**ГЛАВА 1.**

**НЕДОСТАЧА В КАССЕ СУДЬБЫ**

**ГЛАВА 2.**

**КТО ЗДЕСЬ ДИРЕКТОР?**

**ГЛАВА 3.**

**ЗАВЕЩАНИЕ И ПЕРВАЯ РЕВИЗИЯ**

Бирон

Маша отдала притихшего Ванечку кормилице, стараясь не думать о том, что этот младенец — император, а она — его мать. В Люберцах у неё была кошка Анфиса, и ответственность за живое существо была ей знакома, но масштабы… масштабы пугали. Однако паника — это роскошь для тех, у кого нет недостачи. А у Маши недостача была размером с империю.

В покоях царила суета, напоминавшая утреннюю приёмку товара, когда машина приехала на три часа раньше, грузчики пьяны, а директор орет в трубку. Только вместо мата здесь звучали набожные вздохи, шуршали траурные платья, а вместо запаха несвежих овощей в воздухе висел густой, удушливый аромат воска, ладана и немытых тел, который не могли замаскировать никакие парижские духи.

— Ваше Высочество, пора, — Доротея, уже переодевшаяся во всё черное, застегнула на Маше платье. — Всё готово для оглашения последней воли покойной государыни. Все синклиты и генералитет собрались в Большой зале.

«Собрание трудового коллектива», — перевела Маша. — «Оглашение нового штатного расписания и назначение генерального директора. А я, судя по всему, в списке на сокращение».

**ГЛАВА 4.**

**СИНДРОМ ЖЕРТВЫ ОТМЕНЯЕТСЯ**

ГЛАВА 5.ЗНАКОМСТВО С НАЧАЛЬНИКОМ ОХРАНЫ

Октябрьский Питер встретил Машу, облаченную в тяжелое, пахнущее нафталином и чужим горем траурное платье Анны Леопольдовны, пронизывающим до костей ветром и мелкой, гнусной моросью, которая в Люберцах обычно предвещала подорожание сезонных овощей. Сегодня давали смотр гвардии.

Официально это называлось «принесением присяги новому Регенту и Императору-младенцу». Неофициально — Бирон, этот обнаглевший региональный менеджер, решивший стать владельцем всей торговой сети, устраивал «корпоратив» с демонстрацией силы. Он хотел показать всем выжившим «акционерам», у кого на самом деле ключи от склада и право подписи.

Маша стояла на крыльце Зимнего дворца, зябко кутаясь в меховое робро (тяжелую накидку), которое весило чуть меньше, чем мешок картошки высшего сорта. Рядом переминался с ноги на ногу Антон Ульрих. Принц был бледен, и его парадная треуголка смешно съехала набок от порыва ветра. Указы, которые он подписал вчера, жгли ему карман и совесть. Он порывался пожаловаться Остерману, но Маша пригрозила, что в таком случае сама вышлет его в Германию, причем багажным вагоном. Принц притих, угрозы не понял, но так было еще страшнее…

— Не суетись, — прошипела Маша мужу, не разжимая губ. — Делай лицо, будто у тебя золотая карта лояльности с максимальным кэшбеком. Стой прямо. Не позорь секцию.

Внизу, на заплеванной площади, шеренгами стояли гвардейцы. Преображенцы, Семеновцы… В Люберцах Маша привыкла к ЧОПовцам в камуфляже, которые лениво охраняли вход в торговый зал. Здесь же ЧОП был государственного масштаба. Сотни мужиков в зеленых и синих мундирах, с ружьями, блестящими от дождя штыками. Они выглядели внушительно, но Маша, как опытный старший кассир, знала: внешность обманчива. У любого ЧОПовца есть своя цена, свои обиды и свой «просроченный товар» в душе.

Бирон, в роскошном, расшитом золотом мундире, который сидел на нём, как на корове седло (но дорогое, курляндское седло), принимал рапорты. Он упивался властью. Он ходил вдоль шеренг, одаривая офицеров высочайшими улыбками, и Маша видела, как он наслаждается страхом и почтением, которые вызывал его вид. «Типичный хам на кассе, получивший бэджик "Администратор"», — ментально классифицировала его Маша. — «Взгляд свысока, манеры барские, а внутри — пустота и страх, что приедет настоящая проверка».

Она искала глазами Миниха. Сурового старика-вояку, обиженного мерчандайзера, которого Бирон несправедливо задвинул в отдел заморозки. Того самого «Мишу-афганца», который должен был выйти с «арматурой» против бандитов.

Доротея Менгден, стоявшая позади, вкрадчиво шепнула — Ваше Высочество, посмотрите… Вон он, у левого фланга Семеновского полка. Особняком стоит.

Маша прищурилась, пытаясь разглядеть фельдмаршала сквозь морось. И увидела.

Бурхард Христофорович Миних не стоял в шеренге. Он стоял чуть в стороне, опершись на эфес шпаги, и фигура его, облаченная в старый, но безупречно мундир, напоминала сухой, несгибаемый столб. Лицо у него было, как у ревизора, который нашел недостачу в отделе элитного алкоголя. Каменное, исчерченное морщинами, с тонкими, плотно сжатыми губами. Взгляд его, тяжелый и холодный, был устремлен не на гвардейцев, а на Бирона. И в этом взгляде было столько ненависти, презрения и… обиды, что у Маши потеплело внутри.

— Наш типаж, — прошептала она.

Бирон, проходя мимо Семеновцев, даже не взглянул на Миниха. Он бросил какую-то шутку офицеру помладше, громко рассмеялся, и Маша увидела, как побелели костяшки пальцев Миниха, сжимавшие шпагу. Старого фельдмаршала, героя войн и строителя крепостей, этот курляндский выскочка игнорировал полностью. Как залежалый товар в корзине распродаж.

«Боже, какой же Бирон идиот», — подумала Маша. — «Игнорировать начальника службы безопасности, который ненавидит тебя… Это всё равно что нанять Галю-директора ЧОПа охранять склад с водкой, а потом орать на неё за то, что она просит прибавку к зарплате. Бирон считает, что его ЧОПовцы — солдаты полка Его Величества — его защитят. Но солдаты полка Его Величества — это, в первую очередь, солдаты. И они уважают того, кто водил их в бой, а не того, кто хапает выручку».

Маша считывала Миниха, как штрихкод. Обида? Да. Гордость? Огромная. Амбиции? Непомерные. Он считал, что он тянет весь этот «магазин» — армию, внешнюю политику, строительство. И Бирон его… обделил.

Ему не нужны были деньги Бирона. Ему нужно было признание. Ему нужно было, чтобы его снова считали главным по безопасности.

Смотр подходил к концу. Бирон, удовлетворенный «корпоративом», направился к крыльцу. Гвардия стройными рядами покидала площадь. Маша видела, как Миних резко повернулся и зашагал прочь от площади, не дожидаясь официального окончания церемонии. «Злой как черт», — отметила она. — «Время действовать».

Бирон поднялся по ступеням, обдав Машу и Антона Ульриха запахом дорогих духов и торжествующей наглости. Он даже не поклонился Анне Леопольдовне. Просто бросил пренебрежительный взгляд, как на кассиршу, у которой программа зависла.

— Поздравляю Вас, Ваше Высочество, — сказал он с легким курляндским акцентом. — Гвардия преданна Императору и… Регенту. Надеюсь, Вы чувствуете себя хорошо. Дворец в трауре, прошу соблюдать тишину. Не устраивать… излишней суеты.

«Хам», — ментально рявкнула Маша. — «"Соблюдать тишину", "излишняя суета"… Это он мне? Человеку, который суету устраивал такую, что у нас наряд полиции приезжал три раза за смену! Ты еще не знаешь, что такое настоящая суета, Бирон. Ты еще не знаешь».

— Конечно, герцог Бирон, — ответила Маша, снова включая «наивную дурочку». Голос её дрожал, но не от страха, а от предвкушения. — Мы так рады, что Ванечка… что Император под такой надежной защитой. Гвардия… она такая внушительная. А граф Миних… я видела его. Он такой… суровый. Мне даже страшно стало.

Бирон пренебрежительно махнул рукой. — Миних… Старый ворчун. Ему недолго осталось пугать честных людей своим видом. У меня будет указ о его… почетной отставке. Он больше не нужен.

«Отставка? Почетная?» — Маша чуть не хлопнула в ладоши. — «Дурак, дурак, дурак! Ты не просто уволил "афганца" без выходного пособия, ты еще и объявил об этом всем ЧОПовцам! Ты сам, своими руками, толкаешь армию к перевороту! Бирон, Бирон… Ты в Люберцах не проработал бы и дня. Тебя с позором уволили бы за недостачу мозга».

— Почетная отставка? — Маша округлила глаза, изображая испуг. — Ой, как же так… Ведь он фельдмаршал! А вдруг он… ну, обидится? Вдруг… ну… что-то сделает?

Бирон громко рассмеялся, и этот смех прозвучал как издевательство над всем галантным веком. — Что он сделает? Пожалуется в Сенат? Гвардия за мной, Анна! За мной! Миних — пустое место. Багаж, который нужно сдать в утиль.

И ушел, не дожидаясь ответа, окруженный своими ЧОПовцами в мундирах Измайловского полка Его Величества. Он упивался своей победой. Он считал, что он уже получил премию за этот месяц.

Но Маша знала: премию получает не тот, кто громче всех кричит, а тот, у кого в конце смены касса сошлась. И она не собиралась отдавать свою кассу этому Бирону.

— Доротея, — Маша повернулась к фрейлине. В её взгляде было ледяное спокойствие. — Ты нашла служебный вход?

Доротея кивнула, бледная, как просроченный кефир. Она уже понимала, что эта новая, сумасшедшая Анна затевает что-то невероятно опасное. Но слова про недостачу… недостача пугала её сильнее, чем сам Бирон.

— Нашла, Ваше Высочество… Через подвал кухни… Там есть потайная лестница. О ней мало кто знает.

— Отлично, — Маша посмотрела на мужа. — Антон. Ты готов на переучет? Не дрефь, немчура!

— Почему "немчура",дорогая?

Маша закатила глаза. — Иди в зеркало взглянь!

"Я сделаю из этого слизняка продавца месяца!"

ГЛАВА 6. РАЗВЕДКА БОЕМ ЧЕРЕЗ ФРЕЙЛИНУ

Утро в Зимнем дворце пахло удушливой смесью ладана, дорогого воска и французскими духами. Анна Иоанновна, бывшая «хозяйка сети», всё ещё лежала в парадной зале, и дворец пребывал в состоянии траурного анабиоза, который очень напоминал Маше затишье перед визитом налоговой. Все ходили на цыпочках, перешептывались, но в глазах горел лихорадочный огонь — каждый ждал, как лягут карты при новом директоре-регенте.

Маша сидела перед огромным венецианским зеркалом в позолоченной раме, которая стоила, наверное, как годовой бюджет подмосковного городка. Чужое бледное лицо с карими глазами смотрело на неё с тоской. Корсет давил на ребра, мешая дышать, а тяжелое черное платье из плотного шелка казалось бронежилетом.

«Боже, как неудобно-то», — ментально вздохнула Маша, поправляя сложную прическу. — «В "Пятерочке" униформа была синтетическая, потела в ней как мышь, но хотя бы наклониться могла за пачкой макарон. А тут… как манекен витринный. Наклонишься — и позвоночник хрустнет».

В Люберцах жизнь была проще. Был план продаж, был график смен, была Анфиса, ждущая дома. А здесь… Здесь был гигантский магазин с просроченным товаром (политическими союзами), вороватыми мерчандайзерами (дворянами) и агрессивным ЧОПом (гвардией Бирона). И Маша, кассирша из будущего, должна была провести здесь полную инвентаризацию и стать директором. Или утилизироваться.

Она вызвала Менгден. Фрейлина вбежала, шурша юбками, бледная, испуганная, с покрасневшими от слез глазами. Типичный стажер, на которого только что наорала Галя-администратор за недостачу.

— Ваше Высочество! — она рухнула на колени, целуя Маше руку. — Слава богу, Вы вызвали! Бирон… он… он приказал усилить караул у Ваших покоев. Это… это как арест!

«Блокировка доступа к складу», — отметила Маша. — «Региональный менеджер перекрывает кислород старому персоналу. Классика. Скоро начнут вешать просрочку».

— Встань, — сказала Маша, стараясь придать голосу ту капризную, ленивую интонацию, к которой привыкла свита Анны Леопольдовны, но добавить в неё металл Маши из Люберец. — Не вой. У меня голова болит от твоего воя. Сядь.

Доротея, опешив от резкости, поднялась и присела на край роскошной кушетки, обитой золотой парчой. В её глазах, кроме преданности, мелькнуло удивление. Прежняя Анна Леопольдовна только скучала и жаловалась на сплетни. Эта Анна… Эта Анна смотрела на неё как директор магазина на ревизора.

— Рассказывай, — приказала Маша. — Только без этих ваших «благороднейших» и «светлейших». Просто. Кто, с кем, против кого. И особенно — про графа Миниха.

Доротея, почуяв шанс стать полезной, заговорила быстро, глотая слова. Информация полилась из неё бурным потоком, грязным и вонючим, как сточные воды за магазином. Это был не разговор, это был «слив базы данных».

«Вот она, болтливая кассирша, которая знает всё про всех», — подумала Маша с удовлетворением. — «Такая в каждом коллективе есть. Главное — правильно слушать».

Оказалось, двор был клубком змей, свитым в бочке с порохом. Все ненавидели всех, но больше всего — Бирона. Немцев, которых он привел, ненавидели русские дворяне. Русских дворян ненавидел Бирон. Остерман, вице-канцлер, «главный бухгалтер» империи, ненавидел всех, но так тихо, что никто не знал, где он хранит яд.

— А Миних… — Доротея понизила голос до шепота. — Бурхард Христофорович… О, это страшный человек, Ваше Высочество. Высокомерный! Заносчивый! Немцы его считают своим, но он… он сам по себе. Он старый фельдмаршал, герой войны с турками. Солдаты его уважают, хоть он и строг до крайности. Но… он невыносим.

— Невыносим? — переспросила Маша. Это слово ей нравилось. Оно означало, что у человека есть характер. В Люберцах «невыносимыми» называли грузчиков, которые отказывались разгружать машину в дождь, пока им не дадут чекушку. С такими можно было договориться.

— Ужасно! — Доротея всплеснула руками. — При покойной государыне он был в фаворе, строил Ладожский канал, крепости. Крым брал… А Бирон его задвинул. Бирон считает, что Миних слишком много на себя берет. И Миних… Миних этого не прощает. Он ходит как туча, со всеми ругается. С ним никто говорить не хочет, такой он спесивый.

«Типичный обиженный ЧОПовец-ветеран», — ментально классифицировала его Маша. — «Считает, что он тянет всю безопасность конторы, а руководство — воры и дилетанты. К такому нельзя подходить с просьбой: "Ой, Бурхард Христофорович, защитите нас". Он пошлет. К такому нужно подходить сделкой: "Уважаемый начальник безопасности, я вижу, Вас здесь не ценят. А вот у меня есть предложение…"»

— Значит, амбициозен, невыносим в общении, ненавидит Бирона, но контролирует армию, — резюмировала Маша, загибая пальцы на чужой бледной руке. — Идеально. Просто идеально. Спесивый вояка, которого задвинул курляндский выскочка. Нам нужен именно этот типаж. Нам нужна «крыша» с арматурой.

— «Крыша»? Арматура? — Доротея вылупила глаза.

— Неважно, — отмахнулась Маша. — Это я про климат Брауншвейгский. Послушай меня, Юлиана. Ты — моя база данных. Ты должна слушать всё. Каждую сплетню, каждый шепот. Кто недоволен Бироном? Кто боится Тайной канцелярии? Кто ищет новую хозяйку? Но особенно — про Миниха. Что он делает? С кем говорит? Когда у него караул?

Доротея кивнула, в её глазах разгорелся азарт. Стать шпионкой при принцессе — это было круче, чем просто подавать платки.

«Работа с персоналом выполнена», — отметила Маша. — «Лояльность кассирши-стажера обеспечена. Теперь — маркетинг и PR. Начинаем плести паутину».

— А теперь, — Маша встала, с трудом сдерживая хруст в корсете. — Мы пойдем гулять. В Большую залу. К тётке. То есть, к покойной государыне. Траур — это отличный повод пообщаться с коллективом.

Они вышли в коридор. Стража Бирона у дверей покоев — «ЧОПовцы» в мундирах полка Его Величества — вытянулась в струнку. Маша прошла мимо них, окинув холодным, оценивающим взглядом. «Крепкие мужики», — подумала она. — «Бирон им платит хорошо. Но Миних — фельдмаршал. Для солдата фельдмаршал — это бог. А Бирон… Бирон — это просто директор, который может уволить, но не может повести в бой».

В Большой зале было темно, сыро и пахло смертью. Гроб стоял на возвышении, окруженный горящими свечами и фигурами в черном трауре. Придворные ходили кругами, шурша юбками, крестились, вздыхали. Маша заставила себя подойти к гробу. Внутри лежала Анна Иоанновна, с лицом, похожим на восковую маску. Женщина, которая одним словом могла отправить человека на плаху. А теперь… теперь она была просто «просроченным товаром», который готовились списать в утиль.

«Жизнь — это супермаркет», — подумала Маша, глядя на покойницу. — «Сегодня ты директор сети, а завтра тебя уценили и положили в корзину распродаж. И никто не вспомнит, что ты была "благороднейшей"».

Она отошла от гроба и начала маневрировать между группами придворных. Доротея следовала за ней как тень, шепотом подсказывая имена. Остерман — Маша прошла мимо, даже не взглянув. Старый бухгалтер-лис, с таким говорить только когда у тебя все ведомости на руках. Группа русских дворян, Трубецкой, Черкасский… Эти ненавидели Бирона, но были трусливы. «С этими можно работать только когда Миних уже выйдет с арматурой», — решила Маша.

Она искала офицеров. Молодых гвардейцев, которые не входили в ближний круг Бирона. И нашла. У окна стояла группа гвардейцев Преображенского полка. Они выглядели скучающими и недовольными.

Маша подошла к ним, шурша траурными юбками. Доротея в испуге попыталась её остановить — принцесса не должна говорить с офицерами первой! Но Маша из Люберцев знала: если хочешь запустить слух, иди в курилку к грузчикам. Гвардейские офицеры были теми же грузчиками, только в мундирах.

Гвардейцы вытянулись во фрунт при виде Анны Леопольдовны. — Ваше Высочество, — пробормотал один из них, помоложе.

Маша остановилась и посмотрела на них с той ленивой, скучающей грацией, которая была так естественна для Анны Леопольдовны. Но в её взгляде не было скуки. Было сочувствие. То сочувствие, с которым старший кассир смотрит на грузчиков, заставляя их разгружать машину в дождь.

— Скучаете, господа? — спросила она тихим, но отчетливым голосом. В зале было тихо, и её слова услышали многие. — Тяжел траур. И время… время тяжелое.

Она вздохнула, поправляя траурный креп на платье. — Я всё думаю… Государыня, да пребудет душа её в раю, так заботилась об армии. О крепостях. О Ладожском канале… Столько великих дел было сделано. Столько побед. И всё благодаря гению… Бурхарда Христофоровича Миниха.

Гвардейцы переглянулись. Имя Миниха в последние дни было под негласным запретом при дворе Бирона.

— Такой полководец! Такой строитель! — продолжала Маша, вкладывая в голос максимум «наивного восхищения дурочки». — Я вчера видела его… Граф Миних выглядит таким усталым. Таким заброшенным. Ах, как это несправедливо! Такой человек… его великие заслуги… они так несправедливо забыты. В Люберцах… то есть, в империи… так мало таких людей. А герцог Бирон… герцог так занят делами правления, что, наверное, просто не успевает заметить…

Она замолчала, грустно опустив глаза. PR-акция была завершена. Она запустила вирус. Она не ругала Бирона. Она хвалила Миниха. Она подчеркивала его величие и «несправедливость» его забвения. В курилку гвардейцев был брошен окурок. Теперь он должен был разгореться в пожар.

Гвардейцы молчали, но в их глазах Маша увидела… понимание. И уважение. Эта скучная немка, эта Анна Леопольдовна, вдруг сказала то, о чем они все шептались в казармах. Миних был их героем. Бирон был курляндским выскочкой, который его задвинул.

Маша кивнула офицерам и пошла дальше. Паутина начала плестись. Слова были сказаны. Сплетня пошла по залу. «Принцесса Анна жалеет Миниха», «Анна Леопольдовна считает, что Бирон несправедлив к фельдмаршалу», «Старший кассир хвалит начальника безопасности»… Эти слова должны были дойти до Миниха. Они должны были согреть его обиженную душу и подготовить почву для главной сделки.

ГЛАВА 7. БАД БАГАЖ: ПЕРЕУЧЕТ И ВОСПИТАНИЕ ГУБАСТОГО МУЖА

Маша вернулась в свои покои, чувствуя, как корсет готов наконец-то раздавить ей ребра и превратить в благородный паштет. Шелка шуршали раздражающе громко в тишине апартаментов, которые теперь казались ей подсобкой, запертой снаружи злым директором-Бироном. Ощущение «ареста», о котором паниковала Доротея, было реальным, как недостача в день ревизии.

Доротея как шпионская сеть, уже вибрировала в углу, готовая сливать новую порцию «базы данных», но Маше сейчас было не до сплетен. Её PR-акция в Траурной зале прошла успешно — вирус «жалости к Миниху» был запущен в курилку гвардейцев. Теперь нужно было готовить «сделку». Но для сделки ей нужен был не просто суровый вояка с арматурой, ей нужно было… законное прикрытие. Ей нужен был муж.

При мысли об Антоне Ульрихе Маша ментально сплюнула. В Люберцах у неё был кошка Анфиса — существо своенравное, но хотя бы полезное (ловила мух и создавала уют). Антон Ульрих, принц Брауншвейгский, не ловил даже мух. Он был bad inventory. Бракованный товар, который занимал место на складе власти, не принося никакой прибыли, только убытки в виде репутации.

Историческая Анна Леопольдовна, судя по всему, мужа просто презирала и старалась не замечать. Но Маша знала: презирать товар — это путь к банкротству. Товар нужно либо утилизировать (что сейчас было невозможно), либо… провести ребрендинг. Воспитать. Заставить работать на прибыль конторы.

Едва Маша успела стянуть ненавистные перчатки, как дверь распахнулась, и в покои влетел Антон Ульрих. Он был бледен, и его парадный мундир сидел на нём как на корове седло (но дорогое, курляндское седло). Но главное — его губы. Они были капризно надуты, как у ребенка, которому не купили киндер-сюрприз в отделе сладостей.

— А-А-Анна! — закричал он с порога. Его немецкий акцент сегодня был особенно силен, а заикание превращало речь в пулеметную очередь. — Ч-Ч-что т-ты… что ты н-наделала в з-зале?! Остерман… Остерман м-мне… м-мне намекнул… Т-ты… т-ты хвалила М-М-Миниха! П-при… п-при людях Б-Б-Бирона!

Маша посмотрела на него как на просроченный йогурт, который внезапно заговорил. — И что? — спросила она ледяным тоном, который заставил Антона поперхнуться очередным «Б-Б-Бироном». — Пакет нужен? Или так поорешь и успокоишься?

Антон Ульрих замер. Такого тона от своей всегда апатичной, скучающей жены он не ожидал. — Н-н-но… Б-Б-Бирон… О-о-он м-может… о-о-он может нас… у-у-уничтожить! З-з-заговор! Это… это выглядит к-к-как заговор! О-о-он… о-о-он уже у-у-усилил к-к-караул! Мы… мы в л-л-ловушке, Анна!

«Боже, какой же он балласт», — ментально вздохнула Маша. — «Типичный клиент-complainer, который орет на кассе, зная, что за ним нет никакой силы, кроме закона о защите прав потребителей. У него недостача мозга, а он пытается качать права. У Бирона ЧОП, а этот губастый принц думает, что Остерман его спасет».

В «Пятерочке» Маша ненавидела таких клиентов, но знала, как с ними работать. Их нужно было… прессовать. Заставить замолчать и выполнять правила магазина. В Брауншвейгской династии сейчас были правила Маши из Люберец.

— Сядь, — приказала Маша. Не попросила, а именно приказала. Голос её, привыкший перекрикивать очередь в час пик, прозвучал как удар хлыста. — Сядь и замолчи. Не позорь секцию.

Антон Ульрих, ошарашенный, послушно сел на край кушетки, обитой золотой парчой. Его губы продолжали беззвучно шевелиться, как у пойманной рыбы.

Маша подошла к нему вплотную. Даже в корсете она была выше его (или ей так казалось). Она посмотрела ему прямо в глаза — в эти глупые, испуганные глаза принца-неудачника.

— Слушай меня внимательно, ты, bad inventory Брауншвейгский, — сказала она тихо, но каждое слово входило в него как штык. — Твой Бирон — это мошенник-менеджер, который обворовывает магазин. Мы с тобой — законные владельцы, которых он запер на складе. У него ЧОП, а у нас — только право подписи. Если мы будем сидеть тихо, он нас… «спишет» в утиль. В Сибирь. В Германию. Багажным вагоном. А Ванечку… Ванечку заберет себе.

При упоминании сына в глазах Антона мелькнуло что-то похожее на живую эмоцию, а не просто испуг за собственную шкуру. — Н-н-но Ванечка… О-о-он император!

— Он товар, Антон! Самый ходовой, самый дефицитный товар на этом рынке! — Маша чуть не сорвалась на крик. — И тот, у кого этот товар, тот и директор! Бирон хочет этот товар забрать. У него гвардия. У гвардии — арматура. А у тебя… у тебя что, Антон? Заикание и надутые губы? Это не работает в XVIII веке. Здесь работают только штыки и водка.

Маша начала воспитательный процесс. В Люберцах laziness was theft. Здесь laziness was death. И этот губастый принц должен был понять, что его «статус» ничего не стоит без силы.

— Ты — принц. У тебя есть право подписи. Ты можешь… ты можешь назначить нового начальника безопасности конторы.

— К-к-кого? — Антон вылупил глаза.

— Миниха! Того самого спесивого вояку, которого Бирон задвинул в отдел заморозки! — Маша чуть не хлопнула мужа по плечу, но сдержалась — корсет хрустнет. — Он ненавидит Бирона. У него есть авторитет в гвардии. Нам нужна его «крыша».

— Н-н-но… м-м-манифест… З-з-завещание…

— Забудь про манифест! Это просроченный ценник! — оборвала его Маша. — Мы пишем новую акцию! Ты, как отец императора, подписываешь указ. Тайно. Очень тайно. Назначаешь Миниха… назначаешь его Первым министром. И Главнокомандующим всей армии. Заявляешь, что Бирон-регент не справляется, и ты… ты берешь на себя ответственность за безопасность.

Антон Ульрих вскочил с кушетки, его губы затряслись так сильно, что Маша испугалась, как бы они не отвалились. — Т-т-ты с-с-сумасшедшая! Это… это государственная и-измена! Это с-с-смерть!

Маша схватила его за воротник роскошного, расшитого золотом мундира. Корсет хрустнул, но ей было наплевать. — Измена — это сидеть тихо, когда твоего сына забирает мошенник-директор! Смерть — это Сибирь, в которую нас отправит твой Бирон, если мы не найдем «крышу»! То есть… я сама тебя в Германию вышлю! Без выходного пособия! С недостачей в Сибирь поедешь!

Маша давила. Она использовала весь свой опыт работы с неадекватными клиентами и вороватыми грузчиками. В Люберцах таких, как Антон, она ломала за пять минут. В Зимнем дворце на это ушло десять.

Антон Ульрих, сломленный её напором, рухнул за стол, его губы продолжали дрожать, но он взял перо. Рука его тряслась так, что чернила брызгали на пергамент.

— Ч-ч-что… ч-ч-что п-писать?

— Пиши, ты, губастый неликвид… — начала Маша диктовать, переводя «закон о защите прав Брауншвейгской династии» на казенный язык XVIII века. — «МЫ, Божиею милостию, ОТЕЦ ИМПЕРАТОРА… видя нестроения в государстве… и заносчивость герцога Курляндского… ПОВЕЛЕВАЕМ: назначить вернейшего нам графа Бурхарда Христофоровича Миниха… Первым министром и Главнокомандующим… дабы навел порядок…»

Когда Антон Ульрих, поставив последнюю дрожащую подпись, рухнул головой на стол, Маша взяла пергамент. Сургуч, печать… «Это наша гарантия», — подумала она. — «Наша страховка на случай недостачи власти».

Воспитательный процесс был завершен. BAD багаж был… ребрендирован. Он всё ещё был неликвидом, но теперь у этого неликвида было право подписи.

— А теперь, — Маша повернулась к Доротее, которая стояла в углу, бледная, как просроченный кефир. — Вперед к Миниху через служебный вход и чтоб ни одна живая душа…..

ГЛАВА 8.СЛИЯНИЕ И ПОГЛОЩЕНИЕ: НОЧНЫЕ ПЕРЕГОВОРЫ С ГЛАВПОЖБЕЗОПАСНОСТИ

Миних.

ГЛАВА 9.ПРЕДСМЕННЫЙ БРИФИНГ И ВНЕЗАПНАЯ ПРОВЕРКА

Седьмое ноября выдалось таким дрянным, будто небесная канцелярия решила списать весь годовой запас ледяного дождя и мокрых ветров разом. В Люберцах в такую погоду покупатели обычно тащили на подошвах тонны грязной жижи, мерзко скандалили у касс из-за размокших бумажных пакетов и требовали позвать администратора по любому поводу. В Зимнем дворце сырость была благородной, императорской, но оттого не менее омерзительной. Она проникала сквозь щели огромных окон, оседала испариной на лепнине и заставляла свечи трещать, плюясь горячим воском.

До начала «ночной инвентаризации» оставались считанные часы.

Маша сидела в детской, мерно покачивая колыбель с маленьким Ванечкой. Император Всероссийский, а по совместительству — главный актив и единственный легитимный бренд их тонущего предприятия, сыто сопел, не подозревая, что сегодня ночью решится вопрос его прав собственности. Маша смотрела на его пухлые щеки и чувствовала, как внутри сжимается привычный кассирский узел нервов — тот самый, что всегда появлялся перед приездом генерального ревизора из центрального офиса.

В углу комнаты Антон Ульрих занимался делом исключительной государственной важности: он уже четвертый час полировал куском бархата эфес своей парадной шпаги. Звук — монотонный, шоркающий, как у заевшего сканера штрихкодов — действовал Маше на нервы.

— Антон, — не выдержала она, не повышая голоса, чтобы не разбудить «актив». — Перестань тереть железяку. Ты в ней сейчас дыру протрешь, и она пойдет по ведомости как брак.

Принц вздрогнул, выронил тряпицу и поднял на жену глаза, полные первобытного ужаса. Его знаменитые губы тряслись так сильно, что казалось, он вот-вот зарыдает. — А-А-Анна… Я не могу… У меня р-руки леденеют. А вдруг герцог уже всё знает? Вдруг Остерман донес? Вдруг в эту самую минуту солдаты Бирона окружают дворец, чтобы… чтобы…

— Чтобы повесить на нас недостачу и уволить по статье «Измена родине», — мысленно продолжила Маша. Вслух же она включила свой фирменный ледяной тон старшего по смене: — Отставить панику, Антон! В нашей конторе паникёров штрафуют лишением головы. Если ты сейчас начнешь истерить перед прислугой, мы провалим всю акцию еще до открытия торгового зала. Сядь ровно, выпей вина и делай вид, что ты просто знатный немецкий дурак, которому всё до лампочки. У тебя это обычно отлично получается.

В этот момент тяжелые портьеры у потайной двери колыхнулись. Антон Ульрих сдуло со стула — он отскочил к стене, судорожно выхватывая наполовину отполированную шпагу и едва не запутавшись в собственных ножнах. Маша только тяжело вздохнула. «Ну что за неликвид… С таким ЧОПом магазин разнесут в первый же день скидок».

Из полумрака тайного хода шагнул Бурхард Христофорович Миних. Старый фельдмаршал был при полном параде: тяжелый мундир, лента ордена Святого Андрея Первозванного, в руке — треуголка с черным плюмажем. Лицо его было багровым от холода и сдерживаемой ярости, но осанка оставалась безупречной, как у бронзового памятника. Никакой суеты. Никаких современных бизнес-словечек, которыми Маша щедро сыпала в своих мыслях. Передвигался старик с тяжелым достоинством главнокомандующего, привыкшего посылать полки на штурм фортеций, а не пересчитывать ящики с просроченной тушенкой.

— Ваше Императорское Высочество, — глухо произнес Миних, чеканя слова с легким немецким акцентом. Он едва заметно поклонился Маше, а на Антона Ульриха с его трясущейся шпагой даже не удостоил взгляда. — Жребий брошен. Рубикон, можно сказать, перейден.

Маша поднялась от колыбели, одергивая темное домашнее платье. — Что случилось, Бурхард Христофорович? Срыв поставок? Кто-то из ваших людей проболтался?

Миних нахмурил седые брови, явно игнорируя непонятное слово «поставки». — Изволил я сей момент ужинать у герцога Курляндского в Летнем дворце, сударыня. В обществе его семейства и вице-канцлера Остермана. Бирон был мрачен зело, глядел волком. И вдруг, посреди трапезы, обращает ко мне взор и вопрошает громогласно: «Скажи мне, господин фельдмаршал, случалось ли тебе в бытность свою предводителем войск предпринимать сколь-нибудь значительные экспедейции в ночное время?»

У Антона Ульриха за спиной Маши вырвался сдавленный писк, похожий на звук сдувающегося шарика. Маша мысленно выругалась трехэтажным люберецким матом. «Ага! Наш региональный менеджер не дурак, почуял, что в магазине готовится левая ревизия, и решил прощупать почву на слабО!»

— И что же вы, граф? — Маша сохранила внешнее ледяное спокойствие, лишь чуть прищурив карии глаза. — Надеюсь, не стали показывать ему черновик нашего договора?

— Обидеть изволите, сударыня! — Миних гордо вскинул голову, его рука легла на эфес шпаги. — Я старый солдат, слуга Его Императорского Величества Петра Великого, а не курляндский фигляр! Я ответил с надлежащей учтивостью и твердостью, дабы не возбудить вящего подозрения. Я сказал: «Никак нет, ваша светлость, не припомню за собою особенных ночных баталий. Однако же, когда диспозиция того требовала и неприятель стоял близко, я всегда держал пикеты в готовности и сам не спал, дабы не упустить конъюнктуры к атаке!»

«Красавец! — восхитилась про себя Маша. — Перевел стрелки на устав и сделал вид, что просто соблюдает должностную инструкцию. Наш человек!»

— После сих слов, — продолжил фельдмаршал, снижая голос до сурового рокота, — герцог побледнел и перевел разговор на лошадей. Но сомнений быть не может: супостат предчувствует свою погибель. А потому откладывать далее невозможно. Диспозиция утверждена окончательно. Сегодня, в двенадцатом часу ночи, караулы в Зимнем дворце сменяет Преображенский полк. Мой верный адъютант, подполковник Манштейн, уже получил подробнейший ордер и собрал восемьдесят надежных гренадер. Люди проверенные, порох нюхавшие, курляндца люто ненавидящие.

— План действий прежний? — уточняющим тоном спросила Маша. — Без лишнего шума и порчи государственного имущества?

— Точно так, Ваше Высочество, — строго кивнул Миних. — Манштейн с полуротою пойдет на приступ Летнего дворца. Охрана там слабая, большей частью из местных лизоблюдов, кои при виде обнаженных штыков и гвардейских мундиров не посмеют учинить афронт. Мы возьмем временщика прямо на теплом ложе. От вас же, сударыня, и от вас, принц Антон, требуется непременная твердость духа. Не извольте покидать сих покоев, покуда не услышите бой барабанов и крики «Виват!». Как только Бирон будет взят под арест, я лично явлюсь сюда с рапортом, дабы представить армию её законной государыне-правительнице.

Он еще раз поклонился, звякную шпорами, и развернулся к тайному ходу. — С Богом, Бурхард Христофорович, — тихо сказала Маша вслед. — Удачной вам смены.

Как только панель за фельдмаршалом закрылась, Антон Ульрих рухнул на кушетку и обхватил голову руками. — Всё пропало… Бирон догадался! Он сейчас пришлет гвардию! Нас арестуют! Анна, мы должны бежать к английскому послу!

— Антон, заткнись, — рыкнула Маша, подходя к зеркалу и критически осматривая свою прическу. — Никуда мы не побежим. Смена закрывается в двенадцать. У нас осталось ровно…

Тяжелый, раскатистый стук в главные двери покоев оборвал её на полуслове. Это был не вежливый скрежет фрейлинской ручки. Так в Люберцах стучали в дверь подсобки полицейские, приехавшие по вызову сработавшей сигнализации.

Антон Ульрих сполз с кушетки прямо на ковер, тихо подвывая. Из спальни выскочила бледная, как полотно, Менгден. — Ваше… Ваше Высочество… Там… там от герцога Бирона! Капитан Тротта с караулом! Требуют немедленно открыть!

«Вот тебе и внезапная проверка Роспотребнадзора перед закрытием, — хладнокровно подумала Маша, чувствуя, как в кровь выплескивается злой, боевой адреналин. — Региональный менеджер решил прислать своих шестерок, чтобы проверить кассу. Ну что ж, повоюем!»

— Доротея, — голос Маши стал идеально ровным, ленивым и высокомерным — ровно таким, каким разговаривала историческая Анна Леопольдовна, когда её отвлекали от карточной игры. — Открой двери. И скажи этому… как его… Тротте, чтобы вытер ноги. У меня здесь не казарма, а детская императора. Антон! Встань с пола, идиот! Возьми книгу и читай. Вслух! На немецком! Быстро!

К тому моменту, когда двери распахнулись и в гостиную ввалился бряцающий оружием капитан гвардии Бирона в сопровождении двух солдат, картина в покоях была идиллической, хоть пиши маслом.

Маша, живописно раскинувшись в кресле у камина, лениво обмахивалась веером, с видом глубочайшей скуки разглядывая свой маникюр. Принц Антон Ульрих, синий от страха (что при свечах удачно сошло за благородную бледность), сидел у окна и деревянным голосом читал какую-то немецкую религиозную книгу, запинаясь на каждом третьем слове.

— Ваше Императорское Высочество! — рявкнул капитан Тротта, делая уставной шаг вперед, но взгляд его беспокойно забегал по углам комнаты, ища спрятанных заговорщиков или собранные чемоданы. — Его светлость герцог Курляндский, регент Российской империи, приказал узнать о здравии Его Величества государя императора! А также уведомиться, отчего в ваших покоях в столь поздний час горят свечи и наблюдается суета!

Маша медленно, с королевской ленцой, перевела на капитана тяжелый, презрительный взгляд. В «Пятерочке» таким взглядом она смотрела на пьяных малолеток, пытавшихся пронести мимо кассы банку дешевого пива под курткой.

— Суета? — растягивая слова, произнесла она с немецким прононсом. — Вы, кажется, забыли манеры, капитан. Мой сын, император, изволил мучиться животом. Ему не подошло кормилицино молоко. Мы с принцем Антоном третий час слушаем молитвы и пытаемся уложить государя. А тут врываетесь вы, гремя своими сапогами, как… как грузчики на рынке.

Она резко захлопнула веер. Звук получился хлестким, как пощечина. — Передайте герцогу Бирону, что Его Величество спит. И что я крайне недовольна тем, что его люди позволяют себе ломиться в покои матери императора посреди ночи без доклада. А теперь вон отсюда. Если вы разбудите Ванечку… то есть, государя императора Иоанна Антоновича, я лично потребуют от регента, чтобы вас разжаловали в рядовые и отправили чистить конюшни. Вон!

Капитан Тротта опешил. Он ждал увидеть испуганную заговорщицу, трясущуюся перед именем могущественного Бирона, а наткнулся на железобетонную, непробиваемую стену бабского, императорского хамства и абсолютного спокойствия. Офицер замялся, поклонился, пробормотал извинения за беспокойство и попятился к выходу, уводя своих солдат.

Двери закрылись. Ключ в замке щелкнул.

Антон Ульрих выронил молитвенник и сполз по стене, шумно, с присвистом дыша. Юлиана в углу осенила себя крестным знамением.

Маша подошла к напольным часам из красного дерева. Стрелка неумолимо приближалась к половине одиннадцатого.

— Ну вот и всё, — тихо сказала кассирша из Люберец, глядя в темное окно, за которым шумел холодный петербургский дождь. — Предсменную проверку мы прошли. Охрану отвлекли. Теперь ждем инвентаризацию.

Вдалеке, со стороны площади, послышался глухой, размеренный топот солдатских сапог. Преображенский полк шел сменять караулы. Начиналось время слияний и поглощений.

ГЛАВА 10.АРЕСТ НОЧНОГО ДИРЕКТОРА

К часу ночи ледяная петербургская морось сменилась крупным, мокрым снегом, который падал на черные палубы стоявших на Неве галер и бесшумно таял на штыках Преображенского полка.

В своих покоях в Зимнем дворце Маша мерила шагами паркет, чувствуя, как внутри всё вибрирует от нервного напряжения. В «Пятерочке» самое страшное время — это пересменка после инвентаризации, когда старая смена еще не сдала ключи, а новая уже нашла недостачу в отделе элитного алкоголя. Напряжение в воздухе стоит такое, что от кассовой ленты можно прикуривать. Но сейчас на кону стоял не ящик коньяка, а Российская империя.

— Анна, умоляю, давай заперем двери! — Антон Ульрих сжался в комочек на кушетке, натянув плед чуть ли не до носа. Его парадная шпага валялась на полу — принц окончательно устал бояться стоя и теперь боялся лёжа. — Граф Миних приказал нам ждать здесь. Если мы выйдем на улицу, нас убьют! Или простудят!

Маша резко остановилась, одергивая плотный шерстяной плащ, который она накинула поверх платья.

— Сидеть в подсобке, пока в торговом зале вскрывают главный сейф? Антон, ты в бизнесе вообще ноль, — презрительно бросила она, завязывая тесемки капюшона. — Если оставить охрану наедине с чужими деньгами без присмотра материально ответственного лица, к утру мы получим арестованного Бирона и абсолютно пустую казну. Гвардейцы — ребята отличные, но соблазн списать пару бриллиантовых табакерок на «боевые потери» велик в любую эпоху. Вставай! Мы едем в Летний дворец. Приемку товара я буду проводить лично.

— Я… я не могу! У меня мигрень! — заныл принц.

— Доротея! — рявкнула Маша в темноту коридора. — Взять принца под руки, напялить на него шинель и доставить в карету! Кто не работает на приемке, тот не получает премию по итогам квартала! Быстро!

Летний дворец встретил их тревожной, гробовой тишиной, которая уже через несколько минут сменилась грохотом кованых сапог, звоном разбитого стекла и яростной немецкой бранью.

Когда карета Анны Леопольдовны, окруженная десятком верных преображенцев, въехала во двор, операция «Арест ночного директора» была уже в самом разгаре. Ворота стояли нараспашку; бироновская караульная команда, деморализованная видом полуроты гвардейских гренадер под командованием подполковника Манштейна, предпочла сложить ружья в сугроб и сделать вид, что они просто вышли покурить.

Маша выскочила из кареты прямо в тающий снег, не обращая внимания на то, как подол плаща моментально пропитался ледяной водой. В нос ударил знакомый, бодрящий запах грандиозного скандала: так пахнет в магазине, когда приезжает наряд полиции вязать завскладом за левые поставки.

Внутри дворца, на втором этаже, слышалась возня, женский визг и тяжелый глухой удар — словно шкаф уронили на паркет.

— За мной, Антон! И делай лицо генерального директора, которому не понравился кассовый отчет! — шипела Маша, таща за рукав упирающегося мужа вверх по парадной лестнице.

Они ворвались в спальню герцога Курляндского в самый драматический момент. Зрелище стоило всех пережитых нервов.

Роскошная опочивальня, обитая китайским шелком и заставленная фарфором, напоминала поле боя после прохода пьяных грузчиков. Огромная кровать под бархатным балдахином была свернута набок. На полу, среди измятых голландских простыней, барахтался всесильный регент Российской империи Эрнст Иоганн Бирон.

Без своего роскошного парика, без пудры и расшитого золотом мундира, в одной только сбившейся ночной рубашке, «ночной директор» выглядел жалко и омерзительно. Он бешено вращал глазами, плевался и пытался укусить за руку здоровенного гренадера, который с невозмутимым видом профессионального санитара прижимал его коверканное колено к паркету. Рядом двоюродный брат Миниха, полковник Бальмен, сноровисто вязал герцогу руки офицерским шарфом.

В углу комнаты, завернувшись в перину, истошно визжала герцогиня Бенигна, напоминая скандальную жену проворовавшегося кассира, которая кричит, что «подбросили!».

У окна, опершись на эфес шпаги и тяжело дыша, стоял Бурхард Христофорович Миних. Старый фельдмаршал был мрачен, величав и напоминал античную статую возмездия, разве что шпоры звенели в такт тяжелому дыханию.

— Измена! — хрипел Бирон, выплевывая коверную пыль. — Бунтовщики! Собаки! Я регент! Я законный правитель! Сибирь! Дыба! Всех на кол посажу!

— Молчать, супостат! — громогласно рявкнул Миних, и от его солдатского баса зазвенели подвески на хрустальной люстре. Старик шагнул к поверженному врагу, глядя на него с высоты своего огромного роста с ледяным презрением. — Ваша светлость отныне не регент, но арестант! Властью, данной мне законным отцом государя императора, принцем Антоном Ульрихом, вы отстраняетесь от управления государством!

Бирон дернулся, увидел стоящих в дверях Машу и Антона — и замер. В его маленьких, заплывших жиром глазках промелькнуло недоверие, сменившееся животным ужасом. Только сейчас до всесильного временщика дошло, что «тихая, дурочка-немка» и её заикающийся муж устроили ему классический рейдерский захват с полной сменой совета директоров.

— Анна… — просипел он, пытаясь встать на колени, но гренадер безжалостно вернул его лицом в ковер. — Ваше Высочество… Вы же знаете, я всегда… покойная государыня…

— Покойная государыня оставила сеть в порядке, Эрнст Иоганн, а ты за две недели устроил нам кассовый разрыв и саботаж персонала, — холодно ответила Маша, перешагивая через разбитую фарфоровую вазу. Голос её звучал четко, разносясь по всей опочивальне. — Ты уволен по статье. С конфискацией имущества в счет погашения недостачи. Увести этот бракованный возвратный товар на склад временного хранения! В Шлиссельбург! И чтобы в камере никаких перинок — пусть привыкает к жесткой инвентаризации!

Гренадеры, рывком поставив мычащего от бессильной ярости Бирона на ноги, поволокли его к черной лестнице. Герцогиню, завернутую в одеяло как рулон неликвидного текстиля, понесли следом.

Как только двери за арестованными закрылись, в комнате повисла тишина. И в этой тишине Маша услышала очень знакомый, очень опасный звук.

Звук звякнувшего золота.

Один из гренадер, стоявший у столика с зеркалом, как бы невзначай накрыл своей огромной ладонью увесистую золотую табакерку Бирона, усыпанную бриллиантами. Второй солдат лениво носатым сапогом подталкивал под кровать тяжелый серебряный шандал. Офицеры тактично смотрели в окно: в XVIII веке разграбление спальни поверженного фаворита считалось законной «компенсацией за вредные условия труда».

«Ну уж нет! — взвыла про себя Маша из Люберец. — Сначала они табакерки тырят, потом за гобелены примутся, а к утру я останусь с голой короной на пустом складе! Воровство персонала надо пресекать на корню, жестко, но с пониманием психологии пролетариата!»

Маша сделала стремительный шаг вперед, оказавшись прямо посреди комнаты.

— А ну стоять! — её голос, отточенный годами перекрикивания очередей в час пик, ударил по ушам присутствующих, как выстрел из пистолета.

Солдаты замерли. Рука гренадера застыла над табакеркой. Даже фельдмаршал Миних удивленно поднял седые брови, повернувшись к принцессе.

— Что я вижу? Несанкционированный вынос материальных ценностей из торгового зала?! — Маша обвела тяжелым, свирепым взглядом гвардейцев. — Кто позволил лапать казенное имущество?! Опись имущества! Немедленно! Всё в доход государства, ни одной ложки не уносить! Кто положит в карман хоть пуговицу с бироновского кафтана — пойдет под трибунал как вор и мародер, а не как герой славной гвардии!

В комнате повисла тяжелая, угрюмая тишина. Солдаты насупились. Убрать чужую руку от легкой добычи — дело опасное; гвардия могла и обидеться. Миних обеспокоенно сделал шаг к Маше, собираясь шепнуть ей, что не стоит злить победителей в первую же ночь.

Но Маша знала главное правило менеджмента: запрещая списание налево, ты обязан немедленно выдать официальную премию в конверте. Иначе коллектив уйдет в саботаж.

Её цепкий взгляд кассира уже выцепил в открытом шкафу Бирона то, что было нужно: тяжелый кованный сундук из кованого железа с откинутой крышкой. Внутри, в отблесках свечей, тускло мерцали ровные стопки золотых империалов и голландских червонцев — личная операционная касса герцога.

Маша подошла к сундуку, запустила обе руки в золото и зачерпнула полные пригоршни звенящих, тяжелых монет.

— Мародерство — это удел разбойников и бироновских прихвостней! — звонко, торжественно объявила она, поворачиваясь к опешившим солдатам. — А солдаты Преображенского полка — это элита, надежда и законная охрана государства Российского! И за успешную ночную ревизию, за верность законной династии, моя контора платит честно, щедро и в руки!

Она шагнула к первому гренадеру — тому самому, что покушался на табакерку. Парень вытянулся во фрунт, преданно пожирая глазами принцессу. Маша разжала пальцы и высыпала в его огромную, мозолистую ладонь десяток золотых червонцев.

— Премия по итогам ночной смены! За отличную службу, молодец! — твердо сказала она, глядя солдату прямо в глаза.

— Рад стараться, Ваше Императорское Высочество! — рявкнул гренадер, и его лицо расплылось в широкой, искренней улыбке. Золото в кармане, да еще и из рук самой государыни — это было в сто раз ценнее и безопаснее ворованной табакерки!

Маша двинулась вдоль шеренги. Крикливая, властная, но невероятно щедрая «старшая по смене» подходила к каждому солдату, лично насыпая золото в их ладони. Никаких ведомостей, никаких бюрократических задержек, никаких жадных посредников-интендантов. Прямой расчет здесь и сейчас.

— За верность! На здоровье! Ванечку моего берегите, он теперь ваш главный командир! Не обижайте слабых, служите честно! — приговаривала Маша, раздавая бироновский общак с щедростью купчихи, празднующей удачную сделку.

Когда последний гренадер спрятал за обшлаг свой золотой бонус, в опочивальне Летнего дворца произошло то, чего так боялся Бирон и на что так рассчитывала кассирша из Люберец.

В суровых, рубцеватых лицах ветеранов зажегся настоящий, неподдельный восторг. Эти мужики, которых годами муштровали немцы-офицеры, которым месяцами задерживали жалкие гроши жалования, вдруг увидели в этой бледной принцессе свою настоящую заступницу. Хозяйку, которая умеет орать, умеет требовать порядок, но которая ценит своего работника и платит золотом прямо в руки.

— Виват! — не выдержал первый гренадер, вскидывая треуголку.

— Виват наша матушка-государыня! Виват Анна Леопольдовна! Виват император Иоанн! — громовым рокотом подхватили остальные восемьдесят глотк, да так дружно, что с потолка посыпалась штукатурка.

Миних смотрел на это буйство восторга с открытым ртом. Старый полководец, привыкший завоевывать любовь солдат годами кровавых кампаний в турецких степях, видел, как эта женщина за десять минут, с помощью крика про ложки и пригоршни чужого золота, купила абсолютную, фанатичную преданность отборной гвардейской роты.

— Бурхард Христофорович, — Маша отряхнула ладони от золотой пыли и подошла к ошарашенному фельдмаршалу. — Опечатайте этот сундук и все комнаты. Печать поставить мою и вашу. Завтра с утра назначить ревизионную комиссию. Весь актив Бирона перевести в государственную казну. И распорядитесь, чтобы в казармах Преображенского и Семеновского полков от моего имени выставили по десять бочек лучшего вина. Нам нужно закрепить лояльность персонала.

— Будет исполнено… Ваше Императорское Высочество, — Миних щелкнул каблуками и склонился в глубоком, теперь уже совершенно искреннем поклоне. Впервые в жизни он почувствовал, что над ним стоит человек с железной хваткой.

Маша обернулась к мужу. Антон Ульрих стоял у стены, прижимая к груди молитвенник, и смотрел на жену как на сошедшую с небес валькирию торгового баланса.

— Ну что, Антон? — устало, но довольно усмехнулась Маша, поправляя сбившуюся прическу. — Ночной директор в кутузке. Охрана прикормлена. Касса под контролем. Смена закрыта успешно. Поехали домой, Ванечку кормить. Завтра у нас тяжелый день: будем писать новое штатное расписание империи.

ГЛАВА 11.НОВОЕ ШТАТНОЕ РАСПИСАНИЕ И АУДИТ ГЛАВНОГО БУХГАЛТЕРА

Утро девятого ноября в Зимнем дворце пахло свежесваренным кофе, мокрой шерстью гвардейских шинелей и лихорадочным, ни с чем не сравнимым ароматом внезапно сменившейся власти. В Люберцах точно так же пахло в подсобке «Пятерочки» на следующий день после того, как службу безопасности и старого проворовавшегося директора увозила полиция, а в кресло садился новый управляющий.

Маша спала от силы два часа, но чувствовала себя так, будто выпила энергетик натощак. Тело Анны Леопольдовны больше не казалось ей чужим неуклюжим скафандром. Это был её рабочий костюм, её генеральская форма, в которой ей предстояло провести самое масштабное собрание акционеров в истории шестой части суши.

— Доротея, не суетись с корсетом, тяни ровно! — командовала она, стоя перед зеркалом. — И передай на кухню, чтобы государеву кашу варили без комочков. Император Иоанн Антонович сегодня должен быть в идеальном расположении духа. Ребенок на руках у начальства — это наш главный маркетинговый инструмент, он должен вызывать у сенаторов умиление и желание немедленно перевыполнить план по налогам.

За дверями спальни, в приемной, стоял сплошной, гудящий гул. Ещё вчера этот коридор был пуст, как касса за три минуты до закрытия магазина: придворные обходили «опальную немку» десятой дорогой, боясь гнева Бирона. Сегодня же там толпилась вся элита Санкт-Петербурга. Графы, князья, генералы и тайные советники штурмовали двери с рвением пенсионеров, узнавших про акцию на сахар по девяносто девять рублей. Каждый хотел первым присягнуть новой хозяйке сети и урвать должность пожирнее.

