— Ну что, дружище, нам стоит пойти прогуляться? — спросил Линден Крау, пилот Четвертой грузовой компании, и потянулся за рюкзаком.

— Тебе, может, и стоит, — со вздохом ответил сидевший за пультом управления Джон Рессел, — ну а я слишком устал, чтобы шататься по жаре.

Потрепанный «Громобой», один из старейших кораблей Четвертой, прибыл на Песочные Дали в десять часов утра по абсолютному времени. «Громобой» должен был оставить в порту груз — контейнеры с инструментом — и привезти на базу приписки партию строительных блоков из местного минерала для нужд городка Четвертой. Из-за плотного потока судов стоянка в порту могла затянуться надолго. Позади остались два перелета, погрузка без возможности отлучиться с корабля и утомительная процедура оформления документов. На «Громобое» имелся спальный отсек с двумя откидными койками, но Линден, по горло сытый отдыхом на борту, считал, что поспать в духоте под крики рабочих и грохот погрузочных машин все равно не выйдет. Он хотел выбраться в город, пообедать и пройтись по рынку. Оставалось убедить напарника покинуть корабль и вдвоем отправиться подальше от посадочной платформы.

— Пошли, старик. Что за радость торчать здесь? Эх, нельзя сейчас как следует отметить мой выход в отставку и еще кое-какие события!.. Но ничего, дай только вернуться, — и Линден мечтательно улыбнулся, наверное, вообразив уютную столовую в городке для работников Четвертой и прощальную пирушку, на которую непременно будут приглашены все друзья, приятели и соседи.

Высокий, крепко сложенный, он едва помещался в проходе между кабиной и техническими отсеками. На его широком, чисто выбритом лице — приятном, хотя и простоватом, — крупными мазками лежал румянец, голубые глаза сияли спокойным добродушием. Крау неделю не был на службе: он улаживал разные формальные вопросы, связанные с выходом в отставку, и Джон, все это время работавший с ребятами из резерва, успел по нему соскучиться.

— Так ты уверен, что это и есть твой последний рейс? — поинтересовался он.

— Последний, старик. Хватит с меня рейсов. Давай уже, собирайся.

Мимоходом Линден заметил, как Джон отправил диспетчерам порта автоматический отчет о состоянии корабля и заблокировал пульт: это означало, что в город напарники действительно отправятся вдвоем — правда, Рессел мог еще немного поворчать для приличия.

— Ну-ну. За год я слышал об этом четырежды, — сказал Джон.

— Поверь, дружище, больше не придется: прошение об отставке принято и подписано. Да к тому же с ухом у меня и впрямь непорядок. Врачи, конечно, любят придираться, но слышать я стал похуже, факт. Мне остались тут кое-какие заботы, а потом и домой.

— На Патею? — спросил Рессел, вспомнив название родной планеты напарника.

Тот кивнул.

— Лет десять не был, представь, а?

— Да, немало. Насовсем или как?

Линден смущенно улыбнулся.

— Всю жизнь говорил: дыра дырой, пустыри да карьеры. А теперь так и тянет туда, аж не верится. Дом отремонтирую, а там посмотрим. Я вообще-то не один лечу, — помолчав, признался он. — Анна тоже со мной. Сам понимаешь, наверное, останемся.

— Вот как! — воскликнул Рессел, подумав про себя, что именно к этому все и шло. — Поздравляю, Линден. Покоя в доме и звезд над крышей, как говорится. Будьте счастливы. И когда же ты собираешься стать женатым человеком?

— А сразу же, как вернемся. Кстати, я никому пока об этом не говорил, ты первый, — растроганный Крау пожал протянутую руку напарника и предложил: — Наладим хозяйство — бери отпуск да прилетай! Посидим с тобой, вспомним всякое…

— Например, тот самый рейс на Леду, когда ты подрался с какими-то дурными молодчиками и втянул в это дело меня, — отозвался Рессел. — Я бы с удовольствием, но до отпуска мне далеко.

— Ну, далеко-то далеко, а я считаю, приглашение принято. Мы с Анной будем рады гостям. Знаешь, все больше понимаю, как надоедает болтаться без твердой земли под ногами. Теперь-то все станет по-другому — я давно этого хотел. Ну а ты? Что ты себе думаешь, а? — неожиданно спросил Линден.

— О чем это я должен думать?

— Ты прекрасно знаешь, о чем я, Джон. Мы с тобой почти ровесники: выходит, еще год-другой, и ты получишь право на отставку по собственному. Я-то понимаю, что сам ты ни за что не уйдешь, ну а медикам на это плевать, они найдут повод высадить тебя из кабины. И что тогда? Будешь и дальше торчать один?

— Об этом я думаю редко. И на здоровье пока не жалуюсь.

Джон вручную заполнял бортовой журнал, вписывая в колонки крупные символы единой технической кодировки. Линден усмехнулся.

— Мое плечо кое-что помнит. Должно быть, у твоего колена память не хуже.

Перо в последний раз коснулось поля, оставив в специальной ячейке таблицы личный код экипажа, и скрылось в нагрудном кармане форменной куртки Рессела.

— Как видишь, хожу на своих двоих.

— А мне кажется, порой тебе приходится нелегко.

Джон со стуком задвинул журнал в нишу под приборной доской и, резко развернувшись в кресле, смерил напарника пронзительным взглядом.

— Если ты забыл, напоминаю: я капитан корабля, а ты второй пилот, и потому дружеские советы начнешь давать мне после возвращения, когда официально станешь заслуженным ветераном Четвертой. А пока воздержись, ладно?

Крау тут же сник.

— Хватит, хватит, не бурчи. Думаешь, я совсем голову от радости потерял? Кто знает, что из этого выйдет. Может, у меня там и дома никакого нет. Сосед на письмо не ответил. И Анна — откуда я знаю, как ей все это понравится? Она-то и предложила лететь вдвоем на пустое место. Я сразу сказал, это, мол, плохая идея. Но нет, уперлась: зачем, говорит мне, столько ждать, чтобы потом снова расстаться? Прошел почти год, как мы вместе, а видимся урывками…

Вмиг пожалев о сказанном, Рессел хлопнул друга по плечу.

— Не говори ерунды, Линден. Раз уж Анна как-то умудрилась полюбить такого бродягу, как ты, бытовые неурядицы ей точно будут нипочем.

— Да, на это отважится не всякая женщина, даже если она техник двенадцатого разряда, — согласился Линден и снова погрустнел. — Все-таки нам с ней ко многому придется привыкнуть.

Рессел кивнул. Он слишком хорошо знал напарника, чтобы понять: расставание с любимой работой не пройдет для того даром, невзирая на все мечты о семье и спокойной неторопливой старости.

Большую часть жизни Линден Крау, чьи некогда черные волосы изрядно поредели и приобрели дымчатый оттенок, а тренированное тело утратило былую ловкость, провел в кресле пилота. Юношей, к началу Последней войны едва окончившим летное училище, он попал в штурмовую группировку флота, где получил широкий узловатый шрам на плече и две малые государственные награды. После ранения Линден был признан негодным к службе и некоторое время работал инструктором, потом сменил военную форму на синюю спецовку с эмблемами грузового флота, которую с тех пор не снимал. За годы в грузовом флоте он повидал всякое. Однажды Линдену в одиночку удалось предотвратить крупную аварию, а когда он выпивал что-нибудь покрепче, то принимался рассказывать байки о брошенных экипажем кораблях, странных голосах в эфире и даже клялся, что однажды сам встретил «Идею» капитана Фохта, лет сто назад или около того пропавшую вместе со всем экипажем. Линден любил дальние рейсы и давно потерял счет точкам пространства, в которых ему доводилось бывать. После выхода в отставку ему предстояло отказаться от старых привычек, освоить скучный быт и день за днем бороться с тоской по прежним дням. И все же он сказал бы, не раздумывая: оно того стоит, особенно если знакомые по виду из кабины звезды теперь восходят над родной крышей, а рослая, светловолосая, сохранившая с юности звонкий голос и порывистую быстроту движений Анна ставит на подоконник огни в память о тех, кому не суждено вернуться из боевых вылетов и мирных рейсов.

Мысленно прибавив к этой картине стол, горячую похлебку и гостей, ждущих, пока хозяин осушит кружку и начнет рассказывать о своих похождениях, Джон улыбнулся и подумал, что о судьбе напарника можно не слишком беспокоиться. Линдену, пожалуй, хватит и такого незамысловатого счастья.

Сам Рессел не тянулся к семейной жизни, предпочитая случайные знакомства и прочие способы разнообразить холостяцкую жизнь — об этих способах он не распространялся, но был ими вполне доволен. Не радовала его и мысль вернуться на родину, одну из крупных густонаселенных планет Ближнего Пояса, где о родительском доме напоминало лишь название квартала в типовом городке, некогда имевшем статус научного центра. Матери Рессел почти не помнил. Гораздо больше семейных дел ее интересовали редкие вирусные заболевания, и в конце концов она умерла, нелепо заразившись скоротечной лихорадкой от какого-то экипажа в портовом карантинном пункте. Джону тогда было всего шесть, и научные достижения матери, увековеченные в блестящем труде о природе одного из видов той самой лихорадки, нисколько его не утешили. Отец, инженер проектного бюро, после смерти жены окончательно ушедший в чертежи и расчеты, к пятидесяти годам угас после долгой болезни, а старший брат Александр, выпускник математического факультета, был мобилизован в техническую часть и с середины войны числился пропавшим без вести. Одно время Рессел пытался его разыскать. Он тосковал по брату, с которым, однако, не был дружен, и даже испытывал перед ним своего рода вину, но постепенно смирился с утратой и перестал посылать запросы в поисковую службу.

Недавно Ресселу исполнилось сорок девять. Ниже среднего роста, худощавый и жилистый, с правильными чертами суховатого лица, он все еще выглядел довольно молодо — глубокая складка между бровей, выдававшая привычку хмуриться, и пара седых прядей, затерявшихся в расчесанных на пробор светлых волосах, были не в счет. Старомодная прическа и небольшая аккуратная борода придавали его облику подчеркнутую сдержанность. Прямой взгляд ярких зеленоватых глаз, опутанных почти незаметной сеткой мелких морщин, обычно таил в себе нечто ироническое, хотя, как замечали коллеги, в последние месяцы все чаще становился усталым и отстраненным, выдавая внутреннее напряжение, характерное для человека, слишком погруженного в раздумья о том, достаточно ли хорошо он делает свое дело. Сам Рессел, впрочем, не сознавал недостатков этого состояния, считая его полезным профессиональным качеством. Его организм по-прежнему справлялся с нагрузками и непростой работой. Единственным напоминанием о возрасте и необходимости рано или поздно сменить род занятий оставалась сверлящая боль в колене; иногда она усиливалась — но все же не настолько, чтобы заставить Рессела всерьез подумать об отставке.

Конечно, Линден кое в чем был прав, намекая на походку напарника, но Рессел старался не обращать внимания на старую рану и добился того, что о ней не вспоминали врачи. Он слегка прихрамывал и давно забыл, когда в последний раз лихо спрыгивал с корабельного трапа, но в кабине «Громобоя» все это не имело значения — скорость реакции, опыт и знание всех систем корабля неизменно оказывались важнее. Правда, в этот раз, благополучно пройдя предрейсовый осмотр и уже сидя за пультом, Рессел вскользь подумал, что колено ведет себя неважно, однако две таблетки анальгетика — пузырек всегда лежал в кармане куртки — быстро избавили Джона от боли и дальнейших опасений.

— Да уж, здесь жарче, чем снаружи, — сказал Крау. Он подставил ладонь под щели охладителя воздуха и выругался. — Я давно подозревал, что эта штука не справляется. Пойдем на воздух, старик. Сваришься тут заживо, и что я тогда буду делать?

— Хорошо, хорошо, я согласен. Только не забывай смотреть на часы.

Джон заблокировал дверцу кабины и стал медленно спускаться вниз. Где-то под коленной чашечкой возникло знакомое ощущение, предвещавшее затяжной приступ боли; воспоминание об этой боли едва не заставило Рессела плюнуть на все и отправиться в спальный отсек, но затем Джон подумал, что им с Линденом больше не придется бродить вдвоем по чужим городам, и осторожно ступил на трап.

Снаружи суетились рабочие, шумели погрузочные машины. Среди грузовых звездолетов новейшей серии «Громобой» выглядел настоящим страшилищем — почти черный, с заплатами, пятнами, потеками ржавчины на обшивке, он скорее напоминал списанный экземпляр, чем ходовое транспортное средство, и все-таки пилоты удовлетворенно переглянулись: несмотря на возраст и некоторые особенности систем управления, в работе «Громобой» был не хуже любого из современных кораблей аналогичного класса, уступая им разве что грузоподъемностью.

С пешеходного мостика, соединявшего порт с одной из городских улиц, открывался вид на северную часть грузового сектора. «Громобой» внизу и чуть в стороне одиноко темнел на фоне сияющих серебристых громадин серии «Л». Он был построен еще в те времена, когда звездолетам давали собственные названия. Теперь эта старинная традиция ушла в прошлое, и «Громобой», как и все прочие корабли грузового флота, имел свой многозначный номер, под которым числился в реестрах. Но гордое имя, начертанное на бортах знаками универсума поверх полустертой красной звезды, по-прежнему бросалось в глаза, хотя краска поблекла и начала отваливаться.

— Красавец, да? — спросил Крау.

— Еще бы, — отозвался Джон и, помолчав, произнес: — Боюсь, этот рейс окажется последним не только для тебя.

Линден выронил незажженную сигарету.

— Джон, ты серьезно?

— Я слышал, его должны были списать лет пятнадцать назад, но тогда дело обошлось капитальным ремонтом. Правда, его все равно чуть не списали, но тут удачно подвернулся я — ну, эта история тебе известна. Теперь комиссия окончательно решила, что наш раритет совсем износился и вдобавок берет мало груза. Я бы с ними поспорил, ты знаешь, но кто мне разрешит. Во второй раз этот номер провернуть не выйдет. С нынешним начальником эксплуатации я не в дружбе, а решение окончательное и пересмотру не подлежит.

— Паршивая новость. Я-то привык считать, что он, в отличие от нас, всегда будет в строю. Выходит, оба мы отправляемся в отставку…

Линден любил свой корабль. Он помнил каждую отметину на обшивке «Громобоя», мог часами расхваливать преимущества его оригинальной конструкции и знал историю машины так, будто сам летал на ней с момента постройки, — а с этого момента прошло без малого восемьдесят четыре года, срок почти небывалый. Ни один из кораблей экспериментальной серии, построенных в тот же период, что и «Громобой», уже не использовался для регулярных рейсов. До того, как перейти в собственность Четвертой, грузовик сменил с десяток владельцев и пережил два капитальных ремонта. Однако записи о поломках в бортовых журналах встречались редко, а единственная за долгую жизнь «Громобоя» авария произошла по вине экипажа. Старый звездолет был единственным в своем роде, и оба нынешних его пилота хорошо это понимали — как понимали и другое: любая машина рано или поздно вырабатывает ресурс и отправляется в лом.

— Да, похоже, в последние дни я был слишком занят собой и не замечал ничего вокруг, — вслух подумал Крау.

Рессел щелкнул зажигалкой и неожиданно улыбнулся.

— Ты погоди расстраиваться.

— Хочешь утешить меня тем, что переплавленных останков нашего красавца хватит на половину нового «Л»?

— Ну, кажется мне, до переплавки дело не дойдет. А если «Громобой» твердо встанет на землю среди такого же антиквариата, что ты на это скажешь?

— Неужели его сумели пристроить в музей? — удивился Крау. — Вот уж не думал, что Четвертая станет этим заниматься.

— Четвертая здесь ни при чем. Все благодаря усилиям отдельных энтузиастов.

Насмешливые искорки в глазах Рессела выдавали как главного и чуть ли не единственного энтузиаста его самого, но от подробного рассказа о сложностях, которыми сопровождались попытки дать «Громобою» вторую жизнь, Джон удержался.

— Музей, конечно, был бы лучшим вариантом, но, понимаешь, для реставрации корабля нужны немалые средства. Пока за это некому браться.

— Хочешь сказать, что кто-то найдет деньги и отправит запрос на «Громобой» через год или два? О нем забудут, как забыли о сотнях кораблей с неповторимой историей.

— Верно, а год простоя под открытым небом совсем его добьет. Ничего подходящего поблизости не нашлось. Пришлось связаться с дирекцией одного учебного заведения.

Линден, во второй раз мысленно проводивший «Громобой» на переплавку, только отмахнулся, но Рессел спокойно продолжил:

— У них есть кое-какая старинная техника, и, надо сказать, за ней неплохо следят. Ты когда-нибудь слышал про Пустошь-2?

— Кажется, в годы нашей молодости там готовили истребителей. На что им сдался грузовой корабль?

— Там есть инженерный факультет. Его начальник не прочь показать своим курсантам нестандартное оборудование, а заодно сохранить для истории «Громобой», — пояснил Джон. — Когда-то он написал работу о кораблях той серии. Видимо, интересуется ими до сих пор. Вообще я не знаю, что из этого выйдет, но после возвращения сам отведу «Громобой» на Пустошь. Четвертая не против. Жаль, ты не составишь мне компанию.

— Да, старик, вам с ним придется меня простить. У меня скоро будут совсем другие дела. А знаешь, Пустошь-2 — не худший вариант, если подумать, — сказал Линден.

Конечно, он еще не был спокоен за дальнейшую судьбу своего «Громобоя», но теперь в участи корабля наметилась некоторая определенность.

— Интересно, какие они, нынешние курсанты? — через мгновение спросил Линден.

Рессел усмехнулся — впрочем, не слишком весело, и с четверть минуты молча смотрел на таявшую в пальцах сигарету.

— Бестолковые мальчишки в форме, которые думают, что могут все на свете. Знакомо, правда?

— Пожалуй. Я когда-то именно таким и был. Ты тоже, разве нет?

— Может, и был, — ответил Джон, — а может, и не был. Я перестал считать, что могу все на свете, в тот день, когда наш курс получил повестки вместо расписания выпускных экзаменов.

Линден, в силу темперамента не склонный к меланхолии, пихнул напарника локтем в бок.

— Подумай о чем-нибудь повеселее, Джон! В конце концов, в отставку ухожу я, а не ты. Кстати, мой первый учебный день закончился дисциплинарным взысканием — после ужина мне пришло в голову вылезти в окно второго этажа и удрать в город.

— Ровно та же мысль приходит в голову чуть ли не половине новобранцев в любом училище, — вмешался Рессел, — и притом каждый год, и всегда есть испытанные пути…

— Но я-то всего этого не знал! Вот и решил отличиться, — и, убедившись, что Джон больше не станет его перебивать, Линден принялся рассказывать: — С окном я справился, под ним росло дерево, но внизу меня застукал дежурный, и, как назло, в последнюю секунду. Я от неожиданности разжал пальцы, улетел в какие-то паршивые заросли, весь ободрался, нахватал колючек в разные места… Наутро мне объявили выговор перед строем, но куда хуже было чесаться и терпеть насмешки. Надо мной издевались целых два дня, пока кто-то из старших не пришел из увольнения пьяным вдрызг, — и мои похождения сразу забылись.

Джон, едва скрывая раздражение, пытался вспомнить, сколько раз он слышал все это, а Линден тем временем вспоминал одну курсантскую выходку за другой, и все они, надо сказать, были довольно невинны в сравнении с теми, свидетелем или участником которых довелось быть Ресселу. Поначалу Джону случалось бывать и жертвой, но, несмотря на щуплое сложение, он умел постоять за себя, а скоро научился вступаться и за других — когда считал нужным.

— Как-то раз мы с Неряхой Флорусом, тем самым, что вечно получал от офицеров за неподобающий вид, пустили в спальню к первогодкам чернильных ящериц, и нас обоих посадили в карцер, но сначала приказали дочиста отмыть пятна с пола. Потом я неделю не мог оттереть собственные руки, а Неряха — тот и вовсе был похож на шахтера. И какой остроумной нам показалась тогда эта проделка… — Крау расхохотался и решил поведать еще с десяток подобных историй, ненадолго замолкая только ради того, чтобы выбрать следующую.

Но Линден старался напрасно: капитан пропускал его байки мимо ушей, поскольку был вынужден сосредоточиться на собственных проблемах. При подъеме на мост колено вело себя спокойно, а вот спуск едва не закончился новым приступом боли. Джон осторожно ступал по лестнице, стараясь не слишком явно хвататься за перила. Он уже немного жалел, что не остался на корабле: на улице стояла такая же духота, как и в кабине. Резко, почти мучительно захотелось пить. От жары или от таблеток, Джон не знал.

— Ну а ты чего молчишь? Ни за что не поверю, что ты был тихоней, — обратился к нему Линден — он вдруг вспомнил, что за все годы совместной работы ни разу не слышал от напарника рассказов в подобном духе.

Джон улыбнулся.

— Тихоней я не был, но с тобой мне не сравниться.

Пока Линден болтал, железнодорожная ветка, вдоль которой шагали напарники, свернула влево и пропала за воротами завода стройматериалов, а ряды складских помещений по обе стороны насыпи сменились невысокими жилыми домами, построенными из пористого желтого камня. Первый этаж одного из таких домов, темного не то от времени, не то от грязи, был отведен под закусочную. Заведение называлось «Шуруп с левой резьбой» и явно пользовалось успехом: на двери поминутно бренчал колокольчик, а из открытых окон доносились возбужденные голоса, звон посуды и приятные ароматы. Переглянувшись, оба напарника молча решили, что последняя деталь достойна не меньшего внимания, чем странное название, и зашли внутрь.

— Куда отправимся? Я бы хотел купить что-нибудь для Анны, — сказал Линден, покончив со второй порцией супа. — Ну, какой-нибудь сувенир или редкую вещь — в память о своем последнем рейсе и как подарок на свадьбу. Здесь ведь разрешена частная торговля.

— Купи новую модель пылесборника. Только не здесь, а в нормальном государственном магазине, — посоветовал Джон и, поразмыслив, добавил: — Или посудомоечный автомат — раз уж вы решили жить вместе, грязной посуды станет вдвое больше.

Крау чуть не подавился.

— Вообще-то в таких случаях женщинам дарят кольца. И кольцо я уже купил — превосходное, серебряное, с кусочком хрусталя.

— Вот видишь, теперь тебе точно нужен пылесборник. Он полезнее в хозяйстве, чем десяток колец и целая витрина сувениров.

— Да, дружище, с таким подходом ты точно встретишь старость в компании кучи пылесборников, — протянул Линден, дожевывая булку.

— Не факт, но все лучше, чем в одиночестве или со сварливой старой женой. Ладно. Пойдем, раз тебе так хочется, за покупками.

В городе и впрямь торговали повсюду. Палатки со сладостями, передвижные холодильные шкафы и тележки со всякой всячиной стояли на каждом шагу. На главной улице по фасадам домов сплошными полосами тянулись вывески, и разнообразная публика — пилоты, техники, подростки-школяры, бортпроводницы пассажирского звездолета, туристы во главе с экскурсоводом — неторопливо прогуливалась от одного заведения к другому, разглядывая витрины. У развалин старинной городской стены этот пестрый поток просачивался в ворота и отдельными струйками растекался по переулкам, двигаясь мимо музея, кофеен, антикварных лавок, ветхих жилых построек и прочих образцов местной архитектуры многовековой давности, чтобы снова слиться в разноцветное море на площади, схлынуть в нескольких кварталах подальше и растаять на подступах к трущобам.

Покинув, наконец, закусочную, напарники добрались до рынка и чуть не потеряли друг друга в толпе. Прилавки по обеим сторонам тротуара ломились от всяческих безделушек, сувениров и украшений. Как и ожидалось, Линден застрял среди крупных морских раковин, изящных браслетов из медной проволоки, кусочков горной породы и стеклянных бус, нежно звеневших на ветру. Здесь же были законсервированные и помещенные в прозрачные сферы листья экзотических растений, выращенные в пробирках кристаллы, миниатюрные закупоренные бутылки с живыми водорослями и цветными пузырьками, засушенные насекомые, крошечные серебристые колокольчики, предназначенные для вплетания в волосы. Линден метался от одного торговца к другому и воодушевленно перебирал всю эту дребедень, то и дело окликая Рессела:

— Послушай, у Анны серые глаза, как ты думаешь, ей это пойдет?

— А это?.. Ну нет, это мне не нравится.

— Да ты только посмотри, в жизни такого не видел!..

Джон, и без того раздраженный жарой, суетой и необходимостью поминутно уворачиваться от чужих локтей, тащился вслед за напарником, равнодушно глазел на разложенные по прилавкам сокровища и только пожимал плечами. Куртка давно была расстегнута, майка промокла от пота. В довершение всего Рессел допил воду, вытянул из пачки последнюю сигарету и, не видя вокруг ничего похожего на табачную лавку, окончательно пожалел, что согласился покинуть корабль.

— Линден, ты гуляешь по этому рынку в сотый раз, а ведешь себя не лучше, чем отпущенный на каникулы школяр, — проворчал он.

— Может, и в сотый, но раньше я не выбирал подарок любимой женщине, — возразил Линден, — а от тебя никакой помощи не дождешься.

— Это же твоя любимая женщина, а не моя.

— На, погляди на эту штуковину и подожди хоть пару минут! — и Линден сунул напарнику стеклянный шар. В центре шара, заполненного прозрачной жидкостью, помещалась фигурка исследовательского звездолета.

Это была небольшая хитрость: конечно, Линден постоянно бывал в общежитской комнате Рессела и хорошо знал его небольшую коллекцию моделей — полтора десятка миниатюрных старинных кораблей. Впрочем, к собирательству, как и ко всему прочему, кроме работы, Джон относился без трепета и страсти. Его коллекция пополнялась редко, от случая к случаю, и хранил ее Рессел не на полках и не в специальной витрине, как полагалось порядочному любителю миниатюры, а в ящике под кроватью. Несколько истребителей и бомбардировщиков времен Последней войны Рессел изготовил собственноручно; у Линдена тоже имелся один такой — он получил его в подарок от напарника на прошлый день рождения.

Джон, готовый отмахнуться от очередной безделушки, поднес шар к глазам, и кораблик начал медленно вращаться, взметнув шлейф крошечных пузырьков. На корпусе виднелись ряды иллюминаторов, наглухо задраенный люк в хвостовой части ничем не отличался от настоящего, и даже сопла двигателей слегка отклонялись, когда кораблик совершал виток. Увесистый, но не тяжелый, шар приятно лежал в руке и оставался прохладным, хотя все вокруг буквально плавилось от жары. Вещица нисколько не походила на местные сувениры грубой работы, чем в конце концов и понравилась Ресселу.

— Линден, ты воспользовался моей слабостью, но не надейся, что я забуду про время и перестану напоминать о нем тебе, — заметил он и, мысленно успокаивая себя тем, что покупка одной бесполезной вещи автоматически избавляла от его всех последующих соблазнов, без торга положил на прилавок сумму, названную продавцом.

Линден между тем больше жестами, чем словами, сторговался со смуглой старухой, которая непрестанно дергала себя за кончик седой косы и говорила на незнакомом наречии. Он с торжеством показал Джону длинную нить хрустальных бус, на что Рессел сказал:

— Кажется, не ты один считаешь, что остался в выигрыше.

Линден обернулся: старуха хрипло смеялась, и на ее сухой ладони блестела целая куча монет.

— Ну и пусть, — ответил он беспечно. — Вряд ли она сильно меня обдурила. Пойдем лучше поищем теперь упаковку для моего подарка.

— Я бы лучше поискал сигареты.

Но Линден заприметил в окне ближайшей лавки груду всевозможных шкатулок, ящичков и коробочек и, нетерпеливо махнув Джону рукой, скрылся за дверью.

— Буду ждать тебя здесь. Пять минут, не больше! — крикнул ему вслед Рессел и, купив у проходившего мимо лоточника пачку самых дешевых сигарет — их он обыкновенно и курил, пристроился на скамейке у входа.

Натруженное ходьбой колено снова напомнило о себе болью — пока еще терпимой, но Рессел знал, что скоро станет хуже. Он мог не ждать. Достаточно было расстегнуть нагрудный карман, чтобы в руках сам собой оказался пузырек с безвкусными желтоватыми таблетками, но принимать третью за сутки дозу анальгетика Рессел не решился. В последний месяц он и без того слишком часто обращался к этому средству, и вплоть до полета на Песочные Дали оно действовало безотказно и быстро. Но если поначалу для прекращения приступа хватало одной таблетки, то позже приходилось раздраженно и в спешке вытряхивать на ладонь уже по две, а потом и по три. Здесь размышления о содержимом пузырька теряли отвлеченный характер и грозили коснуться темы не просто неприятной, но и запретной — по крайней мере, для пилота, не желавшего терять лицензию. Поэтому Джон вынул из кармана зажигалку и закурил. Сигареты были плохим обезболивающим, однако позволяли слегка отвлечься и ничем при этом не рисковать.

Светловолосая молодая женщина, одетая и причесанная по местной моде, присела на соседнюю скамейку и, окинув Рессела внимательным взглядом, улыбнулась. Джон рассеянно улыбнулся в ответ и отвернулся. Быть может, в другое время он и не стал бы пренебрегать знакомством; он давно привык и к заинтересованным взглядам, и к улыбкам, которые ни к чему не обязывали и вместе с тем могли быть истолкованы не то двусмысленно, не то, напротив, слишком однозначно. Рессел знал, что нравится женщинам, но мыслил достаточно трезво, чтобы не списывать это на счет своих исключительных достоинств: прямая спина, подтянутая фигура, нашивки капитана грузового флота — ничего особенного, но в государстве, где пятая часть населения не так давно была уничтожена войной, все перечисленное само по себе служило поводом для внимания, и удивляться здесь не приходилось. Увы, дальше нескольких встреч и пустых разговоров дело заходило редко: при близком знакомстве Джон поневоле производил впечатление очень сдержанного и скучного человека, и порой это его расстраивало.

Но сейчас Джона волновало другое: жара, некстати разболевшееся колено и Линден, который застрял среди пыльного старья и наверняка готовился выложить за какую-нибудь ненужную вещь половину месячного заработка. По-хорошему, стоило бы пойти и поторопить его, но Джон только мельком взглянул на часы с тремя циферблатами и пустой экран коммуникатора, позволявшего связываться с диспетчерами порта и отслеживать очередность вылетов. Спешить пока было некуда — капитан «Громобоя» просто привык перестраховываться. Закуривая вторую сигарету, Джон подумал о том, что отставка Линдена и списание корабля неизбежно приведут к переменам и в его собственной жизни. Линден Крау был хорошим пилотом, прекрасным товарищем и настоящим бродягой — правда, с появлением Анны бродяжий дух стал понемногу угасать, да и возраст постепенно брал свое. В конце концов пилот, как и любое судно, имел определенный запас прочности, и стоило считаться с тем, что рано или поздно он заканчивался.

Рессел случайно стряхнул пепел на брюки и мысленно выругался. Он так и не смог забыть о боли в колене. Ненужная покупка — шар с моделью — неудобно оттягивала куртку. Джон вынул его, переложил в брюки и снова потянулся к нагрудному карману, где лежал пузырек анальгетика; достаточно было потянуть застежку, чтобы достать его, но Джон решил подождать, пока станет хуже; еще он немного надеялся, что хуже все-таки не станет, хотя и мыслил себя пессимистом.

Напарник все не возвращался. Джон опять нервно тронул часы и попытался представить свою трудовую жизнь в Четвертой без Линдена. Конечно, Линден очень любил поговорить за работой, но Рессел, не выносивший чужой болтовни, на удивление легко смирился с этим недостатком напарника. К тому же, будучи в хорошем настроении, Джон с удовольствием его слушал. Иногда они часами спорили о разных вещах, давно упустив из виду предмет, положивший начало спору, но чаще Рессел не реагировал на подначки товарища и молчал, предоставив тому право болтать за двоих. Во всем, что касалось работы, напарники понимали друг друга с полуслова, и каждый из них доверял другому не меньше, чем самому себе. Впервые встретив Линдена, Джон не рассчитывал получить от нового второго пилота ничего, кроме казенной вежливости, однако после первого же совместного рейса вдруг выяснилось, что им непременно нужно обсудить все, о чем Линден, стремясь получше узнать замкнутого капитана, начал говорить на борту. Так они сначала оказались в одном углу курилки, потом — на соседних местах в столовой, и домой им тоже было по пути, и все это время Линден рассказывал какие-то невероятные истории, а Джон шагал рядом, не перебивал, удивлялся своему терпению — и ему, в общем-то, нравилось.

Взаимный интерес довольно скоро сменился дружбой, чему не помешала даже извечная настороженность Рессела: текучка первых послевоенных лет и постоянная возня со стажерами приучили его придирчиво следить за чужой работой и не привязываться ни к кому из тех, с кем приходилось делить пульт управления. До знакомства с Линденом Джон уже несколько лет работал в Четвертой, досрочно прошел аттестацию на первый класс и был назначен капитаном «Громобоя», летать на котором отказывались буквально все. «Громобой» Джону пришелся по душе, а вот из кандидатов на должность второго пилота не понравился ни один: в первый же месяц Джон прогнал из кабины троих стажеров, чем укрепил свою репутацию конфликтного и неуживчивого типа. Ну а потом кресло второго пилота «Громобоя» занял переведенный откуда-то в Четвертую Линден Крау, и с ним Рессел неожиданно быстро нашел общий язык. Теперь Линден сидел в этом кресле в последний раз, «Громобой» в последний раз отправлялся в рейс, а Джон тер ладонью больное колено и с грустью думал о том, что в его возрасте будет не так-то просто сработаться с новым напарником и привыкнуть к новому кораблю.

Линден и Джон торопливо шагали по узкой пешеходной улице. Иногда прохожие сторонились, чтобы пропустить людей в пилотской форме, однако чаще напарникам приходилось двигаться вместе с толпой или расталкивать очереди у прилавков. Сигнал о времени отправления еще не поступил, а код «Громобоя» беспорядочно перемещался по списку на экране капитанского коммуникатора, и Рессел начинал нервничать. Жара нарастала, но суточный предел, обозначенный в свежей погодной сводке, был еще впереди. Еда на подносах торговцев приятно пахла местными специями. Джон брезгливо подумал о том, во что через несколько часов превратятся все эти кулинарные изделия при такой температуре, и едва не шарахнулся от встречного разносчика. Его неодолимо раздражало все вокруг, даже Линден, который глазел по сторонам с восторженностью школяра и норовил попробовать сомнительные сладости.

— Отравишься — возьму в порту кого-нибудь из резерва, а тебя оставлю здесь, — сказал ему Джон у очередного лотка с едой. — Интересно, у них есть санитарное разрешение?

Линден провел в паршивой лавке целых двадцать минут, и теперь они на всякий случай шли довольно быстро, поэтому Рессел со своим коленом никак не мог остаться в хорошем настроении. Идти, не фиксируя в мыслях каждый сделанный шаг, не получалось, а Джон, хотя и старался беречься, совсем не привык ежесекундно думать о том, куда поставить ногу и какими ощущениями будет при этом сопровождаться работа коленного сустава. Все эти открытия так угнетали Рессела, что в конце концов он мысленно выругался и полез в карман за обезболивающим, но, тронув застежку на куртке, передумал и решил дождаться момента, когда боль станет по-настоящему невыносимой. Пока она просто мешала ему идти в нужном темпе.

— Ладно, старик, хватит на меня бурчать. Мы всегда приходим в порт заранее, — ответил напарник, и Рессел не удержался — обычно он сдерживал свое раздражение ради Линдена, но сегодня определенно был неподходящий день:

— А как еще, по-твоему, должны приходить в порт пилоты, если у них запланирован вылет?

— Да что ж ты такой серьезный! — воскликнул Линден. — Задержат нас — ничего ты не поделаешь. Знать бы заранее, надолго ли. Я бы не отказался здесь заночевать, будь у меня такая возможность. Неподалеку, я слышал, есть неплохая гостиница, а я страстно мечтаю выспаться на широкой постели.

— Ты бы не отказался остаться жить на этом базаре. Только кто будет крайним, если мы опоздаем?

— Не опоздаем. Джон, прекрати брюзжать — настроение этим ты мне не испортишь, так что прошу для твоей же пользы. Побереги нервы, а?

Линден остановился, тщательно отряхнул со штанин пыль, зачем-то проверил застежки на ботинках и оглядел проход между стенами невысоких желтых каменных домов, стоявших почти вплотную друг к другу.

— Ради твоего спокойствия можем пройтись коротким путем. Если свернем сюда, окажемся в центре и через пару кварталов выйдем к складам, а там уже рукой подать до нашего корабля. Так что зря бушуешь, Джон. Я бывал здесь много раз еще до нашего с тобой знакомства и знаю все здешние маршруты, которыми не водят туристов.

— Ну и как я обойдусь без тебя, а, Линден? Может, отложишь свой бессрочный отпуск? Будешь и дальше бродить в пространстве и привозить Анне разные штуки, чтобы она не очень на тебя злилась, — полушутя сказал Джон, почувствовавший некоторое облегчение.

— Ни за что, хватит с меня. Возьмешь себе какого-нибудь юнца сразу после училища. С тобой он быстро узнает, что к чему. А вообще я бы советовал и тебе потихоньку завязывать. Не прямо сейчас, но все-таки.

Эти слова Линдена снова заставили Джона вспомнить о том, что расставание с напарником и кораблем так или иначе повлияет на его собственную судьбу. Обычно он не любил рассуждать о том, что произойдет через год или два, но будущее, которое все-таки зависело не только от него самого, но и от чужих поступков и решений, стремительно менялось прямо у него на глазах, и мысль о дальнейших годах за капитанским пультом — сколько бы ни было их, все они пройдут уже без Линдена и «Громобоя», — занозой сидела у Рессела внутри.

Линден — по-видимому, из лучших побуждений, — весь день намекал ему на неизбежную старость и в красках расписывал достоинства семейной жизни, даже не подозревая, как трудно было Ресселу слушать подобные разговоры. Джон понимал, что рано или поздно уйти с работы придется и ему, однако несколько лет назад, перед очередной ежегодной медкомиссией, он просто запретил себе думать об отставке и стал готовиться к другому — заранее подбирал ответы на неудобные вопросы, гимнастикой разрабатывал колено и пытался выяснить, к кому из врачей лучше не попадать, а кто, скорее всего, пропустит его дальше, порекомендовав соблюдать режим и поменьше курить. Если бы не Линден и не Четвертая со своими планами по модернизации флота, все оставалось бы по-прежнему. Но мог ли Джон всерьез желать, чтобы товарищ с подорванным здоровьем и дальше мотался по дальним рейсам, а инженеры гостехконтроля выпускали на трассу старый, давным-давно отработавший свой срок корабль — и все только ради сохранности его, Рессела, привычек и образа жизни? Что-что, а эгоизм во флотских училищах отбивали напрочь, и очень быстро. Поэтому спорить с напарником Джон не стал, зато решил сразу же по прибытии поговорить о собственном будущем, по крайней мере, с самим собой, а может, и с Линденом, если тот будет в состоянии воспринимать что-то, кроме собственной болтовни. Приотстав от Крау на несколько шагов, Джон вынул сигарету.

Он всегда непросто сходился с людьми — особенно с теми, с кем предстояло делить пульт управления. Рессел подолгу присматривался к другим, а иногда сразу встречал нового кандидата на должность второго пилота неблагосклонно: будучи капитаном такого корабля, как «Громобой», он мог себе это позволить, хотя и рисковал прослыть заносчивым придурком, повернутым на инструкциях, распоряжениях и уставах. В Четвертой Рессела уважали, но старались держаться от него подальше. С возрастом некоторые черты его характера, существенно осложнявшие притирку к новым членам экипажа, обострились, и поэтому, представив на месте Линдена незнакомого стриженого мальчишку в новенькой форме, Джон невесело усмехнулся.

