Весна 1238 года запоздала, снег лежал тяжёлым, грязным покровом, на полях Русской земли, местами, оседая под копытами, местами, превращаясь в ледяную корку, что трещала под сапогами. Холодный воздух резал лёгкие, пах сырой землёй, конским потом и дымом далёких пожарищ — Владимира, Суздаля, Торжка, павших этой зимой. Над полями стояла молчаливая, колючая сырость, от которой ныли старые раны и гудели тетивы в намокших колчанах.

Тридцать тысяч воинов Бату хана растянулись тёмной лентой по весенним пашням. Многие уже погибли под стенами русских городов, другие остались в заснеженных степях, часть ушла с погоней, за князем Ярославом. Но даже того, что осталось, хватало, чтобы сокрушить любое сопротивление. Кони фыркали, сбрасывая снег с грив, телеги с камнеметными машинами вязли в раскисшей колее, но войско шло неумолимо на восток. Впереди, за лесистой грядой, шумела, вскрытая льдом, река Жиздра. За ней, открытые дороги для татар обратно в степь.

Переправа ждала. Бату смотрел на силуэты людей, мелькающих вдоль стены, и понимал: переправиться, пока стоит город, не выйдет.

— Сколько дней? — спросил он, не оборачиваясь. Голос его был тих, но слышали все, стоявшие рядом.

— Неделя, хан. Они малочисленны, город невелик, — ответил Субедей, старый советник, помнивший ещё Тимуджина.

Бату кивнул, ветер донёс до него глухой удар колокола.

— Тогда начнём, — сказал он.

Монгольский лагерь раскинулся на левом берегу Жиздры. Над станом тянулся дым костров, скрипели телеги, ржали кони, слышался стук топоров — воины готовились к штурму.

Ворон сел на сухую сосну, что росла на пригорке у самого стана. Птица была старой, одно крыло чуть висело, на лапе не хватало когтя, а вокруг глаз залысины, это знак, что птица прожила много лет. Он не каркал, только смотрел. Чёрные бусины глаз фиксировали каждое движение внизу, как разбивают лагерь татары, как гонят пленных к реке за водой, как выгружают из телег деревянные балки и канаты. Ворон знал этот запах, запах осады. Он чувствовал его под Торжком, под Черниговом, под Владимиром.

Там, где собирались такие люди в меховых шапках с золотыми нашивками, через несколько недель воронам доставалось много еды.

Пока же, лагерь только обрастал дымом костров, шумом голосов и стуком топоров.

В самом центре стана, в большой ханской юрте, сидел Бату, поджав под себя ноги. Перед ним, на земле была расстелена карта, из выделанной кожи, на которой, тушью, нанесены реки, леса, города. Рядом лежали деревянные плашки, по ним считали тумены, дни, потери. В юрте сидели пятеро. Бату, тридцати трёх лет от роду, с лицом, ещё не тронутым старостью, но уже знающим цену власти. Субедей-багатур, старик за шестьдесят, с лицом похожим на смятую кожу, с ясными глазами. Два нойона, командующие туменами. И китайский инженер, пленённый под Цзинь, по имени Ли Вэй, с тонкими пальцами человека, привыкшего к чертежам, а не к луку.

— Стены низкие, — сказал первый нойон, разворачивая свиток с зарисовками, — деревянные, с земляным валом. Высота примерно в четыре роста человека. Башни редкие но есть деревянный навес. Город мал, тысячи две воинов, не более.

— Река? — спросил Бату.

— Река вскрылась, лёд идёт. Переправа невозможна без мостов. Город на высоком берегу, снизу не взять.

Бату кивнул, перевёл взгляд на Субедея. Старик молчал, перебирая чётки из волчьих зубов.

— Семь дней, — повторил Бату свой вопрос — Ты уверен, что семь дней?

— Я сказал, если не будет сопротивления, — тихо ответил Субедей. — Но этот город уже показывает зубы. Вчера их вылазка — двадцать всадников, сожгли две башни, что мы начали строить. Убили многих наших воинов. Они не боятся.

— Они отчаянные, — фыркнул второй нойон. — Или слишком глупые.

— Или обречённые, — сказал Субедей. — А это опаснее всего.

Наступила тишина, за шатром слышался стук топоров, ржание коней, крики на десятке языков, монгольском, тюркском, цинском, русском. Ли Вэй кашлянул, привлекая к себе внимание. Через переводчика он сказал

И… — он замялся, — как только привезут стенобитные орудия, город падёт.

Бату сжал челюсти, но промолчал.

— И ещё, — добавил Субедей, поднимая палец. — Разведка. Нам нужно знать, где слабое место. Не в стенах, а в людях. Кто командует? Есть ли раскол? Голод? Болезнь? Завтра пошлю людей ближе к стенам. Пусть посмотрят.

— Они увидят, — возразил нойон.

— Пусть видят, — сказал Субедей. — Мне нужно, чтобы они считали. Сколько стрел выпускают. Как часто меняются караулы. Где носят воду. Где хоронят мёртвых. Война — это не только мечи. Это счёт.

Бату кивнул, он ценил Субедея за это — старик воевал так много, что знал абсолютно всё.

— Идите, — сказал хан. — Завтра начнётся настоящий штурм.

Один за другим, нойоны покинули юрту. Субедей задержался у выхода и посмотрел на небо, где кружил ворон.

— Птица смерти, — пробормотал переводчик рядом. Субедей покачал головой.

— Нет. Птица памяти. Она помнит, кто умер. И расскажет тем, кто придёт после нас.

Он достал из-за пазухи кусок вяленого мяса, бросил вверх. Птица сделала круг, спикировала, схватила добычу и улетела к лесу.

— Странный ты, старик, — сказал Бату, выйдя следом.

— Я наблюдаю, хан. За облаками, течением рек, поведением врага. Всё связано. Ворон не прилетает туда, где не будет падали. Если он кружит над городом — город умрёт. Вопрос когда.

— А если город выживет?

Субедей усмехнулся.

— Тогда ворон улетит. И это тоже будет знаком.

Он помолчал, глядя на стены Козельска, видневшиеся за рекой.

— Этот город… в нём что-то есть. Не сила, а упрямство. А упрямство опаснее силы. Силу можно сломить. Упрямство — только уничтожить.

— Мы уничтожим, — сказал Бату.

— Да, — кивнул Субедей. — Но цена… Хан. Я чувствую, мы потеряем здесь многое.

Бату нахмурился.

— Почему ты так говоришь?

— Потому что ворон уже здесь. А мы ещё не начали стрелять.

А на сосне всё ещё сидел ворон, сжимая в клюве кусок мяса. Он не улетал. Наблюдал, как люди внизу расходятся по шатрам, как разжигают огни, как вытаскивают из телег странные деревянные конструкции с канатами и корзинами.

Ворон не знал слов «требушет», «осада», «тактика». Он знал другое: здесь будет много мёртвых.

Ворон каркнул — один раз, хрипло — и полетел вслед за войском.

А следом за этим войском по русской земле уже тянулись дым, голод и смерть.

Под копытами степняков исчезали деревни, дороги и человеческие жизни.

Этому учил Тимуджин, это повторяли нойоны, этим жили поколения степняков.

Земля за спиной должна гореть, оставляя за собой только пепел. Деревни падали одна за другой. Жедрино, Сосенка, Вырково. Имена, что ещё вчера звучали среди живых, теперь стали пеплом на ветру.

Степные воины не боялись огня, они боялись тишины между приказами. В шатре Гуюка, внука Угэдэя, горела не одна свеча, а три. Рядом сидел Бури, внук Чагатая, с лицом, всегда готовым к усмешке. И Мунке, сын Толуя, молчаливый, как камень в реке. Они были старше Бату по крови, по праву старшинства. По закону Ясы, Бату командовал, но лишь потому, что Джучи, лично назначил его, а хан Каракорума доверил ему знамя. Для них он был не повелителем. Он был младшим братом, получившим чужую славу.

— Чего мы ждём? — шептал Гуюк, водя пальцем по выделанной коже карты. — Бату пишет в ставку, что город «крепкий». Слабый он, и неумный. Или ждёт, пока мы сгниём в грязи?

