Франко, более жестокий человек, чем Сталин.

Ну, про Гитлера (более 6 000 000 граждан Германии было расстреляно или казнено в различных лагерях) в принципе промолчим. Этот – одинаково презирал всех людей.

Но в заключение хочется осветить еще один важный факт- о смертной казни. В ноябре 1917 года был издан большевистский декрет об отмене смертной казни. Однако, по-видимому, это был чисто популистский жест, так как уже через 3 месяца в феврале 1918 года, смертная казнь была признана законной и начались беззаконные казни через повешение или расстрел. Большевиками-ленинцами казни проводились массово, как правило, путем расстрелов.

После Великой Отечественной войны, согласно Указу от 26 мая 1947 года, Сталин объявил об отмене смертной казни. Вместо нее за особо тяжкие преступления применялось заключение на 25 лет в исправительно-трудовых лагерях. Правда через 3 года, в 1950 году смертная казнь стала применяться снова, но лишь в исключительных случаях – к изменникам Родины, шпионам и диверсантам.

Уже после смерти Сталина, в 1961 году, то есть в годы «хрущевской оттепели» смертная казнь снова вошла в обиход. Постепенно перечень преступлений, за которые предусматривалась высшая мера наказания, расширялся. К концу 80-х годов советское уголовное законодательство допускало применение смертной казни по тридцати одному виду преступлений. 24 422 – столько смертных приговоров было вынесено в СССР с 1962 по 1989 годы, из них 2355 (9,6%) лиц было помиловано.

После распада Советского Союза вопрос применения смертной казни был пересмотрен. Данное наказание было оставлено только за пять наиболее тяжких преступлений против жизни человека. Процесс вступления России в Совет Европы создал необходимость для страны полностью отказаться от применения смертной казни.

28 февраля 1996 года Россия вошла в Совет Европы, в связи с чем обязалась подписать и ратифицировать Европейскую конвенцию о защите прав человека и основных свобод, отменяющую смертную казнь, – что в дальнейшем и было сделано. Президент РФ Борис Ельцин 16 мая 1996 года издал указ «О поэтапном сокращении применения смертной казни в связи с вхождением России в Совет Европы». В 21 веке в России действует мораторий на применение смертной казни.

После смерти Сталина в марте 1953 года в течение полугода руководство страной находилось в руках Маленкова, а затем к власти пришёл Никита Сергеевич Хрущёв, время правления которого назвали «Хрущевской оттепелью». В 1956 году Хрущев выступил с «закрытым» докладом на 20 съезде партии с разоблачением культа личности Сталина, а через 5 лет в ночь с 31 октября на 1 ноября по его приказу тело Сталина было вынесено из мавзолея и захоронено у кремлевской стены.

Эти действия советских коммунистов повергли мировое коммунистическое движение в шоковое состояние. Уже в наше время (2008 год) мошенническую природу хрущевского доклада разоблачил английский историк Гровер Ферра, который никогда не был сталинистом, но взялся за данное исследование из стремления к научной справедливости. И как же был удивлен автор, когда оказалось, что из 64 обвинений, выдвинутых Хрущевым в адрес Сталина на 20-м съезде партии, не оказалось ни одного правдивого и подтвержденного доказательствами. Историк пришел к выводу, что «разоблачения» Хрущева были полностью лживы.

Однако в 1956 году наша либеральная интеллигенции ликовала, всё то, о чем они шептались на кухнях, вдруг было сказано с самой высокой трибуны страны. Образовалась группа советских поэтов, писателей, скульпторов, актеров, режиссеров, которые горячо поддержали хрущевскую политику. Их даже стали называть «дети 20-го съезда». Другое их популярное название – «шестидесятники».

Дата появления термина «шестидесятники» известна совершенно точно: «Юность», декабрьский номер 1960 года, статья Станислава Рассадина «Шестидесятники. Книги о молодом современнике». Выпускник филфака МГУ Рассадин прекрасно знал, что «шестидесятниками» называли демократов-разночинцев журнала «Современник» в 60-х гг. 19-го века. Это были известные борцы с самодержавием – Чернышевский, Добролюбов, Писарев. Но вот столетие спустя неожиданно этот термин вновь оказался актуальным. Группа советской интеллигенции выступила единым фронтом против сталинизма и в своих произведениях поддержала Хрущева в его обвинениях. Это время характеризовалось всенародным осуждением бывшего вождя, пинать тело мертвого льва стала модным и престижным.

Сталин – вождь народов и вдруг, по воле Хрущева, оказался колоссом на глиняных ногах?! Это многих в стране пугало, образовался морально-идейный вакуум. Нужна была новая идея и нужен был новый идеал. Срочно нужен! Большинство из этой плеяды шестидесятников совсем не были чистыми творцами, они стояли на либеральных и прозападных позициях, были чрезвычайно активны и сыграли огромную роль в «демократизации» России, в будущем свержении социализма и расколе Советского Союза.

Используя современную терминологию можно сказать, что – типичные «шестидесятники» являлись антисоветской «пятой колонной», действовавшей в интересах Запада, в интересах главных врагов СССР – США и их союзников. Они высказывали идеи открытости мира, ненужности границ, призывали к дружелюбию с Западом. То есть, строили платформу для будущей демократизации и либерализации страны, ко всему тому, что пришлось нашей стране пережить при Горбачеве-Ельцине.

Критиковать открыто коммунистическую идею во время хрущевской оттепели было по-прежнему нельзя, и тогда в обществе начались жаркие споры между сталинистами и антисталинистами. Ключевой морально-политической проблемой современности для большинства «шестидесятников» было противопоставление правильного «ленинизма» и неправильного «сталинизма». Первому приписывалось все положительное, в то время как второму – все отрицательное. Большевики-ленинцы были объявлены действительными и пламенными борцами за светлое будущее. Вот они – настоящие интернационалисты, они бескорыстны и готовы всему миру прийти на помощь. Цена победы для них значения не имела. Жизнь положить за идею – мечта и долг каждого. О них и стали снимать кинофильмы, писать романы, повести и картины. Получил развитие «самиздат», который стал на долгие годы источником информации.

Большинство «шестидесятников» были выходцами из интеллигентской или партийной среды, сформировавшейся в 1920-е годы. Родители некоторых из них пострадали от сталинских репрессий. Они всегда находились в скрытой оппозиции сталинскому режиму, которая стала открытой после 20-го съезда. Это были талантливые поэты, писатели и режиссеры, не скрывавшие либеральных наклонностей и критического отношения к советской действительности.

Они умело балансировали на грани дозволенного и даже были осыпаны славой и благами. Конечно, они не становились депутатами и лауреатами Ленинской премии, но им давали работать, а слухи о недовольстве высшего начальства и боданиях с цензурой восхищали публику.

Юные поэты Евтушенко, Рождественский, Вознесенский, Окуджава, Ахмадулина, воплотившие дух и настроения «оттепели», собирали на поэтические чтения многотысячные аудитории и вошли в историю литературы под именем «стадионных поэтов». Стихи в те годы читали всюду: возле памятников, на площадях, в залах институтов и школ. На вечеринках. Особенно прославились вечера в Большой аудитории Политехнического музея Москвы. Негласным лидером поэтов-«шестидесятников» стал Евгений Евтушенко.

Расскажем коротко о самых известных из них:

1. Евгений Александрович Евтушенко (1932—2017), поэт, публицист, актёр, общественный деятель; автор 20 поэм и более 200 стихотворений. Некоторые стихи стали песнями («Хотят ли русские войны?», «А снег идёт..», «Со мною вот что происходит..», «Нас в набитых трамваях болтает..» и др.). В марте 1963 года, находясь в Париже, поэт отдал в еженедельник «Экспресс» автобиографию в стихах. Читатели этой автобиографии обвиняли Евтушенко в нарциссизме и самолюбовании. Е. Евтушенко, стал впоследствии «прорабом перестройки Горбачёва» и сторонником демократических преобразований Б. Н. Ельцина. В 1988 году поэт вступил в правозащитное общество «Мемориал», а через два года стал сопредседателем писательской ассоциации в поддержку перестройки «Апрель». В 1992 году Евтушенко заключил контракт с американским университетом в городе Талса и переехал с семьей в США. Там он и умер в 1917 году.

2. Белла Ахатовна Ахмадулина (1937—2010), поэтесса, автор более 30 лирических сборников. Выступления Ахмадулиной собирали полные залы, площади, стадионы. Особенным был ее голос. Евтушенко вспоминал: «Голос волшебно переливался и околдовывал не только при чтении стихов, но и в простеньком бытовом разговоре, придавая кружевную высокопарность даже прозаическим пустякам». Поэтесса не писала на острые социальные и политические темы, однако в политической жизни Советского Союза участвовала. Она поддерживала движение диссидентов, защищала опальных Андрея Сахарова, Льва Копелева, Александра Солженицына. Писала официальные обращения, бывала в местах ссылок, выступала в зарубежных газетах, на «Радио Свобода» и «Голос Америки». Была первой женой Евтушенко, но этот брак оказался коротким и через 3 года распался.

3. Андрей Андреевич Вознесенский (1933—2010), поэт-авангардист, писавший как традиционные для русской поэзии стихи, так и стихи в духе футуристической «заумной» поэзии, и стихи в прозе; автор более 40 лирических сборников. Он считал себя последователем Владимира Маяковского и был единственным учеником Бориса Пастернака. Его поэма «Авось» легла в основу знаменитой рок-оперы «Юнона и Авось». Западная пресса оценила рок-оперу как антисоветский спектакль. Из-за такой характеристики театральную труппу не выпустили на гастроли за рубеж, однако стараниями Вознесенского этот запрет позже был снят. Марк Захаров свидетельствовал, что «это произошло во многом благодаря дружбе Вознесенского с великим модельером Пьером Карденом, авторитет которого способствовал показу постановки в Париже, Нью-Йорке и других крупнейших городах мира».

4. Булат Окуджава. Автор около двухсот авторских и эстрадных песен, один из наиболее ярких представителей жанра авторской песни в 1960-е—1980-е годы. В репертуаре Окуджавы – более 200 песен. И стихи, и музыку автор писал сам. Исполнителем авторской песни и даже основоположником этого жанра Окуджава стал случайно: однажды он в шутку напел свое стихотворение для друзей. Поэт считал, что тексты его композиций важнее музыки: «Для меня авторская песня – это прежде всего стихи. Поющий поэт». Последние годы жизни Булат Окуджава провел в Париже, где 25 июня 1995 года в Штаб-квартире ЮНЕСКО состоялся последний его концерт. В 1997-м барда не стало. В этом же году по указу президента Б. Ельцина утвердили премию имени Булата Окуджавы, которой награждаются поэты и исполнители авторских песен.

5. Роберт Иванович Рождественский (1932—1994), автор более 30 лирических сборников, переводчик, телеведущий. «У настоящих поэтов есть только год рождения. Года смерти у настоящих поэтов нет» – эта строчка из записной книжки Роберта Рождественского в первую очередь относится к нему самому. Поэзия Р. Рождественского была узнаваема и невероятно популярна по всему Советскому Союзу. Песни на его стихи писали самые известные композиторы, они становились хитами в ту же секунду, как только появлялись в теле- или радиоэфире. Они остаются на слуху и до сих пор, хотя мода на мелодии и ритмы менялась уже много раз. «Покроется небо пылинками звезд, и выгнутся ветки упруго», «Я сегодня до зари встану, по широкому пройду полю», «Позвони мне, позвони», «Не думай о секундах свысока», «Мои года, мое богатств.. Литературный критик Лев Аннинский назвал мир творчества Роберта Рождественского «звенящим, светлым, кристально-ясным».

Роберта Рождественского многие причисляют к «шестидесятникам», он принимал участие в совместных культурно-массовых мероприятиях, но не разделял их политических убеждений и устремлений. Евтушенко как-то остроумно назвал молодого Рождественского «барабанщиком джаза ЦК ВЛКСМ». Вряд ли Евтушенко имел моральное право давать такие прозвища, ведь до хрущевской оттепели в 1950-е годы тоже писал «бодрые, зовущие вперед стихи», которые поддерживали идею о светлом коммунистическом будущем. Это во время хрущевской оттепели он перекрасился в другой цвет. Рождественский не был ни антисоветчиком, ни раскольником, и, в отличие от многих других шестидесятников, не способствовал своим творчеством пробуждению у населения ненависти к своей стране и к существовавшему тогда государственному строю – социализму. А ведь, по мнению большинства, именно эти перечисленные признаки и являются главными отличительными признаками типичных «шестидесятников».

Кроме названных авторов, к этой же тусовке относили популярных писателей – Василия Аксенова, Анатолия Гладилина, Владимира Войновича. Были у шестидесятников и свои философы, например А. Зиновьев. К ним относили и скульпторов-модернистов, наиболее известным был Эрнст Неизвестный. В центральных театрах – Современник, Театр на Таганке, Ленкоме ставились новые и смелые постановки, претендующие на роль оракулов и движителей прогресса. Известны стал в первую очередь Ю. Любимов и М. Захаров. Цель этих постановок была все та же – размывание социалистических идеалов, либерализация и демократизация общества.

1 декабря 1962 года глава Н. С. Хрущёв посетил выставку «ХХХ лет МОСХа» в московском Манеже и разразился грандиозный скандал! Просмотрев экспозицию Хрущев возмутился и сильно расшумелся. Согласно стенограмме он не выбирал выражений: «Что это за лица? Вы что, рисовать не умеете? Мой внук и то лучше нарисует!.. Что это такое? Вы что – мужики или п***расты проклятые, как вы можете так писать? Есть у вас совесть?…» Состоялся и спор с художником Эрнстом Неизвестным. Его скульптуры действительно своеобразны, у людей часто перекошены лица, вывернуты конечности, и, далеко не всем такое художество нравится. В 1976 году этот скульптор эмигрировал в Швейцарию, а в 1977 году – в США. Он был обласкан на Западе, в 1983 году избран профессором гуманитарных наук Орегонского университета (США) и профессором философии Колумбийского университета. Естественно, что и он, как типичный шестидесятник, приветствовал перестройку и разрушительную политику Ельцина. Он даже изваял громадный бюст Ельцина для Ельцин-центра.

В 70-е Аксенов стал одним из издателей подпольного литературного альманаха «Метрополь». Там печатались произведения, не прошедшие цензуру или негласно находившиеся под запретом. Тогда же Аксенов написал и яркий антисоветский роман «Ожог». Войнович написал трилогию «Жизнь и необычайные приключения солдата Ивана Чонкина», в котором он издевательски и с презрением отзывается о советском солдате. Естественно, что книги о Чонкине были с энтузиазмом восприняты на Западе, опубликованы там и переведены на многие языки. И Зиновьев не отставал, он написал злобную пародию на социализм – «Зияющие высоты», которую напечатал в Швейцарии, за что в 1978 году был лишен советского гражданства и уехал в ФРГ.

После опубликования «Одного дня Ивана Денисовича» в «Новом времени» шестидесятники возликовали и решили, что их полку прибыло. Они сразу же причислили Александра Солженицына к своим сторонникам. Однако не получилось, не спелись, Солженицын хоть и критиковал сталинские лагеря, но русофобом никогда не был.

Практически все шестидесятники после отставки Хрущева оказались за границей: Гладилин выехал в Израиль, Евтушенко и Аксенов – в США, Окуджава- во Францию, Зиновьев и Войнович – в ФРГ. А в 90-х и нулевых шестидесятники-эмигранты вновь потянулись в Россию. Все они активно поддерживали либеральные реформы, проводимые руководством нашей страны в 80—90 гг. События тех лет Аксенов вывел в романе «Новый сладостный стиль», написанный в 1996 году.

Когда Аксенов оказался в США, то планировалось, что он и Иосиф Бродский станут руководителями эмигрантской русской писательской организации. До этого на эту роль планировался Солженицын, однако союз с ним не получился. Солженицын оказался с эмигрантами-шестидесятниками по разные стороны баррикады: они были западниками, а он- русским патриотом, хотя и ненавидящим коммунизм. Вот что писал на эту тему Бродский: «Надо сказать, что мы ждали Аксенова как человека, который должен возглавить нашу эмигрантскую литературу. Потому что, по нашим представлениям, королем поэзии был, конечно, Бродский, ну а кто был королем прозы? Солженицын на эту роль не годился, потому что он никогда не признавал эмигрантскую литературу, поэтому он был тузом.. Он не входил в колоду». Но не сложился союз и у Бродского с Аксеновым – «не сошлись характерами».

В 1994 году от рака скончался Роберт Рождественский. Удивительный это был человек и несмотря на идейные расхождения ведущие шестидесятники искренне скорбели о его уходе. Аксенов описал, как у гроба Рождественского, Евтушенко (под маской Яна Тушинского) с «безупречным тактом и подлинной глубочайшей грустью» читает последние стихи Роберта (Роберта Эр), закрыв свое лицо длинными ладонями»:

Идеологию шестидесятников лучше всего описал наш замечательный ученый, относившийся к тому же поколению, Шафаревич И. Р. в 1982 году. В основе этой идеологии 3 главных тезиса:

а) у русских в крови рабское преклонение перед властью и агрессивная боязнь всего прогрессивного, поэтому вместо нормальной гражданской истории в России была череда кровавых тиранов от Ивана Грозного до Сталина, которых русские любят из-за своего рабства в крови;

б) русские не способны адекватно оценивать свою историю и свои перспективы, потому их национальная спесь рождает мессианство – стремление подчинить весь мир своим бредовые идеям от Москва – третий Рим до мировой социалистической революции;

в) попытки России строить свой национальный проект обречены, потому что русские сами способны только быть либо в анархии Смуты, либо в тоталитарном строе, для успешного развития нужно отбросить амбиции и присоединиться к цивилизованному (западному) миру и принять его ценности. И это не историческая, ни культурологическая или политологическая концепция, а именно идеология, для которой важно не столько соответствие выводов фактам, сколько идейное подчинение аудитории.

Интересно отметить, что свои шестидесятники возникли и на Западе, но там были другие причины, хотя то же стремление в необузданной свободе. Это был во многом бунт против вьетнамской и алжирской войн… Тогда – в 50-70-е годы на Западе происходила сексуальная революция, хиппи, битники, стиляги, рок, «джинсы протеста»…

Ясно, все их проблемы были вроде бы очень далеки от мечтаний советских шестидесятников, которые, напротив, надеялись хоть бочком приблизиться к западному потребительскому либеральному раю, к Нью-Йорку, «городу контрастов». Стремились к раю, из которого с воплями рвались их западные братья по разуму. Да, проблемы были разными, причины (или поводы?) для протеста были разными, но во взгляде на жизнь, в ощущении жизни у них было много общего.

Это внутреннее диссидентство, получило «вторую молодость» в 90-е годы. Они поддержали перестройку и составили новые элиты. Теперь, наконец-то, они получили шанс состояться: стало возможным реализовать отсроченные социально-политические проекты, испытать себя во властных структурах. Известные по своим демократическим взглядам в рамках коммунистической идеологии публицисты Юрий Афанасьев, Геннадий Попов, Михаил Шатров и другие составили отряд «прорабов перестройки». Завоеванные в «застойные» годы позиции в партийно-государственных структурах и СМИ позволили некоторым представителям генерации возглавить демократическое движение.

В 1993 году многие представители шестидесятников подписали «Письмо 42-х», называя оппозиционный Ельцину парламент «фашистами». Художественная и научная интеллигенция смогла вытащить из-под спуда не опубликованные ранее тексты, развернуть научные направления в самостоятельные дисциплины – социологию, политологию, культурологию и пр. В 2004 году Аксенов окончательно покинул Америку и начал жить в Москве и в Биаррице. Последние годы жизни Аксенова в новой «демократической» России были отмечены признанием и успехом. На Первом канале вышел сериал-экранизация его антисталинской «Московской саги», роман «Вольтерьянцы и вольтерьянки» получил премию «Русский букер», в центр внимания попал и его роман «Редкие земли», посвященный судьбе Михаила Ходорковского.

Вот мнение нашей современницы о шестидесятниках:

«Вот время-то все расставило по местам, для всех явилось лакмусовой бумажкой.. Только задуматься, от КОГО получила страна полное разрушение государственности и экономики? Да от таких же „демократов“. Просто в шестидесятых они не добились политических сдвигов, зато в 90-х показали с лихвой, на что способны. Вот и выяснится, что только тот здесь может что-то представлять из себя, кто живет и работает на благо страны. Ничего нового! Что толку носиться с этими „шестидесятниками“, если 99% из них думало лишь о том, как бы нажраться, как бы не работать, да свой кусок пожирнее отхватить. Вот мы видим триумф их учения в действии в 90-х! Вот все, что стоит за „критикой существующего строя“. Обычные, всем понятные человеческие интересы. Никакого „особого“ благородства и высоты целей» (Ирина Дедюхова).

Трудно писать об Александре Исаевиче Солженицине (1918 – 2008 г.г.). Уж очень разные и диаметрально противоположные мнения слышатся о нем. Одни говорят, что это великий писатель, патриот, открывший нам глаза на отечественную историю, в то время как другие исступленно кричат «лжец и предатель». Дело в том, что коммунисты ненавидели его за антисоветские высказывания, а либералы и демократы обвиняли в патриотизме и антисемитизме.. Как и шестидесятники, он относился к писателям хрущевской оттепели и раскрыл читателям глаза на сталинские лагеря. Однако он писал не только о Гулаге, но и о ленинском терроре. И вместе с тем, как выяснилось, оказался истинным русским патриотом, что бесило шестидесятников, и за что они его заклеймили фашистом.

Читаешь произведения Солженицына и поражаешься масштабности его творчества, ведь собрание сочинений писателя составляют 30 объемистых томов. Поражает глубина его изысканий, познаний и их энциклопедичность. После Солженицына уже нет надобности писать историю России 20-го века, настолько скрупулезно, тщательно, документально изобразил он эти события. Поистине титанический труд.

Александр Солженицын родился 11 декабря 1918 года. Расскажем в начале о некоторых фактах из его биографии и мифах, сложившихся в отношении личности писателя:

Существует мнение, что Солженицын с рождения был чуть ли не убеждённым антисоветчиком, но это совсем не так. Напротив, в молодые годы он был приверженцем коммунизма и нисколько не сомневался в марксизме. Ещё до войны он мечтал о карьере писателя и даже начал делать наброски романа с говорящим названием «Люби революцию».

Был активным комсомольцем, принимал участие во всех комсомольских общественных делах, характеризовался исключительно положительно. В 1936 году Александр Солженицын окончил школу с золотой медалью, и поступил на физико-математический факультет Ростовского государственного университета. Чтобы заработать, студент Солженицын разгружал вагоны, а на старших курсах занимался репетиторством. Во время учебы в университете он не перестал заниматься литературой: стал редактором факультетской газеты, вступил в литкружок, создал свои первые произведения – «Ласточка», «Девятнадцать», «Эварист Галуа». «Был восемнадцатилетний Саня юнцом восторженным, весь светился правдоискательством, сочинял огромные поэмы в подражание «Мцыри», – вспоминал о Солженицыне писатель Борис Изюмский. В это же время молодой литератор задумал эпопею о революции и событиях Первой мировой войны. В 1937 году он изучил архивы и создал набросок романа «Август Четырнадцатого».

Летом 1939 года Солженицын подал документы на заочное искусствоведческое отделение в Московский институт философии, литературы и истории (МИФЛИ). Вскоре он перевелся на факультет русской литературы, продолжая учиться и в РГУ. В июне 1941 года Солженицын с отличием окончил РГУ и, досрочно сдав последний экзамен, уехал в Москву на сессию второго курса МИФЛИ. Однако не смог продолжить образование, началась война.

Другой популярный миф в коммунистических кругах о том, что Солженицын на фронте не был, а отсиделся в тылу. А когда, дескать, его хотели отправить на фронт, по-хитрому дезертировал, разослав знакомым письма с контрреволюционными утверждениями.

Разумеется, это не соответствует истине. Солженицын провёл в армии почти три года. Из них на фронте – почти два года. С весны 1943 года до февраля 1945-го. За это время Солженицын был награждён орденом Отечественной войны 2-й степени, орденом Красной Звезды и дважды повышен в звании (дослужился от лейтенанта до капитана). Не совсем понятно, зачем же было патологического труса и дезертира награждать боевыми орденами, да ещё и дважды повышать в звании? Причем награжден он был весьма уважаемыми наградами. Орден Красной Звезды вручался за мужество и отвагу в боях или же за умелые боевые действия, нанёсшие большой урон врагу. А орден Отечественной войны 2-й степени заслужить было ещё труднее. Тем же артиллеристам его давали минимум за уничтожение трёх вражеских артиллерийских батарей.

Солженицын действительно не находился непосредственно на передовой и в рукопашных схватках не участвовал. Но не потому, что прятался, а потому что командовал батареей звуковой разведки. Их целью было вычисление координат вражеской артиллерии по звуку её выстрелов и корректировка огня по ним. Не самая простая работа, требующая хорошей подготовки по физике и математике. Звуковая разведка располагалась в непосредственной близости от передовой, примерно в двух-пяти километрах позади неё.

Но каким же образом интеллигентный человек, уже в конце войны, мог так банально попасться бдительным особистам? Он сам вспоминал об этом так: «Наше (с моим однодельцем Николаем Виткевичем) впадение в тюрьму носило характер мальчишеский, хотя мы были уже фронтовые офицеры. Мы переписывались с ним во время войны между двумя участками фронта и не могли, при военной цензуре, удержаться от почти открытого выражения в письмах своих политических негодований и ругательств, которыми мы поносили Мудрейшего из Мудрейших, прозрачно закодированного нами из Отца в Пахана».

Солженицын и его корреспондент считали, что ничего сверхкрамольного они друг другу не писали, к тому же были уверены, что письма читают «молоденькие фифочки», которых интересует только возможное разглашение военной тайны и координат, а он ничего такого не писал.

В начале февраля 1945 года капитан Солженицын был арестован. Его дело рассматривал не суд и не военный трибунал, а внесудебный орган – Особое совещание. Тот факт, что он получил только восемь лет исправительно-трудовых лагерей, говорит скорее о том, что ничего серьезного на Солженицына у следствия не было (до десяти лет в те времена давали либо в связи с полным отсутствием улик и признательных показаний, либо в связи с незначительностью преступления).

Из восьми лет своего срока последние два с половиной года Солженицын провёл в исправительно-трудовых лагерях. До этого он находился в так называемых шарашках, куда свозили образованных осуждённых для научно-исследовательской работы. Хотя заключённые шарашек и не имели свободы перемещения, распорядок их дня был гораздо мягче лагерного, а питание многократно лучше. Вместо тяжёлого физического труда они занимались интеллектуальным. Шарашки находились не в тайге и вечной мерзлоте, а в крупных городах, заключённые имели возможность встречаться с родственниками. Но всё равно это было заключение, хоть и сравнительно мягкое в сравнении с настоящими лагерями.

Однако летом 1950 года Солженицын из-за конфликта с начальством был этапирован в настоящий лагерь (Особлаг №11 в Экибастузе), где провёл последние годы своего срока. В 1952 году у Александра Солженицына обнаружили рак (семиному) и прооперировали в лагерной больнице. После освобождения в 1954 году Солженицын приехал в Ташкент и прошел курс лучевой терапии в раковом корпусе. Болезнь отступила. Свое чудесное исцеление писатель описал в повести «Раковый корпус». Он считал, что справился с раком благодаря вере в выздоровление, силе духа, желанию бороться и божьему промыслу.

Освободился Солженицын за несколько недель до смерти Сталина, однако вернуться в европейскую часть СССР не мог, поскольку был оставлен на вечное проживание в одном из сёл Южного Казахстана, где следующие три года проработал школьным учителем.

В середине 50-х началась первая волна реабилитации осуждённых в сталинское время. Солженицын писал письма в Москву, сначала Хрущёву и в генеральную прокуратуру, а затем отдельно Жукову. В результате Солженицыну отменили вечную ссылку и он смог вернуться в РСФСР. Ещё через несколько месяцев он был полностью реабилитирован.

Следующие несколько лет Солженицын жил в Рязани, работал школьным учителем и писал рассказы «в стол». Волна разоблачения сталинского культа личности, начатая ХХ съездом КПСС в 1956 году, быстро пошла на спад. Но в 1961 году Хрущёв, разделавшийся со всеми политическими соперниками, решил завершить начатое. На XXII съезде партии культ Сталина вновь был развенчан с партийных позиций, а также решено переименовать все носящие сталинское имя объекты и вынести его тело из Мавзолея.

Солженицын решил попытать счастья, и передал в журнал «Новый мир» рукопись «Одного дня Ивана Денисовича», описывающую обычный будний день лагерного заключенного. Рукопись прочёл редактор журнала, известный советский поэт Твардовский, который был потрясен, но печатать не решился без согласия партийных органов. С этой целью он дал прочитать её самому Хрущёву. Через несколько дней он записал в дневнике:

«Счастье, что эту новую (после чёрной клеенчатой) тетрадь я начинаю с записи факта, знаменательного не только для моей каждодневной жизни и не только имеющего, как мне кажется, значение в ней поворотного момента, но обещающего серьёзные последствия в общем ходе литературных (следовательно, и не только литературных) дел: Солженицын („Один день“) одобрен Никитой Сергеевичем. Боюсь предвосхищений, но верится, что опубликование Солженицына явится стойким поворотным пунктом в жизни литературы, многое уже будет тотчас же невозможно, и многое доброе – сразу возможным и естественным».

Рассказ был напечатан и не только Твардовский, но и многие пострадавшие от репрессий, в будущем основавшие общество «Мемориал», были в восторге от этого произведения. Солженицын стал героем для поколения шестидесятников-диссидентов, ведь им нужен был статусный источник пропаганды. Они говорили, что почувствовали «нечто среднее между шоком и «наконец-то!». И с этой поры они всячески поддерживали Солженицына. В результате никому неведомый начинающий писатель со сложной судьбой в один миг превратился в литературную знаменитость. Его приняли в Союз писателей, рассказ несколько раз напечатали крупными тиражами – и в СССР и за границей.

Однако постепенно шестидесятники обнаружили, что Александр Исаевич для них был «не свой». Он хоть и был противником коммунизма, но в отношении России стоял на принципиально иных, патриотических позициях. Он сблизился с «деревенщиками» и с «Русской партией» – группой писателей, которые публиковались в журнале «Молодая гвардия». Характерна его полемика с академиком Сахаровым и несогласие с сахаровскими установками о вненациональности либеральной интеллигенции и идеологической конвергенции СССР и Запада. Он писал с упреком: «Пренебрегая живучестью национального духа, Сахаров упускает и возможность существования в нашей стране живых национальных сил» [31, с. 20].

Однако уже в 1964 году Хрущёва отправили на пенсию и тренд на десталинизацию быстро заглох. Брежневское правление проходило под девизом: «Забудем всё плохое». С одной стороны, Сталина перестали ругать, но с другой – никто его и не хвалил. Покойного вождя просто старались лишний раз не вспоминать.

В этих условиях Солженицын стал не просто не нужен, но и неудобен. Новые произведения писателя не печатали, и они уходили в самиздат. В 1966 году он закончил роман «Раковый корпус» по воспоминаниям о лечении в онкологическом отделении больницы в Ташкенте в 1954 году. Публикацию всячески оттягивали: просили переписать острые моменты, отказывали в печати. Солженицын даже написал письмо Брежневу: «Я прошу вас снять преграды с печатания моей повести „Раковый корпус“, книги моих рассказов, с постановки моих пьес…» Ответа не последовало.

Письмо вскоре попало и в зарубежные СМИ. С этого момента Солженицын стал рассматриваться Кремлём уже не как неудобный и неуместный писатель, а как политический деятель и при том враждебный. После того как на Западе вышло несколько его произведений, неопубликованных в СССР, против писателя в советской прессе была организована шумная информационная кампания, в ходе которой «официальные» писатели клеймили его разными нехорошими словами.

Солженицын продолжал работать над «Архипелагом ГУЛАГ». Объемное произведение о сталинских трудовых лагерях было основано на воспоминаниях и письмах 227 заключенных, а также собственном печальном опыте автора. Когда работа завершилась в 1967 году, один экземпляр он переправил за границу через Александра Андреева – внука писателя Леонида Андреева. О книге знали в КГБ и даже негласно пытались заключить с писателем сделку. Он отказывается от её публикации на Западе, а в обмен ему разрешают напечатать несколько политически безобидных произведений. Например, «Раковый корпус». По этой причине Солженицын, действительно, несколько лет удерживал книгу от публикации за рубежом.

С 1969 года Солженицын работает над исторической эпопеей о Первой мировой войне, Февральской революции и большевистском перевороте «Красное колесо». Хочется отметить масштабность творчества Солженицына. Мы дивимся гению Льва Толстого, но ведь он в «Войне и мире» изобразил историю Великой Отечественной войны, то есть события 1812 года, а Александр Исаевич Солженицын описал детально все основные события 20-го века: Первую мировую войну (Красное колесо, Август 14-го), Февральскую революцию (Красное колесо, март 17-го), Октябрьский переворот (Красное колесо, Народоправие), Сталинские лагеря (Архипелаг Гулаг). Его писательский стиль в огромной эпопее- Красное колесо, напоминает манеру русского писателя-историка Дмитрия Мережковского – с неяркой художественной составляющей и чрезвычайно сильной – исторической. Очевидно, что очень много пришлось писателю работать в архивах – перерыть документов, воспоминаний, мемуаров.

Книга «Красное колесо» была задумана Солженицыным в двадцати Узлах, каждый по тому. Однако он опубликовал лишь половину задуманного – 10 узлов, описав детально Первую мировую войну и Февральскую революцию. Затем он работать над книгой перестал, объясняя тем, что «объём написанного и мой возраст заставляют прервать повествование». Однако, к счастью, материалы к последующим «узлам», отображающим октябрьский переворот и разгон Учредительного собрания, сохранились, правда, в тезисном исполнении.

Чтобы понять масштаб проделанной Солженицыным работы приведем лишь один пример. Ради написания «Узла 2. Октябрь 16-го» Александр Исаевич использовал:

– материалы по Каменской волости Тамбовского уезда и другим местам Тамбовской губернии в своих поездках туда летом 1965 и 1972, впоследствии дополнены по печатным источникам.

– Скроботовский бой восстановлен по рукописям московского Исторического музея, позже расширен по эмигрантским публикациям.

– Использованы печатные издания Рабочей группы при Военно-промышленном комитете, артиллерийские исследования о войне 1914—17 гг.

– Гренадерская бригада – по хранениям Центрального Военно-исторического Архива в Москве (боевая и административная документация, полевые книжки офицеров, приказы, списки личного и конного состава).

– Место стояния бригады близ фольварка Узмошье автор также посетил в 1966 г.

Солженицын вспоминал: «Почти все исторические лица я вывожу под их собственными именами и со всеми точными подробностями их биографий. Это относилось и к малоизвестным, но реальным лицам того времени – как легендарный возглавитель самоуправления восставших тамбовских крестьян Г. Н. Плужников, или даже каменский писарь Семён Панюшкин (ещё живой в мой туда приезд), секретари „Рабочей группы“ Гутовский и Пумпянский, член группы на Обуховском заводе Г. К. Комаров, семья Шингарёва, все Смысловские (обе семьи – в их действительных жилищах того времени), изобретатели Киснемский, Подольский и Ямпольский и др. К историческим лицам и в обзорных главах и в повествовательных выдержана строгая фактичность».

И такая же колоссальная работа по каждому разделу или «Узлу»! Впрочем и по каждому произведению Солженицына! Это писатель-труженик, которому стоит низко поклониться, независимо от политических взглядов читателя.

В 1970 году Александру Солженицыну присудили Нобелевскую премию «за нравственную силу, с которой он продолжил традицию русской литературы». Вполне очевидно, что данное решение имело политический подтекст, что понимал и сам писатель. Но оно в некотором роде оградило его от серьёзных неприятностей. Всё же сажать нобелевских лауреатов «за политику» не решались ни Сталин, ни Гитлер, не говоря уже о Брежневе.

В 1973 году сотрудники КГБ арестовали помощницу Солженицына – Елизавету Воронянскую. На допросе она рассказала, где хранится одна из рукописей «Архипелага ГУЛАГ». После нескольких допросов её освободили, и, придя домой, она покончила с собой. Узнав об этом, Солженицын сразу же распорядился начать печать книги за границей. Как сказано, до этого времени в течение нескольких лет он не давал на это согласия.

Печать «Архипелага ГУЛАГ» вызвала большой резонанс: в январе 1974 года Политбюро ЦК КПСС состоялось отдельное заседание, на котором обсуждали меры «пресечения антисоветской деятельности» Солженицына. 12 февраля 1974 года Солженицын был арестован, принудительно лишён советского гражданства и на следующий день вывезен самолётом в ФРГ. После этого все советские издания произведений писателя были изъяты из библиотек. Его книги уничтожались, их, по приказанию свыше, расстригали на мелкие кусочки. Сначала Солженицын жил в ФРГ, потом перебрался в Швейцарию, а затем решил переехать в американский штат Вермонт.

Поначалу, за границей, писатель был весьма популярной фигурой, ездил с выступлениями по европейским странам, встречался с политическими лидерами. Солженицын объявил публично, что гонорары «Архипелага» в основном отдает в помощь советским политзаключенным и их семьям. Он писал: «4/5 ото всех моих гонораров отдать на общественные нужды, только пятую часть оставить для семьи.. Я объявил публично, что, доход от «Архипелага» не считаю своим – он принадлежит самой России, а раньше всех – политзэкам, нашему брату. Так вот – и пора, не откладывать! Помощь нужна не когда-то там – но как можно быстрей (Александр Солженицын, «Угодило зернышко промеж двух жерновов»).

Но постепенно он понял ту роль, которую ему уготовили на Западе. От него ждали страстного обличения коммунизма и восхваления либеральных ценностей, но Солженицын видел в них немногим меньше плохого, чем в коммунизме, и регулярно критически отзывался о них. Он отказывался встречаться с прессой и прослыл «вермонтским затворником». В итоге Солженицын стал неудобен и в западных странах. Да, он по-прежнему был величиной, но выступал всё реже, не находя понимания. То есть, и в изгнании он не вписался в западную модель.