Дверь с треском распахнулась, и в покои ввалился Антон Ульрих. Принц преобразился до неузнаваемости. От вчерашнего скулящего неликвида, прятавшегося под пледом, не осталось и следа. На нем был самый пышный парадный мундир, обвешанный крестами, а рука горделиво покоилась на эфесе той самой отполированной шпаги. Его губы были торжественно сложены куриной гузкой.

— Анна! — громогласно вещал он, печатая шаг. — Гвардия листвует! Сенат трепещет! Я только что велел удвоить караулы у комнат Остермана! Мы должны немедленно арестовать всех курляндцев и объявить войну Пруссии! Я, как глава семьи, беру на себя главное командование армией!

Маша медленно повернулась к мужу. В её карего взгляда было столько холодной, железобетонной тоски старшего кассира, что принц споткнулся на ровном месте и замолчал.

— Антон, — ласково, но с интонацией работающей циркулярной пилы произнесла она. — Ты вчера во время инвентаризации в Летнем дворце стоял за спинами гренадер и молился, чтобы нас не побили. Не путай присутствие при проверке с правом подписи на финансовых документах. Какая война с Пруссией? У нас кассовый разрыв в бюджете, армия три месяца без жалования, а половина флота сгнила в Кронштадте!

— Н-но я же отец императора! — обиженно надулся принц, мгновенно теряя весь свой генеральский пафос. — Я должен иметь приличный чин! Миних захватил всю славу!

— Чин у тебя будет. Самый красивый, — отрезала Маша, подходя к столу и беря чистый лист бумаги. — В нашем новом штатном расписании ты получаешь должность Генералиссимуса российских войск.

Антон Ульрих замер, его глаза округлились от восторга: — Генералиссимуса?! Выше Миниха?!

— Именно. Это как бренд-амбассадор торговой сети, Антон, — серьезно объяснила Маша, хлопая мужа по позолоченному эполету. — Ты сидишь на белом коне во время парадов, машешь саблей, носишь самые большие ленты и красиво улыбаешься иностранным послам. Все восхищаются! Но в реальную логистику, закупки амуниции и кадровые перемещения полков ты не лезешь. Ни единым пальцем. Если я узнаю, что ты подписал хоть одну бумагу без моего визирования — отправлю руководить складом портянок в Архангельск. Всё понял? Должностная инструкция ясна?

— Ясна… — завороженно прошептал Антон, уже представляя себя на белом коне. — Генералиссимус…

— Вот и умница. Иди в приемную и показывай красивую осанку. А ко мне зови Остермана. Пришло время сводить дебет с кредитом.

Если фельдмаршал Миних был для Маши понятным, хоть и опасным «начальником службы безопасности», то вице-канцлер граф Андрей Иванович Остерман представлял собой явление совсем иного порядка. В классификации Люберец это был тот самый бессменный главный бухгалтер-юрист, который пережил пяти директоров, знал все серые схемы ухода от налогов, держал в голове двойную бухгалтерию и никогда, ни при каких обстоятельствах, не ставил свою подпись там, где пахло уголовным делом.

Остерман вполз в кабинет, прихрамывая, согнувшись в три погибели и закутав шею толстым шерстяным платком. Лицо старика выражало такую глубокую немощь и страдание, будто он собирался умереть прямо на ковре Анны Леопольдовны.

— Всемилостивейшая государыня… Великая Княгиня… — просипел он виноватым, старческим шепотом, пытаясь опуститься на больные колени.

— Отставить коленопреклонения, Андрей Иванович, — Маша указала ему на мягкое кресло. — И давайте без театральных постановок. Больничный лист вы берете всякий раз, когда в конторе намечается грандиозный шухер. При Петре Великом брали, при Екатерине брали, вчера при аресте Бирона у вас внезапно прихватила подагра. Классика жанра. Садитесь и показывайте, что вы там принесли в рукаве.

Остерман на секунду застыл. Его слезящиеся, выцветшие глазки из-под опухших век сверкнули острым, холодным умом. Старик мгновенно понял, что перед ним сидит не наивная двадцатидвухлетняя дурочка, а человек, насквозь видящий всю его корпоративную психологию.

Он медленно выпрямился, покряхтывание куда-то исчезло, а голос приобрел четкую, деловую твердость. Из внутренних карманов траурного кафтана вице-канцлер извлек свиток плотной бумаги.

— Всеподданнейше дерзаю доложить, Ваше Императорское Высочество, — спокойно произнес Остерман, раскладывая документ на столе. — Проект Высочайшего Манифеста. Герцог Курляндский объявляется изменником, дерзнувшим обманом и угрозами восхитить регентство вопреки истинной пользе государства и законным правам матери государя императора. Вы, сударыня, восприемлете звание Великая Княгиня и Правительница Всероссийская до совершеннолетия Его Величества.

Маша пододвинула манифест к себе. Она читала его так, как читала договора аренды торговых площадей — пропуская мимо ушей цветистые комплименты и выискивая глазами пункты, набранные мелким шрифтом внизу страницы.

— Так-так… «Управление внутренними и внешними делами государственными… через Кабинет министров…» — она подняла глаза на Остермана. — Хорошо составлено, Андрей Иванович. Юридически грамотно. Бирона мы списываем по статье «утрата доверия и рейдерство». Но у меня есть вопрос по штатному расписанию. Кто будет контролировать Кабинет?

— Граф Миних, без сомнения, ожидает первого места, — вкрадчиво заметил Остерман, сложив на коленях сухие руки. — Бурхард Христофорович оказал неоценимую услугу Вашему Высочеству. Он требует чина Первого министра и полного контроля над армией и флотом. Однако же… смею заметить с высочайшего дозволения… безмерное усиление военной власти в одних руках уже привело нас к казусу герцога Бирона. Если фельдмаршал получит в единоличное управление и штыки, и казну…

«Ах ты, старый лис! — восхитилась про себя Маша. — Ты же сейчас пытаешься стравить меня с безопасником, чтобы самому остаться серым кардиналом на финансовых потоках! В бизнесе это золотое правило: никогда не давай начальнику ЧОПа доступ к бухгалтерии, иначе останешься и без бизнеса, и без денег. Но и бухгалтеру давать рулить охраной нельзя — воровать начнет так, что никакая инвентаризация не найдет».

— Вы совершенно правы, Андрей Иванович, — Маша откинулась на спинку кресла, задумчиво постукивая пером по столу. — Монополия вредит торговле. Поэтому мы введем систему сдержек и противовесов. Разделение полномочий.

В этот момент в кабинет без доклада, чеканя шаг, вошел Бурхард Христофорович Миних. После ночной победы старый воин выглядел триумфатором. Его гренадеры контролировали весь Петербург, и фельдмаршал явно чувствовал себя новым хозяином империи. Глядя на съежившегося в кресле Остермана, он презрительно усмехнулся.

— Имею честь донести Вашему Императорскому Высочеству! — прогудел Миних, отдавая поклон. — Арестант Бирон под надежным караулом отправлен в Шлиссельбургскую фортецию. Сенат и Коллегии собраны в Большой зале и ожидают присяги. Диспозиция готова. Я полагаю, настало время подписать указ о моем назначении Первым министром!

Маша посмотрела на двух стариков. Слева — грубая военная сила, амбиции и штыки. Справа — изворотливый ум, дипломатия и знание всех налоговых схем империи. Ей нужно было запрячь в одну телегу трепетную лань и волкодава, причем так, чтобы они не сожрали по дороге кучера.

— Бурхард Христофорович, ваша ночная работа была выполнена безупречно, — твердо произнесла Маша, беря в руки перо и обмакивая его в чернильницу. — Как мы и договаривались, вы назначаетесь Первым министром империи.

Миних победоносно взглянул на Остермана. Бухгалтер даже не моргнул, глядя в пол.

— …Однако, — громко продолжила Маша, — в вашей зоне ответственности остаются исключительно силовые структуры: сухопутная армия, фортификации и военная логистика. В дела морского флота, а также в иностранную коллегию и финансы вы не вмешиваетесь.

Лицо Миниха мгновенно вытянулось, седые брови грозно сошлись на переносице: — Как же так, сударыня?! Первый министр обязан иметь в своем ведении всю полноту…

— Полнота власти в этом магазине принадлежит только мне и моему сыну, господин фельдмаршал, — ледяным тоном перебила его Маша, включая свой самый страшный режим «Директор сети на совещании». — Вы великий полководец, но если вы начнете лично считать дипломатические расходы и закупать пеньку для кораблей, у нас армия останется без сухарей. Аутсорсинг и специализация труда! Ваша задача — чтобы граница была на замке, а в казармах был порядок. А дипломатией, налогами и внутренней администрацией будет руководить вице-канцлер Остерман. Он назначается Главным адмиралом флота и моим первым советником по гражданским делам.

Теперь уже пришла очередь Миниха скрипеть зубами от ярости, а Остерман тонко, почти незаметно улыбнулся кончиками губ. Они возненавидели друг друга еще сильнее, чем при Бироне. И именно это Маше и было нужно: пока эти двои ревниво следят за руками друг друга, ни один из них не сможет устроить новый переворот.

Маша с размаху поставила под текстом манифеста твердую, размашистую подпись: «АННА».

— Сделка закрыта, господа топ-менеджеры, — она посыпала чернила песком и встала. — А теперь попрошу всех на выход в торговый зал. То есть, в Тронную залу. Пора показать коллективу нового генерального директора.

Тронная зала Зимнего дворца ломилась от народа. Сенаторы в напудренных париках, генералы, иностранные послы в бархате и парче — тысячи глаз с напряженным вниманием смотрели на возвышение под бархатным балдахином.

Когда двустворчатые двери распахнулись и обер-гофмаршал ударил жезлом в паркет, гул мгновенно стих.

Маша шла сквозь расступающуюся толпу с поистине королевским достоинством. Она несла себя не как забитая принцесса, а как хозяйка, принимающая гигантский, невероятно сложный, но безумно перспективный объект. Рядом с ней шагал Антон Ульрих, сияя от счастья в своей новой форме Генералиссимуса, а следом нянька несла на серебряной подушке, завернутого в соболиное одеяло, крошечного Императора Всероссийского.

Маша поднялась на ступени трона. Она не стала садиться. Она взяла сына из рук няньки, повернулась лицом к замершему залу и высоко подняла маленького Ванечку, чтобы его видели все — от первых рядов до самой галерки.

Генерал-прокурор князь Трубецкой дрожащим, сорванным голосом начал читать текст Манифеста: —…И понеже герцог Курляндский от управления делами государственными отрешен… Мы, Анна Леопольдовна, по всеподданнейшему прошению всех чинов империи… восприняли на себя правление государственное…

Маша смотрела в зал. Она видела лица сенаторов — этих старых вельмож, которые привыкли воровать при Анне Иоанновне и трястись от страха при Бироне. Они смотрели на неё с надеждой на то, что теперь-то можно будет расслабиться и пилить бюджет в свое удовольствие. Женщина на троне, да еще и молодая мать — что может быть проще для манипуляций?

«Ну уж нет, голубчики, — злорадно подумала Маша из Люберец, встречаясь взглядом с сановниками. — Эпоха бескоконтрольного списания просрочки закончилась вчера ночью. Я вам устрою такую систему KPI и такую ежедневную ревизию, что вы у меня сами начнете дороги мостить и налоги платить в срок! Пятерочка… то есть, Российская империя переходит на круглосуточный режим эффективного менеджмента! Кто не спрятался — я не виновата!»

Когда Трубецкой закончил чтение, грянул оркестр. За окнами, на Неве, ударили пушки Петропавловской крепости, возвещая миру о начале нового правления.

— Виват Великой Княгине! Виват Правительнице Анне! — заревел зал, склоняясь в глубоком поклоне.

Маша улыбнулась уголками губ, прижимая к груди теплый, сопящий комочек своего сына и главного императорского актива. Смена открылась. Торговля началась.

ГЛАВА 12.ГЕНЕРАЛЬНАЯ РЕВИЗИЯ КАССОВОЙ КНИГИ И ВНЕДРЕНИЕ KPI

Остерман

Первый рабочий день в должности единоличной хозяйки шестой части суши начался для Маши с глубокого эстетического и профессионального шока.

Кабинет покойной Анны Иоанновны, куда новая «генеральная директриса» велела перенести свою резиденцию, меньше всего напоминал офис руководителя крупного холдинга. Это была помесь лавки старьевщика с элитным ломбардом: на столах из красного дерева громоздились сотни нераспечатанных прошений, придавленных чугунной статуэткой какого-то голопопого амура, в углах пылились клетки с давно сдохшими или улетевшими канарейками, а в воздухе намертво висел запах старой пудры, воска и запущенной бюрократии.

— Доротея! — скомандавала Маша, брезгливо двумя пальцами отодвигая от себя стопку пыльных указов пятилетней давности. — Вызвать клининг! То есть, поломойную команду с мылом и щетками! Весь этот визуальный шум, клетки, амуров и просроченные чеки — в утиль! Окно открыть настежь, пусть выдует дух прежнего руководства. Мне нужно чистое рабочее место и главные ведомости по приходу и расходу за последний квартал.

Через полчаса в проветренный кабинет, где Маша, закатав широкие шелковые рукава домашнего платья, уже вовсю расчищала дубовый стол, втянулся вице-канцлер Остерман. За стариком, согнувшись под тяжестью огромных, окованных кожей амбарных книг, пыхтели четверо сенатских подьячих.

— Всеподданнейше повинуюсь воле Вашего Императорского Высочества, — проскрипел Остерман, усаживаясь в предложенное кресло и привычно кутая шею шерстяным шарфом. — Вот главные окладные и расходные книги Российской империи. Состояние государственной казны, смею доложить, требует зело великого и неусыпного попечения…

— Короче, Андрей Иванович. Без лирики, — Маша придвинула к себе первый фолиант, озаглавленный «Книга приходная о подушном сборе и таможенных пошлинах». — Что у нас по дебету и кредиту? Есть ли кассовый разрыв и сколько реального кэша в сейфе?

Остерман моргнул, переваривая «кэш» и «сейф», но быстро перевел на свой бухгалтерский язык: — Наличной монеты в Санкт-Петербургском казначействе на вчерашнее число оставалось… четыреста сорок тысяч рублей, сударыня. Недоимки по подушной подати с губерний за прошлые три года составляют свыше семи миллионов рублей. А векселя, выписанные при прежнем регенте на оплату иностранных поставок и содержание двора, требуют немедленного погашения на сумму…

Маша открыла книгу, побежала глазами по строчкам и почувствовала, как у неё на голове начинают шевелиться даже фальшивые букли на парике. В Люберцах, если бы в «Пятерочке» недостача составила хотя бы десять процентов от оборота, региональный менеджер уже летел бы в тюремную камеру впереди собственного визга!. Здесь же недостача составляла половину годового бюджета страны!

Её цепкий взгляд кассира молниеносно выхватывал из вязи славянских цифр вопиющие аномалии.

— Это что такое? — она ткнула пальцем в статью расходов. — «На закупку французских вин, шампанского и токайского для придворных погребов — сто двадцать тысяч рублей»?! Это они что, из горла его глушили круглосуточно?! А это? «На постройку дворцов герцога Курляндского в Рундале и Митаве — из государевой казны отпущено четыреста тысяч рублей»! Это почему личная дача бывшего директора строилась из нашего операционного фонда?!

— Герцог Бирон… имели высочайшее позволение покойной государыни… — осторожно начал Остерман, наблюдая, как лицо принцессы наливается праведным кассирским гневом.

— Списать! То есть, конфисковать! — рявкнула Маша, ударив ладонью по столу. — Все недостроенные дачи Бирона перевести в баланс министерства обороны! Пусть Миних там казармы сделает или склады для портянок! А вино… Вино опечатать! Выдавать только по праздникам и по ведомости! Что у нас по зарплате персонала?

Она перелистнула тяжелую страницу на раздел армейских расходов и застонала. — Матерь божья… Полки в Лифляндии и Выборге не получали жалование пять месяцев! Солдаты жрут гнилую сушеную воблу! Это кто же так с персоналом работает?! А если они завтра профсоюз организуют и на нас с штыками пойдут?!

В этот самый момент в кабинет, громко стуча сапогами и не спрашивая доклада, ворвался свежеиспеченный Первый министр Бурхард Христофорович Миних. Старый воин был красен с мороза и зол как черт.

— Ваше Императорское Высочество! — прогудел он с порога, гневно зыркнув на Остермана. — Я только что из Военной коллегии! Это неслыханный афронт! На складах в Санкт-Петербурге нет сукна для зимних мундиров гренадерским полкам! Подрядчики-купцы отказываются везти амуницию без предоплаты, ссылаясь на то, что казна им должна еще за турецкую кампанию! Армия раздета, сударыня! Требую немедленно выдать из казны триста тысяч рублей на закупку сукна и провианта!

Маша откинулась на спинку стула, сложив руки на груди. Перед ней разворачивалась классическая сцена: начальник охраны требует у директора магазина денег из кассы на покупку новых раций и формы, а главный бухгалтер (Остерман) сидит в углу с видом «денег нет, но вы держитесь».

— Бюджет не резиновый, Бурхард Христофорович, — ледяным тоном произнесла Маша. — Триста тысяч я вам сейчас из сейфа не выложу, иначе нам завтра нечем будет сенаторам зарплату платить. Но проблему мы решим по технологии эффективного логистического аудита.

Миних нахмурился: — Какого… аудита, сударыня? Мне сукно нужно, а не немецкие слова!

— Сукно будет, если мы перекроем каналы утечки товара! — Маша встала, опершись костяшками пальцев о стол. В её глазах зажегся азарт опытного ревизора. — Кто у вас занимается закупками для полков? Интенданты? Так вот, слушайте мой новый регламент. С сегодняшнего дня мы вводим систему жесткого KPI и прозрачной приемки!

Оба старика — и фельдмаршал, и вице-канцлер — затаили дыхание, чувствуя, что принцесса готовит какую-то совершенно неслыханную административную экзекуцию.

— Первое! — рубила воздух Маша. — Никаких 100 % предоплат сомнительным поставщикам! Приемка товара только по факту и по штрихкоду… тьфу ты, по клейму приемной комиссии! Привез купец сукно — офицер от полка проверяет качество. Если сукно гнилое или тонкое — разворачивать фуру… то есть, телегу обратно, а купца вносить в черный список и штрафовать на десять процентов от стоимости контракта!

— Зело мудро… — прошептал Остерман, тонкие губы которого расплылись в одобрительной усмешке. — Казна от того великий убыток минует.

— Второе! — продолжала Маша, поворачиваясь к Миниху. — Бурхард Христофорович, с вашими интендантами я разговор короткий сделаю. Если я узнаю, что кто-то из снабженцев списал нормальные солдатские пайки на просрочку, а сам продал муку налево в трактиры — увольнение по статье немедленно! С полной конфискацией личного имущества в фонд оплаты труда пострадавшего полка! Понятно?

— Так точно, сударыня! — глаза старого вояки недобро блеснули. Ему самому давно хотелось перевешать пару вороватых тыловых крыс, но при Бироне те имели надежную «крышу». — Я лично отряжу полевой суд! Ни одна портянка мимо ведомости не пройдет!

— Вот и отлично, — Маша села обратно за стол и пододвинула к себе чистый лист пергамента. — А деньги мы возьмем из внутренних резервов. Андрей Иванович! Что у нас там по личной кассе арестованного Бирона и его прихвостней? Мы вчера сундучки опечатали?

— Так точно-с, Ваше Высочество, — поклонился Остерман. — Опись имущества герцога в Летнем дворце завершена. Наличными деньгами, бриллиантами, золотой посудой и векселями обнаружено на сумму свыше полутора миллионов рублей.

— Шикарный возврат неликвида! — обрадовалась Маша. — Значит так. Пишем первый экономический указ новой администрации. Половину бироновских денег — немедленно на погашение долгов по зарплате гвардии и армейским полкам. Солдаты должны видеть: новый директор пришел — долги закрыл! Вторую половину — в операционный резерв казначейства.

Она обмакнула перо в чернильницу и быстро набросала несколько пунктов, после чего повернулась к Остерману: — Андрей Иванович, а теперь касательно нашего центрального офиса — Сената и Коллегий. Я вчера наблюдала, как там работа организована. Это же проходной двор! Сенаторы к одиннадцати часам утра на службу ползут, кофе пьют, сплетничают, а в два уже по домам разъезжаются! У нас тут империя или санаторий строгого режима?!

Остерман виновато развел руками: — Обычай такой заведен, сударыня… Вельможные персоны утомляться не любят.

— Обычаи меняем! Вводим корпоративный график работы! — отрезала Маша. — С завтрашнего дня присутствие во всех Коллегиях и Сенате — строго с восьми ноль-ноль утра до шести вечера! Обед с часу до двух по расписанию! На входе поставить гвардейский караул с ведомостью: кто опоздал хотя бы на пятнадцать минут — депремирование! Лишение месячной надбавки к жалованию! А кто прогулял рабочий день без медицинской справки от государева лейб-медика — выговор в личное дело и штраф в казну!

Миних, представив, как напыщенные спесивые князья Трубецкая и Черкасский будут бежать бегом по утреннему морозцу, чтобы успеть к восьми ноль-ноль под штык преображенского часового, не выдержал и издал хриплый, раскатистый солдатский смешок.

— Это… это будет бунт вельмож, сударыня! — предупредил Остерман, хотя в его хитрых глазах плясали откровенно злорадные чертики.

— Пусть только попробуют поскандалить на кассе, — зловеще прищурилась Маша. — У меня на этот случай Бурхард Христофорович с гвардейской «арматурой» есть. Кто не хочет работать по правилам нашей сети — пойдет администратором в Сибирь, снег убирать. У нас там как раз дефицит руководящих кадров.

В дверь робко постучали, и в кабинет, шурша юбками, просочилась Менгден. В руках фрейлина держала серебряный поднос с целой горой запечатанных сургучом писем.

— Ваше Императорское Высочество, — присела в реверансе Доротея. — Тут… от иностранных послов. Французский маркиз де Шетарди, английский посланник Финч и прусский барон фон Мардефельд прислали официальные поздравления с вступлением в правление… И каждый, шепотом через секретарей, просит о приватной аудиенции. Шетарди даже шкатулку с парижскими духами мне пытался всучить, интересовался, кто теперь при Вашем дворе главный… э-э… принимающий решения.

Маша усмехнулась, переглянувшись со своими стариками-министрами.

— Конкуренты активизировались? Вынюхивают, кто в новом магазине директор, а кого можно взяткой перекупить? — она лениво взяла с подноса письмо с французскими лилиями на сургуче и покрутила в пальцах. — Ну что ж. Духи себе забери, Доротея, за отличную шпионскую работу. А послам передай: «генеральный директор» принимает только по официальным дням и только в присутствии всего Кабинета министров.

Она встала, расправляя плечи, и бросила письмо обратно на поднос: — Никаких закулисных сделок в подсобке не будет. Хотят наши конкуренты из Лондона, Парижа и Берлина работать на российском рынке — пусть готовят нормальные коммерческие предложения. А мы еще посмотрим, чья скидка нам выгоднее. Бурхард Христофорович, Андрей Иванович! На сегодня совещание закончено. Идите работать. У нас инвентаризация только началась!

ГЛАВА 13.ТЕНДЕР НА ВНЕШНЮЮ ТОРГОВЛЮ И ДИПЛОМАТИЧЕСКИЙ МЕРЧАНДАЙЗИНГ

После успешной зачистки внутреннего «склада» от бироновской недостачи и введения жестких корпоративных правил для Сената, перед Машей во весь рост встала проблема внешнего рынка. В Люберцах каждый старший кассир знал: мало навести порядок в торговом зале и построить грузчиков, нужно еще грамотно выстроить отношения с торговыми представителями и поставщиками. Иначе тебе начнут возить просроченную молочку по завышенным ценам, да еще и требовать эксклюзивных мест на полках.

В масштабах Российской империи роли наглых торговых представителей играли иностранные послы. Во время траура и ночного переворота эти господа сидели в своих особняках тише мышей под веником, пытаясь через третьих лиц выяснить, кто теперь держит ключи от сейфа. Но стоило Маше официально объявить себя Правительницей, как иностранные «конкуренты» выстроились в очередь на прием, размахивая верительными грамотами, словно рекламными буклета ми с сомнительными скидками.

В Большой Тронной зале с самого утра шли спешные приготовления к первой официальной дипломатической аудиенции. Маша лично проводила визуальный мерчандайзинг помещения.

— Доротея, почему гобелен с Александром Македонским висит так криво? — выговаривала она фрейлине, критически оглядывая огромный зал. — У нас презентация нового руководства для зарубежных партнеров, а вид такой, будто в магазине ночь распродаж прошла! Подтянуть шнуры! И канделябры натрите до блеска, иностранцы любят, когда всё сверкает. Это создает иллюзию нашей высокой капитализации.

В этот момент в залу, звеня шпорами и парчовыми кистями, торжественно вплыл Антон Ульрих. В своем новом чине Генералиссимуса принц чувствовал себя как мальчик, которому в отделе игрушек разрешили взять самую большую пожарную машинку с мигалкой. Он нес себя с такой помпезной важностью, что казалось, вот-вот лопнет от гордости по швам расшитого кафтана.

— Анна, радость моя! — прогудел он, принимая перед зеркалом величественную позу с отставленной ногой. — Как тебе моя выправка? Я велел пришить на обшлага дополнительные золотые галуны. Прусский посланник Мардефельд умрет от зависти, когда узрит меня в сем великолепии!

— Выправка на девять из десяти, Антон, чисто витринный манекен элитного бутика, — кивнула Маша, поправляя мужу сбившийся шейный платок. — Но запомни главное правило сегодняшней смены: ты — бренд-амбассадор. Твоя задача — красиво стоять справа от трона, сверкать крестами, загадочно молчать и надувать губы, демонстрируя военную мощь нашей торговой сети. Ни в какие разговоры с послами не вступать! Если француз или англичанин спросят тебя о погоде — отвечай, что погода в империи зависит исключительно от воли государыни. И не дай бог тебе согласиться с кем-нибудь на выпить или пообещать кому-то военную помощь!

— Я знаю долг солдата и принца! — обиженно сопнул Антон Ульрих, но в глазах его мелькнуло послушание. Перспективу отправиться руководить складом портянок в Архангельск он усвоил твердо.

За четверть часа до начала приема в залу бесшумно, словно привидение в старом шерстяном платке, просочился вице-канцлер Остерман, а следом за ним, чеканя стровой шаг, вошел Бурхард Христофорович Миних. Старики были напряжены: предстояло определить внешнеполитический курс страны, и каждый тянул одеяло на себя.

— Ваше Императорское Высочество, — проскрипел Остерман, склоняясь в глубоком поклоне. — Смею всеподданнейше предупредить: аглинский посланник Финч и австрийский министр будут зело настаивать на скорейшем подтверждении наших прежних союзных трактатов. Вена и Лондон желают, дабы Россия обязалась выставить свои полки против Пруссии и Франции, ежели в Европе загорится баталия за австрийское наследство.

Миних немедленно вскинул голову, его седые усы воинственно вздрогнули: — Ей-богу, сударыня! Честь российского оружия и прежние диспозиции, утвержденные еще при Петре Великом, требуют надлежащей твердости! Мы не можем позволить французам и пруссакам чинить афронт нашим старым союзникам! Армия в полной ружейной и сапожной готовности! Ежели государыня укажет, я готов хоть завтра выступить с корпусом в Силезию или к Рейну, дабы показать супостатам силу наших штыков!

Маша посмотрела на начальника своей «службы безопасности» и мысленно воздедела руки к небу. «Ну вот опять! Чуть что — сразу штыки в ружье и бежать драться за чужой ларек! В Люберцах такие охранники вечно встревали в разборки соседних магазинов, а потом наша касса оплачивала им лечение и штрафы за разбитые витрины».

— Отставить бесплатный аутсорсинг, Бурхард Христофорович, — ледяным тоном отрезала Маша, занимая свое место на троне. — Я вам уже говорила: наша сеть больше не работает за «спасибо» и красивую грамоту. Почему русские солдаты должны мерзнуть в Германии, защищая австрийский бизнес, пока Вена гребет всю прибыль?

Остерман тонко улыбнулся, довольно потирая сухие ладони: — Зело проницательное суждение… Англичанам и австрийцам надлежит выставить твердую цену за нашу дружбу. Субсидии золотом, и немалые, дабы казна наша убытка не несла.

— Именно, Андрей Иванович, — кивнула Маша. — Мы объявляем открытый тендер на внешнеполитический союз. Кто предложит лучшие коммерческие условия, прямой кэш в казну, выгодные таможенные тарифы для российских купцов и отсутствие территориальных претензий — с тем и подпишем контракт. А бесплатно махать арматурой на европейских разборках я не позволю. Наша армия — это дорогой актив, а не расходный материал.

В этот момент двери залы распахнулись, обер-гофмаршал трижды ударил жезлом о паркет, и церемониймейстер зычным голосом возвестил о прибытии дипломатического корпуса.

Первым, по праву старшинства и наглости, шел чрезвычайный посол французского короля маркиз де Шетарди. Это был блистательный парижский щёголь, одетый с такой невероятной роскошью, будто на его кафтан ушел годовой бюджет небольшого французского герцогства. Он шел легко, изящно припадая на ногу, расточая вокруг себя ароматы жасмина, пудры и тонкого европейского коварства.

Внутренний сканер Маши немедленно выдал резюме: «Поставщик элитной парфюмерии и просроченных обещаний. Упаковка яркая, бантики золотые, а внутри — скрытая комиссия и попытка впарить неликвид». Маша знала из шпионских донесений Юлианы, что этот самый Шетарди в тайне подкармливает деньгами Елизавету Петровну, рассчитывая устроить новый переворот в пользу Франции.

Маркиз приблизился к ступеням трона, склонился в безупречном, грациозном поклоне и заговорил на изысканном французском языке, который переводчик тут же перекладывал для государыни:

— Его Христианнейшее Величество король Франции Людовик XV шлет свои самые горячие и искренние поздравления блистательной правительнице Великой России! Версаль в восхищении от вашей мудрости и красоты, сударыня. Франция протягивает вам руку бесконечной дружбы и предлагает стать надежным мостом между Россией и просвещенной Европой. Мы готовы содействовать славе вашего правления, не требуя взамен ничего, кроме взаимного доверия и… пересмотра некоторых устаревших обязательств России перед австрийским домом.

Шетарди поднял свой томный взор, рассчитывая увидеть в глазах молодой немки восторг от парижских комплиментов. Но вместо трепетной принцессы на него смотрели холодные, оценивающие глаза старшего кассира в час пик.

— Мы весьма признательны Его Христианнейшему Величеству за красивую презентацию, господин маркиз, — ровно произнесла Маша. — Однако дружба дружбой, а коммерческий баланс — врозь. Вы говорите о доверии, но при этом французская дипломатия в Константинополе постоянно подбивает турецкого султана к нарушению границ нашей торговой сети на юге.

Шетарди чуть заметно вздрогнул. От такой прямой, совершенно не дипломатической подачи он на секунду потерял лоск. — Сударыня, это досадное недоразумение! Франция лишь печется о балансе сил…

— Баланс сил, господин посол, — это когда ваши купцы платят в наших портах такие же пошлины, какие русские купцы будут платить во Франции, — жестко перебила его Маша. — И когда Версаль прекратит финансировать сомнительные стартапы и оппозиционные группировки внутри Петербурга. Я ясно выражаюсь? Хотите партнерства — присылайте прайс-лист с конкретными уступками по черноморской торговле и гарантиями невмешательства в наши внутренние дела. А рекламные буклеты про «бесконечную дружбу» можете оставить себе на память. Мы на слово не верим, мы по кассовой книге проверяем.

Стоявший рядом Миних довольно крякнул в усы — ему понравилось, как ловко принцесса щелкнула по носу напыщенного француза. Остерман в своем углу лишь опустил веки, пряча торжествующую ухмылку: Франция только что получила от ворот поворот без единого выстрела.

Маркиз де Шетарди, сохранив на лице натянутую светскую улыбку, поклонился и отступил в сторону, чувствуя себя торговым агентом, которого с треском выставили из кабинета директора сети.

Следующим к трону приблизился английский посланник Финч — сухой, высокий, застегнутый на все пуговицы джентльмен, пахнувший табаком, хорошим сукном и холодным расчетом. Он не стал тратить время на комплименты, а сразу перешел к делу, как и подобает представителю нации лавочников.

— Лондонский двор с удовлетворением воспринимает перемены в Санкт-Петербурге, Ваше Императорское Высочество, — чеканил Финч. — Великобритания заинтересована в стабильности бесперебойных поставок корабельного леса, пеньки и железа из российских портов. Мы готовы немедленно возобновить переговоры о субсидиях для вашего военного бюджета, при условии, что Россия подтвердит обязательство выставить тринадцатитысячный вспомогательный корпус для защиты интересов короля Георга на континенте.

Маша мысленно потерла руки. «А вот это уже разговор по существу! Поставщик пришел с конкретным оффером. Но цену надо сбивать, иначе сядут на шею».

— Поставки корабельного леса и пеньки будут идти строго по графику, господин посланник, — деловито ответила Маша. — Наш склад работает без перебоев, качество товара гарантируем. Что же касается тринадцатитысячного корпуса… Видите ли, господин Финч, инфляция растет, логистические издержки увеличиваются. Прежняя сетка тарифов на аренду наших солдат безнадежно устарела.

Финч удивленно приподнял бровь: — Что вы имеете в виду, сударыня? Трактат устанавливал сумму в двести тысяч фунтов стерлингов…

— Это было при старом руководстве, — отрезала Маша. — В новом штатном расписании выход нашей военной силы на континент стоит ровно в полтора раза дороже. Триста тысяч фунтов золотом прямой предоплатой в нашу казну, плюс полное обеспечение нашего корпуса амуницией и провиантом за счет британской стороны. Кроме того, мы требуем снижения ввозных пошлин на наше парусиновое полотно в английских портах. Не согласны с нашим прайс-листом? Не проблема. Прусский король как раз интересуется, почему мы так дешево продаем свои услуги Лондону.

При упоминании Пруссии стоявший в очереди дипломатов барон фон Мардефельд заметно оживился и вытянул шею, а англичанин Финч потемнел лицом. Лоббировать скидки в присутствии конкурентов стало крайне невыгодно.

— Я… я должен снестись со своим правительством, Ваше Высочество, — сдержанно поклонился британский посол. — Ваши новые финансовые условия требуют детального изучения в парламенте.

— Изучайте, господин Финч, время до конца квартала есть, — милостиво кивнула Маша. — Но учтите: акция ограничена по времени. Кто первый внесет предоплату, тот и получит эксклюзивный договор безопасности.

Аудиенция продолжалась еще два часа. Маша, как опытный администратор в день большой ревизии, принимала одного посла за другим: австрийца, пруссака, датчанина, голландца. С каждым она говорила на языке сухой коммерческой выгоды, начисто отсекая вековые дипломатические церемонии, пустые обещания и попытки надавить на авторитет европейских дворов.

Она стравливала их между собой, создавая искусственный дефицит российской дружбы. Пруссаку она намекала на возможность союза с Англией, австрийцу угрожала прусским нейтралитетом, а всем вместе давала понять: бесплатная раздача имперских ресурсов закончилась навсегда.

Когда последний посол покинул Тронную залу, Маша устало откинулась на спинку кресла и стянула с головы тяжелую малую корону, бросив её прямо на бархатную подушку рядом с Антоном Ульрихом.

— Уф-ф-ф… Смена закрыта. Ничего так торговый день прошел, продуктивно, — выдохнула она, разминая затекшую шею. — Видели, как француз побледнел, когда я ему про Константинополь напомнила? А англичанин чуть свой табак не проглотил от нового прайс-листа!

Антон Ульрих, который все эти два часа героически простоял неподвижно, выпуча грудь и демонстрируя золотые галуны, обессиленно опустился на ступеньку трона. — Анна… ты разговаривала с послами великих держав так, будто они… будто они пришли к тебе просить взаймы на базаре! Английский король — славный монарх, а ты ему выставила счет, как какому-то купчишке!

— Потому что политика — это и есть большой базар, Антон, — нравоучительно произнесла Маша, поднимаясь. — Просто здесь вместо гнилой картошки торгуют границами и жизнями солдат. А закон везде один: показал слабину — продали в убыток.

Она повернулась к своим министрам. Бурхард Христофорович Миних смотрел на государыню с неподдельным, глубоким уважением. Старый вояка, всю жизнь ненавидевший дипломатическое крючкотворство, был в восторге от того, с какой солдатской прямотой принцесса построила иноземцев во фрунт.

— Дозвольте доложить, Ваше Императорское Высочество! — рявкнул фельдмаршал, с грохотом приставляя каблук к каблуку. — Сия баталии на дипломатическом поле выиграна с преславной викторией! Аглинский министр теперь сто раз подумает, прежде чем требовать наших солдат задаром, а французский щеголь поджал хвост! Ежели бы покойный император Петр Великий узрел сей конфуз иноземцев, он бы изволил выпить чарку за ваше здоровье!

— Рада стараться для прибыли конторы, Бурхард Христофорович, — усмехнулась Маша. — Но расслабляться рано. Шетарди сейчас побежит жаловаться своей подопечной Елизавете Петровне, попытаются нам внутреннюю ревизию сорвать.

Она взглянула на Остермана. Старый вице-канцлер стоял с низко опущенной головой, но его пальцы нервно перебирали края шерстяного шарфа.

— Андрей Иванович, — позвала Маша, и в её голосе снова зазвучал металл старшего по смене. — На вас задача по таможенному аудиту. Подготовьте новый проект тарифов для английских и голландских судов. Пугать их отменой поставок не надо, но гайки закрутите так, чтобы каждый лишний фунт пеньки шел с дополнительной наценкой в государственную касс у. И приставьте наружное наблюдение за особняком маркиза де Шетарди. Мне нужно знать каждый кусок мыла и каждый золотой дукат, который он передает на сторону.

— Всеподданнейше исполню-с… — проскрипел Остерман, низко кланяясь. — Ум Вашего Высочества зело превосходит ожидания всех европейских дворов…

— Просто опыт работы с кассовым аппаратом и трудными клиентами, Андрей Иванович, — парировала Маша. — А теперь все по местам. У нас еще внутренний переучет в Сенате не закончен, да и Ванечку пора кормить. Перерыв пятнадцать минут!

ГЛАВА 14.АУДИТ КОНКУРИРУЮЩЕЙ ФИРМЫ И ПРОФИЛАКТИКА РЕЙДЕРСКОГО ЗАХВАТА

Елизавета Петровна

Спустя три недели после назначения нового совета директоров дела в империи начали напоминать работу гипермаркета в период предновогодней распродажи. Касса понемногу наполнялась благодаря жесткому таможенному аудиту Остермана, сенаторы со скрипом, но привыкали являться к восьми утра под штык гвардейского часового, а Бирон в Шлиссельбургской крепости осваивал тонкости жесткой инвентаризации на воде и сухарях.

Однако покой старшему кассиру снился только в короткие часы между кормлением Ванечки и подписанием указов. Маша нутром чуяла: главная угроза бизнесу исходит не от внешних поставщиков из Лондона или Парижа, а от внутреннего, теневого сектора.

Ранним утром в кабинет Правительницы бесшумно проскользнула Менгден. Фрейлина выглядела как заговорщик высшей категории: глаза горят, чепец сбился набекрень, а в руках зажата увесистая папка с донесениями наружного наблюдения.

— Докладывай, — коротко бросила Маша, отрываясь от ведомостей по закупке овса для кавалерии. — Что там нарыли наши тайные покупатели в Смольном доме?

Доротея боязливо оглянулась на двери и зашептала: — Ваше Императорское Высочество, истинная правда открылась! Цесаревна Елизавета Петровна живет не по средствам-с! Вчера в ночь к заднему крыльцу её дворца вновь подъезжала карета без гербов. Из неё выходил секретарь французского посла Шетарди. И перенес в подсобку цесаревны два увесистых сундучка. По весу судя — чистое золото!

«Ага! — мысленно торжествовала Маша. — Несанкционированный стартап субсидируется французским венчурным капиталом! Конкуренты из Версаля поняли, что я им скидок на таможне не дам, и решили профинансировать открытие враждебной точки прямо через дорогу от нашего главного офиса».

— Что еще? — прищурилась Маша. — Куда она пускает эти неучтенные инвестиции? Не на платья же с рюшами весь этот бюджет уходит.

— В казармы! — всплеснула руками Доротея. — Лесток, лейб-медик Елизаветы, каждый вечер в слободе Преображенского полка трется. С солдатами гренадерской роты пьет, серебром швыряется, говорит, мол, дщерь Петра Великого в нищете прозябает, а немцы казну доедают. Гренадеры размякли, за её здоровье чарки поднимают!

Маша со стуком отложила перо. Ситуация складывалась классическая, до боли знакомая по Люберцам. Если директор магазина сидит в кабинете и только требует планы продаж, а конкурент из соседнего павильона каждый день носит охранникам пиво и сочувствует их тяжелой доле — через месяц охрана сама откроет конкуренту двери склада в три часа ночи.

В кабинет, печатая шаг и позвякивая шпорами, вошел Бурхард Христофорович Миних. Старый фельдмаршал выглядел озабоченным, но держался с привычной солдатской прямотой. Никаких новомодных словечек он, в отличие от своей государыни, не признавал, предпочитая выражаться языком воинских уставов и реляций Петра Великого.

— Здравия желаю Вашему Императорскому Высочеству! — прогудел Миних, отдавая четкий поклон. — Дозвольте доложить по делу зело важному и не терпящему отлагательств. Изволил я сего дня учинить смотр полкам в слободах. В Преображенской и Семеновской гвардии приметил я некоторое шатание умов и нескладность в дисциплине. Солдаты на учениях ленивы, взорами дерзки, а в кабаках близ казарм замечено бесчинственное пьянство во внеслужебные часы.

— Вот как? — Маша выразительно посмотрела на Доротею, жестом отпуская её за дверь. — И в чем же причина такой нескладности, Бурхард Христофорович? Вы же начальник нашей безопасности, почему персонал распустился?

Миних хмуро покрутил ус: — Сударыня, гвардия — это не батальоны ландмилиции, их одной муштрой в страхе не удержишь. Солдаты ведают свои прежние заслуги и жаждут милости. К тому же… доходят до меня слухи зело смутные. Некто злонамеренный мутит воду в казармах, шепчет про законные права дочери Петра Великого. Ежели мы сей же час не примем диспозицию к устрашению, как бы не учинился великий конфуз и бунт против Вашего Высочества! Я полагаю за благо арестовать десяток горланов из гренадерской роты, прогнать их сквозь строй шпицрутенами, а слободы оцепить верными армейскими пикетами из лифляндцев!

«Опять шпицрутены! — вздохнула про себя Маша. — Вы, Бурхард Христофорович, отличный волкодав, но в мотивации персонала понимаете ровно ноль. Если мы сейчас начнем лупить элитных охранников палками по спине, мы только ускорим их переход в конкурирующую фирму. Силовые методы здесь не работают, нужен грамотный мерчандайзинг лояльности».

— Никаких шпицрутенов, господин фельдмаршал, — твердо сказала Маша, вставая из-за стола. — Арестовывать персонал за разговоры в курилке — это верный способ получить забастовку всего предприятия. Мы пойдем другим путем. Собирайте карету и взвод охраны. Мы едем с внезапной ревизией в Смольный дом. К нашей дорогой родственнице.

— К цесаревне Елизавете?! — опешил Миних. — Но сударыня! Ежели она замышляет измену против Вашего сына, её надлежит взять под строгий караул и отправить в монастырь, а не визиты вежливости ей наносить!

— В монастырь мы её всегда списать успеем, — усмехнулась Маша, накидывая на плечи уютную шаль. — Сначала нужно провести аудит её теневой бухгалтерии и лишить её главного конкурентного преимущества. Вперед, Бурхард Христофорович! И мундир наденьте попроще, мы едем не воевать, а договариваться по душам.

Смольный дворец, резиденция Елизаветы Петровны, встретил неожиданную гостью тишиной и запахом французской пудры, смешанным с ароматом горячего шоколада.

Когда Маша в сопровождении грозного Миниха и двух преображенских офицеров без предупреждения вошла в гостиную цесаревны, там царила атмосфера расслабленного светского салона. Тридцать трехлетняя красавица Елизавета, в великолепном шелковом шлафроке, возлежала на софе, перебирая струны гитары. Рядом вертелся её верный лейб-медик Лесток, а на столе красовался тот самый, еще не распакованный сундучок с лилиями на замке.

При виде вступившей в комнату Правительницы Елизавета мгновенно побледнела, отбросила гитару и вскочила на ноги. Лесток судорожно попытался прикрыть сундучок полыньями своего кафтана, но тяжелый, сверлящий взгляд Миниха буквально пригвоздил его к паркету.

— Ваше… Ваше Императорское Высочество! — Елизавета изобразила глубокий реверанс, хотя в её красивых глазах метался неприкрытый страх. В эпоху дворцовых переворотов внезапный визит правящей особы в сопровождении главнокомандующего обычно заканчивался сборами в ссылку. — Какая нечаянная честь… Я так нездорова последнее время, сижу в уединении, молюсь за здравие маленького императора…

— Молитесь, говорите? Это отлично, сестрица, — Маша по-хозяйски прошла в центр комнаты и опустилась в самое удобное кресло, — Только вот молитвы у вас какие-то дорогостоящие выходят. Лесток! А ну-ка покажи, что у тебя там под кафтаном звенит? Никак новая партия медикаментов из Парижа приехала?

Лесток затрясся и рухнул на колени, глядя на Миниха, чья рука привычно легла на эфес шпаги.

— Сударыня… — начал было фельдмаршал, готовый немедленно арестовать всю компанию, но Маша остановила его коротким жестом.

— Оставьте, Бурхард Христофорович. Мы здесь все свои, люди семейные, акционеры одного большого предприятия, — Маша перевела взгляд на Елизавету, которая стояла ни жива ни мертва. — Садитесь, Елизавета Петровна. В ногах правды нет, а у нас с вами намечается серьезный разговор по поводу перераспределения дивидендов.

Цесаревна робко присела на край софы, сжимая в пальцах кружевной платочек.

— Я всё вижу, Лиза, — перешла на доверительный, почти сестринский тон Маша, впрочем, не убирая из голоса стальных ноток опытного администратора. — Вы сидите без нормального бюджета, финансирование вашей линии урезано еще при покойной Анне Иоанновне. Вам обидно. И тут появляется французский представитель Шетарди, предлагает золотые горы, спонсирует попойки в гвардейских казармах и намекает, что вы могли бы стать новой хозяйкой всего нашего холдинга.

Елизавета всхлипнула и прижала платок к глазам: — Клянусь памятью родителя моего, Великого Петра! Никаких заговоров я не ведаю! Это всё наветы злых людей! Я только солдатикам угощение иногда посылаю, из милосердия…

— Из милосердия, значит? — усмехнулась Маша. — В нашей сети, Лиза, несанкционированная подкормка охраны конкурентами называется подготовкой к рейдерскому захвату. И по правилам XVIII века за такое обычно конфискуют всё имущество, а саму виновницу отправляют на вечную инвентаризацию в Сибирь.

Цесаревна побледнела так, что стала сливаться с белым шелком своего платья. Она поняла, что отрицать очевидное бессмысленно — все её схемы вскрыты.

— Но я пришла сюда не за этим, — вдруг улыбнулась Маша, наклонясь вперед. — Я пришла сделать вам выгодное коммерческое предложение. Вы — дочь Петра Великого. Наш официальный бренд, наша витрина. Мне не выгодно держать вас под домашним арестом, это портит репутацию фирмы в глазах зарубежных партнеров и злит коллектив.

— Чего… чего же вы хотите, Анна? — прошептала Елизавета, не веря своим ушам.

— Слияния интересов! — четко отрезала Маша. — С завтрашнего дня я официальным указом увеличиваю ваше личное годовое содержание ровно в три раза! Вы получите из государственной казны сто пятьдесят тысяч рублей в год на булавки, балы и самые лучшие наряды со всей Европы. У вас будет самый роскошный двор в Петербурге, лучшие музыканты и полная свобода светской жизни.

Елизавета замерла, её глаза начали медленно расширяться от восторга. Сто пятьдесят тысяч рублей! Это были огромные, невероятные деньги, о которых при скупой Анне Иоанновне она не могла даже мечтать.

— …Но за это я требую жесткого соблюдения корпоративной этики, — ледяным тоном продолжила Маша, припечатывая каждое слово. — Первое: все контакты с маркизом де Шетарди и прочими французскими агентами прекратить немедленно. Если я узнаю, что в этот дом поступил хоть один неучтенный дукат из Версаля — пенсия аннулируется, а Лесток отправляется на Колыму снег убирать. Второе: никаких похождений по казармам! Вы прекращаете спонсировать гвардейские пьянки. А солдатам при случае лично заявляете, что полностью поддерживаете законного императора Иоанна Антоновича и его мать-правительницу. По рукам, сестрица? Или предпочитаете сухари в монастыре за счет французского короля?

Елизавета Петровна была женщиной умной, любящей комфорт, наряды и веселье гораздо больше, чем смертельный риск государственной измены. Перспектива стать самой богатой и блистательной дамой империи без малейшего риска для головы перевесила все туманные обещания французского посла.

— Я согласна! — горячо воскликнула она, бросаясь к Маше и целуя её в обе щеки. — Анна, сестрица! Да хранит Господь вас и маленького государя! Никакого Шетарди! Никаких казарм! Клянусь святым крестом, я буду самой верной вашей опорой!

— Вот и славно. Договор подписан, — Маша похлопала цесаревну по руке и встала. — А этот французский сундучок мы конфискуем в пользу государственного бюджета. Назовем это компенсацией за моральный ущерб и издержки на аудит. Бурхард Христофорович, возьмите актив под охрану!

Миних, всё это время стоявший молча с открытым от изумления ртом, крякнул, сгреб тяжелый золотой сундук под мышку с такой легкостью, будто там были сухари, и уважительно поклонился своей невиданно хитрой государыне.

Когда они вышли из Смольного дворца и сели в карету, старый фельдмаршал долго смотрел на Машу, после чего покачал седой головой: — Ну и диспозиция… Сроду такого не видывал, Ваше Высочество! Вместо того дабы отрубить супостату голову, вы завалили её златом, да еще и сундук неприятельский в нашу казну обернули! Цесаревна теперь от своих нарядов и балов вовек не оторвется, все заговоры забудет.

— Это называется нейтрализация конкурента методом выкупа долевого участия, Бурхард Христофорович, — довольно потянулась Маша. — Но это только половина дела. Лизу мы от казарм отвадили, теперь нужно разобраться с самим персоналом. Почему солдаты вообще на французские деньги польстились? Куда мы сейчас едем?

— Как куда? — удивился Миних. — В Зимний дворец, сударыня. Обед время подходит, принц Антон Ульрих, небось, заждались…

— Отставить Зимний дворец! — скомандовала Маша, высовываясь в окно кареты. — Кучер! Поворачивай в слободу Преображенского полка! Едем прямо к казармам гренадерской роты!

Миних едва не выронил сундук: — Ваше Высочество! Помилосердствуйте! Без предварительной реляции, без выстроенного парада? Да там сейчас в слободах грязь, солдаты к смотру не приготовлены, каша варится… Не императорское это дело — по солдатским кухонным задворкам шастать!

— Самое что ни на есть директорское дело — внезапная проверка на местах, — отрезала Маша. — Когда я в Люберцах… то есть, в прежние времена ревизии проводила, я никогда руководство заранее не предупреждала. Иначе они весь просроченный товар прячут и полы моют. Я хочу видеть реальную картину, в каких условиях живет наша главная силовая опора!

Через пятнадцать минут карета Правительницы, разбрызгивая грязь, влетела на плац Преображенской слободы.

То, что увидела Маша, подтвердило все её худшие опасения по поводу работы тыловых служб. Казармы представляли собой убогие деревянные избы с прохудившимися крышами. По плацу, меся сапогами осеннюю жижу, слонялись гвардейцы в потертых, заштопанных мундирах. Увидев императорскую карету и вылезающего из неё грозного Миниха с сундуком, солдаты остолбенели. Дежурный офицер, молодой поручик, побледнел как мел и бросился строить команду, запинаясь на ходу.

Маша выбралась из кареты, решительно отстранила поручика и направилась прямо к ближайшим полковым котлам, над которыми поднимался жидкий пар. Вокруг котлов с унылым видом сидела десятка два гренадер — тех самых двухметровых гигантов, на штыках которых держится любая власть в России.

— Здравия желаю, молодцы! — звонко, на весь плац крикнула Маша, подходя вплотную к солдатам. — Чем руководство персонал кормит? А ну-ка, дайте старшему по смене ложку, будем качество пайка проверять!

Гренадеры повскакивали с мест, потеряв дар речи. Сама государыня-правительница, в парижском платье, стоит посреди грязного плаца и требует солдатскую ложку! Ошарашенный кашавар немедля протянул ей деревянную ложку, предварительно вытерев её о свой чистый фартук.

Маша зачерпнула из котла варево, попробовала, пожевала и поморщилась: — Это что за баланда?! Почему каша пустая, без сала и без мяса?! Капуста кислая, крупа самая дешевая! Бурхард Христофорович! Вы мне утром докладывали, что армия в порядке? Это по-вашему порядок — элитную охрану холдинга водой с травой кормить?!

Миних багровел на глазах, меча яростные взгляды на прибежавшего полкового интенданта. — Ваше Высочество… Подрядчики сукно и провиант задержали… Деньги из казны только вчера отпущены были…

— Значит так! — Маша повернулась к выстроившимся солдатам, которые с растущим изумлением и восторгом смотрели, как молодая императрица разносит их начальство за плохую кашу. — Слушать мой указ! С сегодняшнего дня нормы довольствия гвардейских полков пересматриваются! В полковые котлы ежедневно отпускать свежее мясо, качественную гречневую крупу и чарку хорошего хлебного вина каждому бойцу за счет государственной казны!

По плацу пронесся глухой, одобрительный гул.

— Второе! — перекрикивая ветер, продолжала Маша. — Я вижу, что зимние мундиры у вас износились. Интенданта, который задержал поставку сукна, я завтра же отправлю под трибунал с конфискацией! А пока сукно шьется… Бурхард Христофорович! Открывайте наш трофейный сундук!

Миних со стуком поставил французский сундук на деревянный стол возле кухни и откинул крышку. На солнце ослепительно сверкнули тысячи золотых монет, еще утром принадлежавших маркизу де Шетарди.