Бури кивнул, подливая кумыса в чашу.

— Письмо уже в пути. Через ям. Три смены лошадей. Угэдэй узнает, что Бату держит тумены у реки, пока весна уходит. Что он не смеет брать стены, потому что боится потерь. Что улус Джучи не умеет побеждать без крови.

Мунке молчал, но не остановил. В степи молчание, это тоже голос.

Но письмо не дошло до Джучи. Его перехватили на третьей смене. Не случайно. У Бату, были глаза везде, в обозе, в кочевьях, в шатрах старших нойонов, среди переводчиков и писцов. Письмо принесли ему на ладони, свёрнутое в трубку, перевязанное шёлком, запечатанное воском с печатью.

Бату прочитал, его губы сжались. В письме не было оскорблений, только цифры, дни и потери. И одна фраза, выведенная чётким, холодным почерком: «Хан теряет время. Пора сменить руку, что держит власть».

Автор письма, был младший нойон по имени Тогон, командир, племянник одного из советников улуса Чагатая.

Бату не стал звать всех. Позвал только личную стражу.

— Ты писал Угэдэю? — спросил Бату. Голос ровный, без угрозы. Тогон побледнел. Но не опустил глаза.

— Я писал правду, хан.

— Правда не пишется в темноте. Она не бежит от глаз. Она стоит перед ханом. А ты всадил мне нож в спину.

— Привяжите. К двум коням. Пусть степь сама рассудит.

Привязав Тогона за запястья и щиколотки, к двум боевым жеребцам. Бату дал знак. Коней ударили нагайками, и они рванули в разные стороны. Тело не сразу поддалось, сначала был хруст суставов. Потом разрыв конечностей, кровь не брызнула, она потекла, впитываясь в мерзлую землю, смешиваясь с пеплом, с золой костровища, с талым снегом. Бату смотрел, с жестокостью и расчётом. Яса не прощает колебаний. А колебание, это первое семя развала. В поле, перед врагом, перед стеной, которая скоро падёт, предательство хуже тысячи стрел. Гуюк и Бури узнали о казни Тогона к вечеру. Пришли к Бату, с поклоном. Бату не принял их в своем шатре, вышел гордо к огню, где поджёг письмо.

— Войско идёт вперёд, — сказал он, не поднимая глаз. — Не назад. Кто шепчется в тёмных углах, предатель.

Они отступили, потому что испугались. Потому что поняли, Бату не боится крови и казнит любого, кто его предал.

Мунке остался последним, он посмотрел на пепел, потом на хана.

— Ты знаешь, что Угэдэй всё равно узнает, — тихо сказал он.

— Пусть узнает, — ответил Бату. — Но узнает от меня.

Бату вернулся в шатёр, положил руку на карту. Провёл пальцем от Жиздры до Чернигова. Затем вернулся к Козельску.

— Только время, — прошептал он про себя.

А за рекой ещё стоял Козельск. Люди там пока жили как прежде, не зная, что смерть уже пришла.

Козельск жил своей обычной жизнью. Жители Козельска просыпались рано.

Едва серело небо, как над городом уже тянулся дым из печных труб. Бабы шли к колодцам с вёдрами, переругивались спросонья. Хлопали калитки, скрипели ворота, мычала скотина в хлевах. Мальчишки с палками носились по улице, колотили друг друга, как на настоящем бою, и тут же получали окрик из сеней. Снег с крыш таял и капал. Под ногами чавкало.

Под заборами копались куры. Возле одной из изб, старик чинил колесо, ругаясь сквозь зубы на размокшую древесину. Из переулка выбежал пёс, встряхнулся, обрызгал грязью мальчишек и снова юркнул под телегу.

В кузницах уже гремели молоты — раньше всех, с самого рассвета. Дым валил густой, пахло углём и раскалённым железом. На плотницких дворах стругали доски, рубили брёвна, щепа лежала прямо в грязи. От кожевенных мастерских тянуло кислой вонью — люди проходили мимо быстро, отворачивая лица.

У одной из бань мужики таскали вёдра с водой, из-под дверей валил пар. Чуть дальше баба выплеснула помои прямо в канаву и прикрикнула на козу, что лезла мордой в корзину с репой.

На торгу под навесами раскладывали горшки, туеса с мёдом, сушёную рыбу. Старухи сидели закутавшись в платки, грели руки о кружки с горячим сбитнем. Говорили о погоде, о том что весна нынче запаздывает.

К полудню город шумел весь сразу. Скрипели вороты у колодцев, кричали дети, лаяли собаки, из монастыря доносился глухой колокол.

Над всем этим стоял детинец. На самом высоком месте, за своим отдельным тыном — крепкий, тёмный, с толстыми брёвнами и высоким земляным валом. Над княжеским теремом трепался на ветру стяг. У ворот прохаживались гридни в кольчугах, поглядывали на посад сверху вниз. Отсюда был виден весь город — крыши, дым, улицы. Обычный день. Каких было много. Каких больше не будет.

На княжьем дворе гоняли детских, в кузницах стучали молоты, бабы таскали воду, а на Жиздре ломался лёд. Про татар говорили много, но город жил как жил.

Дружина у князя была невелика, зато отборная. Все ратники — как на подбор, богатыри: высокие, широкоплечие, у каждого хорошее вооружение и броня. Кольчуги начищены, сверкают на солнце, копьё, меч и щит, всё есть, а кроме того, ещё лук со стрелами.

Каждый ратник обучен, и мечом рубить, и копьём владеть, из лука, по десять перестрелов берут. Неудивительно, с таким-то воеводой. Воевода Святослав, и сам был княжеских кровей, хоть и седьмая вода, а всё же. Тренировал своих парней каждый день, отсюда и выучка. Вот и сегодня воевода расставил детских с мечами и щитами, чтобы не сидели без дела, а опыта набирались.

Детские бились не всерьёз, аккуратно, чтобы не ранить, друг друга, ненароком, а всё же били крепко. Отбивали мечи щитами, наступали и кружились в тренировочном поединке.

— Ну, хорош, заканчивай. Вы чего как бабы топчетесь? С такими воинами и враг не нужен, как курицы наскакиваете. Я как показывал? Шаг упругий должен быть, колени полусогнуты, и по кругу, а не вперёд, назад. А ну вставай против меня.

Святослав был без доспеха, щита и даже меча, схватил кусок жерди и вышел в круг, — давай-ка, руби.

Все, кто был на дворе, смотрели с удивлением, на то, что делает воевода. Попадёт меч по руке и не будет воеводы, калеке среди воинов делать нечего. Детский стал наступать так, как Святослав и сказал, на полусогнутых ногах, прикрываясь щитом, шёл боком. Потом быстро приблизился и попытался толкнуть щитом. Воевода схватил край щита и дёрнул, молодой Чеслав не отпустил щит и потому дернулся вперёд, и тут же получил палкой по шее.

— Вот так, ты более не воин, а мертвяк безголовый. Чеславка, не слушаешь наставлений, говорил по кругу идти? Говорил, вот теперь не держи обиды.

Святослав задвигался очень быстро и своей палкой бил детского туда, где не было кольчуги, по открытым, незащищённым местам. Досталось ему крепко.

— Увидели? Ну, теперь продолжай, и чтобы как надо, а не по куриному.

Князь смотрел, как Святослав гоняет детских и думал, что и ему надо бы быть среди них. Василий был молод. Всего четырнадцать лет отроду, но взрослый не по годам. В свои годы не уступал всем другим князьям и его уважительно звали по батюшке, Василий Иванович. Половицы заскрипели сзади, наверно, служка вошёл без стука, но это был не он.

— Поздорову, князь.

— Ты кто таков? Как в княжий терем прошёл?

— Не проходил, князь. Мне проходить, и красться мимо стражи не нужно.

— Так кто ты таков?

— Я Симаргл.

— Не знаю такого.

— А деды, прадеды знали. Спроси у ведунов, они расскажут.

— Бес, наваждение, сгинь, пропади!

— Не пропаду.

— Кликну гридней, нет отца Кондрата…

— Не придут.