— Юнца, говоришь?.. — нагнав напарника, переспросил он. — Что мне с ним делать, с этим юнцом? Заново учить всему вместо тех, кто должен был сделать это в училище? Я и раньше недолюбливал стажеров — нахлебался с ними после войны, а теперь и вовсе начну с проклятиями вышвыривать их из кабины.

Помолчав, он продолжил:

— Нет, Линден, после тебя меня вряд ли кто-то устроит. Может, подать куда-нибудь прошение с просьбой возобновить практику одиночных дальних полетов, а?

— Что само по себе противоречит всем современным принципам безопасности, — перебил его Крау. — Мне лестно слышать от тебя похвалу, если это она, но, по-моему, ты сдурел.

— Ну да. Только представь, с каких сообщений будут начинаться утренние новостные сводки: «Во время двадцатичасового перелета в полуавтоматическом режиме пилот впал в помрачение рассудка и потерял контроль над кораблем». Дальше перечисляют фамилии погибших, а также потери груза и техники.

— А что, еще лет сто назад именно так все и бывало. Вспомни, к чему привели первые успехи при попытках полностью заменить второго пилота автоматикой и какой небывалый рост аварий последовал за всеми этими экспериментами. Одиночные полеты — бессмысленный риск. Даже для таких ребят, как мы с тобой, не говоря уже о наших юношах, воспитанных на всем готовом.

Джон кивнул. В пальцах его дымилась очередная сигарета — докурив одну, он тут же брал следующую.

— Переучиваясь, я поначалу провалил столько тестов на совместимость, что меня никуда не хотели брать, — признался он, сам удивленный тем, что впервые рассказывает другу детали своей биографии, которые Линден, конечно, давным-давно знал от других. — В итоге взяли возить почту, потому что в тот год страшно не хватало рабочих рук. Да и другие из бывших флотских в этом отношении не блистали. Не до совместимости было.

— С тобой, старик, мы отлично сработались. Мне будет очень не хватать тебя и нашего «Громобоя», — пробормотал Крау. — Как прикину, сколько у нас на троих часов налета… Кстати, ты не думал податься в наставники? Для пилота с твоим опытом самое подходящее дело.

Рессел помолчал. Минуту назад он высказал все, что думал по поводу возни со стажерами, а Линден, как это часто бывало, его не услышал — или услышал, но все забыл.

— Ты бы еще предложил мне открыть кружок моделистов для наших школяров. Линден, давай лучше поговорим о чем-нибудь повеселее, чем мое беспросветное будущее. Ты так и не рассказал мне, как закончилась та история, когда тебя вызвали к начальнику факультета… Или можем обсудить местную архитектуру. Смотри, сколько всякой древности.

Центральная площадь с торговыми кварталами, окруженная наспех укрепленными — постарались реставраторы из научного института — развалинами городской стены, осталась позади; единственным напоминавшим о ней ориентиром была ступенчатая асимметричная башня, построенная, как и многое здесь, из добытого в шахтах за городом желтого камня. На верхушке башни помещались огромные часы. Витые стрелки, украшенные резьбой и покрытые тончайшей радужной пленкой, столетиями неумолимо двигались от символа к символу на темном циферблате. Когда часы отмеряли новый отрезок времени, ветер доносил до городских окраин глухой низкий бой.

Джон взглянул на часы и сверил их со своими.

— Отстают на двадцать секунд, — сказал он.

Линден хмыкнул.

— Найди городского часовщика и расскажи ему об этом.

— Непременно. В следующий раз, — и, вспомнив, что следующий раз будет без Линдена, Джон мрачно уставился себе под ноги.

Извилистая улица все дальше тянулась вдоль невысоких зданий. Тротуар по мере продвижения вперед становился неубранным и разбитым. Под ботинками пилотов захрустела смесь песка и гравия. Исчезли кафе, магазины, изящные вывески антикварных лавок; дома слева и справа от дороги уже не производили впечатления ненавязчиво и со вкусом обновленной старины. Одни, перекошенные и ветхие, с пятнами сырости на фасадах, не падали на прохожих только благодаря металлическим стяжкам, врезавшимся в грязные стены; другие были облеплены наспех сооруженными пристройками, некогда выполнявшими роль кладовок и мастерских, — похоже, теперь в них проживали целые семьи. Во дворах возились по хозяйству женщины в рваных платьях. Рядом бегали дети, чьи лица и ступни были покрыты пылью, а голодные глаза косили в сторону чужих карманов. Аромат пряностей и кофе сменился вонью помоев. Из неисправной колонки с шумом текла в канаву зеленоватая, пахнувшая гнильцой вода. Убогий быт неблагополучного района обнаруживался повсюду: на веревках между домами сушилось несвежее белье, из распахнутых окон вниз летели огрызки. Кое-где над неровными крышами поднимался густой черный дым — здесь до сих пор готовили еду на горелках, заправленных масляным топливом.

Далеко на площади дважды пробили часы, и звук этот, с опозданием приплыв по жаркому воздуху, показался Ресселу единственным, что связывало район трущоб с аккуратными, почти праздничными центральными улицами, сохранившими красоту и самобытность одного из старейших поселений в пространстве.

— Что там у нас, Джон? Если нет сигнала, пора подергать диспетчера, а то, я смотрю, ты какой-то нервный, — заметил Крау. — Только я тебе сразу скажу, взлет нам дадут нескоро. При такой загрузке порта другого ждать не приходится.

Рессел пожал плечами и вынул коммуникатор — он и впрямь не принял за последние двадцать минут ни одного сигнала. Опасения Линдена подтвердились. Разочарованный напрасной спешкой, тот заявил, что вновь проголодался, и направился к маленькому грязному трактиру.

При виде посетителей хозяйка протерла куском холстины длинный стол и принесла котел с густым темным варевом. На дне плавали коренья и какая-то слизь. Джон двинулся к выходу, но Линден заявил, что уже бывал здесь и оставался доволен, а потому отнесся к предложенному блюду и внутреннему убранству трактира без предубеждения.

— У меня в аптечке есть запас порошков от расстройства желудка, — проронил Рессел, наблюдая за тем, как напарник топит в миске большую облезлую ложку.

— Надеюсь, они нам не понадобятся, — засмеялся Линден и обернулся к хозяйке: — Налейте ему чаю, что ли, а то так и будет сидеть без всего.

Беря у Джона плату — к слову, очень и очень скромную, хозяйка неожиданно схватила и развернула вверх ладонью его протянутую руку.

— Достань еще пару монет, и я расскажу тебе много интересных вещей. Знаешь, какую судьбу я вижу? — вопрос, заданный с характерным местным акцентом, прозвучал столь неожиданно и резко, что Рессел не сразу уловил суть и помедлил, прежде чем выдернуть руку из толстых шершавых пальцев.

— Не знаю и не желаю знать. Морочь голову кому-нибудь другому. И вот куда нужно направлять лекторов-просветителей с программой о научном мироустройстве.

Женщина рассмеялась и с грохотом поставила на прилавок чайник и два стакана.

— Это еще что, — сказал Линден, тут же найдя повод поделиться очередным случаем из жизни. — Однажды такая предсказательница будущего шла за мной два квартала и грозила смертной карой, если я не пожертвую ей немного мелочи на хозяйственные нужды. Пришлось отдать ей все, что завалялось в карманах. Может, поэтому никакая смертная кара меня до сих пор и не настигла.

Рессел налил себе чаю, опустил взгляд под стол и украдкой потер колено. Сегодняшняя прогулка явно сказывалась на нем не лучшим образом. Обычно для появления знакомых симптомов Джону следовало пройти вдвое, а то и втрое больше. Списав эту странность на жару, крутые лестницы, неровные тротуары и общую усталость, Рессел отогнал мысль о пузырьке с анальгетиком и даже убрал назад в пачку взятую было сигарету.

— Анна скоро заставит меня бросить курить. Ей дым не по душе, — Линден заметил несвойственный напарнику жест и печально вздохнул. — Придется прислушаться, чего уж там.

— Я не бросаю, — усмехнулся Джон, — я экономлю курево. Бросать, мне кажется, нам обоим поздновато. Пойдем отсюда, пока тебе тоже не предложили погадать на будущее. Интересно, — спросил он уже на улице, — почему она выбрала меня, а не тебя?

— Думаю, потому, что с моим будущим и так все ясно, — уверенно ответил Линден.

Возле трактира на пустыре развернулся небольшой стихийный рынок, но здесь уже не было ни сувениров, ни дорогих украшений, ни даже прилавков или столов — торговали прямо с расстеленных на земле мешков. Между ними бродили техники, портовые рабочие, пилоты, чьи корабли, как и груженный стройматериалами «Громобой», дожидались очереди на взлет. Немногочисленные туристы из тех, что отважились на прогулку по трущобам под присмотром работников экскурсионного бюро, брезгливо перебирали разный хлам. На ржавой цепочной карусели повизгивала малышня. Над лотками с подгнившими фруктами роились мухи, всюду валялись огрызки. На перевернутых ящиках горкой лежали ржавые болты, рядом стояли пустые канистры. Продавцы всех этих случайных и большей частью совсем бесполезных вещей переговаривались между собой, почти не интересуясь покупателями и пропуская мимо ушей большую часть вопросов.

Линден — он, конечно, не мог пройти мимо такого колоритного места — оглядел ряды и, перешагнув через ворох тряпья, направился в глубь барахолки, однако выбранные им диковинки теряли всякую привлекательность вблизи: так, изящные столовые приборы, которые могли бы пригодиться им с Анной в хозяйстве, были ржавыми, тарелка из цветного стекла оказалась треснутой, а в зубцах медного гребня застрял клок спутанных седых волос, принадлежавших, должно быть, какой-нибудь старухе, давным-давно похороненной на кладбище за городской стеной. Линдена передернуло.

У ног старика, курившего длинную трубку, чернела груда пустых планшетов, едва ли пригодных для записи информации. Пытаясь отыскать в жидкой толпе запропастившегося куда-то напарника, Линден чуть было не наступил на все эти сокровища своими тяжелыми ботинками.

— Эй, ты, гость города! Осторожнее! — сердито окликнул его старик.

Чудом не споткнувшись, Линден повернулся к торговцу и начал извиняться. Тот испытующе уставился на него далеко посаженными темными глазами.

— Что ищешь? Это все дрянь и никому не нужно, — хриплым шепотом сказал он, кивая на собственный товар. — Погоди, я покажу тебе одну вещицу, — и старик наклонился над своим мешком.

Линден заколебался, подумав, должно быть, что сейчас ему предложат запрещенные вещества, оружие или нелегальное устройство связи, но любопытство взяло верх. Старик долго перебирал содержимое карманов и поясной сумки, бормоча себе под нос; Линден уже начал терять терпение, как вдруг на длинной сухой ладони торговца сверкнул крошечный осколок пространства с россыпью созвездий. В то же мгновение Линдену показалось, что жаркое марево над ним и вокруг него свернулось и пропало, а сам он провалился глазами в глубокую прохладную синеву, исчерченную серебристыми линиями корабельных трасс.

— Лазурит, — сказал старик, и Линден оторвался от созерцания прекрасного в своем совершенстве кусочка горной породы.

— Нравится?

Линден не разбирался в камнях и не знал, какие из них относятся к драгоценным. Не знал он и о законодательном ограничении на добычу лазурита — он просто подумал, что этот камень было бы здорово положить на полку и время от времени брать в руки, чтобы и после выхода в отставку не забывать, как выглядит пространство из кабины корабля.

— Сколько же ты за него хочешь? — спросил Линден, снова всматриваясь в причудливое скопление мерцающих точек.

В ответ старик назвал такую цену, что Линден лишился дара речи. Как и большинство гражданских пилотов первого класса, он не жаловался на заработок и мог себе кое-что позволить, но затребованная торговцем сумма не укладывалась ни в какие рамки. Он даже засомневался, действительно ли камень ему хотят продать: может, внутри спрятано то, с чем пилоту грузового флота и государственному служащему не стоит иметь дело, даже если он не знает, что это такое?..

Видя его замешательство, старик опять завозился с сумкой и долго перебирал карманы, пока синий кусочек камня не скрылся в одном из них.

— Я знаю цену этой вещицы. Ни монетой меньше, — медленно проговорил старик. — Не согласен, гость города? Ступай своей дорогой.

— И пойду, я не сумасшедший! — возмутился Линден и отправился на поиски друга.

В отличие от напарника, Джону барахолка надоела сразу. От скуки он изучил выставленный на продажу слесарный инструмент и, не найдя ничего подходящего, пристроился покурить в безлюдном уголке. Неожиданно Джон заметил молодую женщину, сидевшую на ящике среди разного технического мусора. Ее волнистые черные волосы, сияя на солнце, падали на худые полуобнаженные плечи, а поза, наклон головы и бледное лицо, преисполненное страдальческой красоты, наводили на мысль о сумрачных строгих статуях, украшавших старинные соборы. Рессел, невольно тронутый безупречными и вместе с тем болезненными чертами незнакомки, перевел взгляд с лица и волос женщины на ее фигуру и вздрогнул. Он видел в жизни всякое, но сейчас явственно ощутил, будто под мокрую от пота майку влезла чья-то ледяная рука и постучала ровно между лопатками — да так, что холод в обе стороны пробежал по позвоночнику и проник под ребра.

Непристойно задранная юбка обнажала кремовое белье из тонкого синтетического волокна; ниже в глаза бросались уродливые хирургические швы на обрубках ног и надетые на эти обрубки дешевые, старые, плохо пригнанные, покрытые грязным налетом ржавчины с каплями смазки протезы.

«Бомбардировка при освобождении. Мне было два года», — значилось универсумом на дощечке, которую женщина держала на коленях. Джон высыпал все содержимое кошелька в стоявшее перед ней блюдце и, не оглядываясь, пошел прочь.

— Куда это ты так рванул? — поинтересовался догнавший напарника Линден.

— Тебе так хочется порыться в мусоре? На свалке за нашими ангарами это можно сделать бесплатно и без свидетелей. Только, боюсь, Анна тебя прикончит, если узнает, а комендант общежития напишет заметку в газету.

— Да хватит тебе уже, — чуть не обиделся Крау.

— Прости, Линден. Я устал от этого всего и не пойму, почему нас не вызывают в порт.

Линден внимательно взглянул на Рессела и решил вернуться к оставленному в кабине разговору.

— По-моему, у тебя все-таки болит колено.

Джон вздохнул. Они с Линденом дружили, а кроме того, у обоих имелась выработанная еще в войну привычка приглядывать за товарищами, поэтому Рессел так и не научился скрывать от напарника неприятности.

— Ты прав, болит. Но это не повод заводить речь о том, что я отлетал свое.

— У каждого из нас свой запас прочности, — рассудительно заметил Линден. — Даже наш «Громобой» окончательно сдал. Мы с тобой, старик, любим его и не хотим никому отдавать, но у трудяги давно износились все, что только могло износиться. Ничего, вот припишут тебя к новой машине, и перестанешь хандрить. Что бы ты выбрал, кстати, если бы мог?

— Боюсь, выбрать корабль мне не дадут, — подумав, отозвался Джон. — Я люблю старые грузовики, но в случае надобности смогу поладить и с новым. Меня больше волнует необходимость выбирать второго пилота.

— Пока к тебе не пихнули юнца, поговори с Рином, вы с ним сойдетесь характерами. Я слышал, он хочет уйти с тридцать второго. У них там какие-то свои разборки с новым капитаном.

— Про чужие разборки я, как обычно, ничего не знаю, — ответил Рессел — он действительно считал себя выше коллективных дрязг и не следил, кто с кем дружил, а кто был в ссоре. — Посмотрим. Рин тоже давно не юноша — вдруг и ему взбредет в голову выйти в отставку?

— После пятидесяти каждый имеет на это полное право, старик. А те, кто вроде нас с тобой, и еще раньше.

— Пожалуй. Однако не все к этому стремятся. Постой, я свяжусь с портом.

Пощелкав кнопками коммуникатора, Рессел получил автоматическое уведомление о том, что вылет их судна еще не назначен. Должно быть, диспетчерам поступила команда пропускать корабли с грузом первой и второй категорий срочности, тогда как строительные материалы относились к третьей. Код «Громобоя» занимал одну из нижних строчек таблицы с очередностью, и в ближайшее время никаких изменений не предвиделось. Мысль о том, чтобы провести еще несколько часов, страдая от жары и разгуливая по глухим переулкам Песочных Далей, едва не привела Джона в бешенство, и он коротко сообщил новости напарнику, не собираясь, впрочем, уговаривать того вернуться на корабль: сидеть до самого старта в горячем нутре звездолета с его неисправной системой кондиционирования Линден точно не согласится, а значит, кому-то из них придется терпеть.

Назначив на эту роль себя, Рессел понял, что идти дальше пока все равно не сможет, и присел передохнуть на облезлый парапет каменной лестницы, которая спускалась к развалинам приготовленного под снос дома, — его верхние этажи обрушились сами по себе, не дожидаясь начала работ. Вынув из рюкзака пустую фляжку, он раздраженно потряс ею и огляделся, но вокруг негде было взять воду, а возвращаться к колонке, откуда лилась зеленая жижа, он не стал бы и под угрозой расстрела.

— С тех пор, как нам выдали форму нового образца, я мерзну там, где холодно, и умираю от жары в такие дни, как сегодня, — пожаловался Линден. Пот стекал по его загорелому лицу и капал с подбородка на воротник рубашки. — Старая была не в пример лучше.

— Согласен. Зато эта меньше пачкается, — ответил Рессел; он и в перерывах между рейсами редко надевал другую одежду.

— Если уж они там, в порту, про нас забыли, нам надо чем-то заняться, — вслух подумал Крау. — Вокруг ничего интересного, обедать в третий раз попросту неприлично, да я и не хочу… Что предложишь, старик?

— Как что? Подраться с местными, угодить в пункт охраны порядка, сорвать вылет, ну и далее по списку — и твой выход в отставку станет поистине грандиозным. Разговоры о нем не умолкнут и тогда, когда ты будешь спокойно пить бормотуху в своем домике на Патее, заодно приютив у себя капитана Рессела, лишенного наград и отовсюду выгнанного с позором.

— Ну нет, бормотуху пить я не смогу, да и ты тоже: нам обоим придется пойти работать в соляные шахты, чтобы выплатить компенсацию государству, — расхохотался Линден. — Вообще-то я дрался на работе всего дважды.

— Трижды, — поправил Джон, — и один раз втянул в драку меня.

— А ты бросил бы старого товарища?

— Я бы заранее сдал нас обоих в охрану — тогда обошлось бы без крови и без такой уймы объяснительных, — убежденно сказал Джон, и Линден опять рассмеялся:

— Жаль, что в предыдущие два раза, когда мне приходилось драться, мы с тобой не были знакомы.

Обмениваясь репликами в подобном духе, они снова двинулись в путь. Неблагополучный район, дойдя до крайних пределов нищеты и разрухи, по мере приближения к порту возвращался к виду обычной промышленной окраины. Кварталы запущенных жилых построек сменились длинными складскими помещениями без окон, одноэтажными заводскими цехами, высокими каменными оградами. Прохожие теперь попадались редко, торговцы старьем и сомнительной снедью вовсе исчезли. В горячее небо устремилась тонкая башня подъемного крана. Издали доносился стук колес грузовой платформы и стрекот механических погрузчиков. На лесах перекрикивались строители.

— В детстве я хотел быть рабочим на кране, — сказал вдруг Линден. — А ты, старик?

— Меня никто не спрашивал, кем я хочу быть, но с отцом случился припадок, когда я сказал ему, что поступил в военку, — пробормотал Рессел и выругался: под ногу ему подвернулся брошенный кусок арматуры.

О своем решении поступить в училище боевого флота Джон сообщил отцу только после того, как узнал окончательный ответ приемной комиссии. Во время каникул он тайком сдал экзамены и прошел ряд обследований, а потом заявил, что не станет оставаться в школе на последний год, успешное завершение которого давало право на поступление в университет. Отца, уже тогда слабого здоровьем, от этой новости в буквальном смысле хватил удар. Придя в себя, он не разговаривал с Джоном до самого отъезда, поскольку возлагал на неплохо успевавшего в школе подростка совсем иные надежды. В те дни в доме стояла тягостная тишина — отец не выходил из кабинета, брат писал Джону записки с упреками, учителя пытались уговорить его остаться в школе, но, кто бы что об этом всем ни думал, младший Рессел покинул родные места, получил новую курсантскую форму и засел зубрить механику, динамику полета и устройство систем управления, чтобы через полтора года впервые самостоятельно подняться в воздух, а на четвертый год отправиться воевать. Брат, как и отец, так и не простил ему отказа от приличного образования, но иногда писал Джону письма — пока сам не попал в войска и не сгинул неизвестно где.

— Да, ты сегодня не очень-то твердо стоишь ногах, — озабоченно произнес Линден, видя, как Джон спотыкается на ровном месте. — Зря я потащил тебя на эту прогулку.

— Ладно уж, потерплю. Мне просто не двадцать лет, вот и все.

— Мне тоже, дружище. Вот поэтому-то я и хочу провести остаток уютных вечеров, который причитается мне по праву, под своей крышей и на земле.

Умолкнув и думая каждый о своем, они поравнялись с узким закоулком между двумя заброшенными складами и собрались было пройти мимо, как вдруг Линден придержал напарника за локоть.

— Смотри, Джон — странная же у них игра…

В тесном пространстве, ограниченном глухими бетонными заборами, среди пустых ящиков и контейнеров столпилась небольшая группа ребят тринадцати-четырнадцати лет. Лохмотья, босые ноги, худоба и давняя грязь выдавали в мальчишках настоящих бродяг. Не то из-за возраста, не то из-за дымящихся окурков в зубах и манеры держаться они здорово отличались от голодной и немытой, но в целом жизнерадостной детворы из трущобных кварталов, являвшей собой часть местного колорита. И если с мелюзгой хотелось поделиться едой или отдать им собранную по карманам мелочь, то при виде этой компании многие туристы, пожалуй, поспешили бы убраться подальше — да и местные наверняка не искали с ними встреч.

Линден и Джон, не сговариваясь, приблизились — медленно и тихо. Не замечая их, подошедших со стороны улицы, подростки занимались тем, что кидали камни в щербатую желтую стену. Стена принадлежала одному из складских корпусов и превращала закоулок в тупик. Недостатка в камнях не было: мальчишки подбирали щебень и осколки кирпича с земли, выламывали крупные булыжники из остатков мостовой.

Линден первым понял, что у стены, прижимаясь к острым ребрам неровно уложенных кирпичей, один против десятка малолетних бандитов, стоял ребенок — такой же оборванный, длинноволосый и грязный, он выглядел слабее и меньше остальных, и те почему-то не галдели, не смеялись, не выкрикивали ругательств, а лишь молча, сосредоточенно и зло швыряли в него камни, будто спеша исполнить заранее вынесенный приговор. Увесистые зерна щебня с треском ударялись в стену. Происходящее лежало за гранью всякой игры, но догадаться об этом с первого взгляда было нелегко.

Вот прижатый к стене мальчишка зашатался и присел, выдержав удар небольшим камнем, вот в плечо его врезался здоровенный булыжник. Хрупкая фигурка опрокинулась и на миг почти исчезла в желтой пыли. Подростки сделали шаг вперед, замыкая полукруг, — похоже, они намеревались добить упавшего.

— Не знаю, что здесь творится, но это уже слишком! — воскликнул Линден и бросился вперед.

Рессел, прихрамывая, последовал за ним. Рука его потянулась к неприметной кобуре на поясе — пилотам грузового флота в рейсах на территории, присоединенные по итогам Последней войны, полагалось носить оружие. Разумеется, Джон не собирался ни стрелять по бродягам, ни даже снимать пистолет с предохранителя, но в глухом каменном тупике творились настолько нехорошие вещи, что простое появление взрослых могло оказаться недостаточно убедительным. Однако беспризорники, завидев двоих мужчин в форме, побросали щебень, совместным усилием сдвинули один из громадных пустых контейнеров и мгновенно сбежали прочь сквозь дыру в заборе.

— В следующую секунду они бы его прикончили, — предварив эту фразу изрядным количеством ругани, сказал Линден. Он наклонился над лежавшим в пыли мальчишкой и выискивал пульс на его тонком запястье.

— Если его не прикончили, пока мы с тобой на это любовались, — хрипло сказал Рессел. Его коленный сустав гудел, как три пары двигателей «Громобоя» на взлете. Не думая о последствиях, Джон разом проглотил две таблетки анальгетика, грязными руками на ощупь вытряхнув их из пузырька, и только после этого взглянул туда, где полминуты назад вершилась непонятная казнь.

Мальчишка с запрокинутой головой лежал на осколках кирпича, окровавленный и бледный, весь покрытый пылью. Он действительно был младше своих обидчиков и давно голодал. Истощенное хрупкое тело прикрывали серые лохмотья, подвязанные веревкой. Джон взял у Линдена фляжку и полил водой мальчишке на голову. Сквозь тонкую, землистого оттенка кожу на виске проступила пульсирующая голубая жилка. Рессел коснулся длинных спутанных волос и брезгливо отдернул руку: среди присыпанных пылью прядей шевельнулось насекомое.

— Линден, он жив. И голова у него цела — по крайней мере, снаружи: я вижу пару старых царапин, и все. Вши у него есть, а вот открытой раны на голове нет. Откуда кровь?

Вдвоем они осторожно развернули лохмотья — некогда они были сшитой на взрослого грубой холщовой рубахой. Небольшой предмет выпал из складок и с тихим стуком ударился о камни. На левом плече мальчишки полыхала рваная рана.

— Вот откуда, — пробормотал Крау, — и, кажется мне, я знаю, за что его били.

У ног Линдена лежал кусочек лазурита, похожий на крошечный осколок пространства.

Облитый водой мальчишка пошевелился и открыл глаза. Секунду он растерянно моргал, затем, различив сквозь мокрые слипшиеся ресницы двоих незнакомцев, попытался приподняться и отползти назад, но не сумел — помешало раненое плечо. Босые ноги судорожно дернулись и взметнули облачко пыли.

— Эй, парень, ты как? — поинтересовался Линден.

Беспризорник молчал. По мостовой бежал тонкий багровый ручеек, похожий на линию, выведенную пером. Он подхватывал песчинки, заставлял их слипаться и волок дальше, а после упирался в носок принадлежавшего Ресселу ботинка и пропадал в трещинах между булыжниками. Джон машинально сунул подобранный обломок лазурита в карман брюк и ответил вместо мальчишки:

— Он плохо, Линден. Много крови.

— Вижу. А я как раз оставил аптечку в кабине…

Рессел, всегда державший аптечку при себе, мысленно проклял вечную Линденову безалаберность — им могло не хватить бинтов, и полез в рюкзак. Наскоро обработав руки антисептиком, он вскрыл перевязочный пакет и собрался было заняться раной, но мальчишка, так и не издавший ни звука, бешено рванулся в сторону и ударился спиной о ящик. Джон тихо выругался. Он перевязывал раненых еще на военной службе, а в Четвертой все пилоты и техники ежегодно аттестовались по курсу первой помощи, и все же теперь, склонившись над жалким детским телом, Джон почувствовал себя неуверенно, тем более что беспризорник пытался сопротивляться, и совершенно зря: судя по характеру повреждения, дела у мальчишки обстояли неважно.

— Не смей дергаться, — раздраженно велел Рессел и снова дотронулся до костлявого плеча. — Неужели ты хочешь истечь кровью?

Линден посмотрел на товарища с укоризной.

— Джон, поспокойнее. Ему больно, он ошалел от страха и вряд ли понимает универсум. В этом районе процветает дикая смесь диалектов. Наверняка он говорит на одном из них и не знает ничего другого.

В руках Линдена мальчишка неожиданно притих: возможно, причина была в том, что напарник знал, как нужно обращаться с перепуганными детьми, или же беспризорник попросту оцепенел от ужаса, растеряв последние силы в борьбе за право обойтись без медицинской помощи. Он перестал вырываться, но его грязное угловатое тело оставалось напряженным, а длинные пряди спутанных волос липли к влажной коже, мешая накладывать повязку. Джон как умел остановил кровь и ввел мальчишке комбинированное противовоспалительное средство. Не вникая в тонкости расчета дозировки, но все же мельком подумав о том, что доходяга, пожалуй, весит раза в четыре меньше взрослого мужчины, он распылил на рану такое количество замораживающего анальгетика, что аэрозольный баллончик, начатый в один из прошлых рейсов, когда Линден сильно ушиб запястье о короб с оборудованием, почти опустел. Синтетический бинт надежно зафиксировал поврежденную конечность. Подозревая перелом, Рессел примотал ее к туловищу, истратив на это весь запас перевязочных материалов и вдобавок отрезав ремешок от своего рюкзака.

Мальчишка отрешенно наблюдал за манипуляциями, с одинаковым равнодушием разглядывая и чужих людей, и лужицу собственной крови в кирпичной крошке. Пыль, грязь, многочисленные ссадины и нечесаные волосы, скрывавшие лицо ребенка, не позволяли пилотам как следует разглядеть его самого, но в этом и не было особой нужды: все впечатление от знакомства с юным бродягой исчерпывающим образом выразил Линден.

— У парня скверный вид. Не ел дня два, а то и дольше, — определил он.

— Не ел большую часть жизни, — хмуро поправил его Рессел, раскладывая обратно по ячейкам неиспользованные ампулы, и добавил: — Местная молодежь, надо думать, скоро вернется сюда всей компанией. Это их территория.

— Что же ты предлагаешь, капитан? — спросил Линден.

Растрепанная голова мальчика склонилась к нему на плечо, здоровая рука ладонью вверх безжизненно лежала на земле — доза анальгетика и вправду изрядно превысила мальчишкину норму. Бедняга спал мертвым сном и не чувствовал боли, но Джон сомневался, что такой сон полезен и безопасен. Укорив себя за непродуманные действия, он нервно полез в карман за сигаретой, расцарапал застежкой палец и произнес изощренное ругательство.

— Я предлагаю признать, что мы влипли в очередную идиотскую историю, — пробормотал он и с усилием поднялся: во время возни с раненым ему пришлось опуститься на колени. Суставы хрустнули.

— То есть ты хочешь, чтобы мы оставили его здесь? — снова спросил Крау, на этот раз предельно четко сформулировав мысль, заложенную и в предыдущий вопрос.

Нельзя было сказать, что эта мысль не волновала самого Рессела, однако прежде всего он думал о скором вылете, грузе и своих непосредственных обязанностях, поэтому не сразу нашелся, что сказать.

— Хороший ход — свалить на капитана ответственность за решение вопросов, не связанных с полетом, когда мы еще даже не поднялись на борт. Нет, Линден, я не хочу бросать его здесь. Это было бы жестоко и глупо. Но я понятия не имею, кто и чем сможет ему помочь. Собственная медслужба Песочных Далей не принимает бездомных, портовая тоже. Уговоры не помогут. А представителей благотворительных организаций поблизости не видно.

— Для начала пойдем-ка отсюда. Подумаем по пути. Сам говоришь, они могут вернуться, а калечить детей я не хочу, хоть эти бандиты и не поймут по-другому.

— Я тоже. Пошли. Осторожнее, у него сломана кость.

Линден поднял укутанного грязной рубахой мальчишку и зашагал к выходу из тупика. Джон обернулся. Среди битого кирпича валялись шприцы, пустые ампулы и упаковки от перевязочных комплектов.

Невдалеке от злосчастного тупика промышленные здания сменились жилой застройкой. На стенах домов стали попадаться вывески, разбитая дорога снова превратилась в тротуар, аккуратно выложенный плиткой. Мимо напарников прошла крепкая подтянутая девушка в форме рядового службы охраны порядка: должно быть, она только сменилась с дежурства, так как выглядела усталой и не обратила на путников никакого внимания. Рессел мгновенно пожалел об этом, подумав, что на месте девушки всегда посматривал бы по сторонам — не творятся ли рядом странные вещи? — а Джон был убежден, что пилот грузового корабля с полуживым окровавленным ребенком на руках являет собой довольно странное зрелище.

На самом деле Рессел, как и любой, кто постоянно бывал в неблагополучных районах присоединенных территорий, прекрасно понимал, что работа государственных служб здесь ограничивалась подобием нейтралитета по отношению к местным порядкам, а поводом для вмешательства становились лишь массовые драки или нападения на туристов. Да и угрюмые барахольщики на пустыре торговали вовсе не битой посудой — достаточно было знать, к кому обратиться и какие слова сказать, чтобы приобрести оружие времен войны, нелегальный передатчик, запрещенную книгу или продукцию подпольного химического цеха.

Устройство соседнего государства, в состав которого поселения вроде Песочных Далей входили тридцать лет назад, не подразумевало заботы о жителях нищих кварталов, как не подразумевало оно и борьбы с самим существованием последних, ну а новая власть не могла позволить себе трату ресурсов на жесткие меры вроде сноса ветхого жилья и принудительной отправки неграмотных, не имевших специальности и часто связанных с нелегальной торговлей людей в образовательно-трудовые центры. Вернее, поначалу на это выделялись кое-какие деньги, но опыт показал, что из бывших разбойников и бродяг, наспех обученных рабочим специальностям, но не вырванных из прежней среды, редко получались приличные граждане. Чтобы раз и навсегда покончить с местным преступным сообществом, понадобилось бы, пожалуй, эвакуировать город целиком, а после, как мысленно прибавлял Джон, дать по нему пару залпов с крейсера. Снос нескольких особенно гнусных трущоб тоже не дал результатов — жильцы их перевезли в заново построенные дома не только вещи, но и привычки. В то же время старинный центр города с первых дней войны страдал от обстрелов и бомбардировок и в итоге оказался почти разрушен, поэтому все силы и средства были брошены на спасение ценных исторических зданий. Художники-реставраторы, строители, архитекторы и просто добровольцы, собранные со всей страны, трудились в несколько смен. Скоро на обновленных улицах появились туристы, открылись музеи. В центре, где была разрешена частная торговля, неплохо работала служба охраны порядка. А в переулках за городской стеной все осталось таким же, как и четверть века назад, — пожар потух, но никто не спешил убирать пепелище.

Джон отдавался печальным раздумьям в подобном духе всякий раз, когда бродил по окраинам у порта, но постарался выбросить из головы все лишнее и вернулся к тому, о чем подумал при появлении девушки в форменной одежде.

— Послушай, Линден, — обратился он к напарнику, — давай сдадим этого страдальца в охрану порядка. У них есть полномочия передать его медслужбе, ну а там его подлечат и отправят в приют. Я не сторонник радикальных вмешательств в чужую судьбу, ты знаешь, но на улице он все равно теперь не жилец. Да и что он станет делать под носом у тех, кто чуть было его не прикончил?

Линден усмехнулся.

— Положим, из приюта он запросто сбежит, если ему там не понравится, так что насчет радикального вмешательства можешь не переживать. Начнет опять бродяжничать — и ладно: здесь тепло, туристы или работяги вроде нас всегда подбросят еды и монет. А вот насчет охраны порядка… Мысль неплохая, но там наверняка уже знают, что он стащил этот паршивый камень, и после оказания помощи отправят его не в приют, а прямиком в исправиловку, откуда сбежать сложнее, — и Линден в двух словах поведал товарищу о том, что видел на городской барахолке часом ранее. — Где он, кстати? Камень, я хотел сказать.

Пальцы Джона скользнули вниз и наткнулись на небольшой твердый предмет в одном из брючных карманов.

— Камень? Да провались он, у меня! — сказал Рессел и опять замысловато выругался.

— Знаешь что, Джон? На самом деле я не уверен, что это мальчишка стащил камень у старика, а не наоборот. Старик — он тот еще тип.

— Да какая разница, кто там что у кого стащил?.. Эта история сама по себе выглядит идиотской, а уж в свете открывшихся обстоятельств… — и Джон вытащил очередную сигарету. Колено глухо ныло.

Дорога пошла в гору. Линден остановился, чтобы закинуть повисшую руку мальчишки к себе на плечо. Беспризорник был легким, но Линден, с возрастом потерявший спортивную форму, вспотел от жары и долго не мог выровнять дыхание. Рессел, хотя и нес только свой рюкзак, плелся следом с явным трудом.

— Линден, ты можешь сказать мне, куда ты его тащишь? То есть куда мы его тащим, если быть точным? — обозленно спросил он. — У нас вообще есть пункт назначения?

— Есть. Ближайший пост портовой медслужбы. Скажем, что нашли его посреди улицы, а бездомный он или добропорядочный гражданин — пусть сами разбираются. Я думаю, они могут отправить его в приют, минуя охрану.

— Как хочешь.

Дав волю раздражению, Джон перестал смотреть под ноги и не заметил глубокую выбоину. Он внезапно шагнул в пустоту и стиснул зубы от боли. Напарник, услышав очередное ругательство, быстрым движением перехватил мальчишку и протянул Ресселу свободную руку.

— Не нравишься ты мне сегодня, капитан.

— А я и не обязан! — взвился Рессел, оставив без внимания предложенную помощь.

Продолжая препираться, они отправились дальше. Скоро под ногами пилотов загремело железное полотно моста, пространство накрыл тяжелый гул двигателей. Джон уловил в этом шуме резкий сигнал коммуникатора и взглянул на экран.

— Погрузка закончена. У нас ровно полчаса. Вот наш корабль, а ближайший медпункт, насколько я помню, на другом краю сектора. Лично я не хотел бы опоздать на собственный вылет.

Темный силуэт «Громобоя» в солнечных лучах был заметен издалека. По служебной рельсовой линии порта с лязгом двигались автоматические пассажирские вагонетки, позволявшие персоналу быстрее добираться до нужных платформ. Рессел приложил свой идентификационный браслет к терминалу вызова, вслед за напарником кое-как забрался в подъехавшую вагонетку и весь недолгий путь предавался молчаливому недовольству происходящим. Вагонетку трясло, Линден все не мог отдышаться, несчастный мальчишка походил на сверток с костями, от бетонных плит поднимался горячий воздух, и в довершение всего боль, которая разом откликалась на все толчки, все глубже вгрызалась в истерзанное Ресселово колено. Скрещенные тени кораблей на платформе вдруг напомнили Джону один из грозных предостерегающих знаков жестовой сигнализации. Этого еще не хватало, подумал он, уперся лбом в спинку переднего кресла и устало потер затылок.

Суеверия парадоксальным образом жили среди пилотов, техников, диспетчеров, конструкторов, испытателей — словом, всех, чья работа была связана с перемещением в пространстве. Узлы современных кораблей перед сдачей в эксплуатацию многократно испытывались в условиях предельных нагрузок, системы управления дублировались, все больше задач и расчетов переходило к автоматическим вычислителям, однако пилоты продолжали стучать по переборкам, с предубеждением относиться к определенным номерам рейсов и прятать в карманах нелепые талисманы, призванные защитить экипаж от аварий, поломок, столкновений с пространственным мусором и покинутыми кораблями; их траектории движения отслеживались, что позволяло уменьшить угрозу, но вероятность такой встречи, сулившей, согласно поверьям, изрядные неприятности, по-прежнему пугала чуть ли не каждого, кто начинал свой первый стажерский год на дальних трассах.

Капитан «Громобоя» не признавал ни талисманов, ни страха перед сочетанием цифр или болтавшимися в пространстве звездолетами, а тех, кто верил в дурные предзнаменования или чудесные свойства привязанного к шнурку болта, считал людьми наивными и слишком впечатлительными; быть может, думал Рессел, им стоило выбрать другую профессию. Но к суевериям сослуживцев Джон относился терпимо: в конце концов, для того, чтобы полагаться на безотказную надежность механизмов, тоже требовалась некоторая доля наивности. Это у них в Четвертой грузовой даже порожки на корабельных трапах красили с полным соблюдением технологии, а вот звездолеты коротких линий в отдаленных точках пространства нередко вырабатывали по три срока и ремонтировались без учета инструкций завода-изготовителя, и, если кто-то, садясь за пульт изношенного почтовика, втыкал булавку в рукав, Рессел обычно удерживался от язвительных замечаний. Главное, чтобы пилот знал свое дело, и неважно, какая из ересей нашла свободное место в его голове.

