Сознание капитана Алексея Соколова, позывной «Скиф», погасло под вой сервоприводов и визг аварийной сигнализации. Истребитель пятого поколения Су-57М, шедевр инженерной мысли и электроники, превратился в неуправляемый кусок композитного металла, падающий в ночное море где-то у берегов Сирии. «Полный отказ систем», — успел подумать Скиф, глядя на мертвые черные панели. Ни катапульты, ни связи. Только свист воздуха, разрывающего обшивку, и ледяное, всепоглощающее ничто.

Скиф почувствовал, как несколько пуль вспороли обшивку где-то за кабиной. «Ишачок» вздрогнул, словно раненый зверь, но продолжал набирать высоту. Ведущий «мессер» уже падал, разматывая за собой дымную спираль, а ведомый, ошеломленный мгновенной гибелью командира, закладывал глубокий вираж, уходя к спасительным облакам.

Внутри было накурено. Синий дым слоями висел под низким потолком, щипал глаза. За грубо сколоченным столом, на котором была разложена помятая карта, стояли трое. Командир полка — грузный мужчина лет сорока с усталым, почерневшим от копоти лицом и красными от недосыпа глазами. Начальник штаба — сухощавый капитан с перевязанной головой, сквозь бинт проступало пятно крови. И незнакомый майор в новенькой, еще пахнущей складом гимнастерке — видимо, из штаба дивизии, прибывший с проверкой в самый неподходящий момент.

Он зашагал через летное поле. Аэродром Карпово все еще дымил — техники растаскивали обломки, санитары выносили раненых. У дальнего капонира, где укрывались уцелевшие машины, горел костерок. Вокруг сидели люди.

Скиф проснулся за минуту до того, как Соколов тронул его за плечо. Старый техник ничего не сказал — просто кивнул в сторону капониров и протянул кружку с горячим, отдающим железом чаем.

Скиф стоял, привалившись плечом к стене барака, и ждал, пока подойдут все. Ковалев пришел первым — молчаливый, злой, с красными от недосыпа глазами. За ним — Решетников, все еще пахнущий пороховой гарью. Последним явился Воронов — он успел умыться и переодеть гимнастерку, но под глазами залегли тени.

Скиф проснулся сам — без помощи Соколова. Тело ломило после вчерашнего, в висках стучало, но голова была ясной. Он лежал на жесткой койке в бывшей учительской, где разместили уцелевших пилотов, и смотрел в потолок. Где-то за стеной гудел голос Воронова — комполка, старшего. Он с кем-то спорил по телефону, и голос был хриплым, надсадным.

Впервые за четверо суток над аэродромом Карпово не кружили «мессеры». Не рвались бомбы, не горели склады, не кричали раненые. Стояла непривычная, звенящая тишина, и эта тишина нервировала больше, чем любой налет.

Разбудил его гул моторов.

Семь машин — такого количества сводная группа не поднимала еще никогда. Четыре «Ишачка» и три «МиГа» — последний Воронову-младшему все же подлатали, а из ремонта вышли еще две машины, которые Соколов с Дроновым собирали по винтику всю ночь. Техники выжали из них все, что можно.

Мелкая, серая морось висела над аэродромом, затягивая горизонт мутной пеленой. Капониры превратились в грязное месиво, техники крыли машины брезентом, но вода все равно просачивалась, скапливалась в ложбинках, текла по фюзеляжам.

Восемь машин — столько было на ходу еще вчера. Но ночью Соколов с Дроновым сотворили чудо: подлатали девятый «Ишачок», тот самый, с плывущей поршневой группой. Старый техник, докладывая, хмурился: «Движок еще почихает, но до боя дотянет. А там — как повезет».

Шли на восток, над лесами и болотами, над разбитыми дорогами, по которым тянулись колонны беженцев. Война откатывалась вместе с ними — грохотала где-то позади, на западе, но её дыхание чувствовалось даже здесь. Гарь от пожарищ, брошенные телеги, воронки на просёлках.