— Так чего тебе нужно, бес?

— Для начала поговорить.

— Так говори, раз никак от тебя не избавиться.

— Садись и слушай.

— Не приказывай князю!

Незнакомец махнул рукой, и князя придавило к лавке.

— Сюда идёт враг, Василий Иванович, татары близко.

— А то я не знаю! Не слепые и не глухие. А только Козельск не град волшебный, чтобы подняться в небеса как птица и на новое место перелететь. Как стоял здесь, так и останется.

— Не хами, а слушай. Татары хотят переправиться через Жиздру, они спешат вернуться в свои степи. Они предложат пропустить их, в обмен, пообещают не трогать город.

— Но обманут?

— Нет, не обманут.

— Так может пропустить их?

— Можно было бы, но нельзя.

— Почему же?

— Я не могу объяснить, но нельзя. Просто поверь мне, князь.

— А ты надень на себя мою шубу, боярин. Ко мне приходит инородец, к тому же колдун, и требует выполнять свою волю, не объясняя причин. Что бы ты сделал?

— Просто поверь мне, молодой Василий, так нужно сделать.

Князь не заметил, как исчез незнакомец. Видимо моргнул пропустил. Перекрестился и выглянул из горницы.

— Мироха, Мирохаа!

В горницу вбежал служка.

— Пойди, сыщи дьяка Алексия, приведи сюда, скажи, князь призывает, поговорить надобно. И быстро!

Ни Мирошки, ни дьяка, не было долго, Василий уже начал злиться и подумывать, не послать ли ещё кого-то, но не пришлось.

— Не серчай, Василий Иваныч, дьяка-то нигде не было, насилу разыскал.

— Пшёл вон, заходи Алексий Данилович.

— Поздорову, княже. Зачем вызывал?

— Присаживайся. Расскажи-ка мне, кто такой Симаргл?

Дьяк сидел на лавке, не спеша смотрел на персидские ковры на полу, резные стены и окна со ставнями.

— Почему ты спросил об этом, князь?

— Не важно, не могу сказать.

— Симаргл, это один из древних бесей. Наши предки, называли их богами. Вот что я знаю, а кто он на самом деле, то, никому не ведомо.

— А может, кому-нибудь ведомо?

— Может и ведомо, да только я, тут не советчик.

— Дядька Алексий, знаешь, какая беда к нам идёт? Знаешь, как не знать, и всё одно артачишься.

— Да при чём тут татары и древние идолы?

— Может статься, что и при чём.

— Ведун живёт неподалёку от города. Старый бес, идолам требы служит, если кто знает, так только он.

— Как зовут?

— Третьяк, епитимью бы давно на него наложили, да к порядку призвали.

— Чего же не призвали?

— В лесу живёт, в землянке, пойди его найди.

— И на том спасибо, Алексий Данилович, ступай уже.

После разговора с Мораной, Святослав почти не спал. Слова богини, не выходили из головы. Перед самым рассветом воевода поднялся, набросил на плечи кафтан и вышел осмотреть стены. Хотел сам увидеть, готов ли Козельск к тому, что идёт на него с юга.

Со стены, Святослав посмотрел на Жиздру. Река разлилась широко. Тёмная вода тащила по течению льдины. Под холмом всё раскисло — грязь, снег, вода. В посаде залаяли собаки. От печей тянуло дымом.

Воевода пошёл вдоль частокола, проводя ладонью по сырым брёвнам. Дерево после зимы почернело, в щелях зеленел мох. В одном месте он надавил сапогом — бревно хрустнуло и просело. Святослав выругался.

— Андрей!

Десятник подбежал, на ходу дожёвывая кусок хлеба.

— Вот это бревно заменить. Всё гнилое — долой.

Андрей посмотрел на стену без радости.

— Брёвен- то мало, воевода.

— В посад иди. Заборы разбирайте, сараи старые. Всё сюда тащите.

— Ворчать начнут.

Святослав посмотрел на него исподлобья.

— Пусть ворчат. Или ты потом татарам объяснять будешь, почему стена сгнила?

Андрей вздохнул и ушёл к ратникам. Те загудели недовольно, но за топоры всё-таки взялись.

Святослав пошел дальше вдоль стены. У северной башни стоял старый боярин Кузьма. Щурился на реку. Низины за Жиздрой затянуло водой и серой кашей талого снега. Ни пройти, ни проехать.

— Не полезут они здесь, воевода, — сказал Кузьма. — Кони увязнут. Им бы переправу искать да дальше идти. Чего под Козельском стоять. Святослав долго смотрел вниз. Город, и правда, стоял хорошо. С трёх сторон вода и грязь. Весной, здесь и своим не везде пройти.

— Только Рязань тоже, небось, думала, что выстоит.

— Чини стены, Кузьма.

Воевода спустился со стены во двор. Во дворе кузницы уже гремели молоты. Дым валил густой, с искрами. Кузнец держал клещами раскалённый наконечник, рядом крутился подмастерье.

— Да уйди ты, — буркнул кузнец, отпихивая мальчишку локтем.

Святослав подошёл ближе.

— Сколько стрел?

— Три сотни готовы. К вечеру ещё будут.

— Мало.

— Железа мало.

Воевода взял наконечник, повертел в пальцах.

— Плохо закалён.

Кузнец нахмурился.

— Я сорок лет кую.

— Знаю. Но всё равно переделай.

Кузнец шумно выдохнул, но спорить не стал.

— И тетивы проверьте. После зимы сырость кругом.

— Проверяем.

— Не языком мелите. Руками работайте.

Святослав бросил наконечник обратно и пошёл дальше. У ворот мужики, матерясь, катили бочки со смолой. Одну телегу перекосило в грязи, колесо ушло почти по ступицу. Двое упирались плечами, третий стоял сбоку и только орал.

— Чего встал? — рявкнул Святослав. — Руками помогай.

Мужик вздрогнул и полез в грязь.

— Бочки к башне ставьте. Чтоб наверх быстро тащить. И котлы готовьте.

— Сделаем.

— Делайте, братцы, делайте.

Возле трапезной бабы набивали мешки камнями. Работали быстро, молча. Молодая девка, с красными распухшими руками подняла голову.

— Воевода, эти куда?

— К северной башне.

Где-то за стеной коротко заплакал ребёнок. Тут же замолк. Только собаки опять залаяли в посаде. Мальчишки таскали верёвки, стрелы. Один нагрузил охапку выше головы и побежал через двор.

— Стой! — гаркнул Святослав. — Шею свернёшь раньше татар. По половине носи.

Мальчишка испуганно бросил часть стрел прямо в грязь. Воевода потёр лицо ладонью и пошёл к детинцу. Здесь уже работали. Двое мужиков заколачивали свежие доски поверх ворот, третий тянул цепь через скобу.

— Цепь вторую ставьте. Одна слетит при первом ударе.

— Куда ж вторую, воевода, скобы нет.

— Скобу прибей.

Мужик почесал затылок и полез за молотком. Святослав обошёл детинец по кругу. Тын здесь был крепче городской стены, брёвна толще, но в двух местах земляной вал просел за зиму — осел, обвалился с краю.

— Вот это подсыпать. — Он ткнул сапогом в осыпь. — Камнем забутить, землёй сверху. Чтоб не ползло.

— Когда, воевода? Людей и так не хватает.

— Сегодня. Детинец устоит — есть куда отступить.

Больше никто не спорил. К полудню на воротах уже заколачивали свежие доски. Скрипели цепи. На стены поднимали камни и брёвна. У колодца ругались посадские — загоняли внутрь скотину. Коровы мычали, упирались, тянули назад. Отец Кондрат шёл вдоль стены с крестом и кадилом. За ним тянулись люди — старики, бабы, детвора. Святослав остановился посреди двора.

Голова гудела от шума. Ноги налились тяжестью. Он смотрел на весь этот город — на дым кузницы, на мужиков с брёвнами, на женщин с мешками, на мальчишек со стрелами.

— Зерно всё свезли? — спросил он у Андрея.

— Последние возы идут.