— Вот вам неучтенные инвестиции от наших французских партнеров! — весело объявила Маша. — Каждому солдату Преображенского и Семеновского полков — немедленно выдать по два золотых рубля премии из этого сундука! На покупку теплых вещей, сапог и подарков семьям! Никаких задержек, выдавать прямо сейчас, по ведомости, под личный контроль господина Первого министра!

В казарменном дворе на секунду повисла абсолютная, звенящая тишина. А затем плац буквально взорвался.

— Виват нашей матушке-государыне! — заревели сотни луженых глоток так, что с ближайших крыш взлетели вороны. Гренадеры срывали треуголки, бросали их в воздух, у ветеранов на глазах блестели слезы.

Ни один дипломат, ни один французский агент вроде Лестока больше не имел ни малейшего шанса купить этих людей за бесплатную выпивку и туманные обещания. Маша применила самое эффективное оружие розничной торговли: прямую заботу об условиях труда работников, честный аудит питания и мгновенный бонус наличными.

— Виват императору Иоанну! Виват Правительнице Анне! — неслось над Преображенской слободой.

Маша улыбнулась, кивнула солдатам, отряхнула руки и направилась к карете. — Ну вот, Бурхард Христофорович, — сказала она ошарашенному Миниху, занимая свое место на бархатных подушках. — А вы говорили — монастырь, шпицрутены… Лояльность коллектива покупается горячим мясом, справедливостью к интендантам и премией в руки. Причем за счет конкурентов! Теперь наш склад под надежной охраной. Поехали домой, у нас по плану еще оптимизация налогообложения купцов и обед с Генералиссимусом. Смена продолжается!

ГЛАВА 15.АУДИТ ТЕХНИЧЕСКОГО ПЕРСОНАЛА И ТАЙНЫЙ ПОДРЯД

К концу первой недели своего полновластного директората Маша окончательно убедилась в одной непреложной истине: официальная отчетность в Российской империи стоит ровно столько же, сколько накладная от проворовавшегося поставщика палёной водки.

Вице-канцлер Остерман ежедневно таскал ей красивые ведомости, сводки Тайной канцелярии и дипломатические реляции. Но Маша, отработавшая восемь лет за кассой в Люберцах, печёнкой чуяла — дебет с кредитом не сходится. Старый бухгалтер-лис скармливал ей только те цифры и факты, которые были выгодны лично ему, аккуратно зачищая «проблемные зоны» в отчетах.

— Доротея! — позвала Маша фрейлину поздним вечером, когда дворец погрузился в сонную тишину. — Скажи мне как на духу: когда у тебя дома, в имении, пропадает серебряная ложка или кто-то из гостей тайно крутит роман с чужой женой, у кого ты узнаешь правду? У управляющего или у старого деда-сторожа?

Менгден, уже освоившаяся в роли начальника неформального отдела кадров, заговорщицки хихикнула: — Известно у кого, Ваше Императорское Высочество! У сторожа, у прачки да у кухарки. Управляющий соврет, дабы свое недосмотрение скрыть, а эти всё видят, всё слышат, а их самих никто за людей не считает.

— Вот именно! — Маша щелкнула пальцами. — В любом гипермаркете главная база данных (CRM-система) хранится не у начальника охраны, а у тёти Вали со шваброй и у грузчиков на рампе. Официальный ЧОП Остермана работает на самого Остермана. А мне нужна своя, независимая служба качества. Из тех, кого «благородные господа» в упор не замечают.

Так в подсобных помещениях Зимнего дворца, в маленькой комнате рядом с королевскими гладильными, открылся самый засекреченный в империи пункт приема информации.

Технология процесса была отработана до автоматизма. Менгден, пользуясь связями среди дворцовой челяди, находила «нужных» людей из обслуги высшей знати и иностранных посольств. По ночам, через черную кухонную лестницу, их по одному приводили к Правительнице.

Маша сидела за простым дощатым столом, без парика и фижм, в обычном шерстяном платье, и проводила персональный аудит. Перед ней лежала пустая тетрадь, а рядом стоял массивный сундучок, доверху наполненный новенькими, звенящими серебряными рублями.

Первой в кабинет втянули запуганную до полусмерти прачку из богатого дома князей Черкасских. Женщина плюхнулась на колени, дрожа как осиновый лист.

— Встань, милая, встань, — простым, человеческим голосом сказала Маша, жестом приказывая Юлиане подать гостье чашку горячего чая. — Никто тебя здесь сечь не будет. Я тебя как работник работника спрашиваю: что в господском доме делается? О чем господа за столом говорят, когда думают, что вокруг только глухая мебель стоит?

Прачка, обалдев от того, что сама государыня с ней как со старшей по подъезду разговаривает, глотнула чая и разразилась откровениями: — Ох, матушка-государыня… Князь-то наш, старый хрыч, третью ночь не спит. Всё бумажки какие-то жжет в камине. А третьего дня к нему посланец от аглинского посла прибегал, тайно, через черный ход. Я как раз белье замоченное несла, слышу — спорят! Князь кричит: «Не можем мы сейчас гвардию против Миниха подбить, солдаты государыне прикормлены, за серебряный рубль глотку перегрызут!»

— Та-а-ак… — протянула Маша, делая пометку в тетради: «Черкасский — лоббирует интересы Британии, боится нашего ЧОПа, держим под наблюдением». — Молодчина. Вот тебе премия за бдительность и лояльность к бренду.

Маша лично достала из сундучка увесистый серебряный рубль и вложила его прямо в натруженную, шершавую ладонь прачки. Для простой бабы в XVIII веке это были огромные деньги — месячный заработок! Прачка залилась слезами восторга, готовая отныне носить государыне донесения хоть каждый день.

Следующим был истопник из особняка французского посольства. Помятый мужичок с перемазанным сажей лицом рассказал такое, от чего у Маши глаза сузились в две ледяные щели.

— Посол-то ихний, маркиз Шетарди, совсем с глузду съехал, Ваше Высочество, — докладывал истопник, бережно пряча подаренный рубль за пазуху. — Каждую ночь с вице-канцлером нашим, с графом Остерманом, через доверенных писцов записочками перебрасывается. Я золу из камина выгребал, клочок недожженный нашел… Там по-французски писано, да писец наш дворовый перевел: мол, «фельдмаршала Миниха надо срочно от государыни отсечь, иначе Франция нам денег не даст».

— Значит, Остерман ведет двойную бухгалтерию и сливает инсайд конкурентам… — мрачно резюмировала Маша. — Спасибо, мастер. Работайте дальше. Если услышишь слово «переворот» или увидишь, что пакуют чемоданы — сразу к Доротее. Оплата по двойному тарифу!

За неделю этот «технический аудит» дал Маше полную, кристально чистую карту скрытых интриг Петербурга. Она знала, кто из сенаторов берет взятки борзыми щенками, кто из дипломатов спит с горничными своих конкурентов, и главное — что вокруг её союза с Минихом начинает сжиматься кольцо.

ГЛАВА 16.ДИПЛОМАТИЧЕСКИЙ ЛОХОТРОН И АУДИТ ДОВЕРИЯ

Гром грянул на следующее же утро во время официального приема в Малой гостиной. Маркиз де Шетарди, испросив приватной аудиенции, явился пред ясные очи Правительницы во всем блеске версальской моды. От него пахло духами, пудрой и такой приторной лестью, что у Маши невольно свело скулы, как от просроченного зефира.

— Сударыня! — Шетарди грациозно поклонился, взмахнув кружевной шляпой. — Король Франции с трепетом наблюдает за первыми шагами вашего мудрого правления. Версаль готов предложить России поистине эксклюзивное партнерство! Мы можем сделать ваше правление самым блистательным в Европе!

Маша молча откинулась на спинку кресла, сложив руки на коленях. «Внимание, работает профессиональный коммивояжер, — мысленно включила она сигнализацию. — Сейчас начнет впаривать чудо-пылесос по цене квартиры или предлагать "бесплатную" кредитную карту с сорока процентами годовых».

— Мы всегда рады новым поставщикам, маркиз, — ровно ответила Маша. — Огласите весь прайс-лист. В чем заключается ваше «эксклюзивное предложение»?

Шетарди, ободренный спокойным тоном принцессы, сделал шаг вперед и понизил голос до интимного шепота: — Франция гарантирует вам полную дипломатическую защиту от любых притязаний Пруссии и Англии. Мы откроем для ваших купцов порты Леванту. Но… как истинные друзья, мы обязаны предупредить вас о внутренней угрозе, сударыня.

— О какой же? — наивно хлопнула ресницами Маша.

— О вашей собственной армии! — трагически придохнул посол. — Фельдмаршал Миних сосредоточил в своих руках слишком много власти. Его агрессивные планы пугают Европу. Зачем России огромная, дорогостоящая армия в Лифляндии? Зачем вам затратный Балтийский флот? Сократите расходы, сударыня! Разоружите гренадерские полки, отправьте Миниха в почетную отставку в его имения! Франция лично выступит гарантом ваших границ! Зачем вам тратить миллионы на штыки, когда у вас есть слово короля Людовика?

Маша смотрела на лощеного француза, и внутри нее закипал грандиозный кассирский гнев.

«Ах ты, наглый, гладкошерстный разводила! — орала её внутренняя Маша из Люберец. — Ты кого тут за лохиню держишь?! "Разоружите охрану, отключите сигнализацию, увольте начальника ЧОПа, а мы вам честное слово дадим, что никто ваш склад не обнесет"! Да вам просто нужна слабая, голая Россия, которую можно будет гонять пинками по всей Европе и заставить покупать ваш французский неликвид по завышенным таможенным пошлинам!»

Спорить с коммивояжером по правилам дипломатии Маша сочла пустой тратой времени. Вместо этого она протянула руку и звонко ударила в серебряный колокольчик.

Дверь из соседнего кабинета немедленно распахнулась, и на пороге выросла гигантская, сутулая фигура Бурхарда Христофоровича Миниха. Старый фельдмаршал был в парадном мундире, от него пахло табаком и конюшней, а его седые букли топорщились как уши у злого волкодава.

— Вызывали, Ваше Императорское Высочество? — прогудел Миних, гремя шпорами.

— Вызывала, Бурхард Христофорович, — ласково улыбнулась Маша, указывая на опешившего французского посла. — Вот, господин маркиз де Шетарди тут проводит презентацию. Утверждает, что наша служба безопасности слишком дорого обходится компании. Предлагает распустить Балтийский флот, сократить полки в Лифляндии, а вас, господин Первый министр, отправить на дачу помидоры выращивать. Ибо Франция гарантирует нам безопасность своим честным словом. Что скажете по технической части проекта?

Лицо Миниха на глазах стало багровым, как свёкла. Старый вояка, всю жизнь положивший на войну с французами и их союзниками, медленно повернулся к Шетарди. В его глазах зажегся такой первобытный, яростный огонь Петра Великого, что маркиз невольно попятился к двери.

— Разоружить гвардию?! — зарычал Миних с тяжелейшим немецким акцентом, надвигаясь на дипломата как осадная башня. — Сократить полки в Лифляндии?! Дабы вы, версальские фигляры, вкупе с пруссаками и шведами, смогли без баталии подойти к самым стенам Санкт-Петербурга?!

— Господин фельдмаршал! — затрепетал Шетарди, теряя весь свой дипломатический лоск. — Вы забываетесь! Я представитель Его Христианнейшего Величества…

— Ты есть супостат и шпион! — гаркнул Миних так, что в хрустальной люстре зазвенели подвески. — Покойный государь Петр Алексеевич за такие слова велел бы тебя кнтутом на площади отстегать да в Шешковскую фортецию сослать! Пока я жив, сударыня Правительница, ни один российский штык не будет сломан в угоду иноземцам! Ежели сударь посол желает проведать крепость наших границ — милости просим! Мои гренадеры всегда готовы дать надлежащий афронт хоть на Рейне, хоть под Парижем!

— Сударыня! Это неслыханно! Я буду жаловаться в Версаль! — в панике вскричал Шетарди, выпячиваясь задом к выходу.

— Жалуйтесь, маркиз, жалуйтесь в центральный офис, — лениво обмахнулась веером Маша. — И передайте вашему королю: наша торговая сеть чужих охранников не нанимает и свою сигнализацию не отключает. А за попытку впарить нам заведомо убыточный контракт — в следующий раз влеплю стопроцентную пошлину на французские вина. Вон из кабинета! Сеанс продаж окончен!

Шетарди пулей вылетел в коридор, едва не сбив с ног дежурного офицера.

Миних, тяжело дыша, остался стоять посреди гостиной, с благодарностью и восхищением глядя на свою императрицу. Но триумф длился недолго.

Не успели осесть пудра и французский дух после бегства Шетарди, как из тайной двери кабинета, словно тень из преисподней, выскользнул вице-канцлер Остерман. Старый интриган понял, что французская карта бита, и решил разыграть свой главный, самый гнусный козырь.

— Всеподданнейше прошу прощения за вторжение, Ваше Высочество… — просипел Остерман, сгибаясь в поклоне и бросая косой, ядовитый взгляд на Миниха. — Но долг верности государевой велит мне доложить… Тайная канцелярия токмо что перехватила опаснейший донос.

Остерман извлек из-за пазухи запечатанный пакет и протянул его Маше дрожащими руками. — Се написано рукою одного из старших офицеров Семеновского полка. Здесь неопровержимые доказательства того, что… господин Первый министр Миних, возгордившись своей властью, в тайных беседах хулит Ваше Высочество, называет вас «слабой бабой» и замышляет новый конфуз — дабы самому возложить на себя корону и регентство, отринув государя императора Иоанна!

В комнате повисла мертвая, ледяная тишина.

Миних побелел как полотно. Его рука судорожно сжала эфес шпаги. В XVIII веке такой донос в руках вице-канцлера означал одно: немедленный арест, пытки в подвалах Тайной канцелярии, плаху или Сибирь. Покойная Анна Иоанновна за меньшие подозрения отправляла на дыбу целые фамилии. Старый солдат понял, что Остерман загнал его в ловушку.

— Се есть ложь! — глухо, с отчаянием выдохнул фельдмаршал, делая шаг к столу. — Матушка-государыня! Клянусь честью мундира, се есть мерзкий навет! Я старый слуга… я никогда…

Маша не дала ему договорить.

Она взяла из рук Остермана запечатанный пакет. Покрутила его в пальцах. Оценила сургучную печать, красивый почерк штабного писца. В Люберцах точно такие же «анонимки» писала директриса Галя на честных сотрудников, чтобы свалить на них свою недостачу.

Маша не стала срывать печать. Она даже не взглянула на текст.

Вместо этого она молча поднялась с кресла, подошла к пылающему камину, размахнулась и бросила донос прямо в самый центр ревущего пламени.

Сухая бумага вспыхнула мгновенно. Сургуч зашипел, плавясь и растекаясь по горячим поленьям. Через три секунды от «неопровержимых доказательств измены» остался лишь черный, невесомый пепел, который тут же утянуло в дымоход.

Остерман подался вперед, его опухшие глазки полезли на лоб от неслыханного нарушения всех правил канцелярского сыска: — Ваше Высочество… Что вы наделали?! Там же имена… следствие надлежало учинить… дыбу применить…

— А вам, Андрей Иванович, я советую почистить свой отдел контроля качества, — Маша повернулась к вице-канцлеру, и в её голосе зазвенела такая лютая, стальная угроза, что старик прирос к полу. — Бракованные отчеты и фальшивые накладные я больше не принимаю. Ещё раз принесете мне такую липовую анонимку на моего начальника безопасности — пойдете на пенсию. В Березов. В один конец. Свободны!

Остерман сглотнул, согнулся в три погибели и, пятясь, буквально испарился из комнаты, поняв, что его любимые методы административного террора на эту сумасшедшую кассиршу больше не действуют.

Маша осталась наедине с Минихом.

Огромный, шумный фельдмаршал, герой турецких кампаний, штурмовавших крепости под градом ядер, стоял перед молодой женщиной и дрожал. В этом жестоком мире дворцовых переворотов, где брат предавал брата, а подпись под указом стоила дешевле чернил, с ним впервые в жизни поступили по-человечески. Без проверок, без допросов, без подозрений.

— Я верю делам, а не бумажкам, — спокойно и просто сказала Маша, подходя к старому воину и глядя ему прямо в глаза. — Вы, Бурхард Христофорович, в ту ночь мою семью и мой бизнес от рейдера Бирона спасли. Солдаты вас любят, границу вы держите крепко. Для меня это главный KPI.

Она протянула свою руку и крепко, по-мужски, сжала локоть фельдмаршала: — Но и вы помните, старик: мы с вами в одной лодке. Если мы сейчас начнем друг друга подозревать и топить по наводке всяких бухгалтеров и французских коммивояжеров, наш магазин пойдет ко дну вместе с директором, охраной и товаром. Мы должны держаться вместе, спина к спине.

Миних опустился на одно колено — тяжело, со звоном шпор, без всякого придворного политеса. Он бережно, как величайшую святыню, взял бледную руку Маши в свои шершавые солдатские ладони и прижался к ней губами.

Когда он поднял голову, по его морщинистой, шрамованной щеке текла настоящая скупая солдатская слеза.

— Матушка-государыня… — пророкотал он прерывающимся, хриплым голосом. — За такую милость… за такое великое доверие солдату… Да разверзнись подо мной земля, ежели я когда-либо помыслю против тебя и государя императора! Я весь свой корпус, всю кровь свою до последней капли на твоих супостатов положу! Отныне Бурхард Миних — твой верный пес до самого гроба! Укажи токмо на кого наброситься — глотку перегрызу!

— Вот и отлично, — тепло улыбнулась Маша, помогая старому великану подняться. — Ггрызть никого пока не надо, Бурхард Христофорович. Просто идите в казармы и проследите, чтобы гвардейцам выписали новые зимние шинели. Нам еще зимовать вместе, а в нашем бизнесе без надежной охраны — никуда!

ГЛАВА 17.ВНЕШНИЙ РЕЙДЕРСКИЙ ЗАХВАТ И АУДИТ ВОЕННОГО БЮДЖЕТА

Июль 1741 года обрушился на Санкт-Петербург удушливой, липкой жарой. Нагретый камень мостовых пах гнилой водой из каналов и лошадиным навозом, а в парадных залах Зимнего дворца мухи зззжжали с такой наглостью, будто именно они здесь держали контрольный пакет акций.

Впрочем, главная наглость пришла не от мух, а со стороны Балтийского моря.

Когда французский коммивояжер маркиз де Шетарди окончательно понял, что внутренний аудит Маши перекрыл ему все схемы (цесаревна Елизавета самозабвенно спускала свои 150 тысяч на бал-маскарады, а прикормленная золотом гвардия при виде французских агентов только плотоядно облизывалась и тянулась к штыкам), Версаль включил запасной план. Если нельзя купить кассира или охрану магазина, нужно нанять уличных гопников, чтобы они разбили витрины снаружи.

Роль гопников отвели Швеции.

В Тронную залу Зимнего дворца чрезвычайный посланник шведского короля Эрик Нолькен входил так, словно уже приватизировал всю Российскую империю вместе с мебелью и прислугой. Высокий, сухой, застегнутый на все пуговицы синего мундира, он развернул перед Машей мемориал, написанный на таком высокомерном французском наречии, что даже официальный переводчик начал запинаться и потеть.

— …Его Королевское Величество Фредрик I, государь Шведский, требовательно вопрошает! — вещал дипломат, звеня шпорами. — Дабы Россия немедля очистила от своих войск и вернула законному шведскому венцу исконные земли: Выборгскую провинцию, Кексгольм, Карелию и всю Ингерманландию вкупе с городом Санкт-Петербургом! Ибо оные территории были несправедливо отторгнуты покойным царем Петром вопреки балансу европейских сил! А ежели сие законное требование исполнено не будет, Швеция объявляет Российской империи формальную баталию и войну!

В зале повисла такая тишина, что было слышно, как в углу от ужаса икнул сенатор князь Трубецкой.

Опешившие придворные переглядывались с бледными лицами. Вернуть Ингерманландию с Петербургом?! Это же значило отдать главный торговый порт, закрыть окно в Европу и снова сесть в глухих московских лесах без выхода к морю!

Первым не выдержал Антон Ульрих. Генералиссимус российский вскочил со ступеньки трона, его золотые галуны затряслись в такт надутым губам: — А-А-Анна! Это катастрофа! У них флот! У них армия Карла XII! Мы должны бежать в Москву! Остерман, где наши курьеры?! Бежим!

— Антон, сядь на место и не создавай панику в торговом зале, — ледяным, убийственно спокойным голосом произнесла Маша, даже не пошевелившись в своем кресле. — Карл XII уже двадцать два года лежит в могиле, а его армия давно списана в утиль по износу. Не позорь мундир перед клиентом.

Она перевела тяжелый взгляд на шведского посла. В Люберцах, когда на её «Пятерочку» пытались наехать рэкетиры из соседнего микрорайона, требуя «поделиться прибыльными полками», Галя-директор закрывалась в туалете и пила валерьянку. Но Маша знала золотое правило розницы: стоит один раз отдать рэкетирам хоть ящик просроченного пива — завтра они вынесут всю кассу вместе с сейфом.

— Я правильно поняла вас, господин Нолькен? — Маша лениво обмахнулась веером. — Ваши парижские спонсоры выделили вам кредит, и вы решили устроить нам рейдерский захват главного портового терминала?

Швед моргнул, явно споткнувшись о тон принцессы: — Сударыня! Это ультиматум европейской державы!

— Это филькина грамота от банкротов, — отрезала Маша, вставая с трона. — Наш холдинг свои базовые активы, приобретенные Петром Великим по честному договору в Ништадте, назад не возвращает. Мы за эти склады и порты расплатились кровью и серебром. Так что передайте вашему королю: в возврате товара отказано. А за попытку рэкета — будете платить неустойку. Аудиенция окончена. Вон из магазина!

Когда бледный от ярости Нолькен вылетел из залы, вокруг трона началась настоящая истерика.

Вице-канцлер Остерман рухнул на колени, кутая шею в шарф: — Всемилостивейшая государыня! Пропали мы! Казна пуста, флот в Кронштадте без парусов стоит, полки в Лифляндии разрознены! Шведы к осени под Петербургом будут! Надо слать гонца, надо предлагать отступное златом, дабы хоть Выборг удержать…

— Отступное?! — Маша отшвырнула веер на стол так, что треснула перламутровая ручка. В её глазах зажегся тот самый страшный огонь, который в Люберцах заставлял грузчиков трезветь за три секунды. — Андрей Иванович! Если я сейчас заплачу шведам хоть рубль, завтра к нам придут турки, шляхта и все кому не лень! Никаких уступок!

Она обвела взглядом трясущихся сенаторов и вельмож. И вдруг её губы растянулись в широкой, хищной, совершенно не королевской улыбке.

— А знаете что, господа акционеры? — голос Маши зазвучал бодро, с издевкой. — Отлично! Война — это просто подарок судьбы!

Придворные остолбенели. Антон Ульрих поперхнулся воздухом: — П-подарок?! Анна, ты в своем уме?!

— В самом трезвом, Антон! — Маша хлопнула ладонью по дубовому подлокотнику. — Война — это легальный повод ввести на предприятии режим чрезвычайной ситуации и закрутить гайки так, чтобы резьба трещала! В мирное время я к вашим карманам по закону полезть не могу, вы сразу орать начинаете про дворянские вольности. А сейчас у нас форс-мажор!

Она нависла над Остерманом: — Андрей Иванович! С сегодняшнего дня мы объявляем тотальную ревизию всего армейского и флотского снаряжения! Я хочу знать, куда уходят деньги, выделенные на порох, парусину и сухари! Если я узнаю, что хоть один интендант или коллежский асессор завысил закупочные цены на сапоги для гвардии хоть на полушку — расстрел на месте по законам военного времени! С полной конфискацией всех имений в фонд обороны!

— З-зело круто судите, сударыня… — проскрипел позеленевший Остерман, понимая, что под видом войны принцесса начинает генеральную зачистку вороватой бюрократии.

— А будет еще круче! — чеканила Маша. — С завтрашнего дня вводим временный военный налог на роскошь! Все эти ваши французские кареты, золотые сервизы и заморские вина теперь облагаются пятидесятипроцентной пошлиной в пользу казны. Кто не хочет платить за свою армию — будет кормить шведскую. Всё ясно?!

— Так точно-с… — дружно выдохнул Сенат, понимая, что халява закончилась окончательно и бесповоротно.

ГЛАВА 18.КОМАНДИРОВКА НАЧАЛЬНИКА ОХРАНЫ И ЗОЛОТЫЕ ЗАЛОГИ

В ту же ночь кабинет Правительницы сотрясался от грохота сапог и звяканья шпор. Бурхард Христофорович Миних влетел к Маше с таким видом, будто уже в одиночку взял Стокгольм. От старика разило конским потом, табаком и чистым, незамутненным восторгом старого волкодава, которому наконец-то разрешили сорваться с цепи.

— Матушка-государыня! — Миних грянулся на одно колено, целуя руку Маши. — Слава Всевышнему! Дожили! Шведский супостат дерзнул подняться против нашего государя! Разреши немедля выступить к границе! Я тех шведов еще при Петре Алексеевиче под Полтавой и Гангутом бивал! Уж я их диспозицию в пух и прах разнесу, всю Финляндию огнем и мечом пройду, а Нолькена этого спесивого лично в кандалах в Петербург приволоку!

Маша смотрела на пятидесяти семилетнего фельдмаршала с нежностью и прагматичным расчетом. Миних был идеальным орудием: бесстрашный, жесткий, обожаемый солдатами. Но отправлять начальника безопасности с огромной, вооруженной армией на долгую автономию без должного контроля — в бизнесе это верный способ получить военный переворот, когда генерал вернется победителем.

— Встаньте, Бурхард Христофорович, — мягко сказала Маша, указывая ему на кресло у карты Балтики. — Вы назначаетесь главнокомандующим всей Финляндской армией. Выезжаете в Выборг завтра же на рассвете.

— Виват! — рыкнул Миних. — Дай мне только казну на провиант да пороха вволю — через месяц шведы на коленях ползать будут!

— Порох у вас будет, — Маша подошла к столу и придвинула к себе тяжелую стопку указов. — А вот по поводу логистики и финансов мы договоримся «на берегу».

Она посмотрела старику прямо в глаза: — Бурхард Христофорович, мы с вами в одной лодке, я вам верю. Но порядок есть порядок. Вы — полководец, ваше дело — стратегия и тактика. На фронте я вас ничем не связываю. Воюйте как знаете, маневрируйте, бейте шведа хоть днем, хоть ночью. Даю вам полный карт-бланш на военные действия!

Миних расплылся в довольной улыбке, но следующий фраза Маши заставила его насторожиться:

— …Однако финансовые потоки и тыловое обеспечение я оставляю строго под своим личным контролем. Никаких чемоданов с золотом в лагерь я вам не дам. Все закупки провианта, лошадей и амуниции будут идти исключительно через моих доверенных комиссаров из Петербурга, по строго утвержденной смете. На фронт пойдет только готовый товар: хлеб, сукно и патроны.

Миних нахмурил седые брови: — Сударыня! Как же без казны при армии?! А ну как перебежчика подкупить или шпиону шведскому заплатить?!

— На оперативные расходы выделим небольшой фонд, — отрезала Маша. — Но генеральный бюджет держу я. И еще один момент, господин Первый министр. Чтобы вы там, среди болот Финляндии, не тосковали по домашнему уюту, я принимаю вашу супругу, графиню Элеонору, и вашего сына, полковника Эрнста Иоганна, под свое высочайшее, почетное покровительство.

Миних замер. Его старый, прожженный в дворцовых интригах ум мгновенно просчитал диспозицию.

— Они переезжают в Зимний дворец, — ласково, но непреклонно продолжала Маша. — Займут лучшие апартаменты рядом с моими покоями. Графиня будет моей первой статс-дамой, а сын ваш войдет в мой личный конвой при государе императоре. Уважение им будет оказано королевское, пылинки с них сдувать велю!

Это был классический, идеальный золотой залог. Почетная заложническая схема. Маша брала семью главнокомандующего в золотую клетку под свою прямую охрану. Если Миних победит и останется верен — семья в шоколаде, сын получает генерала. Если Миних там, на фронте, решит спеться с французами или повернуть штыки на Петербург — его родные оказываются в руках «старшего кассира» со всеми вытекающими последствиями.

Миних долго смотрел на принцессу. В его взгляде не было обиды — только глубокое, почти суеверное уважение к этой женщине, которая в двадцать два года управляла империей с железной хваткой старого венецианского дожа.

— Зело мудро… — глухо пророкотал фельдмаршал, склоняя седую голову. — Диспозиция принята, Ваше Высочество. Супруга и сын мой почтут за великую честь неотлучно обретаться при вашей особе.

— Вот и славно! — Маша встала, протягивая ему руку для поцелуя. — Принесите мне победу, фельдмаршал. Разнесите этот шведский лохотрон в щепки, чтобы ни один иноземец больше не смел нам свои ультиматумы совать! А тылы, снабжение и безопасность ваших близких я обеспечу лично.

В этот момент в кабинет ввалился Антон Ульрих. На нем были новые, невероятно высокие ботфорты со шпорами размером с шестеренку от часов, а в руках он тащил карту Скандинавии.

— Бурхард Христофорович! Я готов! — закричал Генералиссимус. — Я разработал план! Мы садимся на галеры, высаживаемся прямо в Стокгольме и берем королевский дворец на штык! Я лично поведу авангард на белом коне! Когда мы выезжаем в войска?!

Маша медленно закрыла лицо руками, выдыхая через пальцы.

— Антон, — ласково сказала она, подходя к мужу и забирая у него карту. — На белом коне ты поедешь завтра в десять утра по Дворцовой площади. У нас запланирован парад для поднятия духа налогоплательщиков.

— А как же фронт?! Как же слава генералиссимуса?! — обиженно заскрипел ботфортами принц.

— Амбассадор бренда должен сидеть в центральном офисе, сверкать крестами и вселять уверенность в акционеров, — наставительно произнесла Маша, завязывая ему сбившийся бант на шее. — В карельских болотах твой белый конь утонет в первой же луже, а твои золотые галуны будут только шведских снайперов из кустов приманивать. Ты остаешься здесь, при мне и при Ванечке. Кто-то же должен охранять главного бухгалтера Остермана, чтобы он с нашей кассой в Лондон не сбежал!

Утешенный чрезвычайной важностью миссии по надзору за Остерманом, Антон Ульрих гордо выпятил грудь и пошел проверять караулы.

На следующий день, на рассвете, гвардейские полки под барабанный бой выходили из Петербурга на север, к Выборгскому тракту. Маша стояла на балконе Зимнего дворца, держа на руках маленького императора Иоанна.

Внизу, на вздыбленном коне, гарцевал фельдмаршал Миних. Старый воитель салютовал своей государыне обнаженной шпагой. Солдаты, одетые в новые, купленные на «французские инвестиции» шинели и сыто накормленные свежим мясом, шли в бой с яростным ревом: — Виват матушке-государыне! Виват императору! Уж мы шведам бока намять сумеем!

Маша смотрела вслед уходящей колонне. Смена продолжалась. Конкуренты сделали свой ход, теперь настало время показать им, как работает служба безопасности Российской империи, когда за дебет и кредит берется кассирша из Люберец.

ГЛАВА 19.НОЧНАЯ ИНВЕНТАРИЗАЦИЯ И ВЫЯВЛЕНИЕ ПЕРЕСОРТИЦЫ НА СКЛАДАХ

Стоило фельдмаршалу Миниху со своей арматурой и штыками скрыться за выборгским горизонтом, а петербургскому бомонду впасть в привычную панику перед шведской угрозой, Маша поняла: настал идеальный момент для генеральной чистки тылов.

В торговом бизнесе это золотое правило: самую масштабную инвентаризацию нужно проводить ночью, внезапно, в момент максимальной суматохи, когда старший менеджер по безопасности уехал в командировку, а проворовавшиеся кладовщики уверены, что начальству сейчас не до них.

В два часа ночи двери спальни Антона Ульриха распахнулись от удара ноги. Генералиссимус российский, сладко спавший под шелковым балдахином, подскочил на кровати, судорожно путаясь в ночном колпаке.

— Рота, подъем! — скомандовала Маша, стоявшая на пороге в дорожном шерстяном платье и плотном плаще. — Одевайся, бренд-амбассадор. Твой звездный час настал.

— А? Что? Шведы уже в Петербурге?! — заголосил Антон Ульрих, ощупывая голову в поисках парика. — Мы эвакуируем кассу?!

— Шведы в болотах, а мы едем на склад, — отрезала Маша. — Надень парадный мундир с самыми большими эполетами и возьми шпагу потяжелее. Сегодня ты работаешь витринным пугалом при выездной налоговой проверке. И позови ко мне капитана Вындомского с ротой преображенцев. Только тихо, без барабанов. Нам нужен элемент внезапности, как при облаве на подпольный цех паленого алкоголя.

Через тридцать минут кавалькада из двух карет в сопровождении полусотни гвардейцев бесшумно катилась по мощеным улицам спящего Петербурга. Их целью были Адмиралтейские магазины и главные склады Провиантского приказа — святая святых тыловой бюрократии империи.

У ворот Провиантского приказа царила тишина и патриархальный покой. Караульный солдат спал, обняв алебарду, как родную жену, а из караулки доносился храп дежурного офицера и запах дешевого сивушного перегара.

— Прекрасная организация охраны объекта, — мрачно констатировала Маша, вылезая из кареты в осеннюю сырость. — Капитан Вындомский, оцепить периметр! Никого не впускать и, главное, никого не выпускать! Антон, сделай суровое лицо и встань у главного входа, чтобы ни одна крыса мимо твоих галунов не проскочила.

Когда гвардейцы прикладами высадили двери главной канцелярии склада, дежурный смотритель, коллежский асессор Воронов, выскочил из подсобки в одном исподнем, спросонья пытаясь запихнуть в рот какую-то учетную ведомость.

— Стоять, бояться! Опергруппа… то есть государева ревизия на месте! — гаркнула Маша, входя в помещение. На её лице застыло то самое выражение старшего кассира «Пятерочки», которое в Люберцах заставляло грузчиков седеть за три секунды. — А ну-ка, любезный, выплевывай документ и давай сюда ключи от амбаров! И главную книгу учета остатков по счетам дебет-кредит — на стол!

Узнав в лицо молодую Правительницу и увидев грозного Генералиссимуса, звенящего шпорами в дверях, смотритель повалился в ноги, стуча зубами от ужаса: — Матушка… Ваше Императорское Высочество… Ночь на дворе… Ключи у обер-интенданта… Без приказа Военной коллегии…

— Капитан, сбить замки! — не тратя времени на препирательства, махнула рукой Маша. — Пойдем посмотрим, чем эти господа снабжают нашу армию, пока Миних за них кровь проливает.

То, что открылось глазам принцессы при свете масляных фонарей в гигантских амбарах Провиантского приказа, превзошло самые смелые фантазии люберецких ревизоров.

По бумажным отчетам, которые Остерман приносил ей на подпись, склады ломились от отборной пшеничной муки, гречихи и сухарей первого сорта, предназначенных для Финляндского корпуса и Балтийского флота. В реальности же половина закромов стояла абсолютно пустой.

Маша подошла к одному из мешков с надписью «Мука ржаная, отборная, армейская», выхватила у стоящего рядом гвардейца кортик и распорола мешковину. На пол посыпалась серая, затхлая труха, обильно смешанная с речным песком и толченым мелом. Из мешка лениво вылез жирный, откормленный долгоносик и возмущенно пошевелил усами в сторону императрицы.

— Пересортица с умышленным вредительством, — ледяным тоном произнесла Маша, растерев серую дрянь между пальцами. — Вместо провианта бойцам шлют строительный мусор. Капитан Вындомский, позовите сюда ваших солдат. Пусть посмотрят, из чего тыловые крысы им кашу варить собирались.

Гвардейцы, заглянув в распоротые мешки, глухо, угрожающе заворчали. Для этих гигантов, готовых завтра идти под шведские пули, воровство интендантов было личным оскорблением.

Но главный сюрприз ждал Машу в пороховых погребах Адмиралтейства.

Вскрыв деревянные бочки с клеймом «Порох пушечный, первый сорт», Маша обнаружила внутри… обычную древесную опилку, слегка пересыпанную сверху тонким слоем отсыревшего, негодного порохового шлака. По документам этот порох был закуплен по баснословной цене у частных подрядчиков еще месяц назад и значился как «готовый к немедленной баталии».

— Так… — Маша оперлась руками о край бочки, и её голос упал до зловещего шепота. — По документам у нас на складе сто тонн боеприпасов. ПО факту — сто тонн опилок. Если бы шведский флот завтра подошел к Кронштадту, наши корабли отстреливались бы шишками и матерными словами.

Она круто повернулась к трясущемуся на полу смотрителю Воронову: — Кто подписывал накладные приемки товара?! Кто утверждал сметы?!

— Обер-комиссар князь Долгорукий-младший-с! И коллежский советник фон Зиверс! И из Военной коллегии господа чиновники визировали-с… — рыдая, сдавал подельников смотритель. — Не велели казнить, матушка! Все так делали! И при покойной государыне Анна Иоанновне пилили, и при Бироне пилили! Обычай такой!

— Обычай? — переспросила Маша. В её глазах не было ни ярости, ни истерики. Только холодный, расчетливый гнев директора, у которого со склада украли годовой оборот. — В нашей сети за такую недостачу не штрафуют. За такое сажают. Капитан Вындомский! Поднять по тревоге всю караульную команду! До рассвета арестовать обер-комиссара Долгорукого, фон Зиверса и всю цепочку поставщиков по ведомости. Взять их прямо в постелях, тепленькими. И опечатать все их личные счета и имения. Утром у нас будет общее собрание трудового коллектива. С показательными увольнениями по статье.

ГЛАВА 20.ПОКАЗАТЕЛЬНЫЕ УВОЛЬНЕНИЯ ПО СТАТЬЕ И АУТСОРСИНГ НА УРАЛ

Обычно суды над вельможными ворами в XVIII веке напоминали светский раут с легким налетом грусти. Проворовавшегося дворянина пожурили в Сенате, заставили вернуть пять процентов от украденного, после чего отправляли в «ссылку» — в его собственное подмосковное имение, где он продолжал пить шампанское, охотиться на борзых и жаловаться соседям на неблагодарность монарха.

Маша решила сломать эту традицию раз и навсегда.

Заседание чрезвычайного трибунала она назначила не в закрытых покоях, а в Большой зале Сената, при полном скоплении всех министров, коллежских чиновников, генералитета и иностранных послов.

В центре зала, под конвоем угрюмых преображенских гренадер, стояла великолепная пятерка «материально ответственных лиц» во главе с обер-комиссаром князем Долгоруким и подрядчиком фон Зиверсом. Поначалу арестованные держались вальяжно. Долгорукий поправлял кружевные манжеты и снисходительно поглядывал на сенаторов — своих кузенов, собутыльников и партнеров по распилу бюджета. Они были уверены: княжеский титул и дворянские привилегии защитят их от реального наказания. Ну, поорет молодая немка, ну, сошлет на год в деревню — делов-то!

Маша вошла в зал стремительно, неся в руках тяжелую амбарную книгу. За ней семенил вице-канцлер Остерман, укутанный в свой шарф по самые глаза; старик чуял неладное и старался слиться с паркетом.

Правительница села во главе стола, раскрыла ведомость и обвела зал тяжелым, немигающим взглядом. Наступила мертвая тишина.

— Господа акционеры и члены правления, — звонко начала Маша, отсекая все положенные по этикету длинные титулы и расшаркивания. — Пока наша армия в карельских болотах проливает кровь за целостность границ, группа лиц по предварительному сговору совершила хищение государственной собственности в особо крупных размерах. Вот акты ночной ревизии. На Адмиралтейских складах недостача пороха — восемьдесят процентов. На Провиантских — половина муки заменена песком и гнилью.

Она подняла глаза на Долгорукого: — Что скажете в свое оправдание, гражданин обер-комиссар? Снова будете рассказывать про «усушку и утрус ку» товара в пути?

Долгорукий нагло усмехнулся, сделав шаг вперед: — Ваше Императорское Высочество! Сие есть досадная ошибка кладовщиков! Мы, люди благородного звания, не обязаны лично каждую бочку с мукой нюхать. Ежели казна понесла некоторый убыток, я готов из своих деревень возместить… тысяч десять рублей. И прошу позволения удалиться в свое имение для поправки здоровья!

Сенаторы одобрительно зашуршали париками: вот он, правильный, вековой подход к решению финансовых споров!

Маша медленно закрыла амбарную книгу. Звук удара обложки прозвучал в тишине зала как выстрел из пистолета.

— В имение? Для поправки здоровья? — Маша подалась вперед, и её голос зазвучал с такой ледяной, циничной жестокостью, что у Остермана в углу начала нервно дергаться щека. — Вы, князь, кажется, перепутали эпохи. Халява закончилась. В нашей сети за крысятничество на складе в период военных действий не на пенсию отправляют. За такое увольняют по статье. С волчьим билетом и полной конфискацией активов.

Она встала и развернула лист с указом: — Оглашается решение генерального директора! Первое: гражданина Долгорукого, фон Зиверса и всех их подельников лишить всех чинов, дворянского достоинства, орденов и дворянских привилегий навсегда!

Долгорукий побледнел, спесь с его лица мгновенно слетела: — Как лишить дворянства?! Вы не имеете права! Я природный князь!

— Были князем — стали зеком, — отрезала Маша. — Молчать, когда руководство зачитывает приказ! Второе: применить полную, стопроцентную конфискацию всего движимого и недвижимого имущества осужденных! Все их дворцы, городские усадьбы, деревни, земли, а также личные счета, векселя и золото в кубышках — немедленно изъять и перевести на баланс Военного министерства для финансирования шведской кампании! Ни одной копейки семье не оставлять! Жёнам и детям выдать по одной телеге на семью и отправить жить на общих основаниях!

По залу пронесся судорожный вздох ужаса. Тотальная конфискация без остатка! Это было разорение, полное уничтожение могущественных кланов! Сенатор Трубецкой вцепился в подлокотники кресла, чувствуя, как у него подкашиваются ноги: он сам на прошлой неделе подписал сомнительный подряд на поставку овса.

— И третье! — перекрывая гул, повысила голос Маша. — Никаких ссылок в уютные подмосковные деревни! Всех осужденных закандалить прямо здесь, в зале, загрузить в арестантские подводы и отправить на аутсорсинг! На Урал! На железные заводы Никиты Демидова! Будете кайлом махать в шахтах и руду возить, пока лично, своим физическим трудом, не отработаете каждую украденную из казны копейку! Каторжные работы без права переписки и амнистии!

— Милосердия! — закричал фон Зиверс, падая на колени. Долгорукий зашатался, хватаясь за сердце, но стоявшие сзади гренадеры уже деловито срывали с него кружевные манжеты и орденские ленты.

— Капитан Вындомский, исполнять! Надеть кандалы! — скомандовала Маша.

Прямо на сверкающем паркете Сената, под бряцание ружей, кузнецы начали заклепывать на ногах вчерашних блистательных вельмож тяжелые ножные железа. Звук ударов молота по наковальне отдавался в сердцах присутствующих ледяным ужасом.

Маша обернулась к вице-канцлеру Остерману. Старый политический интриган, переживший дыбу Петра I и террор Бирона, стоял белый как мел. Он смотрел на эту скромную, тихую двадцатидвухлетнюю девушку с миловидным лицом и понимал: перед ним монстр эффективности. При Петре рубили головы в порыве гнева, но оставляли имения наследникам. При Бироне пытали в подвалах ради власти. Эта же «тихая немка» уничтожала элиту методично, как бухгалтер списанный неликвид, превращая вельмож в рабочую силу для уральских заводов ради закрытия кассового разрыва.

— Андрей Иванович, — ласково спросила Маша, подходя к старику. — У вас, кажется, руки дрожат? Вы не заболели?

— Н-никак нет, Ваше Императорское Высочество… — просипел Остерман, судорожно сглатывая. Его обычное притворство и ссылки на подагру испарились в один миг. — З-здоров совершенно-с! Воля ваша зело… справедлива! Казна… казна будет наполнена в срок!

— Я в этом даже не сомневаюсь, Андрей Иванович, — улыбнулась Маша уголками губ. — Ведь если в следующем месяце я найду хоть одну копейку недостачи в ваших налоговых отчетах, на Урале у Демидова как раз освободится еще одна вакансия для опытного бухгалтера.

Она повернулась к замершему, не дышащему залу Сената: — Всем всё понятно по новым правилам корпоративной этики? Тогда за работу, господа чиновники. Смена продолжается. И помните: инвентаризация может прийти в любой дом. В любую ночь.

На следующий день после показательного суда в Петербурге произошло экономическое чудо, которого империя не видела со времен основания. Чиновничество от коллежских регистраторов до сенаторов охватил судорожный, животный страх.

Никто больше не брал взяток даже борзыми щенками. Подрядчики в панике везли на склады Военной коллегии лучшее сукно и отборное зерно по сниженным ценам, доплачивая из своего кармана, лишь бы к ним ночью не постучался капитан Вындомский с амбарной книгой. Казначейство, которое еще вчера задыхалось от долгов и недостач, за одну неделю наполнилось конфискованным золотом и вовремя уплаченными налогами так, что Остерману пришлось срочно заказывать новые сундуки для хранения наличного кэша.

«Пятерочка» всероссийского масштаба наконец-то начала работать с плюсовой рентабельностью. А на севере, в финских лесах, сытая, отлично обутая и вооруженная настоящим порохом армия Миниха уже готовилась нанести шведам сокрушительный ответный удар.

ГЛАВА 21.ОПЕРАЦИЯ «СУХОЙ ЗАКОН» И ВНЕЗАПНАЯ ПРОВЕРКА РОСПОТРЕБНАДЗОРА

Разгром интендантской мафии наполнил казну и обеспечил армию Миниха на финском фронте всем необходимым, но у Маши из Люберец профессиональное чутье продолжало тревожно пищать, как рамка металлодетектора на выходе из торгового зала.

Внешний враг в лице шведов получал штыковые оплеухи в лесах Карелии, центральный офис в Сенате работал по часам и дрожал от слова «Урал», но под боком, в Преображенской слободе, снова намечалась несанкционированная промо-акция от конкурентов.

Менгден, чья шпионская сеть из прачек и истопников теперь работала эффективнее, чем вся хваленая Тайная канцелярия Остермана, принесла новую сводку.

— Ваше Императорское Высочество, — докладывала фрейлина, раскладывая перед Машей нарисованную от руки карту питейных заведений вокруг солдатских казарм. — Французы сменили тактику. После того как вы выдали гвардии премию золотом и увеличили паёк, маркиз де Шетарди понял: в лоб солдат не купишь. Поэтому они через лейб-медика Лестока открыли систему бесплатного абонемента в пяти окрестных кабаках.

— Это как? — прищурилась Маша, отрываясь от сметы на закупку корабельного леса. — Безлимитный бар за счет версальского спонсора?

— Именно так-с! — кивнула Доротея, тыкая пальцем в точки на карте: «Красный петух», «У трёх медведей», «Пьяная пушка», «Слободской питейный дом» и «Финская чарка». — Лесток заносит целовальникам и кабатчикам тяжелые кошели с французским серебром. Солдаты приходят вечером после муштры, а им наливают чарку за чаркой без денег! Приговаривают при этом: «Пейте, служивые, за здоровье матушки Елизаветы Петровны! Она дщерь Петра Великого, она солдат любит, а немка Анна на вас только экономит!». Гвардейцы народ простой: на халяву пьют, размякают, снова начинают в курилках бузотерить!

Маша со стуком закрыла чернильницу. В её глазах зажегся холодный, беспощадный огонь директора сети, узнавшего, что прямо на парковке гипермаркета кто-то развернул палатку с левой, беспошлинной водкой и переманивает персонал.

— Золотое правило розницы: бесплатный сыр бывает только в мышеловке, а бесплатная сивуха — только при подготовке рейдерского захвата, — ледяным тоном произнесла Маша. — Антон!

Дверь приемной с треском распахнулась, и на пороге вырос Антон Ульрих в парадных ботфортах. В отсутствие Миниха принц чувствовал себя главным защитником отечества и таскал на перевязи шпагу такой длины, что периодически цеплялся ею за дверные косяки.

— Я здесь, Анна! Шведы высадились в Кронштадте?! Кавалерию в ружье?!

— Кавалерию оставить в стойле. Мы проводим санитарно-эпидемиологический рейд по злачным местам, — скомандовала Маша, поднимаясь с кресла. — Бери капитана Вындомского, взвод преображенцев покрепче и топоры. С сегодняшнего дня в Преображенской и Семеновской слободах объявляется операция «Сухой закон»!

Через час вокруг солдатким кабаков закипела грандиозная работа, какой Петербург не видел со времен петровских ассамблей.

В питейный дом «Красный петух», где в полутьме и дыму уже заседали полтора десятка гренадер в ожидании бесплатного французского угощения, ворвалась ударная инспекция во главе с лично Правительницей.

Хозяин кабака, пузатый купец Ерофей, при виде золотых эполет Генералиссимуса и соболиной шубы Маши помертвел и уронил поднос с оловянными чарками.

— СЭС вызывает? — громко, на всю таверну спросила Маша, обводя помещение взглядом профессионального ревизора Роспотребнадзора. — Что за антисанитария на вверенной территории? В помещении воняет кислой капустой, перегаром и французской изменой! Капитан Вындомский, взять пробы товара!

Гвардейский капитан, не мигая, подошел к огромной дубовой бочке, из которой Ерофей наливал «бесплатное» угощение, зачерпнул ковшом мутную, сизую жидкость, понюхал и выплеснул на пол. Жидкость зашипела на грязных досках, оставляя маслянистый, ядовитый след.

— Сивуха, Ваше Высочество! — рявкнул Вындомский. — Разведена болотной водой из Фонтанки, сдобрена беленой и дешевым кабацким зельем для скорого опьянения! От такой паленки у солдат к утру кишки в узел завяжутся и руки дрожать будут!

Гренадеры, сидевшие за лавками, угрюмо переглянулись и начали медленно подниматься. Они любили выпить, но травить себя болотной гнилью в их планы не входило.

— Вот чем вас конкуренты потчуют, бойцы! — звонко обратилась к солдатам Маша. — Бесплатное зелье, чтобы разум вам затуманить и под монастырь подвести! Хозяина — в кутузку! Бочки — на улицу и вдребезги!

По приказу капитана солдаты с наслаждением выкатили на мостовую десяток тяжелых бочек с «французской» сивухой и ударили по ним обухами топоров. По грязной мостовой потекли вонючие алкогольные реки. На двери «Красного петуха» легла тяжелая сургучная печать с императорским орлом и предписанием: «Закрыто навечно за антисанитарию, продажу паленого зелья и вредительство государевой гвардии».

К вечеру та же участь постигла все пять заведений из списка Лестока. Кабатчиков, купленных на французские дукаты, связанными бросили в подводы и отправили на каторгу в Сибирь чистить снег.

Когда вечером после учений гвардейцы по привычке потянулись в слободку за бесплатной выпивкой, их встретили наглухо заколоченные ставни, караульные пикеты и объявление от дирекции сети:

«Питейные дома закрыты ввиду выявления ядовитой паленой водки от супостатов. Взамен того, по указу Правительницы, каждому солдату гвардии отпускается ежедневно из казенных складов по чарке очищенного, отборного хлебного вина двойной перегонки и по полфунта вяленого мяса — строго в полковых столовых!».

Попытка маркиза де Шетарди спаить охрану магазина провалилась с треском. Французские деньги были потрачены впустую, кабаки заколочены, а персонал окончательно понял: матушка Анна о солдатских желудках заботится лучше, чем любые тайные доброжелатели.

ГЛАВА 22.ЧАЕПИТИЕ С КОНКУРЕНТОМ И УГРОЗА АННУЛИРОВАНИЯ ФРАНШИЗЫ

Зачистив каналы дистрибуции нелегального алкоголя, Маша решила, что пришло время провести жесткий аудит руководству враждебного стартапа.

На следующее утро после закрытия кабаков в покои цесаревны Елизаветы Петровны явился обер-гофмаршал с высочайшим, не терпящим возражений приглашением: Правительница Анна Леопольдовна ждет свою любезную сестрицу на семейное чаепитие в Малую фарфоровую гостиную Зимнего дворца.

Елизавета шла на встречу с замирающим сердцем. Слухи о ночном разгроме слободских кабаков и аресте целовальников уже дошли до Смольного дома. Лейб-медик Лесток с самого утра бегал по покоям белый как полотно и предлагал срочно жечь архивы, а сама цесаревна трижды меняла платье, пытаясь выбрать наряд, который выражал бы максимальную невинность и покорность судьбе.

В Малой гостиной было уютно, светло и пахло домашней выпечкой. Маша сидела за изящным столиком из саксонского фарфора, лично разливая горячий чай из серебряного самовара. Она была без парадных роб, в простом домашнем платье на меху, и выглядела как гостеприимная хозяйка, принимающая любимую родственницу.

— Лизавета Петровна! Сестрица! — ласково пропела Маша, указывая на мягкое кресло напротив. — Садитесь в ноги, отведайте крыжовенного варенья. Повар сегодня удачно испек расстегаи с визигой. Как ваше здоровье? Как светская жизнь?

Елизавета осторожно присела на краешек кресла, нервно теребя кружевной веер: — Благодарю вас, Ваше Императорское Высочество… Всемилостивейшая Анна… Здоровье мое слабое, всё больше молюсь в уединении… Ваша щедрость позволила мне выписать из Парижа новые шелка, я так вам признательна…

— Парижа? — Маша отпила глоток чая из фарфоровой чашечки, и её милая улыбка медленно, неторопливо превратилась в ледяную ухмылку старшего кассира на допросе уличившего недостачу сотрудника. — Париж — это прекрасно, Лиза. Только вот почему-то вместе с шелками из Парижа в ваш задний дворик продолжают поступать сундучки с серебром от маркиза де Шетарди.

Елизавета застыла, чашка в её руке предательски звякнула о блюдце. — Я… я не ведаю, о чем вы говорите, сестрица! Клянусь…

— Отставить клятвы! На кассе клятвы в зачет не идут, — ровно, без крика перебила её Маша, отставляя чай. В её голосе зазвучал металл регионального директора. — Мы же с вами месяц назад заключили честное партнерское соглашение. Я увеличила вам пенсионный фонд до ста пятидесяти тысяч рублей в год. Я дала вам полную свободу, статус первой дамы и бренд дочери Петра Великого. В обмен от вас требовалась сущая малость — соблюдать корпоративную этику и не лезть в управление сетью.