Плац перед штабом 124-го истребительного полка был залит серым июньским светом. Строились поэскадрильно: первая, вторая, третья. Пилоты стояли ровными шеренгами — кто в выцветших гимнастерках, кто в новеньких, только со склада. У многих на груди уже висели ордена — Красные Звезды, Красные Знамена. Полк воевал с первого дня, и потери здесь тоже были, но не такие, как под Карпово.

Двадцать машин — двенадцать из первой эскадрильи Зацепина и восемь из сводной группы Скифа — стояли на линейке, прогревая моторы. Такого количества истребителей Скиф не поднимал ни разу за всю эту войну. Гул десятков двигателей сливался в низкий, утробный рёв, от которого дрожала земля.

Скиф сидел у своего «Ишачка» и смотрел, как Соколов с Дроновым колдуют над двигателем. Техники работали молча, привычно — старый чистил свечи, молодой подтягивал расчалки. В воздухе пахло бензином, маслом и надвигающейся грозой. Где-то на западе, за лесом, погромыхивало — не то гром, не то далёкая канонада.

Скиф проснулся позже обычного. Солнце уже поднялось над лесом и заливало казарму тёплым июньским светом. Он лежал на койке, прислушиваясь к звукам аэродрома: где-то далеко гудел движок — техники прогревали моторы; под окном переговаривались двое; из столовой тянуло запахом каши и свежего хлеба. Обычное утро. Почти мирное. Только на западе, за горизонтом, всё ещё грохотало.

За спиной послышались шаги. Он обернулся.

Скиф вёл группу на высоте восемьсот метров, прижимаясь к верхушкам облаков. Двадцать девять машин шли плотно, разбившись на пары и звенья. Впереди — эскадрилья Зацепина, двенадцать истребителей, готовых первыми обрушиться на стоянки. За ними — сводная группа: тринадцать «Ишачков» и четыре МиГа Воронова, державшиеся выше, в резерве.

Сводка от разведки подтвердила: ночью немцы начали форсирование Днепра сразу в трёх местах — под Шкловом, Быховом и южнее, у деревни Борколабово. Танковые дивизии Гудериана, не дожидаясь полного сосредоточения, рвались к переправам. Наша пехота держала берег, но силы были неравны. Авиацию бросили на штурмовку плацдармов.

Немцы продолжали давить на смоленском направлении. Сводки приходили одна тревожнее другой: противник форсировал Днепр ещё в трёх местах, танковые клинья охватывали город с севера и юга, наши части отходили, огрызаясь контратаками. Авиация работала от рассвета до заката: штурмовка колонн, прикрытие переправ, разведка, снова штурмовка. Пилоты едва успевали поесть и поспать между вылетами.

Скиф ещё не успел допить чай, принесённый Соколовым, когда из штаба вышел посыльный и направился прямо к нему. По лицу красноармейца было видно: случилось что-то серьёзное.

Шли на восток, над лесами и болотами, над разбитыми дорогами, по которым тянулись колонны беженцев и отступающих частей. Война откатывалась вместе с ними: грохотала где-то позади, на западе, но её дыхание чувствовалось даже здесь, в сотне километров от линии фронта. Гарь от пожарищ, брошенные телеги, воронки на просёлках — всё это проплывало под крылом, как кадры бесконечной военной хроники.

Дальняя стоянка, отведённая Савельевым, превратилась в подобие настоящей лётной школы. Четыре капонира теперь вмещали не боевые, а учебные машины — три «Ишачка» и один УТИ-4, на котором Логинов вывозил молодых пилотов. В бывшем здании аэроклуба, приспособленном под классы, висели схемы воздушного боя, нарисованные от руки, и плакаты с силуэтами немецких самолётов. На доске, исчерченной мелом, кто-то вывел: «Пара — единый организм. Ведущий атакует, ведомый прикрывает. Дистанция — двести метров. Не теряй ведущего — потеряешь жизнь».