Воевода кивнул и снова посмотрел на Жиздру. Ниже под холмом темнела Другуска. Вода хорошо закрывала город. Только почему-то легче от этого не становилось. Ближе к вечеру, на дальнем берегу показались первые всадники. Потом ещё и ещё. Над степью потянулся дым походных костров.

К сумеркам земля за Жиздрой уже почернела от людей и коней.

Святослав смотрел со стены на подходящие войска. Было их много, настолько много, что о победе страшно было и думать. Против такой силищи можно было выстоять разве что всей Русью. Но это, может когда и случится, а может, и нет, никто не знает, а здесь и сейчас, нужно отстаивать город. Проклятые татары не спешили лезть на стены, просто медленно расставляли свои юрты и ждали, когда подтянется бесконечное войско. Они шли уже несколько часов, и всё не кончались. А потом, у воеводы возникла шальная мысль, всё равно умирать, так чего бы и не с лихостью.

Святослав бегом спустился со стены и подбежал к своим дружинникам, — детские на стены, шесть десятков конных за мной.

Они выехали из ворот прямо к мосту, его уже рубили мужики.

— Стой, стой, дожидайте, мужики!

Один из мастеровых удивлённо посмотрел на воеводу, — ни можно, мост оставить, вишь, какая страсть идёт.

— Дожидай, говорю, пока не вернёмся.

С этими словами они пронеслись по мосту мимо плотников. Хода не сбавляли, налетели на тех татар, что были ближе и смяли. Они даже не думали, что на них осмелятся напасть и были не готовы.

Святослав с дружиной бушевал недолго, у татар дело быстро делается, скоро к дружине двинулись всадники на маленьких лошадках, и воевода приказал уходить. Дружинники пронеслись по мосту, после чего плотники обрушили его, радуясь, что успели. Трупы татар и горящие юрты остались на том берегу Жиздры.

Въехали в ворота под крики и похвалу горожан. Все радовались маленькому успеху и хвалили воеводу. Только молодой князь радости не разделял.

— У тебя уже седина в бороде, Святослав Владимирович, а всё шалишь. Понимаешь ли, сам, что не успей мужики мост обрушить, тут нам бы и конец пришёл? Своей головой рискнул, дружиной и городом.

— Всё равно умирать, Василий Иваныч. Какая разница, раньше или позже.

Подошёл незнакомец в боярской шубе, никто его не знал, кроме князя и воеводы, как оказалось.

— Ошибаешься воевода, есть разница.

— Может и есть, да только ты молчишь, как воды в рот набрал, ничего не объясняешь.

— Да ничего объяснять, мне не придётся, недалеко уже до заката, солнышко клонится к земле, скоро сам всё увидишь и поймёшь.

— Ну, посмотрим.

Как ни быстр и внезапен был налёт, а всё же, несколько всадников принесли стрелы, кто в плече, а кто и в ноге. Этим помогли слезть с сёдел и понесли в терем. А Святослав отправился обходить стены, проверять посты, незнакомец увязался следом.

В числе защитников были и многие бояре, часть стены защищал один из таких, Игнатий Фомич, вооружил три десятка ополченцев за свой счёт, да в полный доспех и с лучшим оружием. Лошадей предоставил две дюжины.

— Поздорову, Игнат. Как служба?

— Идёт себе, а ты чего воевода, обход затеял?

Но тут вмешался незнакомец, — князь велел всем приготовить факелы и держать под рукой. Где ваши?

— А ты, кто таков-то, боярин?

— У князя на службе, Семён меня звать.

— Ты Семён, здесь человек новый, так что не командуй, не то сверну нос на сторону.

Святослав покивал, улыбнулся:

— Верно Игнат, а всё же князь приказал, приготовьте вы, что вам, сложно, что ли?

— Ни можно, чтобы пришлый гусь, с боярина спрос имел!

— А мне, воеводе, можно спрос иметь?

— Да приготовим мы эти факелы, не стой над душой, воевода.

Святослав отвёл Семёна в сторону, — не лез бы ты к ратникам, бес.

— А ты, не называл бы бога бесом, воевода.

— Как не называй, а дело есть дело, ты занимайся своим делом. Говорил, что мы нечистых увидим, что ж пока нет их?

— Увидишь, скоро уже Мара пошлёт вам видение незримого.

Он не остался с воеводой дальше, один миг — и вместо парня в шубе, рядом стоит большой пёс, рыкнул и ушёл. А воевода только проговорил, — вот связались с союзничками, теперь и не помереть спокойно.

Молодой князь подошёл к воеводе и встал рядом на стене.

— Ну что, воевода, что скажешь?

— Скажу, князь, что дело наше гиблое. Стены сможем держать, только пока они стенобитные орудия не подвезут. А как подвезут, тут нам и конец.

— А ты думал отбиться?

— Нет, не думал, и не надеялся.

— Так и не смотри хмуро, и не вздыхай как боярская дочка. Стены обошёл, всех проверил?

— Проверил, все смотрят, никто не уснул.

— Думаешь, они на штурм пойдут сейчас?

— И думать тут нечего. Им спешить надо, жратва кончается, трава вся жухлая, кони голодают. У них и выбора нет. Как рассветёт, так и пойдут на приступ. Ты ступай, князь, в терем, а то поймаешь стрелу шальную.

— Сам сказал, не отбиться, так какой смысл беречься? Я на стене останусь.

— Тебе виднее.

Воевода не ошибся, с первыми лучами солнца орда двинулась к стенам. А у Святослава, неожиданно улучшилось настроение. Татары всех привыкли побеждать одним способом. На своих лошадках, они забрасывали врага стрелами, избегали сечи, изматывали, а потом наваливались. А здесь, татары бежали на своих двоих, уныло и неохотно.

— Вот вам проклятые, это вам не в поле скакать, — заорал он.

Ратники били из луков и нападающие падали, правда, мало падали, хотелось бы больше. Их луки не были дальнобойными, но с определённого расстояния накрывали стены тучами стрел. Вот и сейчас, основной удар принял на себя навес, сделанный над стеной. Воевода помнил, как трудно было выбить деньги, на постройку этого укрытия. Жадные бояре не желали платить за навес, который будет укрывать ратников на стене. Теперь он укрывал защитников от ливня стрел, сами бояре тоже были здесь, на стенах. Воевода усмехнулся, молятся, наверно, теперь на Святослава, благодарят, что он заставил их тогда собрать монеты на постройку этого навеса.

Татары били из своих маленьких луков, другие, в это время бежали мимо них, с длинными лестницами. Сейчас приставят их к стене и полезут. Смешно поскальзываются в грязи, падают, но всё равно встают и бегут дальше. В трёх дюжинах саженей от стены, ратники стали бить из луков, много, сильно и метко. Уже много поганых трупов легло под стену города. Но этим плевать, бегут дальше.

Первая лестница прислонилась к стене, её тут же оттолкнули, а татар закидали камнями со стены. Но скоро лестниц стало так много, что не оттолкнуть все, рук не хватит. Воевода вынул меч из ножен, щит пока не брал, встал так, чтобы бить наверняка, не дать врагу метнуть нож или клевец, когда он пролезет в зазор между деревянным навесом и перилами стены.

Когда морда показалась в зазоре, Святослав ткнул мечом и татарин рухнул вниз с разрубленным лицом, без звука. За ним сразу второй, князь проткнул пикой ещё одного. А потом они уже лезли без перерыва.

Воевода рубил как дровосек, а не как воин. В зазор летели стрелы. Во время кратких перерывов, несколько ратников унесли раненными, татары метали ножи или клевцы, надеялись таким способом пролезть на стену. Звук битвы разносился далеко, князь в этом шуме ничего различить не мог, да и не пытался. А вот воевода всё различал, услышал крики, на стене, слева и побежал туда, а его место занял один из дружинников.

Святослав бежал по стене долго, и везде на стену лезли татары, везде их били пиками и топорами, скидывали вместе с лестницами. Но в одном месте не справились. Возле одной из башен, они пролезли, все ратники лежали убитыми, один оставшийся в живых, прижался спиной к стене, левой рукой зажимал рану, а второй отмахивался мечом от врагов. Он и кликал помощь, но снизу ещё никто не пришёл, видно все ушли на другие участки.