Маша наклонилась над столом, глядя прямо в расширенные от ужаса глаза цесаревны: — И что я вижу по результатам квартальной проверки? Ваш французский консультант Лесток на версальские деньги скупает кабаки в Преображенской слободе и пытается споить мою службу безопасности! Вы думали, я в своей конторе слепая или глухая? Я знаю каждый ливр, каждый дукат и каждую бутылку паленой сивухи, которая прошла через вашу подсобку!

Елизавета Петровна побледнела так, что сквозь пудру проступила синева. Она поняла, что все её шпионские схемы вскрыты до самого дна. Оправдываться было бессмысленно — «тихая немка» видела её насквозь.

— Анна… — зашептала цесаревна дрожащим голосом, падая на колени прямо на персидский ковер. — Не губите! Это всё Лесток! Это французский бес Шетарди меня попутал, сулил корону и златые горы! Я женщина слабая, уму неразобранная… Не отправляйте на плаху!

Маша молча смотрела на стоящую на коленях красавицу, которая в реальной истории через год должна была свергнуть её и заточить в Холмогорах на всю оставшуюся жизнь. Но в этой реальности у руля стояла женщина, пережившая девяностые в Подмосковье и знающая, как работать с неликвидными активами.

— Встаньте, Елизавета Петровна, не портите шелковое платье, — спокойно сказала Маша, жестом веля ей сесть обратно в кресло. — Никакой плахи не будет. У нас приличное торговое предприятие, а не средневековая живодерня. К тому же портить официальный бренд империи я не намерена.

Она выдержала паузу, давая цесаревне выдохнуть, и вдруг припечатала: — Но слушайте меня внимательно, сестрица. Это последнее предупреждение от генеральной дирекции. Если я узнаю, что вы еще хотя бы раз посмотрели в сторону французского посольства или попытались передать хоть полтинник в солдатские казармы…

Маша указала рукой в сторону окна, где за морозным стеклом несла свои свинцовые воды Нева:

— …Я аннулирую вашу франшизу немедленно. И отправлю вас на вечный аутсорсинг. В монастырь на Белом море. На Соловки или в Холмогоры. Вы там будете сидеть в каменном мешке, питаться мороженной треской и вязать шерстяные рукавицы для армии Миниха. И поверьте моему опыту: по сравнению с нашими северными исправительными учреждениями, ваша нынешняя жизнь в Смольном доме покажется вам пятизвездочным курортом на Лазурном берегу. Я ясно выражаюсь? Должностная инструкция понятна?

— Понятна! Всё понятна, матушка-государыня! — рыдала Елизавета, прижимая руки к груди. — Никаких французов! Никаких кабаков! Клянусь памятью родителя, я до конца дней буду молится за вас и за государева сына! Только не на Белое море!

— Вот и умница, — Маша снова улыбнулась своей самой милой, кассирской улыбкой и подвинула к цесаревне блюдо с пирожками. — Кушайте расстегаи, Лизавета Петровна, они еще теплые. И собирайтесь на вечерний бал. Вы должны сиять, танцевать и всем своим видом показывать, как счастливы работать в нашей дружной команде. А с вашим французским консультантом я сегодня ночью разберусь лично.

ГЛАВА 23.УВОЛЬНЕНИЕ ПРОЕКТНОГО МЕНЕДЖЕРА И ДЕПОРТАЦИЯ БЕЗ ВЫХОДНОГО ПОСОБИЯ

В любом крупном бизнесе, если ты хочешь остановить враждебный поглотительный проект, бессмысленно ругаться с мелкими исполнителями — нужно уволить главного проектного менеджера. Для французского заговора в Петербурге таким менеджером был доктор Иоганн Герман Лесток.

Именно этот пронырливый хирург, авантюрист и тайный агент Версаля сводил бюджеты, организовывал связь с Шетарди и подкупал кабатчиков. Без своего «мотора» красавица Елизавета превращалась в обычную светскую львицу, способную только тратить деньги на платья.

В три часа ночи, когда петербургские улицы утонули в густом, ледяном тумане с Балтики, к дверях дома доктора Лестока подъехала черная карета без гербов и фонарей.

Никакой Тайной канцелярии, никаких криков и битья стекол. Операцию проводила личная, «неформальная» служба безопасности Маши под командованием проверенного капитана Вындомского и четверки двухметровых гренадер-преображенцев, которые с огромным удовольствием пришли отдавать долг за отравленную кабацкую сивуху.

Лестока взяли прямо в его секретной лаборатории, где он при свете свечи шифровал очередное донесение для маркиза де Шетарди. Доктор даже не успел пискнуть, как огромная ладонь гренадера зажала ему рот, а на запястьях защелкнулись железные браслеты.

Через сорок минут трясущегося от ужаса, одетого в один шелковый шлафрок и домашние туфли Лестока ввели в глухой, подвальный кабинет Зимнего дворца.

За простым дубовым столом, при свете одной-единственной керосиновой… то есть масляной лампы, сидела Правительница Анна Леопольдовна. Рядом с ней, немигающе глядя на арестованного, стоял Генералиссимус Антон Ульрих с обнаженной шпагой, играя роль грозного судебного исполнителя.

— Доктор Лесток, — спокойно произнесла Маша, не поднимая голоса. Перед ней на столе лежала пухлая папка с перехваченными письмами и финансовыми ведомостями. — Присаживайтесь. Не стесняйтесь. Вы же у нас специалист по лечению человеческих тел и по тайному слиянию компаний?

Лесток, будучи человеком крайне циничным и хитрым, попытался включить дурака: — Ваше Императорское Высочество! Это чудовищное недоразумение! Я подданный Франции, лейб-медик Её Высочества цесаревны! Вы не имеете права задерживать меня в таком виде! Я требую встречи с маркизом де Шетарди!

— Маркиз де Шетарди сейчас спит в своем особняке под нашим плотным наружным наблюдением и ничем вам не поможет, — отрезала Маша. — А права у меня в этом магазине абсолютные. Вы находитесь на территории Российской империи, гражданин Лесток, и обвиняетесь в промышленном шпионаже, диверсиях против государственного имущества и попытке организации рейдерского переворота за иностранный счет.

Маша раскрыла папку и начала методично, как прокурор на судебном заседании, раскладывать перед белым как полотно доктором документы: — Вот ваши собственноручные расписки в получении двадцати тысяч ливров из французской казны. Вот шифровка, в которой вы предлагаете Шетарди убить фельдмаршала Миниха. А вот накладные на закупку белены и паленой сивухи для солдатских кабаков в Преображенской слободе. Моя служба контроля качества собрала на вас полную доказательную базу. По законам военного времени это квалифицируется как государственная измена и шпионаж.

Лесток сглотнул, почувствовав, как у него подкашиваются колени. Он посмотрел на мрачные, как каменные изваяния, лица гренадер за своей спиной и понял: европейская дипломатия здесь закончилась. Пахнет сырой землей.

— Что… что вы со мной сделаете? — просипел доктор, теряя весь свой французский гонор. — Дыба? Тайная канцелярия?

— В Люберцах за такую подрывную деятельность конкурентам обычно ломали ноги в лесополосе, — задумчиво произнесла Маша, крутя в пальцах гусиное перо. — А при покойной Анне Иоанновне вас бы уже третий час рвали на дыбе в застенках у Ушакова, выбивая признание, после чего четвертовали бы на сытном рынке.

Лесток затрясся крупной дрожью, падая на колени: — Помилосердствуйте, сударыня! Я только исполнитель! Я врач! Мои суставы… я не переживу дыбы!

— Я знаю, что вы не переживете. И мне не нужен международный скандал со смертельной казнью французского подданного в период шведской кампании, — Маша отодвинула документы в сторону и положила перед Лестоком два листа бумаги. Один был чистым, на втором крупным почерком был написан текст.

— Поэтому наша дирекция предлагает вам сделку в рамках досудебного урегулирования, — деловито продолжила Маша. — Перед вами две опции. Опция номер один: вы сейчас же начинаете качать права, я отдаю вас в Тайную канцелярию Остерману, и через неделю от вас остается кусок изломанного мяса в безымянной могиле на Выборгской стороне.

Лесток судорожно помотал головой, с ужасом глядя на чистый лист.

— Опция номер два, — Маша придвинула к нему второй документ и чернильницу. — Вы подписываете вот это чистосердечное признание в том, что по собственной инициативе, без ведома цесаревны Елизаветы, вели шпионскую переписку с Версалем и растрачивали чужие деньги. И добровольно подаете прошение о немедленном выезде за пределы Российской империи по состоянию здоровья.

— Вы… вы отпустите меня живым?! — не поверил своим ушам доктор.

— Живым. Но без выходного пособия, — уточнила Маша. — Всё ваше имущество, дом, банковские счета, золотые запасы и тайники с французским серебром конфискуются в пользу военного бюджета нашей сети. Вы выезжаете в том, в чем сейчас стоите — в шлафроке и туфлях. Капитан Вындомский лично посадит вас в кибитку и без остановок домчит до прусской границы. И если вы еще раз, хотя бы во сне, приблизитесь к границам Российской империи — живым вас брать уже не будут. Выбирайте, гражданин проектный менеджер: дыба или бегство без штанов?

Лесток, будучи прагматичным немцем на французской службе, думал ровно полсекунды. Он схватил перо и дрожащей рукой поставил свою размашистую подпись под текстом «добровольного признания и отказа от всех претензий».

— Вот и чудно. Контракт расторгнут по инициативе работодателя, — Маша посыпала подпись песком и спрятала лист в сейф. — Капитан Вындомский, упакуйте бывшего сотрудника в карету и отправьте на выселки. Смену сдано!

Утро следующего дня встретило Петербург ослепительным солнцем и совершенно новой политической реальностью.

Маркиз де Шетарди, проснувшись в своем особняке, с ужасом узнал от курьеров, что питейные точки закрыты, кабатчики на пути в Сибирь, а его главный резидент, доктор Лесток, таинственным образом испарился из города вместе со всей шпионской кассой.

В Смольном доме цесаревна Елизавета Петровна, оставшись без французского финансирования, без спаиваемой гвардии и без своего главного организатора Лестока, тихо сидела в гостиной, пила чай с крыжовенным вареньем и самозабвенно примеряла новые парижские платья, вздрагивая от каждого стука в дверь и славя мудрость своей любимой сестрицы-правительницы.

Внутренний фронт был зачищен подчистую. Корпоративный заговор рассыпался в прах, столкнувшись с неумолимой, железной логикой административного ресурса, внезапных проверок и грамотной розничной безопасности.

Маша из Люберец стояла у окна Зимнего дворца, пила утренний кофе и смотрела на север, туда, где в карельских лесах грозный фельдмаршал Миних уже готовил шведам финальный, сокрушительный разгром. «Пятерочка» на берегах Невы работала без сбоев.

ГЛАВА 24.ПЕРВЫЙ КВАРТАЛЬНЫЙ ОТЧЕТ С ФРОНТА И ТРИУМФ НАЧАЛЬНИКА ОХРАНЫ

Август 1741 года принес в Санкт-Петербург первую настоящую осеннюю прохладу и первый грандиозный квартальный отчет с финляндского направления.

Когда в полдень к подъезду Зимнего дворца прискакал запыленный по самые бровки курьер из полевой армии, вице-канцлер Остерман сидел в приемной и нервно жевал кончик своего шерстяного шарфа. Старый интриган был уверен, что шведы, эти признанные европейские мастера штыкового боя, устроят старой русской армии очередной конфуз, после чего «тихой немке» придется распечатать кубышку и униженно просить у Лондона и Вены посредничества в мирных переговорах.

Маша же в этот момент невозмутимо проверяла счета за поставку дров для царских оранжерей. В Люберцах она твердо усвоила: если ты выдал начальнику охраны отличную дубинку, сытно его накормил, пообещал хорошую премию и оставил в заложниках его семью — твоя торговая точка будет в полной безопасности.

Курьер, шатаясь от усталости, ввалился прямо в кабинет Правительницы и рухнул на одно колено, протягивая запечатанный пакет: — Ваше Императорское Высочество! От господина Первого министра и главнокомандующего фельдмаршала Миниха! Реляция о преславной и совершенной виктории над шведским корпусом генерала Врангеля под Вильманстрандом!

Маша выхватила пакет, вскрыла его кортиком и быстро побежала глазами по строчкам. Улыбка на её лице росла с каждой секундой.

Миних сработал с эффективностью асфальтоукладчика. Не став дожидаться осенней распутицы, он стремительным маршем подошел к крепости Вильманстранд, где окопался двенадцатитысячный шведский корпус. Шведы попытались встретить русскую армию пальбой из пушек и штыковой контратакой, но столкнулись с совершенно новой реальностью.

Сытые, одетые в новые шинели и обеспеченные качественным порохом русские полки не дрогнули. Гренадеры, отлично помнившие, кто именно выписал им золотые премии и обеспечил горячим салом в каше, пошли на шведские шанцы с яростным ревом: «За матушку-государыню и маленького императора!». Крепость была взята штурмом за пять часов. Генерал Врангель, двое полковников и три с половиной тысячи шведов сдались в плен. Ворота в Южную Финляндию были выбиты с ноги.

— Ай да Бурхард Христофорович! Ай да начальник ЧОПа! — восхищенно хлопнула ладонью по столу Маша. — Перевыполнил план продаж по шведам на двести процентов! Андрей Иванович!

Остерман, стоявший в дверях с отвисшей челюстью, вздрогнул как от удара током: — З-здесь я, Ваше Высочество… Виктория зело преславная… Неожиданная-с…

— Для кого неожиданная, а для нас — закономерная отдача от инвестиций в персонал! — отрезала Маша. — Готовить торжественную встречу! Мы устроим нашему фельдмаршалу такой корпоративный триумф, чтобы весь Петербург дрожал, а иностранные послы локти себе от зависти сгрызли!

Через три дня столица империи превратилась в гигантскую праздничную витрину. По всей длине Невского проспекта и Триумфальной улицы были выставлены шпалеры из Семеновского и Преображенского полков. Мостовые вымели до блеска, дома украсили персидскими коврами и красным сукном.

Когда войска Миниха входили в город, Петербург ревел от восторга. Впереди шел оркестр, гремя барабанами и литаврами. За ним, чеканя шаг, тащили пятьдесят захваченных шведских знамен и штангартен — их полотнища волоклись по грязной мостовой, собирая уличную пыль. Следом под конвоем вели унылого шведского генерала Врангеля и колонну пленных офицеров в потрепанных синих мундирах.

А в самом центре процессии, на великолепном вороном жеребце, ехал Бурхард Христофорович Миних. Старый полководец был в парадном мундире, его грудь ломилась от орденов, а седые усы победоносно топорщились в небо. Он чувствовал себя истинным спасителем Отечества.

У Триумфальных ворот победителя ждала сама Правительница. Маша стояла на возвышении под золоченым балдахином, держа за руку маленького императора Иоанна, которого по такому случаю нарядили в крошечный гвардейский мундирчик. Рядом, надув щеки от важности, высился Генералиссимус Антон Ульрих.

Миних соскочил с коня с юношеской прытью, подбежал к возвышению и опустился на одно колено: — Ваше Императорское Высочество! Диспозиция исполнена! Шведский супостат разбит под Вильманстрандом, крепость пала, знамена неприятельские повержены к стопам государя императора!

— Встаньте, господин Первый министр и спаситель нашей торговли! — звонко, на всю площадь крикнула Маша, спускаясь по ступеням. — Наша дирекция умеет ценить эффективных менеджеров!

Она лично возложила на плечи ошарашенного фельдмаршала новенькую, усыпанную бриллиантами ленту ордена Святого Андрея Первозванного, поднесенную Юлианой Менгден на бархатной подушке.

— От имени государя императора и от себя лично объявляю благодарность! — вещала Маша, поворачиваясь к выстроившимся гвардейцам. — Фельдмаршалу Миниху жалуется в вечное владение деревня в Лифляндии и сто тысяч рублей премии из казначейства! Всем офицерам финляндского корпуса — повышение в чине и годовой оклад жалования! А каждому солдату, участвовавшему в штурме Вильманстранда, — по серебряному рублю, по чарке вина и по три фунта мяса из царских подвалов!

Праздничный гул площади заглушил даже пушечный салют с Петропавловской крепости.

— Виват нашей матушке Анне! Виват Миниху! — орали гвардейцы, подбрасывая вверх треуголки.

В Люберцах Маша знала: правильная мотивация творит чудеса. Солдаты видели, что при этой тихой, миловидной женщине на троне Россия не просто побеждает — она побеждает сыто, богато и без бессмысленных потерь. В казармах теперь висели новые шинели, в котлах варилось отборное мясо, а в карманах звенели реальные серебряные монеты, а не пустые обещания.

В ту ночь в казармах Преображенского полка никто даже не вспомнил про дочь Петра Великого. Когда какой-то заезжий купчишка попытался в кабаке заикнуться о том, что «при Елизавете Петровне служба была бы вольготнее», два пожилых гренадера молча вывели его за шкирку на морозную улицу и макнули головой в конскую колоду для водопоя, популярно объяснив, что всякого, кто пойдет против их матушки-правительницы и её начальника охраны Миниха, они лично порвут на британский флаг.

ГЛАВА 25.БУНТ СТАРЫХ АКЦИОНЕРОВ И НЕЛИКВИДНЫЕ ЗАГОВОРЩИКИ

Пока на Невском проспекте гуляли сытые гвардейцы и гремели фейерверки в честь Вильманстрандской виктории, в глухих московских особняках и мрачных петербургских палатах старой аристократии зрел тихий, ядовитый бунт.

Старая знать — князья Долгорукие (чудом избежавшие ссылки после ареста их проворовавшегося кузена-интенданта), Голицыны, Куракины, старорусские сенаторы и спесивые бояре, пережившие Петра и Бирона, — чувствовала себя так, будто их элитный закрытый клуб рейдерски захватила наглая директриса из дискаунтера.

В темной, наглухо закрытой гостиной князя Черкасского собрался весь «совет неликвидных акционеров». В воздухе висел тяжелый запах ладана, табака и стариковской злобы.

— Вы видели, что эта немка творит?! — шипел князь Василий Долгорукий, стуча сухой тростью по персидскому ковру. — Вчера в Сенате указ зачитали: отныне дворянские сыновья, кои от военной или гражданской службы отлынивают, лишаются права имения наследовать! Сие есть неслыханное тиранство! Мы, столбовые дворяне, обязаны к восьми утра в Коллегии ползать и отчеты писать, словно подьячие какие-то!

— А аудит?! — простонал князь Голицын, хватаясь за сердце. — Моего племянника третьего дня из Комиссариата поперли по статье за то, что он на закупке овса для кавалерии триста рублей сэко… то есть присвоил! На каторгу на Урал грозились сослать! Где это видано, чтобы князя Голицына за копеечную недостачу в кандалы радовые ковали?!

— Халява закончилась, говорят они! — плевался старый сенатор Трубецкой. — Все наши традиционные доходы перекрыты! Налоги на роскошь взвинтили, закупки проверяют с лупой, взятки брать никто не решается — того гляди из-за портьеры капитан Вындомский с амбарной книгой выскочит! А теперь еще и Миних этот в силу вошел! Фельдмаршал-немчин теперь у неё первый фаворит! Он опирается на гвардейское мужичье, а нас, старую кровь, ни во что не ставит!

Собрание угрюмо замолчало. Все понимали: легальными путями сбросить «тихую Анну» невозможно. Сенат запуган, Военная коллегия вычищена, а гвардия завалена золотом и сыта от пуза.

— Остается одно, господа, — вкрадчиво прошептал Черкасский, наклонясь к центральному столу. — Нам нужно чучело. Знамя, под которым мы сможем поднять старую Москву и тех чиновников, кого эта директриса от кормушки оттащила.

— Елизавета Петровна! — выдохнул Долгорукий. — Дщерь Петра Великого!

— Именно, — кивнул Черкасский. — Правда, французы облажались, Лестока немка вышвырнула из страны, а сама цесаревна сидит в Смольном доме тише воды, ниже травы, боясь за свою пенсию. Но у нас нет выхода! Если мы сейчас не устроим переворот, через год эта бешеная кассирша проведет полную ревизию земельных владений и заставит нас платить налоги со всех крепостных душ по реальному счету!

В тот же вечер к заднему крыльцу Смольного дворца, тая в тени осенних лип, проскользнула закутанная в черный плащ фигура князя Долгорукого.

Елизавета Петровна сидела в своей будуаре в полном одиночестве. После депортации Лестока от неё шарахались даже собственные фрейлины. Когда перед ней внезапно возник старый князь Долгорукий и упал на колени, цесаревна едва не лишилась чувств.

— Князь! Вы с ума сошли?! — зашептала она, с ужасом оглядываясь на двери. — Уходите! У меня везде шпионы Правительницы! Если Анна Леопольдовна узнает… меня же в монастырь на Белое море сошлют! На Соловки! Треску мороженую жрать!

— Матушка Елизавета Петровна! Надежда наша! — горячо зашептал Долгорукий, хватая её за подол шелкового платья. — Не бойся! Вся старая знать за тебя! Сенат стонет от тиранства этой меркантильной девки! Она же не государыня, она лавочница! Управляет империей как кабаком, вельмож в грош не ставит, родовое дворянство на Урал ссылает!

— Ничего не знаю! Мне пенсию в три раза подняли! — отбивалась Елизавета, пытаясь вырвать подол. — У меня платья из Парижа идут! Я клятву на кресте дала!

— Да к чёрту платья, матушка! — шипел Долгорукий. — Сегодня она тебе пенсию платит, а завтра полную ревизию твоих счетов проведет и в Холмогоры закроет! У нас есть план! Франция нам больше не нужна, мы сами соберем золото! Мы подкупим ночные караулы в Зимнем дворце! У нас есть верные люди среди младших офицеров, кого Миних обошел чинами после Вильманстранда! Только дай свое имя! Мы ворвемся в покои немки ночью, арестуем её вместе со щенком-императором, а тебя объявим самодержицей всероссийской! Ты вернешь нам старые вольности, а мы посадим тебя на трон!

Елизавета замерла. Страх перед ледяным взором «старшего кассира» боролся в ней с вековой мечтой о короне. Она посмотрела на горящие, безумные глаза старого князя. У аристократии действительно были огромные связи и заначки со старых времен. Если весь Сенат и старая знать поднимутся одновременно…

— Вы… вы уверены, что гвардия не вступится? — дрожащим шепотом спросила цесаревна.

— Гвардия спит пьяная после Вильманстрандских празднеств! — заверил её Долгорукий. — А тех, кто будет стоять на часах, мы напоим вином со снотворным зельем через наших поваров! Всё готово, матушка. Выступление назначено на ночь с четверга на пятницу. Будь готова надеть кирасу!

Князь растворился в темноте, оставив Елизавету Петровну в состоянии лихорадочного озноба. Старая Россия, привыкшая жить по понятиям, воровать по чину и плевать на отчетность, готовилась нанести свой последний, отчаянный удар по корпоративной эффективности новой администрации.

Они не учли только одного: в «Пятерочке» всероссийского масштаба уборщицы и прачки работают круглосуточно, а главный специалист по аудиту персонала, фрейлина Менгден, уже несла в кабинет Правительницы свежий, только что перехваченный кухонный инсайд. Смена в Зимнем дворце обесчала быть исключительно жаркой.

ГЛАВА 26.АУДИТ ТАЙНОЙ КАНЦЕЛЯРИИ И ПРИОБРЕТЕНИЕ ПРОФИЛЬНОГО АКТИВА

Часы в кабинете Правительницы пробили полночь, когда в дверь даже не постучали, а поскреблись — тихо, настойчиво и с такой специфической интонацией, от которой у любого жителя Петербурга XVIII века холодела спина и подкашивались колени.

Менгден, только что разложившая на столе свежие сводки «кухонного шпионажа» от прачек князя Черкасского, побледнела как мел и судорожно схватилась за креслице.

— Ваше Императорское Высочество… — зашептала она тлеющим голосом. — Это… это оттуда. Из застенка.

— Из какого еще застенка? У нас здесь центральный офис или филиал комнаты страха? — поморщилась Маша, не отрываясь от ведомости по закупке селитры. — Открыть дверь. Кто бы там ни был, пусть предъявит пропуск и четко сформулирует цель визита.

Дверь бесшумно приотворилась, и в кабинет буквально втекла невысокая, сухая фигура в скромном темном кафтане. На лице вошедшего застыло выражение вечной, абсолютно непроницаемой канцелярской скорби. От него не пахло ни французскими духами, как от дипломатов, ни табаком и потом, как от генералов Миниха. От него пахло сыростью каменных мешков Петропавловской крепости, горячим воском сургучных печатей и липким, тысячелетним человеческим страхом.

Это был генерал-аншеф Андрей Иванович Ушаков — бессменный начальник Тайной розыскных дел канцелярии, главный инквизитор империи, переживший пять монархов и не потерявший при этом ни головы, ни должности.

Ушаков не стал падать на колени или разыгрывать приступы подагры, как Остерман. Он молча остановился в трех шагах от стола, склонил голову в седом парике и положил на сукно толстую, завязанную тесьмой папку в кожаном переплете.

— Всемилостивейшая государыня, — прозвучал его голос, тихий, ровный, лишенный каких-либо эмоций, словно шелест протокольной бумаги. — Долг службы велит мне представить Вашему Императорскому Высочеству полный реестр злоумышлений против вашей особы и государя императора.

Маша развязала тесьму и раскрыла папку. Внутри всё было оформлено с безупречной, пугающей аккуратностью высшего аудиторского пилотажа.

Там лежал пошаговый бизнес-план государственного переворота. Имена, пароли, явки. Точная сумма средств, собранная князьями Долгоруким и Черкасским (с расписанием, кто из вельмож сколько внес в общую кассу). Список младших офицеров Преображенского полка, недовольных распределением наград после Вильманстранда. И главное — подробная схема ночного штурма Зимнего дворца, назначенного на ночь с четверга на пятницу, с приложением собственноручной записки цесаревны Елизаветы Петровны: «Согласна, токмо крови чтобы не лили».

Маша читала этот документ с холодным восхищением профессионала. Никакие прачки и истопники не смогли бы собрать такую глубокую аналитику. Перед ней лежала работа идеального, тотального сыска.

Она медленно подняла глаза от папки и посмотрела на старого палача. В её взгляде не было ни благодарности, ни испуга — только жесткая, ледяная проницательность старшего кассира, поймавшего начальника смены на попытке сдать просрочку задним числом.

— Хороший отчет, Андрей Иванович. Глубокий. Качественный, — Маша откинулась на спинку кресла, постукивая пальцами по кожаному переплету. — Только вот судя по датам перехваченных писем, эту информацию ты собрал еще три дня назад.

Ушаков чуть заметно моргнул, но остался неподвижен.

— Чего раньше не пришел, прихиндей? — голос Маши упал до зловещего, тяжелого шепота, от которого даже у фрейлины Юлианы в углу затряслись поджилки. — Выбирал, за кого встать? Ждал, кто в этом магазине весомее скидку предложит или у кого арматура толще?

В Люберцах Маша таких «безопасников» повидала достаточно. Это были хитрые жуки, которые видели, как со склада выносят ящики с элитным алкоголем, но молчали до последнего, оценивая: если воры победят и скинут директора, они получат долю; если воров поймают за руку, они тут же принесут директору видеозапись с камер и получат премию за бдительность.

Генерал-аншеф Ушаков медленно поднял голову. В его блеклых, выцветших глазах, видавших тысячи допросов и казней, вдруг проскользнуло что-то похожее на искреннее человеческое восхищение. Старый инквизитор понял, что перед ним сидит не наивная девочка-регентша, которую можно пугать заговорами и водить за нос.

— Виноват-с… — тихо, но твердо произнес Ушаков, глядя ей прямо в глаза. — Грешен, Ваше Императорское Высочество. Выбирал. Я старый слуга, я еще при Петре Алексеевиче государственное дело сыска ставил. Мне не фамилии важны, мне держава нужна крепкая, дабы в ней порядок был и устой.

Он сделал шаг вперед и заговорил с такой прямотой, на которую в этом дворце не решался никто: — Смотрел я на цесаревну Елизавету Петровну. Кровь в ней царская, отцова. Да токмо слаба она против вас. Воли в ней нет, одна суета, балы да кабаки гвардейские. Ежели бы она трон взяла — через год бы все эти князья да французы державу по кусочкам растащили, а в казне бы мышь повесилась. А на вас, сударыня Правительница, я второй месяц смотрю… и вижу чудо великое.

Старик низко, до самого паркета, поклонился Маше: — Ваше Высочество, выходит так, что вы и есть истинный наследник Петра Великого, а не его дщерь. Вы за копейку государеву глотку любому вельможе перегрызете. Вы армию накормили, воров интендантских на каторгу в кандалах упекли, шведа побили, а в Сенате такой страх навели, какого со времен покойного императора с его дубинкой не бывало. Нрав у вас хозяйский, железный. С вами империя не пропадет.

Маша смотрела на седую макушку склонившегося перед ней старого инквизитора, и её губы медленно растянулись в довольной, уверенной улыбке генерального директора, только что совершившего крайне выгодное слияние с ключевым профильным активом.

— То-то же, — бросила она, решительно прихлопнув ладонью реестр заговора. — Держись за меня, Ушаков — князем сделаю! А будете с Остерманом хвостом вертеть и двойную бухгалтерию вести — обоих на одну подводу и на Урал, руду копать. Всё понял?

— Так точно, Ваше Высочество! — Ушаков выпрямился, и в его голосе зазвучала четкая, военная бодрость. — Отныне Тайная канцелярия — ваш верный цепной пес без измены и сомнения. Какие будут высочайшие распоряжения по реестру? Дозвольте сей же ночью поднять команды и взять всех заговорщиков по домам? Дыбы и плети в Петропавловской фортеции к работе готовы.

— Никаких дыб, Андрей Иванович! Что за средневековая дикость? — Маша поморщилась. — От дыбы человек орет, портит корпоративный имидж и умирает, так и не возместив материальный ущерб предприятию. Мы проведем эту операцию по стандартам эффективного ритейла. Назовем её «Внезапная ночная инкассация».

Она пододвинула к себе чистый лист и обмакнула перо в чернильницу: — Заговорщики назначили выступление на ночь с четверга на пятницу? Отлично. Мы не будем их ждать здесь. Мы устроим им встречную проверку на их же территории.

ГЛАВА 27.ВСТРЕЧНАЯ ИНКАССАЦИЯ И БАНКРОТСТВО СТАРОЙ МОСКВЫ

В ночь с четверга на пятницу над Петербургом повисла густая, непроглядная балтийская хмара. Моросил мелкий, ледяной дождь. В особняке князя Василия Долгорукого царило нервное оживление: три десятка знатных вельмож, закутанных в плащи, с подвязанными под кафтанами пистолетами и тяжелыми шпагами, ждали условного сигнала от подкупленного караульного офицера из Зимнего дворца.

— Пора… — прошептал князь Черкасский, нервно поглядывая на брегет. — Час ночи. Офицер должен был зажечь два фонаря на воротах Смольного дома…

В этот самый момент тяжелые дубовые ворота усадьбы Долгорукого не просто открылись — они слетели с петель от сокрушительного удара двухметрового бревна, которым орудовала десятка преображенских гренадер.

Двор мгновенно заполнился светом сотен факелов и топотом кованых сапог. Вокруг особняка сомкнулось тройное кольцо солдат с примкнутыми штыками.

Двери парадного зала распахнулись с ноги. В комнату, громыхая шпорами размером с блюдце, ввалился Генералиссимус Антон Ульрих. За его спиной маячил грозный капитан Вындомский, а следом, семеня сухими ножками, шел генерал-аншеф Ушаков в окружении своих мрачных молодцев из Тайной канцелярии.

— Всем оставаться на местах! — гаркнул Антон Ульрих, выхватывая шпагу и принимая самую величественную из своих парадных поз. — Работает государева комиссия! Руки на стол, шпаги на пол! Кто дернется — велю колоть штыками без пощады!

Заговорщики остолбенели. Старый князь Долгорукий судорожно потянулся за пистолетом, но стоявший рядом молчаливый следователь Тайной канцелярии привычным, профессиональным движением выбил оружие из его руки тяжелой свинцовой нагайкой.

— Встать в очередь на сдачу инвентаря! — раздался звонки й, знакомый голос от дверей.

В зал вошла Маша. На ней был простой дорожный плащ, подбитый соболем, а в руках она держала ту самую амбарную книгу в кожаном переплете, которую ей подарил Ушаков.

— Ну что, граждане неликвидные акционеры? — весело спросила Маша, проходя к центральному столу и отодвигая в сторону недопитую бутылку бургундского. — Собрались на несанкционированное ночное собрание? Хотели рейдерским захватом сменить дирекцию сети?

— Сие есть произвол! — закричал Черкасский, трясясь от ярости и страха. — Мы дворяне! Мы собрались для… для дружеской беседы! Вы не имеете доказательств!

— Доказательств у меня на целую каторгу хватит, — Маша хлопнула ладонью по кожаной папке Ушакова. — Андрей Иванович, огласите весь список дебиторов.

Ушаков сделал шаг вперед и своим бесстрастным, шелестящим голосом начал зачитывать: — Князь Василий Долгорукий — внес на подкуп караула три тысячи рублей золотом. Князь Черкасский — две тысячи рублей и пятьсот векселями. Сенатор Трубецкой…

С каждой названной фамилией и суммой вельможи оседали на лавки, как сдувающиеся воздушные шары. Они поняли, что их предали. Тайная канцелярия знала всё до последней полушки.

— В общем так, господа хорошие, — Маша закрыла книгу и обвела взглядом бледные, потные лица аристократов. — По законам Российской империи за вооруженный мятеж против законного императора вас всех положено тащить на дыбу, рвать ноздри и рубить головы на Сытном рынке.

По залу пронесся судорожный стон. Старик Голицын схватился за сердце.

— …Но я, как генеральный директор этого предприятия, считаю смертную казнь крайне неэффективным расходованием человеческих ресурсов, — ледяным тоном продолжила Маша. — Мертвый князь не платит налогов. А отрубленная голова не приносит прибыли в бюджет.

Она повернулась к капитану Вындомскому: — Оглашается приказ по холдингу! Всех присутствующих здесь господ — лишить чинов и орденов. Их городские дворцы, усадьбы и банковские кубышки — опечатать к рассвету! Ушаков!

— Я здесь, Ваше Высочество, — склонился инквизитор.

— Проведешь полную, тотальную инкассацию их имущества. Всё наличные деньги, бриллианты и столовое серебро — немедленно перевести на счета Государственного казначейства. Нам надо флот к весне обновлять и дороги мостить. А самих господ…

Маша посмотрела на сжавшегося в комок Долгорукого: — Самих господ вместе с семьями погрузить на телеги и отправить в бессрочную командировку. На строительство новых фортификаций в Оренбург и на медные копи в Сибирь. Будете там лично, с лопатами в руках, осваивать новые горизонты российской экономики. Капитан, заковывать!

Когда кузнецы начали прямо в парадной гостиной клепать кандалы на ноги вчерашних вершителей судеб империи, Маша подошла к окну. Дождь прекратился. Над Невой начинал забрезжить рассвет нового, холодного, но абсолютно подконтрольного ей рабочего дня.

— Андрей Иванович, — позвала она Ушакова, который с хозяйским видом уже приказывал своим подьячим составлять опись дорогих гобеленов и персидских ковров.

— Слушаю, Ваше Императорское Высочество?

— А что у нас с главным знаменем этой не состоявшейся революции? Что там в Смольном доме делается?

Ушаков тонко, понимающе усмехнулся: — Мои люди еще в полночь перекрыли все выходы из Смольного дворца, сударыня. Цесаревна Елизавета Петровна сидит в своей почивальне, обложившись парижскими платьями, и изволит непрерывно плакать и молиться, ожидая ареста. Прикажете везти её в Петропавловскую фортецию?

— В фортецию? Зачем портить казённые харчи? — Маша поправила соболиный воротник и направилась к выходу. — Поехали в Смольный, Андрей Иванович. Пришло время закрыть этот убыточный филиал раз и навсегда. И приготовьте по дороге указ о вашем возведении в графское достоинство… нет, в княжеское! Как обещала — за отличную работу службы безопасности!

— Премного благодарен, матушка-государыня… — прошептал старый инквизитор, чувствуя, что при этой женщине Тайная канцелярия переживет еще не один век, превратившись в самый прибыльный инструмент государственного аудита.

ГЛАВА 28.СЛИЯНИЕ И ПОГЛОЩЕНИЕ: РЕБРЕНДИНГ ГЛАВНОГО КОНКУРЕНТА

Утро пятницы в Смольном дворце пахло жженой бумагой, валерьянкой и неотвратимой корпоративной катастрофой.

Когда во дворе загрызли железом колеса императорских карет, а на лестнице раздался тяжелый, синхронный топот преображенских сапог, цесаревна Елизавета Петровна окончательно попрощалась с жизнью. Она сидела на полу посреди спальни, прямо на ворохе нераспакованных парижских платьев, сжимая в руках иконку, и крупно, судорожно дрожала. В её воображении уже отчетливо вырисовывались каменные мешки Соловецкого монастыря, ледяной ветер Белого моря и сырая мороженая треска на обед вместо расстегаев.

Дверь будуара распахнулась без стука.

Первым в комнату вшагнул Генералиссимус Антон Ульрих, позвякивая обнаженной шпагой и грозно вращая глазами для устрашения персонала. За его спиной, словно тень инквизиции, бесшумно вырос свежеиспеченный князь Андрей Иванович Ушаков. А следом в покои вошла Маша — бодрая, собранная, с лицом директора, приехавшего принимать баланс у проштрафившегося филиала.

— Матушка-государыня! Сестрица! — дико вскрикнула Елизавета, бросаясь к ногам Маши и зарываясь лицом в соболиный подол её плаща. — Не виноватая я! Клянусь Петром-родителем, бес попутал! Это всё Долгорукий, старый хрыч, сулил корону! Не губите! Только не на Белое море! Я вязать не умею!

— Встаньте, Лизавета Петровна, — спокойно произнесла Маша, без лишних церемоний беря тридцатитрехлетнюю красавицу за локоть и усаживая её на софу. — Что вы на паркете валяетесь, как списанный неликвид? Отставить истерику. Никто вас треской кормить не собирается.

Елизавета всхлипнула, боязливо косясь на мрачного Ушакова: — Не… не сошлете? И дыбы не будет?

— В нашей торговой сети, Лиза, бессмысленные репрессии вредят репутации бренда, — Маша по-хозяйски оглядела роскошный, но запущенный будуар. — Если я вас сейчас закрою в монастырь, по всей Европе пойдут слухи, что новая администрация тиранит дочернее предприятие. Французы начнут лепить из вас великомученицу, а недобитые старые вельможи будут тайно носить вам сухари и снова мутить воду. Это постоянный риск кассового разрыва.

— А… а что же тогда? — затаила дыхание цесаревна.

— В бизнесе это называется правило вытянутой руки и поглощение конкурента, — отрезала Маша. — Оставлять такой ценный, но нестабильный актив, как дочь Петра Великого, без присмотра на другом конце города — крайне неэффективный менеджмент. Каждый заезжий коммивояжер вроде Шетарди пытается открыть через вашу подсобку враждебную точку. Поэтому с сегодняшнего дня Смольный филиал закрывается.

Маша подошла вплотную к Елизавете и взяла её за подбородок, глядя прямо в заплаканные, красивые глаза: — Вы переезжаете в Зимний дворец. Насовсем.

— В Зимний?! — опешила цесаревна.

— Именно. Негоже дщери Петровой мыкаться по чужим углам и сомнительным салонам, — голосом доброй, но очень строгой старшей сестры припечатала Маша. — Твое место во дворце, сестрица. Будешь жить в лучших покоях, прямо напротив моих апартаментов. Под моей личной охраной и ненавязчивым, круглосуточным аудитом князя Ушакова. Накормлена, одета в лучшие шелка, обласкана двором — но на глазах. 24 на 7. Чтобы ни один французский дукат и ни один мятежный князь к тебе даже на пушечный выстрел не приблизился.

Елизавета Петровна моргнула. До её сознания медленно доходило, что вместо каторги и ледяного монастыря её сажают в самую роскошную, золотую, отапливаемую клетку империи.

— А чтобы окончательно закрыть вопрос с вашим несанкционированным трудоустройством на российский трон, — весело продолжила Маша, поворачиваясь к Ушакову, — мы организуем экспорт нашего витринного образца на европейский рынок. Мужа тебе подберу скоро, сестрица!

— М-мужа?! — Елизавета аж подскочила на софе, мгновенно забыв про слезы. Всю её молодость покойная Анна Иоанновна из ревности и страха держала её в старых девах, не подпуская к ней женихов.

— Какого-нибудь герцога Саксонского или принца из приличного немецкого дома, — деловито перечислила Маша, загибая пальцы. — Направим Остерману техзадание, пусть подыщет кандидата с хорошей родословной и крепким хозяйством. Дадим за тобой шикарное приданое — миллион рублей золотом и сундуки с мехами. Уедешь в Европу законной герцогиней, будешь там блистать на балах, носить бриллианты и представлять интересы нашего холдинга в Саксонии. Как тебе такая альтернатива Соловкам? Win-win стратегия!

Для женщины эпохи барокко, обожавшей наряды, танцы и светское общество больше любой политики, перспектива стать независимой европейской герцогиней с миллионным приданым прозвучала как райская музыка. Трон с его вечным страхом переворотной дыбы мгновенно потерял в глазах Елизаветы всякую привлекательность.

— Анна! Матушка-правительница! — цесаревна снова бросилась к Маше, но на этот раз чтобы расцеловать её в обе щеки. — Да я… да я век за тебя Господа молить буду! Хоть за саксонца, хоть за баварца! Только в Париж наряды заказывать позволь!

— Позволю, Лиза, позволю. Главный бухгалтер оплатит счета по ведомости, — усмехнулась Маша, похлопывая родственницу по спине. — А теперь собирай чемоданы. Князь Ушаков!

— Здесь, Ваше Императорское Высочество, — бесшумно шагнул вперед старый инквизитор. В его глазах светилось глубочайшее профессиональное восхищение. Вывезти потенциальное знамя бунта из страны за чужой счет, превратив врага в лояльного заграничного агента влияния, — до такой бескровной и прибыльной схемы не додумался даже Петр I.

— Проконтролируйте сборы и инкассацию личных вещей цесаревны, Андрей Иванович, — распорядилась Маша. — Карету подать к парадному подъезду. И проследите, чтобы ни одна записка из Смольного больше не ушла на сторону. Наша торговая точка переходит на единый баланс.

Антон Ульрих, разочарованный тем, что никого не пришлось колоть штыком, гордо вложил клинок в ножны: — Я лично возглавлю эскорт! Весь Петербург должен видеть, как правящая фамилия едина в своем величии!

Когда кавалькада Правительницы, увозя ошарашенную, но бесконечно счастливую Елизавету Петровну в Зимний дворец, выезжала из ворот Смольного дома, Маша из Люберец откинулась на бархатные подушки и с удовольствием потянулась.

Внутренний рынок был зачищен подчистую. Вороватые интенданты махали кайлом на Урале, старая мятежная знать ехала в кандалах строить Оренбург, французская агентура вышвырнута за границу, а главный конкурентный актив надежно упакован в золотую клетку и готовился к выгодному экспорту в Европу.

Впереди было самое интересное: требовалось разобраться с английскими тарифами, дождаться возвращения Миниха с окончательной шведской капитуляцией и провести масштабную налоговую ревизию церковных земель. «Пятерочка» всероссийского масштаба уверенно выходила в абсолютные лидеры мирового рынка.

ГЛАВА 29.ПРОБЛЕМА ЧУЖОГО КРЕСЛА И ОФОРМЛЕНИЕ ГЕНЕРАЛЬНОЙ ДОВЕРЕННОСТИ

Окончательная капитуляция шведской армии превратила возвращение Бурхарда Христофоровича Миниха в Санкт-Петербург во второй, еще более грандиозный триумф. Старый волкодав буквально сиял: границы торговой сети на севере были зачищены, неприятель подписал все нужные накладные о безоговорочной сдаче, а в казне осели весомые контрибуции.

Поздним вечером, когда отгремели официальные салюты и закончились парадные приемы, фельдмаршал сидел в личном кабинете Маши. На столе между ними стоял графин с отличным рейнским вином, скворчала свеча, а за окном выл холодный балтийский ветер. Здесь не было ни свиты, ни церемониймейстеров — только два главных акционера империи, прошедшие огонь, воду и медные трубы корпоративных заговоров.

Миних тяжело опустился в кресло, расстегнул жесткий ворот парадного мундира и с нескрываемым восхищением посмотрел на молодую женщину напротив.

— Матушка-государыня… — пророкотал старик, поднимая бокал. — Прими мое солдатское почтение. Пока я по финским болотам шведа гонял, ты здесь такую диспозицию развернула, что самому Петру Великому впору учиться! Долгоруких — на Урал, Ушакова — к ногтю, французскую агентуру — за кордон, а цесаревну Елизавету — в саксонский экспорт! В Петербурге теперь тишина, порядок и дисциплина, как в прусской казарме. Отныне ты для меня не просто мать государева, ты — истинный, равный партнер и полновластный командир сего корабля!

Маша улыбнулась уголками губ, чокнулась с фельдмаршалом и пригубила вино. На её лице не было самодовольства — только усталая, сосредоточенная работа мысли опытного управляющего, который видит изъяны в юридическом оформлении торговой точки.

— Спасибо, Бурхард Христофорович. Служба безопасности сработала на пять с плюсом, охрана склада в надежных руках, — Маша поставила бокал на стол и посмотрела старику прямо в глаза. — Но расслабляться рано. У нашего предприятия есть одна гигантская, критическая уязвимость. И если мы её сейчас не закроем, через пять-семь лет нас с тобой выкинут на улицу без выходного пособия.

Миних нахмурил седые брови, рука его привычно потянулась к эфесу шпаги: — Какая уязвимость, сударыня? Кто еще дерзнет мутить воду? Гвардия за нас горой, Сенат шелковый, казна полна!

— Проблема в юридическом статусе кресла, на котором я сижу, Бурхард, — Маша подалась вперед, переходя на сухой, жесткий тон старшего кассира, объясняющего регионалу тонкости трудового законодательства. — Давай смотреть правде в глаза. Кто я сейчас по документам? Правительница. Регентша. Врио генерального директора при малолетнем собственнике — моем сыне Иване.

— Ну так и что с того? — искренне не понял полководец. — Государь подрастает, вы правите именем его…

— Вот именно! Именем его! — перебила Маша. — В Люберцах… то есть в торговом бизнесе статус «исполняющего обязанности» — это мина замедленного действия. Сейчас Ванечке год. Мы с тобой вкалываем круглосуточно, чистим авгиевы конюшни, строим флот, выбиваем долги. А через пять-десять лет мальчик подрастет. И вокруг него немедленно взовьется новая стая придворных шакалов, подпевал и заграничных коммивояжеров!

Миних затаил дыхание, его прожженный в интригах ум начал улавливать логику принцессы.

— И что скажут эти шакалы неопытному подростку? — Маша чеканила слова, вбивая их как гвозди. — Они зашепчут ему в уши: «Государь, твоя матушка засиделась в директорском кресле! Она забирает твои законные дивиденды! Она правит неправильно, держит тебя в черном теле, а старый Миних указует тебе, императору, что делать! Давай подпишем указ, отправим матушку в монастырь, Миниха — в отставку, а сами будем гулять и казну пилить!».

В кабинете повисла тяжелая тишина. Старый фельдмаршал побледнел. Он вспомнил, как легко юный Петр II в свое время свалил всесильного Меньшикова, поверив шепоту князей Долгоруких. Статус временного опекуна действительно не давал никаких гарантий.

— Ей-богу… — глухо выдохнул Миних, сжимая кулаки. — вы зрите в самый корень, ваше высочество. Нескладная диспозиция выходит. Временщик — он и в Африке временщик. Любой проходимец через пять лет сможет поднять бунт под лозунгом «Защитим государевы права от мамки-тирана».

— Именно, — кивнула Маша. — Пока я только Врио, наша фирма открыта для рейдерского захвата изнутри. Мне нужна генеральная доверенность без срока давности. Мне нужна настоящая корона, Бурхард.

Она встала, подошла к окну и сложила руки на груди:

— Я не собираюсь узурпировать права собственного сына или списывать его со счетов. Он — мой главный актив и наследник. Но чтобы сохранить для него эту империю, я должна быть застрахованы от дворцовых переворотов. Я должна стать самостоятельной, венчанной на царство Самодержицей Всероссийской. А Иван получит официальный статус наследника-цесаревича. Когда он вырастет и закончит университет… то есть пройдет полную административную подготовку, он получит в руки не разворованный ларек, а мощную, отлаженную корпорацию с чистым балансом. Но до тех пор директор в этом магазине — я. И по праву крови, и по праву короны.

Миних поднялся со своего места. Семидесятилетний гигант расправил плечи, подошел к Маше и твердо, по-солдатски, ударил каблуком о каблук.

— В ваших словах есть великая государственная мудрость, Анна Леопольдовна, — басом произнес он. — Мои солдаты шли на штурм Вильманстранда не за малолетнего младенца в пеленках, они шли за вас. Гвардии нужна хозяйка, которая кормит, одевает и ведет к викториям. Ежели для крепости наших границ и спокойствия державы вам нужна императорская корона — штыки обоих гвардейских полков обеспечат это в одну ночь! Укажи токмо, с кого начать!

— Начинать мы будем не со штыков, Бурхард Христофорович, — усмехнулась Маша, поворачиваясь к фельдмаршалу. — Штыки — это аргумент для улицы. А нам нужно провести юридически безупречную перерегистрацию уставного капитала, чтобы комар носа не подточил ни в Петербурге, ни в Лондоне, ни в Париже. Для этого у нас есть один очень талантливый, хоть и сильно напуганный главный бухгалтер. Зови Остермана. Пришло время проверить его профессиональную пригодность.

ГЛАВА 30.ЮРИДИЧЕСКАЯ КАЗУИСТИКА И РЕГИСТРАЦИЯ УСТАВНОГО КАПИТАЛА

Когда вице-канцлера графа Андрея Ивановича Остермана в час ночи доставили в кабинет Правительницы, старик выглядел так, будто лично готовился занять место на каторжной подводе до Урала.

После провала заговора Елизаветы, ареста старой московской знати и демонстративной зачистки всех враждебных элементов, Остерман существовал в режиме перманентного ужаса. Он знал, что Маша видит насквозь всю его прежнюю двойную бухгалтерию, шпионские игры с французами и попытки стравить её с Минихом. Каждое утро вице-канцлер ощупывал свою шею, проверяя, на месте ли голова, и кутался в шерстяной шарф от холода, который пробирал его до самых костей.

Остерман вполз в кабинет, согнувшись ниже обычного, и замер у порога, не решаясь поднять глаза на Машу, сидевшую во главе стола, и на мрачного фельдмаршала Миниха, подпиравшего плечом каминную полку.

— Садитесь, Андрей Иванович, в ногах правды нет, — деловито указала Маша на стул с высокой спинкой. — И прекратите трястись, как просроченное желе. Если бы я хотела отправить вас к Демидову руду копать, капитан Вындомский уже неделю назад собрал бы ваши чемоданы. Вы мне нужны здесь. В качестве главного юрисконсульта холдинга.

— Всеподданнейше повинуюсь… благодеяниям Вашего Императорского Высочества… — проскрипел старик, осторожно опускаясь на краешек сиденья. — Какой будет высочайший указ для канцелярии?

— Нам нужно провести ребрендинг и внести изменения в уставные документы компании, — Маша придвинула к Остерману чистый лист пергамента, чернильницу и стопку старых судебных уложений. — Андрей Иванович, вы помните Устав о наследии престола, который покойный император Петр Великий подписал в 1722 году?

Остерман мгновенно подобрался, его выцветшие глазки сверкнули профессиональным интересом: — Как не помнить, сударыня! Сам, своими руками, текст визировать изволил при покойном государе! Сие есть фундаментальный закон, коим монарх всероссийский волен сам себе наследника назначать, по собственному благоусмотрению и государственной пользе, отринув прежние обычаи старшинства!

— Вот именно, — щелкнула пальцами Маша. — По этому закону трон не привязан к жесткой очередности рождения, главное — воля правящего монарха и польза державы. А теперь слушай техзадание для юридического отдела.

Маша оперлась локтями о стол и наклонилась к старому бюрократу: — Мне нужно, чтобы ты нашел в этом законе Петра Великого, а также в византийских хрониках, римском праве и соборных уложениях неопровержимое юридическое обоснование для венчания меня, Анны Леопольдовны, на царство в качестве самостоятельной, полновластной Императрицы и Самодержицы Всероссийской.

Остерман подавился воздухом, судорожно схватившись за свой шарф: — В-венчания на царство?! Ваше Высочество… Но как же государь император Иоанн Антонович? Он же манифестом покойной государыни Анны Иоанновны уже провозглашен…

— А Иоанн Антонович никуда не девается, — отрезала Маша. — Он получает официальный, закрепленный законом статус наследника-цесаревича и первого в очереди на престол после меня. Мы не отменяем права моего сына, мы их легально усиливаем через прямой материнский патронаж!

Она начала загибать пальцы, выстраивая перед стариком железную кассирскую логику: — Смотри, Андрей Иванович. Что мы имеем сейчас? Малолетний ребенок на троне и временная женщина-регент. Это слабость. Это повод для любых внешних и внутренних конкурентов орать про «незаконное правление» и устраивать перевороты каждые полгода. А что будет по новому уставу? На троне — взрослая, коронованная императрица королевской крови, внучка царя Ивана V, племянница императрицы Анны Иоанновны. А при ней — законный наследник-цесаревич. Династическая вертикаль замкнута! Никаких двусмысленностей, никаких временных должностей!

Миних одобрительно рыкнул из своего угла: — Слышишь, старый лис? Диспозиция чистая, как слеза ребенка! Чтобы ни одна собака в Сенате или в чужих посольствах не смела больше тявкать про «временное правление»!

Остерман сидел, уставившись в пустой лист пергамента. Его мозг, натренированный на хитросплетениях европейской дипломатии и петровской бюрократии, начал работать с бешеной скоростью. Страх перед Уралом отступил на второй план, уступив место грандиозному юридическому азарту. Задача была архисложной, дерзкой, но абсолютно решаемой для мастера его уровня.