Утренние туманы над Вязьмой стали гуще, трава по утрам серебрилась инеем, а небо, ещё недавно ярко-голубое, затянуло низкими серыми облаками. Лётная погода портилась, но вылеты не прекращались. Фронт под Смоленском стабилизировался, однако немцы накапливали силы для нового броска. Разведка докладывала: танковые дивизии перебрасываются к Рославлю и Ярцево, готовится наступление на Москву.

Аэродром располагался на восточной окраине города, в излучине Нары. Две грунтовые полосы, несколько ангаров, вышка КДП — всё, что осталось от довоенного аэроклуба, теперь превращённого в базу истребительной авиации. Учебному центру выделили дальнюю стоянку, туда же перебросили санчасть и казармы для курсантов.

Он приехал на чёрной «эмке» в сопровождении двух штабных командиров и сразу направился к штабу. Скиф наблюдал за ним из окна учебного класса. Полковник был высок, сухощав, с седыми висками и цепким взглядом. Двигался он быстро, размашисто, и во всём его облике чувствовалась привычка командовать.

Аэродром располагался в пятнадцати километрах от города, среди сосновых лесов. Две грунтовые полосы, несколько ангаров, вышка КДП — всё как везде на фронтовых аэродромах. Только здесь, в тылу, пока было тихо. Не рвались бомбы, не горели самолёты, не кричали раненые. Тишина казалась почти неестественной после месяцев непрерывных боёв.

Разведка доложила: крупная группа бомбардировщиков идёт к Ногинску с северо-запада. «Хейнкели» и «Юнкерсы» под прикрытием «мессершмиттов» — всего до сорока машин. Цель — железнодорожный узел, через который шло снабжение Западного фронта.

Грунтовые полосы ногинского аэродрома развезло так, что техники проклинали всё на свете, вытаскивая застрявшие «Ишачки» из грязи. Небо затянуло низкими облаками, видимость упала, и летать приходилось почти вслепую, ориентируясь по приборам и редким разрывам в тучах. Но вылеты не прекращались.

Скиф понял это в первый же день, когда обошёл лётное поле и увидел, сколько частей здесь базируется. Истребители, штурмовики, бомбардировщики — несколько полков, сведённых в авиагруппу. На стоянках теснились десятки машин: И-16, МиГ-3, ЛаГГ-3, даже несколько новеньких Як-1, которые только начали поступать в войска. В воздухе стоял непрерывный гул — моторы прогревали, опробовали, гоняли на всех режимах.

Земля промёрзла, и грунтовые полосы Кубинки наконец-то перестали раскисать. Теперь главным врагом стал холод: техники утепляли движки, пилоты кутались в меховые куртки, а по утрам приходилось отогревать моторы паяльными лампами. Масло густело на морозе, металл становился хрупким, и Соколов с Дроновым проводили у машин вдвое больше времени, чем обычно.

Столбик термометра опустился ниже тридцати, и аэродром в Кубинке превратился в ледяную пустыню. Снег скрипел под сапогами, техника отказывала на морозе, а моторы приходилось прогревать по два часа перед каждым вылетом. Но теперь холод был не только врагом. Он стал и союзником: немецкая техника, не рассчитанная на русскую зиму, вставала, их пилоты мёрзли в нетопленых кабинах, а наши, привыкшие к морозам, летали.

Снег завалил взлётную полосу так, что техникам приходилось расчищать её по три раза в день. Морозы стояли такие, что масло замерзало даже в прогретых движках, а пилоты, выбираясь из кабин после вылета, не чувствовали ни рук, ни лица. Но полк продолжал летать. Контрнаступление под Москвой перешло в общее наступление Западного фронта, и авиация требовалась каждый день.

Снег завалил аэродром так, что взлётную полосу приходилось расчищать круглосуточно. Техники, сменяя друг друга, махали лопатами, но к утру сугробы вырастали снова. Морозы немного отпустили — теперь было минус пятнадцать, а не тридцать, — но влажный ветер пробирал до костей хуже любого холода.

Ещё вчера мело так, что техники в трёх шагах ничего не видели, а сегодня с крыш закапало, и на взлётной полосе появились первые проталины. Снег оседал, становился серым, ноздреватым, и под ним проступала прошлогодняя трава — жухлая, примятая, но живая. Пахло весной. Тем самым, ни с чем не сравнимым запахом талой воды, сырой земли и чего-то ещё — может быть, надежды.