Одного, воевода просто вытолкнул со стены, второму всадил клевец в темя, третьего рубанул мечом и крикнул, — держись Ваня, тут я уже. Рубил мечом быстро и злобно, одному оттяпал руку удачным ударом. Но в одиночку он не смог бы справиться. В этот момент сзади прибежал молодой князь, а с ним его гридни. Встали плечом к плечу, вместе, и рубили топорами, гридни прикрывали щитами. Так и выдавали татар со стены, в основном просто вытолкнули, сбросили вниз, оттолкнули приставные лестницы. Воевода поднял ратника, который поднял тревогу. Рану, он уже не зажимал.

— Держись Ванька, сейчас отнесём в терем, перевяжем.

Ратник был бледным, кровь уже не лилась из раны.

— Успели, вот хорошо, а то я боялся, что никто не придёт.

Потом закрыл глаза, голова откинулась. Воевода оттолкнул поганые трупы и уложил его ровно, сложил руки на груди, — как же так, Ванька? Посидел рядом пару мгновений и встал, татары снова лезли на стену.

Воин уходил на рассвете на стену, чтобы оборонять город. Редко дружинником удавалось теперь, спать в своём доме, всё чаще, прямо там, на стене или в пристройке. Но Яромир сегодня спал дома, там ждала его невеста, Весна. У неё никого не осталось из родни, все померли, но о свадьбе было уговорено давно, и поженились бы, если бы не ордынская напасть. Вот и пришёл Яромир к ней в избу, вот и провожала она его на бой.

— Страшно мне сегодня. Чувствую, что в последний раз видимся живыми.

— Да что ты, любимая, я ведь ратник, княжий воин, всю жизнь в бою. Кто же меня сразит?

— Ох не знаю, а всё едино страшно, ведь каждый день хороним, и мужиков, и ратников.

— Не печалься, родная, не страшись! Ну, посмотри на меня, косая сажень в плечах, руки, что брёвна, да я десятерых скручу в бараний рог.

— Пусть так и будет, Господи, спаси и сохрани!

Она перекрестила жениха, но нужно было идти, враг не ждёт. Яромир обнял невесту и коснулся её губ своими, обнял крепко, прижал к груди.

Когда он ушёл, Весна зарыдала от горя, не могла избавиться от предчувствия, а потом развернулась и ушла.

День шёл за днём, и ночь за ночью, люди не знали отдыха, потому что после дневного штурма, приходила нечисть. Симаргл справлялся, но твари всё равно успевали убить нескольких людей. В одну из таких ночей, погиб ведун Третьяк. Он стоял перед ратниками и разгонял тварей посохом, пока его не разорвали на куски.

Долго так продолжаться не могло, это понимали все, поэтому в одну из ночей случился бой. Воевода уснул стоя, опёршись на копьё. Остался только Симаргл, тысячу лет защищал он эту землю и этот народ. И вот теперь остался один. Морана уйдёт скоро, а он уже сейчас. Он скинул свою шубу, поднял щит и меч — они сияли в темноте. Нечисть видела это сияние, чувствовала и бежала мимо людей, прямо к нему.

Твари, не имеющие формы, набросились первыми и полегли все, в мече ещё была сила…

Но это было только начало. Каждый удар меча уничтожал одного нечистого, а их было много, старый бог крутился на месте. Многие просто сгорали в его свете, но остальных было в избытке. Когда Симаргл перебил всех мелких нечистых, пришло время других. Это были уже не бесформенные уродцы. Это были призраки павших степных воинов, плоти у них не было, но убивать они могли и ещё как.

Они проникали в город сквозь крепостные стены. А затем, встали и окружили защитника, с щитом и мечом, плотным кольцом. Спящие в городе, в этот момент поднялись на ноги, не просыпаясь, а бодрствующих, охватила дрожь. Призраки не стали бросаться вразнобой как бесформенные. Они надвигались шаг за шагом, сжимали кольцо. Их удары достигали доспехов, их холод навис над площадью, свет Симаргла потускнел. Но он отбивал удары щитом, и разил сам. Один удар древнего меча — и один призрак развеян.

Они выли перед второй и последней смертью. Их было много, очень много.

Дружинников, которые могли видеть незримое, оставалось не так уж много, но те кто видел, смотрели на это не только со страхом, но и с желанием помочь.

— Держись! — закричал Святослав, пробиваясь к нему по настилу. — Слышишь?! Держись!

— Тысячу лет держусь! — прозвучал ответ, для тех, кто мог слышать.

И меч снова разил и разил, удары серых призраков, окутанных туманом, уже достигали не только доспехов, но и пробивали их.

Воевода бросился со стены вниз, его схватил молодой князь, не удержал бы, но помогли ратники.

— Нельзя, воевода. Умрём там, с ним, кто на стенах останется?

— Воевода, сдавленный ратниками, хрипел: — Не может такого быть, чтобы русский воин в одиночку бился и никто на помощь не пришёл к нему.

— То не по нам бой, воевода! Сам удержал нас, не дал пойти за Яромиром, и то верно было.

— Если он не выстоит, нам всем конец, как вы не поймёте?

Симаргл бился без устали, вся площадь была усеяна поганым прахом, и вот призраки кончились, воеводу отпустили. Но никто не кричал здравицы и похвалу сияющему воину, все понимали, что это не конец. Все ждали, и вот, волосы молодого князя поседели под шлемом, дружинники попадали без чувств, все замерли без движения, и только воевода остался стоять на ногах и мог видеть. Прямо сквозь врата прошло нечто — скелет, на котором висели куски гниющей плоти, и хоть был он также призрачным, бесплотным, вонь почувствовали все. К его телу были прибиты куски человеческих тел, но это не мешало ему двигаться.

Когда он добрался до Симаргла, в его лапе появился кривой меч, а прямой, светлый меч защитника города, уже почти утратил сияние. И тогда мерзость заговорила.

— Ты проиграл, сдавайся, или умрёшь.

— Умру, но не сдамся!

Тварь нанесла удар, Симаргл встретил его щитом, но покачнулся, и тут же едва успел отбить второй, своим мечом.

— Я бог крови и ужаса, я бог пожарищ и жертв, у меня безмерно много сил, никому не одолеть.

— А я попробую!

Ужасный скелет бил снова и снова, и всё сильнее тускнела броня Симаргла, все стояли замерев. И вот тогда, воевода сбросил с себя оцепенение, и бросился вниз, он бежал, не разбирая дороги, у одного из ратников он выхватил длинное копьё. Трудно было даже подойти к этим существам, словно по дну озера идёшь. Вонь била так, что впору блевать, а не в бой идти, но он прошёл и успел в самый последний момент, когда Симаргл уже упал на одно колено, а из груди его торчал кривой меч урода.

Тогда воевода покрепче схватил своё копьё и вонзил его в спину чудовищу. Крик был ужасным, его услышали не только в оцепеневшем городе, но и всё монгольское войско, кони ржали и бились. Не копьё ранило нечистого, а душевный порыв воина, его желание отстоять, защитить город и помочь Симарглу.

В этот момент Симаргл вытянул из своей груди кривой меч, поднялся, и одним взмахом отсёк скелету голову. Вопль ещё долго бродил отголосками повсюду, но затих. Люди смогли двигаться, а воевода подошёл к тому кто упал в центре площади.

— Спасибо тебе, воевода, — прошептал он.

— У нас так не бывает, чтобы ратник, подмоги не дождался, — прохрипел Святослав.

— И всегда так будет, ещё тысячи лет.

С этими словами Симаргл рассеялся по ветру. Его последняя сила разошлась по округе. Без гари и дыма — просто, сам воздух над стенами, на миг, стал густым и золотым. Над Жиздрой будто на мгновение поднялось дневное солнце. Пропал туман, ушел холод, и растаял тот липкий страх, что много дней подряд давил мужикам на грудь.

В ту же секунду, у раненых в детинце унялась лихорадочная дрожь, у замерзающих детей в подполах остановился плач, а в домах потеплело, хоть никто не бросал в печки дров.