Джон усмехнулся, вспомнив трактирщицу, настойчиво предлагавшую открыть ему будущее. Четкие линии на его узких, но крепких ладонях стали коричневыми от кирпичной пыли, ржавчины и мальчишкиной крови. Ресселу захотелось помыть руки.

«Громобой» вырос прямо перед ним и опять заслонил солнце. До старта оставалось ровно двадцать минут. Контейнеры со стройматериалами были надежно закреплены на внешних рамах звездолета, погрузочная машина с рабочими покинула платформу. Навстречу экипажу спешил служащий порта с нашивками младшего планировщика — недавний студент, в чьи обязанности входило составление отчетов о погрузке и оформление согласия экипажа на взлет.

— Если фактический вес груза окажется хоть на единицу больше, чем указанный в документах, старт отменяется, — без приветствия бросил ему Рессел, и молодой человек, никак не ожидавший грубости от опытного капитана, изменился в лице.

Линден улыбнулся сконфуженному планировщику, отечески похлопал его по плечу и стал что-то говорить, показывая на беспамятного ребенка, все еще лежавшего в тележке, — сплошная путаница волос и тощее тело, прикрытое грязной рубахой, похожей на погребальное полотно.

Стиснув зубы, Рессел полез по трапу. Перекладины шаткой лесенки — всего их было двадцать девять — выскальзывали из-под ботинок, а поручни обжигали ладони: во время погрузки звездолет стоял на самой жаре. Вместо того, чтобы карабкаться вверх по-человечески, Джон сначала ставил на перекладину здоровую ногу, потом подтягивал к ней хромую и на какие-то доли мгновения замирал, чтобы перетерпеть боль. Он надеялся, что Линден внизу не станет поднимать голову, пока его колченогий капитан не окажется в кабине, — и что сам он действительно доберется до своего рабочего места, а не убьется о платформу.

Внутри стояла невыносимая духота. Войдя в систему управления кораблем и включив охладитель, Джон отметил, что вес груза не превышает заявленный в документах, и немного успокоился. Нутро «Громобоя», ожившее от нескольких прикосновений к тумблерам, потрескивало и гудело, готовясь перейти в рабочий режим. В сухом воздухе кабины чувствовались запахи топлива, пластика, потной одежды, сигарет и мятных леденцов, лежавших в ящике под пультом второго пилота. Знакомая процедура подготовки к старту и предчувствие полета подействовали на Рессела умиротворяюще, и он почти забыл о таком неприятном обстоятельстве, как зачем-то подобранный ими беспризорник — вдобавок избитый, голодный и грязный.

На одном из мониторов наблюдения Джон увидел Линдена и юношу-планировщика в обществе двух офицеров портовой службы охраны порядка. Все четверо обступили вагонетку и о чем-то спорили. На мгновение Рессел испытал некое подобие стыда — ведь он устранился от решения вопроса о дальнейшей участи маленького бродяги. Обязанности капитана, впрочем, были важнее, и Джон занялся предполетной проверкой блоков управления, параллельно отслеживая мелькание секунд на двойных кабинных часах. Он рассчитывал, что Линден разберется во всем без него, однако время шло, а напарник не появлялся. Нервничая, Джон едва удерживался от того, чтобы не воспользоваться правом на преждевременный предупредительный сигнал и не заставить корабль взреветь в полный голос — а ревел «Громобой» страшно. Рассказывали даже, что в первый год войны, когда корабль стоял в одном захудалом порту, ожидая ремонта, именно его гудком подавался общегородской сигнал воздушной тревоги.

Наконец автоматическая дверь кабины отъехала вбок, пропуская внутрь Линдена. Запыхавшийся напарник выглядел несколько смущенным.

— Не хочу портить твой последний рейс нравоучениями, Линден, но ты чуть было не опоздал, — устало сказал Рессел. — Ну и куда вы его дели?

Линден занял свое кресло и развернулся так, что Джон видел только тронутый сединой затылок.

— Куда мы его дели? Лежит в спальном отсеке, — ровным голосом сообщил Линден.

Капитан «Громобоя» оторопело уставился в монитор, на котором отображались параметры двигателей, и смотрел в него до тех пор, пока в глазах не зарябило от восьмизначных чисел.

— То есть как — лежит? Что ты имеешь в виду?

— Не больше того, что я сказал.

— Линден, ты отравился, получил тепловой удар или все разом? У тебя голова в порядке?

— Старик, перестань бурлить. Парень спит на моей откидной койке, я надежно его пристегнул. Внизу никто не согласился оказать ему помощь, вот и все. Придется отвезти его в городок и передать нашим врачам.

— Да, конечно. И он с радостью перенесет шестичасовой перелет с двумя шлюзовыми переходами, — сказал Рессел. — Не ожидал, что наш последний совместный рейс станет таким запоминающимся. Ты уже подумал, как мы объясним директорату наличие мертвого пассажира на борту грузового судна, да еще докажем, что это не мы с тобой организовали ему смерть по неосторожности?

Линден, обычно миролюбивый, неожиданно всерьез разозлился. Лицо его покрылось красными пятнами.

— Послушай, Джон, если ты считаешь…

Сказать, что именно считает Джон, ему не удалось: в динамиках прозвучал сигнал «Внимание», и монотонный женский голос раздельно и четко произнес:

— Борт 816, приготовиться к старту.

Рессел пристегнул ремень, услышал такой же щелчок пряжки со стороны соседнего кресла, убедился в том, что платформа пуста, а датчики креплений груза и закрытия люков подсвечены зеленым, и ответил:

— Диспетчер, к старту готовы.

— Борт 816, запуск двигателей в работу.

Под здоровой ногой Рессела дрогнула и подалась вниз тугая педаль. Снаружи медленно сложились и уползли внутрь корпуса звездолета коленчатые опоры. Ровный гул трех пар двигателей перешел в сокрушительный рев

— Диспетчер, двигатели в работе. Запрашиваю старт.

— Борт 816, даю старт.

— Диспетчер, принято.

Рев и грохот заполнили все внутреннее пространство корабля. «Громобой» оторвался от платформы и устремился вверх, с каждой миллионной долей секунды набирая скорость. Порт Песочных Далей на мониторах превратился в небольшой фрагмент карты и пропал. Корпус звездолета трясло. Неплотно закрытые дверцы шкафов с оборудованием и отошедшие листы внутренней отделки кабины постукивали в такт толчкам. Колено Рессела снова пронзила боль. Покончив с маневром, Джон положил на главный пульт руки в позиции экстренной готовности, как учили когда-то на курсах переподготовки пилотов, и закрыл глаза.

Далекий голос, искаженный передатчиком, сообщил:

— Борт 816, совершен выход на расчетную скорость полета. Пройдена зона Песочные Дали-1. Передаю вас диспетчерской службе следующего порядка, — и вдруг прибавил: — Борт 816, счастливой дороги!

— Диспетчер, спасибо! — на этот раз ответил Линден. — Приятно услышать доброе пожелание! Вот мы и в пути, старик.

Рессел мрачно молчал. Поразмыслив, Линден решил, что прерванный на взлете спор продолжать не стоит — в конечном счете он все равно поступил по-своему, а как быть с последствиями его поступка, станет ясно не раньше, чем они вернутся в городок Четвертой. Обернувшись к напарнику, Крау заметил, что Рессел бледен, а пальцы, лежащие на рядах клавиш, едва заметно дрожат.

— Эй, старик, ты на меня в обиде?

— Нет, — глухо ответил Рессел. — Я просто устал и не пойму, отчего я так паршиво себя чувствую.

Линден понимающе кивнул.

— Мы много ходили пешком. Сдается мне, твое колено этому не радо.

Джон, вопреки обыкновению, не стал ни отшучиваться, ни грубить. Его внимание было поглощено довоенной капитанской линейкой, вынутой из кармана, и колонками чисел на мониторе: он по старинке проверял расчеты первого шлюзового перехода, сделанные вычислительным блоком «Громобоя». Надо сказать, за годы работы электроника не ошибалась ни разу, и Линден, всегда считавший привычку капитана блажью, не упускал случая высказаться по этому поводу, однако сегодня предпочел промолчать.

Скорость корабля достигла максимальной величины. Минуту назад «Громобой», послушный рукам Рессела, совершил разворот и лег на заданный курс. В динамике неразборчиво прозвучал голос диспетчера следующей зоны. Линден сообщил в ответ запрошенную информацию и отстегнул ремень.

— Пойду посмотрю, как перенес взлет наш юный приятель.

— Как вернешься, расскажешь, что мы дальше будем с ним делать, — по-прежнему хмуро сказал Рессел.

Ему отчаянно захотелось курить. Чтобы подавить потребность в табачном дыме, удовлетворить которую в ближайшие шесть часов никто из пилотов не мог, он вынул из багажного ящика железную кружку-непроливайку с утяжеленным дном и пачку одноразовых чайных фильтров и включил водонагреватель.

Эта любопытная конструкция располагалась в хозяйственном блоке пилотской кабины и представляла собой точную копию самого корабля, каким тот был в год постройки: сверкающая обшивка, трап с медными ступенями, гордое имя, вычерченное старинной вязью на боку. Под корпусом звездолета скрывался механизм подачи воды из центральной системы обеспечения. Баки, оформленные в виде грузовых контейнеров, были снабжены фильтром и нагревательными элементами. Управлялся агрегат посредством кнопок, вставленных в рамы иллюминаторов. Наконец, место одной из коленчатых опор на уменьшенной копии «Громобоя» занимал блестящий медный кран.

Незнание определенных тонкостей в обращении с этим сложным устройством чаще всего приводило к ожогам рук и лужам на полу кабины. Водонагреватель устарел, регулярно ломался, был громоздким и не вполне безопасным — и все это не мешало пилотам «Громобоя» ощущать подлинный трепет при каждой попытке заварить себе чай.

Рессел вообще любил кабину «Громобоя». Обстановка ее не изменилась с тех времен, когда надежность и удобство в работе еще умели облечь в надлежащую форму, не жертвуя эстетикой ради утилитарных функций. Лаконичные круглые светильники на потолке, гладкие, отделанные темными панелями стены, ручки приборных шкафов из желтоватого сплава, массивные вращающиеся кресла — все это выглядело строгим, лишенным ненужных деталей и вместе с тем по-домашнему уютным. На новых грузовозах все было иначе. Джон летал на них несколько раз в год — в отпуске он обычно напрашивался в резерв и заодно обновлял лицензию на управление разными типами. Поднимаясь на борт очередного гиганта серии «Л», Рессел невольно думал, что его создатели больше заботились не об удобстве экипажа, а о том, чтобы кабину было легко приводить в порядок стандартным уборщиком — и чтобы пилотам не приходило на ум держать в ней между рейсами личные вещи.

Вода не успела нагреться, но Джон залил ею чайный фильтр, глотнул коричневатую жидкость и понадеялся, что это поможет ему отвлечься от желания надышаться дымом до горечи в горле. Обычно он легко переносил запрет курения на борту, но сегодня не думал ни о чем другом, кроме сигарет, с того момента, как узнал о сомнительном пассажире в спальном отсеке.

Им с Линденом и раньше доводилось подбирать пассажиров. Регулярное транспортное сообщение было развито в Центральном квадрате и на многих периферийных направлениях, но десятки больших и малых систем остались в стороне от оживленных трасс, хотя и в самых отдаленных точках пространства имелись шахты, научные станции, военные базы и просто заурядные города, откуда нелегко было попасть в другое место. Поэтому пилоты грузовых кораблей следовали негласному правилу и не отказывали в помощи собратьям по профессии, техникам и военным. Помимо них, по трапу «Громобоя» иногда поднимались геологи, строители, инженеры или даже студенты, по тем или иным причинам вынужденные самостоятельно добираться до дома в каникулы. Но, во-первых, дальнейшая судьба всех этих взрослых и дееспособных людей ни в коей мере не входила в круг забот экипажа, а во-вторых, не могло быть и речи о том, чтобы лететь без разрешения капитана.

Мальчишка же попал на борт без ведома Рессела, что само по себе являлось грубейшим нарушением не только всех инструкций, но и субординации — она, несмотря на давнюю дружбу пилотов, соблюдалась в рабочем порядке. Взяв с собой ребенка, Линден проявил сострадание, и с определенной точки зрения, которую Рессел, однако, именно сейчас не склонен был разделить, шаг этот заслуживал понимания и поддержки, но в итоге необдуманный порыв напарника грозил обернуться серьезными проблемами для всех троих, включая мальчишку, — и не исключено, что для Четвертой тоже.

— Спит, — доложил вернувшийся Линден и поинтересовался: — Ты так и будешь молчать?

— Жду, что ты мне скажешь, — ответил Джон.

— А что я тебе скажу? Я не мог бросить его умирать, потому что его рану нельзя привести в порядок одним анестетиком с бинтами, и ты тоже прекрасно об этом знаешь — ты ее видел и сам с ней возился!.. Там, в порту, никто не стал ему помогать, они даже отказались забрать его с платформы и перенести в другое место — жалость жалостью, но приказа, говорят, не было, да и мы с тобой уже вроде как обязались — так они там решили. А раз уж мы влезли в это дело, нужно как-то с ним разобраться. И желательно, чтобы все остались целы.

Закончив свою оправдательную речь, Линден взял из руки капитана кружку с недопитой коричневатой бурдой и залпом осушил ее. Бесцеремонному поступку Рессел не удивился: формально кружка была общей — свою Линден потерял еще полгода назад и до сих пор не завел новую.

— Подумай, сколько таких мальчишек и девчонок остались жить в трущобах у рынка. Случись что с ними, их тоже никто не станет ни лечить, ни спасать. Их даже искать не станут. Пропали — да и пусть. Легко быть хорошим недолго и за чужой счет, — негромко произнес Рессел.

— Я не пытаюсь быть хорошим за твой счет, Джон, дыра нас проглоти! Я из простого эгоизма не желаю потом видеть во сне этого проклятого мальчишку в крови и лохмотьях!

Рессел пожал плечами и отвернулся к приборам.

— Можно видеть во сне вещи и похуже, что с того?

— Если бы я его бросил, Анна бы знать меня не захотела, я уверен. А это для меня кое-что значит.

Умолкнув, Линден нервно дернул кран водонагревателя, чтобы заново налить воды, к тому времени уже достаточно горячей, но вместо этого обжегся и громогласно выругался.

— Да что за день сегодня!

— Самому интересно, что сегодня за день, — Джон осторожно закрыл кран, продолжавший заливать кабину «Громобоя» кипятком. — Боюсь, я к таким не привык. Все идет кувырком.

— Старик, а это ведь с тебя началось. Сначала ты не хотел уходить с корабля, потом все-таки пошел, но всю дорогу брюзжал и отчитывал меня за все подряд. Ты же не выносишь, когда что-то идет не по плану, потому что слишком любишь всякие инструкции и предписания.

— Может быть.

— Когда тебя атаковали над горящим городом, ты тоже вспоминал правила?

— Представь себе, да, и именно благодаря этому ты сейчас ругаешься со мной, а не с кем-нибудь еще, — раздраженно ответил Рессел. В следующую секунду в голове у Джона зазвучал тихий голос его покойного первого инструктора:

«Прежде чем ты научишься чувствовать машину, научись доверять приборам и правилам. Будь предельно внимателен, изучая их на земле, и никогда не забывай наверху, даже если будет не до того».

Рессел грустно усмехнулся и мысленно пожелал старику покоя во всех возможных мирах. Жаль, некоторые юные пилоты не смогли понять всей пользы этих незамысловатых слов, хотя и убедились в правоте инструктора на собственном опыте, позволив сбить себя в первом же бою.

— Я думал, в такие моменты себя вспомнить не успеваешь, не то что какие-то там правила из учебников… — пробурчал Линден.

— Однако же ты хорошо их знал, раз ты здесь, — ответил Рессел, и Линден тронул его за плечо.

— Ладно, дружище, хватит. У нас с тобой всегда найдется о чем поспорить, но лучше делать это на земле и за кружкой чего-нибудь согревающего. В конце концов, прилетим и разберемся.

Рессел подумал, что разбираться, как водится, будет он один, но продолжать спор не стал и сказал только:

— Не собираюсь в этом участвовать, потому что по твоей милости мне придется где-то брать другого второго пилота.

Оба замолкли, вслушиваясь в шум двигателей. Тишину нарушил голос очередного диспетчера:

— Борт 816, контрольная точка.

— Диспетчер, контрольная точка пройдена в 2:14. Прохождение шлюза планируется в 2:18 по абсолютному времени.

Джон снова вывел на свой экран числа и взял в руки линейку. Один из мониторов наблюдения показывал туловище корабля и зеленые ходовые огни, сообщавшие встречным, что полет проходит в нормальном режиме. В боковых иллюминаторах клубились пыльные облака и сложная геометрия созвездий ложилась на темное полотно пространства. Линден с трепетом всматривался в него, вспоминая осколок синего камня, а Джон, усталый и огорченный, возился с бессмысленными расчетами до тех пор, пока в поле зрения корабля не появились очертания шлюзовой станции.

— Да что ты там все пытаешься высчитать? — нетерпеливо воскликнул Линден. Чисел он не любил, хотя и умел обращаться с ними не хуже Рессела. После старта он зарекся комментировать действия капитана, впавшего в крайнюю раздражительность, но продержался недолго.

Рессел устало потер запястья. Он вслепую перебирал клавиши расчетного блока, проверяя случайно выбранные величины.

— Ничего. Боюсь потерять навык.

Линден возвел глаза к потолку.

— Твоя склонность не доверять вычислителю меня поражает. Ты такой на всю Четвертую один.

— Ты вроде не вчера родился, а почему-то уверен, что вычислители никогда не подводят.

Линден хмыкнул: фраза эта отсылала к очередному предмету их с Джоном бесконечных споров. Рессел не раз говорил, что новое поколение гражданских пилотов испорчено привычкой полагаться на электронику и автоматику. Особенно, по его мнению, это касалось умения самостоятельно рассчитывать курс корабля. Навигация была одним из важнейших учебных предметов, но при работе на регулярных грузовых или пассажирских рейсах экипажи нечасто получали возможность воспользоваться собственными познаниями, так как задача по расчету курса возлагалась на вычислитель. Умение быстро и точно проверять сделанные вычислительным блоком расчеты из необходимого некогда навыка со временем превратились в редкую способность, которая почти не встречалась теперь у пилотов моложе пятидесяти лет. Сам Рессел еще курсантом освоил одну из наиболее замысловатых методик и был едва ли не единственным в группе, кто понял принцип с первого раза, что, впрочем, не считал большой заслугой — ему всегда легко давались точные дисциплины. Подростком Джон полюбил их за ясность и красоту, однажды обнаружив, что в строгом изяществе формул просматривается тесная связь с общим порядком вещей в пространстве. Жаль только, все это не помогало ему верно прокладывать путь в житейских неурядицах на земле.

— Борт 816, вас приветствует шлюзовая станция 26. Запланированное прохождение шлюза через одну минуту. Будьте внимательны, — сообщил диспетчер.

— Вас слышим, шлюзовая станция! Мы готовы, — бодро ответил Линден и прибавил вполголоса: — Джон, да отстань ты уже от этих цифр, не то нас вынесет на другой конец пространства.

— У пространства нет другого конца. У него вообще нет концов, Линден. Об этом рассказывают в младшей школе.

— Это просто выражение такое. Не будь занудой.

— Не боишься, что наш пассажир остынет по дороге? — спросил Рессел, нажатием клавиши возвращая на основной монитор серебристый эллипс искусственной станции, одиноко торчавший поблизости заправщик и черноту шлюза в ореоле красных огней.

— С чего бы? — удивился Линден. — Плохо ты знаешь беспризорников.

В то время как напарники снова спорили по поводу несанкционированного допуска мальчишки на борт, их руки согласованно и четко выполняли свою работу, последовательно задействуя оборудование, которое обеспечивало успешный переход через пространство. Система шумоподавления в кабине «Громобоя» не справлялась с тяжелым ревом двигателей — так бывало всякий раз, когда звездолет готовился к прохождению шлюза. Рессел замер, глядя на красное табло скоростемера. С каждой секундой скорость возрастала на девять единиц. Шлюз неумолимо приближался: старый корабль двигался к нему в точном соответствии с выверенным по сотым долям секунды графиком — ведь минимальное расхождение могло привести к беспорядку по всей трассе.

— Давайте, ребята, — велел диспетчер.

Рессел накрыл сухой ладонью массивную рукоятку контрольного рычага перехода и мягко повел ее от себя. Для этого потребовалось усилие: рычаг был специально сделан тугим во избежание непреднамеренного воздействия на переходный блок. Звездолет на огромной скорости провалился в темноту. Небольшая зеленая точка с координатами «Громобоя» на мониторе дежурного диспетчера станции 26 погасла и несколько мгновений существовала за мыслимыми пределами бытия. На протяжении этих мгновений Линден и Джон испытывали чувство падения с огромной высоты — давно для них привычное, но все же способное вызвать определенный дискомфорт и заставить организм вспомнить обо всех неполадках. Перед глазами пилотов мелькали цветные всполохи, часть приборов перестала отображать верные параметры полета. Наконец все встало на свои места, и звуковой сигнал уведомил экипаж о том, что данные о положении «Громобоя» в пространстве появились в системе отслеживания другого диспетчерского пункта — на огромном расстоянии от пройденной шлюзовой станции.

— Ух, переход что надо, — сказал Линден. — Давно нас так не трясло, старик.

Рессел не сказал ничего. Колено отреагировало на переход вспышкой боли — своей продолжительностью и силой она превзошла все другие, и Джон сквозь пелену ее подумал, что скоро сможет составить и описать обширную палитру оттенков боли в ноге на все случаи жизни. Линден отстегнул ремень и встал с кресла.

— Пойду проверю нашего доходягу.

Джон кивнул и полез в карман за таблетками. Он прекрасно знал о том, как влияют лекарства подобного рода на внимание и реакцию пилота, но колено вело себя все хуже, и деваться было некуда; мысль о превышении допустимой концентрации действующего вещества в организме больше не удерживала Рессела от принятия очередной дозы. Холодный чай, которым он попытался запить таблетку, показался отвратительно горьким. Джон лил его в себя через силу и с волнением думал о предстоящем втором переходе.

— Парень в полном порядке, спит, — объявил Линден, протискиваясь обратно в кабину. — У него даже температура не подскочила.

— Рад за него, — ответил Рессел хмуро и украдкой прикоснулся ко лбу, проверяя, не подскочила ли температура у него самого.

Напарник встревожился.

— Эй, да что с тобой?

— Со мной все хорошо, — Джон отвернулся, вытер рукавом куртки покрытое испариной лицо и достал из ниши бортовой журнал. Перо дрожало, когда Рессел ставил отметку об успешном прохождении шлюза.

Линден уселся на место и вздохнул.

— Анна, должно быть, меня заждалась.

С фотокарточки, закрепленной над пультом второго пилота, чуть искоса смотрела сероглазая тридцатипятилетняя женщина с мягкими чертами лица. Густые светлые волосы были заплетены в косы и убраны за спину, открытый лоб пересекали две неглубокие морщины, красиво очерченная полная рука подпирала округлый подбородок. Задумчивый жест делал Анну немного печальной, хотя уголки ее губ слегка приподнялись, будто она хотела улыбнуться, но еще не решила, стоит ли делать это здесь и сейчас.

Рессел поначалу отнесся к появлению фотокарточки примерно так же, как отнесся бы к появлению в кабине постороннего человека, решившего всюду сопровождать экипаж «Громобоя» без его, Рессела, на то согласия. Но вскоре он смирился и даже стал с теплотой думать об этой по-своему прекрасной женщине, которая так отважно и крепко полюбила его товарища — что, однако, не мешало Джону время от времени дразнить напарника замечаниями о тяготах и разочарованиях совместного быта, а тот запальчиво выступал против столь упрощенного понимания семейной жизни. Теперь же, пока Линден тешил себя мыслью о встрече с любимой, Рессел нашел предлог вспомнить свой уголок с инструментами и недоделанную модель.

— А меня заждался истребитель, — сказал он. — Накануне этого рейса я как раз начал паять обшивку крыла.

— Эх, старик, ничего ты не понимаешь, — усмехнулся Линден и с сожалением посмотрел на Джона.

Тот пожал плечами:

— Ты скучаешь по Анне, я — по верстаку с моделями. Каждый из нас уверен, что его чувства правильнее и лучше, вот и все.

— Вот еще. Нашел что сравнить…

Оба ненадолго умолкли. Затем разговор возобновился и перешел к отвлеченным предметам. Напарники обсудили новый проект распределительного транспортного узла — его планировалось построить в одной из отдаленных систем Центрального квадрата для уменьшения нагрузки на крупные порты, и слегка разошлись во мнениях насчет того, насколько могло бы затянуться предполагаемое строительство. Вернее, Линден, который накануне слушал посвященную строительству передачу, вдохновенно говорил о перспективах скоростного возведения объекта, а Джон молчал и скептически покачивал головой, чувствуя, как сознание мерцает, поддаваясь усталости и побочным эффектам анальгетика. Проглатывая раз за разом колючий комок в горле, Рессел пытался сосредоточиться на голосе Линдена и не провалиться в пустоту. Опять захотелось пить. Джон вытащил из углубления все ту же кружку, чтобы нацедить в нее горячей воды, но рука его дрогнула, и вода пролилась мимо. Рессел тихо ругнулся. Кружка упала и волчком завертелась на полу.

Линден, за годы совместной работы видевший руки Рессела почти так же часто, как и свои собственные, наконец отвлекся от проекта оптимизации транспортной системы и обеспокоенно тронул капитана за плечо. Он настолько привык наблюдать, как эти руки уверенно и твердо совершают предельно точные движения, что был немало удивлен и встревожен этим незначительным происшествием.

— Эй, старик, что-то с тобой неладно.

— Линден, я же сказал: все хорошо.

Сквозь неравномерный загар на худом обветренном лице Рессела просвечивала бледность. Прядь волос прилипла к мокрому виску, прищуренные светлые глаза лихорадочно блестели. Под влиянием некоего умозаключения Линден потянулся к нагрудным карманам на куртке товарища и быстро дернул одну из застежек. Небольшой пузырек с кольцом на крышке упал ему на ладонь. Внутри сухо перекатывались таблетки.

— Так. И сколько ты их сегодня принял?

— Пять. Или шесть. Не помню, — Рессел снова промокнул рукавом взмокший лоб. — Линден, не смотри на меня так. Это обычное лекарство. Даже не самое сильное.

Крау выругался и швырнул пузырек в приоткрытый багажный ящик.

— Может быть. Если принимать его с разрешения врача и по инструкции. Мы-то оба знаем, где ты его берешь, — со вздохом сказал он и принялся вытирать куском ветоши лужу на полу. — Джон, ты что вытворяешь? На тебя это не похоже.

Рессел ответил не сразу. Он сидел неподвижно, положив руки на пульт и глядя куда-то перед собой, как нередко делал, когда бывал в задумчивости, а управление кораблем не требовало непрерывных действий.

— Пытаюсь дотянуть до посадки.

Помолчав, он добавил тихо, с трудом позволив себе это неприятное признание:

— Нога. У меня болит проклятая нога. Никогда еще она не доставляла мне столько неудобств.

— Знаешь, сложно не заметить. Где там твое средство для отравленных? Впервые вижу придурка, проглотившего меньше чем за сутки полпузырька таблеток, — злился Линден, размешивая в многострадальной кружке белый порошок.

Джон залпом выпил предложенное и усмехнулся.

— Вот мы скоро и узнаем, к чему это может привести.

К горлу подкатывала тошнота. Чтобы избавиться от головокружения, Джон старался глубоко дышать и вглядывался в темное пространство с неподвижными точками звезд, поглотившее старый корабль. Три пары двигателей «Громобоя» ровно гудели, но временами в звучание этого гула вкрадывались специфические шумы, различимые только для слуха опытного пилота, — они напоминали о немалом возрасте могучего механизма.

«Как моя боль в ноге», — подумал Джон и погладил отполированную десятками ладоней приборную панель. По ее поверхности перекатывались отражения потолочных светильников.

— Все еще спит, — сказал Крау, совершив очередной поход в спальный отсек. — И слишком долго спит. Что, если с ним и вправду что-нибудь стряслось?

— Во-первых, это будет не твоя вина, а моя, — спокойно отозвался Рессел. — Во-вторых, препарат, которым я обработал его рану, не приводит к летальному исходу. В избыточном количестве он просто погружает в сон. Ты что, не читал инструкции к аптечкам?

— Это ты мне говоришь про инструкции? Даже не знаю, что тебе ответить, специалист ты наш по веществам.

— Признаю, ошибся с дозировкой, но я уверен, что ничего ужасного с ним не произошло. Было бы лучше, если бы он испытывал все ощущения от открытого перелома?

— Часто ты стал ошибаться с дозировкой лекарств, Джон, а в нашем деле с этим строго, да и ты всегда был внимателен. Кто теперь поверит, что у тебя ничего не болит?

— Нас ждет второй шлюз, Линден, и мои болячки — не самое важное.

— Скоро в последний раз я сам посажу нашего славного трудягу, — проговорил Линден. — Оба мы с ним выходим в отставку. Есть в этом что-то неслучайное, правда?

Он умолк и на миг оторвался от мониторов. Его затуманенный короткой печалью взгляд, переходя от одного знакомого предмета к другому, почти сразу устремился к фотоснимку. В ответном взгляде Анны сияли спокойствие и теплота. Второй пилот «Громобоя» улыбнулся этому взгляду и сказал дрогнувшим голосом:

— Ладно, все в конце концов заканчивается — вот кончаются и мои блуждания в пространстве. Но не таким я себе представлял наш последний совместный рейс.

Джон понял: напарник имеет в виду не только неприятное происшествие в трущобном квартале, и промолчал, решив не поддерживать разговор, то и дело грозивший соскользнуть на опасные темы. Должно быть, так прокладывала себе путь наружу потаенная тревога, сопровождавшая обоих пилотов с момента посадки в порту Песочных Далей. И если сначала Рессел еще готов был списать ее на жару и переутомление, то сейчас он был убежден: все, абсолютно все пошло наперекосяк, и нельзя было сказать, что виноват в этом исключительно Линден, который вознамерился покинуть грузовой флот, или несчастный мальчишка с лохмотьями рваной кожи на костлявом плече, или сам он со своей раздражительностью и некстати заболевшим коленом.

Когда случалась авария или катастрофа, в составленном комиссией акте обычно встречалась формулировка «по совокупности причин»: это означало, что к нежелательному исходу привел целый ряд событий, причем вероятность наступления каждого из них в отдельности была довольно невелика. Джон мысленно составил список причин, создававших тревожную атмосферу в кабине «Громобоя», и подумал, что двум усталым и взвинченным пилотам — один из них, к слову, прямо за пультом устроил себе передозировку анальгетика, — хватит и мелочи, чтобы окончательно выйти из колеи. Очередным волевым усилием он заставил измученный организм взбодриться и для верности ущипнул себя за руку.

Подавленный тишиной Линден завозился с бортовым приемником. На одной из путевых частот передавали выступление известного академика, на другой звучал отрывок из новой оперы, на третьей шелестели помехи. Линден, одинаково равнодушный и к академическому пению, и к академической науке, поймал «Бродяжью волну», и в кабине зазвучала старинная застольная песня, длинная, как расстояние от Песочных Далей до базы приписки «Громобоя», выраженное в абсолютных единицах. От протяжного переливчатого напева Джону сделалось совсем нехорошо. Он машинально готовился ко второму переходу и думал о том, сколько неразрешимых проблем поставил перед ним обычный трудовой день.

— Все и вправду заканчивается, старик, — повторил Линден после благополучного прохождения через шлюз. — Жаль, иногда оно заканчивается слишком быстро. Я тут вспомнил, что внизу меня ждет изрядная суматоха, и стало мне как-то не по себе.

— Это все потому, что ты надумал отметить свой уход со службы, да еще и жениться, — убежденно сказал Рессел. — А надумал — расхлебывай.

— Придется, — согласился Крау.

«Громобой» приближался к базе Четвертой грузовой компании — большой искусственной станции, часть поверхности которой занимали посадочные платформы. Задача пилотов теперь состояла в том, чтобы вывести «Громобой» на орбиту станции и дождаться сведений об очередности посадки. Обнаружив в пространстве над станцией два прибывших ранее звездолета, Линден откинулся в кресле и облегченно вздохнул.

— Можем поболтаться здесь еще немного.

Джон пристально взглянул на него.

— Какое у тебя сегодня переменчивое настроение.

Напарник нервно рассмеялся.

— Да понимаешь, в этом-то и вся беда: то хочется, чтобы все побыстрее закончилось, а то вдруг наоборот — чтобы все и дальше шло своим чередом, а где-то посередине нужно еще и решить, как со всем этим разобраться.

— Учти, Линден, тебе еще вот что нужно будет решить: куда девать дальше нашего пассажира? Положим, я согласен вместе с тобой объяснять дежурным, что мы привезли на станцию не только облицовочную плитку, но куда его потом девать — думай сам.

— Ладно уж, капитан, подумаю, — согласился Линден. — Можешь вообще не лезть в это дело. Это мне не страшно нарушать правила перед выходом в отставку.

— Как хочешь.

Болтовню диктора «Бродяжьей волны» перекрыл строгий голос диспетчера: «Громобою» дали разрешение на посадку. Выполняя последний маневр, корабль трясся и стонал на все лады. Джон взглянул на топливомер.

— Да, спасти его от списания в этот раз мне точно не удалось бы, — пробормотал он. — Многовато вышло.

— Послушай, а с ним действительно будут обращаться достойно, как с ценным экземпляром? Не станут разорять кабину, забирать пульт и кресла в качестве отдельных экспонатов? — возвращаясь к вопросу об участи «Громобоя», спросил Линден.

Джон помедлил с ответом. В отличие от руководства инженерного факультета, начальник училища Пустошь-2, флотский полковник с короткой фамилией, слишком обыкновенной для того, чтобы ее можно было легко запомнить, отнесся к идее Рессела без энтузиазма и согласился разместить «Громобой» на территории только после того, как услышал, что корабль прибудет на место последней стоянки своим ходом и не потребует ремонта. Никаких подробностей о дальнейшем его использовании Джон узнать не успел: начальник оказался занятым человеком, далеким от переживаний о списанной технике. Но Джону не хотелось расстраивать друга, и он сказал:

— Когда доберусь туда, сам посмотрю, что они станут с ним делать. Его могут переоборудовать в тренажер, и тогда он лишится оригинального блока управления. Но это не самое страшное, если мы хотим сохранить его хоть в каком-то виде, правильно?

— Спасибо тебе, старик. Ты здорово о нем позаботился. Это все равно что позаботиться о нас самих, — произнес Линден. Теперь он снова казался Ресселу печальным.

«Громобой», развернутый хвостовой частью вперед, устремился к станции. На мгновение очутившись в тумане, звездолет ослеп, но скоро его система наблюдения выхватила из пелены серую поверхность поля, расчерченного на квадраты и подсвеченного зелеными огнями; на мониторах уже можно было различить ярко-желтые линии разметки, границы платформ и одиноко стоявшие корабли. «Громобой» содрогнулся всем телом и выпустил коленчатые опоры. Через несколько секунд они мягко коснулись амортизирующего покрытия нужной платформы.

Пилоты звонко хлопнули друг друга по ладоням. Джон устало сдул со лба прядь волос и загрузил на главный монитор отчет о состоянии корабля и расходе топлива.

— Ну вот и все, — глухо сказал Линден. — В шкафах наверняка валяются кое-какие мои пожитки. Перо свое я так и не нашел. Если оно тебе попадется, Джон, захвати, будь добр. Он еще какое-то время будет здесь стоять, — добавил Крау, имея в виду корабль, — а я, ты понимаешь, больше не хочу к нему возвращаться.

Он осторожно снял с доски над пультом фотокарточку и убрал жесткий пластиковый прямоугольник в нагрудный карман. Этим жестом он словно поставил точку в истории «Громобоя».

— Конечно. Я-то здесь не в последний раз. Главное, не забудь своего мальчишку, — напомнил Рессел. Он поднялся с кресла и обошел кабину перед тем, как отключить систему управления и заблокировать пульты. Вынув из ниши бортовой журнал, он положил его в рюкзак.

— Джон, и вот еще что, — негромко сказал Линден и, подойдя к капитану, обнял его за плечи. — Ты разумный человек, надежный товарищ и лучший пилот из всех, с кем мне доводилось летать. Тебе я доверил бы и себя, и любую дорогую мне жизнь. Не повторяй глупостей с таблетками. Сегодня нам обоим здорово повезло.

— У тебя еще будет возможность сказать мне прощальные напутственные слова, — попробовал отшутиться Рессел, и Линден ответил серьезно, коснувшись заблокированного пульта:

— Пусть и он их услышит. В конце концов, втроем нам больше не собраться.

— Это верно.

Под ботинками Линдена загремели ступеньки лестницы, ведущей к спальному отсеку. Джон задержался у двери кабины и вручную повернул выключатель. Мягкий свет круглых ламп мигнул и погас, небольшое помещение погрузилось во тьму. Рессел на мгновение прижался виском к стенной панели, чувствуя под ней теплое нутро корабля, погладил ее и шагнул вниз.

На поверхности станции стояла такая жара, что пилоты сразу расстегнули куртки. Платформа пустовала: спешно разгружать «Громобой», чтобы провести обслуживание перед следующим рейсом, не было нужды.

Джон с трудом спустился по трапу и заметно хромал при ходьбе. Линден нес укутанного в спальный мешок мальчишку. Тот был все так же бледен, но спокойно дышал и меньше походил на покойника. Пилоты уселись в пустую самоходную тележку, стоявшую наготове, и двинулись прочь от платформ. Никто из них не оглянулся.

Между станцией и городком-спутником, отвозя экипажи к стартам и забирая назад вновь прибывших, курсировал пассажирский катер. Остановочный пункт катера представлял собой невысокий павильон, отделанный голубой плиткой. Внутри имелись два ряда кресел, табло расписания, кофейный автомат, бак с питьевой водой и огромная схема терминала: она в реальном времени отображала все, что происходило на платформах. Неподвижная точка с номером 816 занимала один из квадратов в отдаленной части станции. Джон, вновь ощутивший дурноту, торопливо подставил под кран горлышко пустой фляжки. Вода была теплой и отчего-то пахла ржавчиной — так ему показалось.

Линден опустил мальчишку на кресло; тот шевельнулся и здоровой рукой убрал волосы с лица. В павильон вошла шумная компания потных и разгоряченных пилотов — им не повезло с тележкой, и они добирались пешком. Прохладное помещение сразу сделалось тесным и жарким. Послышались взаимные приветствия и смех.

— Здорово, ребята! Раз вы долетели, значит, ваш раритет еще на ходу! — весело воскликнул рослый загорелый человек с нашивками командира экипажа.

— Уже не на ходу, — ответил мрачно Линден и принялся рассказывать о списании «Громобоя». Его окружили и сочувственно выслушали.

— Вон идет наш стажер, редкостный болван. Умудрился потеряться среди платформ и отстать, — жаловался рядом растрепанный парень.

— Джон, а кто это у вас? — поинтересовался кто-то из толпы, первым заметивший беспамятного мальчишку.

— Спросите у Линдена, это он его подобрал, — ответил Рессел и снова потянулся за водой. К крану выстроилась очередь.

Белый катер с бирюзовыми полосами на бортах почти бесшумно приземлился на площадку. Четверо пилотов с рюкзаками спрыгнули с подножек и направились к диспетчерской. Линден с некоторым разочарованием посмотрел им вслед: он не договаривался с Анной о том, что она вылетит ему навстречу, но все же немного на это надеялся. Вероятно, у Анны нашлись неотложные дела в городке.