Писатель обрушился с обвинениями на «Радио Свобода», упрекая в идеологической цензуре. Он утверждал, что ему ставят всяческие препятствия в отстаивании его державно-патриотических взглядов, требуя славить западную демократию.

На этой же почве у него произошла размолвка и с советскими диссидентами, как оставшимися в стране, так и эмигрировавшими на Запад. Современные ему диссиденты 60-70-х г.г., шестидесятники или «диссиденты третьей волны» придерживались прозападных, или же абстрактных взглядов «за всё хорошее». Для них были неприемлемы патриотические убеждения Солженицына, которые они считали сугубо националистическими и едва ли не фашистскими.

Многие прозападные диссиденты, прежде видевшие в нём кумира, отвернулись от него после того, как он не оправдал их ожиданий, начав критиковать не только коммунизм, но и западную демократию. Шестидесятники обвиняли Солженицына в том, что он, якобы, заразился традиционной паранойей, думая, что Запад враждебно настроен к России. Солженицын же винил их в том, что они, в отличие от него, презирают не коммунизм, а Россию и русский народ. Его обвиняли в излишнем пафосе и дидактичности, считая, что Солженицын возомнил себя новым ветхозаветным пророком Моисеем, который будто бы должен вывести русский народ из советского плена.

Вот для сравнения, два крупных человека, философ Зиновьев, и писатель Солженицын. Первый издевался над совками в своем романе «Зияющие высоты», называл советских ибанцами, выступал за отмену гос. идеологии марксизма-ленинизма, а после в эмиграции работал в закрытых западных центрах, в которых явно занимались не тем, чтобы усилить СССР. И второй, Солженицын, который никакой подрывной работой не занимался и писал исторические романы, очень мягкую публицистику. С 1990 года радеет за русский народ, за реальные перемены (о которых он говорил еще за 20 лет до их начала), а не за начальников. Перед смертью Зиновьев предрек полный упадок России, Солженицын все же верил в свой русский народ.

В результате ожесточенной полемики в рядах эмиграции произошёл раскол. Патриотическая часть сгруппировалась вокруг Солженицына, остальные объединились в либерально-демократический лагерь, ярким представителем которого был эмигрировавший писатель и диссидент Синявский. К тому же либерально-демократическому лагерю относился и академик Сахаров.

Православно-патриотический уклон Солженицына не остался незамеченным в западных странах. Саркастичные журналисты прозвали его «славянским Хомейни».

В 80-е годы распространялась легенда, согласно которой Солженицын выступил в американском конгрессе и призвал США сбросить атомную бомбу на СССР. Легенда оказалась настолько крепкой, что остаётся весьма популярной до сих пор. Разумеется, это клевета, ни к чему подобному он никогда не призывал. В данном случае в его уста была вложена фраза одного из героев «Архипелага ГУЛАГ» – заключённого, который в отчаянии кричит надзирателям в лагере: «Будет на вас Трумэн! Бросят вам атомную бомбу на голову!»

Более того, после высылки из СССР Солженицын почти два десятилетия жил в США без гражданства, отказавшись присягать новой стране. А когда в начале 80-х его вместе с группой диссидентов-эмигрантов пригласили к президенту Рейгану, он был единственным, кто отказался. Пояснив, что считает себя не диссидентом, а русским писателем. Кроме того, он был возмущен тем, что советники не рекомендовали Рейгану встречаться с писателем один на один, поскольку он является «крайним русским националистом».

В открытом письме Рейгану он писал: «Я люблю своё отечество и оттого хорошо понимаю, что и другие также любят своё. Я не раз выражал публично, что жизненные интересы народов СССР требуют немедленного прекращения всех планетарных советских захватов. Если бы в СССР пришли к власти люди, думающие сходно со мною, их первым действием было бы уйти из Центральной Америки, из Африки, из Азии, из Восточной Европы, оставив все эти народы их собственной вольной судьбе. Их вторым шагом было бы прекратить убийственную гонку вооружений… Но удивительно: всё это не устраивает Ваших близких советников! Они хотят чего-то другого. Эту программу они называют „крайним русским национализмом“, а некоторые американские генералы предлагают уничтожать атомным ударом избирательно русское население. Странно, сегодня в мире русское национальное самосознание внушает наибольший страх правителям СССР и Вашему окружению. Здесь проявляется то враждебное отношение к России как таковой, стране и народу, вне государственных форм, которое характерно для значительной части американского образованного общества, американских финансовых кругов и, увы, даже Ваших советников».

Отношение к писателю в СССР изменилось с началом перестройки. В 1989 году впервые опубликовали главы из «Архипелага ГУЛАГ», а через год Солженицыну вернули советское гражданство. В 1990 году в советских СМИ появляется текст писателя под названием «Как нам обустроить Россию». Хотя изначально Солженицын не утверждал, а задавался вопросом (в заголовке стоял вопросительный знак), на этапе публикации этот знак исчез и текст воспринимался не как размышление, а как манифест.

В 1994 году писатель вернулся в Россию. Произошло это во многом из-за уговоров Валентина Распутина. Проехав с востока на запад, он добрался до Москвы, выступив в Госдуме, несмотря на протесты как коммунистов, так и демократов. Потрясённый тяжёлыми последствиями реформ в России, Солженицын раскритиковал ельцинскую политику прямо с думской трибуны, чем вызвал аплодисменты его давних идеологических врагов – коммунистов.

По сути, Солженицын вновь оказался неудобным для властей человеком. В стране шёл великий раздел советского пирога, приватизация всего и вся, а он говорил что-то о сбережении народа и призывал «не ломать дров». Ельцин рассчитывал, что ему удастся использовать Солженицына для поддержки своей популярности, но писатель подверг реформы такой уничижительной критике, что его поблагодарили за всё, подарили дачу и таким образом, задвинули в самый дальний угол, чтобы не возникал и не мешал.

В 1998 году Ельцин решил наградить писателя орденом Святого апостола Андрея Первозванного, однако тот от награды отказался, заявив: «От верховной власти, доведшей Россию до нынешнего гибельного состояния, я принять награду не могу». В том же году издал объёмное историко-публицистическое сочинение «Россия в обвале», содержащее размышления об изменениях, произошедших в России в 1990-х годах, и о положении страны, в котором резко осудил реформы, проведённые правительством Ельцина – Гайдара – Чубайса.

В 2001—2002 гг. вышел в печати его большой труд – «Двести лет вместе». Это литературно-историческое исследование писателем русско-еврейских отношений в период между 1795 и 1995 годами в двух томах. Часть либеральной интеллигенции не приняла эту книгу и писателя обвинили в антисемитизме.

В апреле 2006 года, отвечая на вопросы газеты «Московские новости», Солженицын заявил: «НАТО методически и настойчиво развивает свой военный аппарат – на Восток Европы и в континентальный охват России с Юга. Тут и открытая материальная и идеологическая поддержка „цветных“ революций, и парадоксальное внедрение североатлантических интересов в Центральную Азию. Всё это не оставляет сомнений, что готовится полное окружение России, а затем потеря ею суверенитета». То есть, русский писатель предвидел то, что случилось сейчас и стало причиной СВО.

Взгляды Солженицына не вписывались ни в одну из господствовавших при его жизни идеологических систем. Он всегда стремился говорить правду, в это, как правило, не устраивало власть имущих. В начале 60-х Хрущев пытался использовать его для обличения сталинизма, но вскоре он разошёлся во взглядах с советскими коммунистами. На Западе в середине 70-х его пытались использовать для разоблачения коммунизма, но он взялся разоблачать и демократию и в итоге разошёлся во взглядах с местным истеблишментом. В 90-е его пытались использовать для поддержки нового курса России, но он начал жёстко критиковать реформы и разошёлся уже с постсоветскими демократами. Краеугольным камнем в его творчестве стал патриотизм.

4 августа 2008 года писатель Александр Исаевич Солженицын скончался.

Возможно, что читателям будет интересны некоторые отрывки из интервью писателя, данном за год до смерти немецкому изданию «Шпигель».

Шпигель: Александр Исаевич, когда Вы 13 лет назад вернулись из изгнания, происходившее в новой России Вас разочаровало. Вы отклонили Государственную премию, которую Горбачёв предложил Вам. Вы отказались принять орден, которым хотел наградить Вас Ельцин. А сейчас Вы приняли Государственную премию России, которую Вам присудил Путин, некогда глава той спецслужбы, предшественница которой так жестоко преследовала и травила Вас. Как всё это рифмуется?

Солженицын: В 1990 году мне была предложена – отнюдь не Горбачёвым, а Советом министров РСФСР, входившей в состав СССР, – премия за книгу «Архипелаг ГУЛАГ». Я отказался потому, что не мог принять лично себе почёт за книгу, написанную кровью миллионов. В 1998 году, в нижайшей точке бедственного народного положения, в год, когда я выпустил книгу «Россия в обвале», – Ельцин лично распорядился наградить меня высшим государственным орденом. Я ответил, что от Верховной Власти, доведшей Россию до гибельного состояния, награды принять не могу. Нынешняя Государственная премия присуждается не лично президентом, а высоким экспертным сообществом. В Совет по науке, который выдвинул меня на эту премию, и в Совет по культуре, который поддержал это выдвижение, входят самые авторитетные в своих областях, высокоуважаемые люди страны. Будучи первым лицом государства, президент вручает эту премию в день национального праздника. Принимая награду, я выразил надежду, что горький российский опыт, изучению и описанию которого я отдал всю жизнь, предупредит нас от новых губительных срывов.

Владимир Путин – да, был офицером спецслужб, но он не был ни следователем КГБ, ни начальником лагеря в ГУЛАГе. Международные же, «внешние» службы – и ни в какой стране не порицаемы, а то и хвалимы. Не ставилась же в укор Джорджу Бушу-старшему его прошлая позиция главы ЦРУ.

Шпигель: Всю Вашу жизнь Вы призывали власть к покаянию за миллионы жертв ГУЛАГа и коммунистического террора. Был ли Ваш призыв по-настоящему услышан?

Солженицын: Я уже привык, что публичное покаяние – везде в современном человечестве – самое неприемлемое действие для политических фигур.

Шпигель: Нынешний президент России называет распад Советского Союза крупнейшей геополитической катастрофой XX века. Он говорит, что пора заканчивать самоедское копание в прошлом, тем более что извне предпринимаются попытки пробудить у россиян необоснованное чувство вины. Разве это не пособничество тем, кто и без того хочет, чтобы забылось всё, что происходило во времена Советов внутри страны?

Солженицын: Ну, Вы же видите, что и повсюду в мире растёт тревога: как Соединённые Штаты, ставшие в результате геополитических изменений единственной сверхдержавой, справятся со своей новой, монопольно-ведущей мировой ролью. Что касается «копания в прошлом», то, увы, – то самое отождествление «советского» с «русским», против которого я столь часто выступал ещё в 1970-е годы, не изжито и сегодня – ни на Западе, ни в странах бывшего соцлагеря, ни в бывших республиках СССР. Старое поколение политиков в коммунистических странах оказалось не готово к покаянию, зато новое поколение политиков вполне готово предъявлять претензии и обвинения – и самой удобной для себя мишенью выбирают сегодняшнюю Москву. Как будто они героически освободили сами себя и вот живут новой жизнью, а Москва осталась коммунистической. Однако смею надеяться, что эта нездоровая стадия скоро пройдёт, и все народы, испытавшие на себе коммунизм, осознают именно в нём виновника столь горького пятна своей истории.

Шпигель: Включая русских.

Солженицын: Если бы мы все смогли посмотреть на собственное прошлое трезво, то у нас в стране отпала бы ностальгия по советскому строю, которую проявляет менее пострадавшая часть общества, а у стран Восточной Европы и бывших советских республик – желание видеть источник всех зол в историческом пути России. Не надо никогда личные злодейства отдельных вождей или политических режимов ставить в вину российскому народу и его государству или приписывать их «больной психологии» русского народа, как это нередко делается на Западе. Эти режимы смогли держаться в России, только опираясь на кровавый террор. И вполне очевидно: лишь чувство осознанной, добровольно признанной вины может быть залогом выздоровления нации. В то время как несмолкающие упреки извне скорее контрпродуктивны.

Шпигель: Прошло уже почти 90 лет с того времени, как Россию потрясли сперва Февральская, а затем и Октябрьская революции – события, красной нитью проходящие через Ваши произведения. Несколько месяцев назад Вы в большой статье подтвердили Ваш тезис: коммунизм не был порождением прежнего российского режима, а возможность большевистского переворота была создана лишь правительством Керенского в 1917 году. Сообразно этому ходу размышлений, Ленин был всего лишь случайной фигурой, попавшей в Россию и сумевшей захватить власть лишь при содействии немцев. Мы верно Вас понимаем?

Солженицын: Нет, неверно. Превратить возможность в действительность – под силу лишь экстраординарным личностям. Ленин и Троцкий были ловчайшими, энергичными деятелями, сумевшими вовремя использовать беспомощность правительства Керенского. Но поправлю Вас: «Октябрьская революция» – это миф, созданный победившим большевизмом и полностью усвоенный прогрессистами Запада. 25 октября 1917 года в Петрограде произошёл односуточный насильственный переворот, методически и блистательно разработанный Львом Троцким (Ленин в те дни ещё скрывался от суда за измену)..

Шпигель: Как Вы оцениваете время, в течение которого у власти находится президент В. В. Путин, – в сравнении с его предшественниками, президентами Б. Н. Ельциным и М. С. Горбачёвым?

Солженицын: Горбачёвское правление поражает своей политической наивностью, неопытностью и безответственностью перед страной. Это была не власть, а бездумная капитуляция её. Ответные восторги с Запада только подкрепили картину. Но надо признать, что именно Горбачёв (а не Ельцин, как теперь звучит повсеместно) впервые дал гражданам нашей страны свободу слова и свободу перемещения. Ельцинская власть характеризовалась безответственностью перед народной жизнью не меньшей, только в других направлениях. В безоглядной поспешности скорей, скорей установить частную собственность вместо государственной – Ельцин разнуздал в России массовое, многомиллиардное ограбление национальных достояний. Стремясь получить поддержку региональных лидеров – он прямыми призывами и действиями подкреплял, подталкивал сепаратизм, развал российского государства. Одновременно лишая Россию и заслуженной ею исторической роли, её международного положения. Что вызывало не меньшие аплодисменты со стороны Запада.

Путину досталась по наследству страна разграбленная и сшибленная с ног, с деморализованным и обнищавшим большинством народа. И он принялся за возможное – заметим, постепенное, медленное, – восстановление её. Эти усилия не сразу были замечены и, тем более, оценены.

Шпигель: Нужна ли России национальная идея, и как она может выглядеть?

Солженицын: Термин «национальная идея» не имеет чёткого научного содержания. Можно согласиться, что это – когда-то популярная идея, представление о желаемом образе жизни в стране, владеющее её населением. Такое объединительное представление понятие может оказаться и полезным, но никогда не должно быть искусственно сочинено в верхах власти или внедрено насильственно…

Когда дискуссия о «национальной идее» довольно поспешно возникла в послекоммунистической России, я пытался охладить её возражением, что, после всех пережитых нами изнурительных потерь, нам на долгое время достаточно задачи сбережения гибнущего народа.

Шпигель: При всём этом Россия нередко чувствует себя одинокой. В последнее время произошло некоторое отрезвление в отношениях России и Запада, в том числе и в отношениях между Россией и Европой. В чём причина? В чём Запад не способен понять современную Россию?

Солженицын: Причин можно назвать несколько, но мне интереснее всего психологические, а именно: расхождение иллюзорных надежд – и в России, и на Западе – с реальностью. Когда я вернулся в Россию в 1994-м, я застал здесь почти обожествление Западного мира и государственного строя разных его стран. Надо признать, что в этом было не столько действительного знания и сознательного выбора, сколько естественного отвращения от большевицкого режима и его антизападной пропаганды. Обстановку сначала поменяли жестокие натовские бомбежки Сербии. Они провели чёрную, неизгладимую черту – и справедливо будет сказать, что во всех слоях российского общества. Затем положение усугубилось шагами НАТО по втягиванию в свою сферу частей распавшегося СССР, и особенно чувствительно – Украины, столь родственной нам через миллионы живых конкретных семейных связей. Они могут быть в одночасье разрублены новой границей военного блока.

Итак, восприятие Запада как, по преимуществу, Рыцаря Демократии – сменилось разочарованной констатацией, что в основе западной политики лежит прежде всего прагматизм, зачастую корыстный, циничный. Многими в России это переживалось тяжело, как крушение идеалов. В то же время Запад, празднуя конец изнурительной «холодной войны» и наблюдая полтора десятка лет горбачёвско-ельцинскую анархию внутри и сдачу всех позиций вовне, очень быстро привык к облегчительной мысли, что Россия теперь – почти страна «третьего мира» и так будет всегда. Когда же Россия вновь начала укрепляться экономически и государственно, это было воспринято Западом, быть может, на подсознательном уровне ещё не изжитых страхов – панически…

Шпигель: Через всё Ваше творчество проходит мысль о влиянии православия на русский мир. Как сегодня обстоят дела с моральной компетенцией Русской православной церкви? Нам представляется, что она вновь превращается в государственную церковь, каковой она была столетия назад – институтом, фактически легитимировавшим кремлёвского властелина в качестве наместника Божия.

Солженицын: Напротив, надо удивляться, как за короткие годы, прошедшие со времен тотальной подчинённости Церкви коммунистическому государству, ей удалось обрести достаточно независимую позицию. Не забывайте, какие страшные человеческие потери несла Русская православная церковь почти весь XX век. Она только-только встаёт на ноги. А молодое послесоветское государство – только-только учится уважать в Церкви самостоятельный и независимый организм. «Социальная Доктрина» Русской православной церкви идёт гораздо дальше, чем программы правительства. А в последнее время митрополит Кирилл, виднейший выразитель церковной позиции, настойчиво призывает, например, изменить систему налогообложения, уж совсем не в унисон с правительством, и делает это публично, на центральных телеканалах…

Шпигель: Вы боитесь смерти?

Солженицын: Нет, уже давно не испытываю перед смертью никакого страха. Вот в юности надо мной реяла ранняя смерть моего отца (в 27 лет) – и я боялся умереть прежде, чем осуществлю свои литературные замыслы. Но уже между моими 30 и 40 годами я обрёл самое спокойное отношение к смерти. Ощущаю её как естественную, но вовсе не конечную веху существования личности.

Шпигель: Мы, во всяком случае, желаем Вам ещё многие лета творческой жизни!

Солженицын: Нет, нет. Не надо. Достаточно.

Владимира Высоцкого многие относят к шестидесятникам, к самой молодой когорте. В юные годы я была совершенно уверена в том, что Высоцкий- это крупный мэтр, классик, наверняка уже давно умерший, но настолько великий, что до сей поры его песни поет вся страна. Легендарная фигура, что-то вроде Лермонтова или же Гумилева, но еще громче, ярче и шумнее.

Уж очень огромен он был в 60—70 годы 20-го века! Вся страна его пела! Из каждого окна, из каждого двора доносились его хрипловатый голос. Купить пластинки с его песнями было почти невозможно, и мы разыскивали магнитофонные записи с его песнями, чтобы их переписать. Пленка была плохая, часто рвалась, и ее терпеливо заклеивали уксусом. А потом берегли эти записи как великое сокровище. Над этими песнями смеялись и плакали, многие слова и выражения из них вошли в обиход, стали советскими поговорками.

И я была сильно удивлена, услышав о смерти Высоцкого в 1980 году! Оказалось, что это был наш современник и от роду ему исполнилось всего 42 года. Что-то было в этом непонятное, ведь все наши современники были тихими, незаметными тружениками, жили по принципу: «не высовывайся, целее будешь» или же «голову, что возвышается над толпой – срубают». Жили наши современники скудно и скромно, с трудом от зарплаты до зарплаты дотягивали. И тут вдруг яркое, совершенно необычное явление для Страны Советов – Высоцкий с его мятежными песнями. Бунтарь, который стал живой легендой 60-70-х годов и кумиром миллионов советских людей.

Чем объяснить его огромную популярность? Возможно тем, что жизнь наша была трудная, бесцветная, замкнутая, четко руководством страны очерченная. Все исправно ходили на работу, ведь «кто не работает тот не ест», прохлаждаться было нельзя, за тунеядство тюремный срок полагался. Работа- дом, работа – дом.. В магазинах на все дефицит, полки полупустые, зато бесконечные очереди – в отдел- взвесить, в кассу- заплатить, потом снова в отдел- отдать чек и забрать.. Так вся жизнь и проходила- на работе, в тесной хрущевке или коммуналке, в очередях, в набитом транспорте.. Чтобы поехать отдыхать в Турцию, в Египет, или в Эмираты – об этом никто тогда и помыслить не мог.

В 70-е годы стали давать участки леса, вдали от больших городов. Тогда пролег новый маршрут – по пятницам после трудового дня все советские труженики на участки устремились – пригородные электрички были забиты народом с рюкзаками, лопатами, топорами, пилами и т. д. Машины тогда очень мало у кого были. Тяжко трудились- корчевали лес, обтесывали бревна, складывали своими руками уродливые домишки.. Копали неподатливую землю, сооружали грядки и сажали все, что могло вырасти, чтобы скудость магазинов восполнить..

И где-то в стороне от нашей бедной, убогой жизни существовали песни Высоцкого! И не то чтобы певцов тогда хороших не было. Были – и Э. Хиль, и Э. Пьеха, и М. Магомаев- но все они были в чем-то одинаковыми, и пели об одном и том же – прославляли наши достижения, призывали к трудовым подвигам, конечно и о любви не забывали! А Высоцкий был совсем другой, он нашу действительность видел и изображал под совершенно другим углом, в его хрипловатых песнях были романтика и полет.. Была свобода, которой так не хватало нам в нашей советской жизни..

Но возникает вопрос, как ему это удавалось?

Владимир Высоцкий родился 25 января 1938 года в Москве. Первые годы жизни провел он на Первой Мещанской улице (ныне проспект Мира), 126. До революции там размещались шумные номера гостиницы «Наталис», превратившиеся после Октября в большие коммунальные квартиры. В одной из таких коммуналок свои детские годы провел Володя Высоцкий.

Отец Высоцкого, Семён Владимирович (Вольфович) Высоцкий, выходец из еврейской семьи, которая после революции перебралась в Москву. Будучи студентом политехнического техникума связи, Семён Высоцкий познакомился с русской девушкой, переводчицей Интуриста Ниной Максимовной Серёгиной. В 1937 году они поженились, а через год у них родился сын Владимир.

Когда Владимир Высоцкий получил паспорт, в графе «национальность», стояло «русский». Позднее, своей жене, Людмиле Абрамовой он писал, что «по паспорту и в душе русский», и намекал на еврейскую составляющую своих кровей: «стал похож на русского вахлака, от еврейства не осталось и следа».

В начале Великой Отечественной войны его отец был призван на фронт, а мать с Володей эвакуировались в Оренбургскую область. Там они прожили два года и в 1943 году возвратились в Москву. Здесь семилетний Владимир пошел в первый класс. К тому моменту брак родителей практически распался: отец вернулся с войны уже с новой женой, армянкой Евгенией Степановной Лихалатовой. В 1946 году Высоцкие официально развелись. А через некоторое время снова вышла замуж и Нина Максимовна.

В середине 40-х Володя с мамой и отчимом поселились в небольшой комнатке в доме на Первой Мещанской. А в 1947 году Володя упросил родного отца взять его с собой в Германию, куда Семена Владимировича, как офицера Советской Армии, отправили служить. Они жили в военном гарнизоне в немецком городе Эберсвальде. А через два года Семена Владимировича отправили служить в Киев, а его жена и сын поселились в Москве, в доме №15 в Большом Каретном переулке.

Володя учился в мужской средней школе, оценки у него были хорошие, лишь с поведением порой возникали проблемы. В старших классах Высоцкий стал частенько прогуливать уроки – в год у него порой набегало до месяца прогулов. С компанией друзей они посещали театр-сад «Эрмитаж» и ближайшие кинотеатры. А после этого шумная компания обычно собиралась на квартире Левона Кочаряна. Там они слушали музыку, играли в карты, выпивали. Окончив школу, по настоянию отца, который хотел, чтобы у сына была серьезная профессия, Высоцкий поступил в Московский инженерно-строительный институт. Однако проучился там недолго – уже через три месяца он бросил институт с твердым намерением вскоре поступить в театральное училище.

Близкие Володи были в ужасе, пытались отговорить его от этого, как им казалось, безрассудного поступка. Когда все аргументы были исчерпаны, кто-то из них нанес ему «удар ниже пояса»: «Да посмотри ты на себя в зеркало – какой из тебя артист!» Рассказывали, что при этих словах Володя густо покраснел, глаза его налились слезами, и ответил: «Вот посмотрите, еще будете мной гордиться!» (Н.М.Киллерог).

У Высоцкого был неправильный прикус, плохая дикция и сиплый голос маленького диапазона, к тому же он был невысок, худ и совсем не походил на мужественного героя – что ему поначалу сильно мешало. Но мечта была такой сильной, что он усердно работал над своей артикуляцией, осваивал игру на гитаре, посещал драмкружок под руководством В. Н. Богомолова.

Летом 1956 года Высоцкий подал документы в Школу-студии МХАТа и, к удивлению своих близких, поступил туда с первого же раза. Как-то Высоцкий был приглашен для участия в спектакле третьекурсников «Гостиница «Астория» И. Штока, в котором ему досталась бессловесная роль солдата с ружьем, и познакомился с Изольдой Жуковой. Они стали встречаться, полюбили друг друга, а осенью 1957 года Высоцкий уговорил Изу переехать из общежития, где она жила, к нему на Первую Мещанскую. Свадьбу они сыграли только в мае следующего года, так как Иза до того была официально замужем. Для Изы семейная жизнь не стала чем-то обременительным, чего нельзя сказать про 20-летнего Владимира Высоцкого. Даже женившись, он продолжал посещать шумные мужские компании, в которых ему было гораздо интереснее, чем в стенах собственного дома. На этой почве у молодых начались первые серьезные ссоры.

В июне 1960 года Высоцкий с успехом окончил Школу-студию, и поступил на работу в Театр им. А. Пушкина. Режиссер предложил ему роль в спектакле про колхозную жизнь «Свиные хвостики», причем роль возрастную – 22-летний актер должен был сыграть 50-летнего председателя колхоза. Однако режиссер, видимо не доверяя молодому актеру, назначил на эту роль еще одного актера-дублера. В конце концов, Высоцкого полностью вытеснили из этой роли, и он был занят лишь в массовке. Точно такая же история произошла с ним и в следующем спектакле. У Высоцкого начались срывы, и он все чаще стал пропадать из театра, за что его несколько раз пытались уволить.

Свою творческую нереализованность Высоцкий стал выплескивать в поэзии. Среди первых стихотворений – «Татуировка», «Большой Каретный», «Ленинградская блокада». Некоторые из произведений он стал исполнять под собственную гитарную музыку. «Я однажды услышал магнитофон, услышал приятный голос, удивительные по тем временам мелодии. И, конечно, стихи, которые я тоже узнал. Это был Булат [Окуджава]. И вдруг я понял, что впечатление от стихов можно усилить музыкальным инструментом и мелодией. Я попробовал это сделать сразу сам: тут же брал гитару, когда у меня появлялась строка, – и вдруг это не ложилось на этот ритм. Я тут же менял ритм и видел, что это даже работать помогает, т. е. сочинять с гитарой. Поэтому многие люди называют это песнями. Я считаю, что это стихи, исполняемые под гитару, под рояль – под какую-то ритмическую основу». Свои первые песни Высоцкий написал на криминальную тематику. Неожиданно для него они стали популярными. Автор говорил от первого лица, поэтому многие думали, что он много лет провел в лагерях и пишет о своем опыте. На самом деле материалом для большинства сочинений Высоцкого послужили истории, услышанные в детстве и юности.

Хотя к концу 60-го года Высоцкий был занят в шести спектаклях, но настоящими ролями это назвать было трудно, так как все ограничивалось несколькими, часто бессловесными, выходами на сцену. Жена Иза, напрасно прождав приглашения в Театр имени А. Пушкина, вынуждена была уехать из Москвы в один из драмтеатров Ростова-на-Дону. Следом за ней готовился отправиться и Высоцкий, которому работа в Пушкинском театре откровенно опостылела. Однако судьбе было угодно распорядиться по-своему. Осенью режиссер Г. Никулин пригласил его на роль американского пехотинца в фильме «713-й просит посадку». Так как фильм снимался в Ленинграде, Высоцкий отправился туда. И эта поездка перевернула его личную жизнь, потому что там он встретил молодую киноактрису Людмилу Абрамову и влюбился в нее.

Первая их встреча оказалась очень странной. Однажды поздно вечером Людмила возвращалась с прогулки в гостиницу. Вдруг из ресторана ей навстречу вывалился изрядно выпивший молодой человек, в расстегнутой рубашке, со ссадиной на голове. Она пыталась его обойти, но он настойчиво задерживал ее просьбой о деньгах: ему нужно расплатиться в ресторане. У Людмилы нет денег, но отказать ему невозможно! Она снимает с руки золотое кольцо с аметистом, фамильную ценность, и отдает Высоцкому. «Уже в первую нашу встречу, – рассказывала позже Людмила Владимировна, – я поняла: этот человек может немыслимое, непредсказуемое, запредельное.. После этого он поднялся ко мне в номер, там мы и познакомились…»

Через несколько дней после этой встречи Высоцкий отбил телеграмму в Москву другу А. Утевскому: «Срочно приезжай. Женюсь на самой красивой актрисе Советского Союза».

О том, что муж изменил ей с другой женщиной, Иза Высоцкая узнала от своих друзей. Иза тут же позвонила в Москву Высоцкому, и между ними произошел последний и очень тяжелый разговор. После этого Иза на целых три года порвала всякие отношения с Высоцким, причем скрывала от него свое местопребывание.

В конце 61-го Высоцкий уходит из Театра имени А. Пушкина и переходит в Театр миниатюр. Правда, и этот переход не принес ему особой радости, так как настоящих ролей ему и здесь не доверяют. И вот уже весной следующего года он уходит и из этого театра. Давая определение тем годам в жизни Высоцкого, его жена Л. Абрамова с горечью отметит:».. начало 60-х – такое время темное, пустое в Володиной биографии.. Ну нет ничего – совершенно пустое время».

В марте Высоцкий сделал попытку вновь устроиться на работу и пришел в театр «Современник». В те годы там существовал испытательный срок, когда актера-кандидата на зачисление в труппу вводили в один из спектаклей и смотрели, чего он стоит. Испытали и Высоцкого. Но его игра на руководство театра не произвела никакого впечатления, и приглашения вступить в труппу он не получил. Пришлось ему после этого вновь идти на поклон к Б. Равенских в Пушкинский театр. Как ни странно, но тот его вновь принял. Дал ему какую-то роль и уже взял с театром на гастроли по Уралу.

Эта поездка не принесла Высоцкому радости, и после очередного скандала его из театра уволили. Его вновь ждала безработица и нищенское прозябание на случайные заработки. Осенью подвернулась эпизодическая роль солдата в фильме А. Столпера «Живые и мертвые», это подсуетился друг Левон Кочарян, с болью наблюдающий за житейской и творческой неустроенностью своего друга. В сентябре-октябре 62-го Высоцкий обитал под Истрой, где снялся в трех эпизодах, и вернулся в Москву к жене. В ноябре у них родился первенец – сын Аркадий. Тогда же он устроился работать в театральную студию в клубе МВД им. Ф. Дзержинского, на мизерную ставку 50 рублей в месяц. Просить о помощи родителей Высоцкий не хотел, гордость не позволяла. А Людмила, вспоминая те годы, горько констатирует: «Работы нет, денег ни гроша. Я потихоньку от родителей книжки таскала в букинистические магазины… Володя страдал от этого беспросвета еще больше, чем я. Скрипел зубами. Молчал. Писал песни. Мы ждали второго ребенка…»

Когда в конце 63-го Л. Абрамова сообщила мужу, что у них будет еще один ребенок, Высоцкого это известие не обрадовало: «Денег нет, жить негде, а ты решила рожать!» Разговор этот происходил на квартире Кочарянов, и вмешательство Левона предопределило его концовку. «Кончай паниковать! – сказал Кочарян другу. – Ребенок должен родиться, и весь разговор!» Родившегося 8 августа 1964 года мальчика назвали Никитой.

Между тем за несколько месяцев до этого события, в мае, Высоцкий по настоянию родных впервые ложится в больницу, чтобы вылечиться от алкоголизма. К сожалению, это лечение не привело к долговременному положительному результату и лишь на несколько месяцев ввело его в нормальное состояние. Но в эти месяцы произошло важное, судьбоносное для него событие.

Высоцкий отправился в Театр драмы и комедии на Таганке, чтобы показаться новому руководителю этого театра Юрию Любимову и попытаться получить работу. И тот его взял. Позднее Любимов так вспомнит об этом событии: «Показался он так себе… можно было и не брать за это. Тем более за ним, к сожалению, тянулся „шлейф“ – печальный шлейф выпивающего человека. Но я тогда пренебрег этим и не жалею об этом».

Попав в Театр на Таганке, Высоцкий тут же был введен в спектакль «Добрый человек из Сезуана», который произвел настоящий фурор в театральной Москве. С этим успехом к Высоцкому пришла вера в собственные возможности, он впервые почувствовал в себе силы для более мощного рывка в творчестве. Не случайно, что именно тогда в его песенном репертуаре сложились военные песни: «Штрафные батальоны», «Братские могилы», «Высота», «Падали звезды». В. Высоцкий вспоминал: «Почему мое юношеское увлечение стихами продолжилось и дальше? Думаю, из-за того, что мне страшно повезло, что я сразу попал в театр к Любимову. Потому что он моментально стал использовать песни мои, чтобы они звучали в спектаклях. Очень это поддерживал на вечерах, всегда приглашал меня к себе, чтобы были какие-то… друзья его близкие – писатели, поэты, художники и так далее. И всегда хотел, чтобы я пел, пел, пел. Думаю, из-за этого я продолжал: мне было неудобно, что, вот, я все время пою одно и то же – а я стеснялся петь блатные песни в таких компаниях. И таких песен у меня к тому времени было больше, чем неблатных. И я из-за этого продолжал писать».

В 1965 году Высоцкий был введен в труппу и играл сразу в четырех спектаклях Театра на Таганке: «Герой нашего времени», «Антимиры», «10 дней, которые потрясли мир» и «Павшие и живые». Это было время, когда Высоцкий буквально упивался театральным действом, от спектакля к спектаклю набираясь опыта и мастерства.

Песенное творчество Высоцкого также не стояло на месте: 20 апреля в кафе «Молекула» состоялось одно из первых его сольных выступлений перед широкой аудиторией. Высоцкий играл около двух часов и исполнил 18 песен. Среди них были и новые: «Корабли», «Солдаты группы «Центр», «Сыт я по горло» и др.

Кинематограф в том году предложил Высоцкому две роли: в фильмах «Наш дом» и «Стряпуха». Для Высоцкого роль в «Стряпухе» была, как он сам выразился, «до лампочки». Просто смена обстановки и поездка в Краснодарский край. Но и в этой командировке Высоцкий не нашел необходимого покоя, вновь запил, и режиссер Кесоян вынужден был дважды выгонять его со съемок. Точно такая же история случилась у актера и с Андреем Тарковским в начале того же 65-го года. Тарковский хотел взять Высоцкого в свой фильм «Андрей Рублев» и назначил ему пробы. Но Высоцкий перед самыми пробами внезапно запил. Тарковский тогда ему сказал: «Володя, я с тобой никогда больше не стану работать, извини…»

Видя, что пристрастие к алкоголю может погубить Высоцкого, его родные и близкие привлекли на свою сторону Юрия Любимова, человека, авторитет которого в те годы для Высоцкого был непререкаем. Любимов уговорил Высоцкого лечь в больницу еще раз. Лечащим врачом актера на этот раз был врач-психиатр Михаил Буянов.

Он вспоминал: «В ноябре 1965 года я проходил аспирантуру на кафедре психиатрии Второго Московского мединститута имени Пирогова. Однажды меня вызвал главный врач психбольницы:

– В больницу поступил какой-то актер из Театра на Таганке. У него, говорят, большое будущее, но он тяжелый пьяница. Дирекция заставила его лечь на лечение, но, пока он у нас, срывается спектакль «Павшие и живые», премьера которого на днях должна состояться. Вот и попросил директор театра отпускать актера вечерами на спектакль, но при условии, чтобы кто-то из врачей его увозил и привозил. Мой выбор пал на вас… Не отказывайтесь, говорят, актер очень талантливый, но за ним глаз да глаз нужен. И райком за него просит…»

И вот молодому врачу пришлось вечерами возить Высоцкого на спектакли и зорко наблюдать, чтобы тот не употребил. Приходилось быть начеку: «Когда повез его в первый раз, я настолько увлекся спектаклем, что прозевал, как Высоцкий напился. Потом я стал бдительнее и ходил за ним как тень…»

Год 1966 стал для Высоцкого во многих отношениях переломным. Это был год «Галилея» в театре и год «Вертикали» в кино. Премьера спектакля «Галилей» позволила Высоцкому сделать свой первый серьезный шаг к сценической известности. До этого его имя мало чем выделялось среди других актеров Таганки, где истинными лидерами были Зинаида Славина, Николай Губенко, Валерий Золотухин. Теперь в этот ряд был вписан и Владимир Высоцкий.

Но самое главное, что в том же году ему была предложена роль радиста в фильме «Вертикаль». В этом фильме Высоцкий исполнил целую серию своих прекрасных песен: «Песня о друге», «Вершина», «Скалолазка», «Мерцал закат», «В суету городов».