Дружинники молча снимали шлемы. Даже те, кто истово крестился на купола и до смерти боялся старых языческих имен, теперь, стояли, опустив головы, и молча утирали глаза кулаками. Столько горькой человеческой благодарности в одном месте эта стена не видела никогда.

— Упокой, Господи… коли примешь его.

Воевода повернулся к дружинникам. Глаза его потускнели от усталости и бессонницы. Он выпрямился, перехватил рукоять и сказал внятно, тяжело, будто гвозди вколачивал:

— Стоять будем. Слышите? Насмерть стоять.

— Будем!

За Жиздрой чернел татарский стан, скрипели пороки, и враг ждал рассвета. Но эту ночь Козельск перестоял. Старый хранитель отдал за него свою последнюю искру.

Старый бог отдал жизнь, чтобы остановить нечисть, но десятки тысяч татар, это не остановило. Подгоняемые окриками ханских подручных, они штурмовали стены снова и снова. А ратники и горожане отбивали их обречённо, но с твёрдой решимостью.

Две недели, Святослав давно перестал считать днями — теперь он считал павших. Выгорела башня над западным склоном, иссякли стрелы. Теперь по ночам мальчишки ползали за вал, собирая монгольские, чтобы с рассветом вновь пустить их в дело. Каждый новый день был уже не надеждой, а лишь ещё одной отсрочкой.

Воевода стоял на башне возле северных ворот, и молча всматривался за Жиздру. Орда не шумела. Именно эта тишина тревожила сильнее боевых кличей. Вражье войско двигалось размеренно. Никто не перекликался, не смеялся, не бранился. Лишь глухо рокотали барабаны, отбивая медленный, тяжёлый шаг огромной тучи людей.

— Начинают, — негромко сказал Андрей.

Святослав только кивнул.

Первыми выступили лучники. За ними ровными рядами двинулись щитоносцы, почти смыкая кованые края. И только потом показался таран — толстое дубовое бревно, окованное железом и всё покрытое зарубками от прежних приступов. Оно висело на цепях под тяжёлым деревянным навесом, поверх которого лежали сырые бычьи шкуры. Вокруг теснились десятки воинов, прикрывая его со всех сторон.

— Хороший таран, железом окован.

— Сволота, откуда только взяли так много.

В следующее мгновение небо почернело.

Первая туча стрел обрушилась на стены так густо, что казалось, будто пошёл железный дождь. Стрелы били по брёвнам, по кровлям башен, по щитам и людям. Стоявший рядом, ратник вскрикнул, схватившись за лицо. Острый наконечник распорол ему щёку почти до самого уха. Кровь густо потекла по русой бороде и закапала на кольчугу. Он неловко смахивал кровь, чтобы не мешала. Никто не обратил внимания, каждый был занят своим делом.

Второй залп оказался куда опаснее. Татары начали бить точно по бойницам и в просвет, между забором и навесом.

Стрела проскочила между брёвнами и ударила одного ополченца в плечо, но кольчуга была крепкой.

— Жив? — крикнул десятник Андрей.

— Жив!

— Ну, и слава Богу.

Мужик из ополчения выпустил стрелу и вновь поднял лук. Святослав задержал на нём взгляд лишь на миг.

— Попал, молодец.

Новые удары барабанов покатились над рекой чаще прежнего. Под этот мерный рокот, таран медленно двинулся вперёд. Шаг. Удар барабана. Ещё шаг. Казалось, движется не множество людей, а единое огромное существо.

Святослав поднял руку.

— Готовься!

Лучники ждали. Некоторые уже натянули тетиву так, что пальцы побелели. Враг подошёл ещё ближе. Теперь можно было различить лица под меховыми шапками, увидеть пар, валивший из-под сырых шкур, услышать тяжёлое дыхание тех, кто тащил тяжесть тарана.

— Стреляй!

Русские луки загудели разом. Стрелы посыпались вниз густо и прицельно. Один степняк рухнул, схватившись за колено. Второму древко вошло под подбородок. Третий получил стрелу прямо в глазницу. Но остальные лишь переступали через павших, не замедляя шага.

— В рожу бейте! — заорал воевода. — В щит и слепой попадёт!

Первый удар тарана прокатился по всей стене. Брёвна вздрогнули, с потолка воротной башни осыпалась труха. Второй удар оказался тяжелее. Наружная доска треснула, железная полоса выгнулась.

— Камни!

Сверху покатились валуны. Один с треском врезался в навес тарана. Дерево жалобно затрещало, но устояло. Тогда дружинники опрокинули котлы. Не смола — её уже почти не осталось. Кипяток.

Вода хлынула по сырым шкурам, просачиваясь внутрь укрытия. Из-под навеса донёсся отчаянный человеческий вой. Один воин выскочил наружу, срывая шлем. Лицо уже покрывалось ошпаренной плотью. Стрела мгновенно настигла его. Другой рухнул на колени, пытаясь сорвать рукавицы вместе с облезшей кожей. Третий продолжал держать таран, хотя пальцы уже кровоточили.

— Нелюдь поганая… — тихо произнёс Андрей.

Святослав промолчал. Стоит ли тратить силы на ругань, лучше поберечь злость для боя.

Третий удар заставил ворота жалобно застонать. Изнутри, один из подпорных дубовых брусьев вылетел из паза и с силой ударил посадского по бедру. Послышался сухой треск кости. Мужик рухнул с криком. Двое других сразу подставили плечи под ослабевшую подпорку.

Четвёртый удар расколол одну из створок. Снаружи прокатился торжествующий рёв. Монголы учуяли, что дерево поддалось. Стрелы снова полетели почти без передышки.

Женщина, бежавшая с ведром кипятка, пошатнулась — стрела пробила ей плечо. Она лишь охнула, поставила ведро на землю и, зажав рану рукой, продолжила путь.

Пятый удар проломил середину створки, не всю, только оставил брешь, чтобы в неё мог протиснуться человек, но этого оказалось достаточно. В проём сразу полезли копья, крюки и руки. Десятник Пересвет оказался первым, с коротким рыком он рубанул топором по кисти, вцепившейся в дубовый брус, и отсечённая рука шлёпнулась на настил, ещё несколько мгновений судорожно сжимая пальцы.

— Будешь знать, — буркнул он и тут же расколол древко крюка вторым ударом.

Шестой удар обрушился сразу, следом. Створка повисла набок, и сквозь пролом в крепость ворвались дым, крики и звон железа.

— Щиты ко мне! — рявкнул Святослав.

Дружинники сомкнулись перед проломом плотной стеной, и теперь бой шёл уже не на забороле, а в самом чреве ворот. Монголы лезли без передышки — первые погибали, на их место тотчас становились следующие, задние напирали, не давая передним ни отступить, ни развернуться.

Первого Святослав проткнул длинным копьём. Второму всадил клинок в глазницу. Третий успел полоснуть саблей по бармице но воевода даже не взглянул.

— Стоять! — прохрипел он. — Пока живы — стоять!

Рядом стоял князь Василий с побелевшим лицом, но не сделавший ни шага назад.

— Копьями бей!

И тут ворота не выдержали. С тяжёлым треском одна створка рухнула внутрь, ломая подпорки и валя на землю тех, кто их удерживал, — двух посадских придавило дубовым брусом, один затих сразу, второй ещё пытался выбраться, царапая доски окровавленными пальцами. Но именно этого Святослав и ждал.

За воротами, уже третий день строили вторую преграду. Телеги, сани, брёвна, мешки с землёй, бочки, доверху набитые камнем, всё было свалено поперёк улицы так, чтобы оставить лишь узкий извилистый проход, известный только своим.

Монголы ворвались не в город, а в западню. Передние упёрлись в завал, задние, не понимая причины остановки, продолжали напирать, и людей стиснуло так тесно, что многие уже не могли поднять руки с оружием. Тогда ратники ударили — с крыш полетели камни, из-за завала выставили длинные рогатины, сверху опрокинули последние котлы с кипятком.

— Заперли! — закричал Андрей.

— Так бей, пока заперты! — ответил Святослав и первым перепрыгнул через разбитую створку.

Внутри не осталось места для красивого боя. Щит упирался в грудь врага, лицо касалось чужого шлема, под ногами скользили кровь, снег, щепа и человеческие тела.