— Привет всем! Загружайтесь поживее!

Совсем юный пилот в лихо сбитой набок форменной фуражке пассажирского флота махал рукой из кабины. Джон знал его — это был недавний курсант, после болезни снятый медкомиссией с дальних рейсов.

— Тебе-то куда торопиться, школяр? — задиристо отвечали ему в толпе.

— На ужин, — усмехнулся юноша и, убедившись, что все желающие взошли на борт, включил механизм закрытия дверей. Пилоты рассаживались в кресла и пристегивались ремнями.

Катер резко набрал высоту и устремился к спутнику. Среди пассажиров не стихали разговоры. Кто-то полушутя отчитывал юного пилота за небрежное управление. Загорелый капитан то и дело перебивал вопросами Линдена, тогда как тот в десятый раз пытался поведать сослуживцам историю спасения беспризорника. Мальчишка, заботливо пристегнутый, полулежал в кресле между своими незадачливыми спасителями. Когда пассажиров основательно тряхнуло, он схватился за подлокотник здоровой рукой, и это бессознательное движение избавило Джона от внезапно накатившего ужаса перед задранным к потолку подбородком и полоской глазных белков за неплотно сомкнутыми ресницами. Рессел вздрогнул и с неудовольствием подумал, что вместе с болью в колене его начинает беспокоить излишняя впечатлительность, которой он никогда за собой не замечал.

Недолгий полет окончился посадкой на платформе пропускного пункта. Прибывшие, продолжая беседовать, покинули салон катера и направились к проходной. Джон сошел на землю последним и остановился, держась за выпуклую дверцу. Линден оглянулся на приотставшего капитана. Он молчал, и в его движениях появилась нерешительность. Рессел догадывался, что эта нерешительность была вызвана предстоящим разговором с дежурным, и угасшая было досада всколыхнулась в нем с новой силой. Рука наткнулась на ребристую сигаретную пачку в нагрудном кармане. Джон вынул сигарету и зажал ее в кулаке. До желтой ограничительной линии, за которой заканчивалась рабочая зона порта и начинался городок, оставалась пара десятков шагов.

— Здесь нельзя курить, капитан, — тихо напомнил наблюдавший за Ресселом пилот катера.

— Я знаю, — успокоил его Джон. — Как живется?

Парень пожал плечами.

— Скучновато. Я думал, будет интересно, а приходится возить туда-сюда одних и тех же людей.

Джон усмехнулся.

— О грузах можно сказать ровно то же самое. Зато сейчас ты в курсе всех новостей и сплетен, так?

— Так, — подтвердил парень. — Но вы же не любите сплетен, капитан.

— Не люблю, — согласился Джон и подумал, что теперь они с Линденом сами рискуют стать героями общих разговоров на ближайшие дни.

Хотя треть населения городка ежедневно отправлялась в дальние рейсы, жизнь остальных шла тихо и предсказуемо: работа диктовала один и тот же распорядок дня, все знали друг друга в лицо и по именам и запросто заходили друг к другу в гости. Здесь давно не случалось крупных происшествий, не велось масштабное строительство, полностью отсутствовала преступность; до выборов нового директората оставалось больше двух лет; городские улицы сияли чистотой, а праздники и общие мероприятия всегда проходили строго по плану. Новые сотрудники на станции появлялись редко — только если кто-нибудь просил о переводе или выходил в отставку. Словом, важных событий в памяти постоянных обитателей городка сохранялось немного, и потому люди подолгу обсуждали даже самые незначительные моменты. Пилоты, совершавшие по несколько дальних рейсов в неделю, напротив, не тяготились этим однообразием, а радовались ему так же, как земле под ногами, которой им недоставало в пути. Остальные жадно требовали от них новостей. Джон был уверен, что их сегодняшние попутчики уже к вечеру расскажут о мальчишке всем, и тогда на них с Линденом безудержно набросятся любопытные.

— Кого же вы все-таки привезли? — словно подслушав мысли Рессела, не утерпел юноша.

— Я и сам не знаю. Но ты, я думаю, скоро услышишь не одну версию.

Молодой пилот понимающе кивнул и покосился на незажженную сигарету: Джон по-прежнему держал ее в руке.

— Здесь уже можно курить, капитан.

На самом деле город начинался не за линией, а за второй парой стеклянных дверей одноэтажного пропускного пункта. Двое парней в форме наземной пограничной охраны, сидевшие в будке у входа, проверили у вошедших документы, приняли оружие и, доложив дежурному о постороннем без пропуска, вернулись к вялому разговору. Юный пилот попрощался с экипажем «Громобоя» и проскочил внутрь — опаздывать на ужин было не в его правилах.

Линден тоже посмотрел на злосчастную сигарету и сказал:

— Пойдем, старик, потом покуришь. Сейчас не до того.

— Ладно уж, пойдем.

В дверях пропускного пункта отражался обыкновенный солнечный день. При появлении пилотов двери разъехались в стороны и пропали, утащив за собой искаженную перспективу городка, сияющее небо и две размытые мужские фигуры. Одна из них прижимала к себе непонятный сверток в зеленом коконе спального мешка.

Джон вошел в прохладное помещение и услышал позади облегченный выдох напарника: в кресле дежурного спиной к дверям сидел Итху Немиру.

Итху легко было узнать и сзади — казалось, он начинался с неимоверно длинных седых волос, заплетенных в тугую тонкую косу. В его левом ухе блестела металлическая серьга. Предплечья жилистых рук, торчавших из подвернутых рукавов клетчатой рубашки, были покрыты бледными от времени татуировками, повторявшими контуры созвездий. С высокой спинки кресла свисала форменная куртка старого образца, тяжелая от всевозможных значков и памятных нашивок. Награды Итху носил только по праздникам, но и без наград его хотелось рассматривать, как старинную звездную карту. Итху знал об этом и со спокойным достоинством не замечал обращенных к себе взглядов. Он был настолько стар, что никто не помнил, сколько ему лет. Легендарный пилот, в чью жизнь уместились две войны, многолетняя безупречная служба в грузовом флоте и работа в должности наставника, он и сейчас не мог оставаться без дела. Сразу после официального выхода в отставку, который отмечали всем городком, Итху стал дежурить на проходной, встречая прибывшие экипажи. Не так давно у старика умерла жена, и с тех пор он уже не торопился домой, целые дни просиживая на своем посту. Работа не требовала усилий, а Итху не чувствовал себя одиноким. Пилоты редко упускали случай поговорить со стариком — они расспрашивали его о приключениях, привозили журналы и всевозможные сувениры. Когда собеседники расходились, Итху дремал в глубоком кресле, пил чай, курил трубку из красноватой древесины и часами листал рассказы в картинках. Среди них он больше всего любил серию о похождениях бессмертного звездного капитана. Подаренная кем-то фигурка героя стояла здесь же, у Итху на столе, и Джон при виде силуэта с гордо вскинутой головой каждый раз думал о поразительном, почти портретном сходстве между Бессмертным Капитаном и его таким же бессмертным почитателем.

Старик услышал шаги и развернулся в кресле.

— Здравствуйте, ребятки. Рад вас видеть.

— Здравствуй, Итху, — ответил Линден; как и почти все в городе, он называл старика на «ты». Рессел, чья склонность соблюдать формальности выходила далеко за пределы работы, считал столь фамильярное обращение к старшему непозволительным и потому молча пожал ему руку.

— Как здоровье? — спросил Крау.

Итху улыбнулся, и во рту его блеснули вставные зубы.

— Пока держусь, ребятки, хотя сквозняк не дает покоя моей пояснице. Что нового? Мне тут сказали, списывают ваш «Громобой». Хотелось бы посмотреть на него в последний раз, но я так давно не выбирался на станцию… Да, давно. Погодите-ка, что это за явление?

Итху с трудом поднялся с кресла — худой, высокий, угловатый, в туго подпоясанных форменных брюках и стоптанных солдатских ботинках, — и принялся разглядывать спавшего на плече Линдена мальчишку; для верности он вынул из контейнера оптическую линзу и осторожно вставил ее в левый глаз.

— Правый уже совсем не видит, — пояснил он. — Надо же… И где вы его взяли?

— В самом паршивом районе Песочных Далей, неподалеку от рынка. Так вышло, что мы взяли его с собой. Он спит, потому что я распылил на него весь баллон с анальгетиком, и ему нужна медицинская помощь, — сказал Джон и полез в карман за сигаретой, но вовремя остановился.

Старик снова улыбнулся морщинистыми губами.

— А я уж подумал, что он пробрался к вам на борт. Я ведь и сам из таких бродяг… Когда мне было столько же лет, сколько ему, я решил попутешествовать на пассажирском корабле в багажном отсеке — тогда это было проще, и чуть не погиб: меня зажало между контейнерами.

Линден, который не слышал этой истории, не без сожаления прервал медленную монотонную речь старика.

— Как думаешь, Итху, нам очень попадет?

Старик призадумался.

— Попадет? Да нет, не думаю… От чего не страдает наш городок, так это от перенаселения. Было несколько странных случаев, да, было. Лет двадцать назад — я тогда был моложе, но, конечно, давно перестал летать, — один экипаж прихватил с собой парня-подростка, почти школяра. И вот он говорил, что ничего о себе не помнит. Прибился к ним в трактире. У него и впрямь приключилась какая-то беда с головой. И ничего — жил здесь, пока не вспомнил, где он жил и чем занимался до этого, — тогда и улетел. Ладно, ребятки, вы устали, да и дело не терпит, а я могу рассказать вам еще тысячу историй, и все они будут начинаться примерно от сотворения мира… — Итху добродушно усмехнулся и кивнул, указав подбородком на длинное громоздкое устройство: оно располагалось вдоль стены и принадлежало к тем временам, когда на свете не было ни Итху, ни «Громобоя», ни даже огромной искусственной станции. Пилоты почтительно называли его Машиной.

Машина представляла собой деревянный ящик с крышкой из дымчатого стекла в черной литой оправе. Внутри ящика неясно поблескивали тысячи медных пружин. Джон, с уважением относившийся к старым заслуженным механизмам, всегда испытывал перед Машиной неясный трепет, однако сегодня ему хотелось быстрее покончить с архаичной церемонией, для которой она использовалась. Приблизившись к ящику, Рессел положил на покрытое разводами стекло горячую ладонь и почувствовал, как по медным внутренностям прошла слабая дрожь. Машина считывала рисунок его кожи, чтобы отыскать единственный нужный вариант среди сотен, заложенных в ее память. Несколько мгновений спустя из отверстия в передней стенке ящика выпал и скатился в желоб крошечный металлический предмет. Джон взял его и поднес к глазам — ему нужно было удостовериться, что Машина не ошиблась.

«Джон Льюис Рессел» — сообщала надпись на крошечной железной бирке. Вторым именем, которое по традиции давалось в честь отца, Рессел никогда не пользовался и, если бы не документы, метки на форме да еще неизбежные встречи с Машиной, вообще не вспоминал бы о том, что оно у него есть. Он вставил бирку в идентификационный браслет на правой руке и уступил место напарнику.

Машина возвращала сотрудникам Четвертой жетоны, оставленные в накопителях выходных турникетов. На самом деле вся эта процедура была скорее символическим актом, нежели необходимостью — в городке и на станции давно действовала современная информационная система, автоматически сохранявшая все записи регистрационных журналов, — но большинству жителей городка нравился устаревший ритуал: он придавал выстроенному по типовому проекту и, в сущности, довольно скучному городку романтическое своеобразие.

Жетон Линдена звякнул в металлическом желобе, и теперь возвращение «Громобоя» было символически закреплено по всем правилам.

О последнем из правил с легкой неловкостью напомнил Итху:

— Ребят, у меня записано, что улетали вы вдвоем, а вернулось вас трое. Сами понимаете, здесь такое не скроешь. С директоратом уж сами объясняйтесь.

— Конечно, главный дежурный Немиру. Мы передадим ребенка медикам на послерейсовом осмотре, — спокойно сказал Рессел.

Старик с полминуты усаживался обратно в свое кресло, с усилием сгибая тугие суставы. Наблюдая за тем, как осторожно он вытягивает под столом длинные худые ноги, Джон снова почувствовал боль в колене. Итху взялся за кружку с чаем.

— Заходите как-нибудь вечерком. Расскажете мне, чем кончилось дело с вашим пассажиром.

На экране планшета перед ним стремительно разворачивалось очередное приключение Бессмертного Капитана: безоружный, связанный по рукам и ногам, он храбро глядел в лицо врагам, нацелившим на него пистолеты.

— Им все равно тебя не победить, — негромко сказал Итху, обращаясь к нарисованному герою, и пролистал историю дальше. Рессел невольно улыбнулся и с теплотой подумал о том, что они стоят друг друга — Итху и капитан.

Городок для сотрудников Четвертой грузовой компании был возведен вокруг комплекса общежитий для строителей станции. Джон работал в Четвертой чуть больше десяти лет и не застал эти мрачные сооружения с узкими оконными проемами и сетью трубчатых переходов между корпусами. Со временем корпуса обветшали; часть их давно стояла пустой, и государственная комиссия постановила, что они не подлежат ремонту. После сноса громадного комплекса и постройки на его месте нескольких новых кварталов городок приобрел знакомый Ресселу жизнерадостный облик: между рядами одинаковых желтых, светло-зеленых и голубых трехэтажных панельных зданий помещались аккуратные дворы, окруженные клумбами. Одни дома предназначались для проживания пар и семей с детьми, другие сохранили уклад общежития. На городской площади с незатейливым фонтаном располагались украшенный мозаиками административный корпус и общественные здания: дворец собраний, обсерватория, библиотека, музей, городской архив и пункт связи. Вместе они образовывали симпатичный, однако слегка нескладный архитектурный ансамбль.

Небольшой по площади городок вмещал около тысячи жителей. Почти треть их составляли пилоты, чуть больше — инженеры, диспетчеры, техники, рабочие разных специальностей и прочий наземный персонал станции. Забота о внутреннем благополучии поселения ложилась на плечи остальных. В городке имелись школа, оснащенный новейшей техникой медицинский центр, пищевой комбинат, полностью автоматизированный цех по пошиву форменной одежды, экологическая лаборатория и небольшой завод по переработке отходов. У посадочных платформ дежурили пограничники, заменявшие здесь службу охраны порядка. Инструмент и расходные материалы, которые нельзя было произвести на станции, а также продукты и потребительские товары регулярно доставлялись кораблями Четвертой как дополнительный груз. С одной стороны городок заканчивался у берегов искусственного озера, длинной дугой огибавшего окраины, с другой упирался в чахлый хвойный лес, посаженный много лет назад, но так и не набравший силу. Небольшое пространство, где благодаря напряженному человеческому труду возникли городок, водоем и подобие леса, окружала пустошь. Ветер издалека приносил на улицы сухую пыль.

Из пропускного пункта пилоты направились к зданию медицинского центра, где им предстояло пройти недолгий послерейсовый осмотр — еще одну формальную процедуру, не сулившую неожиданностей. Все, кто прибыл в городок вместе с экипажем «Громобоя», уже освободились, и просторный зал с рядом белых кресел, пустовал. Негромкий монотонный шум диагностической аппаратуры сливался с гулом вентиляторов. Длинные лампы под потолком были выключены, и в распахнутое окно било солнце. Мальчишка, уложенный на кушетку, зашевелился, отворачиваясь от яркого света, но продолжил спать. От его ступней отваливались и прилипали к одноразовой простыне коричневые скорлупки грязи.

— До нашего прихода здесь определенно было чище, — заметил Линден. Он уселся в ближайшее кресло и принялся крепить к себе разноцветные датчики.

— Вам нельзя трогать аппаратуру. Дайте сюда, я сам, — нервно потребовал незнакомый молодой человек в медицинской форме — должно быть, очередной практикант, недавно присланный в городок по распределению. Ни Рессел, ни Крау не были с ним знакомы.

Несмотря на уверенный тон, юноша выглядел довольно нелепо: сутуловатый, худой и длинный, с небрежно висевшим на шее стетоскопом, он, сам того не замечая, ежесекундно тер затылок и отчаянно зевал. Почему-то не спал больше суток, подумал Джон, взглянув в его обведенные темными кругами глаза, и это удержало Рессела от первоначального намерения сказать ему какую-нибудь грубость.

Линден одарил юного медика снисходительной улыбкой и повиновался, пробормотав что-то о рьяных любителях правил, окружавших его на каждом шагу.

— Это еще что такое? — парень развернулся, подскочил к бесчувственному телу на кушетке и, вынув из кармана увеличитель, зачем-то провел им над нечесаной головой мальчишки, а потом возмущенно налетел на Линдена, которого, очевидно, принял за главного.

— Откуда этот ребенок? Кто с вами контактировал? Вы понимаете, что могли привезти в город любую заразу? Да он же весь в… в насекомых! — парня передернуло, и он снова взмахнул увеличителем, теперь над головой Линдена.

Тот молчал и о чем-то напряженно раздумывал. Его лицо, еще минуту назад выражавшее покой и благодушие, слегка побледнело. Рессела захлестнул короткий прилив злорадства. Джон, однако, сразу же подавил его: как ни легкомысленно поступил напарник, разошедшегося юношу следовало поставить на место.

— Перестаньте кричать и найдите в базе прививочные карты — наши и всех тех, кто вместе с нами добирался до города. Может быть, они убедят вас в том, что жителям ничего не грозит. Мы с коллегой прошли плановую вакцинацию в начале года, как и все остальные. Стоило бы знать об этом заранее, если уж вы здесь работаете, — раздраженно сказал он.

— Вот сейчас и посмотрим, — нимало не смутившись той резкостью, с которой Рессел озвучил свое предложение, молодой врач поднес к идентификационным браслетам на запястьях напарников сканирующее устройство, также извлеченное из кармана, и внимательно изучил текст на экране. С прививками все и в самом деле оказалось в порядке.

— Ладно. В любом случае перед осмотром вам придется пойти в дезинфекционную камеру, — заявил медик.

Пилоты переглянулись. Процедура, знакомая обоим, была на редкость неприятной, однако пришлось подчиниться.

— Я говорил тебе, что этот бродяга принесет нам кучу проблем, — пробормотал Рессел.

Он торопливо разделся до пояса и пытался стащить с себя брюки так, чтобы не потревожить колено. Холодный пол дезинфекционной камеры обжигал босые ноги. Линден только вздохнул — одной рукой он расстегивал обувь, а другой беспокойно ощупывал голову, боясь найти среди коротко подстриженных седеющих волос нечто живое. Напарник выглядел довольно глупо, и Джон, забывший о собственном — нисколько не лучшем — положении, не смог удержаться от усмешки: его мрачноватая серьезность иногда уступала чувству юмора; оно имелось у Рессела от природы, хотя порой и противоречило благоприобретенным чертам характера.

— Смейся, смейся, — обиженно бросил Линден. — Если они завелись у меня, то и у тебя их тоже полно!

Рессел взъерошил свои волосы, длинноватые в сравнении с армейской стрижкой Линдена, и пожал плечами.

— Сейчас нас обольют дезраствором, и любые нежелательные проявления жизни на наших телах погибнут, а сами мы еще долго будем пахнуть чем-то вроде уборной в госпитале.

— Как я рад, что у меня нет бороды!

Дезинфицирующий раствор мгновенно высыхал, оставляя на коже и одежде белые разводы. После него хотелось быстрее помыться по-человечески, а еще сильно щипало ладони — Джон даже не помнил, где и когда он их оцарапал. Пилоты в измятой форме вернулись в зал, распространяя вокруг себя едкую химическую вонь. Кушетка с мальчишкой тем временем уехала в недра диагностического аппарата.

— Открытый перелом предплечья, — сообщил медик и, наведя на стену проектор, показал пилотам трехмерное изображение плечевого сустава. Аппарат гудел и вибрировал. Рессел снова ощутил боль в ноге и едва не схватился за стену у всех на виду. С усилием, по счастливой случайности оставшимся без внимания медика, он сделал несколько шагов и опустился в кресло. Теперь он чувствовал себя так, будто по нему проехалась тяжелая рабочая машина.

— Перелом как перелом, ничего хорошего, но и ужасного тоже ничего. Лечится за пару дней, как и любой другой, — сказал юноша и продолжил: — Вопрос, собственно, не в том, сможем ли мы оказать ему помощь, адекватную повреждению, а совершенно в другом. Видите ли, я не имею полномочий для того, чтобы принять решение о лечении ребенка без документов, а документов, как я понимаю, у него нет, и его статус не ясен для всех официальных служб — а к ним, напоминаю, относится и медицинская. Но раз уж вы его сюда привезли, нам придется его лечить, так как иных служб, уполномоченных это делать, у нас нет. Мне не сложно этим заняться, но я не возьму на себя ответственность за принятие решения, хотя и могу сказать, к чему я склоняюсь. Непосредственной угрозы для жизни нет, но в целом дела его не очень, так что…

Произнося эти запутанные формулировки, он сыпал канцелярщиной и чуть ли не зачитывал наизусть параграфы должностной инструкции. Подумав, что слушать подобные речи и не впасть при этом в бешенство очень трудно, Рессел отвернул рукав измазанной дезраствором куртки, и, проигнорировав недавний запрет на самостоятельное пользование диагностическими приборами, закрепил у себя на запястье датчик пульса. Поведение юноши безмерно раздражало, обстановка делалась тревожной, а общее самочувствие Рессела приближалось к тому пределу, по достижении которого любые контакты с медиками становились для немолодого пилота попросту опасными — если, разумеется, пилот хотел остаться в профессии. Юноша был слишком увлечен болтовней, чтобы что-то заметить, но Джон решил быть особенно внимательным и как можно быстрее покинуть медицинский центр, не дожидаясь, пока кто-то захочет обследовать его колено.

— Думаю, мне нужно обратиться к руководству, — подвел итог парень, рассеянно фиксируя показания приборов, сообщавшие, что артериальное давление, частота сердечных сокращений и температура тела Линдена Крау полностью соответствуют нормам.

Ведя к концу свой длинный монолог об инструкциях, медик успел поставить раненому беспризорнику капельницу с физраствором и снять с его плеча временную повязку. Наблюдавший за ним Рессел невольно удивился сноровке, с которой все это было проделано: юноша, нахальный и многословный, нисколько не походил на опытного специалиста.

В этот момент у дальней стены зала бесшумно открылись двери лифта, и в зале появилась Сол Харшл, начальница городской медицинской службы. Пилоты синхронно испустили тяжелый вздох, предполагая, что теперь им придется задержаться надолго. Молодой врач притих и сразу стал незаметен. Подчиненные относились к Сол с опаской: никогда нельзя было угадать, что у нее на уме. Конечно, Сол, полковник военно-медицинской службы в отставке, в прошлом блестящий хирург, а ныне — умелый администратор, занимала свою должность по праву, но пренебрежение к подчиненным, резкие манеры и недобрый колючий взгляд создали ей у жителей городка не лучшую репутацию.

Рабочее время Сол истекало, и весь ее вид говорил о том, что она собиралась уйти: форменная куртка была наброшена поверх легкого платья, темные с проседью кудри — распущены по плечам, а тонкую шею украшало броское металлическое ожерелье, едва ли уместное в служебной обстановке. В свободные от своих обязанностей часы полковник Харшл не скрывала ни подтянутую фигуру, ни возраст, хотя многие ее сверстницы, при возможности подчеркивая первое, предпочитали умалчивать о втором.

— В чем дело? — спросила Сол Харшл.

Юноша вскинул на нее упрямые карие глаза и промолчал.

— Так вышло, что парнишке нужна помощь, — робея перед начальницей медслужбы, сказал Линден.

Сол посмотрела на Линдена так, словно тот мог избежать непоправимой ошибки, если бы не произнес этой фразы.

— Да? Интересно. Впрочем, я уже получила исчерпывающее представление о том, что здесь происходит. Благодаря вам в городе находится посторонний с неопределенным статусом, вероятно, заразный. Это ваша вина, но пилот, который привез вас со станции, подслеповатый старик, пропустивший вас на входе, и этот молодой человек, — Сол небрежно указала на юношу, — плохо делают свою работу. Вы, я полагаю, знаете, что я могу подняться обратно в кабинет, нажать на кнопку и объявить в городе биологическую опасность. Почему нет?

— Действительно, почему нет, — пробормотал Линден. — Только вот я живу здесь давно, и ни разу такого не было, хотя, сдается мне, этот мальчишка — не первый и не последний посторонний человек в нашем городе, пусть даже и без документов.

Сол взглянула на него в упор и улыбнулась — вернее, широко раздвинула уголки губ; ее лицо с недобрыми темными глазами оставалось неподвижным.

— Действительно, — повторила она, и в ее тихом голосе прозвучала насмешка. — При появлении в городе посторонних я имею право сделать это для перестраховки. Обстоятельства, как и посторонние, бывают разными, и сегодня как раз подходящий случай. Но мне ни к чему лишняя головная боль. Думаю, вам тоже.

Линден обрадованно кивнул, а Джон с опаской подумал, что Сол вовсе не собиралась входить в их с напарником положение — все, кто знал ее хоть немного, согласились бы, что это совершенно немыслимо. Как видно, Сол просто хотела спокойно провести вечер, не жертвуя отдыхом ради соблюдения формальностей. Что ж, это было вполне в ее духе. Когда-то здоровый эгоизм Сол, непоколебимый фундамент ее личности, вызывал у Рессела интерес, не лишенный некоторого восхищения, но вскоре Джону стало ясно, что за стремлениемзаботиться исключительно о себе скрывается совсем не та уязвимая внутренняя глубина, на которую он рассчитывал, оказавшись в странной роли немолодого мужчины, ухаживающего за такой же немолодой женщиной после долгого одиночества. Как бы то ни было, их отношения продлились пару месяцев и остались практически незамеченными в городке — разве что Линден, кое-что о них знавший, иногда позволял себе не слишком деликатные высказывания.

«Удивляюсь, что ты в ней нашел, — говорил он. — Она на пять лет старше тебя, у нее мерзкий характер, она вульгарно одевается и, похоже, всех ненавидит».

Джон отмахивался и пожимал плечами: он и сам не знал, что свело их вместе. Не ожидавший от новых отношений ничего из того, что он не успел бы испытать и опробовать за предыдущие годы, Рессел принял скоропостижный разрыв с философским равнодушием. Ему было неплохо и одному, а тяжелый пряный аромат любимых духов Сол вызывал у него головную боль. Его навязчивые следы еще долго мерещились Ресселу повсюду, и он едва отделался от привычки непрестанно проветривать комнату и сдавать в стирку чистые комплекты одежды.

— Ребенок может остаться здесь, — сказала Сол, усаживаясь в пустое кресло. — При соблюдении кое-каких условий, конечно, — и она перечислила эти условия, загибая крепкие пальцы с коротко остриженными ногтями: — Во-первых, он не пробудет здесь ни дня дольше, чем понадобится для нормализации его состояния. Где он окажется после, меня совершенно не волнует, но я знаю одно — это будет не в нашем городе. Можете вернуть его прямо туда, где вы его взяли. Во-вторых, все затраты на его лечение будут покрыты из вашего заработка. В-третьих, я подам на вас докладную в директорат — ничего ужасного пока не произошло, но произойдет неизбежно, если все экипажи станут привозить сюда неизвестных. Мы не благотворительное общество, и вам стоило бы об этом помнить.

Линден выдержал еще один холодный взгляд, а следом — улыбку, напоминавшую щель в нижней трети лица. На этом его терпение иссякло.

— Есть вещи, мимо которых не пройти. Я не люблю мертвых детей, — с нажимом произнес он.

— Было бы странно, Крау, если бы вы признались в противоположном. У нас в обществе такое осуждают, — полковник Харшл обернулась к молодому врачу — тот стоял неподвижно, скрестив руки на груди. — Займитесь пациентом. Остальное обсудим позже. Кстати, где ваша именная табличка?

Юноша побрел к лифту, везя перед собой кушетку на колесах. Рядом с головой мальчишки лежала модель сломанной кости в натуральную величину, отлитая диагностическим аппаратом.

— И еще кое-что, уже не связанное с нашим разговором. С сегодняшнего дня у всех прибывших берется анализ крови. Прелюбопытная история: стажер 389-го при стоянке в порту приобрел у торговки бутыль с некой жидкостью и отпил из нее. В пути у него начались галлюцинации. Все обошлось, но этот дегустатор мог устроить катастрофу, угробив судно вместе с экипажем и грузом. Он считает, что ни в чем не виноват — внутренние правила Четвертой запрещают употреблять алкоголь и наркотики, а о прочих веществах там ничего не сказано. Что ж, правила будут пересмотрены, а с карьерой пилота ему придется распрощаться.

Сол вынула из шкафчика два одноразовых моментальных анализатора.

— Надеюсь, вы знаете, как с этим обращаться.

По лицу Линдена, как всегда бывало в минуты волнения, расползлись красные пятна. Он выполнил процедуру и с тревогой посмотрел на Джона. Для Сол, замечавший любые мелочи, этого было достаточно, чтобы что-то заподозрить. Она пристально следила за тем, как Рессел помещает палец в отверстие анализатора и, чуть помедлив, нажатием кнопки приводит в действие иглу. Прозрачное окошко на корпусе устройства окрасилось в красный цвет. Анализатор издал пронзительный писк. Сол дернулась, будто намереваясь вырвать прибор у Рессела из рук, но Джон сам вернул ей пластиковую коробку. Сол все еще любила те самые духи — от ее сильных пальцев исходил знакомый густой аромат. У Джона заломило виски.

— Как интересно. Крау, с вами все в порядке, вы можете идти. Уведомление о вызове к начальству по поводу нашего неожиданного пациента получите позже — а вы его получите, я не сомневаюсь.

— Никуда я не пойду, — сказал Линден почти грубо.

Сол изучала крошечный мерцающий экран.

— Рессел, у вас в крови превышена концентрация действующего вещества препарата № 1920. Сильный анальгетик, от употребления которого предписано воздерживаться в период управления кораблем.

Джон устало выдохнул. Иногда он думал о том, что нечто подобное рано или поздно произойдет, но ни разу не пытался представить, как он станет вести себя при этом. Красная точка на безымянном пальце чесалась.

— Такое лекарство не пьют при обычной головной боли. Для его приема должен быть серьезный повод. Рессел, что вы можете об этом сказать?

Сол говорила медленно, и слова ее словно писались в воздухе у Рессела перед глазами.

— Могу сказать, что принимал это лекарство. До и во время полета.

Линден схватился за голову. Он еще верил в то, что судьба напарника зависела от правильного ответа, когда обо всем сказали бесстрастные символы на экране анализатора.

У Сол сузились глаза.

— Вы признаете этот факт и согласны с тем, что в дальнейшем ваше признание вместе с результатами анализа будет доведено до сведения начальника летной службы?

— Согласен. Я даже знаю, чем это грозит.

Линден поднялся с кресла и встал позади Джона. Он предполагал, что Сол получала от разыгравшейся перед ней сцены своего рода удовольствие, и, в общем-то, был прав.

— Послушайте, у него болит раненое колено. Вы должны это учитывать.

В повисшей между тремя собеседниками тишине сухо рассмеялся бледный Рессел.

— Спасибо, Линден. Думаю, теперь я точно могу идти.

Сол снова широко улыбнулась.

— Можете, Рессел. Не забудьте проверить почту: я вышлю вам вызов на внеплановую медкомиссию и на разговор к начальнику летной службы. Последнее, Крау, касается и вас. До свидания.

Полковник Харшл стремительно покинула зал, взяв с собой анализаторы.

Обычно они с Линденом вместе ходили через два квартала, разделявших центральную площадь и зеленое здание общежития; оба пилота «Громобоя» квартировали в нем на разных этажах. Иногда Линдена встречала Анна, и тогда они шли домой втроем, обсуждая недавний рейс, положение дел в топливной бригаде или городские новости. Первое время Рессел чувствовал себя лишним и неоднократно пытался найти достойный предлог, чтобы оставить их вдвоем, поскольку всерьез считал, что досаждает им своим присутствием. Линден, который не замечал таких тонкостей, воспринимал его внезапные исчезновения как должное, а вот Анна однажды взяла Джона за локоть и с улыбкой сказала: «Мне кажется, вы думаете, что влюбленным не нужны друзья, но ведь это совсем не так». Из вежливости Джон перестал держаться в стороне, а вскоре понял, что добросердечная и простая в обращении Анна постепенно стала для него таким же близким товарищем, как Линден, и даже начал радоваться этим совместным прогулкам. Но сейчас он в одиночестве спешил по узкому тротуару, боясь, что Линден вздумает догнать его и продолжить трудный разговор или предложить какой-нибудь выход из положения на свой лад — нелепый и сумасбродный. Боль в колене вынуждала Рессела внимательно смотреть под ноги.

Войдя в комнату, он удивился пыли на полу. Ее принес ветер — утром накануне Рессел забыл закрыть окно. Пыль всегда раздражала его, и по привычке он потянулся в стенной шкаф за шлангом встроенного пылесборника, но сделал неловкое движение и, согнувшись от боли, очутился на полу.

Ругательство, со злостью вытолкнутое сквозь сжатые зубы, помогло ему подняться. Судорожно сдирая с себя одежду по пути в душ, он рассыпал все, что лежало в карманах, босой ногой наступил на упавшие часы, смахнул со стола пустую кружку и ударился коленом об угол тумбочки. Добравшись до санитарного блока, Джон спиной вперед провалился в душевую кабину и задел плечом одну из рукояток. Соприкосновение со шквалом холодной воды, который незамедлительно обрушился ему на голову, походило на кратковременную потерю сознания. Боль в колене слегка утихла. Струйки воды журчали, сбегая по усталому телу. Рейс на Песочные Дали — чужая кровь, следы битого кирпича, липкие потеки дезраствора — утекал в сливное отверстие, но то, что случилось после, нельзя было смыть при всем желании. На волосах Рессела таяла грязная пена. Забывшись, он простоял под холодным душем так долго, что на экране у панели управления появился красный значок, предупреждавший о чрезмерном расходе воды.

Натягивая чистое белье на мокрое тело — воспользоваться сушкой не хватило сил, — Джон мысленно составлял список действий, призванных вернуть его жизнь в обычную колею. Для начала нужно было подобрать с пола разбросанные вещи и разложить их по местам, затем избавиться от пыли. К несчастью, все эти бытовые мелочи требовали определенных движений, причинявших боль. Рессел снова стиснул зубы и как одержимый принялся ползать по полу, подбирая складной нож, отвертку, перья, зажигалку и пачку сигарет. Прозрачная сфера с моделью звездолета внутри оказалась на удивление прочной и даже не треснула, но Рессел, чья голова была забита вопросами, далекими от красивых и бесполезных предметов, лишь раздраженно сунул загадочный шар в тумбочку. Чуть погодя он отправил туда и кусочек лазурита, подобрав его в углу.

Разгром в комнате заставил Джона почувствовать себя беспомощным. Его мысли, и без того сумбурные, путались, перескакивая с одного на другое. Навязчивое стремление навести порядок вытеснило все остальное — и голод, и усталость, и боль в ноге. На протяжении десяти минут, потраченных на возню с пылесборником, Джон был твердо убежден в том, что именно это бессмысленное занятие каким-то образом восстановит нарушенный ход вещей, хотя оно и противоречило здравому смыслу. При этом в глубине себя Рессел, конечно, знал, что уборка не вернет ему душевного покоя. И все-таки он взялся за нее так, словно в последнем усилии боролся за судьбу всего грузового флота.

Разумно он действовал или нет, ему стало немного лучше. Проведя ладонью по полу и не найдя пыли, Джон отложил пылесборник, позволив шлангу вползти обратно в стену. Только что он с ясностью помешанного сознавал потребность в срочной уборке; потребность эта была продиктована чувством неудобства от пребывания в беспорядке, причем под последним Рессел понимал и обстановку в комнате, и череду недавних событий — необратимых, страшных, грозивших ему разладом со всеми, даже с Линденом, и, несомненно, потерей места за капитанским пультом. Чтобы осознать понятный всякому здравомыслящему человеку разрыв между этими двумя категориями беспорядка, Ресселу следовало успокоиться. Оставив борьбу с неизвестной разрушительной стихией, существовавшей больше в его измученном сознании, чем в пространстве маленькой общежитской комнаты со скудной типовой меблировкой, Джон повалился на узкую койку и некоторое время лежал, вытянувшись поверх жесткого покрывала из казенных запасов, однако его рука почти сразу наткнулась на твердую пряжку ремня. Ресселу пришлось встать. Вспомнив о грязном комплекте формы, Джон по всем правилам сложил его, засунул в мешок с прикрепленной именной биркой и бросил в один из люков, расположенных на стене у входной двери. Оттуда по специальной трубе одежда попадала в прачечную. Другой такой люк предназначался для отправки мусора на сортировку и переработку, но от мусора — обычно его скапливалось немного — Джон избавился перед рейсом.

Он вытер со лба пот и огляделся. Теперь все стало как нужно — за исключением одного: на входной двери тревожно мигал красный огонек срочного почтового уведомления. Джон был не в настроении читать письма, но деваться было некуда, и он решительно поднес к ящику свой идентификационный браслет. Сол наверняка известила обо всем директорат сразу же после их с Линденом ухода, и это означало, что вызов к руководству и предписание явиться на внеплановую медкомиссию уже отправлены и что в канцелярии ждут, когда Рессел сообщит о получении.

Оба вызова поступили несколько минут назад, и Джон, просмотрев по диагонали официальные извещения, подтвердил свое согласие с утра отправиться в медцентр, а после доложить обо всем начальнику летной службы и предоставить ему результаты обследований.

Уверенный, что завтра к полудню он войдет в здание управления со свежим заключением о своей профессиональной негодности, которое будет подписано приглашенными членами комиссии и засвидетельствовано Сол Харшл, Джон грустно усмехнулся: на то, что ему простят столь серьезный проступок, не стоило и надеяться, а история с подобранным мальчишкой становилась еще одним — и очень веским — аргументом в пользу его увольнения из Четвертой.

Покончив с неприятными обязательствами, Джон вынул сигарету и задумался. Курить в общежитской комнате категорически воспрещалось, а выходить на общий балкон или, еще хуже, в аккуратный засаженный цветами дворик, где по вечерам собирались жильцы, Рессел не хотел — встреча с кем-то из соседей и пустая приятельская болтовня были ему не по силам. Затолкав сигарету обратно в пачку, он приблизился к порогу и вдруг заметил, что прочел не все: яркий значок на почтовом экране сообщал о забытом письме с дополнением на физическом носителе. Письмо пришло, пока Джон был в рейсе. Дополнение, тщательно упакованное в непромокаемую пленку, лежало в нише для посылок; плоское и легкое, оно помещалось на ладони. Джон понятия не имел, что это могло быть, и, не раскрывая упаковки, принялся за чтение сопроводительного письма в несколько строк, занимавших всего треть экрана.

В письме, отправленном одним из дальних подразделений поисковой службы, говорилось, что малое судно технического обеспечения, обнаруженное дрейфующим вдали от крупных транспортных магистралей без видимых внешних повреждений, было взято на буксир патрульным катером, доставлено на ближайшую крупную станцию, вскрыто и обследовано; сотрудники службы охраны порядка извлекли из отсеков судна тридцать два тела, и среди прочих, давно объявленных пропавшими, — тело Александра Льюиса Рессела, младшего офицера инженерно-технической части, который отчего-то не числился в списках экипажа найденного корабля.

Результаты опознания, проходившего без участия родственников, основаны на соответствии между идентификационным кодом на браслете погибшего, метках на форме и личным номером А.Л. Рессела в общей войсковой базе. Информацией о том, каким образом А.Л. Рессел оказался на борту чужого корабля и по какой причине погибла вся команда, поисковая служба пока не располагает. Тело кремировано; письмо заканчивалось координатами захоронения и официальными соболезнованиями.