Хотя съёмки этого фильма тоже проходили не без проблем. Об этом оставил воспоминания М. Сердюков: «Высоцкий жил в 317-м номере гостиницы «Иткол». Всю ночь песни, гулянка. Утром солнце и Говорухин зовут: работать пора. Но Володю не поднять. А это уже свинство! В таких нередких случаях отряжали на подвиг Хусейна Залиханова (местный егерь и инструктор-альпинист). Тот брал в руки палку и поднимался к Высоцкому: «Что же ты, падла, делаешь? Люди ждут, кино стоит, а ты – дрыхнешь!» Приходилось и шлепать слегка. Володя взвивался: «Ладно, падла, сейчас оденусь…»

Однако год выхода фильма «Вертикаль» на экраны страны (1967 год) стал годом прихода к В. Высоцкому всесоюзной славы. Даже фирма грамзаписи «Мелодия» в том же году выпустила в свет первую (гибкую) пластинку с песнями Высоцкого из этого фильма.

О многочисленных любовных похождениях Высоцкого на стороне знали многие, в том числе и жена. Не случайно в августе 1966 года, когда Высоцкий снимался в «Вертикали», в одном из своих писем Л. Абрамова не смогла скрыть своей ревности по отношению к Л. Лужиной, снимавшейся в том же фильме (Высоцкий даже посвятил ей песню «Она была в Париже»). На самом деле, по словам той же Лужиной, у Высоцкого в те дни был бурный роман не с ней, а с ее подругой, актрисой Театра на Таганке Татьяной Иваненко. Об Иваненко общественности известно немного, она воспитывалась в семье военнослужащего и была очень хороша собой, ее называли советской Брижит Бардо. В те же годы случилось у Высоцкого еще одно увлечение, на этот раз французской актрисой Мариной Влади. Они встретились в 1967 году и Влади вспоминала, что поначалу актер не произвел на нее особого впечатления. Однако, когда она услышала, как он поет, «забыла обо всем на свете. Видела и слышала только его, чудесным образом моментально преобразившегося из простоватого парня в незаурядного творца». Однако признавалась, что он не был мужчиной ее романа, она в это время была всерьез увлечена молодым румынским актером Кристоей Аврамом и даже собиралась за него замуж.

Невзирая на всесоюзную славу для Высоцкого началась полоса неудач. Начало 1968 года произошел крупный скандал в театре. 28 января Высоцкий вышел на сцену в спектакле «Павшие и живые» в пьяном виде и едва не сорвал постановку. Так как подобных случаев за ним числилось уже предостаточно и терпение администрации театра иссякло, было решено положить этому конец. В результате 22 марта приказом по театру Высоцкого уволили с работы по статье 47 КЗоТ РСФСР.

Это увольнение подействовало на Высоцкого отрезвляюще. Кажется, впервые он по-настоящему понял, что период уговоров и угроз закончился, и на него всерьез обиделись коллеги по работе. Чтобы вернуть их расположение к себе, Высоцкий в апрелe лег на амбулаторное лечение к профессору Рябоконю. Пролежав в больнице несколько недель, Высоцкий пришел с повинной к Любимову и попросил вновь принять его в театр. Как это ни странно, его взяли, правда, на договорной основе, с массой унизительных для него оговорок.

Между тем в июне началась на актера атака в прессе. Газета «Правда» раскритиковала актера, «сипло причитающего дикие блатные песенки и смакующего воровской жаргон». В газете «Советская Россия» появилась статья под названием «Во имя чего поет Высоцкий?». Вот отрывок из этой статьи: «Мы очень внимательно прослушали, например, многочисленные записи песен московского артиста В. Высоцкого в авторском исполнении, старались быть беспристрастными. Скажем прямо: песни, которые он поет с эстрады, у нас сомнения не вызывают и не о них мы хотим говорить. Есть у этого актера песни другие, которые он исполняет только для избранных. В них под видом искусства преподносятся обывательщина, пошлость, безнравственность. Высоцкий поет от имени и во имя алкоголиков, штрафников, преступников, людей порочных и неполноценных. Это распоясавшиеся хулиганы, похваляющиеся своей безнаказанностью…«В «Тюменской правде» Высоцкого нарекли исполнителем «грязных и пошлых песенок», «подделок-речитативов под два-три затасканных аккорда».

Буквально оглушенной этой яростной критикой, Высоцкий какое-то время выжидал, после чего 23 июня взялся за перо и написал письмо в ЦК КПСС, в котором попытался защитить свое честное имя, так беззастенчиво оболганное, как он считал, со страниц сразу двух влиятельных печатных изданий. В этом письме он буквально отрекается от своих ранних песен: «…даже мои почитатели осудили эти песни. Ну что же, мне остается только радоваться, ибо я этих песен никогда не пел с эстрады и не пою даже друзьям уже несколько лет».

Однако надежды на то, что в ЦК его защитят у Высоцкого было мало. Вот тогда-то он решился на смелый, неординарный шаг: он написал письмо в КГБ, в котором предложил свое сотрудничество. По-видимому, он надеялся, что эта могущественная организация сможет ему помочь и прикрыть тылы артиста, как никто другой. Надо сказать, что об этом стало известно лишь в годы перестройки и гласности, когда многое тайное стало явным.

Это подробно описано в книге «Владимир Высоцкий – суперагент КГБ». Авторы Ф. Раззаков, М. Крыжановский – сотрудники КГБ. Надо сказать, что в этой книге приведены архивные документы КГБ за подписью Высоцкого. Сотрудник КГБ М. Крыжановский цитирует письмо Высоцкого:

Председателю КГБ СССР Андропову Ю. В.

г. Москва, Лубянская площадь, дом 2

Уважаемый Юрий Владимирович!

Обращается к вам артист Московского Театра драмы и комедии на Таганке Высоцкий Владимир Семенович. Мне 30 лет и я, как артист, стараюсь служить своей стране своим творчеством, своими песнями, которые вы, возможно, знаете по кинофильму «Вертикаль», снятому в 1967 г. Но я также чувствую ответственность за свою страну, как гражданин СССР. Возможно, я мог быть полезен в деле защиты нашей страны, обеспечения государственной безопасности и борьбе с врагами Советской власти. Я проживаю в г. Москве, ул. Телевидения, д. 11 кор. 4 кв. 41.

Буду ждать вашего ответа. 1 июля 1968 г. Высоцкий В. С.

Председателю КГБ Ю. Андропову доложили о письме, и с резолюцией «Прошу рассмотреть» оно ушло к начальнику 5-го управления А. Кадашеву, а оттуда – начальнику УКГБ С. Лялину, который расписал его на 5 отдел УКГБ по Москве. Изучение и определение возможности «в» (вербовка) Высоцкого было поручено старшему оперуполномоченному майору… назовем его В. И. Петровым. Петров встретился с Высоцким на явочном пункте «Восточный». Убедившись, что перед ним не псих, а человек волевой, авантюрный и деловой, Петров, возвратившись в УКГБ написал рапорт об установлении оперативного контакта.

В течение последующий двух месяцев опер Петров проверял кандидата на выполнение различных поручений. Высоцкий очень старался – человек он был умный, невероятно обаятельный, контакты устанавливал и развивал быстро и на любом уровне, конспирацию и дисциплину соблюдал, на встречи в я/п (явочном пункте) приходил минута в минуту. Идеальный сотрудник, к тому же проявивший собственную инициативу к сотрудничеству. То есть доброволец. Высоцкому поверили и не ошиблись… Высоцкий был завербован под агентурным именем «Виктор».

В дальнейшем планировалось использовать агента «Виктора» в разработке объектов, проводящих организованную антисоветскую деятельность. С учетом того, что близкой связью агента являлась Марина Влади, французская киноактриса, член ЦК ФКП, «Виктор» должен также использоваться в разработке антисоветских центров во Франции.

А вот и подписка о согласии Высоцкого сотрудничать с КГБ:

«Я, Владимир Семенович Высоцкий, даю добровольное согласие оказывать органам КГБ помощь в борьбе с врагами Советской власти. Предоставляемые мной материалы буду подписывать агентурным псевдонимом «Виктор». 19 сентября 1968 года. Подпись и имя «Виктор»

Итак, Высоцкий завербован по собственному желанию. Вербовку зарегистрировали в 10-м отделении УКГБ. В результате «Виктор» теперь был под защитой КГБ.

Надо сказать, что информация о работе Высоцкого в КГБ совсем не вызвала у меня негативного к нему отношения. Я знаю многих достойных людей, который работали в этой организации и принесли много пользы нашей Родине. Однако удивило то, как хитроумно все было обставлено, ведь для миллионов советских людей Высоцкий был отважным борцом с Системой и яростным обличителем лжи и фарисейства, царивших тогда в советском обществе. Кумиром, автором остросоциальных песен и стихов. Но как оказалось все это было полуправдой и служило прикрытием для последующего внедрения агентурной семейной пары – Высоцкого и Марины Влади на Запад.

В контактах с КГБ в те времена был замешан не один Высоцкий, известен ряд актеров и режиссеров тоже являвшихся агентами КГБ. Так считается, что главный режиссер театра Юрий Любимов, отслужив 8 лет в качестве конферансье в ансамбле НКВД, имел хорошие и тесные отношения с силовыми структурами, которые как раз и были призваны наблюдать за диссидентством. Однако Высоцкий был инициативником, то есть он добровольно пошел на сотрудничество, и согласно сведениям из КГБ, стал суперагентом, ведь его деятельность оказалась чрезвычайно эффективна.

В 1968 году Высоцкий разошелся с женой и в 1970 году женился на Марине Влади. Есть целый ряд фактов, говорящих о том, что «вспыхнувшая любовь» и женитьба на знаменитой французской актрисе вовсе не были спонтанными, а организованными КГБ. Жена Высоцкого Людмила с горечью писала: «Я, Володе, как помощник, как опора, как поддерживающее начало, не была уже нужна. Он твердейшим образом стоял на ногах. И я ушла сама..» Она осталась одна с двумя еще маленькими детьми и этот развод дался ей нелегко.

Что же произошло, почему Володя вдруг твердейшим образом встал на ноги? Многие факты из биографии поэта действительно говорят, что с 1968 года как будто незримая рука поддерживала и защищала Высоцкого. Покровительство КГБ открывало перед Высоцким совершенно другие возможности.

Как сказано, для КГБ был важен союз Высоцкого с Влади для вывода этой агентурной пары за рубеж и осуществлении их работы за пределами страны. Таким образом его деятельность переходила из узконационального совсем на другой более высокий уровень. А сам Высоцкий, благодаря этой женитьбе, получил необычный для советского человека приз – свободный выезд за границу.

Марина Влади в июне 1968 года вступила во Французскую компартию, и стала активисткой, а позднее вице-президентом Общества дружбы «Франция – СССР». Эта организация была фактическим филиалом КГБ, играя главную роль в распространении советского влияния во Франции. Так что Влади, соглашаясь на этот пост вице-президента, прекрасно понимала, что она делает и какие перспективы открывает перед нею ее новая должность.

Слухи о любви Высоцкого к Марине сильно преувеличены. «Страстно влюбленный» в Марину на расстоянии, Владимир жил в Москве с актрисой Татьяной Иваненко, и та в 1972 году родила от него дочь Анастасию Иваненко. И хотя на момент рождения Насти, Высоцкий был уже женат на Марине Влади, но Татьяна еще долгие годы не верила в новую любовь Высоцкого и надеялась на воссоединение их семьи. Очевидно имела на это основания. А с 1977 года жизнь Высоцкого была тесно связана с юной Оксаной Афанасьевой. Однако французская кинозвезда закрывала на все эти связи глаза, так как она тоже выполняла задание и была под крылышком КГБ.

С 1968 года Высоцкому разрешали все и прощали многое. За одну песню из тех, которые пел Высоцкий, любому другому припаяли бы антисоветчину и дали срок. Например, на автора-исполнителя песен Александра Новикова завели уголовное дело, которое составило 17 томов. Общий вывод: «Автор вышеупомянутых песен нуждается если не в психиатрической, то в тюремной изоляции». Новиков получил десятилетний срок! Певца Александра Галича, который в своем творчестве был намного менее «диссидентен», чем Высоцкий, исключили из всех творческих союзов и принудили покинуть страну.

А Владимир Высоцкий гастролировал по всей стране и распевал свои «несоветские» песенки. При этом, соблюдалась видимость «травли поэта властями» – ни один из его концертов не был официальным, они проходили под видом встреч со зрителями, что работало на имидж «гонимого властями поэта». Высоцкий получал огромные деньги за «левые» концерты. В месяц, набегало до 15 тысяч, тогда как средняя зарплата по стране составляла 120 рублей в месяц. При этом, Владимир Семенович ни разу не попал под суд за незаконную предпринимательскую деятельность! Администраторов Высоцкого приговаривали к разным срокам заключения, но поэт выходил сухим из воды.

Владимира Семеновича в народе считали бунтарем, борцом с системой. Стихи Высоцкого не печатали, телевидение было для него закрыто, пластинки не выпускали. Но это тоже была ширма. Антисоветизм Высоцкого – это миф. Он никогда не был диссидентом, не посягал на устои. В жизни, Высоцкий предпочитал общество подпольных советских миллионеров: Вадима Туманова, который пристроился к золотым приискам, Бабека Серуша, выполнявшего щекотливые поручения советских спецслужб.

Когда советские граждане слушали передачи «Голоса Америки» или «Радио Свобода», люди прикрывали радиоприемники одеялом, чтобы соседи не донесли. А Владимир Семенович запросто раздавал интервью западным радиостанциям и телеканалам, свободно встречался за границей с беглыми согражданами, «предателями Родины» – танцовщиком Михаилом Барышниковым, поэтом Иосифом Бродским, диссидентом Андреем Синявским. Любому другому советскому гражданину за один такой поступок запретили бы последующие выезды за рубеж, а то и влепили бы реальный срок. Например, Геннадий Хазанов был гастролях в Канаде и передал родственнику жены посылочку. На него настучали, и он на 12 лет стал невыездным!

Хоть в тюрьме Высоцкий и не сидел, зато несколько раз попадал в милицию за пьяные дебоши и после аварий, которые с ним часто случались. И из всех передряг выходил без всяких последствий. Свою первую автомашину «Жигули», Владимир Семенович разбил сразу после приобретения. После серьезной аварии прекратила существование и вторая машина – «Рено». Затем певец купил «БМВ» и попал в аварию, в которой машина перевернулась. Летом 1979, Высоцкий привез «Мерседес». И почти сразу разбил машину! Второй «Мерседес», маленький, певец привез в Союз 1 января 1980-го. Однажды, Высоцкий ехал на «мерсе» с дачи в Москву и вез актера Севу Абдулова и своего администратора. Водил Володя совершенно безбашенно, без остановок на светофоров и перекрестках. И не справился с управлением, врезался в троллейбус! Все трое остались живы, но попали в больницу. Как ни крути, это было преступление, и на Высоцкого завели дело. Но вмешались таинственные защитники. В итоге, суд присудил Высоцкому выплатить троллейбусному управлению стоимость ремонта троллейбуса – всего 27 рублей 25 копеек.

Говорят, что все члены Политбюро КПСС слушали песни Высоцкого. Он вспоминал: «Меня к себе зовут большие люди…». Это правда. Владимир Высоцкий нередко выступал с концертами перед сотрудниками ЦК КПСС. В 1977 году в Казани, Высоцкий дал концерт на обкомовских дачах для партработников. В 1978 году он приезжал в Ленинград по приглашению первого секретаря Ленинградского обкома КПСС Романова, пел на закрытом концерте. Высоцкий пел у члена Политбюро Кириленко, у Полянского. И у Брежнева был. Его привезла Галя, дочь Брежнева.

Поэт говорил о Брежневе: «Это добрый человек, я его уважаю». Тем не менее, в стихах Высоцкого никакого уважения и любви к генсеку и его соратникам не просматривается:

Приятель Высоцкого, Давид Карапетян, как и Владимир, был женат на французской коммунистке Мишель Канни. В марте 1970 года, Высоцкий неожиданно пришел домой к Карапетяну. Посидели, выпили, и Высоцкий, как бы невзначай, предложил съездить в гости к опальному политику, пенсионеру союзного значения Никите Хрущеву. Он тут же позвонил дочери Хрущева, Юлии, и уломал ее немедленно отвезти их в Петрово-Дальнее. Бывший Генсек был на пенсии и сидел в ссылке на своей даче, под неусыпным контролем КГБ. Никто из знаменитых людей искусства к опальному Хрущеву в гости не ездил, а если бы кто-то из таких людей сошел с ума и решил бы навестить Никиту Сергеевича, ему пришлось бы долго обивать пороги Конторы, чтобы получить разрешение, которое он вряд ли бы получил, зато мог заработать кучу неприятностей. Поездка состоялась и между Хрущевым и Высоцким состоялся долгий разговор. Эта «неожиданная» поездка к Хрущеву, была несомненно осуществлена по заданию КГБ. Хрущев был снят со своего поста в результате заговора Брежнева и его компании. Никита Сергеевич вел жизнь дачника и потихоньку работал над своими мемуарами. Высоцкий был отправлен к нему, чтобы разговорить на предмет мемуаров и выяснить его планы.

Высоцкому помогли получить в центре Москвы шикарную квартиру в кооперативе Союза художников, вступить в Союз кинематографистов. «Гонимый властями» Высоцкий жил в роскоши. Дверь его московской квартиры была металлической, со спецзамками, хотя никакие воры и фанаты никогда в его квартиру не ломились.

Первые годы их совместной жизни с Мариной Владимир Высоцкий не выезжал из своей страны, и, когда жена уезжала в «Парижск», как он называл этот город, они разговаривали по телефону и писали друг другу. Потом, когда Владимир Высоцкий стал бывать за границей, вместе с Мариной они посещали не только французские города, но и другие страны. Те, кто жил в те времена в СССР, знают, какие круги ада надо было пройти даже для того, чтобы выехать в Болгарию или Польшу в составе тургруппы. А Высоцкий запросто ездил за границу, и визы в любую страну получал мгновенно.

Владимир был идеальным агентом, он легко завязывал контакты с самыми разными людьми. Марина Влади рассказывала о том, что Владимир Высоцкий был очень обаятельным человеком и не только в России, но и за границей также быстро находил общий язык с самыми различными людьми: «К концу жизни Володя уже довольно хорошо говорил и по-французски и по-английски, так что, приезжая ко мне, мог свободно обходиться без моей помощи в качестве переводчицы… У Володи это получалось легко и непринужденно. Может быть, это происходило потому, что он любил общаться с людьми, они его всегда интересовали, и этим он сам был интересен им. Я уже не говорю о тех, кто хотя бы немного знал его творчество».

Высоцкий выезжал, якобы к Марине Влади и колесил по всему миру. Вот список его вояжей:

1975 г. – Высоцкий во Франции, Англии, Италии, Марокко, на Мадейре, в Перу, Мексике, Болгарии, Венгрии, опять во Франции.

1977 г. – Высоцкий трижды во Франции, в Венгрии, Мексике, Перу, США, Канаде.

1979 г. – Высоцкий трижды во Франции, по два раза в Канаде и США, Италия, Таити, ФРГ…

Владимир Семенович не показывался на родине по полгода. В те времена, для простого советского человека такие поездки были из области фантастики. Для непростого – тоже. Даже работникам советских дипломатических служб нужно было ждать визы неделями, а Высоцкий получал их запросто. И на такие поездки, кроме разрешений КГБ и партийных комитетов, нужны были большие деньги. Но они у Высоцкого находились..

Известный сценарист Эдуард Володарский рассказывал, что лично помогал Высоцкому перед его поездкой во Францию выгрузить на таможне 15 цветных телевизоров «Шилялис» – при том, что простой «совок» не мог вывезти даже две бутылки водки, не то что телевизор, да еще и цветной, которые были в СССР дефицитом! В Европе их можно было продать оптом по сто – сто пятьдесят баксов за штуку. Для Высоцкого, это были огромные по тем временам деньги! Еще были истории с вывозом Высоцким шкурок соболя, золотых самородков. И снова таможенники закрывали глаза на контрабанду…

Визовые отделы иностранных посольств запросто открывали Высоцкому визы, а сотрудники ОВИРа выпускали его за границу по документам, в которых Высоцкий указывал, что едет в Париж, а сам колесил по всему миру… Сегодня известно, чем занимался Высоцкий в этих странах. Времени на осмотр достопримечательностей, у него не было. Он встречался с известными людьми, в основном, советскими диссидентами, проверял агентуру, доставлял деньги…

В основном имя Высоцкого как театрального актера связано с Театром на Таганке. В этом театре он участвовал в 15 спектаклях («Жизнь Галилея», «Вишневый сад», «Гамлет» и др.). Более чем в 10 спектаклях исполнялись его песни. Одним из самых значимых событий в творческой биографии Высоцкого стала работа над образом Гамлета в Театре на Таганке. Премьера одноименного спектакля состоялась в 1971 году. Шекспировскую классику режиссер Юрий Любимов представил в современном прочтении: аскетичные декорации, костюмы – свитера и джинсы. Гамлет с гитарой в исполнении Высоцкого напоминал парня из соседнего двора.

Роль Гамлета повлияла не только на Высоцкого-артиста, но и на Высоцкого-поэта. Так появилось стихотворение «Мой Гамлет», в котором автор рассказал о себе и своем сценическом герое. Под влиянием шекспировского персонажа Высоцкий сочинил «Песню конченого человека» и «Мои похорона». Продолжил Владимир Высоцкий писать и на военную тему – в этот период появились «Черные бушлаты», «Мы вращаем Землю», «Тот, который не стрелял». В своих произведениях автор чаще стал обращаться к детским и юношеским воспоминаниям. Они легли в основу стихов «Из детства», «В младенчестве нас матери пугали…», «Баллада о детстве».

Однако отношения Высоцкого с Любимовым, как и с другими артистами театра, оставались сложными. Главный режиссер Таганки Юрий Любимов много раз пытался избавиться от злостного нарушителя трудовой дисциплины Высоцкого. После того, как Высоцкий отказался играть в новом спектакле «Тартюф», их отношения настолько испортились, что режиссер даже перестал с ним здороваться.

Любимов тогда заявил: «Высоцкий зажрался! Денег у него – куры не клюют. Самые знаменитые люди за честь почитают позвать его к себе в гости, пленки с его записями иметь. Но от чего он обалдел? Подумаешь, сочинил пяток хороших песен… Солженицын ходит трезвый, спокойный, человек действительно испытывает трудности, однако, несмотря ни на что, работает. А Высоцкий пьет и когда-нибудь дождется, что его затопчут под забор, пройдут мимо и забудут эти его пяток хороших песен».

Но каждый раз, когда Любимов собирался увольнять Высоцкого, кураторы от КГБ давали понять режиссеру, что этого делать нельзя. В театр, как магнитом притягивало иностранцев и Высоцкому следовало быть неразрывно связанным с Таганкой, которой высочайше разрешили считаться оплотом либеральной оппозиции.

В 1970-х годах у Высоцкого появились кинороли, которые, по мнению критиков, отличались «сложным психологизмом игры». Среди них – зоолог Николай фон Корен из фильма «Плохой хороший человек». В 1974 году благодаря этой картине актер получил приз «За лучшую мужскую роль» на итальянском Фестивале наций. Еще одним знаменательным образом в карьере Высоцкого стал Глеб Жеглов в фильме «Место встречи изменить нельзя». За этого персонажа в 1987 году артисту посмертно присудил.

Но для советских людей он стал любим в первую очередь не как актер, а как великий бард. Песни его были очень разными по тематике и жанру, но с годами они становились все серьезнее и значительнее.

Владимир Высоцкий неистово работал и много гастролировал, как будто ощущая, что ему мало осталось. Он буквально не жалел себя, сгорая как свеча. Его знаменитая песня «Кони», написанная в 1972 году, потрясала и просто кричала о его внутреннем перенапряжении и предвосхищении неизбежного конца:

Согласно планов КГБ суперагент Высоцкий должен был уехать жить в США в 1980 году. Это должно было быть длительное проживание по причине, якобы, возникших у Высоцкого трудностей в отношениях с властями. Высоцкий должен был осесть в Нью-Йорке и открыть там артистический «Русский клуб» – аналог салона Лили Брик в Москве. То есть, это было бы чекистское заведение, тщательно легендированное и обеспеченное всеми необходимыми денежными средствами.

Сов. секретно экз. ед.

Председателю КГБ СССР

Генералу армии Андропову Ю. В.

21 октября 1979 г.

О выводе агента «Виктора» на постоянное жительство в США

«8-м отделом Управления «С» КГБ, согласно утвержденного Вами плана, проводится подготовка к выводу в 1980 г. на постоянное проживание в США агента «Виктора» – Высоцкого Владимира Семеновича, 1938 г. р. «Виктор» имеет опыт участия в спецоперациях 5-го Управления и Первого Главного управления КГБ, в т. ч. по объектам ДОР «Горбуну», «Монаху», объектам ДГОР «Шакалы». Источник использовался в операциях по связи с источниками ИГУ во Франции, Италии, ФРГ, Югославии, США, Мексике, Перу, Марокко. При этом зарекомендовал себя волевым, инициативным, дисциплинированным агентом, что проявилось при проведении мероприятий по нейтрализации «Горбуна» и «Монаха».

Вывод предполагается провести в сентябре 1980 г. С этой целью в Нью-Йорке через возможности нелегальной резидентуры ИГУ будет приобретено помещение на первом этаже по адресу 272 Вест 51 Стрит, где будет открыт ресторан и «Русский клуб». Оформлен этот бизнес будет на «Виктора». Стоимость помещения – $50 000.

В «Русский клуб» планируется приглашать представителей русских бизнесменов и творческих кругов из числа эмигрантов, а также американских политиков, бизнесменов, актеров, писателей, журналистов. На них мы сможем оказывать положительное пропагандистское влияние, получать в процессе общения оперативно значимую информацию, определять возможность и целесообразность привлечения их к сотрудничеству с органами КГБ.

«Виктора» планируется использовать в качестве вербовщика, поэтому необходимо провести дополнительную оперативную и психологическую подготовку..»

Однако во время своей поездки в Америку в начале 1979 года Высоцкий подсел на кокаин. В ноябре 1979 года, когда он в очередной раз должен был отправиться с Мариной Влади за границу, планировалось его посещение остров Таити, чтобы присутствовать на свадьбе бывшего супруга Марины Жана-Клода Бруйе. Их с Высоцким связывали деловые контакты на почве тайных операций, но в этот раз их встреча не состоялась по вине агента Высоцкого. Он должен был вылететь на Таити из Лос-Анджелеса чуть позже Влади. Однако, добравшись до Америки и поселившись на квартире певца и композитора Майкла Миша, он сорвался вместе с ним в кокаиновое «пике». В итоге его поездка не состоялась.

Вскоре Влади прилетела в Лос-Анджелес и увидела, что муж «ведет себя более чем странно». Для чекистов, которые именно тогда впервые узнали о наркомании Высоцкого это стало шоком. По сути, это был тот самый кокаиновый «звоночек», возвещающий о скором закате шпионской карьеры агента Владимира Высоцкого.

На родину наш герой вернулся 12 декабря в состоянии далеком от идеального. Сотрудник КГБ М. Крыжановский так описал реакцию на происшедшее КГБ: «Срыв Высоцким важной операции произошел в самый ответственный момент. Когда система начала работать и приносить первые результаты (Медельинский картель начал бесперебойную доставку кокаина в США именно во второй половине 1979 года), Высоцкий основательно «подсел» на кокаин. А ведь он был одним из главных участников операции с советской стороны. На него было завязаны множество людей, под него выстраивалась стратегия Лубянки, для чего, собственно, Высоцкий и должен был начать процесс своей натурализации в США, в Нью-Йорке в 1980 году. Но наркотики внесли свои убийственные коррективы в этот процесс. Именно тогда про них стало известно в КГБ, а это был крах для агента Высоцкого. С таким диагнозом в органах, да еще на таком направлении не работают. Именно тогда и было принято решение отказаться от услуг Высоцкого как секретного агента. «Договор» с ним был расторгнут…». Теперь Высоцкий был исключен из агентурного аппарата по причине наркотиков. Для разведывательной работы он больше не годился, ведь нервная система его вконец расшаталась и доверять ему было нельзя.

Последний год жизни Владимира Высоцкого был достаточно трагичен. В 1980 году Владимир Высоцкий попросил Юрия Любимова предоставить ему творческий отпуск на один год. В это время артист планировал работать над фильмом «Зеленый фургон» в качестве режиссера и соавтора сценария. С постоянными творческими перегрузками Высоцкий боролся наркотиками и алкоголем. По-видимому, в последний год он перешел от кокаина к более тяжелым наркотикам. Оксана Афанасьева вспоминала: «А подсадили его на наркотики сами врачи. Все началось на очередных гастролях Высоцкого в Горьком. Одна женщина-врач посоветовала свой рецепт, как выводить Володю из запоев хотя бы на время концертов. Она уверяла, что своего мужа-алкоголика приводила в чувство только с помощью таблеток и инъекций. Решили попробовать. Сделали один укол – помогло. Потом – второй, третий… Запоя нет, похмелья нет. Володя работает. Все вроде замечательно. Оставалось побороть только стресс и адскую усталость. Постепенно он стал принимать наркотики, только чтобы расслабиться, снять напряжение… Но потом состояние эйфории сменялось глубокой депрессией и немощностью… Володя осознавал, что превратился в раба „искусственного рая“… И это его убивало уже морально. Он сам мечтал избавиться от наркотического плена».

25 июля 1979 года у Высоцкого во время гастролей в Бухаре приключилась клиническая смерть. Существуют разные мнения о причинах этого, одни считают, что это произошло от жары и отравления некачественной пищей, но Оксана утверждает, что это был результат передозировки. Высоцкий неоднократно предпринимал попытки побороть пристрастие к наркотикам, ложился в больницы. Но не выдерживал и срывался. Несколько раз «подшивался» и от алкоголя, но потом научился выковыривать «торпеды».

3 июля 1980 года состоялось выступление Высоцкого в Люберецком городском дворце культуры. Несмотря на плохое самочувствие, артист отыграл двухчасовой концерт.

18 июля, Высоцкий последний раз появился на сцене Театра на Таганке в роли Гамлета, но еле доиграл спектакль.

23 июля, состояние Владимира Семеновича резко ухудшилось, ломки (абстинентный синдром) его врач лечил сильными успокоительными препаратами. Из-за них он часто впадал в бессознательное состояние. В какой-то момент Высоцкий очнулся и сказал Янкловичу: «Я сегодня умру!». Ночью сердце поэта остановилось…

Официальное медицинское заключение гласило: причиной смерти Высоцкого стал инфаркт сердца, который наступил во сне. Почти сразу же после смерти Высоцкого в Москве зародились слухи о том, что Высоцкий был убит. Этому способствовало то обстоятельство, что близкие люди, окружавшие поэта, не разрешили везти его тело на вскрытие в морг. На самом деле, они заботились о том, чтобы сохранить тайну о его зависимости от наркотиков. Высоцкий скончался, когда в Москве проходили Олимпийские Игры. Советские власти всячески пытались скрыть информацию о трагедии, чтобы не омрачать олимпийские празднества на столичных улицах. Были лишь два небольших некролога в газетах «Вечерняя Москва» и «Советская Россия» и скромное объявление над окошком кассы Театра на Таганке: «Умер актер Владимир Высоцкий».

В день похорон, возле Театра на Таганке собралась огромная толпа. Проститься с артистом пришли около 40 тысяч человек, люди влезали даже на крыши, чтобы проститься со своим кумиром. Марина Влади сказала другу мужа, Туманову: «Вадим, я видела, как хоронили принцев, королей, но ничего подобного не видела!». Похоронили его на Ваганьковском кладбище.

Что мы знаем об Игоре Ростиславовиче Шафаревиче? Большинство из нас не знает ничего. Этот изначально замечательный математик неожиданно оказался гениальным философом и общественным деятелем, который совершенно по-новому освещал важные вопросы русской и мировой истории. Он не боялся поднимать самые актуальные, но часто неудобные вопросы отечественной истории, вследствие чего его имя и творчество замалчиваются.

К своему стыду должна признаться, что и для меня этот человек и его творчество были неизвестны, точнее на слуху было лишь имя Игорь Шафаревич, но больше ничего конкретного. И как я рада, что наконец эта «терра инкогнита» открылась для меня, что я узнала так много нового и дотоле неизвестного, что вся окружающая нас действительность вошла в определенную систему, стала богаче, многообразнее и понятнее.

Игорь Ростиславович Шафаревич родился 3 июня 1923 года, в семье выпускника физмата МГУ, преподавателя теоретической механики. Он стал одним из крупнейших математиков ХХ века, автором фундаментальных трудов по алгебре, теории чисел и алгебраической геометрии, академиком РАН, создателем научной школы, из которой вышли десятки кандидатов и докторов наук.

«Гениальный математик, замечательный гражданин и абсолютно бесстрашный человек – воистину рыцарь без страха и упрека. Он основал Российскую школу алгебраической геометрии, которая превратилась во всемирную. Питомцы этой школы сейчас насчитываются многими десятками, если не сотнями, и разбросаны по всему миру», – вспоминал о нём М.И.Заикин, профессор мехмата МГУ.

Ещё будучи школьником, Шафаревич стал сдавать экстерном экзамены на механико-математическом факультете МГУ, а получив аттестат зрелости, был зачислен сразу на 5-й курс и окончил университет в 1940 году (в 17 лет). В 19 лет защитил кандидатскую диссертацию, в 23 – докторскую, в 35 избран членом-корреспондентом АН СССР, через год был награждён Ленинской премией. Избран также иностранным членом Национальной академии деи Линчеи (Италия), Германской академии естествоиспытателей «Леопольдина», Лондонского Королевского общества, Национальной академии наук США, Американской академии наук и искусств, почётным доктором Университета в Париже. «Моцартом математики» называли его коллеги.

И.Р.Шафаревич обладал непререкаемым авторитетом и глубоким уважением в математических кругах, однако огромную известность приобрёл не как математик, а как один из самых выдающихся русских философов, историков и публицистов конца ХХ – начала ХХI веков.

«Двудюжий Шафаревич», по выражению Солженицына, не оставляя математики, вступил и на совершенно иной путь деятельности. В 1955 году он поддержал протест ученых-биологов и подписал знаменитое «Письмо трехсот» в ЦК КПСС против лысенковщины. В 60-е годы начинается активная правозащитная деятельность Шафаревича.

В те годы у диссидентского движения СССР было три признанных столпа – Сахаров, Солженицын и Шафаревич. Для Солженицына Шафаревич всегда был непререкаемым авторитетом. Однако очень скоро между Шафаревичем и Сахаровым, а также шестидесятниками образовалась пропасть. И причиной тому стал «русский вопрос».

Начиная с 70-х годов, сначала в самиздате, а позже и в печати начинают появляться научные и публицистические работы Шафаревича, которые при всем разнообразии тем, были посвящены одной, главной для него проблеме – судьбе России и русской нации. Именно тогда мир узнал не только Шафаревича – математика, и Шафаревича – борца за права человека, но и Шафаревича – философа и историка.

Он хотел быть для русского народа тем же, чем были Вацлав Гавел для чехов, Валенса и Михник для поляков, то есть бороться с системой во имя интересов своего народа, своей нации, а не каких-то чужих.

И на этом пути он открывает для себя, что подавляющее большинство диссидентского движения борется с советским не ради русского. Мало того, эта диссидентская тусовка, по сути, навешивает на русский народ, главную жертву коммунистического эксперимента, все грехи коммунизма, чтобы заодно с коммунизмом грохнуть и «Россию-суку».

Александр Зиновьев, не совсем был прав, когда говорил, что они «целили в коммунизм, а попали в Россию». Ничего подобного, они попали в Россию, потому что в нее изначально и целили.

Философские и исторические труды И. Р. Шафаревича дают принципиально новую картину окружающего мира. Читатель не просто обогащает свой багаж некоторым (большим или меньшим) объемом новых знаний, он получает иную систему координат восприятия истории и современности. Книги и статьи И. Р. Шафаревича изменяют у читателей мировосприятие, а, следовательно – меняют и самого человека. Не случайно для многих чтение его работ стало вехой в биографии.

Первым крупным исследованием И. Р. Шафаревича, посвященном не математическим проблемам, а судьбе России стала книге «Социализм как явление мировой истории» (1974 г.). В соответствии с логикой того времени автор подобной работы, тем более – всемирно известный ученый, друг Сахарова и Солженицына, просто обязан был превратиться в кумира демократической общественности и знамя «свободного мира». И это обязательно бы случилось, ограничь Шафаревич объект своего исследования марксизмом-ленинизмом и реальным социализмом. Но он пошел гораздо глубже.

В этой книге Шафаревич на основе исторического анализа показал, что социалистические идеи зародились в глубокой древности, и авторы этих идей – что древнегреческий Платон, что средневековые Томас Мор и Томазо Кампанелла, что более поздние социалисты-утописты – видели счастье человечества в казарме с мудрыми и справедливыми наставниками. Так что Маркс-Энгельс и Ленин-Троцкий были далеко не первыми, только эти наставники оказались у них жестокими и хорошо вооружёнными.

Более того, Шафаревич приходит к выводу о том, что марксизм является лишь формой проявления глобальной, но совершенно еще не изученной силы, главная цель которой – разрушение человеческого общества.

«Но если предположить, что нужный для человечества смысл социализма заключается в приобретении какого-то определенного опыта, то ведь за последние сто лет на этом пути и был приобретен грандиозный опыт. Прежде всего это глубочайший опыт России, который мы едва лишь начинаем осмысливать. Поэтому в наше время встает вопрос: достаточно ли ЭТОГО опыта? Достаточно ли его для всего мира и особенно для Запада? Да достаточно ли его для России? Сможем ли мы понять его смысл? Или человечеству предстоит пережить его в несравненно большем масштабе?