— Казуистика сие есть тончайшая… — медленно, вслух рассуждал старик, и его пальцы уже тянулись к гусиному перу. — Ежели опереться на акт 1722 года о воле монарха… Покойная государыня Анна Иоанновна желала закрепить трон за линией своего отца, царя Ивана Алексеевича. Вы, сударыня — прямая и единственная совершеннолетняя наследница этой линии! Малолетство государя Иоанна не позволяет ему ныне исполнять обязанности самодержца и защищать империю от внешних супостатов, коих мы только что под Вильманстрандом сокрушили…

— Тепло, Андрей Иванович, очень тепло! — подбодрила его Маша. — Развивай мысль про корпоративную безопасность!

— Во благо и спасение Отечества! — голос Остермана обрел силу и уверенность, он уже строчил пергамент, оставляя четкие, ровные строчки славянской вязи. — Сенат, Святейший Синод, генералитет и все чины империи, видя непрестанные труды Вашего Высочества в пресечении крамолы, искоренении казначейского воровства и славных воинских победах, всеподданнейше приносят прошение! Дабы Ваше Высочество, ради нерушимости державы и безопасности малолетнего цесаревича Иоанна, изволили восприять на себя императорскую корону и полный титул Императрицы и Самодержицы Всероссийской!

Он поднял глаза на Машу, и в них светилось неподдельное восхищение старого крючкотвора: — А вторым пунктом Манифеста мы пропишем: «Его же Императорское Высочество Иоанн Антонович объявляется законным Наследником и Цесаревичем, дабы по достижении совершеннолетия и по воле венчанной матери-императрицы восприять престол в полной силе и славе». Юридически — броня, Ваше Величество! Ни один европейский двор не посмеет оспорить акт, опирающийся на закон Петра Великого и петицию всех высших сословий империи!

— Вот можешь же, когда захочешь без французских шпаргалок работать! — Маша с удовольствием похлопала старого вице-канцлера по плечу. — Идеальная перерегистрация прав собственности. Чтко, законно, с соблюдением всех корпоративных интересов.

Она взяла свежевыписанный черновик манифеста, пробежала его глазами и удовлетворительно кивнула.

— Андрей Иванович, к утру этот текст должен быть размножен в собственной Его Императорского Величества… то есть уже Моей Императорского Величества типографии, — распорядилась Маша. — Завтра в десять ноль-ноль собираем Сенат, Синод, генералитет и дипломатический корпус в Большой Тронной зале. Будем проводить внеочередное общее собрание акционеров с голосованием по новому уставу компании.

— А ежели кто в Сенате сомнение выкажет или вопрошать начнет? — вкрадчиво поинтересовался Остерман, укладывая перо.

— А для сомневающихся акционеров у нас есть председатель совета директоров с белым конем и начальник службы безопасности, — Маша кивнула на сияющего Миниха. — Бурхард Христофорович, обеспечьте в Тронной зале присутствие караула из ваших финляндских ветеранов. И штыки примкнуть. Для создания торжественной, рабочей атмосферы.

— Будет исполнено, матушка Императрица! — рявкнул Миних, отвешивая глубокий, уже подлинно подданнический поклон. — Ни одна мышь в Сенате против твоей короны не пискнет!

Маша посмотрела в темное окно, где над шпилем Петропавловской крепости занималась утренняя заря. Период временного управления заканчивался. Кассирша из Люберец готовилась официально надеть главную корону Российской империи, чтобы превратить эту огромную, суматошную страну в самый надежный, прибыльный и непреступный торговый дом в мире.

ГЛАВА 31.АУДИТ АДМИНИСТРАТИВНО-ХОЗЯЙСТВЕННОГО ОТДЕЛА И ПЕРЕКВАЛИФИКАЦИЯ ШТАТНЫХ ШУТОВ

Подготовка к коронационному съезду акционеров и перерегистрация уставного капитала требовали идеального порядка не только в Сенате и армии, но и в самом центральном офисе — Зимнем дворце.

В Люберцах Маша твердо знала: можно иметь гениального главбуха и свирепую охрану на входе, но если у тебя завхоз — вор или раздолбай, магазин очень быстро зарастет грязью, сгниет проводка, а через заднюю дверь начнут выносить коробки с тушенкой.

В масштабах Российской империи должность директора по административно-хозяйственной части (АХО) занимал обер-гофмаршал граф Рейнгольд Густав Лёвенвольде. Этот лощеный, вечно пахнущий лавандой лифляндский немец отвечал за всю повседневную жизнь императорского двора: закупки дров и воска, ремонт мебели, работу кухонно-экранированного комплекса, конюшни, прачечные и зарплату огромной армии дворцовой прислуги.

Ранним утром Маша вызвала обер-гофмаршала к себе на ковер для сдачи квартального отчета по хозяйственным расходам.

Лёвенвольде стоял перед рабочим столом Правительницы, вытянув носки начищенных туфель, и мелодичным голосом зачитывал смету: —…На закупку саксонского воска для парадных люстр на текущий месяц ассигновано четыре тысячи рублей… На содержание государевых конюшен и закупку овса…

— Подожди с овсом, Рейнгольд Густав, — Маша подняла руку, прерывая плавное течение его речи. Она отложила ведомость и внимательно посмотрела на завхоза своими цепкими, невыспавшимися кассирскими глазами. — Овсо и свечи — это мы позже по накладным проверим. Ты мне лучше объясни другое по технической безопасности объекта. Что за мелкие человечки шныряют по ночам как крысы по темным коридорам и черным лестницам?

Лёвенвольде растерянно моргнул. Вопрос явно выходил за рамки его стандартной презентации. — Мелкие человечки-с? В каком смысле, Ваше Императорское Высочество?

— В самом прямом! — Маша постучала карандашом по столу. — Я третью ночь подряд, когда иду от Ванечки в свой кабинет, слышу шорохи за портьерами. Вчера в нише под лестницей чуть не споткнулась о какую-то фигуру ростом от силы с метр! Оделась в тряпье, глаза сверкают, шмыг в вентиляционную отдушину — и нет её! Это что за несанкционированное движение неликвида на вверенной тебе территории? У нас что, во дворце домовые завелись или конкуренты карликовых ниндзя наняли?!

Обер-гофмаршал облегченно выдохнул и пренебрежительно махнул кружевным платочком: — А-а-а! Всемилостивейшая государыня, не извольте беспокоиться! Так это ж карлы покойной императрицы!

— Карлы? — переспросила Маша, включая историческую память своего нового тела.

— Ну да-с! Штатные шуты, карлики, арапчата и горбуны покойной Анны Иоанновны, — пояснил Лёвенвольде с видом человека, рассказывающего о старой, ненужной мебели в кладовке. — Государыня ваша тетушка до них зело охоча была, целый штат держала для потехи и дурачеств, в Ледяной дом их сажала, свадьбы им шутовские устраивала. А как государыня преставилась, так сей народец и остался не у дел. Живут на чердаках да в людских подсобках, харчатся остатками с государевой кухни.

Лёвенвольде брезгливо поморщился:

— Смею доложить, Ваше Высочество, совершенно убыточная статья расходов! Только кашу зря переводят да вид парадных покоев своим убожеством портят! Я как раз готовил реляцию: списать сей неликвид с дворцового баланса! Половину — по монастырям в дальние губернии распихать, половину — на улицу выгнать или господам в приживалы раздать. Прикажете подмахнуть указ об увольнении?

Маша замерла. Гусиное перо в её руке остановилось в миллиметре от чернильницы. В голове кассирши из Люберец со скоростью современного процессора защелкали шестеренки.

Она вспомнила, как в торговых сетях неопытные менеджеры часто списывали на помойку старое, но абсолютно рабочее оборудование просто потому, что не знали, как его применить.

Кто такие придворные карлики в XVIII веке? Это люди, которых ни один спесивый вельможа, ни один иностранный посол, ни один генерал вообще не считает за людей! Для знати они — пустое место, комнатные собачки, живая мебель. При них можно совершенно спокойно обсуждать заговоры, размер взяток, тайные письма из Парижа и любовные интриги. Никому в голову не придет остерегаться шута!

При этом они знают каждый тайный ход, каждую вентиляционную щель, каждую кладовку огромного Зимнего дворца. Они могут часами сидеть под столом или за гобеленом, оставаясь незамеченными.

«Списать неликвид?! Да ты с ума сошел, завхоз! — мысленно ахнула Маша. — Это же идеальная, готовая, круглосуточная система скрытого видеонаблюдения и прослушки! Причем с нулевыми затратами на электричество!»

Она медленно отложила перо, подалась вперед и глянула на Лёвенвольде так, что у того по спине побежали мурашки.

— Никаких монастырей. Никаких списаний, — ледяным тоном отрезала Маша. — Зови их сюда всех.

— Кого-с?! — опешил обер-гофмаршал.

— Карликов! Шутов! Горбунов! Всех до единого, кто числится в твоей ведомости! — скомандовала Правительница. — И чтобы через пятнадцать минут весь этот персонал стоял здесь, в моей приемной. Живо!

Через четверть часа кабинет Анны Леопольдовны представлял собой невероятное зрелище.

В просторную комнату, боязливо оглядываясь и толкаясь, втянулась толпа из трех десятков человек самого разного роста и сложения. Здесь были крошечные мужчины с бородами, женщины ростом с семилетнего ребенка, горбуны в потертых, шутовских колпаках с давно оборванными бубенцами, и карлики в полинявших бархатных кафтанах с чужого плеча.

Они стояли сжавшись в комок, дрожа от страха и глядя на молодую Правительницу исподлобья затраВленными глазами. После смерти Анны Иоанновны, при которой они были забавой и игрушками, их пинали все кому не лень. Они были уверены: новая хозяйка позвала их для того, чтобы устроить напоследок какую-нибудь жестокую потеху, а потом вышвырнуть на мороз в петербургскую грязь.

Лёвенвольде стоял в стороне, презрительно прикрывая нос надушенным платком.

Маша встала из-за стола. Она не стала звать охрану или морщиться. Она молча обошла стол и приблизилась вплотную к этой пестрой, запуганной толпе.

— Кто у вас старший по смене? — просто и деловито спросила она. — Кто самый бойкий? Шаг вперед.

Из толпы карликов нерешительно вышагнул человечек лет сорока, ростом едва доходивший Маше до поясницы. У него было умное, морщинистое лицо с внимательными, невероятно грустными глазами и высокий лоб, который не мог скрыть даже дурацкий колпак с ослиными ушами.

— Я… Тимофей-с, Ваше Императорское Высочество, — тихо проскрипел он, снимая колпак и кланяясь до пола. — Бывший государынин дурак и сказочник. А се — братия моя несчастная, сироты дворцовые. Не вели казнить, матушка! Мы харчей много не просим, мы крохами сыты… Не гони на мороз!

Маша посмотрела на Тимофея. В Люберцах она всегда терпеть не могла начальников, которые унижали младший персонал — уборщиц, тележечников и фасовщиков.

Она протянула руку, взяла дурацкий колпак с ослиными ушами из рук карлика, с отвращением посмотрела на него и швырнула в пылающий камин.

Толпа карликов судорожно охнула, попятившись.

— Цирк закрыт, уважаемые сотрудники, — звонко, на всю комнату объявила Маша. В её голосе не было ни капли насмешки или жалости — только ровное, уважительное отношение генерального директора к ценным кадрам. — Время балаганов, Ледяных домов и шутовских свадеб закончилось навсегда. Я не покойная тетушка, мне дураки для потехи не нужны.

Она обвела взглядом ошарашенные лица маленьких людей:

— Но с баланса компании я вас не снимаю! С сегодняшнего дня весь ваш штат официально переводится из ведения обер-гофмаршала Лёвенвольде в мое личное, прямое подчинение. В качестве спецотдела внутренней безопасности и контроля качества!

Тимофей моргнул, ничего не понимая: — Спец… кого-с, матушка? Мы ж маленькие, убогие… Какая с нас безопасность? Мы и шпагу-то поднять не сможем…

— А шпаги вам поднимать не надо! Для шпаг у меня фельдмаршал Миних и гренадеры есть! — усмехнулась Маша, приседая на корточки перед Тимофеем, чтобы смотреть ему прямо в глаза на одном уровне. — В нашей розничной сети, Тимофей, главное оружие — это не арматура. Это информация!

Она начала говорить быстро, четко, вбивая в головы бывшего «неликвида» их новую должностную инструкцию:

— Вы — самые незаметные люди в Российской империи. Вы годами живете в этих стенах. Вы знаете здесь каждую щель, каждый тайный ход, каждую вентиляционную трубу от подвалов до чердака! Когда сенаторы, генералы или иностранные послы сидят в гостиных, пьют вино и плетут свои заговоры, они вас в упор не видят! Для них вы — тумбочка, ковер, комнатная собачка! Они говорят при вас обо всем, даже не понижая голоса!

В глазах Тимофея и стоящих за ним карликов начал медленно разгораться огонь понимания. Впервые в жизни на них смотрели не как на уродцев, а как на профессионалов с уникальными компетенциями.

— С завтрашнего дня, — рубила воздух Маша, — мы проводим полный ребрендинг вашего отдела! Первое: снять всё это шутовское тряпье! Граф Лёвенвольде лично пошьет каждому из вас приличные, строгие ливреи темного сукна, без всяких бубенцов и дурацких нашивок! Второе: поставить вас на полное довольствие государевой кухни! Чтобы мясо и каша были каждый день, сытные и горячие!

Лёвенвольде за спиной Маши судорожно сглотнул, поняв, что «списание неликвида» только что обернулось новыми расходами по смете АХО.

— И третье, самое главное! — Маша выпрямилась во весь рост, раскинув руки. — Отныне вы больше не шуты, не дураки и не игрушки для господ! Ни один вельможа во дворце не смеет вас пнуть или обозвать! А если кто дерзнет — говорите мне, и Миних лично заставит обидчика платить штраф в казну!

Она посмотрела на Тимофея, который уже стоял выпрямившись, с гордо поднятой головой, в которой только что родилось человеческое достоинство.

— Ваша новая работа проста, — раздельно произнесла Правительница. — Вы продолжаете тихо, неприметно сидеть в парадных залах, в приемных посольств, под лестницами и в кабинетах вельмож. Вы смотрите, кто с кем шепчется. Вы слушаете, кто кому передает кошельки с золотом. Вы замечаете, кто какие бумаги жжет в каминах. И каждую ночь, через черный ход, Тимофей приносит мне полную сводку по всем аномалиям! За каждый подтвержденный факт коррупции, шпионажа или заговора против моей короны — премия! Серебряный рубль лично в руки тому, кто принес инсайд!

В кабинете на несколько секунд повисла звенящая тишина. А затем толпа маленьких людей взорвалась.

Глаза бывших шутов горели фанатичным, невероятным обожанием. Женщина на троне только что вернула им человеческий облик, дала защиту, хорошую зарплату и цель в жизни. За такую хозяйку они были готовы не просто подслушивать — они были готовы зубами перегрызть горло любому, кто косо посмотрит в сторону её малолетнего сына!

Тимофей рухнул на одно колено — но уже не с шутовской ужимкой, а с четким достоинством настоящего солдата невидимого фронта. Он прижал руку к сердцу: — Матушка-государыня… Анна Леопольдовна! Клянусь Богом и спасением души: мы тебя не подведем! У нас уши — что локаторы, глаза — что у кошек ночных! Ни одна мышь во дворце не пискнет, ни один посол иноземный грамотку не спрячет, дабы мы про то не увядали! Всё на твой стол ложиться будет!

— Вот и отлично! Сделка закрыта! — Маша довольно улыбнулась и произнесла фразу, которая навсегда вошла в секретные анналы дворцовой безопасности XVIII века: — Запомните, бойцы невидимого фронта: вы теперь не шуты, а Штирлицы! Вы — моя тайная агентура высшей категории! А теперь шагом марш на кухню — получать горячий паёк и снимать мерки для новой формы!

Когда счастливая, воодушевленная команда «карликовых Штирлицев» организованной колонной покинула кабинет, Маша повернулась к обалдевшему от такого управленческого кульбита Лёвенвольде.

— Ну что, Рейнгольд Густав? — саркастически прищурилась она, садясь обратно в директорское кресло. — Как тебе оптимизация штатного расписания? Вместо убыточного балагана мы за пять минут и ведро каши получили лучшую в Европе службу наружного наблюдения, которую невозможно ни подкупить, ни вычислить.

— Гениально-с… Поистине соломоново решение, Ваше Императорское Высочество… — просипел завхоз, нервно вытирая пот со лба. Он вдруг понял, что с этого дня даже в своем собственном кабинете ему придется очень внимательно смотреть под стол, прежде чем сказать лишнее слово или попытаться завысить закупочную цену на саксонский воск.

ГЛАВА 32.ТРИБУНАЛ НАД БЫВШИМ РЕГЕНТОМ И АУТСОРСИНГ В ПЕЛЫМ

Пока в парадных залах Зимнего дворца «карликовые Штирлицы» осваивали тонкости скрытого аудиовизуального наблюдения, в Большой зале Сената решалась судьба человека, который еще месяц назад единолично распоряжался кассой, складами и персоналом Российской империи.

Бывшего регента, герцога Эрнста Иоганна Бирона, судили по всей строгости законов XVIII века.

После того как Маша провела показательные чистки чиновничества и отправила на Урал интендантскую мафию, господа сенаторы горели непреодолимым желанием доказать новой дирекции свою абсолютную лояльность. А что может быть лучшим доказательством верности для вороватого бюрократа, чем яростное, самозабвенное растерзание прежнего начальника, потерявшего власть?

Бирон стоял перед трибуналом в центре зала, закованный в тяжелые ножные и ручные кандалы. От прежнего всесильного владыки, перед которым трепетала вся Европа, не осталось и следа. Его знаменитый бархатный кафтан пропитался сыростью шлиссельбургских казематов, напудренный парик сбился, а лицо осунулось и посерело. Он выглядел как генеральный директор обанкротившейся фирмы, которого поймали на попытке сбежать с остатками корпоративного сейфа через черный ход.

Генерал-прокурор Сената, надрывая связки, зачитывал обвинительное заключение, составленное юридическим отделом Остермана: —…И понеже ты, Эрнст Иоганн Бирон, презрев законные права государя императора Иоанна Антоновича и венчанной матери его, дерзнул путем угроз, обмана и рейдерского… тьфу ты, крамольного захвата восхитить себе регентство и верховное управление!

Сенаторы гневно гудели, потрясая кулаками в сторону подсудимого.

— Второе! — перекрывая гул, вещал прокурор. — Уличена за тобой грандиозная растрата государственной казны! Из операционных фондов империи тобою было незаконно выведено свыше миллионов рублей на постройку твоих личных увеселительных дач и дворцов в Митаве и Рундале, на покупку бриллиантов и содержание твоих курляндских прихвостней!

— И третье! — подключился сидевший в первом ряду вице-канцлер Остерман, сверкая глазками из-за своего неизменного шерстяного шарфа. — Уличен ты в непрестанных заговорах против безопасности державы, в намерении отстранить законную династию и ввести тиранский устав для всех чинов российских!

Бирон молчал, повесив голову. Он прекрасно знал, как работает эта система: те самые люди, которые еще недавно целовали полы его кафтана и несли ему взятки сундуками, сейчас единогласно подпишут ему смертный приговор.

И они подписали.

— По силе законов государственнейших и Соборного уложения! — торжественно провозгласил председатель трибунала. — Сенат приговорил изменника и растратчика Эрнста Иоганна Бирона к смертной казни через четвертование! Дабы тело его было рассечено на четыре части и выставлено на колесах на Сытном рынке в страх и назидание прочим!

Когда протокол с приговором принесли на подпись в кабинет Правительницы, Маша сидела за столом вместе с фельдмаршалом Минихом и пила утренний кофе.

Она взяла тяжелый лист пергамента, внимательно прочитала вердикт Сената и медленно отложила перо. На её лице появилось выражение глубокого скепсиса, с которым в Люберцах старший кассир смотрел на предложение регионального менеджера списать недостачу за счет премии простых уборщиц.

— Четвертование? Серьезно? — Маша подняла глаза на Остермана, принесшего документ. — Андрей Иванович, вы там в Сенате совсем в своем XVIII веке с дуба рухнули? Какая мясная лавка в центре столицы перед моей официальной коронацией?

Миних, допивая кофе из саксонской чашки, удивленно крякнул:

— А что не так, сударыня? Приговор зело законный! Супостата надлежит на куски рубить, дабы весь Петербург видел викторию правосудия! Покойный Петр Алексеевич за такие дела головы рубил без всякого политеса.

— Покойный Петр Алексеевич жил в другую эпоху, Бурхард Христофорович, — терпеливо, как маленькому ребенку, начала объяснять Маша. — В современном эффективном бизнесе публичное четвертование бывшего топ-менеджера — это катастрофа для корпоративного имиджа.

Она встала и начала ходить по кабинету, загибая пальцы:

— Во-первых, если мы устроим на Сытном рынке средневековую расчлененку, что скажут наши зарубежные партнеры в Лондоне, Вене и Амстердаме? Они скажут: «В Петербурге опять варвары у власти, режут друг друга на куски, никаких цивилизованных гарантий для инвестиций и торговли!». Нам этот черный пиар перед заключением новых таможенных договоров нужен? Нет!

Остерман задумчиво пожевал губу, признавая железную логику принцессы:

— О европейских дворах суждение зело верное… Французская газетка «Газетт де Франс» немедля раззвонит про тиранство…

— Во-вторых! — продолжала Маша. — Какая экономическая польза от мертвого Бирона, разрубленного на четыре части? Нулевая! Мертвец не работает, не производит ВВП и не служит живым примером для других. К тому же, если мы его убьем, курляндцы сделают из него мученика.

Маша вернулась к столу, взяла чернильницу и решительно перечеркнула крест-накрест пункт о четвертовании.

— Мы применим к гражданину Бирону процедуру гуманного списания неликвидного актива с переводом на удаленный филиал, — заявила она. — Оглашается решение дирекции! Первую часть приговора Сената — о признании виновным в рейдерском захвате и растрате — утвердить в полном объеме.

Она обмакнула перо и начала быстро, размашисто писать на полях манифеста свои резолюции: — Смертную казнь через четвертование — отменить! Взамен того в порядке высочайшего помилования заменить казнь на вечную, бессрочную ссылку!

Миних разочарованно вздохнул:

— В ссылку? Эх, матушка… Такого волкодава живым оставлять — все равно что порох у огня держать.

— Не боись, Бурхард, зубы мы этому волкодаву вырвем с корнем, — усмехнулась Маша. — Пиши, Андрей Иванович, дополнения к указу! Пункт первый: лишить гражданина Бирона всех занимаемых чинов, дворянского достоинства, ордена Святого Андрея Первозванного и всех прочих регалий! Отныне он не герцог и не регент, а простой колодник Эрнст Иоганн!

— Пункт второй! — голос Маши зазвучал ледяным металлом. — Применить стопроцентную конфискацию всего имущества осужденного! Все его капиталы, дворцы в Курляндии, петербургские палаты, бриллианты, золотая посуда, личные банковские счета и векселя — изъять до последней полушки и перевести на баланс Государственного казначейства! Мы за счет этих денег достроим флот и закроем дыру в бюджете, которую он проделал своими стройками!

— А куда ж его самого девать-с, Ваше Высочество? — почтительно поинтересовался Остерман. — В монастырь? В Шлиссельбург?

— Какой Шлиссельбург? Зачем нам держать этого дармоеда в двадцати верстах от столицы, тратить на него казенные харчи и охрану? — Маша хищно прищурилась. — Отправим его на аутсорсинг! В Сибирь! В городок Пелым!

При слове «Пелым» даже у повидавшего виды Остермана перехватило дыхание. Это был глухой, затерянный среди непроходимых болот и таёжных лесов острог на севере Тобольской губернии, где зимой морозы опускались до пятидесяти градусов, а летом тучи гнуса и комаров заедали человека заживо.

— Вот туда его, голубчика, вместе с семьей и выдворить, — довольно резюмировала Маша. — Под конвоем, в простой телеге. Построить ему там деревянную избу, выдать лопату и топор. Пусть лично осваивает сибирские просторы, комаров считает и проводит инвентаризацию кедров в тайге. Вот это будет настоящая, наглядная реклама для всех сенаторов и губернаторов: украл миллион из казны — поехал чистить снег в Пелым до конца своих дней! Живой, здоровый, но абсолютно обнуленный!

— Зело жесточе смерти суждение… — восхищенно прошептал Остерман. — От такой жизни он через год сам молить будет, дабы его четвертовали.

— А что с братьями его делать прикажете, матушка? — напомнил Миних. — С Карлом да Густавом Биронами? Густав-то генерал-аншеф, в гвардии еще при Анне Иоанновне корни пустил, а Карл — генерал-губернатор московский! Их тоже в Пелым, комаров кормить?

Маша на секунду задумалась. В торговых сетях при увольнении проворовавшегося директора его родственников, пристроенных на теплые места по блату, обычно убирали по тихой схеме — без уголовных дел, но с полным запретом на профессию, чтобы не разводить лишней бюрократии и судебных издержек.

— Братьев в Пелым не надо, нечего нам сибирскую тайгу элитными дармоедами перенаселять, — решила Маша. — С ними поступим по трудовому кодексу: увольнение в связи с утратой доверия. Густава и Карла Биронов немедленно отправить в полную, безоговорочную отставку с лишением всех командных постов в армии и администрации!

Она посмотрела на своих министров и жестко припечатала:

— Выписать им волчий билет и депортировать на историческую родину — в Курляндию! Пусть едут в свои имения, сидят там тихо и радуются, что головы на плечах остались. Но с одним строгим предписанием: чтобы носа своего на нашем российском рынке больше никогда не показывали! Запретить им въезд в пределы Российской империи навечно! Если я узнаю, что хоть один из братьев Биронов пересек нашу границу или попробовал написать кому-то из сенаторов — поедут вслед за старшим братом в Пелым, снег убирать на общих основаниях!

В тот же день в Петропавловской крепости капитану Вындомскому и караульным офицерам велели вывести Бирона во двор для чтения окончательного приговора.

Когда бывшему регенту зачитали решение Правительницы об отмене четвертования и замене его на ссылку в Пелым с полной конфискацией, человек, державший в страхе всю империю, упал на колени прямо в грязь тюремного двора. Он рыдал от облегчения, понимая, что избежал топора палача, но в то же время осознавал весь ужас своего нового положения. Его оставляли в живых, но превращали в абсолютный, нищий ноль, заброшенный на самый край обитаемого мира.

Уже на рассвете следующего дня под тяжелый звон кандалов и скрип телег колонна арестантов под усиленным конвоем гвардейцев двинулась по Сибирскому тракту на восток. Впереди, в простой арестантской кибитке, трясся Эрнст Иоганн Бирон, отправляясь на бессрочную «оптимизацию» в пелымские болота. А в сторону западной границы, под надзором драгун, спешно уносились кареты уволенных братьев Густава и Карла, навсегда изгнанных с российского рынка.

Маша стояла у окна Зимнего дворца, наблюдая, как дворцовые дворники метлой счищают осеннюю грязь с мостовой после отъезда арестантских подвод.

— Ну вот, Бурхард Христофорович, — сказала она стоящему рядом Миниху, поправляя на груди ленту ордена. — Баланс очищен от токсичных активов. Прежняя дирекция списана, конкуренты нейтрализованы, юристы устав подготовили. Пора переходить к главному пункту нашей повестки — коронации и запуску новых экономических реформ. Вызывай архиереев и готовь корону, начальник безопасности!

ГЛАВА 33.ЕДИНОГЛАСНОЕ РЕШЕНИЕ АКЦИОНЕРОВ И ПРОФИЛАКТИКА СЕМЕЙНОГО ПОДРЯДА

Внеочередное общее собрание акционеров Российской империи, официально именовавшееся совместным заседанием Правительствующего Сената, Святейшего Синода и Генералитета, прошло с невиданной для XVIII века корпоративной дисциплиной.

После того как интендантская мафия отправилась на Урал, а всесильный герцог Бирон уехал осваивать профессию дворника в пелымских болотах, желающих дискутировать с новой администрацией не нашлось от слова «совсем». Сенаторы в напудренных париках сидели ровно, дышали через раз и смотрели на трибуну с такой преданностью, какой директриса Галя из Люберец не могла добиться от своих сотрудников даже перед угрозой лишения новогодней премии.

Вице-канцлер Остерман, превзошедший самого себя в юридической казуистике, зачитал проект Манифеста с выражением истинного государственного восторга:

— …И понеже Ваше Императорское Высочество, титаническими трудами своими отвратив от Отечества крамолу и внешних супостатов, являете собой единственный нерушимый оплот законности и порядка… Все чины империи всеподданнейше, коленопреклоненно молят: дабы не осталась держава наша в шатком положении временного правления, изволите восприять на себя венец и полный титул Императрицы и Самодержицы Всероссийской! А Его же Высочество, возлюбленный сын ваш Иоанн Антонович, отныне и навсегда провозглашается законным Наследником-Цесаревичем!

Когда Остерман закончил, зал взорвался. Никакого голосования мандатами не потребовалось — сенаторы и генералы повскакивали с мест, единогласно ревя: «Виват нашей матушке-императрице! Виват цесаревичу Иоанну!».

Маша, наблюдавшая за этим триумфом с высоты тронного возвышения, удовлетворенно кивнула. С юридической точки зрения сделка века была оформлена безупречно. Всё как у людей: она — легитимный генеральный директор с правом подписи и короной на голове, маленький Ванечка — официальный наследник-цесаревич, за которым зарезервирован контрольный пакет акций на будущее. Никакой «двойной бухгалтерии», никаких временных регентств и повода для конкурентов кричать про узурпацию.

Однако стоило Маше вернуться после заседания в свои личные покои, чтобы скинуть тяжелую парадную робу и выпить чашку чая, как в двери громогласно, со звоном шпор и треском, вломилась главная семейная проблема.

Генералиссимус Антон Ульрих был красноват лицом, взъерошен и кипел от благородного негодования. Весть о том, что его супруга становится полновластной, самодержавной императрицей, в то время как он сам в тексте Манифеста упомянут лишь поскользью как «супруг Ея Величества», нанесла тяжелейший удар по его тонкой принцевской душевной организации.

— Анна! Что сие означает?! — закричал он с порога, забыв даже о своей обычной красивой выправке и размахивая каким-то скомканным листом бумаги. — Я только что читал черновик коронационного протокола! Почему я снова на вторых ролях?! Ты надеваешь императорскую корону, Иван объявлен цесаревичем, а я?! Кто я в этой диспозиции?! Муж хозяйки?!

Маша молча поставила чашку на саксонское блюдце, тяжело вздохнула и посмотрела на супруга. В Люберцах у неё был точно такой же проблемный заместитель — муж сестры, которого взяли в магазин «по-родственному» и который вечно требовал себе отдельный кабинет, кресло из кожи и право орать на грузчиков, абсолютно не понимая в логистике.

— Антон, сядь и успокойся. У тебя от крика парик набок съехал, весь бренд-менеджмент насмарку, — ровно произнесла Маша.

— Я не желаю успокаиваться! — принц в запальчивости ударил кулаком по столу, отчего серебряная ложечка в чашке жалобно звякнула. — В тебе говорит твоя немецкая скромность, но я не позволю топтать мои династические права! Я — принц Брауншвейг-Люнебургский! В моих венах течет лучшая кровь Европы! Я кузен самой Марии-Терезии Австрийской! Я двоюродный брат короля Пруссии Фридриха Второго! Мои предки…

Маша не дала ему договорить про великих предков.

Она медленно поднялась из кресла. В комнате как-то сразу потемнело. Её миловидное лицо двадцатидвухлетней принцессы мгновенно превратилось в ледяную, немигающую маску директора дискаунтера, к которому пришел качать права проштрафившийся стажер.

Она обошла стол, подошла вплотную к принцу, ухватила его пальцами за золоченый лацкан великолепного мундира и рывком потянула на себя, заставив Антошу согнуться и посмотреть ей прямо в глаза.

— Слушай меня внимательно, амбассадор, — заговорила Маша тихим, шипящим шепотом, от которого у Генералиссимуса мгновенно подогнулись колени, а шпоры издали жалобный, дрожащий звон. — Ну и что с того, что ты кузен Марии-Терезии и Фридриха Второго? Ты мне тут своей европейской родословной не маши и австрийскими родственниками не пугай. Твоя Мария-Терезия сейчас в Вене от французов отбивается и кассу свести не может, а твой Фридрих только спать и видит, как бы у соседей кусок земли оттяпать! Здесь, на этой торговой точке, их авторитет равен нулю!

Антон Ульрих сглотнул, безуспешно пытаясь отодвинуться от этого ледяного кассирского торнадо.

— У нас в холдинге другие критерии эффективности! — чеканила Маша каждое слово, вбивая их в принцевский лоб. — Мне здесь нужен надежный тыл и красивая витрина, а не истерики в подсобке. Поэтому прямо сейчас мы с тобой подписываем дополнительное соглашение к нашему семейному контракту. Выбирай одно из двух, прямо здесь и сейчас.

Она подняла один палец прямо перед его носом:

— Опция номер один: ты прекращаешь истерить, принимаешь реальность и остаешься моим законным, любимым мужем. Ты получаешь официальный титул Первого принца и князя Российской империи. У тебя будет самый большой оклад жалования в стране, личный дворец, конюшня на двести лошадей, красивый белый конь для парадов и право носить самые большие, самые блестящие орденские ленты, какие мы только найдем в казначействе. Весь Петербург будет кланяться тебе в пояс, а ты будешь стоять справа от моего трона, улыбаться клиентам и резать ленточки. Золотая жизнь премиум-класса!

Маша выдержала паузу, давая супругу осознать все прелести первого варианта, а затем подняла второй палец:

— Опция номер два: если ты еще раз, хотя бы шепотом, заикнешься про свои «династические права», попробуешь влезть в управление кассой или начнешь мутить воду с иностранными послами за спиной дирекции… Я сниму с тебя эти галуны за пять минут. Выпишу тебе командировочное удостоверени е и отправлю на аутсорсинг. В Сибирь. В городок Пелым.

При слове «Пелым» Антон Ульрих судорожно икнул.

— Да-да, Антоша, в тот самый Пелым, — ласково, с убийственной улыбкой подтвердила Маша, похлопывая мужа по щеке. — Будешь там жить в одной деревянной избе с твоим лучшим другом Эрнстом Иоганном Бироном. И будете вы с ним напеременку, в две смены, грести снег лопатами вокруг острога и кормить таёжных комаров своей голубой, благородной кровью! А по вечерам будешь рассказывать Бирону, какой ты великий кузен Фридриха Второго. Ему там как раз скучно, он послушает.

Она отпустила его лацкан, отступила на шаг и скрестила руки на груди:

— Время пошло. Какую вакансию выбираешь? Первый принц империи или сменный дворник в Пелыме?

Генералиссимус российский простоял молча ровно три секунды. Его бурная фантазия, подогретая недавними проводами Бирона и старой московской знати в кандалах, нарисовала ему потрясающе реалистичную картину: пятидесятиградусный мороз, валенки, деревянная лопата и мрачная рожа Бирона, требующего сдать смену по уборке сугробов. Его австрийская и прусская гордость испарилась со скоростью звука.

Антон Ульрих судорожно выдохнул, расправил плечи, но уже без всякой спеси, а с глубоким, искренним пониманием корпоративной субординации.

— Анна… радость моя… — пролепетал он, преданно заглядывая ей в глаза. — Зачем же так радикально? Я же… я же просто хотел уточнить детали! Первый принц и князь империи — это… это звучит исключительно гордо и величественно! Клянусь честью, ни один кузен в Европе не имеет такой прекрасной, мудрой и решительной супруги!

— Вот и чудно. Конфликт исчерпан, претензии сняты, — Маша мгновенно сменила гнев на милость, заботливо одёрнув мужу мундир и поправив сбившийся кружевной галстук. — Ты у меня умница, Антоша. Витрина должна быть идеальной. А теперь иди к графу Лёвенвольде и скажи, чтобы на твой парадный кафтан для коронации нашили еще один ряд бриллиантовых пуговиц из конфискованных бироновских запасов. Ты должен сиять ярче, чем весь прусский двор вместе взятый!

— Бегу, любовь моя! Два ряда пуговиц! — просиял Антон Ульрих и пулей вылетел из кабинета, погремывая шпорами, счастливый от того, что вместо сибирских метелей его ждут бриллианты, парады и почетное, абсолютно безопасное место первого бренда империи.

Маша проводила мужа взглядом, с удовольствием глотнула остывший чай и открыла рабочую тетрадь. Внутренний аудит семьи был успешно завершен. Никаких бунтов со стороны семьи больше не предвиделось — перспектива грести снег с Бироном работала надежнее любых брачных контрактов.

ГЛАВА 34.МОСКВА ВСТРЕЧАЕТ ХОЗЯЙКУ. АУДИТ ТРАНСПОРТНОЙ ЛОГИСТИКИ

Переезд императорского двора из Петербурга в старую столицу на коронационные торжества напоминал не столько торжественный выезд монарха, сколько масштабную переброску регионального склада в условиях полного бездорожья.

Когда бесконечная вереница карет, возков, фургонов с гардеробом, сундуков с посудой и гвардейских эскортов вытянулась на Московский тракт, Маша быстро поняла: главная беда Российской империи XVIII века кроется вовсе не в заговорах знати и не в кознях французских дипломатов. Она крылась в абсолютном, катастрофическом отсутствии нормальной логистики.

Была весна 1742 года. Тающий снег перемешался с глиной, превратив главную государственную магистраль в бесконечное, чавкающее коричневое болото. Огромная императорская карета на лежачих рессорах раскачивалась, как шлюпка в шторм, скрипела, билась осиной о валуны и то и дело увязала по самые ступицы.

В то время как Генералиссимус Антон Ульрих героически превозмогал качку, вцепившись бархатными перчатками в поручни и пытаясь удержать на лице парадную улыбку, Маша сидела с карандашом и рабочей тетрадью на коленях. Она не спала и не жаловалась на тряску. Она вела хронометраж.

Где-то под Вышним Волочком карета издала страшный хруст и окончательно накренилась набок — лопнула ось.

Со всех сторон бросились суетящиеся гайдуки, закричал матом начальник эскорта капитан Вындомский, а местный станционный смотритель, выбежавший навстречу царскому поезду, упал в грязь лицом вниз, заранее прощаясь с жизнью. Прежние императоры за такие задержки велели немедленно пороть станционных смотрителей батогами прямо у обочины.

Маша решительно распахнула дверцу, отстранила перепуганного лакея и сама спрыгнула на раскисшую обочину. Не обращая внимания на то, как грязные брызги летят на подол её дорожного плаща, она обошла карету, профессионально оглядела сломанную ось, затем перевела взгляд на покосившийся деревянный сруб почтовой станции и тощие, изможденные крупы ямских лошадей.

К ней, увязая сапогами в глине, уже спешил вице-канцлер Остерман, закутанный в три шубы поверх своего вечного шарфа.

— Матушка-государыня! — проскрипел старик, в ужасе глядя на грязь на императорских туфлях. — Неизреченная конфузия! Ямщиков велю немедля на конюшне линьками отходить, а станционного смотрителя…

— Отставить пороть смотрителя! Что вы чуть что за линьки хватаетесь, как дикари? — резко оборвала его Маша, доставая из кармана часы и сверяясь с записями в тетради. — Ты на его лошадей посмотри, Андрей Иванович. Они же сена нормального с осени не видели, на одних вениках держатся! А сама станция — сарай сараем, даже горячего чая проезжающим подать не могут.

Маша обвела взглядом унылый, утопающий в весенней распутице пейзаж. В её голове, натренированной на графиках поставок и оптимизации маршрутов в ритейле, уже выстраивалась страшная цифра потерь от такой пропускной способности дорог.

— Средняя скорость движения грузов по главной магистрали страны — меньше десяти верст в сутки! — возмущенно констатировала она, тыча карандашом в сторону разбитого тракта. — Никакой романтики патриархальной старины я тут не вижу. Так, логистика ни к черту, дороги — сплошная яма, трассировку путей и почтовые станции нужно переделывать полностью. Запишем в план реформ.

Она демонстративно сделала жирную пометку в тетради: — По возвращении в Петербург учредим специальную Комиссию по дорожному строительству. Тракт спрямить, гати перестелить, станции перестроить по единому типовому проекту — чтобы на каждой была чистая конюшня, горячее питание и запасные рессоры! Ямщиков перевести на твердый казенный оклад, но за каждую задержку почты спрашивать рублем с губернатора! Нам нужно, чтобы курьер от Невы до Москвы долетал за трое суток, а не тащился две недели, как беременная черепаха!

Когда сломанную ось заменили (причем Маша лично проконтролировала, чтобы кузнец смазал ступицы дегтем, а не пустой водой), императорский поезд двинулся дальше.

Москва встретила хозяйку колокольным звоном сорока сороков, запахом печеного хлеба, навоза, ладана и дыма. Старая столица поразила Машу своим хаосом. После геометрически правильного, четкого, расчерченного по линейке Петербурга, Москва выглядела как гигантский, невероятно разросшийся стихийный рынок из девяностых. Палаты дворян здесь соседствовали с деревянными купеческими лачугами, узкие кривые улочки были завалены мусором, а вокруг Кремля кипела гигантская, неконтролируемая торговля.

Московское боярство, духовенство и именитое купечество встречали новую государыню у Иверских ворот с хлебом-солью и соболиными шкурками на золотых блюдах.

Маша милостиво принимала подношения, улыбалась народам, но её цепкий взгляд уже сканировал городское пространство: «Застройка хаотичная… Пожарная безопасность на нуле — одна искра, и выгорит весь посад… Торговые ряды без санитарного контроля и зонирования. Ничего, вот коронуемся, проведем здесь тотальную инвентаризацию земель и введем единый архитектурный регламент. Москва будет главным распределительным центром нашего холдинга!».

ГЛАВА 35.ВЕНЧАНИЕ НА ЦАРСТВО. ОФИЦИАЛЬНЫЙ ЗАПУСК БРЕНДА «АННА II»

Весна 1742 года выдалась в Москве теплой и солнечной.

В назначенный день коронации древний Успенский собор Московского Кремля сиял золотом вековых икон, мерцал тысячами восковых свечей и был заполнен высшей элитой Российской империи до предела прочности несущих стен. Здесь собрались все: высшее духовенство в парчовых митрах, сенаторы в расшитых кафтанах, иностранные послы, жадно ловящие каждую деталь, и седые гвардейские офицеры, обеспечивающие силовой каркас мероприятия.

В центре собора, на возвышении, стояла Маша.

На ней было великолепное коронационное платье из тяжелой серебряной парчи, подбитое горностаем. Но главное было не в платье. Главное было в том, как она держалась. Кассирша из Люберец, прошедшая огонь дворцовых интриг, стояла с абсолютно прямой спиной и ледяным, спокойным достоинством человека, который берет на себя единоличную ответственность за судьбу огромной страны.

Митрополит Новгородский и Великолуцкий Амвросий торжественным, дрожащим от волнения басом прочитал молитвы, подал скипетр и державу.

Затем наступил кульминационный момент. Вместо того чтобы ждать, пока архиерей возложит венец ей на голову (как это делали слабые монархи), Маша твердой, уверенной рукой сама взяла с бархатной подушки тяжелую, усыпанную бриллиантами и увенчанную рубином Большую императорскую корону — и медленно, ровно опустила её на свою прическу.

— Виват! Виват Императрице и Самодержице Всероссийской Анне Второй! — громогласно взорвались под сводами собора глотки присутствующих.

Ударил большой царь-колокол на Иван-Великом. Ему мгновенно ответили тысячи колоколов по всей Москве, и над старой столицей поплыл мощный, медный, торжественный гул. На Соборной площади ударили залпы артиллерийского салюта. Временное регентство закончилось навсегда. На российский трон официально взошла самостоятельная, законная императрица Анна II.

Рядом с троном, сияя счастливой улыбкой и отражая свет свечей двумя рядами новеньких бриллиантовых пуговиц, стоял Генералиссимус Антон Ульрих. Он держал за руку маленького двухлетнего Ванечку — Иоанна Антоновича, одетого в крошечный, сшитый по форме преображенский мундирчик. Мальчик не плакал, он с любопытством рассматривал блестящие ордена сенаторов. Антон Ульрих всем своим видом демонстрировал идеального, абсолютно лояльного бренд-амбассадора правящей династии: жена — императрица, сын — законный наследник-цесаревич, а сам он — первый принц империи, избавленный от необходимости грести снег в Пелыме.

Когда закончилась официальная церковная часть, Анна II опустилась на трон и знак подала рукой. Наступило время первых кадровых указов и распределения дивидендов.

Вперед вышагнул семидесятилетний гигант Бурхард Христофорович Миних. Старый волкодав шел твердо, чеканя шаг в своих тяжелых ботфортах.

— За беспримерные воинские виктории, за спасение Отечества от смуты и верную службу престолу! — звонко, перекрывая гул собора, провозгласила императрица. — Фельдмаршал Бурхард Христофорович Миних возводится в княжеское достоинство Российской империи! А такоже назначается на высший государственный пост — Канцлером Российской империи и главою Всероссийской коллегии иностранных дел и воинских сил!

Миних рухнул на одно колено. Когда Маша лично возложила на его могучие плечи подбитую соболем княжескую мантию и вручила канцлерский жезл, в глазах старого солдата блеснули скупые слезы.

— Служу Императрице Анне и России до последнего вздоха! — рыкнул новый князь и канцлер, бросая победный, победоносный взгляд в сторону вице-канцлера Остермана. (Остерман, впрочем, не обиделся: он прекрасно понимал, что при этой хозяйке главное — остаться на балансе и не уехать на Урал, а черновую юридическую работу он всё равно будет вести сам, получая свои стабильные бонусы).

В соборе и на Соборной площади бешено ликовала гвардия. Преображенцы и семеновцы бросали в воздух треуголки, качали своих офицеров и орали: «За нашу матушку Анну! За князя Миниха!». Солдатчина знала: при этой государыне каша всегда будет с мясом, жалование выплатят минута в минуту, а вороватых интендантов вздернут на первом же суку.

Но главный сюрприз Анна II приберегла для массового потребителя — для простого народа.

Когда императорская процессия вышла на Красное крыльцо Грановитой палаты, перед Машей открылось людское море. Вся Красная площадь была забита москвичами, пришедшими поглазеть на новую царицу.

Край крыльца вышел глашатай с огромным свитком и начал читать Высочайший Коронационный Манифест. Помимо стандартных слов о милости и праздничных угощениях (на площади уже жарили туши быков и открывали фонтаны с бесплатным пивом и медом), там был пункт, который заставил всю Москву на секунду замереть от шока, а потом взорваться ревом восторга, слышным, казалось, в самом Петербурге.

Императрица Анна II полностью отменяла и прощала народу все недоимки по налогам и податям, накопленные за годы правления Анны Иоанновны и регентства Бирона!

Вечером того же дня, когда в Грановитой палате гремел грандиозный банкет, потрясенный вице-канцлер Остерман подошел к Маше с бокалом шампанского. Его бухгалтеру-сердцу было больно от такой неслыханной щедрости.

— Ваше Императорское Величество… Матушка Анна Леопольдовна! — зашептал он, нервно теребя кружевной манжет. — Воистину царская милость! Но осмелюсь доложить по счетам: мы же одним этим росчерком пера списали с податных сословий почти три миллиона рублей долга! Казна лишилась гигантских сумм!

Маша, с наслаждением потягивая холодное шампанское после тяжелого дня на ногах, снисходительно усмехнулась и поманила старика пальцем к себе.

— Это не убыток, Андрей Иванович. И казна ничего не лишилась, — тихо, но раздельно объяснила она опешившему юристу. — Давай смотреть на вещи как нормальные аудиторы, а не как средневековые скряги. Эти три миллиона недоимок висели в твоих ведомостях еще с тридцатых годов. У крестьян и мещан этих денег всё равно нет — они давно проедены, сгорели или разворованы.

Остерман моргнул, начиная улавливать нить рассуждений.

— Гонять воинские команды по деревням, чтобы выбивать из нищих мужиков последние копейки и продавать их скотину — это крайне убыточная операция, — продолжала Анна II. — Солдаты тратят провиант, озлобляют население, мужики бегут в леса или на Дон, земли пустеют, и в следующем году мы не получаем вообще никаких налогов! Затраты на взыскание превышают сумму реального сбора!

Она победно чокнулась бокалом с бокалом вице-канцлера:

— В современном эффективном менеджменте это называется списание безнадежной дебиторской задолженности как недостачи по истечению срока исковой давности. Мы просто почистили бухгалтерский баланс от бумажного мусора и токсичных активов! Что мы получили взамен? Мы сняли с народа удавку. Крестьянин теперь не побежит в лес, он распашет поле, вырастит хлеб, продаст его на рынке — и заплатит нам чистый, честный налог за текущий год! Плюс — мы получили абсолютно лояльную, благодарную клиентскую базу по всей стране, которая готова молиться за здоровье дирекции! Win-win!

Остерман застыл с открытым ртом. Старый лис дипломатии и финансов смотрел на молодую женщину с мистическим трепетом. Превратить списание безнадежного долга, который всё равно невозможно было взыскать, в грандиозный политический триумф и стимул для роста экономики — такого гениального корпоративного трюка Европа еще не видела.

— Воистину… Всероссийская Императрица! — выдохнул Остерман и склонился в глубочайшем поклоне.

А Маша смотрела в зал Грановитой палаты, где новый канцлер князь Миних громогласно поднимал тост за процветание державы, где счастливо смеялся Антон Ульрих в кругу иностранных послов и где незаметные, одетые в строгие темные ливреи «карликовые Штирлицы» внимательно фиксировали каждое слово гостей.

Бренд «Анна II» был официально зарегистрирован, запущен и признан всем миром. Пробный период закончился. Впереди лежала огромная, непаханая страна, которую генеральному директору предстояло превратить в самую прибыльную, мощную и процветающую империю XVIII века.

Если вдруг в вашем сердце поселится маленькая щедрость-можете наградить автора парой рупий и ваша карма укрепится.:))))

ГЛАВА 36.МАРКЕТИНГОВАЯ СТРАТЕГИЯ ЭКСПОРТА: ПАКЕТНАЯ АКЦИЯ ДЛЯ ЗАЛЕЖАЛОГО ТОВАРА

После триумфальной коронации и шумных московских празднеств императрица Анна II вернулась к своим повседневным обязанностям генерального директора империи. В рабочем кабинете Грановитой палаты шел разбор стратегических задач на третий квартал 1742 года.

Одним из самых срочных пунктов в повестке значился «проект Елизавета» — обещанный, выгодный и безопасный экспорт дочери Петра Великого на европейский брачный рынок.

Маша сидела за столом, перед которым высилась стопка дипломатических донесений и генеалогических росписей немецких, саксонских и датских владетельных домов. Напротив, привычно закутавшись в свой теплый шарф, сидел главный юрисконсульт и министр иностранных дел, граф Андрей Иванович Остерман.

— Ну что, Андрей Иванович, давай проведем аудит нашего главного экспортного лота, — Маша постучала карандашом по портрету Елизаветы Петровны. — Сестрица в Зимнем дворце сидит, наряды шьет, ведет себя смирно и каждый день через «карликовых Штирлицев» передает вопросы, когда уже мы отправим её герцогиней в Европу. Что у нас по спросу на внешних рынках? Кто из европейских принцев готов забрать наш актив?

Остерман замялся, нервно пожевал сухие губы и отвел глазки. В дипломатии он был гением, но прямо сказать государыне о суровой рыночной реальности XVIII века побаивался.

— Всемилостивейшая государыня… — осторожно начал старый лис, подбирая самые обтекаемые формулировки. — Товар… сиречь цесаревна Елизавета Петровна — собой зело хороша. Лицом бела, в танцах легка, характер веселый, кровь отцовская, императорская. Но… есть одно критическое обстоятельство по паспорту изделия.

— Не томи, Остерман. Что не так с паспортом? — прищурилась Маша.

— Возраст-с, Ваше Величество! — выпалил граф и втянул голову в плечи. — Елизавете Петровне тридцать три года! По династическим меркам Европы — товар залежалый, почти просрочка! В такие лета принцесс уж бабками нянчить садят, а у нас она всё в невестах ходит!

Остерман горестно развел руками: — Никакой гарантии репродуктивности! Сможет ли она в тридцать три года родить наследника чужому герцогству — вилами на воде писано. А для европейских владетелей рождение законного сына — главный смысл брака! Без гарантии наследников ни один солидный дом — ни прусский, ни датский — на такую сделку не пойдет. Боятся они просроченного товара, матушка!

Маша откинулась на спинку кресла и снисходительно посмотрела на своего министра.

В торговых сетях Люберец проблема «залежалого товара» и продуктов, подходящих к концу срока годности, решалась каждый день. Любой стажер знал: если у тебя на полке лежит дорогой, красивый, но уже рискующий испортиться торт, ты не ждешь, пока он покроется плесенью, и не списываешь его в убыток. Ты включаешь грамотный маркетинг.

— Андрей Иванович, в современной торговле нет понятия «просроченный товар», — ледяным, наставительным тоном произнесла Анна II. — Есть понятие «слабо проработанная рекламная кампания» и «отсутствие правильного позиционирования на рынке».

— Как сие понимать-с? — заморгал Остерман.

— Очень просто! Если товар имеет недостаток в виде возраста, мы должны перекрыть этот минус гигантским, невероятным плюсом! — Маша подалась вперед, и в её глазах зажегся азарт лучшего продавца Подмосковья. — Как мы продаем торт, у которого завтра истекает срок годности? Мы вешаем на него желтый ценник, делаем скидку и приматываем скотчем в подарок коробку дорогого чая! Это называется пакетная акция «1+1»!

Остерман затаил дыхание, чувствуя, как императрица снова готовит какой-то грандиозный финансово-дипломатический кульбит.

— К просрочке надо чего-то добавить, Андрей Иванович! Да такого, чтобы у нищих европейских принцев от жадности слюни потекли и они забыли, сколько невесте лет — тридцать три или все пятьдесят! — чеканила Маша. — Давай посмотрим на карту Священной Римской империи. Что там делается?

— Разорение там делается, матушка, — со знанием дела ответил дипломат. — Герцогств и княжеств в Германии — сотни три. Названия пышные — всякие Саксен-Кобург-Заальфельды, Гольштейн-Готторпы, Ангальт-Цербсты да Гогенцоллерн-Зигмарингены. А на деле — бедность горькая! У половины этих герцогов вся страна — две деревни, три пивоварни и один старый замок, где крыша течет. Сидят в долгах по уши у франкфуртских ростовщиков, штаны штопают, а гонора — на миллион!

— Вот! Идеальная целевая аудитория! — щелкнула пальцами Маша. — Бедные, гордые и жадные! Берем чистый лист, пишем маркетинговый пакет предложений по акции «Герцогиня-Премиум с бонусом». Записывай условия тендера!