Распечатывать маленький серый пакет Ресселу не хотелось, но, поколебавшись, Джон приложил к защитной ленте с эмблемой поисковой службы свой браслет.

На фотокарточке небольшого формата была запечатлена развернутая вверх ладонью человеческая рука с длинными ногтями, чуть тронутая тлением, коричнево-желтая, сухая. Фаланги, суставы, темные пятна на коже — все в этой руке совершенно утратило индивидуальные черты, и странно было думать, что она могла принадлежать некогда жившему и хорошо знакомому человеку. Камера захватила белизну секционного стола, оттенявшую глухие цвета мертвой плоти, обтрепанный край рукава — Джон узнал старую офицерскую форму — и почерневший металлический браслет с отчетливо заметным идентификационным кодом. Все остальное фотограф предусмотрительно оставил за пределами кадра, но именно эта неполнота снимка производила едва ли не более страшное впечатление, чем детальное изображение тела, поскольку вынуждала зрителя то и дело мысленно возвращаться к увиденному, достраивая картину, а память его затем воспроизводила этот сконструированный на основе отдельных фрагментов образ с такой достоверностью, словно тот был получен из подлинного и притом недавнего опыта.

Рессел, чье воображение никак нельзя было назвать подвижным и беспокойным, все-таки представил Александра целиком, после чего быстро перевернул фотокарточку. Он сожалел об одном — известие, лишенное для него всякой неожиданности, оказалось несвоевременным. Все эти годы Джон считал Александра мертвым, а себя — утратившим все родственные связи, и не ошибся: брат погиб еще в начале войны, и вот теперь он ненадолго показался из небытия, вынутый через распоротый бок старого звездолета, опознанный по номеру браслета и похороненный сотрудниками государственной поисковой службы в одной из самых дальних точек освоенного пространства. Подумав об этом, Рессел опять взглянул на дату обнаружения дрейфующего корабля и понял, что письмо из-за своего дополнения добиралось до адресата почти полгода. Мысленно пожелав брату тишины и покоя, Джон бросил фотокарточку в люк мусоропровода. В конце концов, старая утрата, пусть и воспроизведенная дважды, ничто не прибавляла к его одиночеству.

На улице послышался шум: поблизости шли ремонтные работы. Рессел задвинул оконную раму, обвязал больное колено старым шарфом и мгновенно уснул на неразобранной постели.

Когда он проснулся, лучи заходящего солнца окрашивали стены в мрачный красноватый цвет. В спертом воздухе комнаты стоял запах пота и грязной обуви. Джон с трудом поднялся и сел. Его тошнило. Боль, терзавшая ногу, перетекла в другие части тела, заполнив их целиком. Голова кружилась, во рту застоялась горечь; он попробовал сжать кулаки и почувствовал непривычную слабость в руках. Лучше всего было снова заснуть, но Рессел, даже во сне ясно помнивший обо всем, что с ним приключилось, встал и, придерживаясь за стену, опять вернулся к почтовому ящику, ожидая найти в нем приказ о досрочном увольнении, свежий выпуск газеты с обличительной статьей, вызов на товарищеский суд или прочее в этом роде — а может, и все разом. Конечно, статья в газете не могла появиться за несколько часов, но короткий дневной сон сбил Ресселу точное ощущение времени, и он не сразу понял, что сутки, за которые в его жизни успело произойти непоправимое, все еще длятся.

В ящике, однако, нашлось только напоминание о пропущенном ужине, а с ним — короткая записка от Линдена, предлагавшего встретиться и поговорить. Отвечать Рессел не стал. Он решил одеться и выйти на улицу.

Тревожные краски заката сменились мягким предсумеречным сиянием. Крупные белые цветы на клумбе пахли пронзительно и сладко. Уборочный механизм скользил по тротуару, собирая пыль и опавшие лепестки. Никто не курил у входа, и улицы казались до странности пустыми. Наткнувшись на табло с новостями, Джон вспомнил, что сегодняшним вечером в городке выступает известный оркестр, и жители прямо сейчас аплодировали музыкантам в зале дворца собраний. Если бы рейс на Песочные Дали закончился по-другому, то Рессел, стараниями школьных учителей получивший неплохое представление о серьезной академической музыке, и сам отправился бы на концерт, надев ради этого парадную форму; должно быть, оркестр играл «Богатырскую симфонию» одного старинного композитора — под звуки ее уходили в небо первые корабли. Но сегодня Джон желал одиночества и лишь порадовался удивительному единодушию, с которым его коллеги, знакомые и соседи отправились приобщаться к искусству. Он побрел прочь от площади, не опасаясь встретить прохожих. Огонек его сигареты плыл по воздуху, покачиваясь в такт неровным шагам.

Прохладный ветер с озера взлохматил Джону волосы. Под ногами сухо зашелестела галька. Рессел дошел почти до самой воды и уселся на камень, осторожно вытянув больную ногу. Он устал. В горле першило от табака.

Позади загорались городские огни. Отсюда городок походил на детский рисунок пастелью — в целом приятный, но простоватый и скучный. Невысокие холмы на противоположном берегу — земля, чье место заняла вода, — уходили за горизонт. В стороне от галечного пляжа возвышался подсвеченный снизу монумент в честь строителей станции — шесть символических фигур, вытесанных из серого камня: главный инженер держал на вытянутой руке макет грандиозного сооружения, конструктор опирался на доску с чертежами, рядом плечом к плечу стояли пилот и трое рабочих, мужчины и женщина. На постаменте чернела панель с изображением громадного старого строительного корабля и краткой исторической справкой. Строители смотрели на небо, городок под ним и курившего одну сигарету за другой Джона Рессела торжественно и строго, а Джон сидел на шершавом камне и глядел на их отражения в темной воде.

История с таблетками была очень серьезной, и рассчитывать на поддержку руководства Четвертой Рессел не мог, а пытаться скрыть от расширенной медкомиссии больное колено было глупо. Оправдываться или оспаривать предполагаемое заключение медиков Рессел не собирался: он предпочитал ответить за свою ошибку, но сохранить при этом некоторое достоинство.

С очередной затяжкой он, как это иногда случалось, ощутил нечто вроде внутреннего толчка и подумал, что завтра ему остается одно — сразу пойти к начальнику летной службы, признать вину и подать прошение об отставке по собственному желанию: это позволит избежать унизительной процедуры освидетельствования и лишних вопросов. А что произойдет после, не так уж и важно.

Забросив пустую сигаретную пачку в ближайший мусоросборник, Рессел отряхнул пепел с брюк и отправился домой.

— Надо же. Двадцать четыре года назад вам неплохо подремонтировали колено. Сильные боли стали беспокоить вас не так давно, верно?

— Верно.

Раздетый до белья Джон Рессел лежал на смотровой кушетке, вытянув зафиксированную правую ногу. Бесконтактный датчик, жужжа, завис над коленным суставом. В большом светлом кабинете было прохладно и пахло дезраствором. Кушетку окружили люди в медицинской форме — одних Джон видел впервые в жизни, других не раз встречал за годы работы в Четвертой. Незнакомый врач, прибывший в составе комиссии для освидетельствования, задумчиво смотрел на монитор диагностического аппарата и делал какие-то пометки.

— И насколько сильные? Как вы бы их охарактеризовали? — не оборачиваясь, поинтересовался он.

Ответ прозвучал сухо.

— По-разному.

— Опишите свою боль. Какой она бывает чаще всего?

— Терпимой.

— Терпимой? Я полагаю, она все же причиняет вам кое-какие неудобства. Например, неудобства при ходьбе.

— Не причиняет.

— Или, скажем, вам тяжело вставать со стула, спускаться и подниматься по лестницам…

— Не тяжело.

Члены комиссии начали переглядываться. Сол Харшл среди них не было, но зеленая куртка с именным значком висела на спинке стула, стоявшего ровно посреди кабинета, и настолько твердо заявляла о присутствии начальницы городской медицинской службы, что все то и дело косились на этот стул и старались не задевать его.

Закончив осмотр, врач велел освободить ногу Рессела от фиксаторов и сочувственно улыбнулся.

— Рессел, вы же взрослый человек. Зачем лукавить?

Джон промолчал. Врача он не видел, потому что натягивал на себя измятую нижнюю майку — ему не очень-то нравилось щеголять раздетым перед чужими людьми. Вспоминались долгие дни, проведенные в реабилитационном отделении госпиталя: жесткая кровать, гимнастика в группе для выздоравливающих, прогулки по расписанию, табличка «Не курить!», проверка тумбочек, бесконечные запреты и тоскливое брюзжание соседей.

Врач подождал, пока непривычно взлохмаченная голова Рессела покажется на свет, и подвинул свой стул поближе.

— Как правило, даже беглый осмотр позволяет получить объективное представление о состоянии пациента, а на вас мы потратили целое утро. Напрашивается очевидный диагноз, и лично я считаю его подтвержденным. Думаю, возражений со стороны коллег не будет, и чуть позже мы вам его озвучим. Зачем же вы делаете вид, будто на самом деле у вас ничего не болит?

Утром все с самого начала пошло не так, как Джон задумал накануне. Написать прошение об отставке по собственному желанию ему не дали: дежурный секретарь директората остановила его на пороге и вежливо, но твердо сказала, что беседа с руководством невозможна без результатов обследования. Поэтому Джон отправился в медицинский центр, где сдал одежду и все находившиеся при нем вещи в кладовую и затем подвергся множеству неприятных процедур. Бессчетное количество раз он сгибал и разгибал оба колена, вставал и садился, ходил, приседал и подпрыгивал перед горсткой скучающих докторов, стиснув зубы и мысленно проклиная это мероприятие. Врачи, разумеется, мгновенно заметили его хромоту. Стоит ли говорить, что после всех экспериментов колено болело, сам Рессел чувствовал себя ужасно, а выглядел, насколько он мог догадываться, и того хуже.

— Ладно, не отвечайте. Причина мне ясна, и мы обсудим ее потом, — произнес врач и развернул на экране карманного планшета отчет, составленный вычислителем диагностического комплекса. Параллельно текст отчета появился на белой стенной панели. Члены комиссии перестали шептаться друг с другом и подняли головы.

— Давайте посмотрим. Рессел, вот ваш коленный сустав. Назвать его состояние удовлетворительным — коллеги со мной согласятся, не правда ли? — совершенно невозможно. Кстати, Рессел, вы хоть сколько-нибудь разбираетесь в том, как он работает?

— Я изучал анатомию в школе. Это было давно. Не помню, что там говорилось о коленных суставах.

— Ладно, тогда я объясню попроще.

— Зачем?

Тонкая красная линия на спроецированном изображении в точности повторяла траекторию движения пера над планшетом. Джон разглядывал отчет вместе со всеми, а врач — по-видимому, он занимал еще более высокую должность, чем Сол, хотя и носил одежду без знаков различия, — заговорил с ним так спокойно и мягко, что Ресселу на миг стало неловко за свою нарочитую грубость.

— Начнем с хорошего. Если бы вы, Рессел, повредили колено не двадцать четыре года назад, а в наши дни, неприятные последствия, с которыми вы столкнулись, можно было бы минимизировать или вовсе предотвратить. Скорее всего, проблема решилась бы с помощью несложной операции по реконструкции сустава. Подготовка к ней включает подбор подходящего материала…

— К чему вы мне все это рассказываете? — раздраженно перебил Джон. — Из вашей лекции прямо вытекает, что с моим коленом уже ничего не поделать.

Врач снова улыбнулся.

— Рессел, вы делаете неверные выводы. У вас тяжелое дегенеративное заболевание сустава, и со временем оно будет быстро прогрессировать. С момента повреждения прошло слишком много лет, чтобы можно было вернуть вам полную работоспособность. К сожалению, некоторые процессы необратимы. Но я не говорил, что вам вообще нельзя помочь. Установка искусственного сустава — несложная операция. Она вернула бы вам возможность легко передвигаться и вспоминать о своем колене разве что при серьезных нагрузках или в плохую погоду. Установить этот сустав можно после определенной подготовки. Повторюсь, никаких сложностей. Я показал бы вам эту штуку, но не захватил образец.

У Джона промелькнула смутная тревожная мысль, связанная с перечнем противопоказаний к службе в грузовом флоте, но сосредоточиться на ней, продолжая при этом слушать врача, он не смог.

— Ваш случай типичен, лечение можно начинать по стандартному алгоритму. Но есть один важный вопрос, и нам его никак не обойти. Рессел, вы понимаете, о чем я?

— Не совсем.

— Перед сегодняшним освидетельствованием я просмотрел ваше личное дело. Пилот первого класса, один выговор и два незначительных нарушения за двадцать лет службы. Нельзя сказать, что вы случайный человек в профессии. У вас богатый опыт, вы отлично представляете специфику работы и тот образ жизни, который ведет пилот грузового корабля, регулярно совершающий дальние рейсы. Периодически вы подтверждаете знание правил техники безопасности и должностной инструкции, посещаете занятия по разбору аварийных ситуаций и так далее. Рессел, ответьте мне на один простой вопрос: будучи командиром экипажа, посадили бы вы за пульт вверенного вам корабля своего сослуживца, если бы знали, что страдает от последствий старой травмы и принимает мощные анальгетики?

Рессел поднял глаза на врача и прочитал в ответном взгляде не насмешку, которую заподозрил в словах, а только вежливое любопытство. Во рту пересохло. Крепло желание вынуть из воздуха сигарету и закурить. Члены комиссии молчали. Пустой стул с безупречно выглаженной курткой Сол торчал посреди комнаты.

— Нет, — сказал Джон.

— Что ж, это разумно, и я совершенно с вами согласен. А теперь скажите: какое, по-вашему, решение в такой ситуации примет руководство летной службы? Если речь идет об опытном пилоте, лучшем в своем роде — правда, пилот нездоров и принимает лекарства на рабочем месте?

— Руководство летной службы отстранит его от работы, — пробормотал Рессел. В колене встрепенулась боль.

— Точно. И это будет сделано исключительно в целях обеспечения безопасности. Вам ли не знать, каким нагрузкам постоянно подвергается ваш организм. Так получилось, что у ранения, полученного почти четверть века назад, возникли отсроченные последствия, и напряженная работа их порядком усугубила. Сейчас нам под силу облегчить ваше состояние, снять боль, а вот о возвращении в профессию придется забыть.

— Я из нее пока не уходил, — огрызнулся Рессел. У него похолодели руки.

— От ваших слов и действий, Рессел, уже ничего не зависит, так что не разбрасывайтесь словами, — Сол Харшл вошла в кабинет вместе со сквозняком из коридора и, коротко кивнув врачу, принялась изучать отчет.

Джону отчаянно захотелось поскорее выйти наружу, прижаться лбом к шершавой стене и разом выкурить пачку сигарет. Все было кончено, и ничто не имело смысла.

— Будьте любезны, верните мне обувь, куртку и брюки, — потребовал он.

Несмотря на бессилие и болезненную опустошенность, Джон все еще помнил, что разгуливать по улице в нижнем белье не полагается, хотя никаких писаных правил на этот счет не существовало.

— Боюсь, вам придется провести здесь некоторое время, — спокойно возразил врач. — Первичное обследование завершено, но нам нужно изучить результаты и понять, как быть дальше с вами и вашим суставом.

Джон резко поднялся с кресла и пошатнулся: в ноге снова дернулась боль.

— Я отказываюсь от любых вмешательств и прошу вернуть мне одежду.

— Послушайте, Рессел, — мягко сказал врач. — Вы взволнованны и чувствуете себя хуже, чем обычно. В таком состоянии люди не принимают важных решений.

— Я не могу больше здесь оставаться. Я вызван в директорат.

— Мы сообщим в канцелярию, чтобы вызов перенесли по нашей просьбе, а вы пока отдыхайте.

Сопроводив эту фразу легкой сожалеющей улыбкой, врач вышел. За ним потянулась комиссия. Девушка в голубом комбинезоне робко тронула Рессела за плечо.

— Пойдемте, я отведу вас в блок наблюдения.

Блоком наблюдения назывался полутемный зал на первом этаже здания, рассчитанный на восемь коек. Слева располагались двери в коридор и лабораторию, справа, за прозрачной перегородкой, — отдельный карантинный блок. Девушка ушла, пообещав принести обед. Джон вспомнил, что в последний раз ел еще до того, как они с Линденом подобрали мальчишку, но равнодушно отмахнулся: ему было не до обеда. Поскольку рядом не нашлось никакой стены, к которой можно было бы отвернуться, он улегся на койку и с головой накрылся тонким одеялом, надеясь, что его не потревожат.

Холод свежего постельного белья, чистота и запах дезраствора напомнили ему огромный военный госпиталь на мирной территории. По счастливой случайности Рессел был эвакуирован первым же санитарным бортом и попал в руки хорошего хирурга, но на этом везение закончилось: Джон заразился редкой формой лихорадки, занесенной в госпиталь с очередной партией раненых, и выздоровление затянулось на месяцы. Кое-как придя в себя, он узнал, что его медицинские и личные документы оказались уничтожены в результате сбоя в информационной системе; пришлось задержаться и ждать их восстановления. Тревога ожидания сделала Рессела мрачным и раздражительным, а лишние недели, проведенные в госпитальной палате, пробудили в нем тихую ненависть к режиму, соседям и медицинскому персоналу. Наружу он вышел на костылях — обритый наголо, исхудалый, одетый в наспех выданную форму не по размеру и признанный негодным к военной службе. Возвращаться было некуда, и Рессел отправился в распределительный лагерь для демобилизованных, где сутками сидел в углу и предавался меланхолии, а позже, оценив неудобства своего нового положения, решил все-таки бросить костыли — потребность в них на тот момент объяснялась больше психологической зависимостью, нежели подлинной невозможностью без них обходиться, — и впал в другую крайность, увлекшись непосильными физическими нагрузками. Поначалу последствия ранения никак себя не проявляли, и обрадованный Рессел стал едва ли не бегом спускаться и подниматься по лестницам. В конце концов он поскользнулся и упал, переломав больную ногу, но к повторному запрету на упражнения отнесся пренебрежительно. Чтобы заново научиться нормально ходить после этой истории, Джону понадобилось полгода. Все это время он скитался по солдатским общежитиям и реабилитационным центрам, не расставаясь с привязчивой простудой и постепенно проваливаясь в полное безразличие к мирной жизни и собственной дальнейшей участи. Стук новых костылей, легких и прочных и, в отличие от формы, идеально подобранных под его рост и вес, до сих пор иногда звучал у него в ушах.

Раздались шаги. О прикроватный стол звякнуло дно контейнера. Кто-то, должно быть, все та же девушка, немного постоял рядом и ушел. Джон подумал, что неплохо было бы уснуть — спать при ярком искусственном освещении он приучился в госпитале, — как вдруг услышал кашель. Входя в блок, Джон заметил, что одна из коек занята, но разглядывать соседа не стал, мельком подумав, что им, скорее всего, окажется ребенок со сломанным плечом. Сосед между тем как следует откашлялся и обратился к Ресселу в довольно развязной манере.

— Эй, там! Добро пожаловать! Я тут собрался сдохнуть от скуки. Третьи сутки совершенно один.

Разговаривать с соседом, кем бы тот ни был, Ресселу не хотелось, и он плотнее завернулся в одеяло.

— Вы что там, спите, что ли? — не унимался незнакомец.

Джон мысленно выругался.

— Да, сплю. И прошу меня не трогать.

— Быстро же вы засыпаете, — обиженно протянул сосед. — А я рассчитывал болтать с вами до ночи.

— Оставьте меня в покое, а?

— Какой вы злющий.

На койке у прозрачной стены карантинного блока сидел светловолосый парень в желтой больничной пижаме. Зеленовато-серым цветом лица и заострившимися чертами он походил на человека, выздоравливающего после тяжелого отравления, но жизнерадостно улыбался и стрелял по сторонам нахальными глазами.

— Моя фамилия Дан. Скоро я стану бывшим стажером Четвертой грузовой компании, ну а пока умираю от скуки. Столько времени было не с кем поговорить, страшно подумать.

Джон хмыкнул и неожиданно для себя ответил:

— А моя фамилия Рессел, и я скоро стану бывшим пилотом той же самой грузовой компании. Так это вы напились какой-то дряни?

— А, так вы все обо мне знаете. Ну да, я.

— И с какой же, простите, целью? — поинтересовался Рессел, со злостью подумав, что безмозглый стажер повинен во многих бедах и даже не догадывается об этом.

— По правде говоря, все из-за того, что я не смог отказаться от распределения. Я совсем не собирался здесь работать. Мои попытки мелкого саботажа никто не принял всерьез — видно, списали на неопытность. Ну я и решил: если выкинуть что-нибудь эдакое, меня просто выгонят отсюда и пошлют в другое место. Результат немного превзошел ожидания. В общем, я как-то не учел, что после такой истории останусь не у дел. Теперь мне светят исправительные работы, какая-нибудь ерунда вроде оператора мойки. А вас за что?

— Нога, — хмуро бросил Рессел.

Он не стремился вдаваться в подробности. Можно было не отвечать, но Джон чувствовал, что молчанием от болтливого Дана не отделаться, а на достойный отпор не хватало сил.

— Ясно. То есть нет. Какая нога? Ваша? Болит? А, неважно, не обращайте внимания. Не на ногу — вам от нее, ясное дело, деваться некуда, — на меня. Я долго страдал из-за отсутствия собеседников.

Джон внезапно обнаружил, что пределы его терпения располагаются гораздо ближе, чем он считал еще минуту назад.

— Дан, вы невыносимы. Если бы вы были моим стажером, я выдрал бы вас ремнем.

— Сомневаюсь, — возразил сосед. — Вам для начала пришлось бы меня догнать, а с вашей ногой, насколько я понимаю, это не так-то просто.

— Нет, я выдрал бы вас ремнем и подал бы рапорт в управление, потому что вы сокрушительно глупы и позволяете себе опасные шутки. Как вас вообще взяли учиться на пилота?

Дан расхохотался.

— Я умею притворяться умным, когда нужно. Ну, знаю, как отвечать на все эти идиотские вопросы в тестах. Кстати, учился я неплохо. Послушайте, раз вам расхотелось спать, давайте сыграем в карты, — он вынул из кармана пижамной рубашки новенькую пластиковую колоду.

— Не хочу. Я не играю в карты.

— А во что играете? Где-то здесь была шахматная доска, но я в этом деле новичок, да и простор для жульничества невелик.

— Говорю же, оставьте меня в покое, — обозлился Рессел.

Дан, чьи глаза горели нездоровым воодушевлением расторможенного подростка, нравился ему все меньше — вернее сказать, не нравился совсем. После того, как Джон бросил школу и стал курсантом, он привык делить жилое пространство с разными людьми, и далеко не все из них были приятны и близки ему по темпераменту или мировоззрению. Но Джон запросто терпел неудобства, умел при крайней надобности постоять за себя и в словесных стычках, и кулаками, а чистота и соблюдение режима были для него важнее, чем непременные дружеские отношения. К третьему курсу, вполне изучив закономерности существования в замкнутом коллективе, Джон достиг определенного равновесия между борьбой за собственные интересы и умением избегать конфликтов, сохранив его и в зрелые годы. И все же Дан — самоуверенный, болтливый и нагловатый юнец, чье обаяние было настолько велико, что все его проделки доселе оставались безнаказанными, а товарищи наверняка с восторгом принимали всякую затею, — принадлежал к тому разряду людей, общение с которыми давалось Ресселу хуже всего. И если в училище драки между курсантами помладше были делом хоть и наказуемым, но совершенно естественным, то мысль швырнуть чем-нибудь тяжелым в соседа по больничной палате представлялась Ресселу достаточно нелепой, чтобы воздержаться от ее воплощения. Он вздохнул и снова с головой укрылся одеялом.

Но Дан и не думал замолкать.

— Я трое суток провел в полном одиночестве, если не считать этого юного дикаря за перегородкой. Он появился вчера под вечер, а потом исчез.

— Какого еще дикаря? — сердито спросил Джон и подумал, что попал в отличную компанию.

— Да тут в карантине какой-то ребенок, и с ним явно творится что-то не то: обычно дети задают вопросы, а этот ничего не говорил и ошалело пялился в потолок. Я наблюдал за ним от скуки. Ему чем-то не понравилась кровать. Он, подумайте только, залез под нее, да еще пытался содрать с руки повязку. А как он ел!.. Страшно было смотреть. В общем, весьма занятный персонаж.

— И где он теперь? — полюбопытствовал Рессел.

— Понятия не имею. Я недавно выходил в уборную, а когда вернулся, его уже не было. Может, сбежал, хотя я плохо представляю, как он это провернул. Если он вдруг появится опять, сами на него полюбуетесь.

«Я его уже видел», — чуть было не ответил Рессел, но промолчал. Еще не хватало рассказывать этому придурку, откуда взялся мальчишка.

— Ладно, — разочарованно протянул Дан. — Вас, видно, и правда лучше не трогать. Пойду курить. Если датчик задымления в коридоре сработает, здесь на пару минут станет весело.

Рессел мысленно пожелал ему не возвращаться и с тоской вспомнил о пачке сигарет — она осталась в кармане запертых в кладовой брюк. Спать расхотелось. Колено глухо ныло. Джон закрыл глаза и задумался.

Итак, врач, возглавлявший комиссию, ясно дал понять, что о работе придется забыть. Теперь все зависело от решения директората. Иногда списанным пилотам Четвертой предлагали другую работу в городке или на станции: молодежь расходилась по техническим и производственным бригадам, более опытные занимали должности диспетчеров или инструкторов. Кого-то даже включали в состав управления. В сравнении с регулярными рейсами все это выглядело уныло, но позволяло жить дальше, не беспокоясь о самостоятельном поиске заработка и способов унять тоску. Поэтому почти все пилоты, чья работа на дальних рейсах по разным причинам заканчивалась до срока, чаще всего соглашались на перевод в наземные службы. Однако и это предлагали не каждому. Что касалось Рессела, то возраст и участие в войне однозначно говорили в пользу отставки, а уж после истории, в которой фигурировали препарат № 1920, нелегальный пассажир и утаенное от врачей больное колено, Ресселу стоило рассчитывать не на благорасположение начальства, а на дисциплинарное взыскание или даже крупный штраф, а то и отказ в доле пенсионных выплат. Впрочем, первое время Джон мог не зависеть от размера пенсии: за годы работы у него появились кое-какие сбережения — скромные по меркам большинства, но достаточные для непритязательного существования, а другое Джона и не интересовало.

Так вышло, что он мало думал о деньгах и почти не умел их тратить. В определенном смысле он вообще не знал, как жить и заботиться о самом себе вне боевого, а затем грузового флота. Каким бы странным ни казалось это при его тяге к одиночеству, Джон бывал сравнительно спокоен лишь тогда, когда сознавал себя элементом той или иной исправно функционирующей системы, всецело вовлеченным в ее организованную и четкую работу. По сути, вся его жизнь, начиная школой и заканчивая Четвертой грузовой, была подчинена принадлежности к подобным системам — и это его устраивало. Четвертая ставила перед Ресселом понятные задачи и требовала их правильного выполнения, взамен обеспечивая его заработком и удовлетворяя бытовые нужды — а в этом отношении Рессел с юных лет был неприхотлив.

Отец, в чьем замкнутом характере после смерти матери проявились мрачные деспотические черты, зарабатывал немного и, стремясь соответствовать неким идеалам, навеянным обстановкой в его конструкторском бюро, постепенно совершил бессознательный переход от разумной экономии к подлинной скупости. Щуплый Джон донашивал за долговязым Александром невзрачную мешковатую одежду, с прохладцей относился к игрушкам, любил однообразную еду из школьной столовой и развлекал себя, по примеру брата, скрупулезной подготовкой домашних заданий. Тяжелая атмосфера в доме заставила обоих мальчиков без остатка отдаться школе и ученическим делам и с болезненным упорством бороться за высокие баллы. Но если Александр продержался от подготовительного до выпускного класса и, с блеском сдав экзамены, поступил на один из престижных математических факультетов, то Джон, испорченный той легкостью, с которой ему доставались хорошие оценки, к четырнадцати годам курил, сквернословил и прогуливал уроки, шатаясь в порту среди грузовых кораблей, а вскоре и вовсе раздумал получать аттестат за полный курс. Льюис Рессел к тому времени едва замечал младшего сына, однако в мечтах все еще видел его одаренным студентом университета, поэтому известие о том, что Джон стал первокурсником флотского училища, и притом не самого лучшего, здорово его подкосило. Против военной карьеры выступал и брат, но младший из Ресселов покинул дом и быстро свыкся с новой жизнью.

Оказавшись, как и положено курсанту, на полном попечении государства, Джон питался в столовой, носил выданную форму и жил по жесткому распорядку, почти не оставлявшему свободных минут. Небольшое содержание, которое выплачивалось курсантам раз в семестр, он тратил на сигареты, книги, инструмент и материалы для моделей. Других потребностей и расходов у него практически не было. За пять лет войны, что привели к упразднению прочных связей между людьми, вещами и событиями, Рессел то ли отвык, то ли совсем разучился распоряжаться самим собой. Как выяснилось позже, пилоту крупной грузовой компании, чья работа до мельчайших деталей определялась должностной инструкцией, а дни от рейса до рейса проходили в закрытом городке, обеспеченном всем необходимым, это умение, в общем-то, и не особенно было нужно.

Нога болела, сон не шел. Джон поворочался на смятой простыне и подумал, что теперь ему придется решать, где жить и чем заниматься. В голове шумело, мысли путались, кости ломило, как при лихорадке, но усилием воли Рессел вынудил себя отвлечься от ощущений и сосредоточиться на разных неприятных вопросах. Он был уверен, что новую работу ему не предложат. И потом, оставаться в городке, где все население мгновенно узнало бы о причинах его увольнения из летной службы, Джону не хотелось. В сущности, он жил здесь из-за работы, а сам городок, несмотря на все удобства, давно ему наскучил. Друзей, кроме Линдена и Анны, Джон так и не приобрел, потому что со всеми держался отстраненно, а связь с Сол Харшл, случайная и недолгая, казалась недоразумением с самого начала. Вспомнив опять об отставке Линдена и списании «Громобоя», Джон почти смирился с мыслью о поисках нового дома, хотя и не мог сказать, что где-то в обитаемых пределах пространства есть место, где он был бы готов поселиться навсегда. Впрочем, во времена, когда пространство — покоренное, расчерченное на квадраты и сплошь пронизанное линиями дальних магистралей, — надежно легло на карты и вошло в память бортовых вычислителей, привязанность к месту не имела значения. Так и не подведя итога своим беспокойным размышлениям, Джон все-таки задремал, и даже во сне он ощущал себя измотанным и заболевшим.

— Это что, ужин, что ли? А не рано?

Возглас Дана заставил Рессела вскочить и сесть на постели. Парень без стеснения заглядывал в его контейнер с нетронутой больничной едой.

— Я три дня не ел по-человечески, только раствор для регидратации и сухие галеты, и до сих пор мне не дают ничего другого. Может, поделитесь со мной, а?

— Забирайте все, если вас от этого не вывернет наизнанку, — пробормотал Джон. Взглянув на часы, он понял, что близится вечер.

Дан уселся на свободную койку рядом и принялся быстро поглощать протертый овощной суп и белковое суфле. Покончив с едой, он поставил контейнер на пол и проникновенно сказал:

— Простите меня, Рессел. Если бы я знал, что вы капитан, я бы не был с вами так фамильярен. Но как разобрать, в каком вы звании, когда здесь все без штанов?

Выведенный из всякого терпения Джон ответил на это здравое замечание кратко и не вполне по существу, но Дан только рассмеялся и закинул ноги на спинку кровати.

Послышались торопливые шаги. Хмурый молодой человек, в котором Джон узнал практиканта, накануне дежурившего в пункте послерейсового осмотра, вошел в блок и сразу набросился на Дана:

— Вы почему валяетесь на чужой постели?

— Не на чужой, а на пустой. Здесь же никого нет, — рассудительно ответил тот, и Рессел снова подумал, что было бы неплохо запустить в него ботинком.

Практикант раздраженно потер лоб.

— Вообще-то я пришел сказать, что с завтрашнего утра вы считаетесь арестованным за тяжкое нарушение трудовой дисциплины и отправляетесь на принудительные работы сроком в два месяца с дальнейшим увольнением и отзывом стажерской лицензии, — огласив эту канцелярскую формулировку, он прибавил не без ехидства: — Допрыгались. И нечего притворяться идиотом. Психиатр признал вас нормальным.

— Принудительные работы? Я же болен, разве нет?

— Вы в состоянии шляться по коридорам, курить в неположенных местах и приставать ко всем с разговорами, а значит, здоровы, — отрезал медик.

— Вы не скажете, когда я смогу отсюда уйти? — обратился к нему Рессел. Мысль о ночи под одной крышей с Даном причиняла ему страдания, сравнимые с утренним приступом боли в колене.

— Уйти? Сейчас точно нельзя, мы выписываем пациентов в первой половине дня.

— Да вы что, издеваетесь? — воскликнул Джон и подумал, что мог бы уйти самовольно, пусть даже и без брюк, ухудшив тем самым свое незавидное положение. — Тогда хотя бы верните мне одежду. Я оставил в кармане сигареты.

Практикант покачал головой.

— Кладовка закрыта до утра. У меня есть ключи, но мне попадет — а я и так уже, знаете ли…

Джон понимающе усмехнулся: хорошо, если парень отделался одной неприятной беседой с начальницей медслужбы. Сол Харшл спокойно могла снабдить практиканта отрицательной характеристикой и выслать его из городка, испортив молодому коллеге карьеру — и лишь за то, что тот не бросился к руководству с докладом о постороннем, решив сначала оказать мальчишке какую-никакую помощь. Рессел назвал бы это не иначе как самодурством, но путей противостояния не видел. Лучшим способом уцелеть, работая под началом у Сол, была возможность поменьше попадаться ей на глаза.

— Насчет сигарет. Могу предложить вам свои. Составите компанию? — неожиданно спросил медик.

Рессел был не слишком рад его обществу, но отказываться не стал: желание наглотаться дыма переполняло его с раннего утра. Набросив на плечи одеяло, он заковылял к лифту.

В здании медицинского центра было только два этажа. С плоской огороженной крыши — единственного официального места для курения — открывался неплохой вид на озеро. В воздухе стояла вечерняя духота. Продолговатый силуэт грузового звездолета плыл от одного края неба к другому. Зеленые ходовые огни сменились белыми посадочными, у хвоста вспыхнул мощный прожектор. При виде чужого корабля у Джона кольнуло в груди. Мысль о потере работы навалилась на него глухой чернотой: он уже испытывал нечто подобное после того, как впервые услышал вердикт о своей негодности к военной службе, но усталость и накопленное за месяцы в госпитале безразличие ко всему сущему избавили его от острых переживаний. Теперь же Рессел всерьез опасался, что новый удар в скором времени буквально свалит его с ног. Путаясь и забывая, о чем он не так давно пытался мысленно договориться с самим собой, Джон смутно подумал, что ему нужно срочно улетать из городка — подальше от Четвертой, всех ее пилотов и всех ее кораблей.

Духота стала невыносимой, и Рессел, снова взглянув наверх, увидел подползавшие к городу рыхлые тучи. Вдали тревожно зашелестели худые сосны. На метеорологической вышке, предупреждая об ухудшении погоды, загорелся желтый огонек.

— Похоже, идет гроза, — нарушил молчание практикант. — Кстати, Петер Димитров.

— Что?..

— Меня зовут Петер Димитров. Между прочим, из-за вашего экипажа у меня полно проблем.

— Догадываюсь. Это что, повод для знакомства?

Петер пожал плечами.

— Нет. Но мне-то ваше имя известно, вот я и решил представиться.

Первые капли дождя застучали по крыше. Петер, не без восторга наблюдавший за движением грозового фронта, обернулся к Ресселу.

— Надо прятаться, иначе промокнем. Только вам, я смотрю, не слишком хочется возвращаться к соседу.

Джон хмыкнул.

— Это точно.

— Тогда постоим еще пару минут.

Они ушли под навес у дверей лифта и довольно долго курили молча. Сигарета приглушила головную боль и отчасти вернула Джону ясность мышления. Просить вторую было неловко, но Петер сам протянул спутнику вскрытую пачку, сопроводив свой жест быстрым и преисполненным значительности взглядом. Рессел понял, что без разговора на отвлеченные темы не обойтись, и нахлынувшее было чувство благодарности к юноше угасло.

— Этот ребенок, которого вы привезли… Вы что-нибудь о нем знаете? — спросил Петер.

— Нет, — коротко ответил Джон.

Вдали зазвучали сухие раскаты грома. Петер собрал в сложенную ковшиком ладонь дождевые капли, задумчиво рассмотрел их и вытер о куртку.

— Откуда он взялся на борту вашего корабля?

— Мы подобрали его на обратном пути из города в порт. Бродяги постарше пытались забросать его камнями. Нет, даже забить насмерть.

Петер мрачно усмехнулся.

— Судя по характеру раны, они были близки к успеху. Разве что попали не в голову.

— В общем, не вмешаться было невозможно, — признался Рессел и нехотя изложил дальнейшие события. — В итоге мы взяли его на борт и привезли сюда.

— Похоже, этого хотели не столько вы, сколько ваш напарник с обостренным чувством справедливости, — предположил Петер.

— Чего хотел каждый из нас, уже неважно. Мы с Линденом напишем объяснительные. А вам-то зачем вся эта история?

— Да как сказать…

— Как есть, — потребовал Джон, теряя терпение. — Скажите прямо, чего вы от меня хотите.

Неожиданно он вспомнил: перевязывая мальчишку, он не рассчитал дозу лекарства и распылил на травмированное плечо едва ли не весь баллончик, погрузив беднягу в сон, а потом успокаивал взволнованного Линдена тем, что препарат из стандартной бортовой аптечки безвреден для организма и в больших количествах. Но раненый беспризорник был истощен, постоянно голодал, без подготовки перенес долгий перелет. К тому же, как и всякий бродяга, мальчик наверняка имел целый набор болезней. В общем, плохой исход при передозировке уже не казался Джону немыслимым. Он ощутил, как холодная рука больно ткнула его куда-то в область солнечного сплетения, и решительно спросил:

— Он что, умер, этот ребенок?

— Нет, с чего бы? Он слабоват от потери крови, но на удивление неплох — правда, весит намного меньше нормы, а еще изъеден вшами. Все паразиты погибли в дезинфекционной камере, туда им и дорога. Но чешется он до сих пор, да и прививок у него нет и не было, так что пусть посидит в карантине. Тем более, оттуда труднее удрать, а он наверняка не прочь это сделать. Я бы не хотел искать его по всему зданию.

Рессел испытал некоторое облегчение: он достаточно изнервничался и без того, чтобы винить себя в гибели беспризорного мальчишки. Конечно, тот мог раз десять умереть за один только вчерашний день и без их с Линденом вмешательства, но спасти ребенка от малолетних психопатов, чтобы тут же угробить его при попытке оказать помощь — это было бы слишком.

— А сказать вам я хочу вот что, — продолжил Петер. — Побыстрее убрать мальчика из города, как порекомендовала вам полковник Харшл, не получится. По-хорошему, его следовало бы передать на попечение государства, но, я думаю, вы и сами догадались, как ему не повезло. Я спрашивал у коллег: никто здесь не знает, что делают в таких случаях. Это раз. Отсутствие всех документов — два, хотя и глупо требовать их от беспризорника. Закрытый промышленный комплекс — три.

— Полковник Харшл — четыре, — закончил за него Рессел. Он все прекрасно понял.

— Вот именно. Да, тут выяснилась одна штука, которая еще больше осложняет всю эту историю. Мальчику примерно девять лет, и он не говорит. Совсем. Он здесь почти двое суток и не произнес ни звука.

— По-моему, в этом нет ничего удивительного, — сказал Джон. — Сначала его чуть не убили, потом схватили и увезли неизвестно куда. Шок, стресс, недоверие к окружающим. Вы должны разбираться в этом лучше меня.