Широким взмахом меча здесь уже не ударишь, и потому били колющими ударами, метили в горло или в харю, туда, где доспехи не закрывали тело.

Один степняк ухватил Святослава за пояс и попытался повалить его, воевода ударил рукоятью меча прямо в переносицу, затем всадил клинок под рёбра. Другой перелезал через телегу — рогатина встретила его прямо в лицо, послышался мерзкий хруст. Пересвет потерял топор ещё в первой свалке и теперь рубил чужой саблей, рыча при этом, что железо не его, да и чёрт с ним.

Андрей больше не носил стрелы — он стрелял почти в упор, и каждый раз, когда над завалом показывалась чужая голова, тетива коротко звенела, и человек молча валился назад. Лицо десятника стало серым, губы дрожали, но руки продолжали работать. Один молодой татарин бросил саблю и поднял ладони, и Андрей на мгновение замер, в тот же миг, подлый враг, другой рукой потянул нож. Удар кулаком сломал ему нос, следом меч вошёл в живот.

— Кого плжалел дурень?! — Заорал воевода и снова бросился в бой.

В самой гуще схватки появился богато вооружённый нойон, кричавший своим и пытавшийся восстановить порядок. Святослав увидел его сразу и стал пробиваться через плотную свалку — кто-то рубанул его по плечу, копьё ударило в кольчугу, щит едва не выбило из руки, но он всё-таки дошёл. Нойон поднял саблю, Святослав оказался быстрее — клинок вошёл под рёбра почти по рукоять, воевода навалился всем телом и провернул его, монгол захлебнулся кровью.

— Докомандовался, — сказал воевода, и столкнул мёртвое тело под ноги наступавшим.

После гибели нойона, строй дрогнул — не сломался, татары были слишком дисциплинированны для паники, но давление ослабло.

Тут, снаружи изменился ритм барабанов, пошли короткие, частые удары, приказ отходить. Ратники навалились с новой силой, тех, кто пятился, рубили без пощады. Несколько человек застряли в проломе и были раздавлены своими же, один ещё долго хрипел под обломками ворот, пока Пересвет, молча не наступил ему на горло.

К полудню бой затих. Перед воротами громоздилась целая гора тел. Сломанные копья, разбитые щиты, обрывки кольчуг, окровавленный снег и щепа смешались в одно месиво, но второй завал устоял, и Козельск устоял.

Святослав долго молчал, потом поднял взгляд на разбитые ворота. Рядом остановился князь Василий.

— Удержали.

— Пока удержали.

— Починим?

Воевода обвёл взглядом пролом, измождённых дружинников, женщин, таскавших брёвна, подростков, собиравших стрелы среди мёртвых, и ответил коротко:

— Заложим брёвнами, камнем. Завалим доверху, чтобы было никаким тараном не пробить.

Едва стих бой, люди снова принялись за дело. Одни волокли новые брёвна, другие укрепляли завал, женщины носили камни, подростки выдёргивали стрелы из павших. Андрей, шатаясь от усталости, вытер очередную стрелу о рукав и убрал её в колчан. Святослав заметил.

— Живой?

— Живой.

— Тогда трудись.

— С Божьей помощью.

За Жиздрой снова загудели барабаны, на этот раз медленно и спокойно. Орда не отступала. Она просто собиралась ударить ещё раз. Один из сотников подошёл к воеводе без шлема, весь перепачканный кровью, с поломанеым мечом в руке.

— Скоро вернутся?

— Сегодня, думаю, уже нет.

— И то хорошо.

Святослав медленно провёл ладонью по изрубленному бревну ворот.

— Собирай всех к воротам, чтобы на рассвете ворота были завалены полностью.

Татары не могли взять город, который закрывал переправу. От этого они ярились и злились. Придумывали всё новые и новые способы штурма, но город пока стоял силами своих воинов. Все устали, воевода поделил людей так, чтобы одни стояли на стене, другие в это время отдыхали, третьи выступали в дозоры. Но это уже перестало работать, устали все. Некоторые ратники засыпали в перерывах между штурмами, товарищи толкали их, чтобы разбудить.

Устали и горожане, не только мужики из городового полка, потому что все занимались защитой стен. Даже бабы и дети работали без отдыха. Они тащили на стены камни, брёвна и всё, что требовалось. На них легли все работы. Устал и обычный ратник, Алексей.

Алексей всегда хотел стать ратником, он им и стал. Он и рад был умереть, защищая родной город, но вражеская стрела, пока не нашла его сердца. А вот усталость, наваливалась ужасно. Снизу, донесся глухой рёв, тысячи татарских глоток ревели, воины бежали в сторону города. И тут же, небо, внезапно почернело от стрел. Они падали сплошным потоком, стуча по бревнам, навесу и щитам защитников со звуком града. Одна чиркнула Алёшу по наплечнику, другая вонзилась в доску почти у самых ног. Он даже не вздрогнул. Тело отреагировало само.

Первая лестница появилась справа от него. Она выросла из земли, словно сом, который высунул морду, из реки. По лестнице уже ползли первые фигуры в меховых шапках и кольчугах. Алёша сделал шаг вперёд, механически поднимая свой меч. Удар. Булат вошёл во что-то мягкое, раздался громкий хруст. Это была голова степняка, мелькнуло искаженное болью лицо, оно оказалось совсем близко, а затем исчезло, падая вниз. Лестница качнулась. Кто-то из соседей-ратников ткнул копьем следующего, в глаз.

— Толкай лестницу от стены.

Ратники упёрлись в перекладину приставной лестницы раздвоенными рогатинами.

— Давай! Навались! — хрипел кто-то рядом. Вместе они оттолкнули её, и лестница с грохотом рухнула, погребая под собой тех, кто лез следом.

Но это была только первая волна.

Они лезли отовсюду и сразу. Десятки лестниц, крючьев, верёвок. Казалось, сама земля вокруг стен шевелится и исторгает из себя врагов.

Алёша рубил и сам видел себя, словно со стороны, его мир сузился до узкого пространства перед ним. До верхушки навеса и края стены. Больше для него ничего не существовало. Мощный удар и меч отрубил пальцы, того, кто ухватился за край сруба. Он ударил куда-то по голове врага, снова, кровь татарина брызнула на лицо.

Время для него остановилось. Руки налились тяжёлым свинцом. Каждый новый замах давался Алёше, ценой невероятных усилий. Пот заливал глаза, смешиваясь с чужой кровью, превращаясь в липкую маску. Дыхание стало рваным и хриплым, похожим на рычание зверя. В какой-то момент он перестал понимать, где находится.

Вот чья-то рука хватается за бревно прямо перед ним. Он рубанул по ней мечом, кисть руки осталась на стене, а враг упал. Мыслей не осталось. Совсем. Только бить, столкнуть, не пустить.

Когда очередная лестница упёрлась в стену прямо перед ним, Алёша даже не стал ждать, пока по ней начнут лезть. Он схватил огромный камень, который несколько дней назад ратники приготовили именно для этого, и, зарычав от натуги, столкнул его вниз. Камень пролетел пару метров и врезался точно в середину лестницы, переломив её пополам. Эхо криков раздавленных людей потонуло в общем шуме битвы. Алёша привалился спиной к холодному бревну стены. Сердце колотилось так, что казалось, вот-вот проломит ребра. Перед глазами всё плыло. Он посмотрел на свой меч. Клинок был зазубрен, весь покрыт тёмной, вязкой кровью, которая местами уже начала запекаться. Руки дрожали, сил уже не было даже на то, чтобы стоять. А внизу снова заревели голоса. Готовилась новая атака. Он медленно, превозмогая свою боль в каждой мышце, поднял свой щит. Пальцы сомкнулись на рукояти меча. Гул в голове вернулся. Мир снова начал сужаться до одной точки — зазора между краем навеса и поручнями сруба. Он сплюнул густую слюну, перемешанную с пылью и кровью, и приготовился встречать новую волну.