Остерман судорожно схватил перо и придвинул к себе пергамент.

— Бонус номер один: Стартовый капитал! — диктовала Маша. — Мы даем за Елизаветой Петровной приданое в пятьсот тысяч рублей золотым чеканом! Наличными! Сразу при подписании брачного контракта! Для любого немецкого князька, у которого годовой бюджет страны равен тридцати тысячам, эти полмиллиона — фантастическое богатство! Он на эти деньги все свои долги закроет, замок перестроит и еще двадцать лет сможет шампанское пить!

Перо Остермана буквально летало по бумаге. Старик уже сам начинал улыбаться: за полмиллиона золотом немецкие принцы были готовы жениться хоть на восьмидесятилетней вдове.

— Бонус номер два: Пожизненное сервисное обслуживание! — продолжала императрица. — Чтобы принц не боялся, что Елизавета со своей любовью к балам и парижским платьям разорит его крошечный бюджет, мы прописываем в договоре: Российская империя берет полное содержание гардероба и двора герцогини на свой счет! Мы выплачиваем Елизавете ежегодную персональную пенсию в пятьдесят тысяч рублей из нашей казны. Но! С одним строго прописанным пунктом по гарантии: пенсия выплачивается только при условии постоянного проживания невесты в Европе и полного отсутствия какой-либо переписки с российскими гвардейскими офицерами! Написала письмо в Преображенский полк — транш сгорает!

— Гениально-с! Золотой поводок с автоблокировкой! — восхищенно проскрипел вице-канцлер. — Ни один герцог сам ей бумаги и чернил не даст, дабы такую пенсию не потерять!

— Бонус номер три: Коммерческие преференции! — Маша вошла во вкус. — Муж Елизаветы получает статус «Эксклюзивного поставщика Ея Императорского Величества»! Чем там его княжество торгует? Сукном? Пивом? Фарфором? Мы даем ему квоту на беспошлинный ввоз его товаров в Санкт-Петербург и Ригу! У него экономика княжества взлетит в десять раз за первый же год!

— И последнее, Бонус номер четыре: Имиджевый пакет! — резюмировала генеральный директор. — В день свадьбы жених получает от меня высший орден Святого Андрея Первозванного, звание почетного шефа какого-нибудь нашего драгунского полка и генеральский оклад жалования! Всё! Набор укомплектован!

Маша откинулась в кресле, скрестила руки и победно посмотрела на Остермана: — Ну как, Андрей Иванович? Что теперь скажешь про нашу «просрочку»? Как выглядеть будет этот лот на европейском рынке?

Остерман отложил перо, поднял пергамент с записанными условиями и его старое, морщинистое лицо расплылось в широчайшей, плотоядной улыбке опытного маклера.

— Ваше Императорское Величество… Матушка Анна II! — выдохнул он. — Да с таким бонусным пакетом это не товар просроченный! Это чистый бриллиант, завернутый в банковский чек! Когда я пошлю сей меморандум нашим послам в Германии, там не просто интерес будет. Там начнется светопреставление! Нищие немецкие принцы передерутся на дуэлях, бросят своих молодых невест и встанут в очередь на кастинг прямо у ворот нашего посольства во Франкфурте!

— Вот и чудно! — рассмеялась Маша. — Значит, запускаем процедуру открытого тендера! Объявляй официальный кастинг среди протестантских германских домов! Пусть шлют в Коллегию иностранных дел резюме кандидатов: парадные портреты, медицинские справки от лейб-медиков (чтобы без дурной наследственности и подагры!) и подробные выписки из банковских счетов их княжеств.

Она встала и подошла к окну Грановитой палаты, откуда открывался вид на залитый солнцем Кремль: — Мы выберем для сестрицы самого смирного, самого красивого и самого хозяйственного принца из какой-нибудь тихой, уютной глухомани вроде Саксонии или Гессена. Лиза получит своего красавца-герцога, титул, балы и европейскую свободу без всякого риска для головы. А наш холдинг окончательно избавится от внутреннего политического риска, приобретя взамен ручного, лояльного торгового партнера в самом центре Европы! Отправляй курьеров, Андрей Иванович! Пусть принцы занимают очередь в кассу!

ГЛАВА 37.РЕДЕВЕЛОПМЕНТ НЕДВИЖИМОСТИ И КОНЦЕПЦИЯ «БУТИК-ОТЕЛЯ» В ПЕТЕРГОФЕ

После успешного завершения московского коронационного турне и запуска «пакетной акции» по экспорту цесаревны Елизаветы на германский брачный рынок, императрица Анна II вернулась в Санкт-Петербург. Здесь её ждал грандиозный хозяйственный вопрос, который в Люберцах назвали бы простым и понятным словом: редевелопмент устаревшего фонда коммерческой недвижимости.

Императорские резиденции столицы находились в плачевном состоянии. Старый Летний дворец на берегу Невы, построенный ещё из дерева, откровенно обветшал: полы скрипели, крыша после осенних штормов текла, а в подполье, несмотря на все усилия службы АХО, устойчиво пахло сыростью и плесенью.

В кабинете государыни перед большим чертежным столом стоял обер-гофмаршал Лёвенвольде на пару с молодым, но уже невероятно амбициозным придворным архитектором Варфоломеем Растрелли. Итальянец, размахивая руками с экспрессией заправского промоутера, демонстрировал Маше грандиозный, скрупулезно вычерченный проект нового дворцового комплекса.

— Белльиссимо! Маэстозо! — заливался Растрелли, тыча указкой в бесконечные анфилады залов на ватмане. — Ваше Императорское Величество! Мы снесём эти деревянные халупы и выстроим на берегах Невы истинный Новый Версаль! Пятьсот покоев! Триумфальные лестницы! Огромные крылья, дабы вместить весь ваш блестящий двор, всех князей, графов, фрейлин и их многочисленную прислугу! Весь мир содрогнётся от зависти к этой грандиозной гостинице императорского величия!

Маша внимательно, с холодным прищуром опытного инвестора изучила чертеж. Затем она перевела взгляд на итоговую смету строительства и ежегодного обслуживания этого гиганта, которую скромно подложил сбоку вице-канцлер Остерман. От цифр с шестью нулями у любого нормального главбуха случился бы инфаркт.

В торговых сетях Маша не раз видела, как разорялись конкуренты, строившие огромные, пафосные гипермаркеты из стекла и бетона в неудачных локациях, где плата за отопление, свет и уборку гигантских площадей сжирала всю операционную прибыль.

Она взяла в руки красный карандаш и с наслаждением перечеркнула проект «Нового Версаля» из угла в угол крест-накрест.

— Ваше Величество?! — в ужасе схватился за сердце чувствительный Растрелли. — Вы отвергаете шедевр?!

— Я отвергаю финансовое безумие, Варфоломей, — спокойно отрезала Анна II, откладывая карандаш. — Снести старый, обветшалый Летний дворец — это решение правильное. Этот деревянный сарай только портит нам витринный вид на Неву. Но строить здесь монстра на пятьсот комнат я не позволю.

Маша встала, оперлась кулаками о стол и обвела взглядом своих министров и зодчего: — Слушайте сюда утверждённую концепцию развития загородной недвижимости. Версаль мне тут строить не нужно. Французский король Луи построил гигантский общаг, сэгнал туда всю свою знать, кормит их за счёт бюджета, поит бесплатным шампанским и оплачивает отопление тысяч комнат. Это убыточная бизнес-модель! Нам такой бесплатный санаторий для элиты не нужен!

Она ткнула пальцем в карту пригородов столицы, в район Петергофа: — Новый летний комплекс мы будем строить в Петергофе. И концепция у него будет другая: эксклюзивный загородный бутик-отель премиум-класса.

— Бутик… чего-с? — непонимающе заморгал Остерман.

— Премиум-класс, Андрей Иванович! — чеканила Маша. — Записывай техзадание для архитектурного бюро! Пусть всё будет дорого-богато! Не жалейте золотой лепнины, зеркальных галерей, наборного паркета, саксонского фарфора и мраморных статуй! А главное — фонтаны! Много фонтанов, каскадов и водометов, чтобы брызги на солнце сверкали и европейские послы от нашей роскоши челюсти на паркет роняли! Витрина бренда «Анна II» должна выглядеть на миллиард!

Маша выдержала паузу и подняла указательный палец: — Но! Весь этот роскошный дворец строится исключительно для меня, для цесаревича Ванечки, для моего мужа Антона и для самого ближайшего совета директоров! Всё! Никаких гостевых крыльев на триста персон! Никаких бесплатных апартаментов для многочисленных придворных дармоедов! И не для сотен шалопаев из княжеских фамилий, которые привыкли столоваться за казённый счёт и портить гобелены!

Растрелли озадаченно почесал в затылке под париком: — Но, матушка-императрица… А где же во время летних приёмов и празднеств будут жить господа сенаторы, генералы, князья и иностранные министры? Неужто в палатках на берегу залива?

Маша весело по-кассирски улыбнулась. Вот он — момент истинной оптимизации расходов и привлечения частных инвестиций в инфраструктуру региона!

— А вот для этого, Варфоломей, мы включаем программу принудительного частного девелопмента! — объявила она. — Остерман, готовь высочайший указ! Всю землю вокруг Петергофской резиденции на пять вёрст в обе стороны размежевать на ровные, красивые участки. И продать… нет, вменить в обязанность купить нашим высшим вельможам, сенаторам и богатым купцам!

— Вменить в обязанность? — глазки Остермана восхищённо сверкнули.

— Именно! Хочешь быть ближе к дирекции, хочешь гулять на императорских балах в Петергофе и делать карьеру? Покупай участок земли возле резиденции! Пускай сами себе дачи строют рядом! По единому архитектурному регламенту, из кирпича и камня, с красивыми садами и оградами! И исключительно за свой собственный счёт!

Маша весело подмигнула вице-канцлеру: — У них после наших налоговых амнистий и торговых послаблений кубышки полные. Небось не обеднеют! Что мы получаем на выходе? Казна не тратит ни копейки на строительство и содержание гостевых корпусов. Вокруг нашего компактного, роскошного Петергофа за частные деньги вырастает великолепный, элитный пригород с дорогами и парками. А господа вельможи, вбухав свои миллионы в собственные дачи, будут сидеть там тихо, беречь своё имущество и пылинки с нашей администрации сдувать! Это называется государственно-частное партнёрство!

Растрелли от восторга захлопал в ладоши, забыв про отклоненный Версаль. Проект строительства шикарного, усыпанного золотом и фонтанами, но компактного Петергофа сулил ему славу и отличные гононары без вечной головной боли о том, где разместить тысячу пьяных гвардейцев и придворных лакеев.

ГЛАВА 38.ОПТИМИЗАЦИЯ НЕПРОФИЛЬНЫХ АКТИВОВ: ЗАЧЕМ НАМ СГНИВШИЙ ФЛОТ?

Не успели высохнуть чернила на указе о строительстве Петергофских дач, как императрице пришлось заняться аудитом ещё одного гигантского наследия эпохи Петра Великого — Военно-морского флота.

На совместное заседание в Грановитую палату прибыли генерал-адмирал граф Андрей Остерман (главбух империи традиционно курировал и морские закупки) и командующий сухопутными силами, канцлер князь Миних. Остерман положил перед Машей толстенную инвентарную ведомость состояния Балтийского и Архангельского флотов, составленную инспекторами Адмиралтейства.

Маша открыла документ, начала водить пальцем по строчкам цифр, и её лицо с каждой секундой становилось всё более хмурым. На странице пестрели пометки: «Линейный корабль „Святой Александр“ — корпус сгнил на 70 %, течёт в доке», «Фрегат „Кронштадт“ — шпангоуты поражены грибком, требует полной переборки», «Галлеры балтийские — 40 единиц пришли в негодность от балтийской воды».

В торговом бизнесе Люберец действовало железное правило: если у тебя на балансе висит старый, ржавый грузовик, который больше времени проводит в автосервисе, жрёт дорогой бензин и требует постоянной замены запчастей, превышая стоимость новой машины — такой автопарк немедленно списывают в утиль или переходят на наёмный транспорт.

— Андрей Иванович… Бурхард Христофорович… — Маша подняла тяжелый взгляд на своих министров. — Вы мне можете объяснить, с финансовой и военной точки зрения, что это за чёрная дыра в нашем бюджете?

— Сие есть государев Военно-морской флот, матушка-императрица, — печально констатировал Остерман, кутаясь в шарф. — Творение рук покойного Петра Алексеевича. На строительство и содержание оного Адмиралтейство ежегодно требует до полутора миллионов рублей! А дерево у нас в Балтике сырое, вода пресная, гнилостная… Корабли, из сырого дуба рубленные, через пять-семь лет стояния в Кронштадте превращаются в труху и требуют капитального ремонта, коий стоит дороже новой постройки!

Князь Миних, как убеждённый сухопутный генерал, сочувственно зарычал басом: — Истинная правда, сударыня! Стоят эти деревянные корыта у причалов, гниют без дела, тысячу пушек на себе без пользы держат, а матросы на берегу водку пьют да от цинги мрут! А шведа мы в последнюю кампанию на суше разбили, пехотным штыком да артиллерией!

Маша отложила инвентарную ведомость и сложила руки на столе. Пришло время принять ещё одно непопулярное, но абсолютно необходимое стратегическое решение.

— Господа члены совета директоров, — произнесла она ледяным, спокойным тоном. — В бизнесе это называется избавление от убыточных непрофильных активов. Давайте мыслить трезво, без ложной романтики. Россия — сухопутная держава. Наша сила, наша основная ресурсная база и наша главная зона ответственности — это необъятный континент от Польши до Тихого океана.

Она встала и подошла к большой карте мира, висящей на стене кабинета: — Зачем нам сейчас тягаться в открытом океане с владычицей морей — Англией, или с французами и голландцами? У них там глобальные торговые империи, колонии в Америке и Индии, им океанский флот жизненно необходим для бизнеса. А нам зачем держать тридцать гниющих линейных монстров в луже Балтийского моря? Чтобы раз в десять лет показать их шведу и снова ставить на ремонт? Это экономический бред!

— И каково же будет высочайшее решение? — затаил дыхание Остерман.

— Флот сгнил? Пустить на дрова! — припечатала Анна II. — Оглашается приказ по Адмиралтейству! Провести тотальную инвентаризацию всех судов в Кронштадте, Ревеле и Архангельске. Всё, что сгнило больше чем на треть — немедленно списать с баланса! Разобрать! Годную древесину пустить на строительство тех самых дач в Петергофе и на отопление казарм, негодную — раздать населению на дрова!

Миних от восторга аж крякнул, ударив кулаком по ладони: — Вот это по-хозяйски! А пушки? Куда ж тысячу отличных медных и чугунных корабельных стволов девать прикажешь, матушка? Неужто в переплавку?

— Ни в коем случае! Пушки — это наш главный капитал! — Маша повернулась к фельдмаршалу, и в её глазах зажёгся стратегический огонь. — Мы меняем саму концепцию обороны наших морских границ! Вместо того чтобы строить дорогие, гниющие плавучие крепости, мы строим бастионы с пушками!

Она подошла к карте Балтийского побережья и начала решительно тыкать пальцем в ключевые точки: — Кронштадт, Выборг, Ревель, Рига, Архангельск! Везде мы возводим мощные, современные каменные и земляные форты и береговые батареи! Снимаем пушки со списанных кораблей и ставим их на эти бастионы! Камень, земля и чугунные стволы не сгниют от сырости! Они будут стоять сто лет! Ни один вражеский флот — ни шведский, ни британский — не сможет подойти к нашим портам, потому что мы расстреляем их корыта с берега прямой наводкой из тяжёлых крепостных орудий! Это надёжно, это несокрушимо и это в десять раз дешевле в обслуживании!

Остерман судорожно записывал концепцию береговой обороны. По сметным расчётам, отказ от постоянного обновления океанского линейного флота в пользу стационарных фортов экономил государству до миллиона рублей серебром ежегодно — колоссальные деньги, которые можно было пустить на развитие дорог, мануфактур и перевооружение сухопутной армии Миниха.

— А как же торговля-с? — уточнил дотошный главбух. — Как же охрана купеческих караванов от пиратов и каперов? Всё ж таки лёгкие корабли для патруля нужны…

— Нужны, — согласилась Маша. — Оставим на Балтике десяток быстрых фрегатов, галеры для мелководья и таможенные катера. Этого для локальной полиции хватит за глаза. А если нам вдруг понадобятся серьёзные боевые корабли для какой-нибудь конкретной разовой операции… То корабли купим у англичан. Или арендуем!

Маша хитро подмигнула своему министру иностранных дел: — Подумай, Андрей Иванович, какой это великолепный дипломатический ход! Что больше всего беспокоит в Лондоне британский парламент и короля Горга? Рост чужих военно-морских флотов! А мы официально заявляем: «Россия отказывается от конкуренции на океанах! Мы сухопутная империя!». Лондон будет в восторге! Мы снимем любое напряжение с Англией, заключим с ними самый выгодный торговый договор, а в качестве приятного бонуса скажем: «Если нам понадобятся корабли, мы будем заказывать их на ваших английских верфях!». Нам их много не надобно, но англичане получат прибыль и станут нашими лучшими лоббистами в Европе! Win-win!

Миних и Остерман переглянулись. В комнате стояла тишина, нарушаемая только скрипом пера подьячего, записывавшего тезисы реформы.

Кассирша из Люберец в очередной раз переиграла всю европейскую политику. Вместо убыточных понтов и гниющих деревянных амбиций, она строила вокруг России каменный, непреодолимый артиллерийский щит, экономила миллионы в бюджет, превращала главного мирового гегемона (Англию) из потенциального врага в заинтересованного партнёра, а за счёт освободившихся средств готовилась превратить свои загородные резиденции и сухопутные войска в абсолютный шедевр эффективности.

ГЛАВА 39.ИНВЕСТИЦИОННЫЙ ПРОЕКТ «ЮЖНЫЙ ФИЛИАЛ» И ЛИКВИДАЦИЯ КРЫМСКОЙ ОПГ

Реформа флота и оптимизация расходов Адмиралтейства высвободили в государственном бюджете такие колоссальные средства, что вице-канцлер Остерман впервые за долгие годы перестал пить валерьянку по ночам. Но в розничной торговле Люберец действовало непреложное правило: деньги не должны лежать мёртвым грузом в сейфе. Излишек оборотных средств обязан немедленно инвестироваться в расширение торговой сети и захват новых перспективных рынков.

Осенью 1742 года в Большой зале Зимнего дворца состоялось закрытое стратегическое совещание совета директоров. За длинным столом, покрытым зеленым сукном, сидели высшие чины империи — сенаторы в напудренных париках, сияющий свежими бриллиантами бренд-амбассадор Антон Ульрих, главбух Остерман и, разумеется, главный силовой аргумент дирекции — канцлер князь Миних в парадном мундире.

Перед императрицей Анной II лежала огромная, развернутая карта Южной России, Дикого поля и Крымского полуострова.

Маша долго и внимательно изучала эти огромные, пустующие пространства, водя карандашом по изгибам Днепра и Северского Донца. Для нормального хозяйственника эта картина выглядела как полный абсурд: миллионы десятин плодороднейшей суммы-чернозема стояли заброшенными, зарастали бурьяном и не приносили государству ни копейки налогов.

— Господа сенаторы, — нарушила тишину Маша, откладывая карандаш и поднимая на вельмож свой фирменный, ледяной кассирский взгляд. — Давайте проведем аудит южных границ нашего предприятия. Что мы имеем на юге?

Остерман привычно поправил шерстяной шарф:

— Имеем непрестанное разорение, матушка-государыня! Крымское ханство сиречь гнездо разбойничье. Налоги не платят, договоров не блюдут, а каждую весну и осень летучими отрядами на наши украйны набегают. Скот угоняют, деревни жгут, а люду православного тысячи в полон берут и на невольничьих рынках в Кафу да Стамбул продают! Из-за сей вечной угрозы Дикое поле заселять никто не решается, земли пустуют, а мы ежегодно миллионы рублей тратим на содержание Украинской ландмилиции и укрепление засечных черт!

— Вот именно! — резюмировала Маша, прихлопнув ладонью по Крыму на карте. — С точки зрения эффективного бизнеса, Крымское ханство — это не государство. Это неконтролируемая, агрессивная ОПГ — организованная преступная группировка, которая крышует южный трафик, занимается рэкетом, похищением людей и мешает нам открыть в регионе сеть рентабельных агропромышленных комплексов.

Сенаторы переглянулись. Слова «агропромышленный комплекс» и «рэкет» были им в новинку, но общий смысл послания угадывался безошибочно: дирекция решила зачистить южный рынок.

— Бурхард Христофорович, — повернулась Маша к Миниху. Старый волкодав мгновенно подобрался, учуяв запах пороха и большой драки. — Ты у нас в тридцать шестом и тридцать седьмом годах уже ходил в Крым, Перекоп штурмовал, Бахчисарай жег. Почему работу до конца не доделал? Почему ОПГ не ликвидировал?

Миних виновато развел могучими руками, звякнув шпорами:

— Так ведь логистика, сударыня! Да прежняя дирекция в лице Бирона и покойной государыни! Мы тогда степью шли, провиант и воду на волах везли, солдатушки от жары да холеры падали. А как до Крыма дошли и хана разбили — из Петербурга приказ пришел: «Мир подписывать, армии назад отходить!». Мол, денег в казне нет дальнейшую кампанию вести, да и австрийцы, союзнички наши, тогда перед турками струсили и сепаратный мир заключили. Вот и пришлось уйти, оставив татарам их гнездо!

— В нашей компании полумеры и незаконченные проекты исключены, — отрезала Анна II. — Если мы списали убыточный флот на Балтике, значит, у нас есть свободный миллион рублей и сотни пушек. Оглашается решение совета директоров! Мы запускаем инвестиционный проект «Южный филиал». Бурхард, я посылаю тебя за новой, окончательной победой. Твоя задача — добить Крымское ханство раз и навсегда!

Миних вскочил с кресла, его глаза горели молодым, свирепым огнем:

— Благодарствуй, матушка-императрица! Да с нашей новой артиллерией, да с сытой, одетой гвардией — я этот Перекоп по кирпичику разнесу! Ни один татарский мурза не уйдет!

— Только давай без бессмысленной резни и сожжения городов, Бурхард. Нам там не выжженная земля нужна, а работающая экономика, — строго предупредила Маша. — Записывайте план послевоенной реорганизации региона! Пункт первый: все гигантские, плодородные земли Дикого поля отдать дворянству и мужикам!

Она обвела взглядом затаивших дыхание сенаторов:

— Проведем генеральное межевание! Каждому дворянину, который отличится в кампании или вложит свой капитал в развитие юга — нарежем по тысяче десятин отличного чернозема! А крестьянам-переселенцам из центральных, истощенных губерний дадим полную налоговую льготу на десять лет и подъемные из казны! Пусть пашут землю, сеют пшеницу, строят станицы и ставят мельницы. Мы превратим Дикое поле в главную житницу Европы! Мы будем продавать хлеб за золото по всему миру!

— А что же с татарами крымскими делать прикажете, Ваше Величество? — осторожно поинтересовался сенатор князь Трубецкой. — В Турцию их выселить или в Сибирь, к Бирону?

— Ни в коем случае! Что вы всё чуть что ценные человеческие ресурсы разбазариваете? — возмутилась Маша, глядя на сенаторов как на клинических идиотов. — Кто в Сибири будет виноград растить? Бирон? У них другая квалификация — они там снег убирают.

Маша встала и безапелляционно сформулировала новую национальную политику на юге:

— Всю эту кочевую шпану татарскую — посадить на землю! Хватит им на лошадях по степи скакать, арканами махать да людей продавать! Время дикого кочевничества закончилось.

Она начала рубить воздух ребром ладони, перечисляя меры принудительной трудовой адаптации:

— Первое: провести полную демилитаризацию и конфискацию транспортных средств! Лошадок отобрать! Всех боевых и верховых коней изъять в фонд русской кавалерии и на сельскохозяйственные нужды переселенцев! Оставить им только волов для пахоты и ослов для телег! Без лошади кочевник уже не разбойник, а обычный пешеход.

— Второе: перевести всё местное население на оседлый, созидательный труд! В Крыму великолепный климат, солнце, горы! Пусть виноград растят! Мы засадим все южные склоны лозой, построим винодельни и заменим дорогой французский импорт собственным, крымским вином! А кто работать на виноградниках не захочет или попробует бунтовать — тех на исправительно-трудовые работы! Да пусть камень рубят в крымских каменоломнях! Нам для строительства новых портов, крепостей нужно огромное количество белого инкерманского камня и мрамора! Вот пусть кайлом и машут, отрабатывают века набегов на наши земли!

В зале повисла тишина. Сенаторы переваривали грандиозность замысла. Превратить вечного, страшного врага, веками терзавшего Россию, в мирных виноградарей и поставщиков строительного камня для императорских строек — такая оптимизация регионального конфликта поражала воображение.

Маша подошла к окну. В её голове, уставшей от петербургских болот, вечных дождей и московской весенней грязи, вдруг всплыло яркое воспоминание из прежней, люберецкой жизни. Она вспомнила свой единственный, счастливый двухнедельный отпуск на море в августе две тысячи двенадцатого года: горячее солнце, галечный пляж, крик чаек, запах кипарисов и чебуреков, и ласковые волны Черного моря.

Ее лицо вдруг смягчилось, глаза подернулись мечтательной поволокой, и она произнесла с совершенно нецарской, простой и искренней интонацией:

— Дачу хочу в Ялте… — мечтательно сказала Анна. — Чтобы море рядом, горы, кипарисы… Выйдешь утром на балкон с чашкой кофе — а внизу корабли наши стоят, солнце светит, и тепло… Никаких тебе болот, никакой сырости… Настоящий императорский курорт построим! Не хуже, чем у итальяшек или французов на их Ривьере!

Сенаторы в переглянулись, уловив слово «дача». После того как им вменили в обязанность строиться за свой счет в Петергофе, перспектива приобретения недвижимости где-то на далеком, еще не завоеванном южном берегу показалась им очередным обременительным налогом на роскошь. Некоторые старики в париках кисленько сморщились и сочувственно вздохнули.

Маша мгновенно вынырнула из своих курортных мечтаний. Её взгляд снова стал острым, как скальпель, и она обвела приунывший совет директоров насмешливым, торжествующим взором.

— Что скисли, акционеры? — весело прищурилась она и, облокотившись на спинку своего тронного кресла, фыркнула на сенаторов: — Не бойтесь, не обижу! И вам тоже достанется на халяву, упыри!

Сенаторы судорожно вытянули шеи, заискивающе улыбаясь.

— Как только Миних зачистит территорию и мы проведем межевание, я лично каждому из вас нарежу по куску земли на Южном берегу Крыма! — пообещала императрица. — Будете туда на лето свои старые кости греть ездить! Построите себе белые виллы, разведете сады, будете пить местное вино и смотреть на море! Но учтите: кто свой участок запустит или налоги с южных имений задержит — поедет в Пелым на смену к Бирону, снег убирать! Всё понятно?

— Всеподданнейше благодарим! Вовек твоей милости не забудем, матушка-государыня! — хором заголосили вельможи, мгновенно сообразив, что бесплатная земля на теплом южном курорте — это потрясающий супер-бонус к их государственным окладам.

— Вот и чудно! — Маша хлопнула ладонью по столу, закрывая совещание. — Бурхард Христофорович, принимай командование Южной группировкой войск. Остерман, готовь дипломатическую ноту для турецкого султана: мол, Россия проводит санацию своих южных границ, просьба не вмешиваться во внутренние хозяйственные споры. А я пойду к архитектору Растрелли — пусть начинает чертить проект моего летнего домика в Ялте. С большими балконами и видом на море! За работу, товарищи акционеры! Империя выходит на черноморское побережье!

ГЛАВА 40.КАДРОВЫЙ ГОЛОД В ЦЕНТРАЛЬНОМ ОФИСЕ И РЕАБИЛИТАЦИЯ ЦЕННОГО СПЕЦИАЛИСТА

Кронштадтские бастионы строились, южная группировка войск под командованием канцлера Миниха бодро маршировала к Перекопу выбивать крымскую ОПГ из седла, а вот в центральном офисе Российской империи — Зимнем дворце — случился острый кадровый кризис.

Вице-канцлер и главный юрисконсульт холдинга граф Андрей Иванович Остерман окончательно занемог. Старого интригана свалил жесточайший приступ подагры, усугубленный нервным истощением после грандиозной налоговой амнистии и списания флота. Он лежал в своих палатах, обложившись припарками, пил горькие травы и был физически не способен вести сложнейшую дипломатическую переписку с европейскими дворами, где как раз разгорался ажиотаж вокруг «пакетной акции» на руку Елизаветы Петровны.

В отсутствии Миниха и болезни Остермана генеральному директору пришлось тащить всю бумажную рутину на собственных плечах.

Именно в этот момент напряженного графика в личный кабинет Анны II ввалился бренд-амбассадор Антон Ульрих. Он сиял двумя рядами бриллиантовых пуговиц, звенел шпорами и гневно размахивал какой-то бумагой.

— Анна! Свет мой! Я требую справедливости и защиты безопасности нашего дома! — с порога заглаголал супруг, принимая воинственную позу. — Пока князь Миних льет кровь на юге, а старик Остерман кряхтит в постели, мы забыли про опаснейшего змея, который до сих пор отсиживается в Шлиссельбургской крепости!

— Антоша, я сейчас свожу баланс по закупке камня. Какого еще змея? У нас все заговорщики либо на Урале, либо в Пелыме снег гребут, — поморщилась Маша, не отрываясь от ведомости.

— Я говорю про Алексея Бестужева-Рюмина! — торжествующе объявил принц. — Про самого верного, самого хитрого и опасного пса Бирона! Этот человек годами был правой рукой курляндского упыря, ведал всеми тайными делами кабинета! Его схватили вместе с Бироном и бросили в Шлиссельбург, но приговора по нему до сих пор нет! Я требую немедленно подписать указ о его казни! На плаху его, или на дыбу, дабы вырвать всю крамолу с корнем!

Маша медленно отложила карандаш и посмотрела на мужа с тем особенным, тяжелым выражением, с каким в Люберцах смотрели на охранника, предлагавшего уволить лучшего программиста склада только за то, что тот раньше работал в конкурирующей фирме.

— Антоша, — вкрадчиво спросила государыня. — Ты зачем снова лезешь в кадровую политику компании? Мы же вроде договорились: ты режешь ленточки и улыбаешься на балах, я руковожу бизнесом.

— Но он же предатель! Он служил Бирону! — возмутился Антон Ульрих.

— Он служил генеральному директору, который на тот момент официально возглавлял предприятие и платил ему зарплату, — отрезала Маша. — В современном менеджменте это называется корпоративной этикой и исполнением должностных обязанностей. Бестужев-Рюмин двадцать лет дипломатию вел, в Копенгагене, Варшаве и Гамбурге сидел, знает всю европейскую кухню от и до. А у нас сейчас в юридическом и внешнеполитическом отделе — дыра! Остерман с подагрой слёг, работать некому!

— Ты… ты хочешь простить бироновского прихвостня?! — опешил принц.

— Я хочу провести собеседование и оценить профессиональные компетенции сотрудника, находящегося в вынужденном простое, — Маша хлопнула ладонью по столу. — Вындомский!

В дверях немедленно вырос дежурный капитан Преображенского полка.

— Немедленно послать эстафету в Шлиссельбургскую крепость! Арестанта Бестужева-Рюмина доставить в Зимний дворец. В кандалах, но живым, чистым и трезвым. А ты, Антоша, иди на плац. Там как раз новую форму для драгун привезли — проверь качество сукна и пуговиц. Это как раз твой уровень ответственности.

ГЛАВА 41.СОБЕСЕДОВАНИЕ С ТЕРТЫМ КАЛАЧОМ И НАЗНАЧЕНИЕ ВИЦЕ-КАНЦЛЕРА

Поздним вечером того же дня в кабинет государыни ввели человека, чье имя еще полгода назад заставляло трепетать иностранных послов и российских вельмож.

Алексей Петрович Бестужев-Рюмин провел в каменном мешке Шлиссельбургской крепости несколько месяцев. Он осунулся, побледнел от тюремной сырости, его богатый кафтан висел на нем как мешок, но в глазах сорокавосьмилетнего дипломата не было ни паники, ни обреченности старика Бирона. Это был цепкий, холодный, невероятно острый взгляд профессионального игрока, который понимал, что партия еще не закончена.

Охранники сняли с него наручные кандалы и вышли, плотно прикрыв двери.

Маша сидела во главе стола в одиночестве. Перед ней лежало личное дело арестанта — толстая папка с отчетами тайной канцелярии и дипломатическими реляциями за последние двадцать лет.

Бестужев молча остановился в шаге от стола, отвесил безупречный, вежливый поклон и замер, ожидая, когда дирекция озвучит обвинительное заключение. Он был уверен, что его позвали перед отправкой в Сибирь или на плаху.

— Ну здравствуй, Алексей Петрович, — просто сказала Маша, закрывая папку. — Садись. В ногах правды нет, а нам есть о чем поговорить.

Дипломат удивленно моргнул, но приглашением воспользовался и сел на стул с высокой спинкой, сохраняя идеальную осанку.

— В Сенате и мой супруг в один голос кричат, что тебя надо вздернуть на дыбу как верного пса Бирона, — начала Маша без предисловий. — Говорят, ты вместе с ним казну пилил и власть узурпировал. Что скажешь в свое оправдание?

Бестужев-Рюмин посмотрел в лицо молодой императрицы. Он ожидал увидеть капризную девчонку или жестокую тираншу, но увидел спокойный, оценивающий взгляд опытного нанимателя. И старый лис мгновенно сменил тактику. Вместо мольбы о пощаде он включил холодную профессиональную логику.

— Ничего не скажу в оправдание, Ваше Императорское Величество, ибо оправдываются виновные, — его голос звучал твердо и ровно. — Я герцогу Бирону не присягал. Я присягал государству Российскому и покойной государыне Анне Иоанновне. Когда герцог взял в руки регентство и печать — я исполнял свои прямые обязанности по ведению иностранных дел. Я не казну воровал, сударыня, я трактаты с Англией и Данией составлял, дабы наш флот в Балтике уважение имел, а торговля шла без задержек.

Маша мысленно поаплодировала. «Каков молодец! — подумала она. — Никаких соплей, никаких предательств бывшего босса ради спасения шкуры, но и никакой глупой жертвенности. Чистый функционал: был начальник — я работал, начальника сняли — готов работать с новым».

— А если бы на моем месте сейчас сидела Елизавета Петровна или французы с Шетарди у власти встали? — прищурилась Маша, устраивая кандидату стресс-тест. — Им бы тоже служить стал?

Бестужев усмехнулся краешком губ, и в его глазах мелькнул циничный огонек: — Французам? Ни в коем разе, матушка-государыня. Французский интерес противен интересу российскому. Им слабая Русь нужна, дабы турки да шведы нас с флангов жали. А я свою жизнь на то положил, чтобы империя наша в Европе первую голос имела. Потому скажу прямо как перед Богом: коли вы государыня сильная, коли вы шведа побили, Бирона убрали, а страну в железном кулаке держите — я вам служить буду верой и правдой. Не за страх, а за государственный интерес. Ибо с вами — сила и порядок.

Маша смотрела на этого тертого калача, прошедшего огни и воды петровской, екатерининской и аннинской дипломатии. Настоящий волк! Умный, циничный, работоспособный до фанатизма, знающий все слабости европейских монархов и ненавидящий французов и пруссаков, которые постоянно пытались вставлять палки в колеса российской торговле.

Остерман был хорош как внутренний бухгалтер и юрист-казуист, но он старел, боялся собственной тени и вечно осторожничал. А здесь сидел готовый, агрессивный, голодный до работы начальник внешнеторгового и дипломатического отдела, которому терять было нечего — только что из каземата!

" Вот замена Остерману, тертый калач, — удовлетворенно подумала Маша."

Она встала из-за стола, подошла к дипломату и бросила перед ним на сукно свежий, только что выписанный указ с императорской печатью.

— Значит так, Алексей Петрович. Твое собеседование успешно завершено. Арест с тебя снимается, все обвинения аннулируются, конфискованное имущество возвращается на твой личный баланс, — чеканила Маша, пока Бестужев с изумлением читал документ. — Более того. В связи с недееспособностью графа Остермана, я назначаю тебя Вице-канцлером Российской империи и главой Коллегии иностранных дел!

Бестужев-Рюмин, человек с железными нервами, переживший опалу и тюрьму, на секунду потерял дар речи. Он медленно поднялся со стула, глядя на молодую женщину с неподдельным, почти религиозным трепетом. Вместо плахи или Пелыма его одним росчерком пера возвращали на самую вершину власти, вручая в руки руль внешней политики огромной империи!

Маша протянула ему руку и с веселой, но непреклонной директорской улыбкой произнесла:

— Целуй руку, граф. Иди работать, неча жрать понапрасну государев паек в крепости. У нас там тендер на германских принцев для Елизаветы горит, с англичанами таможенный тариф не согласован, а туркам надо ноту писать по крымскому вопросу! Дела по горло!

Новый вице-канцлер и граф Российской империи благоговейно припал губами к руке императрицы. В эту секунду Маша приобрела самого преданного, самого зубастого и беспощадного дипломатического бульдога XVIII века, который готов был перегрызть глотку всей Европе за процветание торгового дома «Анна II».

— Будет исполнено, матушка-императрица! — выдохнул Бестужев-Рюмин, в глазах которого уже горел огонь предстоящих дипломатических баталий. — Сегодня же ночью приму дела в Коллегии! Ни один европейский двор ни копейки лишней на нашей таможне не выгадает!

— Вот и чудно! — кивнула Маша. — А по пути в Коллегию зайди к моему мужу, Антону Ульриху. Передай ему привет от «бироновского пса» и скажи, чтобы он не отвлекался от проверки драгунских пуговиц. Надо же приучать совет директоров к эффективной кадровой ротации!

ГЛАВА 42.КАСТИНГ В ОТДЕЛ ПО СВЯЗЯМ С ОБЩЕСТВЕННОСТЬЮ И ФОРМИРОВАНИЕ ПУЛА ПОДРУЖЕК

К середине осени 1742 года, когда государственная машина работала как отлаженный кассовый аппарат, а бесперебойные поставки инкерманского камня и списание балтийского гнилья вошли в рутину, Анне стало откровенно скучно.

В Люберцах, даже в самые тяжелые недели квартальной инвентаризации, у Маши всегда была отдушина: можно было попить чаю в подсобке с девчонками-товароведами, обсудить непутевых мужей, новые стрижки и распродажи. А в Зимнем дворце она оказалась в абсолютном вакууме. Вокруг суетились либо седые министры в париках, либо суровые гвардейцы Миниха, либо бесшумные «карликовые Штирлицы», от внимательных глаз которых даже чай спокойно не попьешь. Супруг Антон Ульрих, целиком поглощенный проверкой драгунских пуговиц и выбором бриллиантов, на роль душевной подружки категорически не тянул.

Генеральный директор поняла, что предприятию срочно требуется обновление корпоративной культуры.

Она вызвала Лёвенвольде — министра двора и главного завхоза империи. Граф явился незамедлительно, благоухая лавандой и нервно пожимая кружевными манжетами: после истории с переводом штатных шутов в службу безопасности он ждал от молодой хозяйки любых кадровых сюрпризов.

— Рейнгольд Густав, — тоскливо протянула Маша, отодвигая стопку ведомостей по закупке овса. — Скука в центральном офисе смертная. Я на этот напудренный серпентарий в приемной смотреть уже не могу. Давай сюда штатное расписание и списки дворянских семей империи. Будем проводить набор в отдел по связям с общественностью.

— В какой отдел-с, Ваше Императорское Величество? — растерялся обер-гофмаршал.

— В штат придворных фрейлин! — пояснила Маша.

Маша водила пальцем по толстой бархатной книге, где значились тысячи знатных фамилий от Смоленска до Тобольска, и отметала старую аристократию: — Так, этих спесивых племянниц мы не берем, у них гонора больше, чем у их дядей-сенаторов. Мне нужна свежая кровь! Вызывай в Петербург молодых, незамужних девиц из хороших, крепких, но не избалованных столичной роскошью дворянских семей. Возраст — от семнадцати до двадцати трех лет. Грамотных, симпатичных, с адекватным восприятием реальности.

— Сколько единиц персонала прикажете штатно утвердить? Десять? Двадцать? — судорожно записывал Лёвенвольде.

— Вызывай человек сто, — отрезала Маша. — Сама им кастинг устрою! Тетушка с карликами развлекалась, а я женщина молодая, мне подружки нужны.

Она встала и прошлась по кабинету, объясняю завхозу новую концепцию светского менеджмента: — Мне не нужны здесь мумии в фижмах, которые умеют только кланяться и сплетничать по углам. Мне нужна живая, красивая, преданная команда! Мы устроим честный конкурс. Проверим на стрессоустойчивость, на умение вести светскую беседу, играть в карты и держать язык за зубами. Лучшие двадцать девиц получат шикарный соцпакет: казенное жалованье, проживание в лучших покоях Зимнего, наряды за счет фирмы и, главное, — мою личную гарантию последующего выгодного замужества за перспективными офицерами и дипломатами нашей сети!

Лёвенвольде восхищенно прищелкнул языком. Перспектива устроить всероссийский смотр невест и фрейлин под личным контролем императрицы сулила министерству двора невероятный авторитет среди провинциального дворянства.

ГЛАВА 43.КАДРОВЫЙ АССЕССМЕНТ И МОНЕТИЗАЦИЯ КОРРУПЦИОННОГО ТРАФИКА

Кастинг в личный пул подружек государыни продолжался ровно неделю и превратился для Маши в самое увлекательное реалити-шоу восемнадцатого века.

В Зимнем дворце царило оживление, сравнимое разве что с распродажей в «Черную пятницу». В приемных, на лестницах и в галереях толпились сотни дворянских девиц со всей России: от напыщенных московских княжон в дорогущих парижских платьях до румяных, крепких барышень из псковских, смоленских и вологодских поместий, одетых в скромные бабушкины фижмы.

Анна II сидела в большой гостиной на мягком диване, поджав ноги, щелкала орешки из серебряной вазы и с наслаждением вела отбор. На роль «оценивающего жюри» она также посадила рядом с собой капитана Вындомского (как эксперта по внешней привлекательности и морально-психологической устойчивости) и Тимофея — старшего «карликового Штирлица», который незаметно подсказывал из-за кресла всю подноготную кандидаток.

Машин подход к собеседованию приводил маменек кандидаток в предынфарктное состояние. Её совершенно не интересовало, умеет ли девица бренчать на клавесине или читать стихи на французском. Директор проверяла будущий персонал на стрессоустойчивость и соображалку.

— Следующая! — звонко командовала Маша, отправляя в рот очередной орешек.

В зал, жеманно приседая в реверансе, вплыла очередная претендентка — томная княжна с высокой, напудренной прической.

— Княжна Вера Долгорукова-младшая! — объявил церемониймейстер.

— Так, княжна, — Маша окинула девицу оценивающим взглядом. — Представь ситуацию: мы едем на бал в Петергоф. На середине дороги карета ломается, идет ливень, кругом грязь. Мои действия — ругаюсь матом на ямщика. Твои действия?

Княжна захлопала накрашенными ресницами и трагически прижала руки к корсажу: — Ах, Ваше Императорское Величество… Я… я упаду в обморок от ужаса и грязи!

— Неликвид. Испытательный срок не прошла, — мгновенно припечатала Маша. — Нам в команде обморочные не нужны, кто тебя из лужи тащить будет? Свободна! Следующая!

В комнату четким, почти строевым шагом вошла невысокая, скуластая девица с пушистой косой, одетая в простое, но идеально чистое синее платье.

— Дарья Вышеславцева, из торопецких дворян! — бойко доложила она, поклонившись без лишнего ломанного политеса.

— Даша, задача на логику и математику, — Маша с интересом подалась вперед. — Тебе выдано из казны сто рублей на организацию девичника в моем будуаре. Пятьдесят рублей стоит шампанское, двадцать — сладости. Музыканты требуют сорок. Твои действия?

— Музыкантов поторгую до двадцати пяти, скажу — не согласятся, позовем полковых трубачей бесплатно! — не задумываясь, выпалила торопецкая барышня. — А на оставшиеся пять рублей куплю яблок у купцов на рынке, сама запеку с медом и подам Вашему Величеству горячими!

Маша в восторге хлопнула в ладоши: — Отличный ответ! Снижение издержек, переговоры с контрагентами и проявление инициативы! Оформить в штат! Оклад — триста рублей в год, казенные платья и комната на втором этаже. Вындомский, запиши в кадровый резерв!

Когда довольная Дарья убежала устраиваться на новом месте, в дверях гостиной появилась сгорбленная, суетливая фигура обер-гофмаршала Лёвенвольде. Министр двора выглядел крайне измученным. Он нервно оглядывался на портьеры (где, как он подозревал, круглосуточно дежурили уши «карликовых Штирлицев») и тащил в руках увесистый, пузатый бархатный мешок, который с тихим, тяжелым звоном опустил на столик перед императрицей.

— Что это, Рейнгольд Густав? — поинтересовалась Маша, заглядывая в мешок. Внутри туго пересыпались золотые червонцы, голландские дукаты, жемчужные ожерелья и тяжелые серебряные рубли. — Ты где это банк ограбил?

Лёвенвольде рухнул на колени и молитвенно сложил ладони: — Матушка-государыня! Клянусь Богом и спасением души — ни единой полушки себе в карман не утаил! Все до последней монетки сюда принес, под вашу высочайшую руку!

— Да встань ты, не трясись, — Маша зачерпнула горсть золота и пропустила монеты сквозь пальцы. — Откуда трафик?

— Взятки-с! — трагически выдохнул трусливый министр. — Господа вельможи, князья да богатые помещики совсем с ума посходили, Ваше Величество! Как узнали, что вы девиц в свою личную свиту отбираете, да еще и замужество им за генералов и дипломатов гарантируете — очередь в приемной аж до Дворцовой площади выстроилась! Каждый норовит свою дочурку или племянницу вне очереди на собеседование пропихнуть! Прямо в карманы мне кошельки суют, жемчуга в рукава прячут!

Лёвенвольде преданно ударил себя кулаком в грудь: — А я ж понимаю политикантство! Я ж знаю, что у государыни глаза и уши везде! Коли возьму хоть рубль — завтра же Бестужев с Остерманом донос напишут, а вы меня к Бирону в Пелым снег убирать сошлете! Не надо мне Пелыма! Вот все взятки — вам сдаю в кассу! Что с ними делать прикажете? Арестовать взяткодателей?

Маша смотрела на своего завхоза, и в её душе разливалось теплое, глубокое удовлетворение генерального директора, сумевшего выстроить идеальную систему контроля. Страх перед «Штирлицами» и сибирской лопатой работал лучше любых уголовных кодексов: главный царедворец империи добровольно сносил все коррупционные доходы в личный сейф дирекции!

Она задумчиво посмотрела на мешок с золотом, прикинула в уме общую сумму (выходило тысяч на десять рублей чистого дохода за три дня) и хитро прищурилась.

— Арестовать? Зачем же арестовать, Рейнгольд Густав? — ласково произнесла Анна II. — В бизнесе это называется не «коррупция», а высокий спрос на ограниченный ресурс. Если клиенты так хотят попасть на прием к генеральному директору без очереди и готовы за это платить — зачем нам терять прибыль?

— Не… не терять? — опешил Лёвенвольде. — Так вы дозволяете им платить за протекцию?

— Я дозволяю легализовать этот финансовый поток и перевести его в белую бухгалтерию! — объявила Маша. — Мы вводим официальную корпоративную услугу: «Платный фаст-трек»! Или, говоря по-русски, — VIP-пропуск на кастинг вне очереди!

Она начала объяснять ошарашенному министру двора правила новой монетизации: — Слушай техзадание, завхоз. С сегодняшнего дня ты официально объявляешь всем этим папашам и маменькам: очередь на обычное собеседование раскидана на месяц вперед. Но! Если кто-то хочет, чтобы императрица посмотрела его дочку прямо завтра утром — никаких проблем! Оплачивай в кассу двора официальный сервисный сбор — пятьсот рублей золотом за кандидатку!

— Пятьсот рублей?! — у Лёвенвольде глаза на лоб полезли. — Да за такие деньги можно деревню с мужиками купить!

— Купят, никуда не денутся! У них денег куры не клюют, — отмахнулась Маша. — Ты мне эти деньги не в мешках таскай, а проводи по приходно-расходной книге как «добровольные пожертвования на строительство фонтанов в Петергофе». Все легально, все в бюджет компании!

Затем лицо Маши стало жестким, и она подняла указательный палец: — Но запомни главное правило нашей торговой сети, Рейнгольд. Обязательно предупреждай каждого взяткодателя под роспись: пятьсот рублей дают право только на проход вне очереди на собеседование! Но они НЕ ДАЮТ никакой гарантии трудоустройства!

— Как это-с? — заморгал министр.

— А вот так! — злорадно усмехнулась генеральный директор. — Папаша платит пятьсот рублей. Дочку заводят ко мне в зал без очереди. Я устраиваю ей стресс-тест. Если она оказывается умной, адекватной и боевой девчонкой — я беру её во фрейлины. А если она оказывается напыщенной дурой, которая при виде лужи в обморок падает или двух слов связать не может — я говорю ей «Вы нам не подходите» и выставляю вон!

— А… а деньги?! — ахнул Лёвенвольде. — Папаши же назад свои червонцы потребуют!

— А деньги сгорают как невозвратный сервисный сбор за организацию интервью! — победно припечатала Маша. — Никаких возвратов на нашей кассе не предусмотрено! Услуга по показу товара дирекции оказана? Оказана! А то, что товар оказался бракованным — это проблемы производителя, то есть родителей!

Лёвенвольде застыл с открытым ртом. Его лифляндский мозг отказывался вмещать грандиозность этой схемы. Императрица только что превратила придворную коррупцию в сверхприбыльный, легальный аттракцион, где жадные вельможи добровольно несли свои тысячи в государственную казну просто за право показать своих дочерей, рискуя потерять всё за пять минут собеседования!

— Воистину… соломонова мудрость, Ваше Императорское Величество… — прошептал потрясенный министр двора, сгребая в охапку бархатный мешок. — Пойду писать прайс-лист для приемной. Там как раз князь Трубецкой третью племянницу привесть грозился… Сдержу с него тысячу рублей, как за срочный тариф!

— Вот и чудно! Работаем по прейскуранту! — Маша довольно потянулась на диване и кивнула церемониймейстеру: — Зови следующую! И скажи на кухне, чтобы чайку горячего принесли с пирожками.

ГЛАВА 44.КАДРОВАЯ РОТАЦИЯ В БЛИЖНИМ КРУГЕ И ПЕРЕДАЧА СМЕНЫ ПО АКТУ ПРИЕМКИ

Аттракцион невиданной щедрости под названием «Платный VIP-пропуск на кастинг» работал со скоростью печатного станка. Золотые червонцы от жадных вельмож звонко падали в кассу министерства двора, а Маша в режиме конвейера отсеивала жеманных столичных барышень, пополняя свой личный штат исключительно толковыми, хваткими девчатами из провинции.

Однако к середине дня отлаженный график собеседований дал сбой.

Двери малой гостиной распахнулись без доклада церемониймейстера, и в комнату, тяжело шаркая ногами и издавая горестные вздохи, вплелась баронесса Доротея фон Менгден — старшая статс-дама, пережившая при дворе еще покойную Анну Иоанновну и бироновщину.

В Люберцах Маша таких повидала достаточно. Это был классический тип «заслуженного ветерана торговли» — старшей кассирши, которая пятнадцать лет отработала на одном стуле, пережила трех директоров, но при введении новой автоматизированной системы учета сломалась, выгорела и теперь мечтала только об одном: тихо уйти на пенсию, предварительно пристроив на свое теплое местечко родную дочку или племянницу.

Доротея выглядела как сдувшийся воздушный шар. Её напудренный парик сбился набекрень, под глазами залегли фиолетовые тени от хронического недосыпа, а в руках она судорожно сжимала пузырек с нюхательными солями.

— Матушка… Всемилостивейшая государыня… — проскрипела старая баронесса, с трудом опустившись на пуфик напротив Машиного дивана. — Сил моих женских больше нет… Здоровьишко мое подорвано, государыня… Пятую ночь не сплю! Сердце колотится, в ушах звон, ноги отнимаются!

— Доротея, отставить предсмертные хрипы, — бодро отозвалась Анна II, откладывая список претенденток. — Что случилось? Давление скакнуло или опять Остерман на сквозняке чихал?

— Не выдерживает моя старая лифляндская натура ваших новых императорских темпов работы! — взвыла Менгден. — Ранее как при дворе было? В полдень встали, кофий откушали, в карты до вечера перекинулись, сплетни обсудили — и баиньки! А при вас?! Кастинг с утра до ночи, «карликовые Штирлицы» по углам шныряют, ведомости по инкерманскому камню проверять заставляете, министры в приемной друг на друга доносы строчат! У меня от вашего управленческого ритма мигрень перешла в хроническую стадию! Отпустите на покой, матушка! В имение хочу, в тишь, овец разводить!

Маша снисходительно усмехнулась. Держать в ближнем круге уставшего, выгоревшего сотрудника, у которого от каждой нестандартной задачи случается паническая атака — себе дороже. Но свято место пусто не бывает.

— На пенсию — дело хорошее. Заявление по собственному желанию подпишу, оклад сохраню, — кивнула генеральный директор. — А кого вместо себя на хозяйство оставишь? Кто мне расписание аудиенций вести будет и чай заваривать?

Вместо ответа старая баронесса оживилась, выглянула в прихожую и сделала властный жест рукой: — А я, Ваше Императорское Величество, вам готовую замену привела! Рокровиночку мою!

В гостиную четким, пружинистым шагом вошла девушка двадцати лет. Это был настоящий сюрприз от Менгден. Старая лоханка привела дочь Юлиану — бойкую немочку 20 лет.

Юлиана фон Менгден разительно отличалась от столичных кукол. На ней было скромное, идеально выглаженное платье из темно-синего сукна без всяких нелепых огромных фижм. Никаких тонн пудры и фальшивых мушек — только свежее, румяное лицо, внимательные серо-голубые глаза и прямая осанка прусского кадета. В ней чувствовалась та самая знаменитая немецкая пунктуальность, помноженная на кипучую молодую энергию.

Девушка остановилась в трех шагах от дивана и отвесила безупречный, четкий поклон без лишнего жеманства: — Юлиана фон Менгден. К услугам Вашего Императорского Величества! Готова к исполнению любых поручений!