Петер фыркнул.

— Об очевидном мы подумали в первую очередь. Но у такого поведения может быть тысяча причин. Понимаете, Рессел, моя специальность — охрана здоровья летного состава. Я привык иметь дело со взрослыми. Причем, как правило, молодыми и совершенно здоровыми. Ну, время от времени у них бывают ерундовые травмы вроде ушибов, а еще бессонница и головные боли от легкого переутомления. Или, что чаще, несоблюдения режима. Приобретенные хронические заболевания обычно выявляются на комиссиях. Вот как у вас, например. А в неговорящих детях я ничего не смыслю, поэтому я попросил взглянуть на этого мальчишку местного детского врача.

Джон кивнул. Мысли его заволакивало дымчатой пеленой. Сверло в колене вращалось на малых оборотах. Он прислонился к стене и закрыл глаза. Где-то рядом громыхнуло. Петер повысил голос, стараясь перекричать шум дождя.

— Первичный осмотр показал, что у него нет явных проблем со зрением и слухом, рефлексы в целом соответствуют норме, хотя развитие и социальная адаптация оставляют желать лучшего. Вернее, они просто на нуле. Конечно, пока исключены не все возможные физиологические причины его молчания, но проблема в другом. Джон, вы меня слушаете?

— Ага, — Рессел нащупал в стене отверстие автоматической пепельницы и отправил туда окурок.

— Еще пару дней он может побыть у нас, а вот куда девать его потом, непонятно. Полковник Харшл, как вы помните, предложила вернуть его туда, где вы его взяли. Позволю себе заметить, пока она меня не слышит: это дурацкая идея. Так что подумайте на досуге, куда его девать. Или нет, лучше пусть об этом думает ваш напарник. А вам сейчас нужно позаботиться о себе.

Рессел усмехнулся.

— Вот уж спасибо. Только это мне, пожалуй, и остается.

— Именно так.

Над крышей заметался ветер. Джон, по-прежнему раздетый до белья и с одеялом на плечах, поежился. Петер вынул из кармана форменных брюк часы на длинной цепочке.

— Я уже двадцать минут как прогуливаю дежурство, а вы нарушаете больничный режим. Пора возвращаться.

В здании было так тихо и пусто, будто настала глубокая ночь. На потолке тускло мерцали световые панели, посреди коридора замерла уборочная машина, яркие красные стрелки вдоль стен указывали путь к эвакуационным ходам и бомбоубежищу.

— Неужели здесь никого больше нет? — спросил Рессел.

— Почти, — ответил Петер. — Техник со сломанным ребром, беременная женщина, чокнутый стажер Дан, вы и ваш мальчишка. Кстати, хорошо бы придумать этому подкидышу какое-нибудь имя. Даже если оно у него есть, мы все равно его не узнаем, а ведь я до сих пор не занес его в базу. Можно просто присвоить ему номер, как это обычно и делается, но тогда любая комиссия поймет, что у нас на лечении был посторонний, кто-то не из города, а это не приветствуется.

— У вас что, совсем нет фантазии? — не удержался Джон.

В дверях их встретил Дан; спать он явно не собирался.

— О чем это вы беседуете? — бесцеремонно спросил он, и, не дожидаясь ответа, махнул рукой в направлении карантинного блока. — Кто-нибудь знает, почему он так сидит? Мне это не нравится.

Джон проследил за его жестом и увидел за прозрачной перегородкой белую фигуру без лица — мальчишка неподвижно сидел на постели, с головой закутавшись в одеяло, и вид у него был, надо сказать, пугающий.

— Да что вы в самом деле! Прекратите так себя вести! — разозлился Петер и продолжил, обращаясь к Джону: — Фамилия ему не нужна, потому что он несовершеннолетний, а вот имя не помешало бы.

Дан повалился на ближайшую койку и задрал ноги.

— Я слышал ваш разговор. Знаете что? Предлагаю назвать его в честь моего братца Энди, единственного приличного человека в нашем семействе. Он защитил магистерскую работу и уехал на энергетическую станцию, а потом задрал нос и перестал с нами общаться. Понятия не имею, где он теперь, да и не очень-то хочу знать. Факт в том, что братец куда-то делся, а имя осталось и пропадает зря. Оно всегда мне нравилось. Можете им воспользоваться.

Покончив с этой ахинеей, он повернулся на бок и закрыл глаза. По его лицу блуждала умиротворенная улыбка. Петер и Джон ошарашенно уставились друг на друга и некоторое время молчали.

— Ложитесь спать, я выключу здесь лампы и пойду наконец-то занесу в информационную систему этого ребенка, — пробормотал практикант. — Пусть будет Энди, мне все равно. Документы должны быть в порядке. Ах, да. Если вдруг ночью вам захочется придушить этого Дана, можете позвать меня в сообщники — я уже видеть его не могу.

Джон посмотрел на часы — он никогда их не снимал. Светящийся циферблат показывал девять вечера. Привыкший засыпать в любом месте и за считаные секунды Рессел на этот раз долго лежал поверх одеяла, тер больное колено, мучился без сигарет и думал о том, как сильно он хотел бы проснуться в собственной комнате, вынуть из шкафа чистый комплект формы и, заскочив позавтракать в столовую, отправиться вместе с Линденом в очередной рейс. Наконец, пришибленный прожитым днем и заранее уставший от всего, что должно было, но пока не успело случиться, Джон забылся под мерный звук шагов, который доносился из-за перегородки: неизвестный ребенок, час назад получивший чужое имя, с наступлением темноты выбрался из своего странного укрытия и всю ночь ходил от одной стены карантинного блока к другой.

Пустой и мутный сон свалился на пол, как мятое одеяло. Джон потянулся и осторожно встал. Боль в колене была терпимой. Окна в блоке наблюдения скрывали плотные светонепроницаемые шторы, но выработанное с годами чувство времени подсказывало Ресселу, что снаружи давно взошло солнце. Взглянув на часы, Джон понял, что не ошибся, и, застелив койку, принялся приводить себя в порядок. На тумбочке он обнаружил контейнер с безвкусным больничным завтраком и аккуратно сложенную форму с пачкой сигарет в кармане — не иначе как Петеру под конец дежурства взбрело в голову позаботиться о вчерашнем собеседнике. При виде вязкого овощного пюре к горлу подступила тошнота, однако Рессел, умевший не только засыпать и просыпаться в любой момент, но и съедать пищу, которая ему не нравилась, механически проглотил содержимое контейнера. Теперь следовало получить вердикт комиссии, оформленный по всем правилам, и явиться в управление для разговора с начальником летной службы. Скорее всего, разговор этот не сулил Ресселу ничего хорошего. О том, что последует за ним, он пока не думал.

Дан исчез, оставив неубранную постель и скомканную пижаму — должно быть, отправился нести заслуженную трудовую повинность в кухонном цеху или на работах по озеленению. Жилец карантинного блока затаился между матрасом и одеялом, и лишь очертания тела под ворохом постельного белья выдавали его присутствие.

В уборной, как и везде, было прохладно и пусто. Вынужденный поход к начальству предполагал соответствие определенным правилам приличия, и Джон приблизился к зеркалу. Впервые за двое суток увидев собственное отражение, он понял, что так плохо ему не доводилось выглядеть даже после двух тяжелых рейсов подряд — а подобное изредка, но случалось. Ответный взгляд исходил от бесконечно усталого, серого и разом на годы постаревшего человека с резко очерченными морщинами на лбу и запавшими щеками. Сносное впечатление производила разве что чистая одежда. Найдя в кармане гребень, Джон расчесал встрепанные волосы на привычный пробор и пригладил их мокрой рукой. Борода утратила форму, но возиться с ней было некогда. От ледяной воды горело лицо. Рессел повернулся к зеркалу спиной и, заметно хромая, двинулся по коридору. Тревога и неустроенность наступившего дня толкали его наружу.

Дежурный врач забрал у Рессела идентификационный браслет с позвякивающим жетоном и поднес к ближайшему порту центральной информационной системы. Джон тронул теплую от чужого прикосновения застежку: теперь он носил на себе документ, содержание которого неминуемо должно было повлечь за собой конец работы в Четвертой грузовой. Внутри кольнуло.

— Все, можете идти. Возвращайтесь, если соберетесь лечить ногу.

— Хорошо, — ответил Рессел, подумав про себя, что скорее согласится непрерывно терпеть боль вроде сегодняшней, чем позволит врачам трогать злосчастное колено. Он был готов к худшему и желал одного — чтобы приступы со временем не стали слишком продолжительными, хотя и понимал, что именно это произойдет неизбежно и скоро.

О вчерашней грозе напоминали сорванные ветром листья на тротуаре. Лужи высохли за ночь. Новостное табло на площади уведомляло жителей об очередном городском собрании; повестка дня — благоустройство дальнего квартала, праздник в честь окончания школьного года и прочее; допускается неявка по уважительным причинам. Джон усмехнулся: регулярные рейсы обычно избавляли его от посещения подобных мероприятий, но иногда он появлялся в общем зале, чтобы почитать книгу в заднем ряду или перекинуться парой слов с кем-нибудь из знакомых. В последний раз он вообще умудрился заснуть, уронив голову Линдену на плечо, и тот не будил его, пока не понадобилось голосовать по какому-то вопросу.

Из окон столовой доносился звон приборов, раскатисто шумели голоса. У дворца небольшая толпа провожала оркестрантов; гастролеры стояли на ступеньках, позируя для прощального фотоснимка. Двое техников, жизнерадостно перекликаясь, ремонтировали уличный фонарь. С Ресселом то и дело здоровались идущие навстречу люди: одни только что вернулись из рейсов, другие спешили на станцию, третьи шли по делам или просто гуляли. Исключенный из общего движения, он рассеянно, не глядя отвечал на приветствия. Мертвый кончик сигареты пеплом сыпался под ноги. Отделанное мозаикой трехэтажное здание управления приближалось с каждым шагом.

У входа Джон бросил в урну окурок и снова пригладил волосы. Секретарь канцелярии, сверившись с планом приема на день, пропустила Рессела в пустой кабинет и велела ждать. Система связи позволяла отслеживать производственный процесс непосредственно из городка, но начальник летной службы по утрам предпочитал бывать на станции, лично инструктируя экипажи. Вот и сейчас он задерживался после планерки. Джон сел на диван и принялся разглядывать обстановку. Он был с ней знаком, но не настолько хорошо, чтобы помнить детали: в просторном полутемном кабинете на первом этаже управления Джон бывал раз в год или около того, а поводом для последней беседы с начальником, к вящему стыду Рессела, стала случайная драка; именно за нее он и получил свой единственный выговор — о чем, однако, почти не жалел. Подвыпившие крепкие парни в центральном порту Леды прицепились к ним с Линденом безо всякой причины и просто нарвались на сдачу. Единственным некрасивым моментом во всей этой истории, как считал Джон, было то, что произошла она в рабочее время и практически на глазах у офицера охраны порядка. Если бы не это обстоятельство, никто бы и не заметил, как двое пилотов Четвертой заслуженно выдали местному хулиганью пару затрещин.

Вдоль стен кабинета стояли стеллажи для списанных бортовых журналов, личных дел и прочей документации на физических носителях, еще не переданной в архив. Тихо щелкали большие механические часы. Слева от Рессела висели огромная карта центральных систем и два монитора; на них отображалось положение всех кораблей Четвертой в пространстве и на станционных платформах. Джон подумал о сослуживцах, занятых обычной работой вместо того, чтобы ерзать на неудобном диване в ожидании трудного разговора, и раздраженно отвернулся. Прямо перед ним стоял длинный стол, совершенно пустой, если не считать пульта управления картой, селектора и вычурного набора перьев, подаренного, должно быть, по какому-нибудь официальному поводу и неудобного для письма. Под потолком висела модель станции с городом-спутником, но рассмотреть ее Рессел не успел — раздвижная дверь пропустила в кабинет начальника летной службы.

Вентор Дален, крупный лысоватый человек пятидесяти с небольшим лет, занимал свою должность последние двадцать, и нельзя было сказать, что он плохо с нею справлялся: грузы Четвертой исправно доставлялись по назначению, серьезных аварий давно не случалось, а мелкие происшествия, которые объяснялись износом техники или недостаточно тщательным отбором пилотов, Дален воспринимал как неизбежные будничные неурядицы — если, разумеется, в дело не вступали надзорные органы. При Далене, впрочем, проверки проходили гладко: он следил за тем, чтобы документы содержались в идеальном порядке, инструкторов государственной комиссии, раз в год приезжавших для выполнения контрольных рейсов, отправлял к опытным экипажам, а любую инспекцию умел выпроводить вовремя. Словом, все были довольны, и вопрос о выборе нового начальника летной службы уже несколько раз решался формальным переназначением Далена. В молодости он сам летал на грузовых кораблях, но после войны был досрочно списан по болезни и переведен в управление; текущая должность стала вершиной его карьеры. Неизвестно, имелись ли у застрявшего на посту начальника иные притязания. Вероятнее всего, нет: возраст его не располагал к переменам, а практическая хватка и стремление сглаживать углы, преобладавшие в его натуре, указывали на готовность обойтись достигнутым. Конечно, многие в Четвертой считали, что Дален засиделся на месте и своей осторожностью в делах не принес коллективу не только вреда, но и пользы тоже. И все-таки авторитет его был велик: пилоты уважали начальника за неизменное спокойствие и умение не прибавлять подчиненным забот, остальные ценили его участие в общественной жизни. Рессел же, всегда предпочитавший держаться подальше от руководства, общался с Вентором Даленом только по служебным нуждам, но это не помешало ему получить о личности начальника довольно противоречивое представление: за внешним благодушием Вентора Далена скрывался острый и жесткий ум человека, способного все оборачивать к собственной выгоде и годами не уступать никому однажды занятого места, — и потому Рессел не знал, чего от него ждать.

Тяжелой медленной походкой начальник приблизился к столу и опустился в кресло. На лацкане расстегнутого пиджака — Дален не носил форму — блеснул значок заслуженного работника гражданского промышленного комплекса. Джон поздоровался и привстал было с дивана, вспомнив, что не сдал в директорат, как полагалось, отчет о последнем рейсе и бортовой журнал «Громобоя», но Дален махнул рукой и быстро оглядел посетителя, припоминая.

— А, Рессел, — протянул он. — Признаться, когда мне сообщили, что именно вы влипли в такую сложную историю, я сначала подумал, что это ошибка. Что вам сказали врачи?

Джон молча протянул ему расстегнутый браслет. Дален поднес его к считывающему устройству и бегло просмотрел документ на вмонтированном в столешницу экране.

— Вас еще не ознакомили с заключением? Можете взглянуть, — и Дален перевел изображение на монитор у карты. Знаки алфавита плясали перед глазами, но Рессел прочел нижнюю строчку: непригодность по состоянию здоровья и требование отозвать лицензию — как он и думал.

Дален вынул из кармана платок и шумно высморкался. Часы за его спиной отбили четверть.

— Прочитали?.. Вот так. Из этого заключения и всего остального следует, что вас можно уволить по целым трем причинам: по возрасту, по состоянию здоровья и по статье за грубое нарушение должностной инструкции, в которой, как вы знаете, прямо прописано требование не принимать лекарства из списка запрещенных. Можно по какой-нибудь одной, а можно и по всем сразу.

Рессел кивнул. Глубоко посаженные светлые глаза Далена, с возрастом заметно помутневшие, скользнули по лицу Джона, а затем, не выражая никакой доступной извне мысли, устремились к окну.

— Что скажете, Рессел? Что мне с вами делать?

Джон с удивлением почувствовал себя до безразличия спокойным. Он призадумался на мгновение и ответил:

— Что сочтете нужным.

Дален откинулся в кресле и снова изучил Рессела прищуренным взглядом, а потом отвернулся и почесал подбородок.

— Разумные слова. Да. Похоже, вам просто здорово не повезло. Непонятно только, почему возглавляемая полковником Харшл служба так долго признавала вас годным к летной работе. Стоит поднять этот вопрос.

В городке поговаривали, что Вентор Дален и Сол Харшл были не в ладах, а между летной и медицинской службами постоянно возникали разногласия, касавшиеся в основном отбора кадров и освидетельствования пилотов. Иногда эти разногласия переходили в настоящее противостояние двух бюрократических систем, затухавшее с появлением новой партии приказов, инструкций и предписаний, которые и без того регулярно и в изрядном количестве поступали в Четвертую из промышленного и транспортного министерств. Рессел молчал, в ироническом тоне размышляя о том, смогут ли натянутые отношения между Сол и Даленом положительно сказаться на его судьбе.

Дален казался утомленным. Он подавил зевок и почесал в затылке.

— Вот что, Рессел. Возьмите у секретаря пустой планшет и напишите заявление на увольнение по собственному. Рабочее перо было где-то здесь. У вас свое? Прекрасно… Оставить вас на службе я не могу: ваше нарушение занесено в реестр, и к записи о нем прилагается результат анализа крови — штука неоспоримая. Уйти в другую компанию, к сожалению, тоже не выйдет, но это хотя бы избавит вашу репутацию от спорных… ну, вы меня понимаете.

Джон опять кивнул и подумал, что, пожалуй, легко отделался. Он ожидал от себя внутренней дрожи, но кончик пера в его руке забегал по экрану, рассыпая символы унифицированной скорописи, — ничего особенного, все равно что заполнять бортовой журнал. Начальник летной службы наблюдал за ним, сонно моргая.

— Насколько я помню, вы не собирались в отставку. Что ж, если станете подыскивать другую работу, вопросов к вам возникнуть не должно. После того, как вступит в силу приказ о вашем увольнении, можете покинуть город.

Почувствовав, что разговор окончен, Джон поднялся с места. Темная громада стола между ним и Даленом стояла твердо и нерушимо. Начальник летной службы привычной рукой расписался на заявлении и опустил его в лоток автоматической почты, доставлявшей документы двумя этажами выше, в комнату заседаний директората, а затем вынул из ниши небольшой физический носитель. Его экран засветился от прикосновения, и Рессел, не имевший привычки заглядывать в чужие планшеты, все-таки прочел сверху свою фамилию.

— Постойте, Рессел, — сказал Дален и жестом велел ему сесть снова.

Джон повиновался, украдкой коснувшись растревоженного колена.

— Вчера здесь побывал Крау, ваш пилот, сдал за вас отчеты и журнал и нес такую околесицу, пытаясь вас выгородить, что я решил заново просмотреть ваше личное дело.

Джон невесело усмехнулся, представив эту бестолковую беседу: напарник, должно быть, снова действовал из лучших побуждений. Поступок его, с одной стороны, объяснялся дружеским чувством и заслуживал благодарности, с другой же — ставил их обоих в неловкое положение. Об этом Линден, как водится, не подумал.

— Двадцать два года службы без нареканий. Жаль терять такого пилота.

— Мне самому жаль, что все получилось именно так, и я готов понести наказание за произошедшее, — ответил Рессел, впервые произнеся длинную фразу.

— Понимаю, готовы… Какая типичная у вас биография, — продолжил Дален, пролистывая колонки текста. — Типичная для нашего времени и, я бы даже сказал, образцово-показательная.

Рессел мысленно усмехнулся. Назвать свою биографию образцово-показательной он не мог, и, хотя в его жизни случилось не так много событий, заслуживавших подлинного стыда, между выпиской из госпиталя и началом службы в грузовом флоте мрачным провалом лежали полтора года, подробно описывать которые Джон остерегался, вскользь упоминая затянувшееся лечение и скитания по центрам для демобилизованных солдат, лишенных дома или возможности до него добраться; неразбериха в документах раннего послевоенного периода позволяла говорить об этом, обходясь общими словами. На самом же деле из последнего реабилитационного центра, чуть ли не пятого по счету, Рессел, издерганный теснотой и навязчивой казенной заботой, по собственной воле отправился прямо на улицу, где и остался. В Четвертой об этом не знал никто, даже Линден.

Джон поселился на задворках грузового порта среди таких же бездомных; многие из них донашивали военную форму. Он спал в пустых контейнерах и перебивался случайными заработками вроде погрузки или мелкого ремонта — численность рядовых техников за годы войны сократилась в разы, и несложный ручной труд пользовался большим спросом. Иногда Джон притрагивался к выпивке, не находя в ней, впрочем, особого утешения. Свое существование он воспринимал все более отрешенно, сводя каждый из дней, который предстояло прожить, к последовательности неких простых действий и автоматически их выполняя. Ему не хотелось ничего — ни определенности в жизни, ни даже прочной крыши над головой, тогда как на стене каждого уцелевшего здания в те дни висели доски с новостями о нехватке кадров, а в развернутых повсюду пунктах трудовой мобилизации устраивали на работу всех без разбора, отправляя вчерашних солдат отстраивать разрушенные города, запускать заводские машины, восстанавливать корабли. Потери среди населения были огромны. Дошло до того, что в ходе кампании по привлечению трудовых ресурсов служба охраны порядка начала задерживать бродяг. Обитатели пустых складов и заброшенных ангаров, добровольно устранившие себя из системы общественных отношений, в спешке бросали привычные места и пытались скрыться от облав, хотя каждый, кто добровольно сдавался властям, получал не взыскание, а пищу, какое-никакое жилье и, само собой, работу — но если в первых двух благах нуждались все, то от последнего многие предпочитали отказаться.

Пасмурным дождливым вечером Джон стоял в хвосте длинной очереди на посадку, рассчитывая попасть на перегруженный корабль и покинуть порт, где провел несколько месяцев. Никаких планов Рессел не строил — он лишь надеялся пересидеть суматоху в темном углу, поиски которого и привели его в толпу желающих лететь куда попало. Билеты и расписания были упразднены, и никто в очереди не знал, удастся ли ему подняться на борт и оторвется ли от платформы ржавая посудина, давным-давно отработавшая все положенные сроки. Документы проверяли дважды: у трапа и возле открытого люка. Кроме того, четверо сотрудников службы охраны порядка ходили вдоль очереди, наблюдая за людьми и уводя куда-то тех, кто выглядел или вел себя подозрительно. Когда один из офицеров подошел к Ресселу, тот молча отвернул испачканный машинным маслом рукав куртки, показывая идентификационный браслет.

«Послушай, парень, — спросил офицер, — ты уверен, что здесь записаны твои данные? С кого ты его снял?»

«Было бы странно, если бы я оказался похож на свою фотокарточку трехлетней давности», — огрызнулся в ответ Джон. Одежда на нем промокла и отяжелела, а капли дождя все сыпались на его непокрытую голову.

Офицер велел напарнику проверить данные Рессела в общей базе, и через мгновение Джон услышал удивленный возглас:

«Ого! Если этот малый тот, за кого себя выдает, то у него действующая лицензия пилота!»

«У меня не может быть действующей лицензии, я комиссован по ранению», — возразил Рессел, но его уже никто не слушал.

«Пойдешь со мной. Там проверим и разберемся», — и офицер отвел его в комендатуру порта, где комендант повторно запросил данные Рессела в общевойсковой информационной системе, а затем не без колебаний признал тождество между серьезным курсантом, ясно и твердо смотревшим с фотоснимка, и мокрым простуженным оборванцем, который стоял посреди кабинета, одетый в грязную форму ремонтника с чужого плеча. Джону позволили вымыться, дали контейнер с пайком, кое-какие лекарства, пару рабочих ботинок и поношенную, но чистую одежду. Ночь Рессел провел не в пути, как собирался, а в помещении для арестованных, из предосторожности запертом на замок, и уснул на нарах; те, надо заметить, оказались лучше его предыдущей постели.

На другой день отставной младший офицер боевого флота Джон Льюис Рессел был без промедления объявлен годным к работе на дальних грузовых рейсах и в приказном порядке направлен в ближайший центр переподготовки, где прошел обучение по ускоренной программе, а после итоговых экзаменов очутился в спецдепартаменте почтовых перевозок; нехватка квалифицированных кадров во всем грузовом и гражданском флоте на тот момент достигла катастрофического уровня. Вместе с навыками управления кораблем к Джону вернулось желание жить — он полюбил тяжелые большегрузы, снова принялся за изготовление моделей, завел приятельство кое с кем из коллег и все реже вспоминал про раненое колено.

Долгие годы после Рессел считал, что это не самая красивая история возвращения в профессию, — и, в общем-то, был прав.

Часы отбили новую четверть. Дален отложил личное дело Рессела, снова достал платок и задумчиво его осмотрел.

— Типичная биография и нетипичное ранение, — неожиданно сказал он. — Простите мое любопытство, Рессел, но я всегда думал, что у пилота ближнего бомбардировщика больше шансов погибнуть вовсе, чем отделаться осколком в колене. Как же так вышло? Вас сбили?

— А-62 не так просто сбить, но если это все-таки произойдет, в девяти случаях из десяти пилот будет мертв, — отозвался Рессел. — Я получил свой осколок на земле, когда бомбили нас самих. Снаряд разнес часть ангара, а я незадолго до этого остался без прикрепленного техника и возился снаружи у своей машины. Надоело, знаете ли, бегать в щель по каждому чиху. Парню, который был ближе к месту попадания, оторвало обе ноги и голову, ну а мне повезло.

— Вот как, — пробормотал Дален.

Рессел пожал плечами и замолчал. Для человека, которого миновал призыв, первым начинать разговор о войне с отставным солдатом было не то чтобы недопустимо, но довольно бестактно. Скорее всего, у Далена имелись какие-то сложные переживания, связанные с его непригодностью к военной службе, и таким образом он пытался от них избавиться; Рессел не горел желанием беседовать с начальником на эту тему, хотя и дал исчерпывающий ответ на его вопрос. Но Вентора Далена вдруг понесло дальше.

— А вы, оказывается, бомбили укрепления на Маруге. Легендарная операция. Я много читал о ней и слышал. Порой смотрю на людей вроде вас и думаю, что нашей молодежи было бы полезно услышать рассказы об исторических событиях из первых уст. Но, к сожалению, мы редко об этом вспоминаем.

Джон улыбнулся. Если бы в этот момент он мог видеть себя со стороны, то понял бы, что улыбка вышла недоброй.

— Вы читали — а я там был, — сказал он и подумал, что раньше считал начальника летной службы более умным человеком.

Если Далена и смутила ответная реплика, он этого не показал, однако очередной его вопрос уже не касался чужого боевого прошлого.

— Скажите, Рессел, хорошо ли вы разбираетесь в бортовых вычислителях?

— Смотря что вы имеете в виду.

Дален склонился над экраном, перебирая недавно поступившие письма.

— Один мой знакомый, начальник ремонтной базы, на днях пожаловался мне, что уже несколько месяцев не может найти замену поспешно уехавшему специалисту по бортовым вычислителям. Задачи довольно простые: диагностика бортовых навигационно-вычислительных систем на подготовленных к утилизации судах, извлечение записей из памяти, дальнейшее списание элементов или их ремонт.

Представив объем этих довольно простых, по словам начальника, задач, Рессел снова позволил себе легкую усмешку.

— Разумеется, я разбираюсь в бортовых вычислителях. Но я пилот, а не инженер.

— Практические навыки у вас есть, что-то из теории тоже, наверное, помните. Вы ведь неплохо учились.

— Много лет назад.

— Знаете, почему я вас об этом спросил? Уйти в отставку и просто получать пенсионные выплаты, как я понимаю, вам совсем не хочется. Подумайте, Рессел. Это, конечно, не грузовой флот, и вы не инженер, но дирекция в таком положении, что будет рада любому специалисту. Правда, это далеко. Очень далеко. Ремонтная база Б-216, если вам это о чем-нибудь говорит.

Ресселу это не говорило совершенно ни о чем, но он ответил едва ли сразу:

— Хорошо, я согласен, — и это был один из тех редких случаев, когда он принял решение, почти не раздумывая. Вообще-то Рессел не хотел быть обязанным Вентору Далену, но понимал, что предложение начальника в действительности не так уж и привлекательно, а в будущем и вовсе может привести к сомнительным последствиям. Вакантное или, вернее сказать, невостребованное место инженера на захолустной ремонтной базе вполне соответствовало той готовности пострадать за содеянное, которая овладела Ресселом в начале их с Даленом разговора. В конце концов, раз уж все в его жизни пошло наперекосяк, многое ли он потеряет, отправившись неизвестно куда? К тому же любая работа была для Джона лучше, чем выход в отставку: ведь в последние двадцать лет Рессел не умел и не знал ничего другого, кроме как трудиться на износ, — и только недавно об этом догадался.

— Отлично. Тогда секретарь вышлет на базу ваши документы. Да, там у вас с Крау произошел какой-то инцидент с нелегальным пассажиром. Честно говоря, не хочу в это вникать. Разбирайтесь сами. Полковник Харшл очень вами недовольна, ну а я не вижу смысла объявлять выговоры уволенным сотрудникам. Видите, как вышло? И вы, и второй пилот, и судно. Все сразу. До свидания, Рессел, — начальник протянул ему руку через стол, и Джон пожал ее, холодную и влажную от пота.

Рессел покинул управление в смятенных чувствах: он готовился к тяжелому разговору, а в итоге получил надежду выбраться из дурацкого переплета с небольшими потерями. В этом, однако, Джон искал скорее подвох, чем повод успокоиться, да и общение с начальником летной службы оставило неприятный осадок.

«Тоже мне, любитель военных мемуаров», — подумал он, спускаясь по лестнице.

Полуденное солнце обливало улицу жаром. Рессел добрался до ближайшей скамейки и вынул сигарету. Чья-то рука тут же опустилась на его плечо.

— Привет, Джон. Между прочим, мы с Анной слегка за тебя волнуемся.

Линден уселся на скамейку и отер пот со лба. В белой рубашке и летних брюках он выглядел подтянутым и помолодевшим.

— Здравствуй-здравствуй. Ты что, специально меня здесь караулил? — хмуро спросил Рессел. На самом деле он был рад встрече, просто не хотел пока ни о чем говорить, а с Линденом такое удавалось редко.

— Вроде того. Какие новости, старик? — и Линден испытующе посмотрел на него, загородившись рукой от солнца.

— Думаю, ты и сам уже обо всем догадался.

Напарник сочувственно кивнул.

— Догадался, да уж. Опять эта проклятая жара. Пойдем лучше отсюда куда-нибудь.

Не сговариваясь, они направились к столовой и заняли отдаленный угол.

Линден терпеливо ждал, пока отказавшийся от еды Джон перестанет рассматривать граненый стакан с чаем, изредка из него отхлебывая, — сам он успел расправиться с двойной порцией обеда, — и затем потребовал:

— Давай уже выкладывай свои горести. Человеку всегда нужно, чтобы его кто-нибудь выслушал.

— Ты что, хочешь поднять мне настроение с помощью советов из методички по психогигиене?

— Почему бы и нет? Не дураки же ее написали.

— Я бы не был так в этом уверен, — скептически заметил Рессел и коротко рассказал о результатах медицинского освидетельствования и разговоре с Вентором Даленом.

— Дален — странный тип. С утра вылетает на станцию, а потом весь день чуть ли не спит за столом. Ему давно пора на отдых. Еще лет пять назад он был ничего, а теперь ему все безразлично, — сказал Крау. — Я тоже вчера имел с ним беседу. Вернее, пришел к нему по вызову от Сол, а он с порога заявил, что мне полагается выговор за нелегального пассажира на грузовом судне, но раз я выхожу в отставку, он желает мне всего хорошего и просит избавить его от лишней головной боли. Ну и отправил восвояси.

Осушив очередной стакан с компотом, Линден перегнулся через стол и, понизив голос почти до шепота, сказал:

— Мне кажется, его скоро отстранят. Здесь нужен опытный человек, но не такой, чтобы опять к месту прирос. Было бы хорошо, если бы вместо него назначили кого-нибудь из наших ребят.

— Для этого годится не всякий хороший пилот, — сказал Рессел. Он кое-как допил чай и задумчиво теребил в руках добавочный пакетик заварки. — Отставным пилотом для этого вообще быть необязательно. Представь себя или меня на этом месте и поймешь, о чем я говорю.

— Ладно, старик, мы сейчас говорим о тебе, а не о нем, — перебил его Линден. — Кстати, куда он там хотел тебя порекомендовать?

— Ремонтная база Б-216, — ответил Джон. — Им нужен кто-то, кто готов заниматься бортовой вычислительной техникой, которая идет в расход.

— Где это вообще находится?

— Не знаю. Но я согласился.

Линден достал из кармана справочный планшет и ввел номер базы в поиск, после чего поднял на Рессела изумленный взгляд.

— Джон, да ты с ума сошел! Пойди к нему и откажись, пока не поздно. Это дыра, нет, дырища, дырее просто не бывает!

Рессел взял у напарника планшет, чтобы сориентироваться на карте, и то, что он увидел, не вызвало в нем душевной бури.

— Ну дыра и дыра. Доберусь дня за четыре. Все равно мои дела вряд ли могут сложиться хуже, чем сейчас.

— Ты согласился и даже не посмотрел, где эта идиотская база? На тебя это не похоже. Джон, в такие места раньше свозили ссыльных, а ты хочешь поехать туда добровольно. Догадываюсь, почему они так долго ждут замену выбывшему специалисту.

— Я тоже об этом догадываюсь. Как и о том, что Дален предложил мне эту работу не из добрых побуждений, а просто потому, что его приятелю позарез нужен хоть кто-нибудь, кто согласится туда приехать.

Линден вздохнул. С Джоном было сложно говорить о некоторых вещах, и все-таки он решил попытаться.

— Не понимаю, старик, зачем тебе теперь нужна работа. Штрафовать тебя не стали, а военная пенсия вдобавок к трудовой — неплохая возможность поселиться где-нибудь в тихом местечке и заниматься чем угодно, да хоть огород выращивать.

Рессел не ответил. Глубоко внутри он понимал, что после войны именно работа, поначалу принудительная, стала единственным стержнем, не позволившим рассыпаться на части его рассудку и туловищу — правда, при этом проткнувшим насквозь и то, и другое. Джон точно не знал, в какой момент его окончательно замкнуло, но, скорее всего, это случилось годам к тридцати, когда его мышление, непрестанно подвергавшееся ограничениям извне, наконец приспособилось естественным образом ограничивать себя самостоятельно, и Рессел обнаружил, что единственный смысл его жизни — как можно дольше доставлять грузы в разные точки пространства, а любые попытки пересмотреть эту идею вызывали у него раздражение и тревогу. Объяснять такое человеку, который через день собирался заключить брак и вообще имел все основания надеяться на спокойную счастливую старость, было бесполезно.

— Как нога, болит? — нарушив молчание, со всей возможной деликатностью поинтересовался Линден.

Джон грустно улыбнулся.

— Не так сильно, как позавчера. Ничего, без регулярных нагрузок она должна вести себя тише. Ну, я надеюсь.

— Почему бы тебе не согласиться на эту замену сустава, или как оно называется — то, что тебе предлагали? Ты ведь не завтра улетаешь на эту несчастную базу.

— С тем же успехом я мог бы обратиться в любой военный госпиталь. Не хочу быть беспомощным и валяться на койке, пока можно обойтись без вмешательств. И вообще, хватит про мою ногу. Расскажи лучше, как идет подготовка к вашему торжеству.

Крау скомкал салфетку и бросил ее на поднос.

— Лучше не спрашивай… Сегодня утром я был уверен, что Анна от меня откажется, а ее подруги разругались с оператором кухонной линии из-за праздничного меню. В жизни больше не соглашусь ни на что подобное.

Рессел, хоть и пребывал в мрачном расположении духа, не преминул поддеть товарища:

— Это тебе понадобится только в том случае, если ты вознамеришься во второй раз жениться, а для такого ты староват.

— Ну уж нет, одного раза будет достаточно. Знаешь, Джон, — сказал вдруг Линден. — Мне кажется, ты вот чего не понимаешь: жизнь — такая штука, в которой постоянно что-нибудь меняется, и не всегда это происходит так, как нам хотелось бы. Но мы должны приспосабливаться и двигаться дальше — в этом-то и суть. Думаешь, мне легко далось решение выйти в отставку?

Джон покачал головой.

— В эти дни я не раз думал о том, каково тебе будет, Линден, но потом решил, что за тебя нечего переживать — вы с Анной знаете, что делать.

Линден с теплотой посмотрел на напарника.

— Ты тоже знаешь, старик, я уверен. Просто тебе с твоей упорядоченностью всего и вся труднее принять эту бестолковщину. Главное — не гасить ходовые огни раньше времени.

Помолчав, Линден продолжил:

— Я бы на твоем месте, наверно, напился с горя, а потом начал бы все сначала — пусть даже и на ремонтной базе Б-216, если уж тебе так захотелось.

— Отличный способ, — ответил Джон. — Я когда-то им пользовался, но повторять не хочется.

Покончив с бродяжничеством, Рессел не притрагивался к спиртному и всерьез напился один-единственный раз, на второй или третий год своей работы в Четвертой — после того, как был вынужден вручную тушить возгорание, возникшее незадолго до прибытия на станцию в машинном отсеке старого грузового корабля.

Откровенно говоря, Джон и по сей день считал, что успешное приземление задымленного судна стало заслугой совсем не второго пилота — растерянного юнца, вышедшего в первый стажерский рейс и совершенно не готового к тому, чтобы в одиночестве остаться за пультом при заходе на посадку, — а старшего диспетчера смены Евы-Лизы Градиц. Именно она, бывший капитан пассажирского судна, фактически посадила корабль, спокойно и твердо диктуя запаниковавшему стажеру порядок действий, пока Джон боролся с отказавшей системой пожаротушения и аварийным оборудованием. Вернувшись в кабину, Рессел услышал в динамиках дружный выдох всей диспетчерской бригады и прерывистые хлопки: люди в башне командного пункта радостно ударяли друг друга в ладони. На платформе их ждали два пожарных расчета и целая толпа врачей. Джон спустился по трапу, волоча на себе второго пилота — с ним, целым и невредимым, случился обморок сразу после посадки. Незадачливого стажера довольно быстро привели в чувство и временно отстранили от работы. Пришедшая из диспетчерской Ева-Лиза, энергичная и строгая немолодая дама, которую узнавали по голосу все пилоты Четвертой, неожиданно крепко обняла Рессела и заявила, нимало не смущаясь тем, что вокруг собралась толпа: «Вот теперь, капитан Джон, мы с тобой пойдем и как следует напьемся». И он пошел с ней в пивную, как был — грязный, пропахший гарью, с болтавшимся на шее респиратором и в пожарных рукавицах, — и они действительно как следует напились и проговорили до утра над бутылью с горькой настойкой, пока Джон не заснул, уронив голову на стол. Надо сказать, позже он ни разу не пожалел об этом. Вскоре Рессел был награжден орденом за безупречный выход из аварийной ситуации, а диспетчер Градиц получила персональную благодарность. Но главным, пожалуй, оказалось то, что Ева-Лиза, много лет жившая в одиночестве — причины его становились ясны при виде выцветшей траурной ленты на отвороте ее форменного жакета — после этого происшествия приобрела в лице Джона товарища и собеседника, а тот, в свою очередь, с удовольствием приглашал ее побродить по городу в свободные вечера. Несколько лет назад Евы-Лизы не стало, и Джон изредка приносил к нише со скромной керамической урной цветы.

Линден поставил поднос с грязной посудой в ближайшую моечную машину и понаблюдал за тем, как приборы и тарелки погружаются в облако синеватой пены. В столовую вошли четверо молодых пилотов. Смеясь и обсуждая чей-то день рождения, они принялись шумно выбирать блюда у раздаточной ленты. Напарники переглянулись и вышли на улицу.

— Вот счастливцы, — не удержавшись, сказал Крау. Джон только махнул рукой. Он уже доставал из пачки сигарету, намереваясь закурить прямо возле плаката, предупреждавшего о вреде табачных изделий.

— Эй, да отойди хотя бы от общественного места! — возмутился Линден. — Ты стал курить раз в десять больше меня.