Несомненно, что и в случае всемирного осуществления идеалов «Утопии», и в бараках всемирного «Города Солнца» человечество может найти силы, чтобы вырваться на пути свободы, спасти образ и подобие божье – человеческую индивидуальность – найти силы, именно заглянув в раскрывающуюся перед ним бездну. Но будет ли и ТОГО опыта достаточно? Ибо кажется столь же несомненным, что свобода воли, данная и человеку и человечеству, является абсолютной, она включает и свободу в последнем вопросе – в выборе между жизнью и смертью».

В конечном счете, умозаключает Шафаревич, все основные идеи социализма сводятся к фундаментальной воле к смерти, периодически овладевающей не только отдельными людьми, но и целыми обществами. Социалистическая уравнительность, ненависть к семье, обобществление и тоталитарный контроль – все это формы нежизни, овладевающей жизнью и порабощающей ее.

Конечно, в СССР эта книга не могла быть издана, а после её публикации за рубежом (1974) автор был не только уволен с должности профессора МГУ, но и надолго лишил себя перспективы получить звание академика АН СССР. Это звание он получил лишь в 68 лет.

Другой важной работой Игоря Ростиславовича стала книга «Русофобия». Этот термин он применил впервые, в СССР его не знали, правившие страной большевики провозглашали пролетарский интернационализм и дружбу народов. Это произведение было опубликовано в Самиздате в 1982 г., а в 1989 году – в «Нашем современнике». И за эту работу выдающийся русский мыслитель был подвергнут остракизму не только у себя на родине, но и на Западе..

Он писал: «Русофобия – это взгляд, согласно которому русские – это народ рабов, всегда преклонявшихся перед жестокостью и пресмыкающихся перед сильной властью, ненавидевших все чужое и враждебных культуре, а Россия – вечный рассадник деспотизма и тоталитаризма, опасный для остального мира».

Вот что утверждают русофобы: «Россией привнесено в мир больше зла, чем какой-нибудь другой страной»; «византийские и татарские недоделки»; «Смрад мессианского «избранничества», многовековая гордыня «русской идеи»; «Страна, которая в течение веков пучится и расползается, как кислое тесто»; «То, что русским в этой стране сквернее всех – это логично и справедливо»…

Другими словами, во имя торжества демократии, свободы и общечеловеческих ценностей русских надо извести под корень, поскольку именно природа русского народа является главным препятствием на пути к царству добра, а коммунизм если в чем и виноват, то лишь в том, что имел неосторожность упасть на русскую рабскую почву, где немедленно стал уродством.

Шафаревич был человеком с математическим складом ума и поэтому увидев проблему, его мозг начинал неустанно работать, чтобы достичь решения задачи. А мозг его был наделен высочайшим интеллектом – он владел английским, французским и немецким, был всегда в курсе новейшей литературы и интересовался передовыми западными и отечественными теориями. Он начал поиск объяснений. И нашел их в социологической модели Огюстена Кошена – французского историка. Тот написал небольшое по объему, но талантливое иссследование, касающееся интерпретации происхождения и развития Великой французской революции.

Кошен трактовавал революцию как заговор и разгул жестокости и злодейства, подорвавшего органическое развитие Франции. Но кроме того он установил, каким образом сформировавшаяся в литературных салонах «нация философов» смогла захватить власть во Франции и довела страну до Большого террора. Кошен говорит о «малом народе», утверждая, что негоже приписывать всему французскому народу преступления этих революционеров, которые бесчинствовали в столице, хотя находились в меньшинстве.

Шафаревич в «Русофобии» воспользовался термином «малый народ», и рассказал о его разрушительной роли не только в истории России ХХ века, но и во всей мировой цивилизации. Причем под «малым народом», Шафаревич имел в виду, прежде всего, тот «тонкий слой» космополитической либеральной элиты, который стремился и продолжает стремиться управлять миром.

Шафаревич сумел показать малый народ как всеобщее историческое явление – тут и кальвинистские секты, стоявшие за английской революцией, и секта философов, стоявшая за французской, и «левые гегельянцы» в Германии с их беспощадной германофобией и франкофилией, и русские нигилисты. Сущность этого «малого народа» – в рассмотрении себя как избранных, как гигантов, в ногах у которых должны валяться ничтожные простые смертные, как ордена, призванного владеть и править.

В ХХ веке в России эту миссию «малого народа» взяла на себя еврейская интеллигенция. Ради разрушения черты оседлости и создания своего мира они в начале века шли в революцию. А во второй половине 20-го столетия ради своего воссоединения с Израилем шли в диссидентщину. Но и в том, и в другом случае еврейский национальный порыв обретал формы характерной для «малого народа» ожесточенной ненависти к народу большому.

Но, если вдуматься, концепция Шафаревича не возводит на еврейский народ обвинение в русофобии. Да, Шафаревич приводит ярчайшие примеры иудейской ксенофобии с ветхозаветных и талмудических времен. Он приводит примеры еврейской революционной и интеллигентской русофобии в ХХ веке. Но из его концепции следует, что до начала ХХ века евреи спокойно себе жили без русофобии, никакой генетической ненависти к русским у них не было.

В концепции Шафаревича энергия освобожденного из гетто еврейства столкнулась с социальными формами революционного «малого народа» и заполнила в нем практически все свободные места. Яков Алтаузен не потому предлагал в своих стихах Минина расплавить, что евреи якобы испокон веков ненавидят русских, а потому, что ненавидящая русских социальная форма была заполнена такими Алтаузенами. Но не только, конечно – там же имелись красный скоморох Ефим Придворов, который Демьян Бедный, или историк-марксист Михаил Покровский, оба чистейшие русаки, который тоже внести свой вклад в формирование русофобии.

Как известно, в ХХ веке Россия дважды переживала трагическую катастрофу, причем оба раза в результате удара со стороны внутреннего, а не внешнего врага. Книга «Русофобия» и посвящена изучению природы тех сил, которые ведут борьбу на уничтожение России, как нации, ее культуры и государственности. В этой книге Шафаревич показывает, что и большевики с коммунистическими лозунгами, и либералы с антикоммунистическими, по сути, – две формы проявления «малого народа». При драматических переворотах, как он отмечал, менялся лишь солист, исполнявший одну и ту же партию. А неизменным оставалось одно – ненависть к России и всему русскому, русофобия.

Автор показал разрушительную роль «малого народа» (в том числе доказательно поддержал версию о ритуальном убийстве царской семьи) и первым обратил внимание на то, что большинство диссидентов 60-70-х годов («шестидесятников») относились с презрением, а то и с ненавистью к русскому народу.

Вместе с тем в этой книге И. Р. Шафаревич показал роль чувств в истории человечества, в первую очередь чувство ненависти. Шафаревич на примерах мировой истории проиллюстрировал, что чувство ненависти к своей стране или окружающему миру в целом («отрицательное мироощущение») – это мощный социальный фактор, оказывающий самое непосредственное воздействие на общественно-политические процессы.

Именно общественная сила, зараженная отрицательным мироощущением, И. Р. Шафаревич и формирует «Малый народ». «Фундаментальное свойство Малого народа, – писал он, – которое иногда пропагандируется, чтобы привлечь сторонников, а иногда скрывается, яростно отрицается, как страшная тайна всей концепции, а именно, что единственной движущей силой любого Малого народа является стремление к уничтожению и ненависть к существующей жизни».

Этот Малой народ, с его чувством ненависти к окружающему миру, рождает мощные социальные силы разрушения и определяет их неизменные черты независимо от времени и места действия. Малый народ везде и всегда искренне убеждён в своей избранности («вменяемые среди невменяемых»), а также в своём праве и предназначении разрушать окружающий «свинарник» до основания – естественно, во имя светлого идеала. Духовные корни нации, традиционное государственное устройство и уклад ему враждебны и ненавистны. Народ – всегда лишь «материал», причем всегда плохой «материал». А раз нечего и некого жалеть, то ради достижения светлого идеала всё позволено. Отсюда ложь как принцип и, при возможности, массовый террор.

Ненависть, как главный побудительный мотив деятельности Малого народа, неизбежно порождает еще одно очень важное его свойство, открытое И. Р. Шафаревичем, – готовность выступать под любыми, даже прямо противоположными лозунгами и знамёнами.

В России пламенных коммунистов 20-х годов в 90-е сменяют якобы их антиподы – пламенные антикоммунисты, но направленность их деятельности, продиктованная русофобией, остаётся неизменной. Как писал И. Р. Шафаревич: «Если отжать основное ядро литературы современного „Малого Народа“ [в либеральном обличии 90-х гг.], попытаться свести её идеи к нескольким мыслям, то мы получим столь знакомую концепцию „проклятого прошлого“, России – „тюрьмы народов“; утверждение, что все наши сегодняшние беды объясняются „пережитками“, „родимыми пятнами“ – правда, не капитализма, но „русского мессианизма“ или „русского деспотизма“, даже „дьявола русской тирании“. Зато „великодержавный шовинизм“ как главная опасность – это буквально сохранено».

Шафаревич был всегда очень близок не только лично, но и идейно со Львом Гумилевым, антиманихейство и теория антисистемы которого так близки к жизнеутверждению и теории «малого народа» Шафаревича.

Международная либеральная общественность, считавшая Шафаревича «своим» за его оппозиционность советскому режиму, была вначале шокирована, а потом обвинила в антисемитизме и устроила ему обструкцию (хотя «малый народ» в его книге – понятие собирательное). Для советских «либералов», в том числе для академика Сахарова, с которым они когда-то были единомышленниками, он стал «нерукопожатым».

В 1992 г. Национальная Академия наук США направила Шафаревичу письмо с просьбой добровольно покинуть её ряды. Игорь Ростиславович ответил, что обвинения в его адрес являются бессмысленными и наглыми и что поскольку он никогда не просил избрания в Академию, вопрос о его дальнейшем членстве – это внутренняя проблема самой академии. Из этой академии он ушёл сам в 2003 году – в знак протеста против агрессии США в Ираке.

В работе «Две дороги – к одному обрыву» (опубликована в «Новом мире» в 1989 г.) Игорь Ростиславович Шафаревич едва ли не первый убедительно показал, что либерально-демократический (космополитический) и интернационально-коммунистический пути развития имеют одни и те же корни и одну и ту же цель – лишить народы национального самосознания, национальных культур, национальной истории и превратить их во всемирный безнациональный народ – то, что потом стали называть «глобализацией».

И. Р. Шафаревич впервые высказывает мысль об абсолютной несостоятельности представлений о «социализме» и «капитализме», как двух непримиримых антагонистах, о ложности упорно навязываемого нам выбора одного из двух якобы диаметрально противоположных путей: назад в «социализм» или вперед в «капитализм».

Как ни странно, но у западных либералов существовала определенная симпатия к сталинской командной системе. Западный путь «прогресса» более мягкий, в большей мере основан на манипулировании, чем на прямом насилии (хотя и оно играет свою роль в некоторый период его развития: террор Великой французской революции или колонизация незападного мира). Путь социалистической «командной системы» связан с насилием громадного масштаба. Это различие в методах создает видимость того, что оба течения являются непримиримыми антагонистами, однако на самом деле ими движет один дух и идеальные цели их в принципе совпадают.

Гораздо важнее другое: впервые было доказано, что оба эти пути ведут в никуда, к катастрофе. «Запад болен всего лишь другой формой болезни, от которой мы хотим излечиться». То есть вывод из построений Шафаревича: между Россией и Западом нет разницы в путях извода человеческого в человеке.

Современная фаза развития цивилизации Запада, по Шафаревичу, – это очередная попытка претворения в жизнь утопии, отличающейся, по форме, от большевистского варианта, но, по сути, такое же радикальное переустройство «несовершенного мира» в соответствии с «идеальной» схемой. В России духовные ценности разрушали «до основания» во имя торжества абстрактных идеалов социализма, на Западе это делают теперь во имя столь же умозрительных идеалов либерализма.

Еще одна важная книга Шафаревича «Трехтысячелетняя загадка. Тайная история еврейства»

Приведем небольшой отрывок из книги: «Евреи не раз играли судьбоносную роль в истории нашей страны: в революционном движении, экономике и прессе до революции 1917 г.; в аппарате власти после революции (в партии, ЧК-ОГПУ-НКВД, руководстве основных наркоматов). Их роль колоссальна в современной жизни: в партии, аппарате пропаганды и культуры, в формировании отношения Запада к СССР, в управлении общественным мнением. И несомненно, их влияние будет не меньше в предвидимом будущем..»

Это народ загадочный, и удивительно сплоченный, несмотря на его разбросанность по всему миру.

«Вот суждение виднейшего вождя еврейского национализма в XIX веке Гретца, написавшего 11-томную «Историю еврейского народа»: «К середине XIX в. некоторые еврейские националисты начали жаловаться, что под влиянием контактов с европейской культурой, в результате предоставления им равноправия, евреи стали терять свою надгосударственную сплочённость. Но вот в 1840 г. в Сирии, в Дамаске, возникло дело по обвинению нескольких евреев в ритуальном убийстве католического монаха. И сразу обнаружилось то какая чудесная взаимосвязь нерасторжимо соединяет члены еврейского мира, как ещё прочны узы невидимо, бессознательно стягивающие их, как первая же угроза еврейству заставляет биться в патриотическом порыве сердца всех евреев на земном шаре..

Во главе движения за освобождение арестованных в Дамаске евреев стали: французский политический деятель Адольф Кремье и живущие в Англии барон Натаниэль Ротшильд и сэр Мозес Монтефиоре. Они поехали в Турцию, добились освобождения задержанных евреев и заставили даже убрать гробницу убитого монаха из церкви капуцинского монастыря..»

Вот так, как единый живой организм, немедленно реагирующий на болезненное раздражение любой его части – проходит еврейство через всю историю, вплоть до наших дней. Любой острый для еврейства вопрос немедленно подхватывается прессой всего мира, – как было, например, с «делом Дрейфуса», «делом Бейлиса» или «делом враче..»

Это лишь небольшой отрывок из книги Шафаревича, те кто заинтересуется могут прочесть ее полностью. Надо сказать, что почти одновременно вышла книга Солженицына, посвященная той же теме – «Двести лет вместе».

Для Шафаревича в научном исследовании табу не существовало. Свое кредо он сформулировал предельно четко: «Cейчас один из важнейших для России конкретных вопросов: отстоять право на осмысление своей истории, без каких – либо табу и „запретных“ тем». Всегда и во всем для Шафаревича на первом месте стоял русский народ. Крепкое и независимое государство он считает одним из непременных условий выхода из глобального кризиса: «У русских есть одно средство, чтобы стать опять жизнеспособным народом создание сильного русского государства. Его, конечно, опасаются все те, кто желал бы господствовать над русскими».

А вот что Шафаревич пишет о важности патриотизма, который в лихие 90-е стало почти ругательным словом: «Патриотизм – это ощущение ценности, необходимости для жизни каждого человека его включения в большую индивидуальность народа или, с другой стороны – инстинкт самосохранения народной индивидуальности. Это заряд энергии, двигатель, приводящий в действие те многочисленные средства, которыми поддерживается единство народа: язык, национальная культура, чувство исторической традиции, национальные черты его религии. Поэтому угасание патриотизма – самый верный признак начала конца народа: из живого существа он превращается в мертвую машину, отключенную от движущего ее источника энергии. А искусственное разрушение патриотизма – самый надежный путь уничтожения народа. Примером является русофобия, вспыхивающая всегда в критические моменты русской истории на протяжении последнего века. Поэтому судьба России зависит не от придуманного кем-то гениального плана, не от власти, пока лишь становящейся русской, а от духовных процессов, идущих сейчас в народе».

«Что же касается будущего именно русского народа, то оно будет зависеть от решений, которые примет сам этот народ. Он может формировать на основе заложенного в его генах представления о „правильном“ взаимодействии человека и космоса, новый тип общества, или участвовать в создании такого нового типа общества, или, как указывают некоторые авторы, стать материалом для исторического творчества других народов».

Со своей стороны Игорь Ростиславович Шафаревич в своих книгах, статьях сделал все, чтобы эти решения русский народ принимал, зная природу и сущность вызовов, с которыми сталкивается. Сможем ли мы применить открытое нам Шафаревичем знание, чтобы не превратиться в материал или подсобников чужого исторического творчества, будет зависеть от нас самих. Любой вызов, тем более глобальный, – это не только угроза, но и возможность.

Прогноз Шафаревича относительно нашего будущего: «Человечество переживает сейчас какой-то переломный момент истории, оно должно найти новую форму своего существования. Этот перелом по масштабу можно сравнить с переходом от охотничьего уклада к земледельчески-скотоводческому в начале неолита».

В этом свете уже не кажется парадоксальной мысль об одной из причин широкого распространения неприятия России на Западе: «Возникает проблема наследника, решение которой, вероятно, определит ход истории на ближайшие столетия. В этом, возможно, следует видеть причину многократно отмечавшейся, антипатии в отношении западных людей к России. Запад видит в России возможного кандидата на место такого наследника, а наследник, согласно многим возникшим на Западе теориям, является и могильщиком».

Несомненно, именно такой бескомпромиссный, честный подход сделал на долгие десятилетия закрытым для нас творчество Шафаревича. Да и сейчас его имя и труды – «персона нон грата» для официального «общественного мнения». Но тем ценнее они для русского читателя.

Чтобы написать все эти книги, мало одного таланта, нужно было ещё и огромное мужество. Вполне естественно, что Шафаревич был в числе тех, кто с чёткими математическими аргументами открыто выступил против поворота сибирских рек в Среднюю Азию. По воспоминаниям людей, знавших Игоря Ростиславовича, он был человеком необыкновенно высокой культуры и громадной эрудиции, очень мягким в общении, лишённым даже тени высокомерия, обладавшим редким умением слушать собеседника.

19 февраля 2017 года он ушёл из жизни, но осталась его научная школа и остались его книги, которые будут служить базой в русском национальном просвещении и которые писатель В. И. Белов отнёс к числу самых лучших книг по «русскому вопросу».

И в этом смысле наследие Шафаревича является, пожалуй, наиболее светлым и безупречным из всего, что оставила нам русская мысль второй половины ХХ века. Удивительный парадокс Шафаревича – будучи математиком, представителем одной из наиболее абстрактных и идеалистичных форм человеческой мысли, он на деле оказался, пожалуй, самым крупным представителем философии жизни в ХХ веке

Запуганное «малым народом» Отечество практически не оказало ему посмертных почестей, хотя обильно пользуется плодами его трудов. Скажем, термин «русофобия» вышел на уровень международного дипломатического словаря – покойный Виталий Чуркин неоднократно обличал с трибуны Совбеза «чудовищную русофобию, граничащую с человеконенавистничеством», воцарившуюся в Киеве. Полемические конструкции, выстроенные Шафаревичем, можно обнаружить не только у патриотических публицистов, но и у Дмитрия Киселева и даже Владимира Соловьева, а многие тезисы академика давно перекочевали без ссылок в речи патриарха и президента. И даже понятие «скрепы» – это из Шафаревича.

В 70- е годы 20-го века, в противовес засилию и диктату шестидесятников появилось новое литературное направление – писатели-деревенщики. Это полупрезрительное название придумали именно шестидесятники, которые в основном были выходцами из элитных городских семей. Действительно, почти все новые писатели происходили из деревни и в своих произведениях описывали русскую природу, патриархальный быт, сельскую жизнь. Но самое главное, что они провозглашали совершенно иные идеи- любовь к Родине, интерес к истории России, не материальные, а духовные ценности. Было у них и другое название – почвенники. Тут уже просматривается прямая аналогия с 19 веком- как там, так и здесь шестидесятники- это либералы, реформаторы, склонные к западничеству, а почвенники- это консерваторы, патриоты, близкие к славянофильству. Самым известным почвенником в 19-м веке, как известно, был Ф.М.Достоевский.

Первый ряд писателей «деревенщиков» всем известен: Белов, Абрамов, Распутин, Астафьев, Носов, Шукшин, Залыгин, Личутин, Потанин, Крупин… Существует и второй ряд и третий – менее известные писатели почвенного направления (так ещё называют «деревенщиков»). Среди второго-третьего ряда есть и очень талантливые авторы, в силу каких-то обстоятельств не ставшие широко известными, есть и эпигоны.

Почвенники всегда были ориентированы на исторические традиции, на культуру и социальную организацию Российской империи и, отчасти, Советского Союза. Первое и радикальное отличие почвенников в том, что они государственники. Процветание государства есть предварительное условие благополучия отдельных личностей. Их идеал – патриархальные социальные отношения, где государство и его глава пекутся о своих подданных.

Прозаики-шестидесятники – писатели Василий Аксенов, Анатолий Гладилин, Анатолий Кузнецов, Георгий Владимов и Владимир Войнович заявляли, что в литературе «деревенщики» им мешали работать. Чем же? Надо полагать, тем, что всеми этими скучными, надоевшими героями, темами и проблемами, с их «несовременным» языком и примитивной народностью. Ведь не было в их произведениях ни заморских «апельсинов из Марокко», прекрасных английских кораблей, картонных мальчиков и девочек, а все какие-то мужики да бабы со своими «вечными» проблемами и мировыми вопросами, а главное – только труд и работа, работа.. Скучно все это, нет праздника жизни.

Мешала им, разумеется, и прекрасная лирическая проза В. Солоухина с его чистым, как слеза, русским языком, русскими женщинами, наконец, с христианскими мотивами добра и справедливости, таким ясным и простым патриотизмом и гуманизмом послевоенных лет. Все это было так далеко от сладких сказочек в западном стиле в духе «Бригантина поднимает паруса» или натужной романтики «Продолжения легенды»…

А главное – от красивой «забугорной жизни», о которой мечтали персонажи В. Аксенова и Ко. «Уродливые плоды деревенской прозы»… Что это такое? Может быть, это повесть В. Астафьева «Перевал» (1959), в котором перед нами предстает хорошо знакомый и по поздним произведениям писателя мир сиротского детства, величественной сибирской природы, деревенских обычаев, сложных человеческих отношений?

Подъем национально-патриотического течения как самостоятельной силы стал заметен в середине 60-х гг. «Первым звонком» было выступление художника И. Глазунова на заседании Идеологической комиссии ЦК, которое, несмотря на почти нескрываемую критику антиправославной кампании, не встретило отпора «сверху» ().

Круг национал-патриотов складывался в 60-х гг. во время таких же квартирно-салонных бесед, в которых формировалось либерально-западническое течение-шестидесятников. Причем взгляды их разнились, были среди них и сталинисты и монархисты, но главным была государственность, идея сохранения, развития и расцвета России.

Брежневское руководство, склонное к преодолению интернационалистических и антирелигиозных «перегибов» Хрущева, поначалу стало поощрять радетелей за русскую национальную культуру. Западническая интеллигенция с тревогой и недовольством отметила эту тенденцию в связи с нееожиданным празднованием юбилея С. Есенина в 1965 г.

Виктор Андреевич Чалмаев – один из выдающихся литературных критиков, доктор филологических наук. В 1960-е гг. он был заместителем главного редактора «Молодая гвардия». В юбилейной статье о Горьком в 1969 году он впервые отважился поднять вопрос о самосознании, национальном характере и достоинстве русского народа. Причем Горький здесь был лишь поводом, чтобы изложить собственную точку зрения по основным вопросам историософии. Суть ее – «вера в Русь, которая скажет свое слово по всем вековым тяжбам человеческого духа. Ведь есть же в сердце России тот заветный ключ, родник, который незаметно, непрерывно рождает кристально чистый, светоносный поток идей, чувств, так необходимых в ХХ веке, когда Запад уже задыхался от бездушия, избытка ненависти, рационализма мещан, культа толпы, террора безнравственного общественного мнения, созидаемого продажной прессой».

Горький «обличает буржуазное чудовище материализма в виде „золотого мешка“, о котором писал еще Достоевский в 1877 г.» Однако Достоевский обличал не только капитализм, но «чудовище материализма». А теперь, в 20 веке, происходит проникновение в советскую жизнь «культа сытости», «дешевой моды», «транзисторных мелодий», «туристских песенок». Разговор «о Горьком» – не о прошлом. Откуда проникает к нам культ сытости и транзисторные мелодии? С той же части света, откуда явился капитализм.

Редакция журнала «Новый мир» тут же напечатала резкую отповедь. С ней выступил заместитель Твардовского А. Дементьев, который называл себя прогрессистом (это выглядело приличнее, чем западник, но по сути было то же самое).

Прежде всего А. Дементьев был возмущен языком чалмаевской статьи: «что за выражения у Чалмаева: что за сокровища, „накопленные предками“, он противопоставляет современной культуре?» И далее: «Словно из мешка сыплет наш автор такими выражениями, как „священный идеализм“, „стихия духовности“, „идеальность верований“, „всеосеняющая, выводящая умы к огненным страстям идея“, „неразменная духовная сущность“, „Русь изначальная, не тронутая суетой“, „цивилизация души“, „смерчи страданий и дум“… Фразеология особенная, витийственная, корнями своими уходящая разве что не в церковное красноречие».

Чтобы доказать безопасность «ветра с Запада», Дементьев утверждал: «Советское общество по самой социально-политической природе своей не предрасположено к буржуазным влияниям» [485]. Значит, буржуазного влияния можно не бояться, а другое влияние с Запада следует только приветствовать. И в конце статьи Дементьев писал: «Надо ли еще раз объяснять, что советский патриотизм не сводится к любви к „истокам“, к памятникам и святыням старины, что он включает в себя любовь не только к прошлому, но к настоящему и будущему Родины и не отделим от дружбы народов и пролетарского интернационализма».

В защиту патриотического выступления Чалмаева встала целая группа писателей, опубликовавшая в «Огоньке» коллективный ответ Дементьеву. Полемика велась в резких тонах, резким был и ответ редакции «Нового мира», где противники обвинялись в низких художественных качествах их произведений. В спор были вовлечены также «Советская Россия», «Социалистическая индустрия» и «Литературная газета». А. Дементьев писал о «деревенщиках»: «Их поэзия – это не поэзия земледельческого труда, а скорее поэзия отдыха в деревне, на лоне природы» [507]. Но потому они и так популярны – горожанин устал от урбанизма и хочет отдохнуть в деревне. Это его стремление и выражают литераторы-деревенщики.

Но эта первая проба сил 1969 г. западников и почвенников оказалась неудачной – принципиальные вопросы обходились стороной. Обе стороны изо всех сил пытались выглядеть истинными коммунистами.

* * *

После отставок в «Молодой гвардии» в 1971 г. флагманом писателей-патриотов стал журнал «Наш современник». Редактор «Нашего современника» С. Викулов стал печатать В. Астафьева, Ф. Абрамова, В. Белова и других «деревенщиков». Так образовалась коалиция «красных патриотов» и «деревенщиков», которые теперь стали все более склоняться к почвенничеству, «белому патриотизму». Шла серьезная борьба двух литературных течений. Национал-патриоты сохраняли сильные позиции в журнале и издательстве «Молодая гвардия», в журналах «Огонек» и «Москва», в газетах «Советская Россия», «Литературная Россия», «Комсомольская правда», «Роман-газета». Патриоты были сильны в Союзе писателей РСФСР и (в меньшей степени) в СП СССР, доминировали в ряде провинциальных журналов – «Север», «Волга», «Дон». В 70-х гг.

Произведения «деревенщиков» в конце 70-х гг. все более критичны. Они показывают моральное разложение, царящее в обществе «развитого социализма», разрушительное воздействие индустриальной машины – «технического прогресса» на человека и природу. Надежду на спасение «деревенщики» видели в сохранении традиций, а не в победной поступи «прогресса». Но в отличие от Солженицына, выступившего с аналогичными идеями, «деревенщики» не делали политических выводов.

С. Н. Дмитриев, работавший в редакции общественно-политической литературы издательства «Молодая гвардия» с 1981 г., вспоминал о царившей там атмосфере патриотического клуба: «Это была не просто редакция, а такой центр патриотического „бурления“. Здесь царила дружеская атмосфера общего дела. Раз в неделю в актовом зале проводились встречи с писателями и историками – нашими авторами. Приезжает, скажем, Распутин в Москву. И идет в свой „дом“, в „Молодую гвардию“, встречаться с близкими по духу людьми. Речь шла не столько о литературе и прошлом, сколько о настоящем и будущем России, о том, что нужно патриотическое движение поднимать. Каких-то организационных выводов из этого мы не делали, но это влияло на нашу редакционную политику. У нас была уверенность, что в конечном счете патриотическое дело победит, что там, „наверху“ есть „наши люди“, которые все знают и все понимают. Они пока в меньшинстве, но будут укреплять свои позиции и рано или поздно возьмут в руки рычаги власти. А мы будем им помогать. Все-таки совокупный тираж „Молодой гвардии“ составлял 17 миллионов экземпляров. Мы, ориентируясь на интерес в обществе, „поднимали“ темы, например, масонства, правды об Октябрьской революции – как она на самом деле произошла. Нам „давали по шапке“. Тогда мы поднимали на щит патриотических героев прошлого – это можно проследить по серии „ЖЗЛ“, как она сдвигалась от пламенных революционеров к русским государственникам. Вышел Достоевский Селезнева тиражом 200 тысяч. На критику в наш адрес мы писали ответные письма, в нашу защиту выступали писатели и общественность».

В СССР открыто выходили книги против сионизма, написанные в тональности идеологической войны. Авторы этих сочинений (В. Бегун, Е. Евсеев, Л. Корнеев, В. Емельянов и др.) направляли свой гнев против зарубежного сионизма, лишь намекая на его влияние в СССР.

В целом, в дискуссии национально-консервативные «деревенщики» были успешней, нежели их оппоненты. Это объясняется их активным просвещением и курированием со стороны известных «русистов» – Ильи Глазунова, Сергея Семанова.

Противостояние западников и почвенников особенно явно и резко обнаружилось в период горбачевской перестройки.

Вскоре после громкого писательского съезда, а вернее 23 июля 1991 года, в газете «Советская Россия» увидело свет знаменитое «Слово к народу», где русские политики и русские писатели Александр Проханов, Юрий Бондарев, Валентин Распутин и др. выступили за сохранение государства, поскольку в случае его крушения под обломками погибнут миллионы соотечественников. Так оно и вышло потом..

«Родина, страна наша, государство великое, данное нам в сбережение историей, природой, славными предками, гибнет, ломается, погружается во тьму и небытие, – говорилось в „Слове к народу“. – Что с нами сделалось, братья? Почему лукавые и велеречивые властители, умные и хитрые отступники, жадные и богатые стяжатели, издеваясь над нами, глумясь над нашими верованиями, пользуясь нашей наивностью, захватили власть, растаскивают богатства, отнимают у народа дома, заводы и земли, режут на части страну, ссорят нас и морочат, отлучают от прошлого, отстраняют от будущего – обрекают на жалкое прозябание в рабстве и подчинении у всесильных соседей? <..> Братья, поздно мы просыпаемся, поздно замечаем беду, когда дом наш уже горит с четырёх углов, когда тушить его приходится не водой, а своими слезами и кровью. Неужели допустим вторично за этот век гражданский раздор и войну, снова кинем себя в жестокие, не нами запущенные жернова, где перетрутся кости народа, переломится становой хребет России?..»

Это обращение к народу в либеральной печати стали рассматривать как идейную основу августовского «путча», тем более среди подписавших оказались трое – Валентин Варенников, Василий Стародубцев и Александр Тизяков – которые потом проходили по делу Государственного комитета по чрезвычайному положению (ГКЧП).

В лихие девяностые авторы «Письма к народу» обвиняли Бориса Ельцина, Михаила Горбачёва в том, что при их попустительстве, а вернее, тайном сговоре с враждебным Западом, страна превращается в сырьевую колонию Европы и Америки, что межнациональные и бандитские разборки, криминальный беспредел, пьянство и наркомания, голод и холод, тоска и отчаянье от беспросветной жизни уносят тысячи человеческих жизней.

«Письмо к народу» породило истерику среди властвующих либералов, проклинающих тех, кто подписал сие имперское послание. Виктор Астафьев немедля дал интервью телевизионной программе «Вести»: «Лицемерие, которое в общем-то свет не видел.. обращаются с грязными руками.. они, вчерашние коммунисты, разоряли, унижали, расстреливали.. старая коммунистическая демагогия.. не верьте ни единому слову.. это голый обман.. коммунисты, компартия наша на ладан дышит.. попытка защитить тонущий корабль.. наглость от имени народа говорить. От имени народа может говорить избранный народом президент…»

А кульминацией противостояния произошло 4 октября 1993 года, когда Ельциным был расстрелян собственный парламент. В рядах защитников Белого дома были патриоты-почвенники, а западники-шестидесятники поддержали Ельцина. Расстрел парламента подвел черту длительному конфликту.

И вскоре западники совершили подлый шаг – опубликовали письмо 42-х, призывавшее к расправе с защитниками Белого дома. Это письмо называлось «Раздавить гадину».

Вот они великие гуманисты, возжаждавшие народной крови: Алесь Адамович, Анатолий Ананьев, Артём Анфиногенов, Виктор Астафьев, Белла Ахмадулина, Григорий Бакланов, Зорий Балаян, Татьяна Бек, Александр Борщаговский, Василь Быков, Борис Васильев, Александр Гельман, Даниил Гранин, Андрей Дементьев, Юрий Давыдов, Даниил Данин, Михаил Дудин, Александр Иванов, Эдмунд Иодковский, Римма Казакова, Сергей Каледин, Юрий Карякин, Яков Костюковский, Татьяна Кузовлёва, Александр Кушнер, Юрий Левитанский, Дмитрий Лихачёв, Юрий Нагибин, Андрей Нуйкин, Булат Окуджава, Валентин Оскоцкий, Григорий Поженян, Анатолий Приставкин, Лев Разгон, Александр Рекемчук, Роберт Рождественский, Владимир Савельев, Василий Селюнин, Юрий Черниченко, Андрей Чернов, Мариэтта Чудакова, Михаил Чулаки.

Они призывали казнить русских патриотов, писали в пламенном послании: «Эти тупые негодяи (Георгий Свиридов, Леонид Леонов, Василий Белов, Валентин Распутин, Владимир Личутин, Александр Проханов и другие русофилы, уважают только силу. Так не пора ли её продемонстрировать нашей юной, но уже, как мы вновь с радостным удивлением убедились, достаточно окрепшей демократии?!»

«Нам некого было бы винить, кроме самих себя. Мы «жалостливо» умоляли после августовского путча не «мстить», не «наказывать», не «запрещать», не «закрывать», не «заниматься поисками ведьм». Нам очень хотелось быть добрыми, великодушными, терпимыми. Добрыми… К кому? К убийцам? Терпимыми… К чему? К фашизму?

И «ведьмы», а вернее – красно-коричневые оборотни, наглея от безнаказанности, оклеивали на глазах милиции стены своими ядовитыми листками, грязно оскорбляя народ, государство, его законных руководителей, сладострастно объясняя, как именно они будут всех нас вешать… Что тут говорить? Хватит говорить… Пора научиться действовать. Эти тупые негодяи уважают только силу. Так не пора ли ее продемонстрировать нашей юной, но уже, как мы вновь с радостным удивлением убедились, достаточно окрепшей демократии?..

Мы не можем позволить, чтобы судьба народа, судьба демократии и дальше зависела от воли кучки идеологических пройдох и политических авантюристов».

По сути дела это письмо письмо призывало расправиться с уцелевшими защитниками Белого Дома и направлено к ельцинскому руководству, к тем, кто хладнокровно устроил ловушку у мэрии и телецентра и кто еще хладнокровнее расстрелял Верховный Совет. Скорбь о невинных жертвах выглядит более чем лицемерием, и в этом письме всё перевернуто с ног на голову.

Позже «писатель Василий Аксёнов похвалялся: «Этих сволочей (русских националистов. П.Р.) надо было стрелять. Если бы я был в Москве, то тоже подписал бы это письмо в «Известиях»».

Тут же начались раздаваться возмущенные голоса патриотической общественности. Заместитель главного редактора «Независимой Газеты» Виктория Шохина 3 октября 2003 года, осуждая роспуск парламента, выразила со страниц этого издания недоумение, как это «всем этим писателям-демократам, объявляющими себя противниками смертной казни», «гуманистам», «пришёлся по душе расстрел без суда и следствия». Она отметила, что «их собственное правосознание безнадёжно застряло на первобытном уровне».

Политик Сергей Глазьев, будучи министром внешнеэкономических связей России, в 1993 году в знак протеста против роспуска Верховного Совета подал в отставку с заявлением: «Нельзя обелить преступников и палачей.. Даже те, опозорившие себя надолго, деятели нашей культуры, которые подписали это, как вы его назвали, расстрельное письмо 42-х, и они, я думаю, понимают, что перечеркнули всё доброе и светлое, что создано было ими раньше».

И верно, уже не хотелось слушать слащаво приторные песенки Окуджавы; чуешь подпольный смысл зова «возьмёмся за руки друзья», где друзья, похоже, – доморощенные русоненавистники из «рассеянного народа» и шустрые шабесгои – Иваны, не помнящие родства, без Бога и царя в голове. «После подписания письма и интервью, в котором Булат Окуджава одобрил применение силы против Белого дома, на концерте поэта в Минске прекрасный артист Владимир Гостюхин – человек умеренно-патриотических убеждений – публично сломал и истоптал ногами пластинку его песен». По словам социолога Бориса Кагарлицкого, «слушать песни Окуджавы про „комиссаров в пыльных шлемах“ после его заявлений о том, что ему не жалко безоружных людей, погибших в Белом доме, как-то не хочется».

Сергей Кара-Мурза в работе «Интеллигенция на пепелище родной страны» справедливо отметил тоталитаризм мышления авторов: «Насколько чужда им идея права. Все неугодные партии и объединения они требуют запретить не через суд, а указом исполнительной власти. Неугодные газеты – закрыть не после судебного разбирательства, а до него. Лучше всего – разгромив редакции и выкинув в окно редакторов».

Как это было, вспоминал Александр Проханов: ворвавшиеся в редакцию газеты «День» бойцы ОМОНа избивали журналистов, глумливо расклеивали портреты Гитлера и кричали «фашисты». Всё в духе авторов письма, назвавших фашистами защитников законной конституционной власти, своих же соотечественников, среди которых были ветераны Великой Отечественной войны, проливавшие кровь в борьбе с фашизмом.