Маша с интересом подалась вперед. Внешний вид кандидатки внушал оптимизм, но блат есть блат — проверку на профпригодность никто не отменял, даже для дочерей заслуженных пенсионерок.

— Юлиана, — императрица прищурилась, включая режим строгого интервьюера. — Маменька твоя говорит, что ты девица толковая. Проверим тебя на стрессоустойчивость в условиях многозадачности.

— Яволь, Ваше Величество! То есть, слушаю внимательно! — вытянулась Юлиана.

— Представь вводную, — Маша стала загибать пальцы. — Воскресенье, девять утра. Я сижу у себя в будуаре, пью утренний кофе и читаю секретные отчеты от Тимофея. В этот самый момент в приемную одновременно заваливаются три человека: французский посол маркиз де Шетарди с нотой протеста, мой супруг Антон Ульрих с криками о новых бриллиантовых пуговицах и курьер от князя Миниха из Крыма с срочной военной донесением. Твои действия как старшей дежурной фрейлины? Кого пустишь первым, кого вторым, а кого куда пошлешь?

Старая Доротея испуганно затаила дыхание, боясь, что дочка срежется на сложном дипломатическом политесе. Но бойкая немочка даже глазом не моргнула. На её лице включился чистый, железный немецкий орднунг.

— Разрешите доложить решение задачи! — звонко чеканила Юлиана. — Первым делом я заберу пакет у курьера князя Миниха и лично, без стука, внесу его вам на стол, ибо военные реляции с Южного филиала и вопросы государственной безопасности имеют абсолютный приоритет над любыми приемами! Самого курьера немедленно отправлю на дворцовую кухню — выдать двойную порцию горячего мяса и чарку водки с дороги, дабы солдат чувствовал заботу дирекции!

— Так, принято! — Маша довольно кивнула. — А с остальными двумя клиентами что делать будешь?

— Французского посла маркиза де Шетарди посажу в Дальнюю Зеленую гостиную и велю подать ему чай, — без заминки продолжала Юлиана. — Причем посажу его ровно на тот диван, за портьерой которого сегодня дежурят люди карлика Тимофея! Пусть маркиз сидит, ждет аудиенции два часа, злится и болтает со своим секретарем под запись наружного наблюдения!

— Гениально! — хлопнул в ладоши сидевший в жюри капитан Вындомский. — А Его Высочество принца Антона Ульриха куда?

Юлиана чуть заметно, хитро улыбнулась уголками губ: — А Его Императорское Высочество я направлю в Большую Зеркальную галерею на втором этаже. Я скажу ему, что именно там сейчас самое лучшее утреннее освещение, при котором бриллиантовые пуговицы сияют особенно ослепительно! Принц встанет перед зеркалами и будет любоваться своим отражением как минимум полтора часа, не отвлекая Ваше Величество от чтения крымских депеш!

В гостиной повисла тишина, которая через секунду сменилась громким, искренним смехом генерального директора. Маша смеялась от души, утирая выступившие слезы. Элементарная логика, идеальное понимание психологии руководства, грамотная работа с контрагентами и нулевой пиетет перед иностранными послами! Это была не просто фрейлина — это был готовый начальник секретариата и личный ассистент высшей категории.

— Берем! Безоговорочно берем в штат! — отсмеявшись, объявила Анна II. — Юлиана, с сегодняшнего дня ты назначаешься старшей камер-фрейлиной и руководителем моего личного секретариата. Оклад — пятьсот рублей в год, проживание в смежных со мной покоях и полный доступ к внутреннему распорядку.

— Служу Императрице и Российской империи! — Юлиана радостно, по-военному прищелкнула каблучками туфель.

Маша перевела строгий взгляд на счастливую, уже готовую бежать собирать чемоданы в деревню Доротею. В Люберцах при смене материально ответственных лиц всегда проводилась полная инвентаризация, и здесь отступать от правил дирекция не собиралась.

— А теперь слушай сюда, Доротея, — голос Маши обрел командный, непреклонный металл. — Подписанный указ о твоей пенсии я тебе выдам только после подписания обходного листа. Никаких «я пошла, дочка сама разберется». Мы проводим официальную процедуру приема-передачи дел!

Императрица встала, подошла к старой баронессе и погрозила ей пальцем: — Доротея, передавай смену четко, чтоб она все знала как часы! По всей форме и под роспись!

— Как это — по форме, матушка? — затрепетала статс-дама.

— А вот так! Открываете амбарную книгу и по пунктам сдаете имущество и регламент! — чеканила Маша. — Пункт первый: полная инвентаризация моей личной шкатулки с драгоценностями, вплоть до последней жемчужины! Пункт второй: график приема лекарств и витаминов для цесаревича Ванечки! Пункт третий: список паролей и условных стуков в дверь от ночных курьеров князя Ушакова и Бестужева-Рюмина!

Маша наклонилась к самому уху Доротеи и добавила жестким шепотом: — И самое главное, Доротея: передай дочке точную дозировку, как варить мой утренний кофе! Если она положит туда лишнюю ложку сахара или перегреет сливки — я тебя из твоего лифляндского имения верну назад и заставлю еще десять лет ночные дежурства тащить! Всё понятно?

— Все понял-с! Передам смену секунда в секунду, без единой недостачи! — судорожно выдохнула старая баронесса, хватая дочку за руку и утаскивая её в будуар пересчитывать императорские брошки и записывать рецепт кофе.

Маша с удовольствием посмотрела им вслед. Центральный офис окончательно преображался. Старый, рыхлый, вечно ноющий персонал уходил в прошлое, уступая место молодой, зубастой, энергичной команде, которая была готова работать в бешеном ритме своего генерального директора.

— Ну что, Вындомский? — весело подмигнула Маша дежурному капитану, возвращаясь на диван. — Секретариат мы укомплектовали лучшим немецким мотором. Зови следующую девицу из платной очереди! Пока мы тут кадровые вопросы решаем, касса простаивать не должна!

ГЛАВА 45.АУДИТ ЮЖНОЙ ОТЧЕТНОСТИ И ВЫЯВЛЕНИЕ ТЕНЕВОГО ТОП-МЕНЕДЖЕРА

Новое утро в Зимнем дворце началось по безупречному корпоративному графику. Свежеиспеченная глава секретариата Юлиана фон Менгден сработала с точностью швейцарских часов: ровно в восемь ноль-ноль на столе генерального директора стояла чашка обжигающего кофе идеальной крепости, а рядом лежала стопка свежих депеш из Южного филиала — от крымской группировки войск князя Миниха.

Маша сделала глоток, откинулась в кресле и углубилась в чтение сводок с фронта.

Обычно рапорты Бурхарда Христофоровича напоминали тосты на корпоративе в честь Дня защитника Отечества: «Ура! Мы пошли на приступ! Рубили супостата в капусту! Гренадеры молодцы! Шлите еще пороху, сапог и десять тысяч рублей на наградные чарки!». Эмоций — море, конкретной аналитики — ноль.

Но сегодня Маша читала документ и чувствовала, как у нее от удивления медленно ползут вверх брови.

Отчет был составлен с пугающей, математической филигранностью. В нем четко расписывалась логистика подвоза пресной воды в степи, давался сравнительный анализ расхода фуража на голову кавалерийской лошади, приводился график обходного флангового маневра вокруг Перекопа с целью минимизации человеческих потерь, и — о чудо! — прилагалась смета экономии казенных средств при закупке провианта у местных украинских чумаков.

Маша перечитала последние три абзаца дважды. Там не было ни слова про «рубили в капусту». Там было написано: «Благодаря правильной диспозиции артиллерийских батарей и контролю над колодцами, неприятель был вынужден оставить позиции без генеральной баталии, что сберегло жизни четырехсот гренадер и сохранило боеспособность полков для дальнейшего наступления на Бахчисарай».

— Ничего не понимаю… — вслух пробормотала Анна II, откладывая пергамент.

Она подняла взгляд на сидевшего напротив вице-канцлера Алексея Бестужева-Рюмина. Новый глава Коллегии иностранных дел уже освоился в своей роли главного цепного пса империи, сидел в великолепном бархатном кафтане и хитро прищуривал умные, проницательные глаза.

— Алексей Петрович, что за дела? — Маша постучала карандашом по депеше. — У нас что, Миних то ли протрезвел, то ли поумнел? Или он в походных условиях заочно курсы повышения квалификации для топ-менеджеров окончил? Откуда такая забота о бюджете и человеческих ресурсах?

Вице-канцлер Бестужев тут же прояснил ситуацию. Старый лис дипломатии только и ждал момента, чтобы сдать дирекции истинный расклад сил в армии и слегка подрезать крылья чересчур возгордившемуся канцлеру.

— Никаких чудес, Ваше Императорское Величество, — тонко усмехнулся Бестужев, наклоняясь к столу. — Канцлер Миних каков был, таков и остался — герой боевой, громогласный, но к кропотливой бумажной работе и расчету провианта зело нетерпимый. Это, государыня, пишет генерал Ласси! Хоть и ирландец, но умнейший человек! Миних, видно, опять забухал на радостях от первых викторий, или в шатре в кости с генералами режется, а Ласси за него тянет службу и донесения диктует!

Маша замерла. В голове старшего кассира из Люберец мгновенно сработала тревожная сигнализация.

— Ласси? Почему не знаю? — голос государыни упал до ледяного, опасного шепота. — Что это за неучтенный стратегический актив в нашем штатном расписании? Почему у меня на должности главного спасителя Отечества и первого князя империи числится Миних, а реальную операционную работу, логистику и победы на фронте делает какой-то неизвестный мне ирландец?!

— Как же неизвестный-с? — Бестужев докладывает про Ласси с видимым удовольствием, раскладывая перед Машей послужную карту. — Пётр Петрович Ласси! Сиречь Питер Лэйси, из ирландских дворян. На русской службе еще со времен Петра Великого, сорок лет лямку тянет! Генерал-аншеф, кавалер, член Военной коллегии!

Бестужев понизил голос до заговорщицкого шепота и выдал главный военный секрет прошлого года: — Смею доложить, матушка-императрица, про то, что это именно он шведов победил в Финляндии!

— Как это — он?! — возмутилась Маша. — А Вильманстранд? А триумфальный въезд Миниха в Петербург на белом коне?

— А так-с! — ядовито оскалился вице-канцлер. — Миних тогда приехал к шапочному разбору, дабы лавры главнокомандующего собрать! А всю черновую работу — прорыв шведских линий, снабжение войск в финских болотах, правильную осаду крепостей — спланировал и провел генерал Ласси!

Бестужев начал загибать пальцы, расписывая достоинства ирландца: — Человек он скромный, тихий, в политику и придворные интриги не лезет, французских взяток не берет. А уж как он популярен в армии! Солдаты за него молятся! У Ласси солдат всегда сыт, обут в сухие сапоги, зря под пушки не погнан, а раненым лекаря вовремя приставлены. В полках его зовут не иначе как «наш батюшка Пётр».

— И почему же сей ценнейший кадр до сих пор сидит в тени без княжеского титула и канцлерского жезла?! — взорвалась Маша.

— Так ведь конкуренция в совете директоров, Ваше Величество! — развел руками Бестужев. — Миних его ревнует страшной ревностью и держит подле себя! Боится Бурхард Христофорович, что ежели дать Ласси самостоятельный фронт и прямую связь с дирекцией — так вся империя увидит, кто у нас истинный полководец, а кто — свадебный генерал с красивыми усами! Вот Миних и зажимает его реляции, подписывая всё своим именем, а Ласси держит при своей персоне как чернового пахаря!

Маша откинулась на спинку кресла, гневно барабаня пальцами по столешнице.

В торговых сетях она с такой несправедливостью сталкивалась постоянно. Это была классическая, гнилая схема: когда ленивый, напыщенный директор магазина получал квартальные премии, грамоты и путевки в санаторий, в то время как всю реальную работу — приемку товара, разборки с поставщиками и организацию смен — тащила на себе скромная, безответная заместительница, которую начальник специально не пускал на глаза высшему руководству, чтобы не вырастить себе конкурентку.

«Ах ты старый хрыч, Бурхард! — мысленно возмутилась Анна II. — Я тебя князем сделала, канцлером назначила, орденами осыпала, а ты, оказывается, чужие KPI себе в отчетность приписываешь?! Ничего, в нашей компании монополия на славу отменяется!».

Она посмотрела на Бестужева, который с надеждой ждал, что государыня прямо сейчас обрушит свой гнев на Миниха. Но Маша была умнее. Резать курицу, которая несет золотые яйца (пусть даже эта курица носит пышные усы и любит прибухнуть в шатре), она не собиралась. Миних был нужен как бренд, как громоотвод и как кумир гвардии. А вот Ласси требовалось немедленно легализовать и перевести в прямое подчинение генеральному директору.

— Юлиана! — звонко позвала императрица.

Из смежной комнаты мгновенно выскочила старшая камер-фрейлина с пером и блокнотом в руках: — Яволь, Ваше Величество!

— Пиши секретный указ по Военной коллегии! — скомандовала Маша, вставая и начиная ходить по кабинету. — Пункт первый: генералу-аншефу Петру Петровичу Ласси за выдающиеся заслуги в шведской кампании и грамотную оптимизацию крымской логистики пожаловать высший орден Святого Андрея Первозванного и десять тысяч рублей серебром из моего личного фонда!

Бестужев одобрительно прищелкнул языком, а Маша продолжала диктовать: — Пункт второй! Разделить зоны ответственности в Южном филиале! Канцлера Миниха оставить главнокомандующим для парадов, ведения общих переговоров и устрашения султанских послов. А генерала Ласси официально назначить Первым операционным директором армии с правом самостоятельного принятия тактических решений и ведения прямой, независимой переписки со мной!

Она повернулась к вице-канцлеру и хитро прищурилась: — Алексей Петрович, проследи, чтобы курьер доставил этот указ лично в руки генералу Ласси, минуя канцелярию Миниха. И намекни Бурхарду Христофоровичу: если в следующих отчетах я снова увижу пьяные тосты вместо расчетов фуража и если хоть один волос упадет с головы нашего ценного ирландского актива — я канцлеру быстро напомню, как выглядит лопата и дорога на Пелым!

— Будет исполнено в лучшем виде, матушка-императрица! — Бестужев отвесил глубокий поклон, сияя от счастья. Удар по самолюбию Миниха был нанесен мастерски, а в армии появился новый, абсолютно преданный лично государыне полководец.

— Вот и чудно! — Маша вернулась к столу и взяла в руки следующую папку. — А теперь давай сюда тарифные сетки по английской торговле. С армейскими приписками мы разобрались, пора проверить, сколько наши таможенники в Риге мимо кассы проносят!

ГЛАВА 46.УТРЕННИЙ КОФЕ, ЯСЛИ ДЛЯ ЦЕСАРЕВИЧА И ТЕНДЕР НА ГЕРМАНСКОГО ЖЕНИХА

После того как в центральном офисе Российской империи была проведена генеральная чистка кадров, утра в Зимнем дворце стали напоминать начало продуктивной смены в хорошем, образцовом гипермаркете. Никакой сонной суеты, никаких стонов старых лифляндских матрон.

В светлом императорском будуаре пахло свежеобжаренной арабикой и горячими булочками с корицей. Анна и Юлиана пили кофе поутру и сплетничали, наслаждаясь редким часом тишины перед началом официального рабочего дня.

Немочка прижилась с невероятной скоростью. Вся эта сложная дворцовая бюрократия, от которой у прежних придворных пухли головы, под её строгим тевтонским взглядом выстроилась в идеальную шеренгу. Юлиана знала наизусть графики всех караулов, помнила дни рождения всех жен сенаторов и умела отсекать назойливых просителей с вежливостью и беспощадностью гильотины.

Но главное — бойкая фрейлина цесаревичу Ване очень полюбилась.

Двухлетний наследник престола, Иван Антонович, которому в прежней, исторической реальности была уготована страшная судьба вечного узника Шлиссельбурга, под защитой Маши рос здоровым, розовощеким и невероятно активным карапузом. Маша сразу уволила половину старых мамок-нянек, которые кутали ребенка в сто соболиных пеленок и пичкали успокоительными отварами, и ввела строгий режим дня: свежий воздух, прогулки, нормальное питание и никаких истерик.

И стоило Юлиане появиться на пороге детской, как маленький император бросал свои игрушечные деревянные полки и с восторженным визгом несся к ней через весь паркет.

Вот и сейчас двери будуара приоткрылись, и в комнату, переваливаясь как медвежонок, вкатился Ванечка в батистовой рубашонке. Увидев фрейлину, он решительно затопал к ней:

— Юля! Юля! На ючки! — потребовал будущий самодержец всероссийский, тянущий к ней пухлые ладошки.

— А ну-ка, иди сюда, господин директор! — Юлиана со смехом подхватила тяжеленького цесаревича на руки, ловко усадила его к себе на колени и сунула в кулачок глазированный сухарик. Ванечка немедленно вцепился в сухарик, прижался щекой к выглаженному сукну её платья и довольно засопел.

— Удивительно, — заметила Маша, отхлебывая кофе из саксонского фарфора. — Старая Доротея к нему на хромой козе подъехать не могла, он при ней орал как резаный, а у тебя сидит как шелковый. В чем секрет, Юль?

— Никакого секрета, Ваше Величество, чистая психология и немецкий порядок, — улыбнулась Юлиана, поглаживая Ванечку по русым кудряшкам. — Дети — они как солдаты в полку: чувствуют, когда перед ними уверенный командир с четкими правилами. Старые мамки над ним тряслись, охали, сами нервничали и ребенку свою нервозность передавали. А я с ним разговариваю спокойно, по делу, без сюсюканья. Ну и, конечно, сахарные крендельки из моей карманной стратегической заначки делают чудеса!

— Молодец. Выпишу тебе премию по итогам квартала за совмещение обязанностей начальника секретариата и главного воспитателя, — пообещала Маша. — Но давай к делу. Что у нас там по повестке? Миних Крым дожимает, Остерман с Бестужевым друг за другом следят… Вроде всё работает. Что у нас зависло?

Лицо Юлианы мгновенно стало деловым. Она аккуратно придерживала одной рукой жующего Ванечку, а второй потянулась к столу и открыла кожаную папку с грифом «Секретно. Личное».

— У нас завис нереализованный непрофильный актив повышенной опасности, Ваше Величество. Елизавета Петровна, — четко доложила фрейлина.

Маша поморщилась, словно укусила лимон. Дщерь Петрова, после неудавшегося переворота и разгона гвардейских поклонников, тихо сидела в своем Смольном дворце под ненавязчивым, но круглосуточным присмотром «карликовых Штирлицев». Но держать эту бомбу замедленного действия в столице было нельзя. При первом же кризисе вокруг неё неизбежно начали бы кучковаться все недовольные новой эффективной властью.

— Да, проблемная товарная позиция, — согласилась Маша. — Бестужев там вроде искал ей жениха в Европе? Что-то всё телится наш вице-канцлер… То принцы ему не те, то религию менять не хотят, то приданого требуют как за половину империи.

— Граф Бестужев-Рюмин мыслит старыми дипломатическими категориями, Ваше Величество, — с легким превосходством заметила Юлиана. — Он ищет для цесаревны жениха из влиятельных, сильных германских домов, чтобы выстроить военный альянс. А зачем нам влиятельный жених? Сильный принц начнет качать права, требовать участия в российской политике или, чего доброго, решит заявить права своей жены на наш престол!

— Золотые слова! — Маша даже чашку на стол поставила. — В бизнесе это называется «враждебное слияние». Нам такой партнер нафиг не нужен! Нам нужен кто-то тихий, сговорчивый, кто заберет Елизавету к себе, запрет в замке и будет молчать в тряпочку.

— Именно поэтому я провела собственный, независимый аудит германского рынка женихов и мимо Коллегии иностранных дел подобрала идеальную кандидатуру, — в глазах Юлианы блеснул победный огонек.

Она вытащила из папки лист бумаги с портретом и характеристикой.

— Карл Фридрих Саксен-Мейнингенский.

— Кто-кто? Саксен-Мейни… тьфу, язык сломаешь! — Маша взяла лист. — Ну-ка, озвучь тактико-технические характеристики объекта.

— Идеальные параметры для нашей задачи! — с энтузиазмом начала докладывать Юлиана, чеканя каждое слово: — Во-первых: тридцать лет! Мужчина в самом соку, уже перебесился, не сопливый юнец, но еще и не развалина. Во-вторых: никогда не был женат! Никаких прежних жен, никаких побочных детей, никаких сложных наследственных споров и хвостов из прошлого. Чистый лист!

Юлиана выдержала эффектную паузу и выдала главное, ключевое достоинство жениха: — И в-третьих, Ваше Величество: он беден как церковная мышь!

— Насколько беден? — деловито прищурилась Маша, чувствуя, как в ней просыпается азарт опытного закупщика, нашедшего товар с максимальной скидкой.

— Голяк полный, сударыня! — перешла на доступный дирекции язык Юлиана. — Казна его герцогства пуста, долгов перед ростовщиками во Франкфурте — гора! Во дворце крыша течет, а слугам жалованье второй год брюквой и репой выдают! Он сейчас сидит в своей Германии и молится, чтобы хоть кто-нибудь дал ему денег на починку кареты!

Маша посмотрела на портрет Карла Фридриха. С листа пергамента на нее смотрел носатый, вполне приличного вида немецкий дворянин в парике, в глазах которого читалась вечная, неистребимая тоска по горячему обеду и твердой валюте.

— Хорош… — протянула Маша. — Настоящий ликвидный актив. — И где его владения? Этого мыша? — поинтересовалась она, пододвигая к себе географический атлас Европы.

— А вот в этом, Ваше Величество, заключается главный стратегический шедевр! — Юлиана ткнула пальцем в самую середину германских земель на карте. — Вот здесь! Тюрингия! Глухой, непроходимый медвежий угол посреди Священной Римской империи! Вокруг — горы, густые леса, дикие кабаны и еще десяток таких же нищих карликовых герцогств! Никаких портов, никаких крупных торговых трактов, до ближайшей границы или моря — скакать неделю на перекладных!

Юлиана отложила сухарик, от которого Ванечка уже отгрыз половину, и начала загибать пальцы, расписывая выгоды сделки: — Дайте оценить всю схему, Ваше Величество! Первое: мы выдаем Елизавету за этого Карла Фридриха и отправляем её в Саксен-Мейнинген. Для петербургского света всё выглядит благородно — цесаревна вышла замуж за владетельного германского герцога! Никакого скандала, сплошной политес!

— Так… — кивнула Маша.

— Второе: попав в этот тюрингский лес, Елизавета Петровна оказывается в полной, абсолютной изоляции от российских гвардейцев, французских послов и любых интриг! До Петербурга оттуда — два месяца пути по бездорожью. Там нет ни балов, ни маскарадов, ни итальянской оперы! Главное светское развлечение в Мейнингене — это по воскресеньям смотреть, как герцогский лесничий гоняет браконьеров в лесу! Елизавете там останется только вязать чулки, варить пиво и рожать герцогу маленьких тюрингцев!

— А если она попытается оттуда бунтовать или письма в Россию писать с призывами к перевороту? — усомнилась Маша. — Она девка буйная, в отца пошла, может и там шороху навести.

— И вот тут вступает в силу финансовый контроль! — победно улыбнулась умная немочка. — Мы не даем Елизавете приданого наличными деньгами в руки! Мы заключаем с герцогом Карлом Фридрихом договор: Россия назначает ему ежегодную субсидию на содержание двора — двадцать тысяч рублей золотом. Но с одним жестким условием: субсидия выплачивается поквартально, только при наличии справки от нашего посла, что в герцогстве царит тишина, покой, а герцогиня Елизавета ведет себя примерно и ни в какую политику не лезет!

Маша в восторге ударила кулаком по столу, отчего саксонский фарфор жалобно звякнул, а Ванечка удивленно моргнул, но плакать не стал — при Юлиане он чувствовал себя в безопасности.

— Гениально, Юлька! Просто гениально! — восхитилась генеральный директор. — Это же классический договор коммерческой концессии с удержанием залога! Мы покупаем германского герцога с потрохами! За двадцать тысяч рублей в год этот «церковный мышь» сам будет сторожить Елизавету лучше любой Тайной канцелярии! Он с неё глаз не спустит, все её чернила и бумагу отберет, лишь бы Россия ему квартальную премию не перекрыла и крышу во дворце починить позволила!

— Так точно, Ваше Величество! Карл Фридрих за российскую пенсию лично будет Елизавете Петровне по вечерам сказки братьев Гримм читать и двери в спальню на амбарный замок запирать, — подтвердила Юлиана.

— Всё, утверждено! — Маша решительно отодвинула пустую кофейную чашку. — Вызывай ко мне Бестужева-Рюмина. Пусть бросает свои торги с англичанами и немедленно готовит брачный договор с Саксен-Мейнингеном. Отправим курьера во Франкфурт экспрессом. Думаю, наш голодный мышь подпишет всё не глядя, прямо на капоте кареты, как только услышит слово «двадцать тысяч рублей золотом»!

Она посмотрела на довольную Юлиану, которая ласково вытирала платочком крошки с монаршей щечки цесаревича Ванечки.

— Вот что значит правильный кадровый подбор, — с чувством глубокого удовлетворения резюмировала Анна II. — Стоило взять на работу нормального специалиста без столичных понтов — и сразу решилась главная политическая проблема десятилетия! Работаем, девочки! Империя открывает свой первый филиал в германских лесах! Товар к отгрузке — Елизавета Петровна, самовывоз из Петербурга в глухомань!

ГЛАВА 47.ИНФРАСТРУКТУРНЫЕ ИНВЕСТИЦИИ И ЗАПУСК СЕТИ ИМПЕРАТОРСКИХ СПА-КОМПЛЕКСОВ

Пока вице-канцлер Бестужев-Рюмин строчил брачный контракт для нищего германского герцога, а генерал Ласси наводил армейский порядок в степях Причерноморья, Анна II занялась капитальным переустройством быта центрального офиса.

Люберецкий опыт работы в ритейле подсказывал Маше простую истину: если персонал все время дергать, штрафовать и заставлять писать отчеты, но не давать ему нормально расслабиться, люди начнут выгорать, косячить и воровать со склада. Команде требовался качественный, современный корпоративный соцпакет. А что может быть лучшим отдыхом для уставшего на морозе или в сыром петербургском климате человека? Конечно же, нормальная, горячая баня!

Однако то, что в Зимнем и летних резиденциях называлось «мыльнями», вызвало у государыни священный ужас. Это были какие-то темные, сырые полуподвалы с течными кадками, где пахло затхлой плесенью и мышами.

— Это не гигиена, это рассадник антисанитарии и больничный лист для всего топ-менеджмента! — возмутилась Маша на очередном обходе хозяйственных помещений и немедленно вызвала к себе обер-архитектора Франческо Бартоломео Растрелли.

Знаменитый зодчий явился с папкой грандиозных чертежей очередного позолоченного дворца, но генеральный директор безжалостно отодвинула барокко в сторону.

— Франческо, дворцы подождут. Есть срочный инфраструктурный заказ, — Маша постучала ногтем по плану Летнего сада и Царского Села. — Мне нужны в Летнем саду и в Царском Селе новые просторные деревянные бани.

Растрелли сначала оскорбился — ему, великому мастеру, предлагали проектировать какие-то мужицкие избы! Но когда Маша развернула перед ним техзадание и смету на закупку оборудования, итальянец понял, что речь идет об эксклюзивном проекте века.

— Учти, Франческо, интерьер и оснащение: это должны быть не просто бревенчатые избы, а целые комплексы с комнатами отдыха, бассейнами, медными и деревянными ваннами, — наставляла зодчего императрица. — Никаких ведер и коромысел! 21-й… тьфу, 18-й век на дворе! Чтобы вода в них подавалась по свинцовым трубам, а нагревалась в луженых котлах, встроенных в печи-каменки. Всё должно работать автоматически, как в лучших европейских отелях!

Когда через 3 месяца Растрелли сдал объекты в эксплуатацию, петербургский свет ахнул. Архитектор превзошел самого себя: снаружи это были изящные деревянные павильоны с резными наличниками и галереями, а внутри скрывалось настоящее чудо инженерии. Просторые раздевалки с кожаными диванами, бассейны, выложенные голубой голландской плиткой, огромные медные ванны и парные из отборной липовой доски, где жар держался ровно и мягко.

Однако старая аристократия и особенно иностранные послы поначалу отнеслись к нововведению настороженно. Французский маркиз де Шетарди и прусские дипломаты искренне считали, что частое мытье вредит здоровью и смывает защитный слой кожи, предпочитая заглушать запах немытого тела тоннами пудры и тяжелых духов.

На помощь дирекции пришел научный маркетинг.

В штате придворной медицины как раз состоял приглашенный французский медик Антонио Санчес. Маша вызвала доктора к себе, выдала ему премию в пятьсот рублей и поставила задачу: написать научно-популярную статью для европейских и российских вельмож.

Санчес подошел к делу с истинным галльским жаром. Он провел серию экспериментов на гвардейцах и научно обосновал пользу русской бани, доказав, что ее пар восстанавливает силы, что еще больше укрепило моду на парение среди придворной знати. Доктор издал трактат, где черным по белому написал, что банный жар выводит из организма яды, лечит подагру (тут же приковыковылял Остерман с просьбой выписать ему абонемент) и предотвращает простудные заболевания.

Европейское одобрение сделало свое дело. Мода на здоровый образ жизни ударила по Зимнему дворцу как цунами.

Новые придворные бани топились дважды в день: утренние («к заутрене») и вечеровые («к вечернему звону»). Нагрузка на котельные была бешеной: от беспрестанного поддавания воды камни остывали, поэтому прислуга постоянно поддерживала огонь в луженых котлах.

Очень скоро дворяне, иностранные послы и фавориты с удовольствием перенимали эту привычку, превращая поход в баню в элемент светского досуга. Теперь самые важные вопросы — от распределения государственных подрядов до обсуждения сплетен — решались не в душных приемных, а в комнатах отдыха при бассейнах, за пиалой травяного чая и кваса.

Как человек, который в свое время отвечал за выкладку товаров в отделе «Всё для дома и бани», Маша не могла пустить банный процесс на самотек. Пар должен был быть не просто горячим, а правильным, брендированным и целебным.

— Никакого угарного дыма и сырости! — поучала Анна II старшего банщика Царскосельского комплекса. — Мы создаем премиальную атмосферу!

Для создания ароматного пара и мытья тела использовались как традиционные русские растения, так и дорогие импортные эссенции. Маша лично разработала меню для парных, разделив его на категории:

Душистый пар: Для рядового и среднего менеджмента (фрейлин, секретарей, офицеров охраны) для поддавания на каменку готовили специальные травяные отвары (их называли «банные водки»). Каждое утро кухонные мужики заваривали огромные чаны, куда чаще всего использовали мяту, чабрец, душицу, зверобой и ромашку. После такого пара голова у чиновников работала ясно, а нервы после разносов государыни успокаивались мгновенно.

Хвойный аромат: В дни, когда в Петербурге начиналась осенняя слякоть и эпидемии гриппа, включался санитарный протокол. На раскаленные камни часто укладывали свежие лапы можжевельника и ели. Это не только создавало сильный лесной аромат, но и дезинфицировало воздух, что ценилось медиками и лично доктором Санчесом.

Придворная роскошь: Ну а для самой дирекции и высшего совета акционеров существовал VIP-тариф. Для императрицы и высшей знати воду для мытья настаивали на лепестках роз или смешивали с привезенной из Европы розовой и лавандовой водой. Когда Маша или её любимица Юлиана выходили из парной, от них благоухало так, словно они провели день в цветочном саду Граса, а не в бревенчатой избе.

Но самым главным вопросом, к которому государыня подошла с особой жесткостью, были веники при дворе.

В европейских салонах ходили слухи, будто русские варвары хлещут себя в банях розгами до крови. Маша решила этот миф развеять, подняв культуру парения на космическую высоту. Вопреки мифам, дворяне и сама государыня не отказывались от традиционного парения вениками, однако их подготовка была делом деликатным и жестко регламентированным.

В министерстве двора появилась новая штатная единица — Главный Веничный Инспектор.

— Слушай инструкцию по контролю качества товара, — выговаривала Маша завхозу Лёвенвольде. — Если я в парной получу занозу или царапину от сучка — пойдешь рубить лес в Сибирь вместе с корнями! Записывай стандарты:

Береза и дуб: Это традиционная основа. Но закупки делать по ГОСТу! Веники заготавливали строго в начале лета, сушили в тени и отбирали только самые мягкие, «шелковые» ветви без грубых сучков, чтобы не поцарапать нежную кожу государыни и её придворных дам. Каждую веточку банщики обязаны были вручную перебрать и отпарить в кипятке до состояния бархата.

Липа: Этот товар шел по категории «люкс» для женской половины. Липовые веники ценились за невероятный медовый аромат, который усиливался в жаркой парной, и за их способность смягчать кожу. После липового массажа никакие французские кремы за бешеные деньги были не нужны.

Травяные прослойки: Для особых ценителей вроде старого волка Бестужева или воинов-преображенцев применялись комбинированные спецсредства. Внутрь березового или дубового веника банщики часто вплетали пучки полыни или шалфея, чтобы усилить целебный эффект при похлопывании. От полынного духа вся хворь и усталость вылетали из тела после третьего удара.

ГЛАВА 48.БАННАЯ ДИПЛОМАТИЯ И ТАЙНЫЙ СГОВОР В ПАРНОЙ

Новые спа-комплексы быстро стали не просто местом мытья, а главным аналитическим и неформальным центром Российской империи.

Субботним вечером в VIP-парной Царскосельских бань царила благолепная жара. Пахло розовой водой, распаренной липой и душицей.

Маша, завернутая в белоснежную батистовую простыню, возлежала на верхней полке. Рядом, млея от медового аромата липовых веников, сидела Юлиана фон Менгден. Внизу, у бассейна, дежурили две крепкие торопецкие девчата из нового фрейлинского набора, готовые в любой момент поддать розовой водички на каменку или подать ледяной квас.

Дверь в предбанник скрипнула, и внутрь, задыхаясь от жаркого пара и обмахиваясь березовым веником как веером, ввалилась баронесса Доротея фон Менгден. Старая пенсионерка, сдавшая дела дочке, теперь целыми днями пропадала в императорских банях, леча свои старые лифляндские кости от радикулита за казенный счет.

— Ох, матушка-государыня… Благодать-то какая… — прокряхтела Доротея, плюхаясь на нижнюю лавку и плеская на себя из ушата. — Доктор Санчес правду писал — словно заново родилась! Никакая мигрень не берет!

— Вот видишь, Доротея, а ты всё на пенсию в деревню рвалась, овец пасти, — усмехнулась с верхней полки Маша. — В деревне у тебя бы банька по-черному была, с дымом в глаза, а тут — спа-курорт европейского уровня! Сиди, грейся, фирма угощает.

В этот момент в дверь предбанника трижды тактично постучали. Это был условный сигнал от охраны: пришел кто-то со срочным и совершенно секретным докладом.

Юлиана мгновенно соскочила с полки, поправила простыню и приоткрыла дверь. В щель просунулась рука капитана Вындомского, передавшая запечатанный сургучом пергамент.

— От вице-канцлера Бестужева-Рюмина, Ваше Величество, — доложила Юлиана, вскрывая пакет. — Экспресс-почта из Франкфурта и Саксен-Мейнингена.

— Ну-ка, что там наш нищий жених? — Маша свесилась с полки, забыв про липовый веник. — Не испугался русской невесты?

Юлиана быстро пробежала глазами немецкий текст, и её румяное от пара лицо расплылось в широкой, торжествующей улыбке.

— Полный успех коммерческой операции, Ваше Величество! — звонко объявила фрейлина. — Герцог Карл Фридрих Саксен-Мейнингенский подписал брачный контракт в той самой редакции, которую мы ему послали! Без единой правки!

— Даже торговаться за приданое не стал?! — изумилась Маша.

— Какое там торговаться! — рассмеялась Юлиана. — Посол пишет, что когда герцогу озвучили цифру «двадцать тысяч рублей золотом ежегодной субсидии», он заплакал от счастья, лично налил нашему курьеру кружку своего лучшего пива и поклялся на Библии, что Елизавета Петровна будет окружена в его лесах такой заботой и охраной, что мимо замка даже мышь незамеченной не проскочит! Он уже начал чинить крышу в своей резиденции и закупать дрова к зиме!

— Вот что значит вовремя предложить клиенту ликвидный финансовый продукт! — Маша довольно хлопнула ладонью по липовой доске, отчего по парной эхом разнеслось звонкое эхо. — Всё, вопрос с оппозицией закрыт окончательно!

Она слезла с полки, подошла к ушату с ледяной водой, настоянной на мяте, и с наслаждением вылила его себе на голову. От резкого контраста перехватило дыхание, по телу побежали мурашки бодрости.

— Юлька, пиши распоряжение Лёвенвольде! — командуя, Маша вытиралась пушистым полотенцем. — Готовить свадебный поезд для Елизаветы Петровны. Одеть её красиво, достойно — всё-таки дочь Петра Великого, не хух-хрых! Выдать ей с собой три кареты барахла, сервизы, запасы кофе и отправить в Тюрингию с почетным эскортом гвардейцев. И чтобы без всяких слез и истерик — мы её не в тюрьму сажаем, а замуж за владетельного европейского монарха выдаем! Всё по закону!

— Яволь! Сделаем в лучшем виде, тихо и торжественно! — кивнула Юлиана.

— А я пока пойду в бассейн окунусь, — Маша потянулась всем своим молодым, здоровым, распаренным телом. — Эх, хорошо! Крым дожимаем, жениха купили, в центральном офисе — тепло, чистота и липой пахнет! Вот это я понимаю — эффективный менеджмент! Торопецкие, поддайте еще кваску на каменку! Гуляет совет директоров!

ГЛАВА 49.КОРПОРАТИВНЫЙ БУНТ В СОВЕТЕ ДИРЕКТОРОВ И РОТАЦИЯ ЦЕННОГО АКТИВА

В разгар бархатного банного сезона, когда генеральный директор наслаждалась ароматом липовых веников и выводила показатели эффективности на рекордный уровень, в центральном офисе внезапно сработала пожарная тревога.

В Зимний дворец, взметая клубы петербургской грязи, влетела шестерка мыльных, загнанных лошадей. Из кареты вывалилась огромная фигура в запыленном, пропахшем порохом, дымом и полынью мундире.

Это возвращался канцлер, первый князь империи и (до недавнего времени) единоличный повелитель Южного филиала Бурхард Христофорович Миних.

Старый волкодав шел по паркету так, словно штурмовал бастионы Перекопа. Придворные шарахались от него в стороны: усы генералиссимуса стояли торчком от ярости, шпоры звенели как набат, а в руке он сжимал злополучный императорский указ, разделивший полномочия в армии.

Маша и Юлиана в этот момент сидели в Малой приемной и как раз утверждали смету на закупку немецкого пива в дорогу для Елизаветы Петровны. Двери распахнулись от удара могучего сапога, и Миних, забыв про всякий придворный политес, навис над директорским столом как грозовая туча.

— Матушка-государыня!! — заревел старый полководец, потрясая указом с такой силой, что на бумаге едва не треснула сургучная печать. — Меня отстранили от управления армией!! Доннер веттер!! Вся Европа смеется! Я, фельдмаршал, победитель турок, гроза Бахчисарая — и вдруг отодвинут в сторону ради какого-то тихого ирландца! Пётр Ласси теперь шлет реляции через мою голову?! Это бунт! Это измена в Военной коллегии!! Я требую отставки Ласси или моей собственной!

Маша даже не вздрогнула. В Люберцах на нее ровно с таким же громогласным ревом, криками про «измену» и стуком кулака по столу периодически налетали начальники транспортного цеха, когда их пытались лишить монополии на левые рейсы и приставить к ним независимого учетчика.

Генеральный директор спокойно отпила остывающий кофе, отложила перо, подняла на бушующего гиганта свой фирменный, ледяной кассирский взгляд и произнесла тихим, но тяжелым тоном, от которого у Миниха почему-то сразу запершило в горле:

— Уймись, упырь.

В приемной повисла абсолютная, звенящая тишина. Только Юлиана фон Менгден невозмутимо продолжала выводить цифры в ведомости, делая вид, что обращение «упырь» к первому канцлеру империи — это стандартная форма корпоративного этикета.

Миних от неожиданности подался назад, захлопал глазами и сдулся ровно наполовину.

— Но ведь — отстранили? — пролепетал он уже менее уверенно. — В указе черным по белому: оперативное командование передать Ласси…

— Бурхард Христофорович, ты читать умеешь или только шашками махать горазд? — Маша вздохнула с интонацией учительницы, объясняющей двоечнику таблицу умножения. — Не отстранили, а вывели в резерв как самый ценный актив!

— В… в резерв? Меня? — Миних растерянно потер подбородок.

— Именно тебя! — Маша встала, обошла стол и по-отечески (или, скорее, по-директорски) похлопала огромного фельдмаршала по локтю. — Ты на себя в зеркало смотрел? Ты же бренд нашей империи! Ты человек-легенда, гроза Европы! Чего там маяться в степях ногайских такому опытному мужу? Пыль глотать, сухари грызть да с вшивыми татарскими мурзами за колодцы торговаться? Это черновая, рутинная работа для исполнителей среднего звена. Вот пусть ирландец Ласси в грязи и ковыряется, логистику налаживает да обозы таскает. А у тебя, Бурхард, уровень стратегический! Ты мне нужен для представительской деятельности высшей категории!

Лесть, густо замешанная на железной корпоративной логике, подействовала на старого служаку безотказно. В глазах Миниха снова появилась гордость. Оказалось, его не задвинули на задворки, а освободили от грязной окопной рутины как элитную боевую единицу!

— И какая же задача предстоит моему стратегическому уровню, матушка? — с надеждой спросил фельдмаршал, выпячивая грудь в колесах орденов. — Шведов опять бить? Или, может, пруссаков пощипать?

— Круче, Бурхард. Гораздо круче, — Маша хитро прищурилась и ткнула пальцем на Запад Европы. — Ты поедешь в командировку. С особым, государственным грузом. Поезжай с Елизаветой в Германию!

Миних отвалил челюсть: — С… с дщерью Петровой?! В эту тюрингскую глухомань?!

— А кто, по-твоему, должен конвоировать… то есть сопровождать царскую невесту за рубеж? — возмутилась Маша. — Капитан Вындомский? Или, может, Остерман на костылях поковыляет? Нет, Бурхард! Твоя задача — сдай с рук на руки мужу-жениху наш проблемный актив! ПО полной описи, под роспись в приемном акте, чтобы ни одна пуговица по дороге не отвалилась!

Маша понизила голос и перешла на вдохновенный, государственный пафос: — Ты только представь эту картину, Бурхард! Тюрингия. Леса, кабаны, сидит этот нищий герцог Карл Фридрих в своем дырявом замке, дрожит от страха. И тут въезжает свадебный поезд Российской империи! И впереди него едешь ты — первый канцлер, победитель турок, двухметровый гигант в золоте и бриллиантах, в окружении пятисот наших лучших, отборных преображенских гренадер! Покажи силу и мощь империи! Пусть вся эта немецкая мелкопоместная шелупонь, все эти курфюрсты да герцоги увидят, какая армия стоит за нашей девочкой, и даже дышать в её сторону косо боятся!

Миних представил эту картину. Представил, как он на белом коне, в сияющих латах и с канцлерским жезлом въезжает в нищий Мейнинген, как трепещут местные бароны, как вытягивается во фрунт германский жених, принимая из рук великого полководца русскую принцессу и чек на годовую субсидию. Это был триумф! Это был парад победы на чужой территории без единого выстрела!

— Матушка-государыня… — в глазах старого воителя заблестели слезы благоговения перед мудростью генерального директора. — Да я… да я этих немцев так построю, что они у меня Елизавету Петровну на руках десять лет носить будут! Я этому мышу тюрингскому лично инструкцию зачитаю, как с российской дщерью обращаться! Когда выезд прикажете?

— Да хоть послезавтра! Кареты упакованы, сундуки уложены, приданое в ведомостях зафиксировано, — Маша кивнула на Юлиану, которая немедленно протянула Миниху толстую папку с сопроводительными документами. — Только учти, Бурхард Христофорович: Елизавету по дороге не обижать, кормить сытно, поить хорошим вином, но из кареты на балах по пути не выпускать. Везти четко по транзитному маршруту! Сдал жениху, взял расписку с печатью, выпил кружку пива за здоровье молодых — и немедленно назад в центральный офис! У нас тут еще реформа таможни не целована.

— Служу Императрице и Всероссийскому холдингу!! — рявкнул Миних, лихо прищелкнув шпорами так, что зазвенели подвески на люстрах, и строевым шагом вылетел из приемной готовить гренадер к заграничному турне.

Маша проводила его взглядом, вздохнула с облегчением и опустилась обратно в кресло.

— Ну вот, Юлька, учись, — наставительно сказала она своей начальнице секретариата. — Главное в менеджменте — это правильная мотивация персонала. Амбициозного сотрудника нельзя просто послать курьером. Ему нужно продать эту поездку как великую миссию по спасению имиджа компании!

— Записала в блокнот как базовый принцип управления топ-менеджментом, Ваше Величество, — серьезно ответила Юлиана, пряча улыбку. — Кстати, пока канцлер паковал чемоданы, из Крыма пришла эстафета от генерала Ласси. Операционный директор докладывает: Перекоп взят без потерь, Бахчисарай капитулировал, татарская конница разоружена.

— Вот это скорость! Вот это я понимаю — работа без отрыва на тосты и парады! — Маша довольно потерла руки. — Отправь Ласси еще пять тысяч премии и ящик лучшего токайского вина из моего подвала. А мы с тобой, Юль, пойдем проверим, как там Растрелли с бассейнами в Царском Селе справляется. Империя империей, а вечерний пар по расписанию!

ГЛАВА 50.ВНЕПЛАНОВЫЙ ТИМБИЛДИНГ И УКРЕПЛЕНИЕ СЕМЕЙНЫХ АКТИВОВ

Как только громогласный фельдмаршал Миних умчался паковать сундуки для германского турне, а в приемных Зимнего дворца наконец-то утих топот курьерских сапог, в личный кабинет генерального директора просочился бренд-амбассадор Антон Ульрих.

На этот раз супруг явился без парадного канцлерского мундира и без дежурных жалоб на тайных заговорщиков. Он был облачен в домашний, но невероятно дорогой шлафрок из персикового шелка, благоухал модным парижским парфюмом «Флер д’Оранж» и нес в руках серебряное блюдо с гроздью горячего тепличного винограда.

— Свет мой, Анна… — ворковал принц, заходя с фланга и изящно ставя блюдо прямо на карту Крымского ханства. — Всё трудишься, всё балансы сводишь, о делах государственных печалишься… А ведь уже полночь близится! В спальне твоей свечи стынут, балдахин бархатный скучает…

Он подошел ближе, встал за спиной Маши и принялся крайне неумело, но очень старательно делать ей массаж плеч через плотную ткань официального платья.

— Мы же с тобой супруги перед Богом и людьми, — томно шептал напудренный принц прямо в императорское ушко. — Я днем — украшение твоих балов, смотр драгунам провожу, послов улыбками встречаю… Но ночью-то почему я один в своих покоях кукую? Когда в последний раз мы с тобой… кхм… долг супружеский исполняли? Еще до того, как ты Остермана на аудит вызвала! Цесаревичу Ванечке братик нужен, да и мне, признаться, без твоей ласки зело тоскливо…

Маша замерла, держа в руке гусиное перо, занесенное над сметой по закупке липовых веников.

Она медленно отложила перо в сторону, потерла переносицу и впервые за последние полгода посмотрела на свой график с чисто человеческой, а не директорской точки зрения. Подъем в семь, кофе, отчеты «Штирлицев», разнос министрам, кастинг фрейлин, проверка таможенных тарифов, логистика Крымской кампании, брачные договоры… Жизнь превратилась в одну сплошную, бесконечную смену в гипермаркете перед Новым годом, только без выходных и права на отгул!

— А и правда… — призадумалась Анна.

Она повернулась в кресле и внимательно оглядела мужа. А ведь Антоша, если отбросить его глупую страсть к пуговицам и любовь к военным парадам — мужик-то видный! Высокий, плечистый, ему всего двадцать восемь лет — самый сок! В Люберцах девчонки с кассы за таким бы табуном бегали, а она его совсем забросила, превратила в бесплатное приложение к тронному креслу.

— Я женщина или винтик госапарата? — вслух задала Маша риторический вопрос, от которого у сидевшей в углу Юлианы фон Менгден даже глаза от удивлена округлились.

«В самом деле, — возмутилась про себя генеральный директор. — Что я, железная, что ли? Империю перестроила, Крым отжала, Бирона свалила, а собственной личной жизни — ноль целых, хрен десятых! Непорядок. В компании должен быть соблюден баланс работы и отдыха, иначе топ-менеджмент ждет профессиональное выгорание!».

Маша решительно хлопнула ладонью по столу, отсекая все рабочие процессы.

— Антоха, снимай парик, едем в баню в Царское село! Будем амуров ловить совместно!

Принц Антон Ульрих от неожиданности поперхнулся воздухом и едва не уронил виноград: — В… в баню?! Ночью?! Анна, радость моя, но баня — это же мужицкое дело! Там жарко, там пар, у меня завивка на парике опадет! Да и как же амуров ловить среди тазиков и веников?! Для амуров нужны шелковые простыни, люшни с купидонами, арфа в углу…

— Арфу тебе Растрелли в следующий раз поставит! А сегодня у нас по плану выездной неформальный тимбилдинг для высшего руководства! — безапелляционно заявила Маша, вскакивая с кресла. — Юлька!

— Яволь, Ваше Величество! — вытянулась фрейлина.

— Карету к подъезду, охрану на коней! В Царское село едем! И распорядись, чтобы в VIP-комплексе затопили малую семейную парную на липовых дровах, накрыли стол у бассейна и приготовили две бутылки нашего лучшего крымского вина из запасов Ласси! А всех министров, послов и курьеров, кто посмеет до завтрашнего обеда сунуться ко мне с докладами — слать в Пелым на уборку снега без суда и следствия! У генерального директора — законный ночной отгул!

ГЛАВА 51.СПА-ТИМБИЛДИНГ И ОЦЕНКА ПОЛЬЗЫ НЕПРОФИЛЬНОГО АКТИВА

Через два часа в роскошном, пахнущем свежим спилом и хвоей павильоне Царскосельских бань царила атмосфера абсолютного уединения. Охрана под командованием капитана Вындомского оцепила парк в радиусе версты, чтобы ни одна живая душа не помешала императорскому супружескому регламенту.

Антон Ульрих, избавленный от своего тяжелого, душного парика с буклями, оказался обладателем вполне симпатичной, чуть вьющейся русой шевелюры. Маша решительно заставила его сбросить весь этот шелковый французский пафос и облачила супруга в простую, но невероятно мягкую простыню из египетского хлопка.

— Ну вот, совсем другой споровый вид! — одобрительно оценила Маша, оглядывая принца, который робко переминался с ноги на ногу на теплом деревянном полу предбанника. — Человек человеком, а не кукла из витрины! А ну, пошли в парную!

— Анна… там же кипяток… — жалобно пискнул бренд-амбассадор, втягивая голову в плечи при виде клубного пара, валившего из-за резной двери.

— Это не кипяток, это оздоровительные процедуры по методу доктора Санчеса! Шагом марш!

В парной было божественно. На раскаленную каменку уже плеснули «банной водки» на мяте и чабреце, воздух был густым, горячим и сладким. Маша уложила упирающегося супруга на широкую липовую полку, взяла из ушата два свежезапаренных, источающих медовый аромат липовых веника и приступила к «массажу».

— Ой! Ай! Анна, легонько! — сначала взвизгивал Антон Ульрих, непривычный к русским банным традициям.

— Терпи, казак, атаманом будешь! Это мы из тебя всю придворную дурь и французскую пудру выбиваем! — смеялась Маша, ловко и мягко оглаживая спину и плечи мужа шелковыми листьями липы, нагнетая целебный жар.

Удивительное дело: уже через десять минут принц перестал скулить, обмяк, расслабился и начал издавать довольное, почти кошачье урчание. Под воздействием липового пара, горячего дерева и умелых Машиных рук с него слетела вся напускная спесь, глупая обидчивость и желание играть в великого политика. Перед Машей лежал просто молодой, здоровый, слегка разморенный мужик, который смотрел на свою грозную жену-императрицу с обожанием и искренним восторгом.

Когда они, распаренные до розового звона в ушах, вывалились из парной и с размаху нырнули в бассейн с прохладной водой, выложенный голландской плиткой, Антон Ульрих от восторга аж запищал и принялся плескаться как маленький мальчишка.

— Господи, Анна! — отфыркиваясь, кричал принц, подплывая к бортикам. — Да это же лучше любого бала в Версале! Почему мы раньше сюда не ездили?!

— Потому что кое-кто вечно был занят драгунскими пуговицами, а кое-кто — спасением бюджета от разворования, — улыбнулась Маша, выбираясь из воды на теплые мраморные ступени.

Они расположились в комнате отдыха на широких кожаных диванах. На столике перед ними стояли запотевшие кувшины с холодным квасом, блюда с нарезанной бужениной, мочеными яблоками и то самое токайское вино от генерала Ласси.

Антон Ульрих, забыв про все политесы, завернулся в сухую простыню, сел рядом с Машей и осторожно, с нежностью обнял её за плечи. В этом простом, деревянном предбаннике, без коронированных особ, без Остермана и штирлицев, без вечного страха переворотов, они впервые за долгие годы почувствовали себя обычной, нормальной семейной парой.

— Ты у меня такая красивая… без всего этого золота и фижм, — тихо сказал Антон, целуя Машу в пахнущую липой и розовой водой шею. — Настоящая. Живая.

Маша закрыла глаза и положила голову ему на плечо.

«А актив-то, оказывается, крайне полезный, — мелькнула в её голове привычная директорская мысль, которая тут же растаяла под воздействием теплого вина и мужских объятий. — Никаких тебе интриг, никакой борьбы за власть. Ему просто нужна забота и внимание. Если регулярно проводить такие тимбилдинги, он за меня кого угодно на дуэли порвет и в Сенате лишних вопросов задавать не будет».

— Антоша, — промурлыкала Маша, поворачиваясь к мужу и глядя на него долгим, многообещающим взглядом. — А вино-то мы допили… Кажется, пора переходить к основной повестке нашего ночного заседания.

— К какой повестке, свет мой? — сглотнул принц, глядя на её сияющие глаза.