Рессел закашлялся и спрятал зажигалку обратно в карман.

— Ничего, скоро Анна тебе совсем запретит.

— Ну и пусть, я буду только рад. Не нравишься ты мне, старик, — с сомнением покосившись на друга, заявил Крау. — Так дело не пойдет. Знаешь что? Ступай-ка ты обратно в больничку.

— Это еще зачем?

— Пусть там тебе какого-нибудь успокоительного дадут. Методичку по психогигиене я помню плохо, но твой сегодняшний вид в точности описан в разделе про выявление нежелательных симптомов у членов экипажа. Пойдем, провожу тебя и заодно узнаю, как дела у нашего юного приятеля.

— Вот о ком я ничего не желаю знать, так это о нем, — разозлился Джон. — Кстати, подумай, куда его девать — еще пара дней, и Сол потребует убрать его из медцентра. И ни в какую больничку я не пойду.

— Подумаю, не переживай. А не пойдешь, так я тебя за руку отведу.

Крау, который был крупнее и выше напарника, в эту минуту выглядел так, будто и впрямь собирался воспользоваться своим преимуществом в размерах, чтобы насильно отвести Рессела в медцентр.

— Принято, Линден. Пойду добровольно, — усмехнулся Джон, и они зашагали по тротуару.

Дежурный врач посмотрел на друзей без всякого удивления и, выдав Ресселу стакан прозрачной солоноватой жидкости — ее следовало пить мелкими глотками, принялся рассуждать о психологической адаптации отставных пилотов грузового флота. Линден, чьи познания в этой сфере исчерпывались упомянутой методичкой, внимательно слушал, а Джон вдруг почувствовал, что заснет раньше, чем успеет добраться до своей комнаты, и не придумал ничего лучше, кроме как отправиться в уже знакомый ему блок наблюдения, раздеться и лечь на ту же самую койку, с которой поднялся утром.

Когда он пробудился и сел на постели, взгляду его представилась картина, в немыслимости своей ничем не уступавшая сну: у откидного стола, где обычно обедали, читали и пили чай ходячие пациенты, Петер Димитров, Линден и незнакомец в больничной пижаме резались в «пиратскую тоску» на жетоны для кофейного автомата. Игроки обращались друг к другу шепотом и старались не греметь костяшками, но в остальном о приличиях не шло и речи. Судя по расстроенному виду Петера, он основательно продулся.

— Полковник Харшл вас убьет, — зловеще сказал дежуривший сегодня медик: он отработал смену и теперь стоял в дверях зала, настолько пораженный происходящим, что выронил доску для записей.

— Полковник Харшл уехала до завтрашнего вечера, — хором ответили ему.

— Тогда я с вами, — объявил тот. — Но на один круг, не больше, слышите? Один кружок сыграем и разойдемся.

Джон, продремавший не дольше получаса, от скуки наблюдал за этим безобразием. Одним кругом дело не ограничилось, и компания разошлась только после того, как Петер Димитров лишился всего запаса жетонов, травмированный техник из палаты на втором этаже захотел подышать свежим воздухом, а Линден вспомнил, что катер вот-вот привезет со станции задержавшуюся на работе Анну. Познакомиться с беспризорником Линдену не удалось: тот спал, по-прежнему скрываясь от чужих глаз в плотном коконе одеяла. Петер получил разрешение выпустить мальчишку из карантина, но не стал его тревожить.

— Отдохни тут, старик, и подумай о том, что не все перемены в жизни бывают к худшему, — сказал Крау, прощаясь с напарником.

— Главное я уже понял: перемены в моей жизни пока заключаются в том, что я хожу без штанов и не ночую дома, — ответил ему Джон и снова заснул, уронив на подушку отяжелевшую голову.

Во второй раз его разбудил неяркий свет: с наступлением вечера наверху автоматически загорались прямоугольные матовые панели. Джон повернулся на бок и едва не вздрогнул от неожиданности. Мальчишка из песочнодальских трущоб неподвижно сидел на соседней койке и выглядел так, словно находился один посреди пустыни, вдали от человеческого жилья. Рессел, который видел его коричнево-серым от грязи, подумал, что отмытый беспризорник напоминает изображение со старинной фрески, расчищенной реставратором, и мысленно присвистнул: должно быть, на мальчишку извели не меньше цистерны дезраствора.

Он оказался рыжеволосым: длинные пряди цвета медной проволоки, свалявшиеся и спутанные, рассыпались по больничной рубашке, слишком просторной, чтобы прикрыть худые плечи со следами кровоподтеков и ссадин. Левую руку, освобожденную от фиксатора, но все еще перебинтованную, мальчик неловко придерживал правой, в чем-то испачканной. Лицо — некрасивое, тонкое, бледное, с приоткрытым широким ртом и веснушками, походившими на мелкие брызги осенней грязи, — сохраняло выражение напряженного внимания. Взгляд больших серых глаз, обведенных темными кругами, был направлен куда-то в пространство между полом и потолком, и в этом пространстве среди прочих предметов располагалась прикроватная тумбочка. На тумбочке стоял нетронутый стакан с водой; поворачиваясь, Рессел слегка задел его локтем. На дне стакана, подрагивая, плескалась перевернутая потолочная лампа, и Джон вдруг понял: ребенок зачарованно смотрел на блики, да так, будто среди всего многообразия вещей этот стакан был единственным, что существовало на самом деле.

У Рессела промелькнула некая догадка, и он, не зная пока, что именно и зачем делает, осторожно протянул руку и тронул стакан; свет заплясал на воде, то ярко вспыхивая, то угасая. Джон стал потихоньку, медленно и плавно двигать стакан от себя, словно пересекая невидимую границу. Взгляд мальчика сначала заново скользнул по стеклу, затем нерешительно переместился на пальцы Рессела, продвинулся от кисти к плечу и наконец, пристальный и тревожный, добрался до его лица.

— Ну здравствуй, — сказал Джон.

Мальчик не ответил. Он смотрел не то на Рессела, не то куда-то сквозь него с той же сосредоточенностью, с какой минуту назад созерцал блики на поверхности воды. Рессел не был уверен, что ребенок понимает обращенную к нему речь, но на всякий случай сообщил:

— Бояться меня не надо. Я не собираюсь тебя обижать.

Как и большинство пилотов, Джон, помимо универсума, знал с десяток наречий — одними владел свободно, на других кое-как читал и переговаривался с диспетчерами. Он мог бы проверить, не отзовется ли беспризорник на знакомую речь, но решил, что пока не время: во всем облике мальчика читалось явное намерение держаться незаметно и не вступать в контакты. Поэтому Рессел ограничился тем, что известил соседа о своих мирных помыслах, однако и на этот раз не получил ответа.

Остаток вечера они провели, украдкой наблюдая друг за другом: Джон ворочался, тщетно пытаясь уснуть, а мальчик, по-видимому, искал в нем или в окружающей среде некую угрозу и потому старался не выпускать из поля зрения чужого человека и двери в коридор. Его лицо с отпечатком пожизненного недоедания, беспокойный взгляд и напряженная поза пробудили в Ресселе, пусть тот и был углублен в собственные горести, некоторое сочувствие. После злополучной прогулки по трущобным кварталам Песочных Далей Джон воспринимал мальчишку исключительно как живую проблему, а теперь с грустью думал, что бродяге здорово досталось: вначале его едва не прибили булыжником, потом забрали неизвестно куда, где он терпел осмотры, процедуры, неудобную повязку и вряд ли понимал, зачем все это нужно; а даже если и понимал — отчего-то не хотел или не мог обменяться хоть словом ни с кем, даже с милыми девушками из числа младшего персонала. В общем, как бы Рессел ни относился к беспризорнику, стоило признать: на его рыжую голову свалилось немало испытаний, и, похоже, они не прошли даром.

Ребенок пребывал в странном оцепенении: он продолжал неподвижно сидеть на постели, сомкнув грязные пальцы здоровой руки на запястье перевязанной и поджав под себя босые ноги. Растрепанные волосы лезли в рот, в беспорядке падали на лицо и плечи. Плотные кольца бинтов пересекала надпись: Джон прочел незамысловатое имя, занесенное в базу медцентра, и десять цифр — дату прибытия «Громобоя» на станцию. В последний год войны, когда в армии перестали выдавать новые идентификационные браслеты взамен утерянных, а считыватели информации постоянно выходили из строя, так помечали раненых и убитых. Если установить личность погибшего не представлялось возможным, на тело просто наносили номер несмываемой краской. Позже Рессел два или три раза встречал живых людей с такими номерами — в Четвертой до недавних пор служил пилот, который наотрез отказывался убрать с голени расплывшуюся черную отметку и гордился ею не меньше, чем Итху Немиру — своими татуировками, сгоряча сделанными по молодости.

Рессел снова вспомнил брата и обернутый пленкой фотоснимок. Он отрешенно подумал о том, что потерял всю семью и никогда не бывал на похоронах близких: о смерти матери шестилетнему Джону сообщила школьная инспектриса, на несколько дней забравшая его к себе; прощание с отцом пришлось на экзамены в училище, и Джона не отпустили домой; заботу об останках Александра взяло на себя государство. С годами Рессел все яснее понимал, что его семья походила на горстку случайных людей, вынужденных временно проживать под одной крышей, и потому родственные чувства не занимали в его душе положенного места — но и огорчать этим нравственным недостатком Джону было некого.

Он дотянулся до ближайшего окна и поднял штору. За стеклом чернела короткая теплая ночь. Спать не хотелось. Мысли перескакивали с одного на другое. Разрыв трудовых отношений с Четвертой все-таки произошел, но стал не таким болезненным, как ожидалось, а кое-какие противоречия внезапно разрешились в пользу Рессела: ему, по крайней мере, дали спокойно уволиться, не привлекая всеобщего внимания к его поступку, который по правилам должен был разбираться на внеочередном собрании пилотов, а может, и на товарищеском суде. Покончив с увольнением, Джон мог трезво обдумать историю с последним рейсом «Громобоя» и все дальнейшие события. Как ни странно, тревога и отчаяние, четыре дня сопровождавшие Рессела повсюду, теперь сменились шатким спокойствием. Он знал, что глухая беспросветная тоска настигнет его потом, а сейчас у него было много забот и совсем не так много сил на то, чтобы с ними разобраться.

Мальчишка угловатым изваянием торчал на фоне стены, и Джон, опять наткнувшись на него взглядом, подумал, что все это время считал чуть ли не главной причиной своих бед жалкого перепуганного ребенка. Ему стало стыдно: трудно было вообразить нечто более неразумное, чем попытка свалить все на несчастного мальчишку. Умело скрывая от медслужбы свое больное колено, Джон расслабился и забыл о главном: ему, как и всем его товарищам в подобных обстоятельствах, не удалось бы продолжать свое притворство до бесконечности. Рано или поздно его неизбежно выдала бы какая-нибудь случайность. Когда случайности и впрямь посыпались Ресселу на голову, словно распоряжения руководства под конец года, он оказался к ним не готов. Но, по правде говоря, рыжий мальчишка, и сам попавший в изрядную передрягу, был здесь ни при чем. Засыпая, Джон твердо решил, что они с Линденом постараются выправить мальчику документы и устроить его в местную школу, а если не выйдет, поищут подходящее заведение в ближайшем городе.

— Рессел, вы спите? — спросил кто-то громким шепотом.

— Даже не думал, — ответил Джон, открыл глаза и обнаружил, что снова позволил себе валяться в кровати дольше положенного. Больным он себя не признавал, а потому быстро, хотя и через силу, встал и начал застилать койку. Сверло в колене притихло, но Рессел опасался, что к вечеру оно заработает в полную силу.

— Зачем стараетесь? Все равно пойдет в стирку, — зевая, сказал Петер Димитров, наблюдавший за тем, как Рессел тщательно разглаживает простыни. — Армейская привычка?

Джон кивнул и подумал, что парень плохо спит и зачем-то постоянно торчит на работе. В городке не было проблем с жильем — обычно директорат имел в запасе свободные комнаты, которые распределялись между новыми сотрудниками; иногда прибывших селили в небольшую гостиницу, отведенную для командированных. Круглосуточное пребывание Петера в стенах медцентра удивляло, и Джон поинтересовался:

— У вас что, бессменное дежурство?

— Нет, — вздохнул практикант. — Полковник Харшл забыла выдать мне направление на жилье, а я все никак не решусь напомнить. Прилетел неделю назад и живу здесь, в общей гостиной для персонала. Не думаю, что это запрещено какими-нибудь правилами, но в случае чего меня запросто могут выгнать. И спать в таком шуме невозможно. Дурацкая ситуация.

— Сходите в управление, объяснитесь и попросите, чтобы вас поселили в общежитие, — посоветовал Рессел, застегивая ботинки.

— Видимо, придется. А пока у меня не больше прав, чем у вашего пассажира. Кстати, полюбуйтесь, чем он занят.

Джон обернулся. Соседняя койка пустовала, но мальчик никуда не девался: он сидел на полу в дальнем конце блока, держа на коленях какой-то плоский прямоугольный предмет. Приглядевшись, Рессел понял, что ребенок подобрал забытую кем-то из врачей доску для записей и равномерно водил по ней грифелем, зажав его пальцами здоровой руки так, будто это был не хрупкий стержень, а обыкновенная палка. Должно быть, мальчишке нравился скрежет. Поглощенный этой возней, он полностью ушел в себя и перестал настороженно озираться.

— Так и сидит с самого рассвета, — негромко сказал Петер. — Меня он не очень боится, но доску не отдал.

— Зачем она вам? Если на ней и было записано что-то важное, оно вряд ли уцелело, — ответил Рессел. Он вспомнил, что в последние дни часто отказывался от пищи, и нехотя принялся за стоявший на тумбочке завтрак.

— Доска мне не нужна. Я хочу посмотреть, что он с ней делает. С рукой у него, судя по всему, полный порядок. А попробуйте-ка вы взять у него дощечку или глянуть на нее вблизи, — предложил юноша.

— Если он вас не подпускает к себе, то меня тем более не станет. И вообще, делать мне нечего, — пробормотал Джон, торопливо запихивая в себя вязкую кашу.

— Между прочим, есть с такой скоростью вредно для здоровья, — мрачно сказал практикант. — Удивляюсь, как вас еще не прихватила язва.

Рессел отставил в сторону пустой контейнер и надел куртку.

— Пойду отсюда. Не хочу, как вы, стать здешним жильцом. Хорошего вам дня, Петер.

— И вам, Джон. Будет сильно болеть нога — приходите, подберем нормальное лекарство. Не надо глотать всякую дрянь.

— Я подумаю, — пообещал Рессел.

С тех пор, как у него начались сильные боли, он успел перепробовать множество анальгетиков; они отличались от препарата № 1920 не столь выраженными побочными действиями, но при этом не приносили пользы. Поэтому Джон тут же забыл про Петера и его предложение и направился в коридор мимо сидевшего у стены мальчишки.

При звуке шагов тот поднял голову. Полупрозрачные радужки глаз тревожно взметнулись за спутанными волосами. От грифеля с треском отскочил кусок, и мальчик растерянно уставился на блестящий обломок. Рессел взглянул на доску, ожидая увидеть каракули, и оторопел: сквозь россыпь тонких наклонных линий, разбросанных по плоскости неверной рукой, отчетливо проступала диагональная перспектива городской улицы. Незамкнутые контуры накладывались один на другой, покосившиеся дома без окон по обе стороны дороги были изображены схематично, но Рессел узнал припортовой квартал Песочных Далей, и даже странная закорючка в левом нижнем углу явно напоминала неисправную водяную колонку.

Мальчик со стуком выронил рисунок, прижался к стене и закрыл лицо руками.

— Вот это да, — потрясенно сказал Петер, подобравший доску. Вдвоем с Ресселом они склонились над ней, почти соприкасаясь головами.

— Я так не сумею, а вы? — после непродолжительного молчания спросил медик.

— Разумеется, нет. Я только чертить умею. Мне кажется, здесь изображено примерно то место, где мы с Линденом его и нашли.

— Смотрите-ка, у нашего бродяги есть склонность к художествам. Рессел, разве вас это не удивляет?

— В таком возрасте многие прекрасно рисуют. Ничего необычного, — ответил Джон и вспомнил недавнюю выставку детских рисунков на площади у дворца.

Как и другие горожане, он постоянно ходил мимо, невольно разглядывая экспонаты, и солгал бы, если бы взялся утверждать, что среди всех работ имелась хоть одна, способная сравниться с этим неуверенным наброском. В отличие от отца и брата, Джон не слишком разбирался в изобразительном искусстве и прогуливал уроки прикладной эстетики, но и он понял, что мальчишка откуда-то знает о том, как при помощи беглых штрихов и линий воспроизводить узнаваемые образы. Почему это удавалось ребенку, чье поведение казалось бессмысленным, Рессел объяснить не мог. Оставив Петера страдать над этой загадкой, он отправился улаживать формальности, связанные с уходом из Четвертой.

Придя в канцелярию, Джон подписал копию приказа об увольнении. Вентора Далена не было на месте, но секретарь сообщила, что ответ с ремонтной базы Б-216 пришел почти сразу: Рессела ждали. Джон принял это известие без волнения. На улице его окликнул Гаррис — пожилой пилот, переведенный в резерв. Он избежал ранений и травм на военной службе, ни на что не жаловался и выглядел неплохо для своих пятидесяти шести, но в следующем году ему предстояло получить недопуск от медкомиссии: возраст Гарриса подошел к тому пределу, за которым опыт и знания уступали рискам, вызванным регулярными нагрузками на изношенный организм.

— Я думал, ты в рейсе, — удивился Гаррис, пожимая протянутую руку.

— Да вот застрял пока здесь, — неопределенно ответил Джон.

Гаррис был ему симпатичен — в прошлом году тот раз или два подменял приболевшего Линдена за пультом «Громобоя», и с тех пор между пилотами установились ненавязчивые приятельские отношения. Однако посвящать старшего коллегу в свои злоключения Рессел не хотел. Он вынул сигарету и направился к библиотеке, заодно провожая Гарриса до дома.

— Совсем забыл, ты же теперь без корабля. «Громобой» я видел вчера на станции, его уже пометили как списанный. С кем будешь летать, тоже пока не знаешь?

Джон качнул головой, и Гаррис продолжил:

— Линден и Анна прислали мне приглашение на свое празднество, и я второй час гадаю, что им подарить. Может, что-нибудь посоветуешь?

Рессел едва ли не впервые за день улыбнулся и вспомнил, с каким воодушевлением напарник метался по рынку, перебирая открытки, бусы и цветные камешки.

— Я всегда считал, что молодоженам следует дарить хозяйственные принадлежности, но, кажется, наших больше радуют всякие бесполезные красивые мелочи. Наверно, им было бы приятно получить какую-нибудь вещь в память о нашем городке.

Гаррису эта мысль пришлась по вкусу. Обсуждая варианты свадебного подарка, собеседники пересекли площадь. Время шло к полудню. Прибывшие со станции пилоты один за другим скрывались в дверях медцентра. Рессел вздохнул и отвернулся.

— Я слышал, у вас там произошла какая-то странная история с рейсом на Песочные Дали, — сказал Гаррис напоследок.

Джон в очередной раз подумал о том, что новости распространяются по городку с необычайной быстротой, а значит, его уход из Четвертой тоже скоро будет у всех на слуху. Ему стало тоскливо. Начинало болеть колено.

— Ничего особенного. Так, мелкие недоразумения. До встречи на празднике! — он помахал Гаррису и выбросил окурок в керамическую пепельницу возле клумбы.

Библиотека занимала первый этаж городского архива. В просторном светлом зале хранился приличный запас книг на физических носителях. Джон иногда брал здесь труды по истории войн и освоения пространства, научные журналы, которые читал от скуки, а также справочную и техническую литературу, нужную для подготовки к аттестациям. Художественные книги он не любил: классические произведения пробуждали в нем воспоминания о школе, приключенческие серии, популярные среди курсантов и молодых пилотов, казались глупыми и однообразными, а с прочими жанрами он был знаком слишком поверхностно, чтобы чем-то увлечься.

Объявление в зале сообщало, что в прошлом месяце городок получил большой набор новых периодических изданий, но Рессела интересовало другое. Пройдя сквозь ряды стеллажей в два человеческих роста, он добрался до письменных столов, расставленных вокруг тихо гудевшего блока вычислительной машины, вынул перо с планшетом и подключился к городской информационной системе.

Ремонтная база Б-216 и впрямь оказалась непривлекательным местом, главным образом из-за расположения: от станции до нижней трети Южного квадрата при правильно выбранном маршруте и некотором везении можно было добраться примерно за трое суток, но на практике путешествие грозило обернуться чередой незапланированных пересадок, ночевками в портах и долгими поисками попутных кораблей. Решив заняться разработкой маршрута позже, Джон принялся изучать карточку Б-216 в реестре служебных административных единиц.

Ремонтная база относилась к средним предприятиям гражданского промышленного комплекса и действовала пятьдесят с лишним лет. Она занимала шестую планету системы Находка. Ближайшими населенными пунктами были планеты Генерал Даль и Малый Полдень, четвертая и пятая по степени удаленности от светила. Другие три не подлежали освоению. Население ремонтной базы насчитывало около трехсот человек; примерно половину из них составляли приезжие рабочие — они сменялись дважды в год. На базе проходили длительный капитальный ремонт звездолеты Шестнадцатой грузовой компании, а также утилизировались отслужившие свой срок старые корабли, собранные отовсюду. Материалы и исправные блоки оборудования использовались базой для собственных нужд и доставлялись на машиностроительные предприятия двух соседних поселений. На нескольких мутных фотоснимках, сделанных с большого расстояния, можно было различить жилой квартал посреди равнины и расположенные чуть поодаль ветхие производственные сооружения. Ряд серых ангаров, площадку с осветительной вышкой и ржавый подъемник окружало скопление корабельных скелетов, черных от времени.

Джон устало потер виски и закрыл реестр. В зале послышались шаги: кто-то бродил среди стеллажей, выбирая книги. Скудных сведений, приведенных в карточке, было достаточно для того, чтобы получить исчерпывающее представление о ремонтной базе Б-216 и о том, какую жизнь вели ее постоянные обитатели. Скорее всего, дряхлая энергетическая установка вынуждала жителей существовать в режиме жесткой экономии, рабочий процесс тормозили задержки в поставках запчастей и регулярные поломки оборудования, руководство требовало нормальных показателей, а сверху приходили новые директивы с призывами улучшить результаты. Все это не радовало, но Джон твердо решил улететь на базу и не без удовлетворения вспомнил о том, что отступать некуда: в дирекции получили его документы и дали предварительное согласие принять его на работу.

И все же Рессел не мог отделаться от неясной тревоги. Упадок и безнадежность, которыми веяло от видов ремонтной базы, особенно действовали на нервы тому, кто любовался ими, находясь в уютном, приветливом, целиком выкрашенном в теплые оттенки городке Четвертой.

«Ладно, мне все равно, где жить, была бы работа», — подумал Джон и, запретив себе рассуждать об отложенных последствиях своего решения и тем более о том, что ждало его на базе через год или два, полностью сосредоточился на текущих делах.

Придя домой, Рессел долго сидел над картой, продумывая несколько вариантов маршрута от станции до системы Находка. Он изучил утвержденный план рейсов Четвертой на неделю и отметил те корабли, что следовали в крупный порт Солидарность, где можно было пересесть на пассажирское судно и отправиться ко второму пересадочному пункту. Количество шлюзовых переходов зависело от курса корабля; основная шлюзовая станция Южного квадрата десять лет назад закрылась после серьезного сбоя, повлекшего за собой катастрофу, и поэтому перелеты в пределах квадрата совершались за счет тяги двигателей. Именно этот отрезок пути обещал стать самым долгим: ожидание нужного рейса могло растянуться на сутки. Попасть на любую из планет Находки обычным способом, то есть просто купить билет на регулярный пассажирский рейс, было едва ли не сложнее, чем найти попутный грузовой корабль. Наконец, желающих улететь оттуда на ремонтную базу подбирал служебный катер; он курсировал без четкого расписания, но это обстоятельство Рессела не беспокоило. Еще раз внимательно просмотрев свои записи, он остался доволен и с грустной усмешкой подумал, что составил маршрут с такой тщательностью, будто собирался сам повести корабль, — не хватало только начать вручную, вооружившись линейкой, просчитывать параметры переходов.

Он переоделся в домашнее, согрел чай, сгрыз пару лежалых сухарей и уселся за стол. Оставалось одно важное дело. Вынув давно подготовленный чертеж, Рессел разложил на столешнице тонкие металлические пластины и миниатюрные инструменты, которые годами прилежно собирал и очень берег, наклонил поудобнее шарнирную лампу и принялся вырезать хрупкие детали, потом взялся за паяльник. Вскоре собранный из железных полос каркас был наполовину покрыт обшивкой и приобрел знакомые очертания. На привычную работу Ресселу потребовалось немало времени: когда он вспоминал обо всем, что произошло, у него начинали дрожать руки; он останавливался и ждал, пока снова сможет сосредоточиться. Через несколько часов на столе появилась модель «Громобоя» размером с карманный фонарик. Она выглядела чуть грубовато, но в целом отличалась от своего прототипа лишь тем, что была сделана из блестящего серебристого материала. Чтобы добиться полного сходства, Джон аккуратно обработал изделие декоративным покрытием с эффектом старения. Расчихавшись от резкого запаха, он открыл окно и спустился на улицу. Внизу никого не было, и Джон, радуясь возможности покурить в одиночестве, задумчиво наблюдал за мерцающим огоньком на кончике сигареты.

Одежда и руки пахли металлом, клеем, крепким табаком, краской и полировальным составом. Эта странная смесь ароматов напомнила Ресселу выходные в первый год учебы — редкие дни, когда остальные курсанты, получив увольнительные, шумной толпой вылетали в ближайший город, где гуляли по улицам, знакомились с девушками, заходили в кино и попадали в разные сумасшедшие истории вроде тех, что любил рассказывать Линден, а Джон, достав из-под койки в спальне заветный ящик с инструментами, уходил в мастерскую и подолгу возился с какой-нибудь поделкой. Инженер Бергвин, училищный преподаватель, чей кабинет соседствовал с мастерской, каждый раз удивлялся при виде Джона, склонившегося над столом в неурочное время, и сначала наблюдал за его работой, а потом, загоревшись идеей, садился рядом и указывал на ошибки, сопровождая свои замечания ироническим покашливанием. Если погода за окном была хорошей, через час или два Бергвин отнимал у Рессела инструменты и выгонял его во двор, заявляя, что молодому человеку вредно столько находиться в душном помещении. К середине года Джон обзавелся друзьями и начал проводить выходные с большим разнообразием, но по-прежнему ладил с чудаковатым инженером и многому от него научился. Возясь с моделями в каникулы после первого курса, Рессел вовсе не думал, что сохранит свое подростковое увлечение на всю жизнь, а десятилетия спустя еще и станет утешаться им в горе.

Услышав голоса, Джон отвлекся от размышлений. К дому подходил Линден, тащивший пластиковые коробки. Двое его спутников сгрузили на тротуар целую груду разнокалиберной пустой тары и, весело попрощавшись, ушли.

— О, Джон! — воскликнул Линден. — Пойдем к нам. Поможешь укладывать вещи или просто посидишь за компанию. Я как раз собирался зайти за тобой попозже.

— Ладно, — согласился Рессел, взяв часть коробок. — Только не забывай, что мне теперь и самому нужно собираться в путь.

Напарник ухмыльнулся.

— Сдается мне, у тебя в комнате и близко нет такого бардака, все твои вещи поместятся в рюкзак, ну а на сборы тебе хватит и четверти часа.

Вдвоем они поднялись на второй этаж, и Рессел, который часто гостил у Линдена, не смог удержаться от удивленного возгласа: бардак и впрямь был ужасающим. Линден никогда не любил порядка, но скорый отъезд превратил его жилище в склад подержанных вещей после нашествия мародеров. Повсюду громоздились пустые коробки, одежда вываливалась из распахнутого шкафа, на полу валялись инструменты, обувь, пакеты с едой быстрого приготовления и консервные банки. Стоявшая посреди комнаты кровать была завалена какими-то свертками; поверх одеяла лежали походный кипятильник, аптечка, лампа и разобранный телескоп.

— Прости, Линден, но где вы собираетесь спать и почему Анна до сих пор тебя не убила? — спросил Джон и облокотился о стену. После подъема по лестнице в колене заворочалась боль, а все стулья и кресла были заняты вещами.

— Она этого еще не видела. С утра здесь было получше, — признался Линден.

Он смахнул вещи с ближайшего стула, нацедил из кофеварки остатки кофе и протянул Ресселу стакан.

— Сядь и сиди, а я буду собираться. Мне нужно покончить с этим кошмаром до прихода Анны, иначе ты окажешься прав: она меня уничтожит.

Эту фразу следовало понимать буквально: Анна, спокойная и мягкая по первому впечатлению, много лет руководила бригадой из пятнадцати техников и знала больше ругательств, чем все они вместе взятые, так что иногда Линдену здорово попадало. Джон отхлебнул холодный кофе и подумал, что напарник поставил перед собой невыполнимую задачу. Линден, громадный и неуклюжий, кругами ходил по комнате, перекладывая вещи с места на место. В конце концов он уронил коробку с телескопом, и Рессел не выдержал.

— Послушай, ты бы решил для начала, что из этого всего вообще стоит взять с собой, а что — пожертвовать музею или вынести на помойку.

Об этом Линден давно подумал и сам, но идея расстаться с долей пожитков была противна его натуре. Воспользовавшись замешательством товарища, Джон взял дело в свои руки — вернее, начал раздавать указания: для непосредственного участия в укладке багажа у него слишком разболелось колено. В итоге вещи, которые решено было увезти в новый дом, поместились в три пластиковых короба. Все прочие предметы — лишнюю посуду, старые книги, надоевшие сувениры с далеких планет и другой хлам — Линден после долгих уговоров согласился отправить в общежитскую кладовку, откуда их могли забрать желающие. Друзья перебрались в освободившиеся кресла и по очереди пили заново сваренный кофе из одного стакана — остальные по недоразумению оказались упакованы. Комната наконец перестала походить на разграбленную лавку старьевщика, и это было очень кстати: со станции вернулась Анна.

Линден поднялся ей навстречу и порывисто заключил в объятия. Анна с улыбкой обняла его в ответ, ласково взъерошив ладонью его короткие седеющие волосы, потом повернулась к Ресселу и вместо того, чтобы задать дежурный вопрос о делах, просто сказала:

— Здравствуй, Джон. Какой ты уставший.

Повесив на крючок пропахшую топливом куртку и сняв тяжелые ботинки, она скрылась в санитарном блоке. Линден завозился с кофеваркой, бормоча под нос какие-то проклятия: в механизме застрял ковшик для молотых зерен. Путем сложных манипуляций его удалось вытащить, но тут из-под кофеварки полилась вода. Не найдя тряпки, Линден проворчал:

— Зря я тебя послушал. Кажется, для того, чтобы нормально провести остаток дня, придется выгрузить все обратно.

— Вы что, сложили всю посуду? Ну вы даете, — Анна снова появилась в комнате и заглянула в одну из коробок.

Джон чаще всего видел Анну одетой в рабочую спецовку — комплект из объемистого бушлата и широких брюк с множеством карманов, поэтому небольшие, но явные изменения в ее фигуре, ставшие заметными благодаря домашнему платью, привели Рессела в изумление. Анна перехватила его невольный быстрый взгляд и прижала палец к губам: поздравлять женщину с событием, которое рано или поздно переставало быть тайной для окружающих, у многих народов до сих пор считалось плохой приметой. Джон, впрочем, не собирался ничего говорить и лишь молча порадовался за друзей.

Втроем они пили кофе с печеньем и негромко беседовали о разных вещах. Линден нервно шутил по поводу завтрашнего дня, Анна говорила о делах на станции, о грядущем переезде и о том, как трудно ей будет оставить родную бригаду, но мимолетные взгляды, которыми украдкой обменивались эти двое, были полны тепла и надежд на будущее.

Комната, наполовину опустевшая после недавнего разгрома, снова казалась уютной. Рессел почти все время молчал, но не из опасения помешать друзьям, связанным трогательной близостью. Он перестал ощущать себя лишним в их обществе и, понимая, что его позвали проститься, боялся нарушить непривычное хрупкое умиротворение; оно вдруг окутало его целиком, как осенние сумерки за окном или старое одеяло. Это было странное чувство: впервые пришедшее в раннем детстве, несколько раз оно посещало Рессела в годы войны, перед сложными вылетами, в тесной жилой времянке или на краю заставленного бомбардировщиками поля, но острее всего Джон испытал его много лет назад, накануне своего побега в училище, когда всю ночь просидел один в темном отцовском кабинете.

Разговор прервался, и с минуту в комнате стояла тишина. Джон грел руки о кружку и с грустью думал, что прибился к чужому огоньку, да и тот скоро погаснет, чтобы загореться в другом доме очень далеко отсюда.

Линден — он двигался уверенно и ловко только в кабине «Громобоя» — задел лежавшую на столе ложку, и она со звоном упала на пол. Анна озабоченно взглянула на часы.

— До конца дня мне нужно будет зайти в директорат и еще раз побывать на станции, — сказала она и стала переплетать косу.

— Джон, тебе разве не расхотелось лететь на эту захолустную базу? — спросил Линден, когда Анна ушла.

— Нет. Я планирую быть там к началу следующей недели. Сегодня я потратил все утро на то, чтобы узнать, где это место и как туда добираться. Представь себе, Линден, оно еще хуже, чем ты думал.

— Старик, я знаю тебя не первый год и все равно частенько не понимаю твоих поступков. У тебя и так все непросто. Зачем находить лишние трудности? Вместо них можно подыскать работу получше. Сейчас везде нужны опытные люди. Хоть война и закончилась давным-давно, рук по-прежнему не хватает.

— На поиски работы уйдет время, — сказал Джон. — Я тоже себя знаю, Линден. И если у меня не будет другой работы прямо сейчас, я не справлюсь, понимаешь?

— Не понимаю, но верю. Ты сам не свой с тех пор, как все это произошло. Знаешь, Джон, иногда мне кажется, что тебя когда-то завели ключом на всю оставшуюся жизнь, и всякий раз, когда случается что-нибудь непредвиденное, шестеренки в твоей голове начинают вертеться не так, как нужно.

При всей своей простоте Линден порой высказывал удивительно точные мысли, и Джон был готов согласиться с этой механической метафорой, таившей в себе, если задуматься, мало приятного.

— Примерно так и есть, — со вздохом сказал он.

— Послушай, ты когда-нибудь бывал счастлив? — спросил вдруг Линден. Однажды он уже задавал Ресселу этот вопрос — тогда они, поспорив из-за какой-то ерунды во время рейса, незаметно перешли к обсуждению великих проблем человечества, и Джон ответил: «А это обязательно — быть счастливым? Я и так неплохо делаю свою работу».

— Мы с тобой уже об этом говорили, — сказал он, вспомнив эту беседу.

— Да, я помню. Тогда я решил, что ты рисуешься — многие здесь это любят, особенно из тех, кто отвоевался, — а ведь ты всерьез так считаешь. Джон, чувство долга воспитывали в каждом из нас, но ты, мне кажется, все как-то неправильно понял. Человеку, который все в жизни делает только потому, что так надо, никогда не бывает хорошо. Ты никому ничего не должен, и приезжать на эту проклятую базу ты не подписывался. Тоже мне, благодетельство Вентора Далена. Искать работника на таких условиях можно до бесконечности. Да этот их инженер наверняка бежал без оглядки. Плюнь и в кои-то веки займись чем хочется. Никакой катастрофы не будет, это я тебе гарантирую.

Разгоряченный длинной тирадой, Линден вытер платком лоб. Рессел не ответил. Ему не хотелось возвращаться к старым спорам, а вопрос о том, кто из них двоих действительно прав, давно перестал его занимать. Слишком по-разному они с Линденом смотрели на жизнь, и Джон, привыкший мириться с тем, что напарнику было невозможно объяснить некоторые вещи, обычно без лишних разговоров поступал так, как считал нужным, ну а Линден, в свою очередь, моментально вспыхивал, но редко продолжал настаивать на своем после первого порыва. Должно быть, именно это различие в характерах скрепляло их дружбу и рабочие отношения. Правда, в истории с найденным у порта беспризорником Джон и Линден будто поменялись местами. При мысли о мальчике у Рессела заломило в затылке.

— Тоскливо сидеть вот так на коробках… Я бы выпил, будь все неладно, а не поможет, — тихо проговорил Линден. — Как же я буду скучать по нашему городку. После войны меня мотало по всему пространству, и только здесь я прижился как следует.

Рессел кивнул и неожиданно подумал, что мог бы сказать о себе то же самое. Но вместо слов он молча положил руку на плечо напарника, и этот утешительный жест на миг сделал общим то пронзительное чувство неприкаянности, которое испытывал каждый из них поодиночке. Линден взглянул на него с благодарностью.

— Ладно, старик, давай не будем сильно хандрить. И у тебя, и у меня еще многое впереди.

Он потянулся к кофеварке. Шипение горячей воды тупой болью отозвалось у Рессела в голове.

— Линден, мы с тобой кое о чем забыли, — тихо сказал он. — Рыжий мальчик с Песочных Далей. Ты придумал, как с ним поступить?

Напарник не успел ответить — снаружи раздался громкий стук, и у порога спросили:

— Вы дома? Можно войти?

— Зайдите, открыто! — откликнулся Линден. В последние дни в их с Анной жилище побывала с прощальными визитами добрая треть горожан, и он совсем не удивился тому, что кто-то нетерпеливо колотит в дверь.

В комнате, однако, появился не очередной гость, а бледный и запыхавшийся Петер Димитров. Юноша всю дорогу бежал: его взлохмаченные темные волосы торчали в разные стороны, куртка расстегнулась, на лбу проступили капельки пота.

— Ничего себе! Наука медицина пожаловала. Есть кофе, но могу налить чаю, — предложил Линден и протянул вошедшему жестянку со сладостями.

— Рессел, как хорошо, что вы тоже здесь, — забыв поздороваться и отказавшись от кофе, сказал Петер. — Вы оба срочно мне нужны.

Напарники переглянулись. Нехорошее предчувствие пришло к обоим сразу: Джон в тревоге поднялся с места, а Линден все-таки сунул практиканту кружку и спросил:

— Да что, в конце концов, случилось?

Петер глотнул кофейной гущи, скривился и объявил:

— Полковник Харшл вернулась. Завтра с утра здесь будет комиссия управления по надзору за медицинскими учреждениями, и надо срочно куда-то деть вашего пассажира.

Все трое спустились вниз и направились к зданию медицинского центра. Никто не знал, как поступить, и каждый втайне надеялся, что нужная мысль придет в голову другому. Линден казался растерянным, Петер мрачно молчал, Джон старался не обращать внимания на боль в колене и думал о том, что судьба рыжего беспризорника не решится сама собой, как бы того ни хотелось причастным к делу взрослым. Идея устроить в местную школу совершенно дикого ребенка при свете дня показалась Джону глупой: директорат, школьное начальство и родители учеников наверняка ее не одобрили бы. К тому же, понаблюдав за мальчиком накануне, Рессел начал подозревать, что ни испуг, ни побочное действие лекарств, ни осознанный отказ разговаривать не относились к подлинным причинам его упорного молчания, а отсутствие интереса к людям и прочие странности вынуждали допустить, что ребенок нездоров и едва ли способен учиться. Оставив до поры эти упадочнические соображения при себе, Джон заговорил первым:

— Я видел рабочий план на ближайшие две недели. Рейсов на Песочные Дали в нем нет.

Линден взглянул на него с удивлением.

— Да даже если бы они и были, как ты себе это представляешь, старик? Высадить мальчишку в порту, похлопать по плечу на прощание и сказать: «Дружище, подлечился — теперь ступай обратно»?