И невольно соглашаешься с молдавским политиком Владимиром Солонарем, который в 2010 году называл письмо «возмутительным примером» дискредитации политических оппонентов: «Чтение этого текста и сегодня вызывает вопрос: кто тут больше подобен „фашистам“ – те, кого письмо называет таковыми, или его авторы?»

Что же подтолкнуло авторов письма 42-х к сделанному им выбору? Во-первых – упоение «легальной революцией», победившей демократией, неразрывно связанной с западной либеральной цивилизацией. Вот одна ключевая фраза: «История еще раз предоставила нам шанс сделать широкий шаг к демократии и цивилизованности. Не упустим же такой шанс еще раз, как это было уже не однажды!»

Иными словами, опять «страна святых чудес» – Европа, только теперь уже либерально-демократическая, с ее сытостью, вседозволенностью, возможностью безнаказанно потреблять наркотики и сношаться с кем хочешь. Не забудем, что первые указы Ельцинского правительства отменяли уголовную ответственность за гомосексуализм и потребление наркотиков, а равно и отменяли принудительное лечение наркоманов. И как зачарованные, мастера культуры шли за лозунгами безудержной свободы, не замечая, что страна гибнет от «шоковой терапии» Гайдара, что ее нагло разворовывают.

Ваучеризация 1992 года была грандиозным обманом, она коснулась только долей процента реального достояния Российской Федерации, да и то потом эти доли вытянули назад спекулянты. Большая часть российской собственности была роздана за бесценок узкому кругу людей. Вот несколько данных: одно лицо стало владельцем всех акций Газпрома (210 миллионов), каждая из которых была оценена в 10 рублей (2 цента по ценам 1994 года, то есть всего 4 миллиона долларов). Автомобильный завод им. Лихачева был продан всего за 1 миллион долларов – в 250 раз дешевле реальной стоимости (4 миллиарда долларов). Красноярский алюминиевый завод был продан братьям Черным в 250 раз дешевле реальной стоимости. Как цинично заявил Березовский: «У нас – власть капитала».

Этому задумал было воспротивиться Верховный Совет – и за это его разогнали. А известный петербургский ученый, доктор исторических наук Сергей Николаевич Полторак считает, что одной из причин расстрела Верховного Совета явилась «Плутониевая сделка» между ельцинским правительством и США: передача Штатам 750 тонн оружейного плутония. Но всего этого «мастера культуры» знать не хотели: их пьянила химера европейского, «цивилизованного» пути. Любой ценой.

Не в последнюю очередь их выбор был сделан и потому, что многие из подписантов письма, по выражению писателя Николая Фомина, на все русское смотрели как бык на красную тряпку.

И дальнейшее творчество «мастеров культуры» очень даже подтверждает подобную точку зрения. Даниил Гранин в 2000-е годы отошел от своей первоначальной позиции, которую он отстаивал в «Блокадной книге», – теперь он настаивал на том, что Ленинград надо было сдать. Как точно замечает бывший фронтовик и блокадник Григорий Васильевич Романов: «Что бы он ни говорил, его мысли склоняются к тому, что „город надо было сдать“, а это вообще неправильная постановка вопроса. Если бы мы его сдали, от него бы ничего не осталось, жертвы были бы страшнее блокадных». К сожалению, Гранин почувствовал системный «общественный» заказ на антипатриотизм у Ельцинских либеральных властей и, увы, отозвался на него. То же можно сказать о Викторе Астафьеве.

Однако нашлись честные русские писатели, такие как Василий Белов, Юрий Бондарев, Александр Проханов, Юрий Кублановский, которые не стали выполнять заказа, не откликнулись на дудочку гамельнского крысолова, не услышали призывов системы к оболваниванию своих сограждан, а решительно выступили против беззакония. И они спасли честь русской культуры и интеллигенции.

Более того, даже бывшие диссиденты, такие как Андрей Синявский и Владимир Максимов, поступили совершенно неожиданно. Они публично призвали Ельцина после всего совершенного им уйти из власти, отправиться в монастырь и замаливать грехи.

А после этого события наступило безраздельное господство либерально-западнической культуры. Позиции, завоеванные либералами в эти годы, во многом сохраняются и до сего времени. Однако с приходом к власти Владимира Путина, с двухтысячных начинается медленный, но неуклонно набирающий силу, процесс реванша почвенников.

Владимир Солоухин – яркий представитель «деревенской» прозы, патриот и мой любимый современный писатель. Его произведения- это тонкое словесное кружево, плетения которого поражают своей изящной красотой. Он, совсем как Сергей Есенин, только в прозе. Владимир Алексеевич писал и стихи, и сам в первую очередь считал себя поэтом. И все-таки для меня он в первую очередь удивительный, проникновенный прозаик. Солоухин – стал первым, кого после смерти отпевали в еще даже недостроенном Храме Христа Спасителя. В своём слове на отпевании патриарх Алексий II сказал о писателе: «Он всей душой любил Россию, землю Русскую, был настоящим христианином, который первым напомнил обществу о наших духовных, нравственных корнях, о необходимости вернуться к вере. Старшее поколение хорошо помнит, как «Письма из Русского музея» Солоухина буквально всколыхнули русскую общественность, напомнили всем о наших святынях, от которых народ был насильственно отторгнут.

Знаменательно, что отпевание писателя совершается именно в этом храме. Ведь именно Владимир Алексеевич был первым председателем Фонда Храма Христа Спасителя еще в то время, когда очень многие сомневались в возможности воссоздания порушенной святыни. Поверив в эту идею, он помогал ее осуществлению своим деятельным участием в работе Общественного наблюдательного совета по воссозданию Храма Христа Спасителя, принимал участие и в возвращении Свято-Введенской Оптиной пустыни..

Отдавая дань памяти покойному за то, что он сделал для возрождения нравственных начал в нашей жизни, мы молим, чтобы Господь простил его прегрешения, вольные и невольные, чтобы упокоил его там, где нет ни печали, ни воздыхания. Мы верим, что о нем сохранится в наших сердцах, в сердцах всех наших соотечественников вечная и благодарная память. Да упокоит его Господь!»

Не без причины В. А. Солоухин был удостоен таких высоких слов. Всё творчество Солоухина было пропитано любовью к родине, к России. А последние годы он пришел к осуждению строителей коммунизма и идеализации дореволюционной России. В этом убеждают его последние произведения – «Смех за левым плечом», «Северные березы», «Последняя ступень», «При свете дня», «Чаша».

Владимир Алексеевич Солоухин родился 14 июня 1924 года в селе Алепино (ныне Собинского района Владимирской области) и был последним, десятым ребёнком Алексея Алексеевича и Степаниды Ивановны. Родителям Владимира от его деда досталась мельница и пасека. К счастью, им удалось избежать участи большинства зажиточных крестьян – разорённых, сосланных или даже расстрелянных при советской власти. Братья и сестры очень любили младшего брата, последыша, и брат Виктор часто говорил: «Владимир – это будущее наших детей».

После школы Солоухин поступил во Владимирский механический техникум, где неожиданно увлекся поэзией. Его первые стихи печатались во владимирской газете «Призыв». В 1942 году начинающий поэт окончил техникум по специальности механик-инструменталист, был призван в Красную армию и до окончания войны служил в охране Кремля. Однажды, когда Солоухин стоял в почётном карауле, он привлёк внимание Черчилля, прибывшего для переговоров в Москву.

Глава британского правительства долго всматривался в лицо молодого высокого широкоплечего сержанта и что-то сказал, но Солоухин не понял ни слова, поскольку не знал английского. Предполагается, что Черчилль восхитился статной, высокой фигурой советского солдата.

Демобилизовавшись в 1946 году, Солоухин подал документы в Литературный институт имени А. М. Горького. К заявлению о поступлении прилагалась кипа листков со стихами. Знаменитому в те годы поэту, Владимиру Луговскому, импонировало то, что Солоухину оказались «свойственны поиски новых тем, интонаций и даже форм» и он был принят.

Все сокурсники Солоухина писали о войне и о любви (он учился вместе с Юрием Бондаревым, Григорием Поженяном, Эдуардом Асадовым), а он – о природе и деревенской жизни, в чём некоторые литературоведы усматривали старомодность, патриархальность и даже мракобесие.

В 1951 году Солоухин окончил литературный институт, через год вступил в ряды КПСС. Вскоре он устроился разъездным корреспондентом в журнал «Огонёк», которым в ту пору руководил Алексей Сурков. По заданию редакции он объездил всю Россию, включая районы Крайнего Севера. Работая над очерками для журнала, он не оставлял свои литературные занятия, впечатления от поездок находили отражение в творчестве.

Он стремительно вошел в литературу в конце 50-х с повестями «Владимирские проселки» и «Капля росы», утверждавшими конкретные понятия любви к тому, что Пушкин называл «милым приделом», а мы, чаще, – «малой родиной». Эти произведения положили начало целому литературному направлению – так называемой «деревенской прозе». Затем последовали «Письма из Русского музея», «Черные доски», «Время собирать камни», ставшие вехами в становлении нашего самосознания. В них писатель размышлял о судьбах родной культуры и – в противовес некоему «общечеловеческому», безнациональному, абстрактному искусству – стремился привлечь внимание к неповторимым по своей самобытности реликвиям русской «седой старины»: храмам и усадьбам, иконам и картинам, книгам и крестьянской утвари. Борьба за спасение культурных и архитектурных памятников, находившихся под угрозой разрушения и полного исчезновения, была делом его жизни ().

По примеру художника Ильи Глазунова, с которым писателя связывала многолетняя дружба, Солоухин ездил по деревням Владимирской и других областей Подмосковья – собирал старинные иконы с тем, чтобы уберечь эти памятники русского творчества. Он их, по возможности, реставрировал, и мечтал, что займут они свое место в восстановленных русских церквях. Стоит вспомнить и о знаменитой книге Владимира Солоухина «Трава» (1972 год), где он с любовью рассказывает об обычных растениях, растущих около заборов и дорог, но обладающих сильными целебными свойствами. В этом произведении нет готовых рецептов. Но, прочитав ее, меняется отношение к окружающей природе.

Солоухин написал несколько автобиографических произведений: «Мать-мачеха» (1964 год), «Прекрасная Адыгене» (1976 год), «Приговор» (1975 год). По поводу изданных в 1980 году во французском издательстве «Круглый стол» рассказов писателя партком Московской писательской организации, руководствуясь указаниями ЦК партии, устроил автору разнос и ему было указано на грубое нарушение установленного порядка передачи рукописей зарубежным издательствам.

На самом деле партийное руководство беспокоило то, что вошедшие в этот сборник рассказы «Колокол», «Первое поручение» и «Приговор» вызывали вопросы у советской цензуры ещё в 1973 году. В рассказе «Колокол», сброшенный на землю, молчащий церковный колокол олицетворял гибнущую русскую деревню, её умирающую душу. Рассказ «Первое поручение» проводил сравнение принудительно-массовой коллективизации 1930-х годов с временами проведения столыпинских реформ на селе, отдавая предпочтение реформам, когда крестьянам выделялись лучшие земли. Автобиографическая повесть «Приговор» рисовала одиночество героя перед лицом тяжелой болезни и смерти. Цензурой было принято решение не включать первые два рассказа в новый сборник «Олепинские пруды», поскольку по мнению председателя КГБ Юрия Андропова, они несли клеветнический характер. Повесть «Приговор» максимально сократили.

Главной книгой писателя был роман-исповедь о его духовном прозрении «Последняя ступень», который создавался в начале 1960-х годов, был завершён в 1976 году, но издан лишь после перестройки, в 1995 году. А прозрел писатель во многом с помощью своего друга и наставника- великого художника Ильи Глазунова. Эта книга рассказывает о революции 1917 года, и о послереволюционных событиях. Она срывает многие маски и разоблачает ту ложь, которая внедрялась в наши умы советской пропагандой. Писатель знал, что напечатать эту книгу в СССР было абсолютно невозможно, однако одну из глав этого романа «Читая Ленина» удалось опубликовать в 1989 году в Германии издательством «Посев». Вот небольшой отрывок из книги:

«Но вот Россию завоевала группа, кучка людей. Эти люди тотчас ввели в стране жесточайший оккупационный режим, какого ни в какие века не знала история человечества. Этот режим они ввели, чтобы удержаться у власти. Подавлять все и вся и удержаться у власти. Они видели, что практически все население против них, кроме узкого слоя «передовых» рабочих, то есть нескольких десятых населения России, и все же давили, резали, стреляли, морили голодом, насильничали как могли, чтобы удержать эту страну в своих руках..

..Может быть, и можно потом восстановить храмы и дворцы, вырастить леса, очистить реки, можно не пожалеть даже об опустошенных выеденных недрах, но невозможно восстановить уничтоженный генетический фонд народа.. Никто и никогда не вернет народу его уничтоженного генетического фонда ушедшего в хлюпающие грязью, поспешно вырытые рвы, куда положили десятки миллионов лучших по выбору, по генетическому именно отбору россиян… Они погублены даже и не в зародышах, а в поколениях, которые еще только предшествовали им. Нo вот не будут предшествовать, ибо убиты, расстреляны, уморены голодом, закопаны в землю. Гены уходят в землю, и через два-три десятилетия не рождаются и не формируются новые Толстые, Мусоргские, Пушкины, Гоголи, Тургеневы, Аксаковы…

..Генетический урон не восполним, и это есть самое печальное последствие того явления, которое мы, захлебываясь от восторга, именуем Великой Октябрьской Социалистической революцией».

В этой главе Солоухин пересматривал взгляд на фигуру вождя революции в истории России, рассказывая о том, что сталинщина с её репрессиями была закономерным продолжением коварной и жестокой ленинской политики в отношении русского народа. Кроме этого эссе немецкое издательство опубликовало две другие книги Владимира Солоухина – «Смех за левым плечом» и «Расставание с идолом».

Последние тридцать лет Владимир Алексеевич был убежденным монархистом. Он считал, что восстановление в России царской власти – единственный путь ее спасения. Недаром в самом начале 90-х годов он передал в издательство для публикации привезенную из поездки в Аргентину книгу Ивана Солоневича «Народная монархия». «Монархию надо заслужить, – любил повторять Солоухин. – Пока же в России население, а не народ, сплоченный единством общих убеждений и устремлений, окончательный распад и гибель нашей страны – лишь дело времени, к вящей радости ее недругов».. Он носил перстень с изображением царя Николая II, отлитый из золотой пятирублёвой монеты. В 1979 году Солоухин с группой советских писателей побывал в США. Там он тайком покинул гостиницу, доехал до Вермонта и встретился с высланным из России Александром Солженицыным. Они проговорили целые сутки, им было о чём поговорить.

Солоухин формирует собственную «философию патриотизма», в которой каждый человек ответствен перед будущими поколениями за сохранение духовного богатства русского народа. И следует этим принципам не только «на бумаге», публикуя свои очерки. Солоухин – один из основателей Всероссийского общества охраны памятников истории и культуры, активный деятель патриотического «Русского клуба».

Из-за политически резких высказываний на публичных выступлениях и контактов с лицами, проживающими за рубежом, за Солоухиным постоянно велась слежка. Отдел культуры ЦК КПСС неоднократно получал докладные записки из органов госбезопасности, но никаких суровых мер против писателя не предпринимал, если не считать безжалостное купирование его произведений. В то же время представители Института научного атеизма неустанно критиковали писателя, говоря о его неправильном взгляде на русскую старину, о тенденции отождествления народной и церковной культур. Владимир Солоухин не скрывал, что является глубоко верующим человеком, за что не раз получает выговоры и внушения, а влиятельный журнал «Коммунист» даже обвинял его в «заигрывании с Боженькой».

Перестройку Солоухин встретил как долгожданного друга, принёсшего свободу слова (уж он-то доподлинно знал, что такое цензура), свободу политической мысли, свободу предпринимательству. Однако очень быстро разочаровался в наступивших «преобразованиях». И прежде всего в схеме приватизации, по его мнению, обворовавшей народ, а ещё больше – в новых «демократических» порядках.

Владимир Алексеевич тогда писал: «Демократия – это ширма, за которой группы людей, называющих себя демократами, навязывают населению свой образ мышления, вкусы, пристрастия. Демократия как цель – абсурд. Это лишь средство для достижения каких-то целей. Ленин, большевики до 1917 года все демократами были. А взяли власть – такую демократию устроили, до сих пор расхлебать не можем».

В начале перестройки Солоухин отказался от партийного билета и уже открыто выступал против коммунистов. Впрочем, как и многие видные коммунисты. Реформы Егора Гайдара тогда многих разочаровали. Большая часть интеллигенции считала, что именно эти грабительские реформы окончательно развалили экономику страны. Солоухин по-своему расценил деятельность перестроечного реформатора. В рассказе «Солёное озеро» он развенчал фигуру его деда, Аркадия Гайдара, проявившего нечеловеческую жестокость во время своего наместничества в Хакассии. Писатель полагал, что яблочко от яблоньки недалеко падает.

В 1992 году им была написана и опубликована статья «При свете дня», в которой он вынес обвинение лично Ленину и партии большевиков.

«Итак, партия большевиков РКП (б), ВКП (б), КПСС, созданная Лениным как инструмент власти и насилия, виновата (приводятся некоторые пункты обвинения):

..в том, что её именем группа революционеров-экстремистов 25 октября 1917 года арестовала Временное правительство, а позднее разогнала Учредительное собрание, то есть беззаконным насильственным путём захватила власть в Российской к тому времени уже республике.

..в том, что власть этой группой была захвачена не только насильственным, но и обманным путём, не ради благополучия и процветания многочисленных народов, населяющих страну, но ради проведения в стране социально-политического эксперимента, ради использования населения и всех богатств страны как ресурсов, материала, сырья, массы для этого эксперимента..

..в том, что, увидев, что 90 процентов населения участвовать в этом утопическом эксперименте не хотят, захватившие власть вместо того, чтобы отказаться от эксперимента и самоустраниться, развязали в стране чудовищный, невиданный террор, в результате которого была уничтожена более чем третья часть населения..

..в том, что именем партии была развязана кровопролитная братоубийственная война, а цвет нации, если и уцелел частично в этой войне, был выброшен за пределы страны..

..в том, что, ради удовлетворения своих политических амбиций, именем партии была осуществлена вандалистская акция убийства царской семьи, невинных детей и женщин..

..в том, что на протяжении своего властвования властители, отнимая у крестьян весь хлеб, многократно инспирировали голод, уносивший миллионы жизней, доводивший до людоедства и детоедства..

..в том, что многочисленные восстания, естественно вспыхивавшие против жестокого насилия, подавлялись с ещё большей жестокостью, буквально топились в крови: восстания Путиловское, Колпинское, Ижорское, Кронштадтское, Ярославское, Рогачёвское, Астраханское, Ижевское, Пермское, Пензенское, Тамбовское, восстания по всей Сибири и по всей Средней Азии..

..в том, что именем партии было произведено массовое истребление донских и кубанских казаков (расказачивание России), когда войсками ЧОНа уничтожались целые станицы с женщинами и детьми..

..в том, что под предлогом борьбы с голодом (вызванным самими же захватчиками власти и страны) были ограблены и вывезены несметные богатства, накопленные веками в церквах и монастырях..

..в том, что по всей стране было разрушено более 90 процентов монастырей и храмов, а в одной только Москве 450 храмов, включая великую святыню России – Храм Христа Спасителя..

..в том, что в 1929—1930 годах была проведена насильственная коллективизация крестьян с уничтожением 6 миллионов наиболее крепких хозяйств (около 15 миллионов человек), с уничтожением, например, в Казахстане, многомиллионных табунов, отар и стад..

..в том, что страна в течение десятилетий была покрыта сетью лагерей, которые перемололи десятки миллионов человеческих жизней..

..в том, что, начав лгать с первого дня господствования в стране, партия лгала на протяжении семидесяти с лишним лет и, продолжая во многом лгать и сегодня, приучила население ко лжи, сделав ложь законом жизни в стране и тем самым дополнительно, сверх всяких мер развратив население нравственно и морально. Ложь была нужна партии и состояла в том, что диктатура группы революционеров-экстремистов выдавалась за диктатуру пролетариата, что эта группа интеллигентов (полуинтеллигентов) – экстремистов сама провозгласила себя авангардом рабочего класса и крестьянства. Ложь состояла в том, что ограбление страны выдавалось за заботу о благе народа, что невиданное порабощение человека (людей) выдавалось за невиданную свободу, что обнищание населения выдавалось за процветание, что, короче говоря, всё чёрное выдавалось за белое..

..в том, что правящая группа людей именем партии и от имени партии на протяжении десятилетий навязывала населению страны свою волю, не терпя никакого непослушания и даже инакомыслия, тем самым извратив психологию людей, превратив их в покорных и безмолвных рабов (непокорные и небезмолвные изымались и уничтожались)..

..в том, что, имея целью утопическую (то есть неосуществимую) идею мировой революции и мировой коммунистической системы, партия содержала десятки «дочерних» партий и режимов с их партийными газетами, тоталитарными структурами в различных странах мира, пытаясь разложить народы, натравить одну часть народа на другую, что приводило к братоубийственным кровопролитиям, террору, дестабилизации, а там, где удавалось добиться хоть частичного успеха, – к развалу экономики, голоду, обнищанию..

И т.д., двадцать три пункта обвинения. «Встать, суд идёт!» Но, к сожалению, такого суда, наверное, никогда не будет!

Он приводил факты о нечеловеческой жестокости Ленина. В марте 1992 года в одной московской газете было опубликовано интервью с человеком, получившим доступ к архивам, а именно с Б. М. Пугачёвым. Он в этом интервью произнёс о Ленине определяющие слова. Он сказал: «Письма Ильича характеризуют его как человека крайне жестокого, более того, как человеконенавистника. Примеры? Пожалуйста. Вот, скажем, письмо с указаниями Ленина: в случае отступления красных из Баку он требует сжечь город со всем населением».

Или другой факт: «А между тем в его (Ленина) сейфе, как пишет журналист В. Родиков хранилась чудовищная реликвия: заспиртованная голова Николая II: «После смерти Ленина была создана комиссия, чтобы описать документы и бумаги, находившиеся в его сейфе. В комиссию входил узкий круг лиц: Дзержинский, Куйбышев, Сталин.. Вскрыли сейф, а там.. сосуд с заспиртованной головой Николая II».

Когда в Москве началось восстановление Храма Христа Спасителя, Владимир Солоухин возглавил комиссию по его возрождению и воспринял это дело, как начало возрождения России, приняв активное участие в строительстве и оформлении этого символа русской духовности. Как известно, на месте взорванного в 1931 году храма коммунисты планировали построить гигантский Дворец Советов с огромной статуей Ленина наверху. Этому замыслу не суждено было осуществиться, но в 1958 году здесь был открыт бассейн «Москва». Вот что Солоухин писал об этом:

«Этот храм Россия строила сорок два года. По проселкам ползали телеги, собирая по копеечке и по рублику. Не то чтобы у казны, у царя не хватило бы денег построить еще одну церковь в добавление к десяткам тысяч церквей. Но был дополнительный смысл в том, чтобы построен был храм на всеобщие народные деньги. Памятник пожару московскому и изгнанию Наполеона из Москвы.. Самое высокое здание в Москве.. Красота, народная память, святыня.

Кто же меня убедит в том, что взрывали его будто бы мудрые и культурные люди, заботящиеся о благе народа, страны, а не хулиганы, глумливцы, не бандиты, не варвары, не случайные захватчики власти, ненавидящие захваченную страну и подмявшие под себя одурманенный пустыми лозунгами народ? Короток, ограничен человеческий век. Не дожить, не увидеть. Но легче было бы умирать, провидя, как на месте омерзительного, пахнущего хлоркой лягушатника, источающего в центре Москвы свои зеленые сернистые пары, рано или поздно опять поднимется сверкающая белизной и золотом громада храма. Что точно так же, как взрыв Храма Спасителя явился апогеем и символом разрушения и насилия, высшей степенью унижения русского народа, точно так же его возрождение на старом месте явится возрождением, воскресением России».

В самом центре Владимира, рядом с Золотыми воротами находится величественное старинное здание из красного кирпича, это церковь Троицы Живоначальной, старообрядческий храм, построенный в начале XX века. Храм был закрыт советскими властями в 1928 году, и здесь располагались архив, театральный склад и даже общежитие с нарами под потолок. В 60-е годы храм чуть было не снесли, уже был готов проект подрыва церкви. И только благодаря усилиям писателя Владимира Алексеевича Солоухина, который собирал многочисленные подписи жителей Владимира против этого решения, церковь удалось отстоять. Сейчас в здании расположен Музей хрусталя и стекла XVIII – XXI веков. Благодаря прекрасной акустике здание храма используется также для проведения различных музыкальных концертов.

В начале 1997 года онкологическое заболевание снова приковало Владимира Солоухина к постели. Он скончался 4 апреля в Москве. Солоухин стал первым, кого после смерти отпевали в еще недостроенном Храме Христа Спасителя. Он был похоронен на кладбище своего родного села. А в 2021 году в Алепино был создан мемориальный музей писателя, директором которого стала Елена Солоухина, старшая дочь писателя.

Хочется вспомнить некоторые строки из некролога, написанного редактором журнала «Молодая гвардия» Инной Симоновой:

«От нас ушел Владимир Алексеевич Солоухин. С этой беспощадной реальностью трудно сжиться. Рана еще долго будет кровоточить.. С его смертью образовалась зияющая, невосполнимая пустота. И чем дальше, тем сильнее это будет ощущаться..

Судьба даровала мне знакомство с Владимиром Алексеевичем в 1990-ом году. Он предложил мне, в то время редактору исторической редакции издательства «Молодая гвардия», только что законченную им документальную повесть о представителях славного в истории России рода князей Волынских: Дмитрии Михайловиче Боброк-Волынце – воеводе Дмитрия Донского, герое Куликовской битвы, и Артемии Петровиче Волынском – сподвижнике Петра I и кабинет-министре императрицы Анны Иоанновны. Последняя треть книги была построена на мемуарах Артемия Михайловича Волынского, лицеиста 70-го выпуска, умершего глубоким старцем в Нью-Йорке, в 1988 году. Его дед был придворным врачом у императора Александра II, а отец воевал под командованием генерала Скобелева за освобождение Болгарии..

Так началась история создания книги «Древо», редактором которой довелось быть мне. Затем последовал очерк для составлявшегося мною сборника «Встречи с историей» – о Борисе Коверде, юноше-белоэмигранте, смертельно ранившем в июне 1927 года в Варшаве полпреда СССР в Польше Петра Войкова. Почти за десять лет до этого Войков, будучи комиссаром снабжения Уральского Совета в Екатеринбурге, участвовал в убийстве Николая II и его семьи. Солоухин был знаком с дочерью Коверды и считал ее отца героем, совершившим акт заслуженного возмездия. Он не раз говорил, что мечтает о том времени, когда станцию метро «Войковская», недалеко от которой я в то время жила, переименуют в «Ковердинскую»…

Он считал себя прежде всего поэтом. Просил, чтобы представляли его не иначе как «поэт и прозаик», причем «поэт» – на первом месте. Писал с утра, ежедневно, положив за правило: две страницы в день, ни больше – ни меньше. Но говорил, что если чувствовал приближение рождения стиха, тут же откладывал в сторону все, над чем в тот момент работал: очерк, повесть, роман. «Прозу я писал сам, а стихи – мне всегда казалось, под чью-то диктовку», – признавался он… Всему его творчеству был свойственен обличительный пафос, бескомпромиссность, страстность в отстаивании ценностей истинных и вечных.

«Человек бесстрашной искренности» – эти слова Горького об одном из наиболее высоко ценимых Солоухиным поэтов Александре Блоке с полным правом можно отнести и к нему самому. Он был честным и мужественным писателем. Его проза, тяготевшая к лиризму, поэтичности, росшая как бы из стиха, – предельно автобиографична, дневникова, в ней немало откровенных, обнаженно-исповедальных страниц. В этом Владимир Алексеевич следовал завету Достоевского: «Никогда не выдумывайте ни фабулы, ни интриги. Берите то, что дает сама жизнь. Жизнь куда богаче всех наших выдумок! Никакое воображение не придумает вам того, что дает самая обыкновенная, заурядная жизнь!»

Вообще он был в последние годы очень одинок. Говорил, что у него нет стимула и интереса жить. Почти все друзья, с кем он был по-настоящему счастлив – Александр Яшин, Федор Абрамов, Василий Федоров, – ушли в мир иной. «Для того, чтобы свыкнуться со смертью, нужно приблизиться к ней вплотную», – писал Монтень. И именно этот процесс стремительно происходил с ним. Он словно пережил свое время, и умирал, подобно Блоку, «от тоски»…

Он позвонил мне по телефону в начале января, едва я переступила порог дома после долгого пребывания в чужих краях. И сразу заговорил о том, что смертельно болен. Врачи рекомендовали сделать операцию, которая повлечет за собой инвалидность, но едва ли продлит жизнь на два-три года. Без оперативного вмешательства ему был обещан от силы год-полтора. Гордый человек, он был подавлен, растерян, явно нуждался в поддержке, сочувствии. А я, как назло, не находила нужных слов. Что-то пробормотала о том, что нужно не уступать болезни, – ведь многое в нас самих зависит от состояния духа, желания жить..

Было еще несколько телефонных звонков от Владимира Алексеевича. Помню, он вновь и вновь просил перечитать небольшую заметку, опубликованную в газете «Аргументы и факты», о возможности возвращения в Россию праха великой балерины Анны Павловой; вот уже шесть с половиной десятилетий он хранится в старейшем лондонском крематории Голдерс Грин, несмотря на высказанное легендарной артисткой на смертном одре пожелание вернуться, хотя бы посмертно, на родину, «когда в России не станет коммунизма». Видимо, Владимир Алексеевич собирался подать свой голос в поддержку официального запроса к английским властям по этому поводу. Ведь именно ему принадлежала заслуга перезахоронения в 1984 году на Новодевичьем кладбище привезенного из Парижа праха Федора Ивановича Шаляпина.

Почувствовав приближение конца, Владимир Алексеевич как истинный христианин призвал к себе священника, соборовался, исповедался и причастился Святых Тайн.

Он не хотел для себя пошлой гражданской панихиды в ЦДЛ, в зале ресторана, где обычно на время прощальной церемонии раздвигаются столы и стулья и водружается гроб. Его отпевали в Храме Христа Спасителя, председателем комитета по воссозданию которого он был. Богослужение совершалось по полному, Царскому чину, самим Патриархом и при стечении множества друзей и поклонников. Депутация, равно как и венки от демократических властей, отсутствовали».

Одним из классиков деревенской прозы cчитается Виктор Астафьев. Он – коренной сибиряк, родился 1 мая 1924 года в деревне Овсянка Красноярского края в семье небогатых крестьян. Виктор рос единственным ребенком в семье – две его сестры умерли в раннем детстве.

На долю Виктора Астафьева выпало тяжелое детство. Когда мальчику исполнилось всего семь лет, его отец был осужден за вредительство и сослан на пять лет в Карелию – на строительство Беломорканала. Писатель вспоминал: «Призвали моего папу мельничать, пообещав зачислить его и маму мою в колхоз, чему мама была безмерно рада, но потрудиться ей на счастливой коллективной сельхозниве не довелось. Папа мой, восстановив мельницу, снова загулял, закуролесил, не понимая текущего момента, и однажды сотворил аварию, но мельница-то не его уже и не дедова – это уже социалистическая собственность, и папу посадили в тюрьму…»

Эта ссылка повлекла за собой трагическую смерть матери будущего писателя: когда в очередной раз женщина отправилась на свидание с осужденным мужем, лодка, на которой она плыла вместе с другими пассажирами, перевернулась. Лидия Ильинична упала в реку и утонула.

Виктор остался на попечении бабушки, но вскоре вернулся отец (на стройке Беломорканала его признали ударником пятилетки и освободили досрочно), и мальчик перебрался к нему. Однако жизнь стала не намного легче – отец создал новую семью, их отношения разладились, а с мачехой мальчику и вовсе не удалось найти взаимопонимания.

Вскоре Виктора буквально выставили на улицу, фактически он стал сиротой-беспризорником. Вынужденно покинув дом, какое-то время жил в заброшенной парикмахерской. Вскоре государственные органы обратили внимание на бездомного ребенка и отправили его в интернат. Позднее вспоминал: «Беспризорничество. Сиротство. Детдом-интернат. Все это пережито в Игарке. Но ведь были и книги, и песни, и походы на лыжах, и детское веселье, первые просветленные слезы».

Преподаватель русского языка и литературы в детском доме, Игнатий Рождественский, стал другом Астафьева на долгие годы. Много лет спустя писатель вспоминал «требовательность и человеческое внимание» своего учителя. Теплые чувства сохранились в сердце Астафьева и к директору детского дома Василию Соколову. Оба наставника видели, что мальчику легко даются литература и русский язык (хотя из-за проблем с арифметикой его несколько раз оставляли на второй год), и советовали попробовать себя на писательском поприще.

После выпуска из детдома Виктор Астафьев получил первое профессиональное образование в школе фабрично-заводского обучения (ФЗУ) и стал работать на одной из станций Транссибирской магистрали сцепщиком вагонов, составителем поездов, а некоторое время даже занимал ответственный пост дежурного по вокзалу – единолично распоряжался приемом и отправлением поездов.

Началась война, и хотя у Астафьева была бронь от призыва (железнодорожники – среди прочих других категорий – ввиду важности выполняемой работы имели «неприкосновенность»), он отправился на фронт добровольцем. В первых боях Виктор участвовал в конце 1942 года. Он был шофером, артразведчиком и связистом, воевал на отвлекающем плацдарме (когда огонь вызывают на себя).

Во время войны Виктор Астафьев получил несколько наград: орден Красной Звезды, медали «За отвагу», «За освобождение Польши», «За победу над Германией в Великой Отечественной войне 1941—1945 годов». Вот что стояло в наградном листе к медали «За отвагу»: «В бою 20.10.43 г. красноармеец Астафьев В. П. четыре раза исправлял телефонную связь с передовым НП. При выполнении задачи, от близкого разрыва бомбы, был засыпан землей. Горя ненавистью к врагу, тов. Астафьев продолжал выполнять задачу и под артиллерийско-минометным огнем собрал обрывки кабеля, и вновь восстановил телефонную связь, обеспечив бесперебойную связь с пехотой и ее поддержку артиллерийским огнем».

За время войны Астафьев получил ранения в голову, в легкое и в руку, которую чудом сумел сохранить хирург госпиталя. Позднее признавался: «Разве таким бы я был писателем, если бы у меня не было снесено полголовы?» После ранения у Виктора Петровича остался один глаз, его мучили головные боли и в легком на всю жизнь застрял осколок. От строевой службы его отстранили. Победу Астафьев встретил во вспомогательных частях Первого Украинского фронта в Ровно, где и познакомился с будущей супругой – медсестрой Марией Корякиной.

После войны из-за перенесенных ранений Астафьев не мог заниматься тяжелой работой на железной дороге и был вынужден устроиться вахтером в колбасный цех. Послевоенная жизнь была трудной, жили с женой и детьми во флигеле, а затем и вовсе чуть не оказались бездомными, когда на месте их домишки решили проложить трубу. Бились в нищете, старшая дочь умерла. Временами было так трудно, что приходила ему мысль все бросить и уйти в тайгу, или же пустить пулю в лоб..

«А чего плакать-то, чего скулить?! Сами добывали себе эту жизнь. Сами! Почему, зачем, для чего два отчаянных патриота по доброй воле подались на фронт? Измудохать Гитлера? Защитить свободу и независимость нашей Родины? Вот она тебе – свобода и независимость, вот она – Родина, превращенная в могильник. Вот она – обещанная речистыми комиссарами благодать. Так пусть в ней и живут счастливо комиссары и защищают ее, любят и берегут. А я, как снег сойдет, отыщу тот распадок, ту ключом вымытую ямину. Оты-щу-у, отыщ-щуу..У меня ж через неделю день рождения, мне ж стукнет всего двадцать пять лет, и что ж, на курок нажал – и все? Х-х-эх, мудило, мудило! Был вертопрахом, как бабушка говаривала, вертопрахом и остался».

Серую однообразную жизнь скрашивали лишь регулярные встречи литературного кружка при местной газете, которые и вдохновили Виктора взяться за перо. Писательским дебютом Астафьева стал рассказ «Гражданский человек», который он написал в 27 лет.

Астафьев несколько лет трудился журналистом в газете «Чусовской рабочий», а в 37 лет окончил высшие литературные курсы в Москве. Высшего образования он так и не получил, поэтому курсы стали его единственным образовательным минимумом в гуманитарной области. «Грамотешка у меня была довоенная – шесть групп, фронт дал, конечно, жизненный опыт, но культуры и грамотности не добавил. Надо было все это срочно набирать. Правда, я даже в окопах ухитрялся книжки иметь и читать. Я знал, что предложение должно заканчиваться точкой, но вот где оно, предложение, заканчивается, точно не представлял», – вспоминал Астафьев.

Писал он обо всем, жизненный опыт у него накопился богатый. Любил описывать деревенскую жизнь, выписывать мельчайшие детали характеров. Астафьев «зацепил» аудиторию удивительной наблюдательностью, детальностью прорисовки быта и характеров, мастерством воспроизводить на бумаге речевые манеры самых разных людей. Главные герои Астафьева простые трудяги: солдаты, рабочие, рыбаки.

В 1958 году он стал членом Союза писателей СССР. К этому времени работы Астафьева стали выходить с завидной регулярностью. Его рассказы публиковались в крупных журналах – «Новый мир» и «Молодая гвардия». Постепенно к Виктору Петровичу стали приходить слава и читательская любовь. В конце 1975 года Астафьев получил Государственную премию СССР за повести «Кража», «Последний поклон», «Перевал» и «Пастух и пастушка». Повесть «Царь-рыба» о вмешательстве цивилизации в жизнь провинции, изданная в 1976 году, закрепила его писательский успех и принесла не только всесоюзную, но и мировую известность.