— К ловле амуров, Антоша. К ловле амуров и улучшению демографических показателей в царской семье! А ну, иди сюда, бренд-амбассадор…

ГЛАВА 52.КАДРОВЫЙ АУДИТ ВОЕННОГО ВЕДОМСТВА И БОРЬБА С ГЕРОНТОКРАТИЕЙ

После налаживания семейного баланса в Царскосельских банях генеральный директор вернулась в центральный офис с удвоенной энергией. Голова работала ясно, нервная система функционировала как швейцарские часы, и настало время разобраться с самым затратным и непрозрачным подразделением империи — Военной коллегией.

В приемной Анну уже поджидал князь Долгорукий — старичок бойкий, из тех непотопляемых аристократических непосед, что пережили опалы, ссылки, петровские дубинки и бироновские застенки. Выбравшись из очередной ссылки при новой власти, старый лис немедленно развил бурную деятельность в Сенате и Военной коллегии, пытаясь пристроить на хлебные места многочисленную родню и старых приятелей.

Шаркая сафьяновыми каблучками и звеня фрейлинскими комплиментами, князь впорхнул в кабинет и принес Анне на подпись рескрипт по генералам — кого в повышение, кого в отставку.

— Матушка-государыня, надежда наша! — заскрипел Долгорукий, раскладывая перед Машей на столе внушительную стопку бумаг с гербовыми печатями. — Военная коллегия составила роспись чинам! Кого за долговременные службы чинами пожаловать, кого бригадиром сделать, кого в генерал-поручики произвести, а кого с почетом и пансионом на покой отпустить. Изволь высочайшую резолюцию наложить!

Анна изучает список, водя пальцем по строчкам, и с каждой секундой её брови ползут всё выше и выше к корням волос.

Перед ней лежал типичный документ эпохи «застоя и кумовства», который в Люберцах назвали бы «списком на премирование корешей директора склада». В графе «к повышению в генералы» значились сплошь знакомые всё лица: князь Голицын (шестьдесят восемь лет, подагра, глухота), барон фон Шлиффен (семьдесят один год, хронический запой с кампании тысяча семьсот двадцатого года), граф Солтыков (шестьдесят пять лет, из которых последние десять он не вставал с дивана в своем московском имении).

А вот в списке «в отставку по неспособности» оказались почему-то сорокалетние мужики, чьи фамилии Маша регулярно видела в победных реляциях генерала Ласси из Крыма!

Маша медленно отодвинула документ, сняла очки для чтения (которые начала надевать для солидности при разборе мелкого канцелярского почерка) и посмотрела на бойкого старичка тяжелым, немигающим взглядом аудитора, обнаружившего недостачу в миллион рублей.

— Так, а где молодые полковники, что рвутся в генералы? — ледяным тоном поинтересовалась Анна II. — Чего ты мне петровских стариков тычешь? Своих друганов-алкашей? Давай мне список полковников с аттестацией!

Князь Долгорукий от неожиданности аж подпрыгнул на месте, его напудренный паричок сбился набекрень. Он привык, что царицы подписывают такие списки не глядя, доверяя «опытным вельможам».

— Помилуй, Ваше Императорское Величество! — всплеснул руками старик. — Как можно-с?! Какие молодые полковники?! В армии главное — сиречь субординация и выслуга лет! Князь Голицын еще при Полтаве шведу кукиш показывал! Барон Шлиффен при Петре Алексеевиче в проруби купался! Это же заслуженные ветераны, цвет нашего воинства! Нельзя молокососов вперед старых заслуженных мужей пускать — обида в генералитете будет зело великая!

— Обида?! — взорвалась Маша, хлопнув ладонью по столу так, что чернильница подпрыгнула. — В нашей компании, князь, продвижение по службе идет не за то, кто с кем тридцать лет назад в проруби водку жрал, а за выполнение текущих KPI и личную эффективность!

Она схватила рескрипт и начала тыкать пальцем в фамилии: — Твой Голицын при Полтаве воевал? Честь ему и хвала, выписать премию и путевку в санаторий на воды! Но сейчас ему под семьдесят! Он на коня с приставной лестницы забирается, а без слуги даже шпагу пристегнуть не может! Если мы завтра с турком или пруссаком сцепимся — кто полки в атаку поведет? Вот этот барон Шлиффен, у которого руки с перепоя трясутся так, что он подписывается крестиком?! Это не генералитет, это элитный дом престарелых на государственном балансе!

— Но матушка… как же честь дворянская… — пролепетал растерянный Долгорукий.

— Честь дворянская — это врага бить с наименьшими затратами казны и сбережением человеческого ресурса! — отрезала генеральный директор. — А сидеть в столичных трактирах, получать генеральское жалованье и жрать государев паек, пока молодые мужики в Крыму в окопах гниют — это не честь, это растрата и саботаж!

Не успел Долгорукий опомниться от разноса, как двери кабинета бесшумно открылись, и на пороге возникла Юлиана фон Менгден. Как идеальный начальник секретариата, она всегда предугадывала желания руководства: в руках немочка держала толстую пухлую папку из красной кожи, набитую совершенно другими документами.

— Разрешите доложить, Ваше Величество! — четко произнесла Юлиана, игнорируя испепеляющий взгляд старого князя. — Сводная ведомость по командирам полков действующей армии, составленная по секретным отчетам генерала Ласси и аудиту Тайной канцелярии! С приложением подробных аттестационных листов на каждого офицера!

— Вот! Вот как должна работать нормальная кадровая служба! — Маша выхватила папку из рук фрейлины и победно потрясла ею перед носом Долгорукого. — Учись, старичок! А ну, Юлька, зачитывай нам дела реальных кандидатов в генеральный менеджмент!

Юлиана раскрыла свой блокнот и начала чеканить строгим, бесстрастным тоном: — Полковник Пётр Румянцев, командир пехотного полка. Возрасту — семнадцать… кхм, то есть молод зело, но при штурме финских укреплений лично повел батальон в штыки. В пьянстве не замечен, фураж в полку не ворует, солдаты сыты, заболеваемость снижена на треть!

— Отлично! — кивнула Маша. — В кадровый резерв на генерал-майора с особым окладом! Кто следующий?

— Полковник Александр Бутурлин. В Крымском филиале блестяще организовал переправу через Сиваш. Сэкономил казне две тысячи рублей на закупках волов у чумаков. В картах не проигрывается, знает математику и фортификацию.

— Произвести в генерал-майоры немедленно! — распорядилась дирекция. — И выписать премию от торгового дома «Анна II» за экономию логистических бюджетов!

Князь Долгорукий слушал этот конвейер по производству новых генералов, и его сердце обливалось кровью. На его глазах рушилась вековая система блата, семейных связей и выслуги лет!

— Матушка Анна! — отчаялся старик, падая на колени перед столом. — Да что ж ты делаешь?! Ты же всю аристократию против себя настроишь! Старые роды обидятся, что их дедушек мимо чинов прокатили ради каких-то выскочек!

Маша встала, подошла к стоящему на коленях князю и снисходительно похлопала его по пудреной макушке:

— Не обидятся, князь. А если кто и откроет рот — напомни им, что в Пелыме места много, лопат на всех хватит, а Бирону очень нужна компания для уборки снега.

Она вернулась в кресло и вынесла окончательную резолюцию по военному аудиту: — Значит так, Долгорукий. Твою филькину грамоту со стариками я отменяю. Вот тебе новое техзадание по Военной коллегии: Пункт первый: всех твоих «друганов-алкашей» и ветеранов Куликовской битвы… тьфу, Полтавы — немедленно списать в почетную отставку! Выдать им медали, назначить пенсию из расчета «чтобы на портвейн и лекаря хватало» и отправить по имениям — сидеть на печи и внукам сказки рассказывать. В армии им делать нечего! Пункт второй: утвердить список молодых полковников, поданный генералом Ласси. Нам нужна злая, голодная до побед, энергичная команда топ-менеджеров, которая не будет кряхтеть в седле и жаловаться на радикулит, когда я прикажу им идти на Царьград или Берлин!

Она придвинула к себе чистый лист бумаги, с размаху подписала приказ о массовом производстве молодых офицеров в генеральские чины и швырнула документ ошарашенному князю.

— И последнее, старичок бойкий, — ласково добавила Анна II, когда Долгорукий, кряхтя, поднимался с колен. — Если я еще раз узнаю, что ты в Военной коллегии взятки за чины берешь или своих племянников-двоечников в обход аттестации продвигаешь — я тебя не в Сибирь сошлю. Я тебя назначу главным смотрителем Царскосельских бань. Будешь у меня лично за температуру воды в бассейнах отвечать и веники для моего мужа запаривать! Всё понял?

— Всецело осознал новый корпоративный дух, Ваше Императорское Величество! — судорожно сглотнул старый лис, поняв, что с этой железной бабой шутки плохи. — Бегу исполнять-с! Ни одного старика в штабах не останется! Даешь дорогу молодым талантам!

Когда Долгорукий спиной вперед выкатился из кабинета, прижимая к груди список молодых генералов, Маша устало, но довольно потерла руки.

— Ну вот, Юлька, армейский топ-менеджмент мы обновили, — усмехнулась генеральный директор. — Теперь у Ласси есть нормальная рабочая команда, а не совет седых пенсионеров. Что у нас там дальше по расписанию?

ГЛАВА 53.ПРЕТЕНЗИИ БЛИСТАТЕЛЬНОЙ ПОРТЫ И ВОСПОМИНАНИЯ ОБ «ОЛЛ-ИНКЛЮЗИВЕ»

Кадровый аудит генералитета едва успел завершиться, а свежеиспеченные молодые генерал-майоры еще не успели обмыть свои новые эполеты, как на южной границе холдинга «Российская империя» нарисовалась новая крупная неприятность.

В Зимний дворец пожаловало чрезвычайное посольство от турецкого султана Махмуда I.

Прием устроили в Большой Тронной зале. Турция прислала посла с объявлением войны. Не желают Крым отдавать. Напыщенный османский дипломат Мехмед-паша, увешанный шелками и золотыми цепями, стоял посреди зала с таким надменным видом, будто пришел не разговаривать, а принимать капитуляцию проворовавшегося директора филиала.

— Блистательная Порта не потерпит самоуправства неверных на землях ислама! — вещал Мехмед-паша через переводчика, потрясая свитком с султанской тугрой. — Крымский хан — наш вассал и брат по крови! Татары — это плоть от плоти великого турецкого народа! Если ваши войска немедленно не покинут Перекоп и Бахчисарай, великий султан двинет на вас непобедимую армию! Мы сожжем ваши южные станицы, мы заберем назад наши земли, а войско ваше сбросим в Черное море!

Маша сидела на троне, подперев щеку кулачком, и с ледяным тоской слушала этот восточный базар.

В Люберцах она таких «братьев по крови» и «грозных крышевателей» повидала в девяностых и двухтысячных достаточно. Вся их грозная риторика обычно заканчивалась ровно в тот момент, когда приезжал наряд ОМОНа или служба безопасности холдинга показывала подписанный договор аренды земли.

Дождавшись, пока переводчик закончит переводить султанские угрозы, генеральный директор медленно встала, подошла к самому краю тронного постамента и смерила Мехмед-пашу тяжелым, оценивающим взглядом старшего товароведа:

— Ты, посол, ерунду говоришь.

Зал замер. Переводчик растерянно заморгал, не зная, как перевести слово «ерунда» на высокий османский дипломатический язык.

— Какие татары — турки? Сроду они не были турками! — безапелляционно заявила Маша, прихлопнув ладонью по подлокотнику. — У вас в Стамбуле совсем география с этнографией хромают? Где вы, а где степняки крымские? У них своя свадьба, у вас своя!

И тут в голове у Маши, уставшей от официального политеса, внезапно всплыло ярчайшее воспоминание из её прошлой жизни: август 2013 года, горящая путевка в Кемер, отель «четыре звезды», шведский стол с бесконечными арбузами и назойливые зазывалы в кожаных лавках, которые с акцентом, но на чистом русском языке кричали ей вслед: "Девушка, заходи, куртка недорого, скидка сделаем!".

— А то я в Турции вашей не бывала… — саркастически хмыкнула Анна II, махнув рукой. — Знаем мы ваш турецкий сервис и ваши порядки! Одно название что «олл-инклюзив», а аниматоры ленивые, вино кислее нашего кваса и на рынке в тридорога дерут!

Придворные ошарашенно переглянулись. Бестужев-Рюмин судорожно сглотнул, пытаясь вспомнить, в каком именно году юная Анна Леопольдовна умудрились тайно съездить на турецкий курорт.

— Ой… — Маша осеклась, поняв, что совершила жесткий хронологический прокол, но тут же невозмутимо выправила ситуацию директорской смекалкой: — В смысле, агенты мои тайные там бывали! Тайная канцелярия всё доложила: и про казначейство ваше дырявое, и про янычар, которым жалованье третий месяц не платят! Так что нечего тут щеки надувать и братья-народами прикрываться.

Она скрестила руки на груди и выдала послу жесткое, окончательное коммерческое предложение:

— Короче, Крым не отдадите — пошлю Миниха, он у вас Молдавию с Румынией заберет!

Мехмед-паша отшатнулся, переводчик подавился словом, а стоявшая позади трона идеальная секретарь Юлиана фон Менгден тактично кашлянула и прикрыла рот ладошкой, наклоняясь к самому уху государыни:

— Ваше Императорское Величество… — шепнула строгая немочка. — Нету Румынии. На текущий исторический момент там княжества Валахия и Молдавия под османским протекторатом…

Маша ни секунды не смутилась. Для нормального руководителя ритейла название приобретаемого юрлица не имело никакого значения — главное, чтобы площади были ликвидными.

— Нету Румынии? — громко переспросила она и легкомысленно отмахнулась: — Тогда чего там за Дунаем есть, прихватим! Раз война — в своем праве! В бизнесе это называется «конфискация залогового имущества недобросовестного контрагента». Вы сами войну объявили, так что не обижайтесь, когда мы проведем аудит ваших балканских филиалов!

Султанский посол вылетел из Тронного зала так, словно ему под широкие шаровары сунули горящий березовый веник из Царскосельских бань.

А в кабинете государыни царило ликование.

Вице-канцлер Бестужев-Рюмин буквально летал вокруг стола, потирая руки с восторгом хищного волка, которому только что официально разрешили зарезать соседское стадо овец.

— Матушка-императрица! Гениальный дипломатический ход! — ликовал старый интриган. — Они сами! Сами принесли нам казус белли — законный повод к войне! Теперь ни один европейский двор, ни в Вене, ни в Лондоне, не посмеет пискнуть, что Россия есть государство агрессивное! Мы — жертва нападения! Мы лишь защищаем свои южные торговые интересы и проводим вынужденную санацию дунайских границ!

— Вот именно, Алексей Петрович, — деловито кивнула Маша, разворачивая на столе карту Балканского полуострова. — Запомни главное правило розничной торговли: клиент всегда прав, но если конкурент лезет в драку — забирай его склад с потрохами. Что у нас по логистике?

Юлиана фон Менгден уже держала наготове стопку чистых бланков для срочных приказов.

— Разрешите доложить текущую диспозицию! — четко отчеканила фрейлина. — Канцлер Миних в данный момент находится на территории Священной Римской империи, везет цесаревну Елизавету Петровну в Тюрингию к жениху. Оперативный контроль над Южной группировкой находится в руках генерала Петра Ласси!

— Отлично! Не будем дергать Миниха из свадебного турне, пусть довезет невесту до Тюрингии, возьмет с «церковного мыша» расписку и возвращается на балканский фронт в качестве главнокомандующего для парадов, — распорядилась Маша. — А реальную работу поручим нашему надежному ирландскому активу. Юлька, пиши директиву генералу Ласси!

Маша встала и начала мерить шагами кабинет, формулируя задачи для нового инвестиционного проекта «Балканский филиал»:

— Пункт первый: Крымскую группировку не ослаблять, межевание земель под виноградники и строительство ялтинской дачи продолжать по графику! Татарам выдать лопаты — пусть укрепляют Перекоп со стороны моря. Пункт второй: генералу Ласси немедленно выдвинуть молодые, аттестованные нами полки к реке Прут и Дунаю! Никакого топтания на месте! Переходить границу и брать под оперативный контроль всё, что там есть: Молдавию, Валахию, и что они там еще не успели назвать Румынией! Пункт третий: местному населению — православным молдаванам и валахам — объявить полную налоговую амнистию на три года при условии перехода в юрисдикцию Российской торговой сети! Турецких сборщиков податей арестовывать и отправлять на каменоломни в Инкерман — нам для постройки Царскосельских бань еще много мрамора требуется!

Бестужев-Рюмин с благоговением записывал каждое слово государыни.

— А что прикажете делать с турецкими крепостями на Дунае, матушка? — поинтересовался вице-канцлер. — Там же Измаил, Бендеры, Хотин… Твердыни сильные, гарнизоны злые!

— А с крепостями мы поступим по методу оптимизации затрат! — усмехнулась Анна II. — Зачем нам класть русских солдат на приступах? У нас же теперь есть свежеиспеченные молодые генералы! Пошли туда Румянцева и Бутурлина с тяжелой артиллерией. Подкатили пушки, предъявили коменданту ультиматум: или сдача склада по акту приемки с сохранением личного имущества, или полный артобстрел с последующей конфискацией! Турки — народ торговый, считать умеют. Когда поймут, что из Стамбула зарплату не шлют, а русские предлагают безопасный транзит — сами ключи на серебряном блюде вынесут!

— Будет исполнено секунда в секунду! — прищелкнула каблучками Юлиана, отправляя готовые указы в курьерскую сумку.

Маша подошла к окну, за которым шумел отстраивающийся, чистый и эффективный Петербург.

«Ну что ж, султан Махмуд, ты сам напросился, — мысленно усмехнулась генеральный директор холдинга. — Думал девчонку на понты взять? Не на ту напал. Мы в Люберцах недостачи в три счета взыскивали, а уж за Дунаем торговые точки открыть — это нам раз плюнуть. Пятерочка выходит на международный уровень! Скоро будем турецкий кофе напрямую от поставщика брать, без всяких таможенных накруток!».

— Бестужев! — звонко позвала она дипломата. — Готовь манифест для Европы. Напиши покрасивее: мол, Российская империя начинает принудительное расширение зоны комфорта и безопасности. И прикажи на кухне сварить кофе покрепче — чувствую, в ближайший квартал работы у нашего совета директоров прибавится!

ГЛАВА 54.СБОЙ В ЦЕПИ ПОСТАВОК И ИНЦИДЕНТ ЗА ОБЕДЕННЫМ СТОЛОМ

После триумфального объявления войны Османской империи и запуска проекта «Балканский филиал» в Зимнем дворце царило деловое воодушевление. Вице-канцлер Бестужев-Рюмин строчил дипломатические ноты для европейских столиц, а генеральный директор Анна II проводила рабочее совещание за обеденным столом.

В Малой столовой собрался узкий совет директоров: сама Маша, сияющий Бестужев, капитан охраны Вындомский и неизменная глава секретариата Юлиана фон Менгден, которая даже за едой не выпускала из рук блокнота с карандашом.

— Значит так, товарищи акционеры, — говорила Маша, накладывая себе порцию осетрины. — Пока генерал Ласси принимает дела на Дунае, нам нужно обеспечить бесперебойную логистику. Юлька, пометь: послать в армию дополнительно пять тысяч пудов сухарей и тысячу тюков с сукном. Солдат должен быть сыт, одет и доволен.

— Записано, Ваше Величество. Пункт первый: провиант и обмундирование для Балканского филиала, — четко отзвалась немочка.

— Вот и чудно! — Маша довольно потерла руки. — А теперь, в честь такого успешного старта нашей дунайской кампании, предлагаю выпить по бокалу хорошего, холодного вина! Франц!

К столу немедленно подскочил главный дворцовый келлермейстер (по-простому — заведующий алкогольным складом) Франц фон Штуббе. Это был тучный, краснощекий саксонец в роскошной ливрее, который уже десять лет заведовал всеми напитками Зимнего дворца.

— Франц, голубчик, — распорядилась Маша. — Организуй-ка нам графинчик того самого золотистого токайского! Которое еще Ласси присылал, сладенькое, из личных подвалов. Отличный ликвидный актив для тоста!

Келлермейстер вдруг побледнел, его пухлые щеки тряслись, а глазки забегали как у проштрафившегося кассира перед приходом налоговой инспекции. Он судорожно прижал поднос к животу и издал жалкий, блеющий звук:

— Э-э-э… Ваше Императорское Величество… Прошу всеподданнейше простить-с… Но токайского к обеду подать никак невозможно-с…

— Это почему еще невозможно? — удивилась Маша. — Ключи от буфета потерял? Или охладить забыли? Так веси со льдом, мы подождем.

— Никак нет-с… Не потерял-с… — Франц втянул голову в плечи и выпалил самое страшное, самое запретное слово в лексиконе любого работника торговли: — Кончилось-с! Всё токайское вышло, до последней капельки-с! Изволите кушать французское бордо или рейнское?

В Малой столовой повисла гробовая тишина. Бестужев-Рюмин замер с вилкой у рта. Юлиана фон Менгден перестала писать и с ужасом посмотрела на саксонца, как на самоубийцу.

В Люберцах, в гипермаркете, где Маша отработала десять лет, фраза «товар кончился» считалась смертельным грехом товароведа. Если товар числится в популярной матрице, а на полке его нет — это значит одно из трех: либо бездарно просчитан заказ, либо на складе бардак и пересортица, либо (что чаще всего) — персонал втихую банчит элитной алкашкой мимо кассы!

Глаза генерального директора сузились в две ледяные щелочки. Маша медленно отложила нож и вилку, оперлась локтями о стол, подалась вперед и произнесла интонацией классической русской матери и по совместительству жесткого директора магазина:

— Как это кончился? А если найду?

— В-ваше Величество… Клянусь святым Губертом… Пусто в подвалах! — заблеял Франц, покрываясь холодным потом. — После празднования Крымской виктории всё до дна выкушали-с! Ни единой бутылочки на остатках не числится-с!

— На остатках не числится, говоришь? — Маша хитро прищурилась. — А давай проверим! В бизнесе, Франц, это называется «ложный дефицит товара». И за него в нормальных фирмах увольняют по статье!

Императрица решительно встала из-за стола, отбросив салфетку: — Обед переносится! Юлиана, бери амбарную книгу, чернильницу и счеты! Вындомский, бери десяток преображенцев и зови сюда обер-гофмаршала Лёвенвольде! Идем снимать остатки по складу алкогольной продукции! Если я сейчас найду в подсобке хоть одну неучтенную бутылку — кто-то поедет в Ялту не на курорт, а каменоломни кайлом рубить!

Через пятнадцать минут у тяжелых дубовых дверей, ведущих в глубокие императорские подвалы Зимнего дворца, собралась внушительная аудиторская комиссия.

Впереди стояла Анна II с закатанными рукавами домашнего платья. За ней — Юлиана фон Менгден, готовая фиксировать каждую недостачу. Чуть позади переминался с ноги на ногу министр двора Лёвенвольде — трусливый завхоз уже понял, что пахнет жареным, и мысленно проклинал день, когда связался с дворцовым общепитом. А замыкал шествие капитан Вындомский с отрядом хмурых гренадер, вооруженных факелами и алебардами.

Келлермейстер Франц трясся так, что ключи на его серебряном кольце звенели как церковные колокола.

— Открывай подсобку, материально ответственный! — скомандовала Маша.

Стукнул тяжелый замок, со скрипом отворились кованные железом двери, и в нос ударил густой, благородный запах старой дубовой древесины, сырости, плесени и дорогого алкоголя.

Маша уверенным шагом профессионального ревизора двинулась вдоль бесконечных рядов стеллажей, где в темноте тускло поблескивали бочки, пузатые бутылки и оплетенные лозой бутыли.

— Так, Лёвенвольде, объясняй мне принципы вашего складского хранения, — требовала дирекция, освещая факелом ярлыки. — Что это за секция?

— Сиречь сектор «А», Ваше Величество! — подобострастно докладывал министр двора, заглядывая в ведомость. — Вина французские, бордосские и бургундские! По ордеру числится триста сорок бочек!

— Юлька, считай! — кивнула Маша.

Немочка с невероятной скоростью побежала вдоль стеллажей, стуча карандашом по бочкам: — Один, два… десять… пятьдесят… Триста тридцать восемь! Разрешите доложить: недостача по сектору «А» — две бочки бордо!

— Франц! Где две бочки? — Маша развернулась к келлермейстеру.

— Усохли-с! Истинный крест, усохли, матушка-государыня! — воздедел руки к потолку саксонец. — Доски старые, щели пошли, вот вино через дерево и испарилось-с! В науке это зовется «доля ангелов»!

— «Доля ангелов»?! — Маша саркастически хмыкнула. — В Люберцах такие «ангелы» обычно в охране или в грузчиках работали! Усохнуть могло пять литров, но не две трехведерные бочки! Лёвенвольде, пиши акт списания, а стоимость этих «ангельских» бочек вычесть из жалованья Франца по тройному тарифу! Идем дальше! Где у вас секция венгерских и токайских вин?

— Сектор «Д», Ваше Величество… в самом тупике-с… — еле слышно пропищал келлермейстер, у которого подогнулись колени.

ГЛАВА 55.ВЫЯВЛЕНИЕ ПЕРЕСОРТИЦЫ И ТЕНЕВОГО СКЛАДА

Аудиторская комиссия спустилась на самый нижний ярус подвала. Здесь, в глубокой прохладе, стояли пустые стеллажи сектора «Д». На полках сиротливо валялось несколько разбитых бутылок и клочья старой соломы.

— Вот, изволите видеть… — жалко развел руками Франц, пытаясь изобразить искреннюю скорбь. — Всё чисто-с! Ни единого токайского! Кончилось, как я и докладывал-с!

Лёвенвольде облегченно выдохнул, надеясь, что гроза миновала. Но они забыли, с кем имеют дело. Маша не раз ловила хитрых товароведов, которые прятали дефицитный товар (красную икру или элитный коньяк) перед праздниками в дальние углы склада, чтобы потом продать «своим людям» из-под прилавка или забрать себе домой.

Она подошла к пустом стеллажу и начала внимательно осматривать стену за ним. В свете факела было видно, что в самом углу, за горой каких-то старых, пыльных пустых ящиков и сломанных бочек, подозрительно чисто выметена на полу дорожка.

— Вындомский! — позвала генеральный директор. — А ну-ка, прикажи своим орлам раскидать этот мусорный завал в углу! Что-то мне подсказывает, что там нарушены правила пожарной безопасности.

— Гренадеры, живо! Разобрать хлам! — рявкнул капитан.

Десяток дюжих преображенцев лихо взялся за дело. Старые ящики и сломанные доски полетели в стороны, обнажив тяжелую, замаскированную мешковиной нишу в кирпичной стене подвала.

Маша подошла вплотную, сдернула мешковину — и перед взором изумленной комиссии предстала картина маслом: ровными, аккуратными рядами, переложенными свежей соломой, в нише стояло более пятисот бутылок отборного, запечатанного императорским сургучом токайского вина из личных поставок!

— Ой… — только и смог сказать келлермейстер Франц и медленно сполз по стенке, сев на пол прямо в пыль.

— Юлиана! Фиксируй! — голос Маши звенел победным металлом опытного ревизора. — Выявлен неучтенный теневой склад! Пятьсот двенадцать бутылок элитного алкоголя, скрытого от инвентаризации!

Она повернулась к министру двора Лёвенвольде, который побелел как инкерманский камень: — Ну что, завхоз? Как это кончился? А если найду?! Нашла!! Объясняй, откуда на балансе неучтенка?

— Матушка-государыня!! Клянусь, не ведал!! — Лёвенвольде бухнулся на колени прямо в подвальную грязь. — Это всё он, Франц, подлый немец! Это он пересортицу устроил!

Маша подошла к сидящему на полу келлермейстеру, взяла одну из запыленных бутылок токайского, сдула с нее пыль и посмотрела на этикетку.

— Пересортица, значит? Забыли провести по базе? — вкрадчиво спросила она. — А я тебе скажу, как это называется на языке уголовного кодекса! Вы создали искусственный дефицит на центральном складе! Вы спрятали лучший ликвидный товар, чтобы потом, по вечерам, втридорога продавать его из-под полы французскому послу Шетарди, московским купцам и зажиточным сенаторам! Банчили королевским токайским мимо кассы, а выручку клали себе в карман! Я права, Франц?

Саксонец зарыдал, поняв, что отпираться бессмысленно — дирекция вскрыла всю его черную бухгалтерию за пять минут.

Аудиторская проверка закончилась триумфом генерального директора и полной реорганизацией складского хозяйства империи.

Вернувшись в Малую столовую, где на столе уже стояли три свежеоткупоренные бутылки найденного в подвале токайского, Маша вынесла окончательный вердикт:

— Значит так, господа акционеры. Воровство на складе — это удар по безопасности бизнеса. Пиши приказ, Юлиана! Пункт первый: бывшего келлермейстера Франца фон Штуббе за создание ложного дефицита и левый трафик — уволить без выходного пособия! Но в Сибирь не слать — слишком много чести. Отправить его в Крымский филиал, в подчинение к генералу Ласси! Пусть там на новых виноградниках пугалом работает или бочки моет! Отрабатывает недостачу!

— Есть! Перевод в Крымский филиал на низшую должность, — радостно записала Юлиана.

— Пункт второй! — Маша грозно посмотрела на Лёвенвольде, который продолжал мелко дрожать. — Рейнгольд Густав, как министр двора, ты объявляешься главным ответственным за складской учет. С завтрашнего дня мы внедряем в подвалах современную систему управления запасами!

Маша начала загибать пальцы, объясняя завхозу правила розничной торговли 21-го века: — Первое: ввести строгую маркировку! На каждую бочку и бутылку клеить ярлык с датой поставки и номером партии! Второе: соблюдать принцип FIFO — «First In, First Out»! Или по-русски: «Первым пришло — первым ушло»! Сначала подаем к столу то вино, у которого срок годности подходит или партия старше, а свежие поставки ставим в глубь стеллажа! Чтобы у меня ничего больше в подвалах не «усыхало»! И третье, самое главное: ты и все твои подвальные грузчики сегодня же подписываете Договор о полной коллективной материальной ответственности! Пропадает хоть одна бутылка — вычитаю стоимость из жалованья всего отдела двора! Всё ясно?

— Всецело ясно-с, Ваше Величество! — пролепетал Лёвенвольде, прижимая руки к груди. — Ни единой капли больше мимо баланса не утечет!

— Вот и чудно! — Маша наконец-то улыбнулась своей нормальной, человеческой улыбкой и подняла бокал, наполненный густым, золотистым, пахнущим медом и солнцем токайским вином. — А теперь, товарищи топ-менеджеры, когда ревизия завершена, а левый товар оприходован в белую кассу — давайте выпьем! За порядок на складе, за честную инвентаризацию и за наш новый Балканский филиал! Прозит!

ГЛАВА 56.ВЫЕЗДНОЙ КОРПОРАТИВ НА ПРИРОДУ И НАРУШЕНИЕ ТЕХНИКИ БЕЗОПАСНОСТИ

Налаженная складская дисциплина и успехи на балканском направлении принесли в центральный офис долгожданное спокойствие. Но покой генерального директора длился недолго — в компании наступила пора традиционных осенних мероприятий.

Утром в кабинет к Маше ввалился принц Антон Ульрих. После памятного ночного тимбилдинга в Царскосельских банях бренд-амбассадор цвел и пах, ощущая себя полноценным соучредителем империи. На этот раз супруг вырядился так, что у Маши рявкнуло в глазах: на нем был изумрудный бархатный кафтан с золотым шитьем, высокие ботфорты со шпорами, а на голове красовалась треуголка с таким пышным пучком павлиньих перьев, что принц напоминал ходячую витрину отдела элитной галантереи. Через плечо висел витой охотничий рог из серебра.

— Свет мой, Анна! — восторженно прогудел Антон Ульрих, принимая героическую позу. — Погода стоит великолепная! Лес золотом горит! Весь двор, все сенаторы и чужеземные послы уже собрались у подъезда, псари своры гончих держат! Поедем травить оленя в гатчинских лесах! Ты на белом коне, я рядом с рогатиной — покажем всей Европе нашу королевскую стать и удаль!

Маша оторвалась от изучения ведомости по закупкам овса, смерила взглядом павлиньи перья мужа и представила предложенный «досуг».

В Люберцах она один раз по молодости съездила с коллегами на пейнтбол в заброшенный коровник — потом три дня синяки мазала и поясницу лечила. А тут предлагалось носиться на бешеной скорости по осеннему лесу, рискуя влететь лбом в дуб или переломать ноги на кочках. С точки зрения техники безопасности (ТБ) это был чистый суицид и угроза срыва всех бизнес-процессов компании!

— Еще чего, на лошади скакать по яминам! — категорически отрезала Анна II, машут рукой на мужа. — Я тебе что, каскадер? Отстегну себе позвоночник на кочках или шею сверну в овраге — кто тогда квартальный баланс сводить будет? Остерман с подагрой? Нет уж, Антоша. Экстрим отменяется.

— Но Анна! — обиженно протянул бренд-амбассадор. — Как же королевская охота? Без государыни сенаторы не поймут… Это же древняя дворянская традиция!

— Традиции надо оптимизировать под нужды топ-менеджмента! — наставительно подняла палец Маша. — Значит так: объявляем сегодняшнее мероприятие «Выездным осенним корпоративом на природе». Вы с генералами и сенаторами скачите по чащам, трубите в рога и гоняйте кабанов — вам физическая нагрузка полезна, чтобы жир придворный сжечь. А у меня будет пункт управления парковкой и зоной отдыха. Я в шатре на поляне посижу!

Она повернулась к своей неизменной тевтонской тени, которая уже стояла наготове с походным несессером:

— Юлька, готовь самовар! Едем на природу, берем теплые пледы, варенье и сушки! Организуем штабной лагерь с максимальным комфортом!

Через три часа на живописной поляне посреди золотой гатчинской дубравы вырос настоящий мобильный филиал Зимнего дворца.

Пока в глубине леса заливисто лаяли сотни гончих, хлопали выстрелы и трубил в свой серебряный рог Антон Ульрих, на поляне царили покой и европейский сервис. Обер-архитектор Растрелли по строгому техзаданию Маши спроектировал быстровозводимый шатер из плотного персидского шелка с деревянным настилом, защищающим от сырой земли.

Внутри шатра на мягких диванах, укутавшись в оренбургские пуховые платки, сидели генеральный директор Анна II и старшая камер-фрейлина Юлиана фон Менгден.

Посреди стола, покрытого накрахмаленной скатертью, пыхтел и пускал пар огромный, пузатый тульский самовар — первая экспериментальная модель, которую Маша лично заказала тульским оружейникам для нужд дворцового общепита. Вокруг самовара теснились блюдца с крымским инжировым вареньем, связки баранок и горячие пирожки с визигой.

— Эх, лепота! — Маша с наслаждением прихлебывала чай из блюдца по-купечески, вприкуску с сахаром. — Вот это я понимаю — правильный выездной тимассмент! Воздух свежий, птички поют, а главное — никаких тебе французских послов с их нотами!

— Точно так, Ваше Величество! Абсолютная изоляция от стрессовых факторов, — подтвердила Юлиана, аккуратно намазывая варенье на булочку. — Кстати, пока мы тут чаевничаем, капитан Вындомский доложил, что периметр оцеплен преображенцами. Ни один дикий кабан или пьяный сенатор в нашу VIP-зону без пропуска не прорвется.

— Отлично работает охрана! — похвалила Маша. — Но знаешь, Юль, я вот сижу, смотру на этот лес и думаю… У нас же сегодня в лесу бегает полторы сотни здоровых мужиков с ружьями и собаками. Тратят порох, изнашивают казенных лошадей, топчут траву. А какая с этого коммерческая выгода предприятию?

Юлиана задумалась, отложив булочку: — Ну… традиционно охота считается просто забавой, сударыня. Убыточной статьей бюджета. Потом псарям на чарку давать, забитых лошадей списывать…

— Убыточной?! В нашей торговой сети убыточных статей быть не должно! — возмутилась старший товаровед. — Вызови-ка сюда Лёвенвольде! Он же у нас министр двора и начальник всех кухон?

Трусливый завхоз Лёвенвольде, который после подвальной ревизии боялся собственной тени, нарисовался перед шатром через минуту, преданно поедая глазами начальство.

— Рейнгольд Густав! — позвала Маша из шатра. — Скажи-ка мне, сколько мы в месяц тратим из бюджета на закупку говядины и свинины для дворцовых кухон и прокорм гвардейских караулов?

— Страшные суммы-с, матушка-государыня! — трагически вздохнул министр двора. — Мясники московские и петербургские цены ломают, за пуд хорошего мяса по рублю с четвертью дерут! Казна трещит-с!

— А в лесу прямо сейчас бегают тысячи тонн бесплатной, экологически чистой оленины, кабанины и зайчатины! — Маша постучала ложечкой по краю чашки. — Значит так, завхоз! Мы вводим на сегодняшнем корпоративе Новую систему мотивации и KPI по заготовке мясной продукции!

Маша начала формулировать правила охотничьего ритейла: — Пункт первый: объявить всем сенаторам, князьям и послам, что сегодняшняя охота — это не просто покатушки, а «Благотворительный сбор в фонд продовольственной безопасности дворца»! Пункт второй: установить жесткую норму выработки! Каждый вельможа, который приехал на охоту на казенной лошади, обязан сдать на центральный кухонный склад минимум один крупный рогатый трофей (оленя, лося или кабана) или десять зайцев! Пункт третий: кто норму не выполнит или вернется с пустыми руками — платит в кассу двора штраф за простой транспорта и амортизацию охотничьих собак — сто рублей серебром!

— Сто рублей за пустую сумку?! — у Лёвенвольде глаза засветились жадным торговым огнем. — Да это же гениально-с! Они теперь землю носами роть будут, лишь бы зайца подстрелить!

— Вот именно! — подтвердила генеральный директор. — А ты ставь у опушки леса весы и принимай туши строго по акту приемки-передачи! Всё мясо — немедленно в ледники, на соление и копчение! Мы этим лесной дичью всю зиму будем бесплатные обеды для секретариата и гвардейцев обеспечивать! Экономия бюджета должна быть экономной!

К вечеру, когда солнце начало садиться за верхушки гатчинских дубов, поляна перед императорским шатром превратилась в оживленный оптовый рынок.

Введение штрафов за пустые руки подействовало на петербургскую аристократию как допинг. Сенаторы, всклокоченные, потные, в порванных об кусты кафтанах, азартно тащили из леса добычу. Старичок Долгорукий лично тащил за уши двух жирных зайцев, пыхтя и клянясь Лёвенвольде, что общий вес точно тянет на норму выработки. Остерман, боясь ударить лицом в грязь и заплатить штраф, купил втихую подстреленную косулю у егеря за десять червонцев и гордо сдавал её на весы под запись Юлианы фон Менгден.

Но главным героем вечера стал, разумеется, принц Антон Ульрих.

Из чащи леса вылетел гнедой жеребец принца. Сам бренд-амбассадор потерял половину павлиньих перьев с шляпы, его бархатный кафтан был забрызган болотной грязью, но глаза сияли как две сверхновые звезды. За его лошадью четверо псарей тащили огромного, секача-кабана пудов на пятнадцать весом, с клыками с палец длиной.

— Анна!! Смотри!! — вопил Антон Ульрих, соскакивая с коня прямо перед шатром. — Сам!! Лично рогатиной принял!! На псов бросился, а я его с седла — хрясь! Зверюга!

Маша вышла из шатра с чашкой чая в руках, оглядела огромную тушу кабана, потом перевела взгляд на тяжело дышащего, чумазого, но абсолютно счастливого мужа. В Люберцах нормальная жена за грязный кафтан и вонь болота устроила бы мужу скандал, но умный директор знала: если сотрудник перевыполнил план, его нужно немедленно нематериально поощрить при всем коллективе!

— Молодец, Антоша! Вот это добытчик! — на весь лагерь восхищенно объявила Анна II, передавая чашку Юлиане и подходя к мужу. — Настоящий мужик в дом мясо принес! Не то что эти пудреники столичные с зайцами! Каков секач! Да тут окороков на всю зиму для царского стола хватит!

Она встала на цыпочки и прилюдно, крепко поцеловала сияющего от гордости супруга в чумазую щеку. Сенаторы и послы тут же разразились льстивыми криками «Виват!», а Антон Ульрих от восторга расправил плечи так, что на его бархатном кафтане треснула пара швов.

— Лёвенвольде! — скомандовала Маша. — Кабана Его Высочества взвесить по высшему тарифу! Окорока закоптить лично для нашего семейного стола, а вырезку — сегодня же на вертела для всего лагеря! Объявляю торжественный ужин в честь завершения квартального выездного корпоратива!

Через час над гатчинской поляной плыл божественный запах жареного на кострах мяса. Аристократия, забыв про жеманность, лопала бесплатную кабанину, запивая её пивом и крымским вином. Антон Ульрих, переодевшийся в сухой кафтан, сидел во главе стола и в десятый раз, размахивая руками, рассказывал генералам, как он в одиночку завалил лесного монстра.

А в шатре, под свет масляных ламп, генеральный директор Анна II и начальник секретариата Юлиана фон Менгден подводили финансовый итог мероприятия.

— Разрешите доложить цифры по мясозаготовкам, Ваше Величество! — тихо отчеканила Юлиана, щелкают костяшками счетов. — Сдано на баланс кухни: четыре лося, девять оленей, пятнадцать кабанов и восемьдесят четыре зайца! Итого чистая экономия на продовольствии для караулов за следующий месяц составит около полутора тысяч рублей! Плюс зібрано штрафов с ленивых дипломатов на четыреста рублей серебром!

— Вот что значит правильная организация рабочего процесса, — удовлетворенно вздохнула Маша, наливая себе последнюю чашку остывающего чая из тульского самовара. — И мужу эго потешили, и сенаторов проветрили, и столовую мясом забили на халяву. Работаем, девочки!

ГЛАВА 57. КОРПОРАТИВНЫЙ МАСКАРАД, КАДРОВЫЙ РЕЗЕРВ И БЕГСТВО ФЕЛЬДМАРШАЛА

Зима в Санкт-Петербурге выдалась суровой, ветреной, с трескучими морозами, сковавшими Неву льдом толщиной в аршин. Однако в анфиладах Зимнего дворца, спроектированных неутомимым Бартоломео Растрелли, кипела жаркая, бесперебойная работа. Готовился традиционный зимний придворный бал-маскарад — главное мероприятие года, которое в терминологии Анны II (в прошлой жизни — старшего товароведа Маши из Люберец) значилось как «Итоговый годовой корпоратив с подведением баланса».

Императрица сидела в своем малом кабинете, где в огромной изразцовой печи голландской работы жарко трещали березовые дрова. Окна, несмотря на двойные рамы и свинцовые переплеты, все равно предательски сквозили — аутентичная беда всех европейских дворцов восемнадцатого века, где роскошь интерьеров всегда соседствовала с хроническими простудами. Маша зябко куталась в пуховый оренбургский платок, наброшенный поверх строгого домашнего платья из темно-синего гродетура, и придирчиво изучала смету на освещение парадных залов.

Поставщики воска в очередной раз попытались взвинтить цены, предлагая взамен дешевые сальные свечи, но генеральный директор прекрасно знала: сало немилосердно коптит, портит наборный паркет из редких пород дерева и покрывает дорогостоящую потолочную живопись слоем жирной сажи. Отдел снабжения получил жесткий нагоняй, поставщики — угрозу сибирской командировки, и качественный белый воск поступил на склады по утвержденному тарифу.

Двери кабинета распахнулись, и на пороге возникла Юлиана фон Менгден. Глава секретариата выглядела безупречно: тяжелый шелк платья нигде не морщил, талия, затянутая в жесткий корсет из китового уса, казалась осиной, а высокая напудренная прическа не шелохнулась при поклоне.

— Ваше Императорское Величество, разрешите доложить! — отчеканила Юлиана, сжимая в руках пухлую кожаную папку. — Инспекция Отдела подготовки кадров завершена! Молодые стажерки готовы к сегодняшнему балу и проведению неформального аудита среди сенаторов!

Сотня свеженабраных фрейлин обживалась в зимнем дворце.

Маша немедленно поручила Юлиане фон Менгден жесткую организацию. Теперь Институт благородных девиц-фрейлин функционировал как элитная бизнес-академия и аналитический центр тайной канцелярии в одном флаконе.

— Как там наши девочки? — Маша отложила смету и с удовольствием потерла руки. — Программу осваивают?

— Так точно! — глаза Юлианы гордо блеснули. — Утренняя лекция по двойной бухгалтерии прошла успешно. Графиня Шереметева наконец-то научилась сводить дебет с кредитом по расходам на пудру и мушки. Княжна Трубецкая блестяще сдала зачет по криптографии — она теперь зашифровывает донесения в узорах вышивки ришелье. А новенькая, Верочка Долгорукова, правда, пыталась рыдать и жаловаться на мозоли от гусиного пера, ссылаясь на тонкую душевную организацию.

— И что ты с ней сделала? — усмехнулась Анна.

— Напомнила, что тонкая душевная организация не является оправданием для срыва дедлайна по сводке таможенных сборов, — невозмутимо ответила Менгден. — Посадила её переписывать накладные на поставку парусины. В наказание за капризы заставила затянуть корсет на один дюйм туже и лишила сладкого на три дня. Теперь работает как часы, Ваше Величество.

— Идеально, Юлька! На балу распредели девочек по секторам. Пусть танцуют контрдансы и менуэты с иностранными послами и интендантами. Во время фигур кадрили пусть ненавязчиво выведывают объемы закупок пороха у шведов и настроения во французском посольстве. Улыбаемся, машем веерами и собираем информацию для коммерческого отдела!

Вечером Зимний дворец вспыхнул тысячами восковых свечей. Огромные зеркала в золоченых рамах многократно отражали свет, создавая иллюзию бесконечного огненного коридора. Бал-маскарад грянул во всем своем великолепии. Аристократия, избавленная от страха бироновских репрессий, веселилась с размахом. Дамы блистали в платьях «роба франсез» из венецианской парчи и лионского шелка, кавалеры щеголяли в бархатных камзолах, расшитых бриллиантами.

Маша, одетая в стилизованный костюм римской богини коммерции Минервы (практичное платье без излишних кружевных нагромождений, позволяющее быстро передвигаться), с удовлетворением наблюдала с высоты трона, как её фрейлины, порхая в танце, профессионально «доили» информацию из раскрасневшихся дипломатов. Бренд-амбассадор Антон Ульрих в костюме античного героя Геркулеса (с дубиной из папье-маше, которую он то и дело ронял на ноги сенаторам) увлеченно опустошал запасы французского шампанского.

Именно в этот момент парадного веселья двери Большого зала с грохотом распахнулись. Музыка смолкла. На пороге, окутанный клубами морозного пара, стоял фельдмаршал Бурхард Христофорович фон Миних.

Огромный немец выглядел так, словно только что лично прорубил просеку от Тюрингии до Петербурга. Его дорожный плащ из тяжелого сукна был покрыт инеем, на усах висели сосульки, а лицо покраснело от лютого мороза и еще более лютого бешенства. Он триумфально сдал Елизавету Петровну замуж в Германию, избавив компанию от политического риска, и мчался в столицу за заслуженными дивидендами. Однако по пути курьеры донесли ему страшные вести с южного филиала.

Пока Миних морозил нос в европейских вояжах, тихий, методичный ирландец Петр Ласси до наступления распутицы виртуозно провел Балканскую кампанию. Генерал Ласси занял все ключевые турецкие крепости у Дуная — Измаил, Бендеры, Хотин. Причем сделал это без бессмысленных мясных штурмов, а путем грамотной осады и экономических ультиматумов. Встав на зимние квартиры, армия не голодала: Маша лично проконтролировала логистику. В лагеря бесперебойно шли подводы с копченой дичью, заготовленной аристократами на гатчинских корпоративах, и — неслыханное дело! — два огромных обоза с драгоценными голландскими лимонами. От цинги, главной беды зимних кампаний восемнадцатого века, солдаты были спасены. За эти выдающиеся KPI генеральный директор пожаловала Ласси фельдмаршальский жезл и осыпала его орденами.

Миних, тяжело ступая прямо по блестящему паркету нечищеными ботфортами, подошел к трону и рухнул на одно колено, звеня шпорами.

— Матушка-государыня! — трагически взревел старый вояка, перекрывая шепотки придворных. — Доннер веттер! Я верой и правдой служил! Я дщерь Петрову за тридевять земель конвоировал, германских князей строил, а в это время вся слава и жезлы какому-то Ласси достаются! Я первый князь! Я кровь мешками проливал на приступах! Почему ему лавры и триумфы, а мне — только насморк в саксонских лесах?! Несправедливость в штатном расписании!

Анна II вздохнула. Капризные топ-менеджеры, страдающие от корпоративной ревности, были известной бедой. В Люберцах такие начальники смен обычно начинали плести интриги и саботировать график. Требовался тонкий управленческий подход: кнут, пряник и немного психологического террора.

— Встань, Бурхард Христофорович, не порти казенный паркет, — примирительно сказала Маша, жестом веля музыкантам играть дальше, чтобы не портить праздник. — Пойдем-ка в кабинет, потолкуем о твоих бонусах.

В кабинете, куда они перешли вместе с вездесущей Юлианой, Миних продолжал брюзжать, заламывая руки и перечисляя свои прошлые заслуги от Полтавы до Очакова.

— Ну полно тебе обижаться, — ласково произнесла Анна, доставая из стола заранее заготовленные наградные листы. — Ты же наш главный бренд! Ласси — в грязи окопной ковыряется, а ты — фигура геополитического масштаба! За успешный транзит Елизаветы и оптимизацию политических рисков жалую тебе, Бурхард, две богатые деревни в Новгородской губернии с тысячью душ, а сверх того — огромный трехэтажный каменный дом в Москве на Мясницкой! Владей и радуйся, там подвалы сухие и печи новые!

Миних сгреб дарственные бумаги, его глаза жадно блеснули, но уязвленное самолюбие требовало продолжения банкета. Он надул губы, изображая непонятого гения, и проворчал, что для полного счастья его старой, одинокой душе не хватает еще одного ордена с бриллиантами.

И тут Маша решила, что пора переходить к «кнуту».

— Знаешь, фельдмаршал, — сокрушенно покачала головой государыня, — я вот смотрю на тебя и понимаю корень всех проблем. Ты же живешь бобылем! Возвращаешься с парада в пустые палаты, поговорить не с кем, кроме денщиков да собак. От одиночества у тебя и нервы шалят, и ревность к чужим успехам просыпается. Тебе, батюшка, жениться пора!

Миних вздрогнул. Холостой уют, где можно было курить трубку прямо в спальне и пить пиво по утрам, был для старого служаки свят.

— Какое жениться, матушка?! — испуганно прохрипел гигант, прижимая бумаги к груди. — Сиречь стар я зело, контужен, храплю как полковая пушка!

— Глупости! В нашей компании генеральный директор заботится о социальном пакете и семейном счастье сотрудников! — безапелляционно заявила Маша. — Я тебе уже и невесту подобрала. Помнишь мою новенькую фрейлину, княжну Веру Долгорукову?

Юлиана фон Менгден тут же, с видом палача, достала из папки портрет невероятно жеманной, густо напудренной девицы с капризно поджатыми губами.

— Девушка — огонь! — с воодушевлением рекламировала товар Анна. — Род древнейший, приданое знатное! А уж как воспитана в моей новой бизнес-академии! Она тебе, Бурхард, всю домашнюю бухгалтерию наладит, расходы на собачий корм урежет, денщиков заставит по-французски изъясняться, а по вечерам будет требовать светских бесед и поэзии! Я сама посаженой матерью буду! Свадьбу сыграем пышную, и отправишься ты с молодой женой в свой новый московский дом — вить семейное гнездышко!

Миних уставился на портрет надменной двадцатилетней фурии, и его богатырское сердце оборвалось. Перспектива оказаться на старости лет под каблуком писклявой аристократки, которая выгонит его любимых гончих на мороз, запретит курить табак и заставит слушать стихи про амуров, показалась герою штурма Перекопа страшнее турецкой пыточной. Старый холостяк живо представил, как эта девица, обученная цепной Юлианой Менгден, будет устраивать ему ежедневные аудиты личных средств.

Лицо фельдмаршала покрылось крупными каплями холодного пота.

— Ваше… Ваше Императорское Величество… — заикаясь, просипел непобедимый канцлер, пятясь к двери с такой скоростью, словно на него надвигалась карета. — Здоровьишко мое… после немецких лесов… совсем никуда! В груди теснит, подагра разыгралась! Какая женитьба? Смерть моя близка! Девица от моего кашля в первую же ночь овдовеет!

— Да ну? А я думала, ты у нас богатырь, — хитро прищурилась Маша.

— Инвалид я!! — взревел Миних, прижимая руки к груди. — Не достоин такого высокого счастья! Смиренно прошу… умоляю! Отпусти в отпуск! В Москву!! В тот самый новый дом! На полгода, лечиться на водах и кости греть! Немедленно выезжаю, только не под венец!

— Ну, раз по состоянию здоровья не тянешь социальный пакет — так и быть, — со вздохом, полным фальшивого разочарования, согласилась Анна. — Юлька, выпиши фельдмаршалу бессрочный отпускной билет. Поезжай, Бурхард Христофорович. Отдыхай в Москве, лечись. Но как только турки или пруссаки шевельнутся — чтобы по первому свистку был в штабе!

Миних выхватил отпускной лист из рук Юлианы с проворством молодого прапорщика и, кланяясь на каждом шагу, буквально вывалился из кабинета. Через час его возки, даже не дождавшись окончания маскарада, уже неслись по заснеженному тракту в сторону Москвы, подальше от пугающих брачных инициатив начальства.

Когда двери за стариком закрылись, в кабинете повисла тишина, которую прервал громкий, искренний смех генерального директора.

— Зафиксируйте в протоколе, Юлиана, — утирая слезы, произнесла Маша. — Угроза принудительного брака с выпускницей нашего отдела кадров оказалась эффективнее понижения в должности. Кризис штатного расписания миновал.

— Записано, Ваше Величество, — с легкой улыбкой ответила Менгден, пряча портрет Долгоруковой. — Полагаю, теперь генерал Ласси может спокойно зимовать на Дунае — конкурент самоустранился.

— Вот именно. Империя работает как слаженный механизм, — удовлетворенно кивнула Маша, поправляя складки своего корпоративного античного платья. — А теперь пошли обратно на бал, Юлька. Мне нужно проверить, как Шереметева сводит баланс выпитого французским послом шампанского!