Скиф сидел в штабной землянке, просматривая утренние сводки, когда дверь распахнулась и вошёл начальник штаба. По его лицу Скиф сразу понял: случилось что-то важное.

Март в этом году был неровным: то оттепель, то снова мороз. Взлётная полоса за ночь покрылась коркой льда, и техники снова рассыпали песок. Скиф, выйдя из землянки, увидел, как Соколов с Дроновым колдуют над движком одного из «Яков» — что-то там грелось неравномерно, и старый техник уже битый час пытался понять причину.

Снег сошёл почти полностью, только в оврагах и на северных склонах ещё лежали серые, ноздреватые сугробы. Взлётная полоса раскисла, и техники снова мучились с грязью — но теперь это была весенняя грязь, пахнущая талой водой и прошлогодней травой, а не ледяная каша февраля. Соколов, вытирая руки ветошью, сказал как-то:

Ещё вчера шли дожди, а сегодня небо над Издешково стало ярко-голубым, и на опушке леса, примыкавшего к аэродрому, проклюнулись первые цветы. Скиф не знал их названия — мелкие, жёлтые, они упрямо лезли из прошлогодней травы, и вид у них был такой, будто никакой войны нет и в помине.

Он помнил это утро до мельчайших подробностей. Горящий аэродром Карпово, вой пикирующих «Юнкерсов», разрывы бомб, крики раненых. Четыре уцелевших «Ишачка», четверо перепуганных пилотов — и он, чужак из будущего, который ещё не понимал, куда попал. Тогда казалось: всё, конец. Немцы сомнут, раздавят, пройдут до Москвы за две недели.

Солнце палило нещадно, и над аэродромом дрожало марево. Взлётная полоса высохла и потрескалась, техники проклинали пыль, забивавшуюся в движки, а пилоты изнывали в закрытых кабинах «Яков». После апрельской слякоти и майских дождей такая погода казалась почти курортной, но Скиф знал: жара на войне — это не только духота, это ещё и пыльные бури на грунтовых дорогах, перегретые моторы и усталость, которая накапливается быстрее обычного.

Небо над Издешково выцвело до белизны. Трава на краю лётного поля пожухла, а земля потрескалась так, что в трещины можно было просунуть ладонь. Техники мучились с перегретыми движками и проклинали пыль, которая забивалась во все щели. Соколов, меняя очередную прокладку на моторе, ворчал, что в такую погоду хорошо только кузнечикам, а не авиаторам.

После августовской жары погода переменилась резко, словно кто-то повернул рубильник. Небо затянуло низкими облаками, заморосил мелкий, противный дождь, и взлётная полоса снова раскисла. Техники ворчали, но уже без прежнего отчаяния — за год они привыкли ко всему. Соколов, набрасывая брезент на движок, философски заметил:

Скиф стоял у своего «Яка» и смотрел, как Соколов с Дроновым, матерясь вполголоса, меняют очередную прокладку на движке. Техник, заметив его взгляд, выпрямился и, вытирая руки ветошью, сказал:

Скиф стоял на краю лётного поля и смотрел на запад. Там, за Волгой, поднимались столбы дыма — город горел уже который месяц, и казалось, что гореть будет вечно. Даже здесь, на левом берегу, воздух был пропитан гарью, а по ночам небо окрашивалось багровым заревом пожаров. Где-то там, в руинах, дрались наши. И каждый день им нужна была помощь с воздуха.

Лёд сковал реку за одну ночь — крепкий, синеватый, он с хрустом наползал на берега, и паромы, ещё вчера перевозившие боеприпасы и раненых, теперь застыли у причалов. Переправа работала только по ледовым дорогам, которые каждую ночь перепахивали немецкие снаряды. Но наши сапёры каждый раз восстанавливали их заново — к утру, к самому рассвету, чтобы успеть перебросить подкрепления.