Астафьев долго жил на Урале, на родине жены, а в последние годы решил вернуться домой, в Сибирь, в село Овсянка. «Приехал сюда умирать!» – говорил он. Неподалёку от избы своей бабушки Катерины в конце 1970-х Виктор Петрович приобрел домишко у Василия Юшкова: «Я купил развалюху в переулке моего детства, против бабушкиного дома, в котором в ту пору жила одна из моих тёток Апраксинья Ильинична». Домик восстановили.

В первой половине 90-х годов Астафьев опубликовал свой самый известный военный роман «Прокляты и убиты». Это наиболее критикуемое произведение Астафьева. Этим романом Виктор Петрович подвел итог своим размышлениям о войне, ее ужасах, духовных корнях и последствиях. Уже прошло почти 30 лет с того времени, как вышли 2 части романа- первая «Чертова яма» и вторая «Плацдарм». Поменялось несколько историко-культурных эпох, выросли новые поколения, а люди, прочитавшие эту книгу, так и продолжают делиться на два лагеря: против и за.

Астафьев описывал бои, в которых ему привелось участвовать, в том числе речную переправу на противоположный, вражеский берег Днепра. Там надо было захватить и удержать плацдарм. Вот как этот бой вспоминал Астафьев: «Над берегом звенел командирский мат, на острове горели кусты, загодя облитые с самолетов горючей смесью, мечущихся в пламени людей расстреливали из пулеметов, глушили минами, река все густела и густела от черной каши из людей, все яростней хлестали орудия, глуша немцев, не давая им поднять головы.. Старые и молодые, сознательные и несознательные, добровольцы и военкоматами мобилизованные, штрафники и гвардейцы, русские и нерусские – все они кричали одни и те же слова: „Мама! Божечка! Боже!“ и „Караул!“, „Помогите!..“ А пулеметы секли их и секли, поливали разноцветными смертельными струйками. Хватаясь друг за друга, раненые и нетронутые пулями люди связками уходили под воду, река бугрилась, пузырясь, содрогалась от человеческих судорог, пенилась красными бурунами… Обезумевшие, потерявшие ориентировку в холодной реке, в темноте ночи бойцы передовых подразделений вот-вот начнут выбрасываться на этот берег и их, чего доброго, как изменников и трусов, секанут заградотрядчики, затаившиеся по прибрежным кустам и за камнями».

Против Астафьева и его романа выступили многие бывшие фронтовики. Вот что пишет Александр Васильевич Пыльцин, фронтовик, кавалер семи боевых орденов, трижды раненый офицер постоянного состава штрафбата: «Одно дело – „догорбачевские“ и „доельцинские“ произведения Астафьева, за которые и присуждались ему Государственные премии. Совсем другое – когда читаешь „военную прозу“ Астафьева времени перестроечного, горбачевского и позже. Возьмем, например, его „роман“ „Прокляты и убиты“… Описание им пребывания в запасном полку, на фронте, не имеют ничего общего с тем, что приходилось видеть мне, начиная с первых дней войны красноармейцем в Краснознаменной Дальневосточной и курсантом военно-пехотного училища в далеком Комсомольске-на-Амуре и далее за всю 40-летнюю армейскую службу».

В конце жизни Виктор Петрович не раз давал интервью, в которых рассуждал о причинах побед и поражений в войне, публично давал нелестную оценку действиям властей в военное время. По его мнению, Советский Союз за эту победу заплатил слишком высокую цену – огромным числом человеческих жертв, которые просто стали «пушечным мясом». А вот что написал бывший фронтовик Астафьев в письме одному из наших доблестных полководцев Победы:

«Я понимаю и Вас, и всех других генералов наших, хвалящихся, ибо никто больше не похвалит. Не за что… И Вы, и полководцы, Вами руководившие, были очень плохие вояки, да и быть иными не могли, ибо находились и воевали в самой бездарной армии со времен сотворения рода человеческого. Та армия, как и нынешняя, вышла из самого подлейшего общества – это и в доказательствах уже не нуждается. Теперь всем уже известно, кроме Вас, конечно, что потери наши на войне составляют 40—50 миллионов, и я повторял и повторяю Вам и на этот раз: не Вы, не я и не армия победили фашизм, а народ наш многострадальный. Это в его крови утопили фашизм, забросали врага трупами. Первая и единственная пока война из 15 тысяч войн, происшедших на земле, в которой потери в тылу превышают потери на фронте – они равны 26 миллионам, в основном русских женщин и инвалидов, детей и стариков. Только преступники могли так сорить своим народом! Только недруги могли так руководить армией во время боевых действий, только подонки могли держать армию в страхе и подозрении – все особые отделы, смерши, 1-е, 2-е… -надцатые отделы, штабы, напоминающие цыганские таборы. А штрафные роты, а заградотряды? А приказ 227? Да за одно за это надо было всю кремлевскую камарилью разогнать после войны. Боясь этого, боясь прозревшей армии, Ваши собратья, понукаемые Верховным, начали расправу над народом. Спасли мы шкуры ублюдкам – больше не нужны..» Кланяюсь. В. Астафьев.

Как видно, огромная обида и даже злоба скопилась в душе Астафьева за эту тяжелую войну. И все хорошее было забыто, и героизм наших солдат, и победы, все-все стало плохо. И цифры он приводит какие-то нереальные 26 миллионов погибших только гражданского населения и общие потери в 40—50 миллионов! И армия у нас была бездарная, и общество подлейшее! И как это мы победить умудрились, да еще и полевропы освободить?!

И вот еще горькие, злые его высказывания о Жукове и Сталине в повести «Веселый солдат»: «И если многих великих полководцев, теперь уже оправданных историей, можно и нужно поименовать человеческими браконьерами, маршал Жуков по достоинству займет среди них одно из первых мест – первое место, самое первое, неоспоримо принадлежит его отцу и учителю, самовскормленному генералиссимусу, достойным выкормышем которого и был „народный маршал“. Лишь на старости лет потянуло его „помолиться“ за души погубленных им солдат, подсластить пилюлю для живых и убиенных, подзолотить сентиментальной слезой казенные заброшенные обелиски и заросшие бурьяном холмики на братских могилах, в придорожных канавах». Снова непонятно, как это под руководством этих бездарных «выкормышей» и «браконьеров» смогла Красная армия победить суперорганизванную и супероснащенную непобедимую фашистскую армию?!

В «Прокляты и убиты», описывая солдатские военные будни, резко критиковал Астафьев политработников. Перед решительным, тяжелым боем всегда собирали они партсобрания, на которых не жалели слов и призывали «не посрамить», «не уронить чести», «оправдать доверие Родины», «в бой за Родину, за Сталина», то есть, по мнению автора, занимались пустословием. И солдаты это понимали, ведь в бой с ними эти малиновопогонники никогда не шли, отрабатывая свое языком. Тут же на собрании объявляли спешный прием в партию, и солдаты подписывали заранее заготовленные бланки..».

Многие поступки и суждения «перестроечного» Астафьева, по мнению его бывших друзей, писателей-деревенщиков, все больше стала определять известная логика: ты – мне, я – тебе. Вот несколько отрывков из писем Астафьева: «У президента мы выпросили полтора миллиарда на культуру, и теперь хочешь не хочешь, приходится молить Бога, чтоб его не свалили коммунисты до той поры, пока он эти деньги нам не выдаст»; «Заезжал в гости М. Н. Полторанин, попросил поддержать блок Рыбкина (беспринципного политика, за спиной которого стоял Б. Березовский. – П.Р.), а так как ничего приличнее я в той шатии не вижу, то и согласился поддержать словом и делом Рыбкина» [С. 672]; «Полторанин был у меня и во второй раз и пообещал выхлопотать – вставить моё собрание сочинений в какую-то экономическую программу» [С. 706].

Побег Астафьева из русофильского лагеря выразился в его публичном и шумном разрыве с журналом «Наш современник», некогда прославившим енисейского сочинителя на весь белый свет; впрочем, и Астафьев, как и другие деревенщики, в те лета творили славу журналу. Об этом подробно описано в очерке главного редактора журнала Станислава Куняева «И пропал казак…».

В первой части очерка Куняев с симпатией и любовью живописует народный и природный мир, запечатлённый в произведениях Астафьева: «Вот так вошла в мою жизнь проза Виктора Астафьева. Было это аж тридцать лет тому назад. Много с той поры по таежным вискам воды утекло..»

Но далее Станислав Куняев пишет с горечью: «Однако на рубеже девяностых с Виктором Петровичем исподволь стали происходить поначалу необъяснимые перемены. Весной 1990 года, через несколько месяцев после своего прихода в «Наш современник» я неожиданно получил из Красноярска неприятно поразившее меня письмо. «Дорогой Станислав! Еще осенью узнав, что Евгений Иванович Носов, мой друг и брат, выходит из редколлегии «Нашего современника», решил выйти и я… Я перехожу в журнал, более соответствующий моему возрасту, и к редактору, с которым меня связывает давняя взаимная симпатия, – в «Новый мир»…» Думаю, что дело здесь было.. в том, что я ввел в редколлегию журнала нескольких близких мне людей (В. Кожинова, И. Шафаревича, Ю. Кузнецова, В. Бондаренко, А. Проханова), к творчеству и направлению мыслей которых Виктор Петрович, чувствующий, что «демократы» одолевают, начал относиться с осторожностью. Вскоре в еженедельнике «Аргументы и факты» Астафьев сказал нечто резкое и несправедливое по поводу «Нашего современника»: «Я все время мягко и прямо говорю «Нашему современнику»: ребята, не делайте из второй половины журнала подворотню.. Быть может, с этого и началось у меня охлаждение к журналу».

Но и после этого Станислав Куняев ещё не терял надежды вернуть мятежного писателя в «Наш современник»: «В очередной раз мы встречались с Виктором Петровичем на VII съезде писателей России. «Виктор Петрович! – набросился я на него с места в карьер. – В этом году журнал опубликовал обращение к народу патриарха Тихона, несколько самых ярких речей Столыпина, главы из «Народной монархии» Ивана Солоневича, две прекрасных статьи Валентина Распутина, «Шестую монархию» Игоря Шафаревича о власти жёлтой прессы, изумительное исследование Юрия Бородая «Нужен ли православным протестантский капитализм?» А Ксения Мяло – размышления о немцах Поволжья – в защиту русских! Мы засыпаны благодарными письмами после этой статьи! Как же можно после этого говорить о том, что наша публицистика – «подворотня»?!»

Увы, напрасными оказались все попытки Куняева и писателей «деревенщиков» вразумить вчерашнего соратника, ныне впавшего в лукавый либерализм; оставалось лишь гадать о причинах столь крутого идейного поворота: «Мои друзья по-разному разгадывали загадку Астафьева, – писал Станислав Куняев. Что случилось? Почему?

На такие мои вопросы Василий Белов отворачивался, скрипел зубами, досадливо махал рукой. Валентин Курбатов размышлял о сложности и противоречивости писательского таланта. Кто-то из друзей бормотал: «Да нет, это все случайное, наносное, он ещё опомнится, вернётся к нам». И лишь помор Личутин, сверля собеседника маленькими глазками-буравчиками, был неизменно беспощаден: «Я ему, когда прочитал «Печальный детектив», однажды прямо сказал: «Виктор Петрович, а за что Вы так не любите русский народ?»

Валентин Распутин, для которого разрыв с Астафьевым был особенно мучителен, ведь они были друзьями, однажды с трудом, как бы нехотя, высказал такую мысль: «Он же детдомовец, шпана, а в ихней среде жестокости много. Они слабого, как правило, добивают. Вот советская власть ослабела, и Астафьев, как бы обидевшийся на неё за то, что она его оставила, бросился добивать ее по законам детдомовской стаи..».. А может быть, все обстоит куда проще и куда банальнее? При советской власти, увенчанный всеми мыслимыми орденами и премиями, трёх и четырёхтомниками, баснословными гонорарами и обкомовскими квартирами,. Виктор Петрович с удовлетворением держался за неё родимую.. Как только советская власть закачалась, Виктор Петрович закручинился: на кого в случае её крушения надеяться, от кого получать ордена, премии и прочие льготы, к которым он так привык. И первую ставку Астафьев сделал на новую возникающую силу русских националистов. Отсюда и отчаянная храбрость в переписке с Эйдельманом, и перепалка с грузинами и, наконец, прямая поддержка «Памяти», растущей тогда, как на дрожжах. Но вскоре стало ясно писателю, что не на ту лошадку поставил, что никогда русским националистам не властвовать в России, и пришлось Виктору Петровичу давать задний ход и, начиная с 1989 года, постепенно разыгрывать еврейско-демократическую карту».

Для многих оказалась неприятной неожиданностью подпись Астафьева под известным «Письмом 42-х» в 1993 году. Оно называлось «Убить гадину» и призывало к расправе с оставшимися в живых защитниками Белого Дома. Солидарность Виктора Петровича с этим письмом, призывавшим к преследованию его бывших соратников, говорила сама за себя.

14 января 1994 года Астафьев пытался откреститься, дескать, подпись под «Письмом 42-х» «присобачили» без его ведома. Однако далее уточнял: «Подпись моя, стоящая среди достойных людей нашего времени, уместна, и я поставил её, считайте, задним числом». Что же значит им, разрешившим кровь по совести, противопоставляется якобы «недостойный» его друг Валентин Распутин? В том же ряду событий, символизирующем окончательную смену вех Астафьева, стоит его выход из патриотического Союза писателей России в 1994 году. Свой шаг Виктор Петрович прокомментировал в присущей ему манере: «…получается, что я состою в одном Союзе с Прохановым, Бушиным, Бондаренко, Ивановым и прочая, а я с ними рядом и в сортире-то одном не сяду». И правда, вскоре Астафьев сел рядом в «Пен-центре» и в других либеральных «сортирах» с менее достойными писателями, и неоднократно отзывался о них, как полностью беспринципный или человек, делающий из «дерьма» «конфетку». Он перешел в либеральное «Знамя», где в 1995 году опубликовал повесть «Так хочется жить» и где в то время, в отличие от «Нашего современника», платили долларами.

Ещё одно из самых важных проявлений человеческой сущности «позднего» Астафьева – его отношение к ельцинскому режиму. Юрий Бондарев, которого Виктор Петрович как только несправедливо-оскорбительно не характеризовал, поступил достойно, не захотев получать государственную награду из рук Ельцина. Астафьев же, ранее рассуждавший об опасности покупки писателя премиями, тиражами и т.д., в 1990-е годы (как, впрочем, и в советское время) от наград, премий, издания пятнадцатитомного собрания своих сочинений и прочих благ не отказывался.

19 мая 1996 года в Овсянку для встречи с Виктором Астафьевым приехал первый президент России Борис Ельцин. В Красноярский край Ельцина привели выборы. Тогда, боясь проиграть высший пост страны руководителю КПРФ Геннадию Зюганову, Ельцин устроил «предвыборный чёс» по регионам для встреч со сторонниками и известными людьми.

Вот что рассказал сам Астафьев: «Уже мы поднялись и пошли было из библиотеки, как президент приостановился и спросил меня: «А что у вас с собраньем сочинений, Виктор Петрович?» – «А ничего, лежит. Денег нет, важные спонсоры, не нача дела, слиняли». – «Ну, как же так, отчего же не обратились в правительство, ко мне, наконец, у нас же есть федеральная программа по культуре, мы бы вас туда включили. Это никуда не годится, издают чёрт знает кого, а вас-то, вас-то…». – И на ходу уж указание управделами: «Записать!».

И вскоре было издано роскошное собрание сочинений Виктора Астафьева в пятнадцати томах. О ту лихую, голодную пору для иного, даже известного, но не либерального писателя издать простенькую книжонку, хоть в мягком переплёте, смахивало на чудо; а уж о собрании сочинений, кажется, даже именитые робели мечтать. Однако ложка дёгтя портит бочку мёда, то же тут – Астафьеву пришлось включить в собрание верноподданнический очерк о том, как приезжал в Овсянку Борис Ельцин. К этому времени, русский народ уже «повеличал» Ельцина Паханом, что бросил Российскую Империю на разграбление и растерзание доморощенным и забугорным мародёрам, утопившим народ в крови и слезах. В очерке же Астафьева Ельцин выглядел прямо ангелом, замордованный русским народом, «давно уже впавшим в рабский маразм».

«…На этого дядю (Ельцина – П.Р.) валить все грехи, который имел глупость возглавить вконец расшатанное, насквозь прогнившее, в большевистской помойке протухшее общество, ныне легко – сам разрешает.. Трудящиеся жаловались потом, что, вместо того, чтобы „поговорить по-человечески“, я их чуть ли не матом крыл. Ну и пусть, что от них ждать, от наших трудящихся, давно уже впавших в рабский маразм и годных орать в бане, в огороде иль за пьяным столом.. Я пишу всё это в тот период, когда Россию снова охватила смута, и кто только не поносит Ельцина и не желает ему погибели. Всё это по-нашенски, по-русски, и всё это напоминает мне басню бессмертного, всегда своевременного батюшки Крылова, о том, как могучий Лев ослабел, заболел и всё зверьё, что трепетало перед ним, давай его облаивать, лягать, пинать, оплёвывать.. Не по силам ему, оказалось, тащить телегу в гору на одном колесе, остальные колеса промотали, пропили, растащили, надорвался от тяжести, ему неподъёмной. Но в пору не нашлось более такого безумца, который бы так храбро подставлял свою спину под российский тяжкий воз…»

Писатель, сочиняя хвалебную оду Ельцину, словно видом не видывал, слыхом не слыхивал, что из ста пятидесяти, сто миллионов русских людей разом беспросветно обнищало, что народ гиб, как на войне, проклятой им. Но в Отечественную войну народ по Астафьеву был жертвой бездарных и бесчеловечных военачальников, начиная от Сталина и кончая полковыми командирами, ныне же сам верховный начальник Ельцин стал жертвой бездарного и бесчеловечного русского народа. Вот такой очерк в послесловии собрания сочинений. Похоже, таков был уговор с либеральной властью, гласный или, негласный, такова была и цена пятнадцатитомника.

Либерально-буржуазная власть высоко и обильно оценила писателя за поддержку: премия «Триумф» Бориса Березовского (1991); Государственная премия Российской Федерации за роман «Прокляты и убиты» (1995); Пушкинская премия фонда Альфреда Тепфера (ФРГ; 1997); орден «За заслуги перед Отечеством» II степени (28 апреля 1999); Государственная премия Российской Федерации (2003 – посмертно); премия Александра Солженицына (2009 – посмертно).

За несколько месяцев до смерти писателя случилось нелицеприятное событие, о котором стало известно во всей стране. Красноярское Законодательное собрание, рассматривая вопрос о выделении Астафьеву ежемесячной надбавки к пенсии в размере 3 тысяч рублей, отказало ему в помощи. Предложили ее близкие ему друзья, правительство края одобрило, а в Законодательном собрании депутаты от фракции «Коммунисты и аграрии» зарубили. Ими было решено «в надбавке отказать» – за «поклеп на армию и предательство всего русского народа». Возмутил их роман о войне «Прокляты и убиты» и высказывания писателя. Разгорелся скандал с этим отказом, тогда представители краевого литературного фонда назвали этот поступок хамским и решили сами назначить дополнительную пенсию Виктору Астафьеву и его коллеге Анатолию Чмыхало – по 7 тысяч рублей до конца жизни. Деньги эти предоставили крупные компании.

Виктор Петрович умер 29 ноября 2001 года. Еще в 1992 году он составил завещание: «Это не юридическое, а человеческое завещание мое, адресованное детям, внукам, друзьям и товарищам. Насмотревшись на то, что делается на наших, современных мне писательских похоронах, как небрежно порой исполняют их заветы и пожелания, я заранее прошу выполнить мои самые необходимые и необременительные просьбы. Похоронить меня рядом с дочерью Ириной, не делайте из похорон шуму и содому. Если священнослужители сочтут достойным, отпеть в ограде моего овсянского дома. Выносить меня прошу из овсянского дома по улице Пустынной, по которой ушли в последний путь все мои близкие люди. Прошу на минуту остановиться возле ворот дедушкиного и бабушкиного дома, также старого овсянского кладбища, где похоронены мои мама, дедушка, бабушка, дядя и тетя. Если читателям и почитателям захочется проводить поминки, то, пожалуйста, не пейте вина, не говорите громких речей, а лучше помолитесь. На кладбище часто не ходите, не топчите наших могил, как можно реже беспокойте нас с Ириной. Ради Бога, заклинаю вас, не вздумайте что-нибудь переименовывать, особенно родное село. Пусть имя мое живет в трудах моих до тех пор, пока труды эти будут достойны оставаться в памяти людей. Желаю вам всем лучшей доли, ради этого и жили, и работали, и страдали. Храни вас всех Господь».

Завещание писателя было исполнено, разве что отпевали его не возле дома, а в церкви села Овсянка, которой в 1992 году попросту не было, а к 2001-му она была построена во многом трудами и помощью Виктора Астафьева.

Весной 2015 года я оказалась в Москве. И тут печальная весть – умер известный советский писатель Валентин Распутин. Отпевание было назначено в Храме Христа Спасителя. Мы с подругой, московской писательницей, не могли не придти в храм, чтобы сказать последнее «прости» замечательному писателю. Народу, к нашему удивлению, было совсем немного, ведь Распутин был властителем дум нашей интеллигенции в 60—70 г.г. прошлого столетия, а в нынешнем бурном 21-м веке его имя для многих ушло в Лету. Сибирский писатель скончался в московской клинике 14 марта 2015 г. Отпевание совершал патриарх Кирилл, а похоронили писателя 19 марта 2015 г. в Иркутске, в некрополе Знаменского монастыря.

Родился Валентин Распутин 15 марта 1937 года в небольшой деревеньке Усть-Уда. В те годы область называлась Восточно-Сибирской, в настоящее время это Иркутская область. Его родители Нина и Григорий Распутины были простыми крестьянами. Здесь прошли первые два года жизни мальчика, а потом семья перебралась в село Аталанка.

На берегу реки Ангары прошло детство Валентина. Потом, когда он уже стал писателем, то буквально в каждом произведении есть описание сибирских пейзажей.

Мальчик рано научился читать, и читал буквально все, что можно было раздобыть – книжки, журналы и даже обрывки старых газет. Он ходил в библиотеку, брал книги у соседей, и проводил за этим занятием много времени.

По возвращению отца с фронта жизнь в семье начала понемногу налаживаться. Мама трудилась в сберкассе, отца поставили заведовать местным отделением почты. Но так длилось недолго, вскоре в дверь их дома пришла нежданная беда.

Во время переправы на пароходе, У отца Валентина стащили сумку, в которой были государственные деньги. Времена были суровые, за любую оплошность строго наказывали. Разыскивать похитителя не стали, суд быстро вынес обвинительный приговор Григорию Распутину, и его сослали в лагерь на Колыме.

Мать осталась одна с троими детьми. Семья еле сводила концы с концами, и они практически голодали. Валентин пошел в школу в Аталанке, но окончил только начальные классы. Больше в селе учиться было негде, а ему очень хотелось продолжить обучение дальше. И он отправился в райцентр, за пятьдесят километров от родного дома. Мальчик стал первым из жителей села, кто поехал так далеко, чтобы учиться, до него этого не делал никто. Этот период жизни писателя отразился в одном из его рассказов «Уроки французского».

Трудностей было много, но юноша старался и окончил школу с отличным аттестатом. Это помогло ему без всяких проблем стать студентом филологического факультета Иркутского университета. как и в детстве, он читал запоем. Самыми любимыми писателями в эти годы были Хемингуэй, Ремарк, Пруст.

В годы студенчества Валентин не упускал ни малейшей возможности подзаработать, ведь нужно было помогать родным. Те годы стали началом его писательской биографии, Распутин стал писать заметки для газеты «Советская молодежь» в Иркутске. С этой газеты и началась его творческая карьера. Благодаря этой работе он обрастал навыками и опытом, который потом пригодился в писательстве. В 1961 г. он женился. Его женой стала Светлана Ивановна Молчанова, студентка физико-математического факультета ИГУ, старшая дочь известного писателя И. И. Молчанова-Сибирского. Они прожили долгую счастливую жизнь, в лице Светланы Валентин обрел не только жену, но еще и единомышленницу и соратницу. В этом браке родилось двое детей – сын Сергей и дочь Мария.

В 1962 году Распутин поселился в Красноярске. Он был уже авторитетным журналистом, мастером слова, и именно ему поручали описывать громкие события, происходившие в те годы в стране. Он писал о строительстве Красноярской и Саяно-Шушенской гидроэлектростанции, о прокладке железнодорожной магистрали, связывающая Абакан с Тайшетом, и о других значимых для страны стройках.

Однако вскоре Валентин понял, что ему тесно в рамках газеты, она не может уместить все его впечатления, которые накапливались с каждой командировкой по просторам Сибири. Распутин написал рассказ «Я забыл спросить у Лешки», который стал его литературным дебютом.

Вдохновленный успехом первого рассказа, Валентин продолжает писать очерки, которые отдает в публикацию в альманах «Ангара». В 1966 году вышла его первая книга «Край возле самого неба». Хорошо знавший молодого Распутина писатель-сибиряк вспоминал, что это «был тихий скромный парень, литератор, подражавший Хемингуэю и Аксенову (рассказ „Рудольфио“), нервный, ранимый». А иркутская подруга Распутина, послужившая прототипом главной героини рассказа «Рудольфио», набросала такой его портрет: «Я помню Распутина необычайно сдержанным, даже, так скажем, стеснительным. С Александром Вампиловым он дружил, по-моему, очень искренне, и в городе все их знали». «Распутин не был разговорчивым, – продолжает она. – Напротив, вечно молчал, а если говорил, то очень жестко и смотрел прямо в глаза собеседнику. Эта черта видимо впоследствии помогла ему стать лидером».

Через несколько лет его пригласили в Читу, где собирались молодые литераторы. Именно там состоялось знакомство начинающего литератора с Виктором Астафьевым, Владимиром Чивилихиным, Антониной Коптяевой, которые были руководителями этого собрания. Благодаря протекции Владимира Чивилихина рассказы молодого автора Распутина стали печататься во всесоюзной прессе – в журнале «Огонек» и газете «Комсомольская правда». После этих публикаций к сибирскому прозаику пришла известность, с его произведениями ознакомились миллионы читателей Советского Союза. В 1967 году еженедельник «Литературная Россия» напечатал рассказ «Василий и Василиса». Это было одно из ранних произведений Валентина, но именно в нем прослеживался стиль писателя, умение без лишних слов раскрыть характер персонажей, емко и точно передать основные его черты.

1967 год стал по-настоящему переломным в биографии писателя. Он выпустил свою первую повесть «Деньги для Марии», и после ее публикации стал членом Союза писателей СССР. И как результат – популярность и слава. Имя самобытного и талантливого сибиряка узнали все, о его творчестве много говорили, спорили, и каждый раз ставили высокие оценки его произведениям. В 1967 г. был принят в Союз писателей СССР. В 1969 г. избран членом бюро Иркутской писательской организации.

Распутин очень требовательно относился к себе и своему творчеству, поэтому не стал раздваиваться, ушел из журналистики и стал заниматься исключительно писательством. Скромный, молчаливый, самокритичный он так отзывался о своей деятельности: «Я никогда всерьез к себе как писателю не относился, потому что знал, с какими потугами достается мне каждая строка, и возню вокруг меня, прежние похвалы и чины принимал сначала даже с испугом. Потом он прошел, но чувство, что меня принимают за другого, чем я есть, и что я, сам того не желая, умею каким-то образом втереть глаза, оставалось. То, что я написал, прилично, наверное, даже более чем прилично (я имею в виду не статьи), но и только. Я был способен только на это. Что ж делать, есть писатели короткого дыхания, есть среднего <..>, и есть среди них упрямцы, которые держатся через силу, уже и не дышат, а судорожно хватают воздух, но не сходят с дистанции. Лучше уж сойти, ничего постыдного в этом, я думаю, нет, и потихоньку заниматься каким-нибудь сподручным безвредным делом».

Спрос на новых лидеров в конце 1960-х – начале 1970-х годов был большим. Закончилась эпоха шестидесятников, много давшая советской культуре (прежде всего, в литературе и кино), но идеологически оказавшаяся несостоятельной. Лозунги: «Сталин был плохой, нужно вернуться к ленинским нормам!», «Построим социализм с человеческим лицом!» не указывали никакого принципиально нового пути. Именно тогда с глубокой периферии в центр литературной сцены выдвинулись философы, прозаики и поэты, искавшие совсем другие ответы на мучительные русские вопросы. Их отнесли к писателям «деревенской прозы», «деревенщикам». Одним из их лидеров сделался Распутин.

Валентин Распутин утверждал, что все «деревенщики» вышли из «Матрениного двора» Солженицина, как русские классики второй половины XIX века – из гоголевской «Шинели». Солженицына нельзя отнести к представителям деревенской прозы, тем не менее рассказ «Матренин двор» – одно из лучших произведений, отражающих жизнь сельских жителей. Героиня рассказа – женщина, лишенная корысти, зависти, злости. Составляющие ее жизни – любовь, сострадание, труд. И эта героиня – отнюдь не вымысел автора. С прототипом Матрены Солженицын познакомился в деревне Мильцево. Героиня рассказа Солженицына – малограмотная жительница села, но она привлекает внимание читателей, как сказал Твардовский, не меньше Анны Карениной.

В 1970 году один из «толстых» журналов – «Наш современник», напечатал вторую значительную работу Распутина, повесть «Последний срок». Это произведение принесло автору славу не только на родине, но и за рубежом, его издали на десятках языков. По мнению многих критиков, это был «костер, отогревающий душу». В этой повести речь о матери, о настоящих ценностях и несущественности того, что современному городскому жителю кажется важным и значимым. О том, что нужно помнить свои истоки, возвращаться к ним, чтобы остаться человеком.

Распутин любил деревенскую Россию прошлого, и воспевал ее. Жизнь дореволюционной деревенской России изображается им как нечто прекрасное, идиллическое: «И работа – дружная, заядлая, звонкая, с разноголосицей пил и топоров, с отчаянным уханьем поваленных лесин, отзывающимся в душе восторженной тревогой, с обязательным подшучиванием и заигрыванием друг с другом и дразнящим ожиданием угощения, для которого хозяйку заранее отпускали домой. После зимы это была первая работа в лесу, к тому же не очень трудная, и ее любили». А все советское показывается как отвратительное, механическое, дьявольское: «Погода и та стала путаться, как выжившая из ума старуха, забывать, что за чем идет. Люди говорят, что это от морей, которых понаделали чуть не на каждой реке». Или: «Женщины-то, особенно которые помоложе, они все как заводные куклы, одна на другую до того похожи, не отличишь, где какая. Их не рожали, на фабрике делали…»

В 1976 году писатель издал свое самое значимое произведение, которое стало его визиткой – повесть «Прощание с Матёрой». Рассказ о том, как одну из деревень должны затопить водой, потому что на этом месте намечено строительство большой ГЭС. В годы советской власти такие «грандиозные» проекты совершались по всей стране, не только в Сибири, но и в центральной России, на Волге. Также ради строительства ГЭС и «самого большого в мире Рыбинского водохранилища», в 1941 году были затоплены деревни, села и города (Молога и Весьегонск) Тверской области.

Распутин описывает переживания местных жителей, их горе и тоску, ведь они должны оставить родную деревеньку, где родились, выросли и собирались умереть. Они никого не винят, не причитают и не проклинают, просто тихо скорбят по месту, где каждую кочку и колоду привыкли считать родной.

Не менее значимым был для Валентина Распутина и 1977 год. Он выпустил повесть под названием «Живи и помни», за которую получил Государственную премию СССР. И снова на первом плане человечность, сила русского характера, любовь и страдания. А еще трагедия целого народа, пережившего Великую Отечественную войну.

Распутин не боялся затрагивать темы, которые многие литераторы обходили стороной. В этой повести речь идет о простой русской женщине Настёне, которая вместе со всеми проводила на фронт мужа. Он получил три ранения и чудом остался жив. Он выжил, но у него возникло непреодолимое желание увидеться с родными местами и людьми. Он прыгнул на идущий в родную сторонку поезд и таким образом, вольно или невольно, стал дезертиром. Его разыскивают, жена старается его спасти и погибает сама. Тогда в таком контексте о войне еще никто не писал. Пожалуй, лишь Виктор Астафьев.

Перестроечное время оказалось для Распутина тяжелым. Хотя в годы правления Михаила Горбачева Распутин был избран депутатом парламента и вошел в Президентский совет, однако это избрание ничего не значило. Оно совершилось лишь ради поддержки президентского имиджа и мнение Распутина никого там не интересовало.

Еще хуже стало в ельцинские «лихие 90-е». Распутин был категорически не согласен с «либерально-демократическими ценностями», о чем пишет в своих новых рассказах «Пожар» и «В больнице».

Самым страшным потрясением для русских людей стал расстрел Ельциным и его приспешниками парламента в октябре 1993 года. Однако уже через день после расстрела парламента, 5 октября в газете «Известия» появилось обращение 42 писателей под названием «Раздавить гадину». Авторы этого обращения называли защитников парламента красно-коричневыми оборотнями, высказывали полную поддержку преступным действиям Ельцина и призывали запретить на территории страны все виды коммунистических и националистических партий, а также закрыть газеты «День», «Правда», «Советская Россия», ТВ-программу 600 секунд. Подписали это обращение 42 писателя. Среди них было много известных имён: шестидесятники – Белла Ахмадулина, Роберт Рождественский, Булат Окуджава, Андрей Дементьев, известный ученый Дмитрий Лихачев, и др., а в конце стояла подпись Виктора Астафьева.

Письмо это вызвало естественное возмущение патриотической общественности, его стали называть письмом интеллигентских ублюдков. В нем все было перевернуто с ног на голову – говорилось про кровь, убийства, насилие, захват власти.. Это что же – коммунисты или патриоты из танков палили по законной власти? Это, может, они, жгли и убивали защитников Дома Советов?

Валентин Распутин и Юрий Бондарев это обращение отказались подписать. Не подписали его и Василий Белов и Андрей Вознесенский, которые находились у Белого дома, видели всё собственными глазами, оказывали раненым помощь.

У Распутина были близкие, дружеские отношения с Виктором Астафьевым. И предательство последнего, его неожиданный переход в либеральный лагерь он переживал очень тяжело. Их отношения после этого полностью прекратились.

В канун юбилея – 75-летия Валентина Распутина в издательстве «Алгоритм» вышла книга статей «Эти 20 убийственных лет», написанная Распутиным в соавторстве с журналистом Виктором Кожемяко. С горечью говорит Распутин, что народ потерял свой стержень в лихие девяностые и стал просто народонаселением… Когда-то Достоевский назвал бесами революционеров-народовольцев, осуществлявших кровавые терротистические акты и стремившихся развалить Российскую империю. А в конце 20-века Распутин назвал тем же именем либералов-демократов, стремившихся к развалу России: «Бесы делают своё дело, а мы будем делать своё».

В 2011 году писатель совершил путешествие вместе с критиком Валентином Курбатовым по Ангаре. Впечатления легли в основу фильма «Река жизни. Ангара», показавшего запустение, разорение тех мест, где когда-то кипела жизнь, люди трудились на предприятиях, а теперь потеряли работу и выживают, кто как может. В этом фильме мы видим прощальный праздник в старинном селе Кежма, ведь оно подлежит затоплению, на этом месте будет Богучанская ГЭС, которую запланировали еще в советские годы, а завершают строительство сейчас…

Как и Солженицин он выступал решительно против ельцинских преобразованимй, лишивших народ всего и надолго. Тогда Валентин Распутин с ужасом отшатнулся от происходящего и предпочел прошлое, советское, тоже плохое, но уже устоявшееся и не столь разрушительное. Этого не могли простить ему новоявленные либералы, особенно из Мемориала, ведь он даже осмелился говорить в защиту Сталина: «Когда наша недалекая либеральная то ли элита, то ли шарашка, злобно ненавидящая Сталина, требовала, чтобы в юбилейные дни 65-летия Победы и духа Иосифа Виссарионовича нигде не было, не говоря уж о портретах вождя, она добилась этим только того, что и духа, и портретов будет гораздо больше, чем если бы она так нахально не выставляла свои ультиматумы фронтовикам да и всем нам. И правильно: не лезьте в душу народную. Она вам неподвластна. Пора бы это понять».

Однако в либеральном лагере начался гон. Распутин знал, на что шел, и ничего не боялся: тут-то как раз сибирская кровь сказалась. Не то чтобы всеобщая ненависть его окрыляла, как это случается с политиками, бойцами, вождями. Распутин к этой людской породе никогда не принадлежал, хотя именно таким его хотели и хотят видеть. Он оставался художником, слишком хорошо предчувствующим несчастье – и общее, и свое личное…

В 2014 году Распутин выразил поддержку президенту Путину в отношении действий России по Крыму и Украине, и вместе с другими деятелями искусств подписал соответствующее обращение.

Апофеозом деятельности «позднего» Распутина стало требование уголовного наказания для участниц «Pussy Riot». Хочется остановиться на этом нашумевшем событии подробнее.

О кощунственной выходке, произошедшей 21 февраля в Храме Христа Спасителя, знает, наверное, вся Россия. Телевидение, радио, пресса и интернет-ресурсы постарались донести информацию о происшедшем на свой лад. На самом деле в хулиганской акции принимали участие пять женщин. На амвоне у Царских врат, женщины сбросили с себя верхнюю одежду, натянули на лица маски и стали исполнять непристойные танцы: задирать ноги, как-будто отплясывая канкан, махать кулаками, изображая удары противнику, пародировать крестное знамение и поклоны. При этом все пятеро продолжали выкрикивать нецензурную брань в адрес Господа и Богородицы. Никаких политических выкриков, типа «Богородица, прогони Путина!» не было. Это было придумано позднее, чтобы представить происшедшее как политическую акцию. Дескать, девушки выражали политический протест, и за это сажать нельзя.

3 марта 2012 года были арестованы предполагаемые участницы группы Надежда Толоконникова и Мария Алёхина, а 16 марта – Екатерина Самуцевич.