Ночь опустилась на Козельск, и сегодня было слишком тихо. В небе не было луны, только серые тучи. Даже ветер стих, будто затаив дыхание. Идеальная ночь для вылазки. В небольшом домике у северной стены, там где пахло когда-то свежим хлебом и молоком, стояли трое. Степан и Игнат — оба по двадцать лет. Плечи узкие, но сами, жилистые, руки в мозолях от топора. Последним был Станислав. Мужчина почти за тридцать. Охотник, знающий все тропы, следы и повадки зверей. Он носил на себе кафтан, на волчьем меху. На кожаном поясе, добрый охотничий нож.

— Вылазка? — спросил он тихо. — Вы хотите пойти добровольно?

— Да, мы всё решили. Мы добровольцы, и знаем свою задачу.

— А вы сможете убить в темноте, тех кто спит?

— Сможем, на стене могли и там сможем.

— Запомните, они устали, и подвоха от нас не ждут. Наша задача не победить их, а перебить, как можно больше. Чтобы они не спали, чтобы боялись темноты. Чтобы знали, за стеной не только жертвы. Есть и охотники. Но знайте, скорее всего, мы не вернёмся. Если пойдёте, это будет ваш выбор. Не княжья воля.

Степан первым шагнул вперёд, его голос дрогнул, но не сломался.

— Отец погиб три дня назад, на стене. Его даже похоронить не смогли, тело упало за стену. Нам всем умирать, так лучше отомстить перед смертью.

Игант кивнул.

— Всё так.

Для вылазки, всё было готово. Верёвки грубые, пахли дёгтем и конским потом. Они тихо спустились по одному, цепляясь пальцами за мёрзлые брёвна, шли в темноту, где снег чавкал под сапогами, а дыхание сбивалось в белые клубы. Стена осталась за спиной. Впереди лагерь врагов. Огни костра, палатки и храп спящих. Станислав шёл первым, пригнувшись. Ноги ступали так, чтобы снег не хрустел под сапогами, а вжимался в землю. Мальчишки шли следом, в десяти шагах.

Прошли мимо часового. Игнат скользнул ему за спину, взмах и лезвие вошло под челюсть. Тело обмякло и он уложил его в снег. Тихо, совсем без звука.

Второй спал у костра. Ему вогнали охотничий нож в горло, без единого звука.

Третья юрта, Степан аккуратно разрезал войлок и вошёл. Храп, запах кумыса, пота и конского навоза, встретил его там. Три человека, он сосчитал. Первому перерезал горло. Второго, ударил точно в сердце. Третий дёрнулся, пытался закричать, но не успел. Игнат зажал ему рот, прижал сильнее к земле и резал, пока он не сдох.

Всё шло прекрасно. Они заходили и выходили, переходя к следующей юрте. Десять трупов, потом пятнадцать, потом двадцать. Снег вокруг темнел. Потом лошадь фыркнула, будто почуяв охотника. Сторож у коновязи обернулся, и увидел тени. Рот открылся чтобы закричать. Но Станислав не дал ему издать и звука. Бросил нож, тот вошёл ему в грудь, прямо в сердце, сторож захрипел и упал. Но лошадь копытом ударила по бревну, загремел казан, звонко. В лагере показался свет факелов. Рог взвыл, пронзительно. Барабаны забили тревогу. Факелы вспыхнули, послышались крики на тюркском, монгольском, китайском. «Враг! Вылазка! В строй!»

— Круг! — рявкнул Станислав. Встали спина к спине, ножи вперёд. Первая волна, пятеро. Станислав рубил коротко, целясь в горло. Парни больше отмахивались, опыта не было.

Никто не стал с ними драться, положили парней стрелами. Остался только Станислав. В кругу из трупов, дыша тяжело. Правая рука уже не слушалась, в плече торчали две стрелы. В левой, он держал старый, удобный нож.

— Ну, давайте, — прошептал он. — Я не сдамся без боя.

Они шли медленно, шаг за шагом, будто кружили вокруг него как стервятники. Решили взять живым. Навалились со всех сторон, зажали, но один упал, ему в лицо вошёл нож. Другого он схватил, рванулся и вцепился зубами в его щёку, его оторвали, с куском лица, татарин выл и орал. Успел вынуть второй нож, резанул по горлу ещё одного, тогда его просто изрубили саблями, и всё было кончено.

Рассвет застал лагерь в работе. Они отрезали головы храбрецов и насадили на колья.

Понесли к стене, вбили в мёрзлую землю у подножия вала. Три пики. Три лица. Игнат, Степан и Станислав. У всех глаза открыты. Иней на бороде, снег на ресницах, будто уснули в пути.

Ратники смотрели молча, перекрестились и сняли шлемы. Кто-то сходил вниз, за ковшом хмельного, его передавали из рук в руки.

— Запомним их, парни! Нельзя забывать храбрецов.

— Запомним, — отозвались эхом ратники.

Стены рухнули в трёх местах разом. Ратники, что были там, погибли сразу под обломками, остальные бросились бежать. Воевода был возле разрушенных ворот в этот момент. Он, рванулся наперерез.

— Стоять! Стоять парни.

Воеводу уважали безмерно, только такой человек мог остановить людей сейчас. Ратники встали, ждали команды, а вот городовой полк, не был таким дисциплинированным.

— Андрей, Пересвет, стройте ополчение. Встаём одним строем, чтобы люди могли отойти, пока мы закрываем проход.

Это была верная смерть, все понимали это, но никто не убежал, остались все. Ратники быстро выстроили ополченцев, ощетинились длинными пиками и прикрылись щитами. Позади, встали лучники. Андрей подошёл к Святославу, — ну прощевай, воевода, хороший ты воин.

Святослав посмотрел на него очумело, потом понял, что ему говорят, — брось это, мы не помрём сейчас. Передай всем, отступаем разом, как один. Шаг назад, колем пиками, снова шаг назад.

Андрей кивнул и ушёл. Отступать под ударами врага строем, безумно сложно, почти невозможно. Но десятник не усомнился, поверил, что смогут.

В проломы ломанулись ордынцы, заполоняли пространство, тут же стали стрелять из луков в бегущих людей, бабы и старики, помогавшие ратникам на стенах, и не успевшие сбежать падали, а воевода смотрел на это. Вот татары приблизились к строю, и начали было стрелять из луков, но сзади на них давили остальные, они входил в город бесконечной толпой. Передних татар придавили к строю защитников город, и они ударили пиками, приняли удары кривых клинков на щиты, и воевода скомандовал, — один шаг!

Команду передали по строю множество раз, и все как один сделали шаг назад. Некоторые ополченцыы остались лежать на земле, их затоптали татары. Воевода слышал их крики, но не стал об этом думать, татары снова ударились в строй всей толпой, и снова пики заходили вперёд и назад. Ордынцы падали, их тоже затаптывали, свои же, они хрипели и умирали.

— Один шаг!

Снова команда понеслась по строю, снова линия делает шаг назад, и снова падают те, кого порубили саблями или истыкали стрелами. Они так и шли вдоль всей улицы, оставляя мёртвых, но татары были уже везде, их крики слышались отовсюду. Воевода понял, что надо быстро отступить к княжьему терему, или их возьмут в клещи.

— Братцы, давай! Удар и шаг, удар и шаг. Только в ногу, все как один.

Это было невозможно, но они справились. Дошли до терема, правда, почти все ополченцы полегли, не было у них опыта как у ратников.

Ратники вбежали во внешний двор, княжеские гридни уже рубились там, обороняли ограждение терема.

— Андрей, веди ратников на помощь гридням.

Сам рванулся во внутренний двор и в терем, пробежал мимо гридней и закричал, — Мила! Где ты?!

Первая жена воеводы, с которой он прожил пятнадцать лет, умерла родами. Два года назад он взял молодую боярскую дочку в жёны и любил её безмерно.

Она услышала и подбежала к мужу, обняла со слезами на глазах, — живой, милый мой.

Святослав обнял её, расцеловал, а потом отстранился, — не бойся любимая.

А потом, он быстро ударил её ножом, прямо в сердце. Морана появилась рядом и положила руку девушке на плечо.

— Она не почувствовала боли, просто уснула.

Воевода коротко кивнул, и бросился во двор.