В ходе суда на потерпевших, которыми считали сбя присутствующие в храме верующие люди, производилось беспрецендентное давление. Пресса искажала информацию, раздут либеральный ажиотаж вокруг этого дела. Защитники хулиганок стояли у здания суда с оскорбительными плакатами. Православных называют стадом. Стоит толпа, 30—50 человек с видеокамерами, которые, как автоматы, направлены на идущих в суд. Потерпевшие входят в зал буквально под конвоем прессы. Каждый взмах ресниц, каждый жест может быть заснят и затем осмеян. В зале суда также звучали оскорбления в их адрес. Потерпевшие обратили внимание суда на то, что идет массовая атака на общественное сознание.

17 августа 2012 года судьёй Хамовнического районного суда города Москвы Мариной Сыровой был оглашён приговор трём обвиняемым участницам группы. Надежда Толоконникова, Мария Алёхина и Екатерина Самуцевич были приговорены к двум годам колонии общего режима. Приговор был обжалован в Мосгорсуде в кассационном порядке. Вынесение этого обвинительного приговора стало беспрецедентным по мировому резонансу российским событием последних лет. Европа и США подняли крик на весь мир!!! О деле Pussy Riot написали 86% мировых СМИ. Все требовали освобождения хулиганок.

12 сентября 2012 года Дмитрий Анатольевич Медведев, в то время – председатель Правительства Российской Федерации, дрогнул и заявил о том, что с его точки зрения наказание осуждённым должно быть условным. Однако Президент РФ Владимир Путин не поддался давлению и публично одобрил вынесенный в августе приговор к реальному сроку лишения свободы. Но естественно, что правозащитная организация «Международная амнистия» признала арестованных «узницами совести».

Так вот Распутин в ходе следствия требовал не милосердия и смягчения наказания для этих хулиганок, а его ужесточения! На подобное из авторов с высоким реноме раньше отваживался только Михаил Шолохов в своей речи по поводу Синявского и Даниэля.

Это было очень смелым и принципиальным поступком, ведь одновременно на сайте «Эхо Москвы» было опубликовано открытое письмо в защиту панк-группы Pussy Riot. Свои подписи под письмом поставило более ста видных деятелей культуры: «Мы считаем, что действия Pussy Riot не являются уголовным преступлением. Мы полагаем, что уголовное дело против Pussy Riot компрометирует российскую судебную систему и подрывает доверие к институтам власти в целом. Мы не видим законных оснований и практического смысла дальнейшей изоляции от общества этих молодых женщин, не представляющих никакой реальной опасности. Мы убеждены, что необходимо освободить из-под стражи Надежду Толоконникову, Марию Алехину и Екатерину Самуцевич и прекратить их дело или переквалифицировать его из уголовного в административное».

Под письмом подписалось 103 человека. В нем фигурируют всем известные либералы – Олег Басилашвили, Чулпан Хаматова, Эльдар Рязанов, Евгений Миронов, Лия Ахеджакова, Михаил Жванецкий, Сергей Юрский, его жена Наталья Тенякова, Игорь Кваша, Алексей Герман, Роман Виктюк, Марк Захаров, Андрей Кончаловский, режиссер, Андрей Макаревич, Серебренников, Валерий Меладзе, Федор Бондарчук, Эммануил Виторган и его Максим Виторган, Иосиф Райхельгауз, Людмила Улицкая, Ефим Шифрин, Николай Цискаридзе, Дарья Мороз, Константин Богомолов, Дмитрий Быков, Виктор Шендерович, Борис Гребенщиков, Диана Арбенина, Юрий Шевчук и др. Обращает внимание то, что теперь многие из этих деятелей стали критиками СВО, ярыми защитники Украины и перебежчиками, в большинстве своем обосновавшимися в Израиле..

Так вот Распутин открыто клеймил позором тех деятелей культуры, которые вдруг ослепли и не увидели в действиях этих пособниц дьявола и хулиганок состава преступления.

Счастливая личная жизнь Распутина закончилась страшным летом 2006-го, когда в аэропорту Иркутска потерпел крушение аэробус, на борту которого была дочь писателя – Мария. Она сгорела 9 июля 2006;года в объятом пламенем самолёте на глазах у всего города в аэропорту Иркутска. Погибла вместе со 125 пассажирами этого трагического рейса молодая прекрасная женщина, талантливый музыкант Мария Валентиновна Распутина. Она прилетела в город, где родилась, на гастроли, и по всем улицам нарядные афиши приглашали земляков на концерт талантливой органистки, выпускницы Московской консерватории. В аэропорту её встречала мама, трагедия вершилась у неё на глазах…

Супругам удалось справиться с утратой, но здоровье их сильно пошатнулось. В 2012-м умерла жена писателя – Светлана. Теперь его смыслом жизни стали сын и внучка Тоня.

Валентин Распутин прожил без жены всего три года. Перед самой смертью он впал в кому, и умер 14 марта 2015-го. Он не дожил до своего 78-го дня рождения несколько часов. Согласно часовому поясу в его родном селе, там уже наступило 15-е число, поэтому земляки считают, что он умер в собственный день рождения.

Лучшее, что было сказано про Распутина и про писателей-деревенщиков вообще, произнёс Александр Исаевич Солженицын, когда вручал Распутину свою литературную премию. Солженицын говорил о том, что писателей-деревенщиков правильнее было бы назвать «нравственниками». Потому что их объединяло внимание к нравственным проблемам. Они писали не советские и не антисоветские произведения – они писали так, как будто бы ни советской идеологии, ни соцреализма. Они понимали, что проблема-то не в том, советский ты или антисоветский – к 1980-м гг. это деление уже утратило актуальность. Проблема была в том, кем стал русский человек того времени. И Распутин, безусловно, имел в этой теме свой взгляд и свои высоты.

И последним, о ком мне хотелось бы написать- это о русском патриоте, редакторе газеты «День» и «Завтра», журналисте, писателе и общественном деятеле Александре Проханове. А отличие от всех замечательных, выдающихся деятелей 20-го столетия, о которых я смогла упомянуть в этой книге, и которые ушли уже в мир иной, Александр Проханов – наш современник. Ему в феврале 2023 года исполнилось 85 лет, но он продолжает занимать активную жизненную позицию, давать интервью, писать статьи и романы. Дай Бог ему здоровья и еще много лет жизни.

Проханов так говорил о себе и своей судьбе: «Я себя ощущаю в этом мире, как разведчик, которого Бог послал на задание. Я должен пройти по всем кругам жизни, испытать рай и ад на земле. Я очень много повидал на своем веку. Я принимал роды, я видел расстрелы в Афганистане, запуски космических кораблей и ядерные взрывы на полигоне. Я испытал боль ревности и счастье любви. Я честно выполняю свое задание и не щажу себя. Я всегда иду туда, где могу приобрести зерна нового опыта. Когда меня не станет, я покажу Богу все эти зерна, потому что никогда не собирал труху и не отсиживался в теплом местечке».

Александр Андреевич Проханов родился 26 февраля 1938 года в Тбилиси. Он – выходец из старинного и знатного рода русских молокан, которых еще Екатерина Великая сослала в Закавказье. Его дед И. С. Проханов – известный религиозный деятель, публицист начала ХХ в. Еще при царизме предки писателя, спасаясь от религиозных гонений, бежали в Закавказье. Родители хотели, чтобы их сын появился на свет в родовом доме, принадлежавшем прадеду Титу Алексеевичу Фефелову и уехали туда перед родами. А через пару недель вернулись обратно в Москву, где жили постоянно, уже с новорожденным сыном.

После школы Александр поступил в Московский авиационный институт им. Орджоникидзе, который окончил в 1960 году. Еще в институте начал писать стихи, а затем и прозу. Несколько лет проработал инженером-ракетчиком. Создавал противотанковые снаряды. Уже тогда его жизнь делилась надвое: с одной стороны – увлечение космосом, высокими технологиями, военными операциями; с другой – прекрасное знание русского фольклора, древних русских песен и плачей XVI—XVII вв. Он увлекся путешествиями по русскому Северу, а затем и вообще резко поменял жизнь. Бросил свою любимую оборонку. Уехал работать лесником сначала в Карелию, а затем в Подмосковье. Стал активно печататься в «Литературной газете», в «Сельской молодежи».

В 1967 году в газете «Литературная Россия» был опубликован рассказ Проханова «Свадьба». Рассказ увидел Юрий Трифонов, отметивший талант молодого прозаика. Он не только пригласил Проханова на встречу, но и помог ему издать первую книгу – «Иду в путь мой», посвященную русской деревне и ее людям. Книга вышла в 1971 году с предисловием Трифонова, в котором он отметил патриотизм молодого писателя: «Тема России, народа русского для Проханова не дань моде и не выгодное предприятие, а часть души». Друзья и соратники Проханова отмечают одну его важную черту характера – он до конца верен дружбе, не умеет предавать друзей, даже когда расходится с ними во взглядах.

В конце 60-х гг. Александр Проханов стал корреспондентом «Литературной газеты». В 1975 году вышел в свет его первый роман «Кочующая роза», в основу которого легли впечатления писателя от поездок по Сибири, Дальнему Востоку и Средней Азии. Его журналистская звезда взлетела после очерков с острова Даманский. В 1969 году он стал единственным корреспондентом, оказавшимся в центре российско-китайского конфликта и детально описавшим его в своих репортажах. Его очерки о событиях на Даманском в «Литературной газете» читала вся страна.

С той поры на протяжении двух десятков лет именно от «Литературной газеты» Проханов объездил практически все «горячие точки» планеты. Побывал везде, где хоть в какой-то мере были задействованы советские военные специалисты: в Никарагуа, в Анголе, в Эфиопии, в Кампучии. Увешанный гранатами и автоматом, он переправлялся по рекам Латинской Америки. Перекрашенного в негра, чтобы не засекли вертолетчики, его брали с собой в партизанские рейды в Анголе. Белые заложники ценились обеими сторонами, и поэтому привычна была маскировка. Он не раз ходил с воинскими колоннами через знаменитый перевал Саланг и одним из первых оказался вместе с войсками в освобожденном от полпотовцев Пномпене.

И, наконец, Афганистан, где он пробыл в целом более года. Александр Проханов прошел самыми опасными маршрутами, участвовал в боевых операциях. Афганцы рассказывали, как в Кандагаре Проханов с фотоаппаратом бежал вместе с десантниками в ту самую «зеленку», откуда стреляли, где многих ждала смерть.

В начале 1980-х, появляются в печати его рассказы на афганскую тему – «Седой солдат», «Мусульманская свадьба», «Кандагар». В 1982 году журнал «Роман-газета» опубликовал роман «Дерево в центре Кабула», открывший афганский цикл в отечественной литературе. Извилистые перипетии афганской революции излагались увлекательно и подробно, взглядом очевидца. Удивительно, но когда к творчеству Проханова обращаются правдивые рецензенты, даже из враждующего лагеря, то наряду с критикой всегда звучит признание его таланта, пусть и сквозь зубы.

Впоследствии в 1980-х писатель еще не раз возвращался к военной тематике – романы «В островах охотник..», «Африканист», «И вот приходит ветер», «Рисунки баталиста» стали событием для любителей военно-политической литературы. Политическая тетралогия, возникшая в результате поездок в Афганистан, Кампучию, Мозамбик, Никарагуа. Горящие сады планеты, горящие сады в душе автора. «У меня одна командировка следует за другой, одна вещь сразу за предыдущей, и все они вопят, кричат – им больно, им некогда. И я не могу ждать. То, что я видел, не может не потрясти человека».

Ремесло военного корреспондента, подзабытое за годы после Великой Отечественной, благодаря Проханову вновь получило почетный статус. Журналистские командировки стали для него бесценным источником литературного материала. Бесстрашие русского солдата, победы русского оружия и величие России стали для него основной темой. Книги Александра Проханова стали выдающимся образцом жанра: яркий, образный язык и напряженный сюжет не отпускают читателя до самого конца.

Вот метод творческой работы Проханова-журналиста: когда он приехал в Чернобыль, он познал это бедствие на трех уровнях. Он летал вместе с вертолетчиками, сбрасывавшими песок на реактор. Он прошел с шахтерами по туннелям под реактором. Он вместе с мальчишками-солдатами прошел путь к реактору и по земле. Кто еще из журналистов может рассказать о таком изучении события? И с учетом того, что в Чернобыль Проханов прилетел сразу после возвращения из Никарагуа, где в партизанских джунглях подхватил малярию..

Романы Александра Проханова конца советского периода – это романы-исповеди одного человека о целом мире, это моментальные снимки нашего времени, сфотографированные честным и объективным художником. Рассказывая о мире, он рассказывает и о себе. Его исповедь перемежается с репортажем. Однако он не позволяет информации, какой насыщены романы, замыкаться на самой себе.

Проханов принят в Союз писателей СССР в 1972 году. С 1985 года – секретарь правления Союза писателей России. С 1989 года на короткий период стал главным редактором журнала «Советская литература». С декабря 1990 года – главный редактор газеты «День». Газета была задумана как орган Союза писателей, еженедельная литературная газета, но в силу надвигающихся событий стала одним из центров русского национального сопротивления.

А в постсоветское время командировки в Приднестровье, Чечню, Донбасс. В 90-е годы А. Проханов вместе с журналистами газеты «День» и близким другом И. Шафаревичем поехали в Приднестровье. Они находились в сырых окопах вместе с казаками, в расположении батальона «Днестр». Он позднее вспоминал: «Мы шли по дамбе Дубоссарской плотины, а с противоположной стороны Днестра смотрели на нас в свои окуляры румынские снайперы».

В Чечню Проханов приезжал несколько раз, об этой войне написана его книга «Чеченский блюз». В 2014 году Проханов едет в Донбасс, где встречается с премьер-министром Донецкой Народной республики Александром Захарченко. Одним из первых Проханов призвал Россию защитить людей Донбасса, приветствовал присоединение Крыма, назвав его «крымским чудом», «венчанием Крыма и России».

Главная идея у Александра Проханова – это идея государства. Все его герои – государственники. Вот почему он закономерно разминулся с писателями-шестидесятниками, типа Е. Евтушенко или В. Аксенова и почему с еще большей неизбежностью сблизился с традиционалистами-почвенниками, с лидерами деревенской прозы – В. Беловым и В. Распутиным. С разных эстетических сторон они пришли к единому этическому выводу – спасти русский народ ныне и во веки веков может только мощное, созидающее государство. Его можно сравнить с Николаем Гумилевым, который даже сидя в большевистской тюрьме, думал о великой России и приветствовал поход Красной армии на Иран.

Проханов при всей своей идеологичности никогда не вступал в партию. По сути своей он антимарксист. Но его друзья и соратники всегда были уверены в том, что как государственник он верно служил и будет служить государственным интересам России. Таким же он был бы и сто лет назад, служа Государю Императору, таким будет и в будущем, при любой власти – если эта власть будет стремиться к созданию великой России, будет верно служить национальным интересам России – будь то монарх, президент или еще кто. Он не боится ни смешанной экономики, ни предпринимательства, ни народного капитализма, ни государственной собственности. В этом смысле он не идеолог, не политик и больший плюралист, чем все нынешние демократы.

Уже в ранние годы творчества Проханов был законченным государственником, что применительно к России и русскому народу обязательно обозначает и имперское сознание. Он романтизировал свое государство, находя в нем место всем народам, всем религиям, всем обычаям. Всегда стоял за подчинение наднациональным ценностям, отсутствие национального эгоизма в любой форме, что означает отсутствие любых расовых комплексов.

И поэтому распад СССР стал для Проханова огромной трагедией. Впрочем, послушаем его самого: «Распад СССР – это и скорбное расступание земель, и бешенство пучин, это наползающие враждебные континенты, сламывающие хребет Евразии. Будто тектонические могильные створки хотят сомкнуться над шестой частью суши. Мы переживаем геополитическую трагедию. Мы – опрокинутая, побеждаемая, плененная цивилизация, попавшая в петли, раскинутые цивилизацией чужой, совращенная манками, уготовленными над волчьей ямой».

Предчувствую надвигающиеся трагические события, ведущие к развалу СССР, именно А. Проханов в 1991 году написал свое знаменитое «Слово к народу», ставшее идеологическим манифестом ГКЧП. Частично текст этого обращения я уже приводила в главе о деревенщиках. «Слово..» было опубликовано 23 июля в «Советской России», и затем в газете «День». Статья появилась за месяц до путча и, по мнению «серого кардинала» перестройки Александра Яковлева, явилось «по сути идеологической программой августовских мятежников».

После провала августовского путча Союз писателей СССР отстранил Проханова от редактирования газеты «День», а письмо было признано «позорным». О ГКЧП Проханов написал роман «Последний солдат Империи». В первом варианте этого романа он, как и другие патриоты прославлял членов ГКЧП как героев, как людей, пошедших на великие жертвы во имя державы. Это была идеализация последних лидеров советской державы, которую можно было оправдать их страданиями, их содержанием в тюрьме. А. Проханов переписывался с ними, встречался после выхода из тюрьмы.

Однако позднее Проханов переписал первоначальный вариант романа и поразил своих читателей иным, нетрадиционным для патриотов подходом к ГКЧП. Теперь Проханов отзывался о них так: «И все ГКЧПисты, многие из которых были моими друзьями, это люди уходящие. Это не клубни, это ботва. Меня это страшно разочаровало. Тем более, что я был разочарован во всех институтах советских, включая армию, в которой я служил всю свою жизнь и шел с русскими войсками. Эта армия трусливо убежала из Москвы, бросила на произвол свое государство. И госбезопасность, которая, по существу была инициатором перестройки и создала эти ужасные условия. Когда распался Варшавский договор, она объединила Германию, создала народные фронты в СССР и под эгидой Крючкова вошла в ГКЧП и не выполнила свое предназначение. Они не арестовали Ельцина и дали ему возможность влезть на танк и провозгласить свой ельцинизм». В последнем варианте романа читатель встречает вместо полулегендарных героев откровенных пораженцев, имевших всю полноту власти, могучую армию, МВД, прекрасные спецслужбы, многочисленный партийный аппарат, и за три дня все пустивших по ветру, слабаков, сдавшихся кучке негодяев, не пожелавших принять последнее сражение, пасть или победить.

В лихие 90-е издаваемая Прохановым газета «День» открыто выступила против Ельцина и его либеральных, губительных реформ. Я хорошо помню это время, вся пресса, радио, телевидение дружно поддерживала ельцинский режим, а растерянный народ бедствовал и чувствовал себя все хуже. И только газеты «День» и «Советская Россия» отваживались говорить правду и выступали против разрушительной политики. Но эти газеты достать было трудно – в обычных киосках они не продавались. Помню, как мы специально ехали к Гостиному Двору в Питере, чтобы их купить. Между колоннами стояла какая-нибудь потрепанная фигурка у наспех сооруженного прилавка и за копейки продавала патриотические издания. Нас это не смущало, ведь мы тоже были жертвами лихих 90-х и еле-еле сводили концы с концами. Наш прекрасный, академический НИИ практически развалился, работа встала, зарплаты сотрудникам выдавать прекратили. Выживали, кто как мог, научные сотрудники стояли у метро и торговали – кто тушенкой, кто сгущенкой. Мы расхватывали газеты, пока не подошел ОМОН и не прикрыл нашу патриотическую лавочку. Это была единственная возможность узнать о текущих событиях из публикаций единомышленников. И еще с огромной благодарностью вспоминаю я телевизионную программу «60 секунд» А. Невзорова.

Помню, как все мы отчаянно переживали в сентябре-октябре 1993 года, ведь в Москве происходило что-то невероятное, неестественное и абсолютно противозаконное. Я не могла туда поехать, моей дочурке было всего несколько месяцев. Но вырвалась к поезду, к моменту отправления в Москву питерцев-добровольцев для защиты Белого дома и передала им все мои сбережения. Конечно, сумма была небольшая, почти все мы тогда нищенствовали, но главным было огромное желание хоть чем-то помочь.

Кровавые октябрьские события 1993 года в Москве стали следствием конституционного кризиса 1992. Итогом противостояния ельцинской команды управленцев и депутатов Верховного совета РФ стали две попытки импичмента Ельцину в парламенте. Первый раз депутаты попытались отрешить президента от должности в марте 1993 года, второй раз – 21 сентября 1993, так депутаты отреагировали на противозаконный ельцинский указ №1400 о роспуске Съезда народных депутатов и Верховного Совета Российской Федерации. Тогда здание Дома Советов окружила милиция и ОМОН. Вплоть до 2 октября ситуация вокруг Дома Советов накалялась, с конца сентября к Белому дому со всей России стекались защитники, и вскоре все перешло в кровопролитие.

«Утром я поехал в Кремль. Ощущение беспокойства не покидало меня всю ночь. Белый дом, хоть и окруженный милицией, ОМОН-ом, все равно представлял страшную угрозу Москве. Я принял решение. О нем не знает никто. Больше такого парламента у России не будет», – писал Борис Ельцин в своих мемуарах.

Первые выстрелы прозвучали 3 октября на Новом Арбате, где протестующие после митинга решили прорваться к Дому Советов и мэрии Москвы, им удалось смять оцепление. По приказу Ельцина, сотрудники милиции и ОМОН открыли по демонстрантам беспорядочный огонь из пистолетов и автоматов. Поверх голов стрелял крупнокалиберный пулемет БТР. Среди митингующих появились пострадавшие. Также были убиты два сотрудника милиции. Последующее заключение комиссии Госдумы сделало вывод, что они погибли от выстрелов своих сослуживцев.

На помощь митингующим от Дома Советов пришла группа вооруженных автоматами активистов. Завязалась стрельба. Ельцин объявил в Москве чрезвычайное положение. В столицу были введены внутренние войска.

Протестующие пошли к Останкино, чтобы потребовать прямого эфира, в котором им было отказано. При штурме телецентра завязалась новая кровавая перестрелка. В результате уже к девяти вечера протестующие отступили к Дому Советов.

Ночью 4 октября Ельцин отдал приказ на штурм Дома Советов. Утром у Дома Советов завязался бой, по парламенту вели огонь несколько БМП, БТР и танки. Работали правительственные и иностранные снайперы, которые стреляли и в защитников и в войска, специально накаляя обстановку. То есть происходило примерно то же самое что в 2014 году в Киеве. Защитники Белого дома начали покидать горящее здание.

А вот отзыв одного из свидетеля события, военного эксперта: «3—4 октября – это время Ельцина и звериного типа либералов, которые за власть, в отличие от Горбачёва, держались так, что они не только умыли бы кровью Москву, а пошли бы вообще до конца. И конечно, сейчас, спустя годы, я понимаю, что и защитники Белого дома, и депутаты – все они были обречены, потому что все они изначально не понимали, с кем имеют дело, они жили иллюзиями начала 90-х, что люди, вышедшие на улицы, могут что-то решить, как это было с коммунистами в 1991-м. А здесь пришли уже совершенно другие звери, которые держались намертво, потому что они понимали, что с ними будет, если они проиграют».

По его мнению, «в 1993 году люди выходили не за СССР, но все видели, куда катится страна, все понимали, что вместо демократии и свободы пришло воровство олигархии, полное беззаконие и нищета. И все вышли как раз не „за“, а „против“. Люди вышли против Ельцина, против этого режима».

Александр Проханов был одним из защитников Белого дома. Он вспоминал: «Разгром оппозиции в 1993 году у Дома Советов оказался катастрофическим. „Завалили“ практически все организации, которые в ту пору существовали. Арестовали всех лидеров. Была сломлена воля как оппозиционных движений, так и народа в целом. Танковые выстрелы по Белому дому загнали свои болванки в подкорку людей. Казалось, что либералы торжествовали, что чудовищный факел, который они зажгли в центре Москвы, – это символ их победы».

Газету «День» запрещали 3 раза, но окончательный ее разгром состоялся в октябре 1993 года. Тогда здание редакции было захвачено автоматчиками, а вся техника редакции разгромлена и уничтожена. Под угрозой ареста в октябре 1993 года Проханов ушел в леса, где скрывался у своего друга В. Личутина вместе с В. Бондаренко и Е. Нефедовым. Там же было принято решение выпускать новую газету. Ее назвали «Завтра». Газета стала ведущим органом патриотической оппозиции, в ее редколлегию вошли В. Распутин, Т. Глушкова, В. Клыков, И. Шафаревич. С. Куняев и др.

Об октябрьских событиях Проханов написал роман «Красно-коричневый». Это не только хроника, летопись, икона нашего времени, роман стал на долгие годы вперед нашим оружием, знаком Победы. Роман замечательный, всем надо его прочитать. Он рассказывает о полковнике спецназа в отставке, попавшем в Москву в самое смутное время 1993 года, и присоединившемся к русскому сопротивлению. Сражавшийся и погибший, герой как бы канонизирован прохановским романом. А с ним, вымышленным художественным образом, канонизированы и все реальные погибшие герои октября 1993 года, к каким бы течениям патриотической оппозиции они ни принадлежали. Это произведение напомнило мне романы о первой мировой войне Эрих Мария Ремарка. В нем тоже много лирических и трогательных страниц, хотя, в целом, он более мужественный и героический.

Ведь и по моей судьбе октябрьские события проехали тяжелым катком, погибли близкие мне люди, а я оказалась за границей. Но я поклялась, что когда-нибудь об этом обязательно напишу, и в 2017 году вышла моя книга «Лихолетье» о расстреле Белого Дома..

Под аккомпанемент танковых выстрелов спешно была принята либеральная Конституция, состоялись первые выборы в Госдуму, на которых либералы же должны были победить. Однако Госдума оказалась в итоге патриотической. Это был феномен, который всех поразил. Почему кровь, страх, ненависть, доминировавшие в политике, культуре, СМИ, не привели к победе либералов на тех первых выборах?

В 85-летний юбилей А.А.Проханова в 2023 году многие журналисты пришли его поздравить и воспользовались возможностью взять у писателя интервью. Вот его ответ на вопрос о значении государственности для русского народа:

"Государство для русского народа является высшей ценностью. Есть государство – есть народ, есть его исторический путь, его историческое творчество. Нет государства – и исчезает народ, исчезает само историческое время, а то, что недавно было великой Россией, превращается в чудовищные руины. И в великих потрясениях разверзается русский ад, время останавливается, появляется антивремя, и слово «Россия» вымарывается из истории. В конце XX века народ искусился на посулы хитроумных лукавцев и отказался от своего государства. И великая цивилизация, которую народ созидал в мучениях, в кровавых трудах, в несметных жертвах, эта цивилизация пала, и великие потрясения испепелили Россию. Но в который раз повторилось пасхальное чудо русской истории, и страна обрела государство. И оно, зыбкое, хрупкое, исполненное несовершенства, подняло народ из праха, повело его от великих потрясений к величию. Сегодняшняя Россия движется от великих потрясений к величию. Это движение происходит в муках, в крови, в слезах, в грохоте войны. И это движение, согласно законам русской истории, неодолимо".

Вот и прожили мы вместе с моими читателями век 20-й в русской истории. Бурный, непредсказуемый, трагический.. Прошла наша страна за эти сто лет три разных стадии, три исторических периода, побывала в обличии трех разных государств.

Нам уже трудно представить себе как жили наши предки в начале века, в царской России. Но все-таки сквозь все черные краски, которыми был вымазан тот период революционерами-большевиками, проступает Россия истинная – богатая, великая и прекрасная. Огромная империя, занимающая 2/3 части Евразии, в которую входило множество народов, которые несмотря на разность происхождения и религии составили единую неделимую общность. Основное население составляли крестьяне, и им принадлежала 90% пахотных земель; бурно развивалась промышленность, ведь по темпам развития Россия стояла на первом месте в мире; русская культура славилась во всем мире и до сей поры выше ее нет. Лев Толстой уже в наше время был признан величайшим писателем мира!

Удивительно, но сумел император Николай II решить и проблему с недородами. Ведь в обширной крестьянской стране непогода, то есть весенние заморозки или летняя засуха закономерно вызывали падение урожая (недород) и голод. Так вот впервые за столетия крупный недород 1911 года страна практически не заметила. А в последние 6 лет царствования, несмотря на войну, о таком явлении как голод Россия и вовсе забыла, пользуясь продовольственным изобилием тогда, когда Германия подъедала последние ресурсы.

При двух последних государях и под личным попечением Николая II был осуществлен грандиозный проект Транссибирской магистрали, построенной усилиями русских инженеров и свободных рабочих. Для его оценки достаточно сказать, что из трёх грандиозных трансконтинентальных проектов той эпохи – британской трансафриканской дороги Каир – Кейптаун, германской Багдадской железной дороги и русского Транссиба – своевременно и в полном объёме был осуществлён только этот русский проект.

В кратчайшие сроки под управлением Николая II была построена по болотам Карелии и мерзлоте Заполярья Мурманская железная дорога, не успевшая из-за революции сыграть роль в Первой мировой войне, зато сыгравшая огромную роль во Второй (именно ради неё гибнут в бою с диверсантами героические девушки из «А зори здесь тихие»).

Крупные советские железнодорожные проекты были либо достройкой царских проектов, как Турксиб или БАМ, или так и не были достроены, как сталинская «трансполярная магистраль», которую в конечном итоге забросили, несмотря на похороненных у её насыпей десятков тысяч зеков.

Одной из наиболее известных мер сталинской эпохи всегда казался Сталинский План преобразования природы, то есть создание системы степных лесополос от засухи. Однако этот план был лишь расширением на весь южный СССР Лесополосы Генко – созданной в 1886—1903 гг. Нестором Карловичем Генко, преобразившей самарские, царицынские и воронежские степи.

Для того чтобы создавать иллюзию отсталости, грязи и нищеты, из которой вывели Россию Ленин и Сталин, коммунистической пропаганде приходилось безбожно лгать на николаевскую эпоху, преуменьшая или замалчивая её достижения. Сколько пафосных слов было сказано в советской пропаганде на тему царской России «от сохи», и что только Ильич превратил Россию в «тракторную» державу. Однако умолчали о том, что ещё в 1903 году Яков Васильевич Мамин изобретает свой первый двигатель на тяжёлом топливе – русский дизель, а в 1911 году создает трактор собственной конструкции «Русский трактор-2» (уже не 1, а 2) и на Балаковском заводе (ныне носит имя его и его расстрелянного в 1938-м брата) начинает его производство, построив до революции больше ста тракторов. К 1917 году уже десяток заводов в России развернули строительство тракторов отечественной или импортной конструкции. Россия в тракторостроении шла почти наравне с лидерами отрасли – американцами.

«Николаевская» Россия в области индустриализации, научно-технического развития, общественной организации двигалась вперёд семимильными шагами. То тут, то там натыкаешься на ту или иную «соху императора Николая» – первый ледокол, построенный адмиралом Макаровым, на который впервые была осуществлена передача Поповым сигнала бедствия, первый тяжёлый самолёт-бомбардировщик, сконструированный Игорем Сикорским (пользовавшимся постоянной личной поддержкой царя), первый опыт полёта полярной авиации, первый авианосец…

Практически во всех отраслях индустриального развития Россия Николая II была лидером или дышала в затылок лидеру. Ни о каком отставании страны, да ещё и требовавшем революции, речи вести вообще не приходилось.

Особенно важно было в «николаевском рывке» то, что это был период нормального исторического развития страны без чрезвычайности и чрезвычаек. Оно было достигнутого за счёт умножения, а не растраты народных сил. Никогда ни на одном направлении большевизму, при всех чудовищных «мобилизационных» методах (голод, расстрелы, принудительный труд), в последующие эпохи не удалось достичь результатов, сравнимых с теми, которые получались при Николае 11 как бы «сами собой».

Во время Первой мировой войны император уделял ежедневное внимание улучшению снабжения русской армии, его неустанным попечением были преодолены снарядный и орудийный голод, внедрены противогазы. Не было никакого сомнения в том, что Россия в 1917 году вместе с союзниками стояла на пороге победы, когда русская власть получила подлый удар изнутри, в конечном счёте приведший к установлению диктатуры коммунистической секты во главе с Лениным, подрабатывавшим германским шпионажем. Невозможно было себе представить, чтобы в Первую мировую могли случиться такие события, как блокада немцами города на Неве или необходимость оборонять от них Москву.

Жизнь в стране радикально изменилась после захвата власти большевиками в 1917 году. Теперь это была совсем другая страна – голодная, холодная, нищая и кровавая. Ленин проводил исторический эксперимент: пролетарскую революцию в крестьянской стране. И России отводилась роль первого звена в кровавой цепи, за ней должны были последовать революции в других странах, то есть планировался переворот во всей мировой системе. И естественно, что большевиков-революционеров абсолютно не заботила судьба и жизнь завоеванного русского народа, его можно и нужно было в основном истребить, особенно тех, кто пытался сопротивляться или же представлял угрозу их диктатуре.

Ленин быстро развалил великую русскую империю и развязал в стране гражданскую войну. Казалось совершенно немыслимым представить, что всего за тридцать лет революции большевики сумеют организовать три голода в самом точном смысле слова – с многомиллионными смертями взрослых людей, причем голод 1932—1933 годов невозможно будет списать ни на какую засуху или войну. Миллионы людей умерли в мирное время и при обилии дождей.

В 1922 году Ленин тяжело заболел и уединился в Горках. Сталин, который во многом не соглашался с политикой Ленина, как нарком по делам национальностей, стремился восстановить разрушенную империю. Причем согласно предложению Сталина, все завоеванные и вновь образованные республики должны были войти в состав РСФСР. Однако Ленин резко воспротивился этому. Он написал из Горок разгромное письмо, в котором обозвал сторонников Сталина русскими шовинистами. Ленину возражать не решились, и в результате образовался союз независимых республик, или Советский Союз.

После смерти Ленина в 1924 году началась интенсивная внутрипартийная борьба за власть. Верх одержал Сталин, и к 1927 году установилась его единоличная диктатура. Сталин начал восстанавливать и отстраивать тотально разрушенную большевиками страну. Надо было срочно восстанавливать промышленность и сельское хозяйство. Сталин стал проводить курс на ускоренную индустриализацию и коллективизацию. Причем действовал он большевистскими методами, очень жестоко, и люди были для него, во многом, расходным материалом.

Однако как образованный человек, закончивший семинарию, он понимал, что душа не только неотделима от тела, но и может иметь над ним большую власть. И особенно это верно в отношении русского человека. Ведь русский человек, как никакой другой, склонен к идеализму и может идти на огромные жертвы ради высшей благородной цели. Об этом писал еще Федор Достоевский и Сталин, наверняка, труды русского классика изучил, ведь он был человеком образованным и начитанным. И действовал очень умно, можно сказать иезуитскими методами. Ему нужно было преодолеть внутреннее сопротивление русских людей, настрадавшихся от немыслимого ленинского террора.

И Иосиф Сталин стал бороться за душу русского человека. Коммунистическое воспитание русских людей проводилось с детства, с начала сознательного возраста. С 10 лет детей подвергали обработке в пионерской организации, с 16 лет – в комсомольской организации. Ну, а потом самых достойных принимали в ряды коммунистической партии. И, конечно, в обязательном порядке вовлекали в партию людей на руководящих постах и служащих советской армии. И этой стальной нитью связывали людей с детства до конца жизни.

И люди шли на огромные жертвы с песнями и плясками. Работали по 14 часов в день и не жаловались, ведь они «строили коммунизм»! Жили в трущобах и чувствовали себя счастливыми, ведь это были «временные трудности на пути к светлому будущему». На первый план выходили высокие идеи, вера в коммунизм, в истинность указанного пути. И это высокое душевное состояние овладевало русскими людьми и заставляло их не замечать повседневных трудностей и лишений. В этом причина светлых воспоминаний многих простых людей о сталинских временах. И в этом же причина победы русского народа под руководством Сталина в Великой Отечественной войне.

Надо заметить, что в Великую Отечественную войну ярко сказался индустриально-технический задел царского времени. Во Второй мировой, которая могла бы и не начаться, не помешай революционеры царю победить в первой, «царский» фактор помогал победе Красной армии постоянно. Приморские города Ленинград и Севастополь держались благодаря артиллерийскому огню «царских» фортов береговой обороны – «Красной горки» на севере и 31-й и 35-й батарей на юге. Ленинград ещё и защищали орудия царских линкоров.

Общепризнано, что одним из советских военных козырей был танк Т-34. «Если бы советская власть не провела индустриализацию, такие танки не были бы возможны» – кричали советские пропагандисты. Однако вот загвоздка, Т-34 был разработан в КБ на Харьковском паровозостроительном заводе, основанном в 1896 году, аккурат при царе Николае, и за два десятилетия дореволюционной истории ставшем одним из опорных предприятий российского ВПК с колоссальным технологическим опытом и выучкой кадров. И тут «кувалда социализма» на поверку оказалась «сохой царя Николая».

Победа 1945 года (одержанная в составе той же коалиции, в которой состояла Россия при царе и из которой её вывел Ленин) оказалась не демонстрацией преимуществ советского строя, а доказательством устойчивости и величия вечной России, огромный запас прочности которой был многократно усилен за эпоху Николая II.

Даже основы великого космического прорыва были заложены именно в царскую эпоху. Русская инженерная школа, выведшая нас в космос, создавалась до революции, а её кадры учились в «столыпинских» политехах. Другое дело, что не будь ужасов красного террора, её достижения могли быть ещё более впечатляющими. Вычисленная ещё в 1916 году Александром Шаргеем, студентом основанного Николаем II Петроградского политеха, «петля Кондратюка» стала основой «лунных трасс». Но всю свою подсоветскую жизнь царский офицер Шаргей вынужден был скрываться под фамилией Кондратюк, что, впрочем, не избавило его от арестов и репрессий, а его наследие помнили лишь единицы, как С. П. Королёв.

А сам Королёв, ученик Фридриха Цандера, опубликовавшего первые работы по освоению космического пространства ещё при царе, умер до срока из-за травм, причинённых ему следователями НКВД: сломанная челюсть помешала ввести дыхательную трубку в трахею при операции. Смерть генерального конструктора сорвала советскую лунную программу.

Многое изменилось после смерти Сталина. Новый правитель Хрущев развенчал Сталина, а вместе с тем и веру людей в коммунистические идеалы. И хоть он объявил о победе коммунизма к 1980 году, но никто ему уже не поверил. Уважения к нему не было никакого, ну что с него возьмешь, он же «хрущ» или «кукурузник». Хрущев потерял доверие и души русских людей, за которые так долго и упорно боролся Сталин. Народ теперь стал думать о материальных благах, и не хотел больше бесконечно жертвовать ради светлой, но такой далекой и нереальной идеи строительства коммунизма. И следующий властитель Брежнев ситуацию не смог существенно улучшить. Застой, предательство в самых высших сферах. Светлые идеи ушли, и на смену им пришли расчет и материализм. Так и привели теоретически Хрущев, а затем и Брежнев к развалу советской империи.

Ну, а формально завершили этот развал следующие правители Горбачев и Ельцин. И произошло это удивительно легко, ведь души русских людей уже были потеряны прежними правителями.

Империя развалилась, осталась Россия. Но слава богу, что хоть Россия не распалась, а ведь была очень близка к этому. И это произошло лишь благодаря приходу к власти Владимира Владимировича Путина. Все-таки, как много зависит от личности в истории, чтобы там не говорили об этом марксисты-ленинисты.

После большевистского переворота была подвергнута шельмованию, оклеветана и убита идея нормального, свободного от чрезвычайности, гуманного исторического развития России – без рабского труда, без массовых расстрелов, без взрыва церквей и сожжения усадеб, без диктата и идеологических проработок.

Атака на образ царя велась и ведётся одновременно с двух сторон. С одной стороны, мнимый «царь-тряпка», который всё развалил и упустил власть из рук, которому противопоставляется якобы эффективные Ленин и Сталин, убивавшие врагов подлинных и мнимых миллионами и потому власть удержавшие. С другой, одновременно с первым (при всей абсурдности) эксплуатируется миф о «Николае кровавом». Мол, последний русский царь был деспот и палач. И никакое управление на Руси, кроме деспотизма и палачества, невозможно, а кровавый террор большевизма был естественным продолжением русской государственности.

И то и другое – ложь. Николай II не был ни «тряпкой», ни «кровавым». Когда было необходимо, он действовал весьма решительно и требовал решительных мер от подчинённых. Но государь, выросший в самосознании Хозяина Земли Русской, главной миссией которого является забота о сбережении народа, не мог, конечно, действовать против своей земли теми же методами, которыми действовали революционеры. Он не мог учредить в стране режим постоянного чрезвычайного террора, доносительства, страха… За период, когда царскому правительству надо было отвечать на террор, развязанный революционерами, по приговорам военно-полевых судов был казнён 2981 человек. Это меньше, чем в СССР казнили в день в 1937—1938 годах. По числу казнённых на душу населения борющаяся с терроризмом царская Россия уступала… совершенно мирным Соединённым Штатам Америки.

Усилия императора Николая II были сосредоточены на мирном развитии страны, на её экономическом прогрессе, на внешней обороне, но не за счёт катастрофического понижения уровня жизни народа. Царь не хотел и не мог превращать государство в кровавый инструмент борьбы за власть. И этим воспользовались демоны революции, развязавшие войну на уничтожение против русской монархии, всячески старавшиеся подорвать доверие народа к государю и изолировать его от народа.

Многими именно эта гуманность, нормальность, не чрезвычайность, ставится сегодня императору в вину. Даже согласившись, что большая часть мифов о России и её царе – «отсталость», «поражение», «слабость», «неспособность» – это ложь, многие всё-таки обрушиваются на царя с претензиями в том, что он не боролся за власть любыми методами. Мол, если уверен в том, что прав, то великая цель оправдывает самые жёсткие средства. Если бы Николай II действовал как Ленин или Сталин, он бы не выпустил власти из рук. Фактически именно эта претензия становится сегодня главной, но звучит немного парадоксально: если бы царь был и впрямь хороший, он бы всех наших перевешал.

Именно в этом смысле громадный нравственный вызов императора Николая II современному историческому сознанию России. Готовы ли мы к нормальному, не чрезвычайному динамичному развитию? Имеем ли мы достаточный уровень гражданского сознания, чтобы хороший человек, не деспот, ответственно относящийся к своим обязанностям, но имеющий право и на слабости или ошибки, мог бы спокойно осуществлять руководство, не заливая страну кровью? Или же нам подходит только тиран, который за счёт громадных человеческих жертвоприношений держит страну в «ежовых рукавицах»?

Нужна ли нам власть, которая осуществляет реальные великие проекты, такие как Транссиб, ставший единственным действительно воплощённым в жизнь трансконтинентальным железнодорожным проектом той эпохи, или власть, которая, крича о великих достижениях, добивается высокой ценой посредственных результатов, для впечатления которыми требуется занижать уровень предшествующего развития страны.

Николай II это образ нормальной власти, которая может дать обществу нормальную жизнь без чрезвычайных методов. И когда большая часть нашего общества выбирает именно его, предпочитая тиранам-революционерам, находя именно в царе воплощение позитивной исторической фигуры, то мы видим формирование запроса на историческую нормальность, на развитие не ценой людоедства.

Но эта нормальность должна сопровождаться гражданской ответственностью самого общества. Как показала трагедия императора Николая II и его семьи, быть нормальным человеком во главе государства, не быть тираном возможно лишь там, где общество само отвергло революцию, террор, разрушение, систематическую клевету на власть и заговорщические ножи в спину. Общество не должно считать своей обязанностью «рвать» там, где тонко и бросаться на прорыв (куда, в анархию? К Махно? Или к Троцкому?) едва ему показалось, что хватка власти ослабеет.

Наш великий математик и философ Игорь Шафаревич решительное отрицал мнение, что тоталитаризм является естественным продуктом русской истории, а не революционным насилием над нею, что Ленин и Сталин – это продолжение Ивана Грозного, Петра и вечной русской тяги к хозяйскому кнуту, что для русской души свобода невозможна.

Шафаревич категорически отрицал этот русофобский дискурс и не без недоумения относился к ситуации, когда его во многом единомышленники и патриоты фактически приняли основные тезисы русофобской историософии, только с обратным знаком, заявив, что да – русскому человеку свобода не нужна, великий Хозяин наш вечный исторический архетип, от Грозного до Сталина, а неоопричнина – наш политический идеал.

Для Шафаревича же русская история была нормальным органическим историческим развитием, насильственно прерванным экспериментом по внедрению инфернальной социалистической воли к смерти. И личной задачей Шафаревича было вернуть Россию на пути жизни.

Ведь тирании никогда не получит то общество, которое способно понимать другие управленческие механизмы, кроме тирании. Сможем ли мы это понять или же снова поддадимся скверному революционному зуду?

Предисловие

1.Аджемоглу Д., Робинсон Д. Почему одни страны богатые, а другие бедные. Изд. Crown Publishers, 2012.

2.Верхотуров Д. Экономическая революция Сталина. М.: Изд. Олма-Пресс, 2006.

3.Иванов А. И. «Демографические потери России-СССР», http://ricolor.org/arhiv/russkoe_vozrojdenie/1981/8/

4.Индустриализация Советского Союза. Новые документы, новые факты, новые подходы. М.: Ин-т российской истории РАН, 1997 и 1999.

5.История индустриализации СССР (1926—1941). Документы и материалы. В 4-х книгах. М.: Наука, 1969—1972.

6.План ГОЭЛРО. Мифы и реальность. https://www.nkj.ru/archive/articles/5906/

7.Солоухин В. Последняя ступень. Изд. АО Деловой центр, 1995.

Николай 11

1. Алферьев Е. Е. Император Николай II как человек сильной воли. Изд. Церковно-историческое общество, 2020.

2. Борисюк А. А. Миф 9. Николай II «кровавый». http://nick2.ru/nikolaj-krovavyjrazoblachaem-mif/.

3. Боханов А. В. Николай II. М.: Вече, 2008.

4. Коковцов В. Н. Из моего прошлого. Воспоминания 1903—1919 гг. Париж, 1933.

5. Лемке М. К. 250 дней в царской ставке. Пг.: ГИЗ, 1920.

6. Мельник (Боткина) Т. Е. Воспоминания о Царской Семье. Белград, 1921.

7. Мосолов А. При дворе императора. Рига, 1938.

8. Палеолог М. Царская Россия во время мировой войны. М., 1991.

9. Олег Платонов. Заговор цареубийц. М.: Алгоритм, 2005.

10. Троцкий Л. Д.. Дневники и письма. М.: «Эрмитаж», 1994.

Петр Столыпин.

1.Аксаков А. П. Высший подвиг. СПб.: Изд-во Всерос. нац. клуба, 1912.

2.Бок М. П. Воспоминания о моем отце П. А. Столыпине. Н.-Й.: Изд-во им. Чехова, 1953.

3.Гейфман А. Революционный террор в России 1894—1917. М.: Крон-Пресс, 1997.

4.Коковцов В. Н. Из моего прошлого. М.: Наука, 1992.

5.Ленин В. И. Полное собрание сочинений. Т. 20.

6.Сидоровнин Г. П. П. А. Столыпин: Жизнь за Отечество. М.: Поколение, 2007.

7.Столыпин П. А. Полное собрание речей в Государственной думе и Государственном совете. 1906—1911 гг. М.: Молодая гвардия, 1991.

8.Толстой Л. Н. Не могу молчать. Изд. Альпина, 2022.

Григорий Распутин.

1.Амальрик А. А. Распутин. М.: Слово, 1992.

2. Боханов А. Н. Распутин. Анатомия мифа. М.: АСТ-ПРЕСС, 2000.

3. Васильев А. Т. «Охранка»: Воспоминания руководителей политического сыска. М., Новое литературное обозрение, 2004.

4. Джанумова Е. Ф. Мои встречи с (Григорием) Распутиным. Пг., 1923.

5. Евреинов Н. Н. Тайна Распутина. М.: Книжная палата, 1990.

6. Елопов А. П. Современное движение за общественную реабилитацию и церковное прославление Григория Распутина. Минск: Издательство Минской духовной академии, 2018.

7. Пикуль В. С. Нечистая сила]. М.: Вече, 2007.

8. Платонов О. А. Жизнь за Царя. СПб., 1997.

9. Пуришкевич В. М. Убийство Распутина. М., 1923.

10. Распутина М. Распутин. Почему? Воспоминания дочери. М., 2001.

11. Шатаев А. В. Романовы и Г. Е. Распутин. Барнаул: АРТ, 2001.

12. Юсупов Ф. Ф. Конец Распутина. М.: Захаров, 2005.

Иоанн Кронштадский

1.Алабовский М. Великий пастырь русского народа. Киев, 1909.

2. Большаков Н. И. Источник живой воды. Жизнеописание Иоанна Кронштадтского. СПб., 1910.

3. Иоанн Кронштадский. Полное собрание сочинений. СПб., 1890—1894.

4. Круглов А. В. Кронштадтский пастырь. Душеполезное чтение. 1909.

5. Ореханов Г. Л. Русская Православная Церковь и Л. Н. Толстой. М.: Изд-во ПСТГУ, 2010.

6. Праведный Иоанн Кронштадтский: Пастырь Нового времени и его наследие. М.: Фонд социально-культурных инициатив, «Лето», 2020.

7. Свенцицкий В. Из бесед об отце Иоанне Кронштадтском. М.:Благовест, 2009.

8. Фирсов С. Л. Отец Иоанн Кронштадтский и император Николай II. М.: ПСТГУ, 2009.

Три русских революции и их лидеры.

1.Деникин А. И. Очерки русской смуты. Крушение власти и армии. М.: 1991.

2. Латышев А. Г. Рассекреченный Ленин. М.: Март, 1996.

3. Майский И. М. Воспоминания советского посла. М.: Наука. 1964.

4. Никитин Б. В. Роковые годы. Париж, 1937.

5. Попова С. С. Между двумя переворотами. М.: Ладомир, 2010.

6. Приходно-расходная книга ЦК РСДРП (б) // Аникеев В. В. Документы Великого Октября. М., 1977.

7. Пушкарёв. Ленин и Россия. Сборник статей. Франкфурт: Посев, 1978.

8. Сазонов И. О. Большевистское слово. Л., 1978.

9. Саттон Э. Уолл-стрит и большевицкая революция. «Русская идея», 1998.

10. Соловьев О. Ф. Парвус: политический портрет // Новая и новейшая история, 1991, №1.

11. Старцев В. И. Немецкие деньги и русская революция. Изд. 3-е. СПб.: Крига, 2006.

12. Шуб Давид. Политические деятели России (1850—1920 гг.). Нью-Йорк: Издание «Нового журнала»., 1969.

13. Lyandres S. The Bolsheviks’ «German Gold» Revisited. An Inquiry into 1917 Accusations. Pittsburgh, 1995.

Об Учредительном собрании

1.Вишняк М. В. Дань прошлому. Современник, 1991.

2. Всероссийское Учредительное собрание (1917 г. в документах и материалах). М. -Л., 1930.

3. Всероссийское Учредительное собрание. М.: Полит. энциклопедия, 2014.

4. Декрет о роспуске Учредительного собрания. 6 (19) января 1918 года. Декреты Советской власти. М., 1957

5. Ленин В. И. Выборы в Учредительное собрание и диктатура пролетариата. Новая Жизнь от 7 января 1918 года.

6. Протасов Л. Г. Всероссийское Учредительное собрание. М.: РОССПЭН, 1997.

7. Протасов Л. Г. Люди Учредительного собрания. Портрет в интерьере эпохи. М., РОССПЭН, 2008.

8. Рубинштейн, Н. Л. К истории Учредительного собрания. М. – Л., 1931.

ПАТРИАРХ ТИХОН

1.Вострышев М. И. Божий избранник: Крестный путь Святителя Тихона, Патриарха Московского и всея России. М.: Современник, 1991.

2. Жевахов Н. Д. Воспоминания товарища Обер-Прокурора Св. Синода князя Н. Д. Жевахова. СПб.: Царское дело, 2014.

3. Изъятие церковных ценностей. Процесс против митрополита Вениамина Петроградского. Мат-лы и док-ты по истории отношений между гос-вом и Церковью. М.: Пропилеи, 1995.

4. Лобанов В. В. Кончина Патриарха Тихона.// Церковь в истории России. Вып. 8. М., 2009.

5. Димитрий Сафонов, свящ. Святитель Тихон, Патриарх Московский и всея России и его время. М.: Покров, 2013.

6. Владислав Цыпин, прот. Русская церковь (1917—1925). М.: Изд. Сретенского монастыря, 1996.

История советского священнослужителя

1.Кирилл, Святейший Патриарх Московский и всея Руси. Слово в день памяти святой равноапостольной княгини Ольги после Литургии в Храме Христа Спасителя, 24.07.2019 г.

2. Ленин В. И. ПСС в 55 томах. 1958—1966 гг.

3. Протоиерей Филиппов Олег. Дивен Бог во святых своих. газета Сельская Новь, выпуск 22 от 05.06.2015.

4. Солоухин В. Последняя ступень. Изд.: АО «Деловой центр», 1995.

Максим Горький

1.Басинский П. В. Горький. М.: Молодая гвардия, 2005.

2. Бялик Б. А. Судьба Максима Горького. М.: Художественная литература, 1986.

3. Гаврилов Г. Максим Горький и революция. proza.ru, 2016/12/15/553

4.Горький М. Несвоевременные мысли. Берлин. 1918.

5. Груздев И. А. Горький. М.: Молодая гвардия, 1958.

6.Странник И. Максим Горький. Критико-биогр. Этюд. М.: М. В. Клюкин, 1903.

7.Резников Л. Я. Максим Горький – известный и неизвестный. Петрозаводск, 1996.

8.Спиридонова Л. А. Настоящий Горький. Мифы и реальность. Нижний Новгород: 2016.

9.Чуковский К. Воспоминания о писателях. Горький. https://www.modernproblems.org.ru/memo/238-2013-12-12-03-10-22.

Александр Блок

1.Александр Блок в воспоминаниях современников. М.: Художественная литература, 1980.

2. Андрей Белый о Блоке. Воспоминания. Статьи. Дневники. Речи. М., 1997.

3. Бекетова М. А. Александр Блок: биографический очерк. Пг.: Алконост, 1922.

4. Бекетова М. А. Воспоминания об Александре Блоке. М.: Правда, 1990.

5. Блок А. А. Полное собрание сочинений и писем в 20 т. М.:, «Наука», 1997

6. Гиппиус З. Н. Мой лунный друг. М.: Художественная литература, 1991.

7. Княжнин В. Н. Александр Александрович Блок. Пг.: Колос, 1922.

8. Пяст В. А. Воспоминания о Блоке: Письма Блока. Пг.: Атеней, 1923.

9. Чуковский К. И. Александр Блок // Из воспоминаний / М.: Советский писатель, 1959.

Н. Гумилев и А. Ахматова

1.Анненков Ю. Николай Гумилёв. Цикл трагедий 2005.

2. Ахматова А. Стихотворения. 1909—1960. М. 1961.

3. Бронгулеев В. В. Посредине странствия земного. М.: Мысль, 1995.

4. Воспоминания об Анне Ахматовой. М.: Сов. писатель, 1991.

5. Высотский О. Николай Гумилёв глазами сына. Молодая гвардия, 2004.

6. Гумилёв Н. С. Полное собрание сочинений в 10-ти томах. М.: 1998.

7.Давидсон А. Б. Мир Николая Гумилёва, поэта, путешественника, воина. М.: Русское слово, 2008.

8. Еремин В. Анна Ахматова и Николай Гумилев. http://proza.ru/2014/08/20/859?ysclid=lbo2fj85hl80135431.

9..Жирмунский, В. М. Творчество Анны Ахматовой. Л., 1973.

10. Чуковская, Л. К. Записки об Анне Ахматовой. в 3 т. Paris: YMCA-Press, 1976.

С. Есенин и В. Маяковский

1.Гончаров Б. П. Поэтика Маяковского: М.: Наука, 1983.

2. Дядичев В. Н. Жизнь Маяковского. М.: Алгоритм, 2013.

3. Есенин С. А. ПСС. В 7 томах. Наука, 1995—2001.

4. Кантор К. М. Тринадцатый апостол. М.: Прогресс-Традиция, 2008.

5. Коваленко С. А. «Звёздная дань». Женщины в судьбе Маяковского. М.: Эллис Лак 2000, 2006.

6. Куняев С. Ю., Куняев С. C. Сергей Есенин. М.: Молодая гвардия, 2005.

7. Лекманов О. А., Свердлов М. Сергей Есенин: Биография. М.: Астрель, Corpus, 2011.

8. Мариенгоф А. Роман без вранья. Л.: 1928.

9. Марченко А. М. Есенин: Путь и беспутье. М.: Астрель, 2012.

10. Маяковский В. В. ПСС в 20 тт. М.: Наука, 2013—2016.

11. Сорокин В. В. Крест поэта. М.: Алгоритм, 2006.

Тамбовское восстание

1.Алёшкин П. Ф. Тамбовское восстание (1920—1921 гг.). Ридеро. 2016.

2. Антоновщина. М.: Военное изд-во М-ва обороны СССР, 1976.

3. Канищев В. В., Мещеряков Ю. В. Анатомия одного мятежа. Тамбов: Изд-во ТГУ, 1995.

4. Самошкин В. В. Антоновское восстание. М.: Русский путь, 2005.

5. Сарматов. А. Тамбовское восстание: последняя русская крестьянская война. https://vatnikstan.ru/history

6. Сенников Б. В. Тамбовское восстание 1918—1921 гг. и раскрестьянивание России 1929—1933 гг. М.: Посев, 2004.

7. Цветков В. Ж. Белое дело в России. 1919 г. М.: Посев, 2009.

8. Mayer A. J. [en]. The Furies: Violence and Terror in the French and Russian Revolutions. Princenton: Princeton University Press, 2000.

Михаил Булгаков

1.Белозерская-Булгакова. О мед воспоминаний. Ardis, 1979.

2.Булгакова Е. С. Дневник Елены Булгаковой https://www.litmir.me/br/?b=222062&p=1

3. Варламов А. Н. Михаил Булгаков. М.: Молодая гвардия, 2008.

4. Красавица-блондинка – моя свекровь, Елена Сергеевна Булгакова, была агентом НКВД. Огонек, 30 июня 2013 года.

5. Михаил Булгаков. Киевское эхо. Воспоминания, письма. Киев: АДЕФ-Украина, 2015.

6. Филатьев Э. Н. Тайна булгаковского «мастера». СПб.: Азбука, 2011.

7. Чудакова М. О. Жизнеописание Михаила Булгакова. М.: Книга, 1988.

8. Яновская Л. М. Записки о Михаиле Булгакове. М.: Параллели, 2002.

Алексей Толстой

1.Бузник В. В. Толстой Алексей Николаевич. М.: ОЛМА-ПРЕСС Инвест, 2005.

2. Бунин И. А. Третий Толстой. Журн. «Октябрь», 1943, №11—12.

3. Варламов А. Н. А. Толстой. Красный шут. Молодая гвардия. 2006.

4. Крестинский Ю. А. Н. Толстой. Жизнь и творчество. М., изд. АН СССР, 1960.

5. Крюкова А. М. Алексей Николаевич Толстой. М.: Московский рабочий, 1989.

6. А. Н. Толстой. Новые материалы и исследования. М.: Наследие, 1995.

7. Толстой А. Н. ПСС в 10 томах. М.: Художественная литература, 1982

8. Толстая-Крандиевская Н. В. Я вспоминаю. «Прибой»: Л., 1959.

9. Чуковский К. Алексей Николаевич Толстой (Из воспоминаний) // «Москва»: журнал. 1964. №4.

Иван Бунин

1.Бунин И. ПСС в 6 томах. М.: Художественная литература, 1987.

2. Дубовиков А. Н. Выход Бунина из Парижского Союза писателей. М.: Наука, 1973.

3. Крыжицкий С. Жизнь и творчество И. А. Бунина в эмиграции. Питтсбург: Отдел славянских языков и литератур Питтсбургского университета, 1972.

4. Летопись жизни и творчества И. А. Бунина. М.: ИМЛИ РАН, 2011.

5. Муромцева-Бунина В. Н. Жизнь Бунина. Беседы с памятью. М.: Советский писатель, 1989.

6. Смирнова Л. А. Иван Алексеевич Бунин: Жизнь и творчество. М.: Просвещение, 1991.

И. Бунин и А. Толстой

1. А.Н.Толстой и его корреспонденты. Наше наследие, №109, 2014.

2. Иван Бунин и Алексей Толстой. Samlitmus, 19 мая 2022 гг.

3. Как Бунин отплатил Толстому за дружбу. Записки белокнижника, 4 августа 2020 г.

Иван Шмелев

1. Брегеда Л. Иван Шмелев – радости и печали. Правмир, 24 июня, 2008.

2. Зайцев, И. С. Шмелёв. СПб.: Дмитрий Буланин, 2003.

3. Коренной москвич старой веры. Ко дню памяти Ивана Сергеевича Шмелева. Православие.ру, 24 июня 2010 г.

4. Кутырина Ю. А. Иван Сергеевич Шмелёв. Париж: РНТ, 1960.

5.Руднева Е. Г. Заметки о поэтике И. С. Шмелёва. М., 2002.

6. Солнцева Н. М. Иван Шмелёв: Жизнь и творчество: Жизнеописание. М.: Эллис Лак, 2007.

7. Сорокина О. Н. Московиана: Жизнь и творчество Ивана Шмелёва. М., 2000.

8. Шмелев И. С. Собр. соч.: В 5 т. М.: Русская книга, 1999—2001.

Петр Павленко

1.Левин Л. И. П.А.Павленко. М., 1956

2. Новикова М. П. А. Павленко: Очерк творчества. Симферополь, 1955

3. Павленко П. Собрание сочинений, т. 1—6. М., 1953—1955

4. Павленко П. Записные книжки. Симферополь, 1955

5. Скорино Л. П. А. Павленко: Критико-биографический очерк. М., 1956

6. П.А.Павленко в воспоминаниях современников. М., 1963

7. Павленко П. Кавказская повесть. Махачкала, 1966

8. Пётр Павленко. Первопроходец советской литературы. 16 июня 2021.

Осип Мандельштам

1.Лекманов О. А. Мандельштам. М.: Мол. гвардия, 2004.

2. Мандельштам Н. Я.. Воспоминания. М.: «Согласие», 1999.

3. Мандельштам, Надежда. Надежда против надежды, мемуары. Лондон: Collins & Harvill, 1971.

4. Мандельштам О. Э. Стихотворения. Л.: Советский писатель, 1973.

5. Нерлер П. М. Материалы об О. Э. Мандельштаме в американских архивах. М.: Институт политического и военного анализа, 2001.

6. Рассадин С. Очень простой Мандельштам. М.: Книжный сад, 1994.

7. Я вернулся в мой город: Петербург Мандельштама. Л.: Свеча, 1991.

Александр Фадеев

1.Авченко В. О. Фадеев. М. Молодая гвардия, 2017.

2. Беляев Б. А. А. Фадеев. Биография писателя. Л., 1975.

3. Большаков Л. Александр Фадеев. Повесть-хроника боевой юности. М., 1988.

4. Жуков И. Фадеев. М., 1989, ЖЗЛ.

5. Иванова Н. Личное дело Александра Фадеева. Журнал Знамя, номер 10, 1998

6. Интервью сына писателя Александра Фадеева. Сыр-Бор, 11 ноября 2017.

7. Озеров В. Александр Фадеев. Творческий путь. М., 1976

8. Предсмертное письмо Фадеева. Известия ЦК КПСС, №10, 1990.

9. Фадеев А. Собрание сочинений в 4 томах. М.: Правда, 1979.

Михаил Шолохов

1.Воронцов А. В. Шолохов. Роман. – М.: ИТРК, 2003.

2. Жбанников А. С. Михаил Шолохов – больше, чем писатель. Ростов-на-Дону, 2006.

3. Лукин Ю. Б. Михаил Шолохов. 1952, 2-е изд.– 1962.

4. Осипов В. О. Шолохов. М.: Молодая гвардия, 2010, ЖЗЛ.

5. Писатель и вождь. Переписка М. А. Шолохова с И. В. Сталиным. 1931—1950 годы. М.: Раритет, 1997.

6. Шолохов М. ПСС. 8 томов, М. Правда, 1985.

Николай Заболоцкий

1.Воспоминания о Заболоцком. М.: Сов. писатель, 1977.

2. Заболоцкий Н. Стихотворения и поэмы. М.: Современник, 1981. 3.Заболоцкий Н. История моего заключения. М. 1991.

4. Заболоцкий Н. Н. Жизнь Н. А. Заболоцкого. М.: Согласие, 1998.

5. Колкер Ю. Заболоцкий: Жизнь и судьба. Новое русское слово. Н.-Й., 2003, №17.

6. Македонов А. Николай Заболоцкий. Л.: Сов. писатель, 1968.

7. Огонь, мерцающий в сосуде.. Стихотворения и поэмы. Письма и статьи. Жизнеописание. Воспоминания современников. М.: Педагогика-Пресс, 1995.

8. Чуковский Н. О том, что видел. М: Молодая Гвардия, 2005.

Сергей Михалков

1.Грачев С. Ему всегда 13 лет. Воспоминания о Сергее Михалкове. АиФ. 13.03.2018

2. Михалков С. Прожить 95 лет – это очень трудно. Известия. 20 сентября 2008.

3. Михалков С. Собраний сочинений в 6 томах. М.: Художественная литература, 1981—1983.

4. Последние слова легендарного Сергея Михалкова: «Ну хватит мне. До свидания..» Комсомольская правда, 28 августа 2009.

5. Сергей Михалков. Биографии знаменитых людей.

6. Сталин гимн одобрил // Огонёк. 2007. 3 мая, №10.

7. Шарова В. Воин, пред коим многие пали стены. М.: Издательский дом «Первое сентября», 2004.

Ольга Бертгольц

1.Бертгольц О. Собрание сочинений в трех томах. 1988.

2. Берггольц О. Ф. Мой дневник. Т. 1—3: М.: Кучково поле, 2016, 2017, 2020.

3. Громова Н. Ольга Берггольц: Смерти не было и нет. М.: АСТ, 2018.

4. Оконевская О. И возвращусь опять… СПб: Logos, 2005,

5. Рубашкин А. И.. Голос Ленинграда. Ленинградское радио в дни блокады. СПб.: «Петроцентр», 2015.

6. Соколовская Н. Ольга. Запретный дневник. СПб.: Азбука-классика, 2010.

7. Хренков Д. Т. От сердца к сердцу. О жизни и творчестве Ольги Берггольц. СПб.: 1979.

Вождь народов

1.Белади Л., Краус Т. Сталин. М.: Издательство политической литературы, 1989.

2. Иванов Р. Ф. Сталин и союзники: 1941—1945 годы. М.: Вече, 2005.

3. Кардашов В. И., Семанов С. Н. Иосиф Сталин: жизнь и наследие. М.: Новатор, 1997.

4.Легендарный тост за русский народ. https://dzen.ru/a/YnUXNIVEVllSGZJ5

5. Ленин В. И. ПСС в 55 томах. М., 1978.

6. Магнитов С., Матвейчев О. «Контрреволюционер Сталин. По ту сторону марксизма-ленинизма». Изд-во Книжный мир, 2023.

7. Медведев Р. А. О Сталине и сталинизме. М., Прогресс, 1990.

8. Секретно. Народное хозяйство СССР за 1913—1955 года. ЦСУ СССР, 1955.

9. Такер Роберт. Сталин. Путь к власти. 1879—1929 (Tucker, R. C. Stalin as Revolutionary: 1879—1929). М.: Прогресс, 1991.

Шестидесятники

1.Аксенов В. «Юность» бальзаковского возраста. Воспоминания под гитару. Октябрь, 2013, №8.

2.Богданов К. А. Физики vs. лирики: к истории одной «придурковатой» дискуссии. Новое литературное обозрение. 2011, №111.

3. Быков Д. Шестидесятники. М.: Молодая гвардия, 2019.

4. Николаев А. Булат Окуджава: Мы больны, мечемся в бреду. Столица. №24, 1992.

5. Рассадин С. Время стихов и время поэтов. Арион. №4. 1996.

6. Ферра Гровер. Разоблачение Сталина Хрущевым – выдающееся мошенничество. 2008.

7. Шафаревич И. Русофобия. 1987. https://sharlib.com/read_193818-1?ysclid=lnhiilk2x9189329716.

Александр Солженицын

1..Геллер М. Я. Александр Солженицын. Лондон, 1989.

2.. Зильберберг И. И. Необходимый разговор с Солженицыным. Колчестер Вэйл, Сассекс, Англия, 1976.

8. Кузьмин В. В. Поэтика рассказов А. И. Солженицына. Тверь: Тверь, 1998.

3.. Медведев Р. А. Солженицын и Сахаров. М.: Права человека, 2002.

4.. Мешков Ю А. Александр Солженицын: Личность. Творчество. Время. Екатеринбург: Диамант, 1993.

5.. Плетнёв Р. В. Солженицын. Париж, 1973.

6.. Солженицын А. И. Собрание сочинений в 30 томах. М.: Время, 2007—2018.

7.. Ржевский Л. Д. Творец и подвиг. Париж, 1972.

8.. Чалмаев В. А. Александр Солженицын: Жизнь и творчество. М., 1994.

9.. Чуковская Л. К. Процесс исключения. Paris: YMCA-Press, 1979.

Владимир Высоцкий

1. Горский В. Луи Армстронг еврейского разлива. Урал. №8, 2000.

2. Езерская Е., Ярмольник О. Часть меня умерла с Высоцким. Городской дилижанс. 20 января 2000.

3. Крыжановский М. Владимир Высоцкий- суперагент КГБ. https://www.litlib.net/bk/113342/read

4. Кудрявов Б., Нисанов В. Высоцкому подсыпали яд в шампанское! Экспресс-газета, 30 января 2004.

5. Лунина Л. Высоцкая любовь. Карьера. №7. июль 1999.

6.ОлрайтА. Владимир Высоцкий-правда и вымысел http://proza.ru/2017/04/23/403?ysclid=lnc19uzmuw579951363

7. Перевозчиков В. Где мои 17 бед?. Совершенно секретно. №1. 2002.

8. Райкина М. Правда любви и смертного часа. Московский комсомолец, 17 мая 2005.

Игорь Шафаревич

1.Габрусенко В. Неудобный гений Игорь Шафаревич. https://ruskline.ru/special_opinion/2017/iyun/neudobnyj_genij_igor_shafarevich/

2. Шафаревич И. Полное собрание сочинений: В 6 т. М.: Институт русской цивилизации, 2014.

3. Шафаревич и. Русский вопрос. https://fb2-epub.com/14596-russkij-vopros-sbornik.html

4. Шафаревич И. Русский народ в битве цивилизаций. 2011.

Илья Глазунов

1.Митрохин Н. А. Русская партия: Движение русских националистов в СССР (1953—1985). М.: Издательство НЛО, 2003.

2. Митрохин Н. А. «Антисионисты» и неоязычники в русском националистическом движении СССР 1960-х – 1970-х гг.. Форум новейшей восточноевропейской истории и культуры, Русское издание. 2013.

3. Новиков В. С. И. Глазунов. Русский гений. М., 2005.

4. Шнирельман В. А. Русское родноверие: неоязычество и национализм в современной России. М.: Библейско-богословский институт святого апостола Андрея, 2012.

5. Шнирельман В. А. Арийский миф в современном мире. М.: Новое литературное обозрение, 2015.

6. Языкова И. В. И. Глазунов. М., 1972.

7. Ricci P. I. Glazunov. Napoli, 1959.

Деревенщики

1. Деревенская проза. Институт научной информации по общественным наукам РАН: Интелвак, 2001.

2. Гнусные письма 42-х и 9-и. https://dzen.ru/a/ZRw99izq63e1b-PP

3. Минокин М. В. Современная советская проза о колхозной деревне. М.: Просвещение, 1977.

4. Партэ К. Русская деревенская проза: светлое прошлое. Томск: Изд-во Томского ун-та, 2004.

5. «Письмо к народу», «Письмо 42-х «Раздавите гадину» и расстрел народных избранников. http://ruspole.info/node/12945

6. Разувалова А. Писатели-«деревенщики»: литература и консервативная идеология 1970-х годов. М.: Новое литературное обозрение, 2015.

7. Смирнов В. Раздавить гадину. Известия, 5 октября 1993 г.

8. Хватков А. И. На родной земле, в родной литературе. М.: Современник, 1980.

9. Цветов Г. А. Тема деревни в современной советской прозе. Л.: Знание, 1985.

Владимир Солоухин

1. Запевалов В. Н. Солоухин Владимир Алексеевич // Русская литература XX века. Биобиблиографический словарь: М.: ОЛМА-ПРЕСС Инвест, 2005.

2. Камов Б. Н. Аркадий Гайдар. Мишень для газетных киллеров. М.: Олма Медиа Групп, 2011.

3. Симонова И. 20 лет без Владимира Солоухина. Livejournal, 10 апреля 2017.

4. Солоухин В. Возрождение Храма Христа Спасителя // «Юный художник» 1990 №7, С. 2—4.

5. Солоухин В. А. Последняя ступень. М.: АО «Деловой центр», 1995.

6. Солоухин В. А. Собрание сочинений в 5 томах. М.: Русский мир, 2011

7. Яковлев Б. Г. Записки счастливого неудачника. М.: Новый ключ, 2011.

Виктор Астафьев

1. Астафьев Виктор Петрович. «Нет мне ответа»: Эпистолярный дневник. Иркутск: Издатель Сапронов, 2009.

2. Ермолин Е. А. Последние классики. М.: Совпадение, 2016.

3. Куняев С. С. И. Свет и тьма. Наш современник. 2004. №5.

4. Гончаров П. А. Творчество В. П. Астафьева в контексте русской прозы 1950-1990-х годов. М.: Высшая школа, 2003.

6. Осипова А. А. Концепты «Жизнь» и «Смерть» в художественной картине мира В. П. Астафьева. М.: Флинта; Наука, 2012.

7.Павлов Ю. «Солдатская правда» Виктора Астафьева. Русская народная линия, 28 октября 2020 г.

8. Ростовцев Ю. А. Виктор Астафьев. М.: Молодая гвардия, 2014.

Валентин Распутин

1.Каминский П. П. Время и бремя тревог: Публицистика Валентина Распутина. М.: Флинта, Наука, 2013.

2. Кузин Н. Г. Дистанционная любовь: Валентин Распутин. Екатеринбург,, 2006.

3. Тендитник Н. С. Мастера. Иркутск: Вост.-Сиб. книжное издательство, 1981.

4. Распутин. Русская литература XX века. М.: Олма-пресс инвест, 2005. Т. 3.

5. Распутин В. Собрание сочинений в 4 томах. Издатель Сапронов, 2007.

6. Распутин В. Г. У нас остаётся Россия: Очерки, эссе, статьи, выступления, беседы. М.: Институт русской цивилизации, 2015.

7. Румянцев А. Валентин Распутин. М.: Молодая гвардия, 2016.

Александр Проханов

1.Беляков С.. Солдат красной империи. Взгляд, 29 июля 2008.

2. Все интервью Александра Проханова на радио «Эхо Москвы» // echo.msk.ru.

3. Проханов А. ПСС в 15 томах. Книжный клуб «Книговек», 2010.

4. Проханов А. А. Поступь русской победы. Книжный клуб «Книговек», 2012.

5. Фирсов С. Л. Феникс и его пепел. Новые сказки о великом вожде. Научно-богословский и церковно-общественный журнал. 2021. №1 (94).

6. Цепляев, Виталий. Русское поле пора вспахать. Аргументы и факты, 2014. №15 (1744) за 9 апреля.

6. Griffiths E. Aleksandr Prokhanov and Post-Soviet Esotericism. ibidem Press, 2017.

Послесловие

1.Холмогоров Е. Николай Второй: царь-победитель. http://sloven.org.rs/rus/?p=5624