Джон тихо выругался.

— Линден, ты сам должен был об этом подумать, когда протаскивал его на борт за моей спиной.

— Вам-то что, вы оба уже в отставке, — угрюмо сказал Петер. — Если кто-то и пострадает из-за всей этой неразберихи, этим кем-то буду я. Полковник Харшл не зачтет мне практику и выгонит отсюда, университет отзовет мои лицензию и диплом, и мне придется наняться техником на мусоровоз, ну или куда-нибудь в этом роде, а заодно порвать все отношения с родственниками. Они, представьте себе, не простят мне такого позора.

— Да здесь весь город знает, что полковник Харшл может выгнать кого угодно из своих подчиненных и в любую минуту. Для этого даже не обязательно в чем-то провиниться, — неосторожно заметил Линден, рассчитывая успокоить юношу.

— Легко вам говорить, — взвился тот, — с вас уже спрашивать нечего!

Все шло к беседе на повышенных тонах, и Джон, который сейчас и сам был готов послать обоих своих спутников куда-нибудь в отдаленные уголки пространства, куда и почта не доходила, или просто уйти, предоставив Линдену возможность лично расхлебывать неприятности, все-таки сдержался и сказал:

— Хватит. Ругаться друг с другом станем после. Петер, сколько у нас времени?

— Они прибудут на станцию откуда-то из центра первым утренним рейсом. Кстати, это не я притащил в город этого мальчишку. Я залечил ему перелом и теперь буду крайним. Замечательно. Останусь из-за вас без работы, вот и все.

Джон вздохнул. Ему не хотелось, чтобы их с Линденом дисциплинарный проступок сказался на карьере молодого врача. Петер отлично сделал свою работу: спустя четыре дня после травмы ребенок был в состоянии двигать рукой и брать ею предметы. Ну а в том, что практикант оказал мальчишке помощь, не спросив предварительно позволения у начальства, Рессел не находил ничего ужасного; более того, он считал, что так поступил бы любой порядочный человек. Правда, полковник Харшл придерживалась иного мнения на этот счет, и потому бывшим пилотам «Громобоя» следовало самим упрятать мальчишку подальше от комиссии, не дожидаясь, пока на голову Петера падет незаслуженная кара.

— Перестаньте, никто вас не выгонит, — Рессел обернулся к юноше и после недолгих колебаний предложил единственное, хотя и не слишком удобное для себя решение проблемы. — Я мог бы на время забрать мальчика в свою комнату. Пусть поживет у меня, пока в медцентре будет идти проверка. Но нам нужно прямо сейчас решить, как быть с ним потом.

— Я бы тоже забрал его, старик, но ты видишь, что у нас творится, — с некоторой неловкостью произнес Линден.

— Вот именно, вижу. Поэтому и собираюсь сделать это сам.

— Да, вам сейчас он явно ни к чему, — усмехнулся Петер. — Рессел, и вам ведь тоже. Вчера управление запросило вашу медкарту, и теперь я знаю, что вы улетаете на ремонтную базу.

Рессел не ответил. В этот момент их компания едва не столкнулись с Анной, шедшей им навстречу. Выслушав новости, она помрачнела, и неясно было, что огорчило ее сильнее: легкомысленность Линдена, так ничего и не предпринявшего за эти дни, или принципиальное требование убрать мальчишку из города, которое исходило от Сол Харшл.

— Я переговорю кое с кем и приду к вам. Ничего не обещаю, но вдруг получится, — сказала она.

Линден проводил ее виноватым взглядом.

Мальчишка по-прежнему находился в блоке наблюдения. Он сидел на постели, сосредоточенно вертя в руках обломки грифеля, и не поднял головы, когда к нему вошли. На нем больше не было повязки. Доска для записей лежала там же, где ее оставили с утра: побывавшая в руках взрослых, она перестала его интересовать.

— Привет, Энди, — сказал Петер.

Он уже привык произносить эту фразу просто так, не ожидая ответа. Мальчик сунул грифель в рот, провел по лицу испачканной рукой, тронул волосы. Его лицо сохраняло выражение полной отрешенности. Практикант собрался было отнять у ребенка несъедобный предмет, но передумал и пожал плечами.

— Никакой обратной связи. При этом аппаратура показала, что он отлично слышит.

— Слышит-то слышит, а понимает ли? — спросил Линден.

— Да я уже перепробовал все, что знаю, включая два мертвых языка, — и Петер принялся перечислять, на каких наречиях он обращался к мальчишке. Ни Рессел, ни Крау не могли похвастаться столь обширными лингвистическими познаниями, поэтому добавить в этот перечень им обоим было нечего.

— Его надо постричь, — негромко сказал Джон. — С такими волосами он снова нахватает вшей.

— Ну, знаете… Пока я возился с его травмой, было не до волос. А теперь стригите его сами, если вам хочется. Честно говоря, не вижу смысла пугать его лишний раз. Он и сейчас не очень-то рад нашему приходу. Давайте лучше ко мне, там и поговорим.

Войдя в полутемную гостиную для персонала, Петер, не снимая обуви, повалился на застеленный пледом низкий диван и сказал:

— Вон там в кувшине был недурной компот из больничной столовой. Если его никто не выдул, рекомендую попробовать. Печенье и сухари тоже где-то там. А я вторые сутки на ногах, так что извините.

Своеобразное гостеприимство юноши вызвало у Джона улыбку, но повод, по которому все они собрались, не располагал к хорошему настроению. Линден, следуя рекомендации, вынул из холодильной камеры кувшин и налил каждому по стакану ледяного компота с приятной кислинкой. Рессел опустился в одно из кресел и потер колено. Перебирая в уме способы установить личность ребенка, он вспомнил о поисковой службе и спросил:

— Петер, у мальчика есть какие-нибудь отметины?

Юноша хрустко потянулся и сел.

— Две родинки, рассечена левая бровь, пятно от ожога, еще кое-какая мелочь. Ничего особенного, — сказал он, пролистав записи в планшете. — Даже если он потерялся, эти повреждения, скорее всего, получены потом.

— Вам разрешен доступ к базе поисковой службы?

Петер хмыкнул.

— Нет, но это было поправимо. Я сам подумал об этом в первую очередь. Никто не ищет ребенка, который подходит под описание. По биометрическим данным вообще ни одного совпадения. Вернее, нашлись два похожих, но одному сейчас никак не меньше пятнадцати, а у второго другая группа крови.

— Жаль, — сказал Рессел. Ни на что другое он и не рассчитывал.

Ему отчаянно захотелось пойти домой и лечь спать. В помещении пахло дезраствором, колено болело, в кармане рубашки не было пузырька с таблетками, а нехорошая история, которая началась в грязном закоулке у песочнодальского порта, с каждой минутой становилась длиннее.

Вернулась Анна. С ней пришла Наира Нуба, высокая и тонкая темнокожая молодая женщина в пестром платье. Не так давно она была назначена на пост директора местной школы. В городке Наиру приняли с уважением, хотя и не без настороженности — порядок школьной жизни здесь не менялся годами, а новый директор чуть ли не сразу потребовала на заседании городского совета пересмотреть расписание уроков, чтобы позволить детям пилотов и техников больше времени проводить с родителями. По мнению некоторых членов совета, это выступление было весьма самонадеянным поступком и даже в какой-то мере нарушало правила приличия. Но, как ни странно, в конце концов часы занятий были перераспределены, семьи учеников стали чаще собираться вместе, а за Наирой, на следующем собрании заявившей о необходимости заказать новые приборы для опытов и открыть дополнительную преподавательскую ставку, закрепилась репутация упорной и решительной особы.

Присев на свободное место, директор Нуба с любопытством взглянула на Петера, снова принявшего горизонтальное положение, поздоровалась и заговорила приятным низким голосом:

— Насколько я понимаю, вы хотите узнать, можно ли принять в школу неизвестного мальчика, которого подобрал один из наших кораблей.

Анна кивнула.

— Он здесь? Можно с ним пообщаться? Мне нужно оценить уровень его знаний, чтобы понять, какому классу он соответствует.

— Это будет сложно, а с классами, боюсь, вы и вовсе не разберетесь, — ответил Линден и случайно плеснул компотом себе на брюки. — Мальчик-то не разговаривает.

В темных глазах Наиры промелькнуло удивление.

— Не разговаривает? Как же так?

— Очень просто. Не разговаривает, и все. Не хочет или не может, непонятно.

— Крау, погодите, — вмешался Петер. — Мальчика дважды осматривала детский врач. Забыл, как ее зовут.

— Хеда, — подсказала Анна. — Хеда Фейн.

— Точно. Она сейчас в отъезде, но у меня есть ее заключение. Если кратко, то явных предпосылок для отсутствия речи она не обнаружила. Она предлагает списать все его особенности на стресс и социальную запущенность. Так что, может быть, он еще заговорит. Или не заговорит, потому что причина окажется в другом. Прогнозов давать не буду — о задержках развития у детей я имею самое общее представление. Вообще я рекомендовал бы показать его специалисту по когнитивным нарушениям. Почтенная доктор Фейн могла кое-что пропустить. Не подумайте, что я пренебрежительно отзываюсь о старших коллегах, но здесь у врачей совсем другие задачи. В университете нам всегда твердили, что у тех, кто годами прививает младенцев или осматривает пилотов, рано или поздно меняется восприятие. В итоге нетипичные случаи теряются среди рядовых и проскальзывают мимо.

Джон мысленно представил пожилую добродушную Хеду, соседку по общежитию — она всю жизнь работала единственным в городке детским врачом, дежурила в школе и ходила на вызовы в семейный квартал. Он подумал, что Петер прав: должно быть, Хеда не слишком разбиралась в некоторых вещах, а дел ей хватало и без этого. Дети горожан, в большинстве своем благополучные и здоровые, появлялись на свет и росли под ее присмотром, легко перенося типичные детские болезни, засовывая в рот разнообразные предметы, разбивая коленки в играх и простужаясь при долгом купании. Неполадки в мозгу рыжего мальчика заметно выбивались из этого ряда привычных трудностей взросления, а Хеде некогда было вникать в разделы медицины, знание которых ни разу не потребовалось ей за годы службы.

Наира прочла заключение и в задумчивости провела пальцем по экрану планшета.

— Невозможность установить вербальный и полноценный зрительный контакт — плохие признаки, — помолчав, сказала она.

Джон вспомнил стакан с водой, в котором плескался свет, один или два случайно пойманных взгляда и угловатый набросок на грифельной доске, но ничего не сказал. Он ждал, что будет дальше. Молчал и Петер. Директор мягко произнесла:

— Я, конечно, хотела бы сама посмотреть на ребенка, чтобы получить свое представление о нем, а не полагаться на документ. Но пока мне кажется, что школа для него — преждевременное решение.

Линден почесал в затылке.

— Но ведь с ним все равно можно будет заниматься и чему-то его научить, даже если он так и не заговорит, правда?

— Да, разумеется. Но для этого нужны особые методики и специально подготовленные педагоги. А в нашей школе полсотни обычных детей, программа раннего вовлечения в инженерное творчество и серьезные нагрузки. К сожалению, я не смогу принять этого мальчика.

— Но почему? — растерянно спросил Линден. Похоже, он был настолько погружен в размышления о предстоящем важном событии своей жизни, что мгновенно забывал каждую услышанную фразу.

Наира слегка нахмурилась.

— Во-первых, его поведение отклоняется от нормы, и мы пока не знаем, обучаем ли он и не причинит ли он вреда другим детям. Формально он имеет все те же права, что и остальные ученики, но для меня в первую очередь важны их комфорт и безопасность. Думаю, вы меня понимаете. Во-вторых, в школе детей обеспечивают формой, питанием и учебными принадлежностями, но там нельзя находиться круглосуточно. Будь он постарше, мы могли бы организовать ему отдельное проживание в городе, и то это было бы непросто. У девятилетнего ребенка должна быть семья, иначе кто позаботится о нем после занятий?

На этот вопрос ни у кого не нашлось ответа, однако в следующие полчаса все, кроме Рессела, говорили громко и много. Джон давно потерял из виду то, о чем шла речь, — он вообще заметил, что стал хуже соображать с тех пор, как вернулся из последнего рейса, — и постепенно засыпал, облокотившись на спинку кресла и радуясь утихшей боли. При слове «комиссия» он вздрогнул и открыл глаза.

— Педагогическая комиссия, — повторила Наира. — Психолог, дефектолог и учитель младших классов. Если я вызову их сегодня, они прилетят через несколько дней. Комиссия определит ребенка в интернат, и до совершеннолетия он пробудет на попечении государства.

— А дальше? — спросила Анна. — Что будет с ним потом?

— Зависит от результатов теста на компоненты интеллекта, учебных достижений и общего развития. Если у мальчика действительно проблемы, он получит образование по своим возможностям. Обычно к выпуску такие дети осваивают несложные рабочие профессии и направляются на предприятия, подведомственные социальной службе, — объяснила директор и прибавила, будто спеша ответить на возражения: — Да, в каком-то смысле это путь, в котором нет места романтизму и высоким порывам, но от этого он не перестает быть таким же достойным, как и все другие.

— Не так уж и плохо, — согласился Линден.

В пустотах стен загудела вентиляционная система. Легкий сумрак гостиной сменился полутьмой сомкнутых век, и Джон снова начал проваливаться в дремоту. Кресло и пол под ним покачивались и плыли, словно кабина корабля, только что вышедшего на максимальную расчетную скорость полета. Согретый ладонью подлокотник напоминал отполированную приборную доску «Громобоя».

— Говорят, в этих интернатах не слишком хорошие условия, — с сомнением протянула Анна. — Болезни, драки, грязь, жесткая дисциплина.

— Да все то же самое можно сказать про любое военное училище, кроме парочки элитных, — усмехнулся Линден. — Хотя за бардак в казарме и грязную форму нас наказывали так, что приходилось быть чистюлями.

— И как нам вызвать эту вашу комиссию? — глухо прозвучала реплика с дивана.

— Может быть, все-таки стоит обдумать другие варианты?

— Да что там обдумывать…

— Обдумывайте дальше. Пока вы будете думать, что делать с одной комиссией, сюда приедет другая и вышибет меня с работы.

Разговор ушел на второй круг. Здравое предложение директора Нубы тонуло в пучинах непреднамеренного многословия. Анна высказывалась против интерната, но ничего не могла посоветовать взамен, Петер требовал поторопиться. В дремлющем сознании Рессела делились, множились и переходили одна в другую разнообразные комиссии, к которым он прибавил еще и ту, что недавно выдала ему заключение о профнепригодности. От этих мыслей у Джона заболела голова. На губах горчил привкус табака, в колене шевелился буравчик.

— Хватит, — сказал Джон и резко выпрямился. — Давайте вернемся к тому, о чем шла речь в самом начале.

— Вы… — Наира не была знакома с Ресселом; она привычно поискала взглядом именную нашивку на одежде и не нашла ее — Джон больше не носил форму.

— Я капитан того корабля, который привез мальчика на станцию. Вернее, был им. И сейчас я отведу его к себе, но только потому, что не хочу, чтобы стажер медслужбы Димитров потерял работу из-за нелегального пациента. Вызывайте педагогическую комиссию, и будет прекрасно, если через пару дней они действительно его заберут. На этом предлагаю считать наше собрание закрытым и разойтись по своим делам.

— Времена, когда капитанов украшала грубость, давно прошли, — бросила Наира и заговорила о процедуре передачи ребенка под опеку государства.

В голосе директора не чувствовалось ни холода, ни раздражения, но теперь каким-то образом получалось так, что Наира обращалась ко всем, кроме Джона, и тот даже не понял, в какой момент они с Линденом и Петером снова остались втроем: обе женщины ушли. Практикант зевнул и потер взлохмаченную макушку.

— Ну что ж, пора выпускать на свободу нашего юного друга. Вообще я плохо представляю, Джон, как вы с ним справитесь. Вы хоть когда-нибудь имели дело с детьми?

— Нет, — сказал Рессел, и это была правда.

Весь его опыт общения с детьми ограничивался тем, что по просьбе прежнего директора школы, иногда приглашавшего на еженедельные ученические собрания сотрудников разных служб Четвертой, Джон однажды провел с учениками беседу о работе на дальних рейсах. Вернее, он целый час монотонно говорил о грузовом флоте и подготовке пилотов, о типах кораблей и систем управления, о том, как проходит стандартный полет и как не допустить аварии, а школяры ерзали на местах и косились на дверь и сидевших в заднем ряду педагогов. Под конец Рессел даже немного увлекся и нарисовал на доске схему классического маневра для захода на посадку, но заинтересовать аудиторию ему так и не удалось. Дети вежливо поблагодарили Джона и разбежались, а Линден, присутствовавший на провальной лекции, деликатно шепнул ему, что в целом все прошло неплохо, но как-то без огонька, без воодушевления, на что Рессел честно ответил, что именно так — без воодушевления — сам он и отнесся к этой идее.

— Ладно, не так все страшно, — говорил Петер, широким шагом идя по коридору. — Он понял, как пользоваться санитарным блоком, без проблем ест и спит — не всегда по ночам, но это ерунда. Кость срослась, рука работает. Мыть его не надо. То есть не мешало бы, но вам ни к чему заморачиваться лишний раз. Проще снова подержать его в дезинфекционной камере перед приездом этой педагогической команды. Следите, чтобы он не тащил в рот все подряд — это он любит, и не отпускайте бегать по городу — вот и хватит.

Слушая практиканта, Рессел в тысячный раз проклинал тот день и час, когда они с Линденом оказались возле распростертого в пыли тела. Вспомнив грязные желтые стены, булыжник в полете и брызги крови на разбитой мостовой, он скрипнул зубами. Деваться было некуда.

— Если бы не нужно было выручать вас, Петер, я бы ни за что на это не согласился. Плохо, что мы втянули вас в эту историю, — сказал он и метнул хмурый взгляд в шедшего рядом Линдена, хотя и чувствовал, что злиться на напарника — бессмысленная затея. Тот молчал, и сказать ему, пожалуй, было нечего.

— Потерпите пару дней, потом приедут эти ребята и заберут его. Талоны в столовую я для него как-нибудь организую. Я бы сам за ним присмотрел, но вне медцентра это будет сложновато устроить.

— Ладно, я справлюсь.

Мальчик лежал на койке, вновь с головой завернувшись в одеяло. Наружу торчали босые ступни с трещинами на пятках. Застарелую грязь не взяла двукратная обработка концентрированным дезраствором. Джон, который еще на прошлой неделе имел привычку ежедневно до блеска чистить обувь, подпиливать ногти, расчесывать волосы на пробор и сразу после рейса, даже падая от усталости, идти в душевую, брезгливо поморщился. Стоять было тяжело, и он присел на край пустой кровати.

Петер хлопнул себя по лбу.

— Вот незадача: у него есть только больничная рубашка. То, что было на нем, с позволения сказать, надето, я отправил в утилизатор.

— И правильно — все равно эта ветошь никуда не годилась, — отозвался Линден.

Двери с тихим шипением разъехались, пропуская Анну и техника из ее бригады. Техник опустил на пол большой контейнер, небрежно помахал рукой, приветствуя всех разом, и ушел.

— Анна! А я все гадал, куда ты подевалась. Что это у тебя такое?

— Я тоже подумала, что мальчик остался раздетым, и одолжила на вещевом складе благотворительную корзину, — объяснила Анна. — Правда, ее пока никто не перебирал. Придется порыться в ней и вернуть назад все, что не подойдет.

По традиции жители городка передавали в так называемую благотворительную корзину старую, но все еще пригодную к использованию одежду и домашнюю утварь. Добровольцы сортировали собранное, а корабли Четвертой вместе с основным грузом доставляли посылки в населенные пункты, которые нуждались в гуманитарной помощи. Контейнер с игрушками, школьной формой и детскими вещами обычно отправлялся в ближайшее аграрное поселение, где на одну семью в среднем приходилось по три ребенка. Но в этот раз Анна решила, что поношенная одежда нужнее мальчишке с Песочных Далей, и просто забрала корзину целиком — скорее всего, без разрешения.

— Какая ты молодец, — восхитился Линден. — Оказывается, ты все придумала, пока мы тут болтали.

— Да, именно, пока вы болтали, — сердито ответила Анна. — Помогайте! Вы что, думаете, я одна все это разберу?

Линден сунул руку в контейнер и вытащил серый сверток.

— Кажется, здесь брюки от военной формы. И носки разного цвета.

— Неудивительно, что их пожертвовали на благотворительность, — пробурчал Петер, откладывая в сторону разбитые рабочие ботинки. — Я бы их просто выбросил.

— Нет, друзья мои, так ничего не выйдет. Если вы станете все это рассматривать, мы и к рассвету не управимся, — сказала Анна и принялась было энергично копаться в вещах, как вдруг часы на ее запястье издали несколько, сигналов.

— Я совершенно забыла: мне нужно встретить нового начальника бригады, показать ему станцию и вообще ввести в курс дела. Будет некрасиво, если я опоздаю, так что разберитесь без меня, — сказала она, и через секунду ее уже не было — длинная коса и серое платье мелькнули в дверном проеме.

Линден беспомощно огляделся и вытер мокрый лоб.

— Ну и с чего мы начнем? Я же ничего в этом не понимаю.

— Тоже мне задача — одеть ребенка, — фыркнул практикант. — Это еще так, мелочь. У меня трое младших — два брата и сестра, и я возился с ними до самого университета. Учитесь, — и Петер со свойственной ему прямотой добавил: — Вам это скоро понадобится.

— Точно, — сказал Крау, и лицо его прояснилось.

Решивший хотя бы раз в жизни воспользоваться плохим самочувствием и ничего не делать Рессел просто сидел и наблюдал за остальными. Его собственный наручный хронометр с тремя циферблатами — Джон по-прежнему не снимал его и на ночь — молчал уже третьи сутки: теперь Джону некуда было торопиться.

Время от времени Рессел посматривал на груду постельного белья, под которой скрывался мальчишка. Тот почти не шевелился: если не знать о его присутствии, издалека можно не заметить. Вот Анна, кажется, и не заметила. Что ж, мальчик придумал неплохой способ то ли прятаться от мира, то ли просто его не видеть. А может быть, он, как и сам Джон до определенного возраста, считал, что эффект закрытых глаз имеет обратную силу: раз мне никого не видно, значит, никому не видно меня. Хорошая штука. Жаль, на исходе пятого десятка она совсем не работает.

— Вот уж не думал, что стану заниматься чем-то подобным, — признался Линден. — Конечно, всякое случалось, но рыться в старье, подыскивая одежду ребенку, — такого у меня еще не было.

— С моей работой можно ждать всего. А это, по крайней мере, лучше, чем приводить в чувство буйного ремонтника с алкогольным отравлением или зашивать наживую того же ремонтника, потому что анестезия противоречит его религиозным убеждениям, — рассудительно сказал Петер.

Джон усмехнулся. Похоже, к окончанию учебы парень приобрел немалый опыт и был вовсе не тем зеленым неумехой, каким показался Ресселу при первом знакомстве. Мальчишке с его переломом явно повезло: вряд ли годы спустя он будет страдать от болей в суставе.

— Первую практику я проходил в службе неотложной помощи на машиностроительном гиганте, — пояснил юноша, словно отвечая на мысли Рессела. — Так полагается, и неважно, какая у тебя потом будет специальность. Веселые были дни.

— А я в первую практику был техником на летном поле и однажды здорово напортачил, — произнес Линден и стал рассказывать о том, как ему влепили двойной выговор за пропущенную неисправность.

Очередная посылка с вещами улетела со станции неделю назад, и в контейнере лежал разный невостребованный хлам. Однако на дне кучи нашлись потрепанные синие брюки, сшитая из грубой серой ткани кофта с непомерно длинными рукавами и почти новые детские сандалии. С задачей одеть мальчишку Петер легко справился в одиночку: он аккуратно вытащил его из-под одеяла, усадил на койку и несколькими уверенными, но бережными движениями поместил его тощие руки в рукава, а ноги — в штанины. Миг — и рыжая голова высунулась наружу; широкий ворот сполз, оголив плечо. Мальчик воспринял одевание с тем же безразличием, с которым переносил все медицинские процедуры. Его реакция на одежду и новые ощущения ограничилась тем, что он выпростал кисти из рукавов, пошевелил растопыренными пальцами и тут же спрятал их обратно.

— Отлично, — похвалил Петер. — А теперь встань и пройдись, — и он легонько потянул ребенка за плечи.

Казалось, мальчишка понял, что от него требуется, — или сам захотел слезть с надоевшей койки. Он постоял, вытянул носок и попытался ощупать пол пальцами ноги, а потом сделал несколько шагов боязливой походкой человека, впервые в жизни надевшего обувь. Желтые сандалии болтались на узких ступнях. Петер присел перед мальчишкой и потуже затянул ремешки.

— Ну что, так удобнее? — спросил он.

Ребенок молчал. Его глаза скрывались за падавшими на лоб нечесаными волосами.

— Хорош, — сказал Линден.

— Да, сойдет, — согласился Петер.

Рессел думал иначе, но говорить ничего не стал. Мальчишка выглядел чуть лучше, чем вчера, — но все равно ужасно. Бесконечно далекий от людей, наблюдавших за ним с расстояния вытянутой руки, он застыл между рядами пустых коек, теряясь в объеме зала. Рыжие пряди, снова грязные, падали на ссутуленные плечи, рукава кофты, на четверть пустые, свисали почти до колен, и Джону казалось, будто на самом деле мальчик давно не был живым, но почему-то продолжал стоять, прислоненный к невидимой опоре. С улицы в окна затекали сумерки. Энди опустил голову и обхватил себя скрещенными руками. По стене метнулась изломанная тень, и Джон вдруг понял, что именно не давало ему покоя.

Спустя полгода после начала оккупации войска очистили от захватчиков часть освоенной поверхности Маруги, небольшой промышленной планеты, третьей от светила в одной из приграничных систем. Это была первая успешная операция подобного масштаба, в результате которой освобожденный центральный город стал главным опорным пунктом в дальнейшей борьбе за территорию планеты. В те дни в новостных сводках впервые зазвучала робкая надежда — Рессел хорошо помнил, как из колонки громкоговорителя, чудом уцелевшей на развороченной площади, сквозь шум и треск доносились обрывки далекого торжественного сообщения, переданного во все административные единицы, а сам он стоял, привалившись к усталой искалеченной машине, и жадно пил из фляжки теплую воду с привкусом ржавчины. Кружилась голова, и город, с четырех сторон черневший в руинах, продолжал разваливаться на куски у Джона перед глазами. По площади бродили пилоты доверенного Ресселу звена — трое из четверых, возбужденные и пришибленные пережитым, и он беспрестанно искал их взглядом. В толпе людей, одетых в военную форму, терялись ошалевшие, худые и оборванные горожане, месяцами не покидавшие убежищ; их было совсем немного. Ближние бомбардировщики наносили точечные удары по энергостанции, двум портам и военным объектам, щадя жилую застройку, но избежать серьезных разрушений и потерь среди мирного населения не удалось. Позже стало известно и другое. Наибольшее число жертв оставила не бомбардировка, а карательная акция, напоследок устроенная захватчиками: около трехсот местных жителей были заперты в подвале школы и отравлены газом. По распоряжению штаба личный состав частей, освободивших город, на время стал похоронной командой. Два дня на улицах разбирали завалы, жгли костры и копали траншеи. На вынесенной из здания школьной доске записывали имена тех, кого смогли опознать. Извлеченные из подвала тела складывали на ступенях корпуса. Спускаясь по этим ступеням с пожарным багром на плече, Джон Рессел перешагнул через тонкую детскую кисть с почерневшими пальцами, а потом наклонился и укрыл ее краем брезентового мешка.

— Стажер Димитров, куда вы запропастились? Вас ждут на послерейсовый осмотр! — прогремел селектор.

Петер ткнул закрепленную на воротнике куртки кнопку связи.

— Бегу! — крикнул он и повернулся к мальчику. — Запомни, Энди: это Джон Рессел. Тебе придется пойти с ним и во всем его слушаться. Он тебя не обидит. Хорошо? А потом ты отправишься туда, где ты будешь жить. Я потом тебе все расскажу, не сейчас. Попозже.

Джон подумал, что в этих наставлениях нет нужды, но Петер проговорил каждое слово, серьезно глядя на мальчика. Тот молчал, и было видно, что он все сильнее и сильнее сжимается, словно сдавленная с двух сторон пружина.

— Дружище, пойдем с нами, — сказал Линден.

Ребенок отшатнулся и спрятался за спину Петера, тем самым впервые дав понять троим взрослым, что среди них есть тот, кому он хоть немного доверяет.

— Проклятье!.. Да меня точно вышибут с работы, — пробормотал практикант и присел на корточки, снова заглядывая мальчишке в глаза. — Энди, пожалуйста. Тебе надо уйти отсюда, а завтра я обязательно приду тебя проведать.

Джон встал, потирая колено.

— Петер, вы все равно уже везде опоздали. Проводите нас до дверей, а дальше разберемся. При вас он хотя бы сдвинется с места.

Мальчишка и в самом деле позволил Петеру вывести себя наружу, а когда перед ним простерся вечерний город с красными разводами заката на горизонте, он застыл, мгновенно забыв о высоком нескладном юноше в медицинской форме. Быстро темнело. В небе вспыхивали новые и новые звезды, серебристо переливалась огнями близкая станция, прямые улицы, залитые мягким рассеянным светом фонарей, уходили вдаль, туда, где поблескивало водохранилище. Катер, готовый через несколько секунд аккуратно коснуться платформы у проходной, описал широкую дугу над площадью и включил посадочный прожектор.

Линден тронул напарника за локоть.

— Джон, прости. Я, наверное, пойду. Анна возвращается этим рейсом, а с ней этот их новый начальник. Она просила меня разузнать, куда его поселят, а я опять забыл. Я к тебе еще зайду сегодня.

— Ладно.

И они с мальчиком остались вдвоем. Энди — теперь Джон мысленно называл его так — смотрел в небо: должно быть, ходовые огни кораблей и ярко освещенная станция напомнили ему порт Песочных Далей в ночное время.

— Пойдем, нам пора, — тихо сказал Джон, и мальчишка побрел за ним, неловко переставляя ноги в жестких сандалиях.

Но и в такой обуви трудно было отстать от Рессела, заметно хромавшего в этот вечер. Войдя в общежитие, они поднялись на третий этаж. Джон открыл дверь и зажег свет. Энди остановился на пороге. Согнутым локтем он смахнул волосы с лица, оглядел комнату и качнулся с пяток на носки, не решаясь переступить границу чужого жилища.

— Давай, заходи, не стесняйся, — велел Рессел и подбородком указал на стул.

Руки его были заняты: он перетряхивал свою постель, мучаясь вопросом, понадобится ли мальчишке свежее белье, и в конце концов подумал, что не понадобится: одежда Энди никак не могла оказаться чище, чем старое одеяло, под которым Джон отсыпался после рейсов, — пропахшее, как и все его вещи, табаком, недорогим одеколоном, топливом и спертым воздухом кабины.

— Спать будешь здесь.

Для себя Джон бросил на пол походный матрас — в сущности, ему было все равно, где спать, а делать это он умел чуть ли не стоя.

Условный Энди шаткой походкой проследовал в комнату и стал осматриваться, на всякий случай держась поближе к двери. Наблюдавший за ним Рессел обнаружил одну деталь, грозившую в недалеком будущем сильно усложнить мальчишке жизнь: с него в буквальном смысле сваливались брюки. О том, насколько это неудобно, Джон, который все детство донашивал вещи за рослым старшим братом, знал по собственному опыту. Он распахнул шкаф, перебрал свои ремни, взял тот, что был с пряжкой полегче, и ножом укоротил ремень до нужной длины, определив ее на глаз.

— Завтра вденешь, а сейчас спать.

Убирая нож обратно в тумбочку, он наткнулся на синий камень, глянцевито блестевший при свете лампы. Джон вынул его и повертел в руках. Мальчишка стоял у стены. Его лицо снова скрылось за растрепанными волосами, и непонятно было, смотрит он на Рессела или нет.

— Кажется, это твое, — сказал Джон и протянул ему осколок лазурита. — Ну или будем считать, что твое.

Мальчик схватил его пальцами, не коснувшись чужой ладони, и крепко зажал в кулаке. На миг Ресселу показалось, что он поймал его взгляд — быстрый и удивленный.

— Давай, Энди, ложись и спи. Уже ночь, а дети, насколько мне известно, спят по ночам. Да и я обычно тоже.

Мальчишка прямо в сандалиях забрался в постель, с головой укрылся одеялом и притих. Джон выключил свет и некоторое время сидел за пустым столом, уронив голову на руки. Снаружи окончательно стемнело. Кто-то коротко стукнул в дверь.

— На улицу пойдешь? — донесся из коридора приглушенный голос Линдена.

— Пойду.

Рессел нашарил в кармане пачку сигарет и вышел. Линден дожидался его внизу.

— Джон, я хотел тебе кое-что сказать. Тебе сейчас нелегко, и, может быть, это немного тебя обрадует. Ты говорил мне, что нашел последнее пристанище для нашего «Громобоя», а потом все завертелось, и стало ясно — если кто и приведет его туда, этим пилотом будешь не ты.

Он помолчал, стряхивая пепел на край каменной вазы, в которой росли цветы.

— Так вот, мы с Анной слегка изменили планы. Не планы даже, а наш маршрут. Мы отведем его на Пустошь-2. У Анны есть лицензия второго пилота. Правда, она уже несколько лет не сидела за пультом, но пару дней назад я посмотрел, как она управляется с тренажером. Оказалось, весьма неплохо, так что мы справимся. Ну и ребята из резерва нас подстрахуют. Я уже оформил в директорате все разрешения и документы на списанное судно.

— Вот чем ты занимался, наплевав на все прочее, — пробормотал Рессел. Неожиданный шаг напарника и растрогал, и огорчил его. Вспоминая события прожитого дня, он грустно сказал:

— Знаешь, Линден, было бы лучше, если бы ты столь же упорно придумывал, что нам делать со всем, что получилось в итоге. Ладно, что теперь говорить. Спасибо, дружище.

— Это ерунда, старик.

Рессел присел на скамейку и подумал, что в эту минуту они с Линденом похожи на двух курсантов-первогодков, сбежавших из казармы покурить после отбоя.

— Всегда хотел узнать: Линден, почему ты зовешь меня стариком? — спросил он. — Ты же старше меня.

Крау в темноте пожал плечами.

— Да я и сам не знаю. Так сложилось. Наверно, дело вот в чем: мне всегда казалось, будто мы знакомы от начала мира, а еще ты был такой придирчивый и серьезный, когда я впервые отправился с тобой в рейс. Вредный, я бы даже сказал. И ворчливый.

Джон улыбнулся.

— Поэтому меня не любили стажеры. Я и сам их до сих пор не люблю. Кстати, я нашел у себя в ящике камень — помнишь, тот синий, — и отдал его мальчику. По-моему, он обрадовался.

— Интересно, откуда он у него. Похоже, он все-таки стащил его у этого торговца. Хотя кто знает, как там все было.

Рессел поднялся и отряхнул руки.

— Честно говоря, я не уверен, что когда-нибудь хотел бы узнать о том, как там все было. Для забот мне хватит и сегодняшнего дня.

Линден шумно вздохнул и выбросил окурок.

— Все мои заботы, как ты знаешь, в дне завтрашнем.

— И он совсем скоро наступит — смотри.

Вдвоем они проводили взглядами катер, доставивший со станции последнюю на сегодня группу пилотов. В здании управления погасили свет. Уборочная машина, шелестя, проползла по тротуару.

— Тогда до завтра, Джон.

— До завтра, Линден.

Джон сидел за длинным столом по правую руку от сияющего Линдена и ковырялся в тарелке, на которую заботливо положил всего по чуть-чуть кто-то из соседей. Рядом Итху Немиру старательно размешивал чай в кружке стеклянной палочкой, неловко держа ее узловатыми пальцами. По случаю праздника старик нарядился в форменный китель, сиявший двумя десятками боевых и гражданских наград. Гости помоложе украдкой бросали на Итху восхищенные взгляды, а тот как будто ничего не замечал, ведя неторопливую беседу с Гаррисом, сидевшим напротив между женой и взрослой дочерью. Счастливая и раскрасневшаяся Анна что-то шептала на ухо подруге. На другом конце стола Петер Димитров держал в каждой руке по бутерброду и откусывал от них по очереди с таким видом, словно это были два последних бутерброда в его жизни. Он уже успел испачкать соусом свой пиджак с нашивкой престижного медицинского университета и познакомиться с хорошенькой соседкой, секретарем управления, предложившей ему пятновыводитель. Юный пилот катера встал, чтобы произнести торжественную речь, не первую и не десятую за сегодня. Она ничем не отличалась от предыдущих, однако гости и молодожены, прослушав ее с тем же вниманием, что и все другие, дружно похлопали автору, а после вернулись к праздничным блюдам и болтовне.

Приготовления начались ранним утром, и задолго до того, как был разрезан свадебный пирог, все приглашенные, не говоря о самих виновниках торжества, сбились с ног, расставляя столы и стулья, раскладывая приборы и разгружая тележки с угощениями из кухонного цеха. День обещал быть пасмурным, но дождя не предвиделось, и празднование проходило под открытым небом. Чтобы рассадить гостей, понадобилось вынести на площадь всю мебель из главной столовой. Линден, одетый в парадную форму грузового флота, чисто выбритый, подтянутый и серьезный, потел от напряжения и прятал в рукаве потухшую сигарету. Анна никак не могла придумать, куда деть целую охапку букетов, и неловко держала ее в руках, пока кто-то не притащил из фойе дворца огромную напольную вазу. Рессел, который кое-как поучаствовал в перетаскивании мебели и теперь бродил вокруг, пытаясь выбрать между желанием остаться незамеченным и чувством долга, велевшим не бросать в одиночестве взволнованных и суетящихся друзей, поддался последнему и принялся ставить цветы в вазу, подрезая стебли ножом. Со стороны проходной появился незнакомый человек в строгом костюме.

— Кажется, сейчас начнется, — пробормотал Линден и уронил окурок в чью-то кофейную чашку.

Анна залилась румянцем. Простое синее платье свободного покроя очень шло к ее распущенным светлым волосам, длинной нитке хрустальных бус на шее и ямочкам на щеках. Линден подал ей руку. Они поднялись по ступенькам дворца и встали рядом. Красивые, рослые, жизнерадостные, в эту минуту они напоминали фигуры с барельефа «Слава мирному труду» на фронтоне здания. Уполномоченный отдела учета населения, прибывший из ближайшего крупного города, торжественно и без лишних проволочек объявил Анну и Линдена супругами и вручил им соответствующее свидетельство. Счастливые и немного смущенные молодожены на мгновение замялись и вместо ожидаемого поцелуя почему-то обменялись крепким рукопожатием, чем вызвали взрыв добродушного хохота.

Вентор Дален зачитал поздравительное послание от директората Четвертой грузовой компании, добавил от себя несколько пышных фраз и отбыл на станцию, выпив за здоровье молодоженов бокал вина и оставив на столике для подарков пеструю коробку; ее содержимым второпях никто не поинтересовался. На этом с официальной частью торжества было покончено, и все уже намеревались перейти к веселью, как вдруг один из отставных пилотов, он же редактор еженедельной местной газеты, пожелал сделать фотоснимок для нового выпуска и долго пытался расставить собравшихся по своему вкусу. Джон, как это обычно бывало с ним из-за роста, сразу скрылся за чужими спинами, но Линден схватил его за плечо и вытащил в первый ряд.

— Не вздумай смыться, иначе я не прощу тебя до конца дней! — сердитым шепотом сказал он.

Рессел — невыспавшийся, лохматый, бледный, одетый в неглаженую белую рубашку и черные брюки, — подумал, что выглядит достаточно уныло для того, чтобы избавить от своей фигуры передний план свадебной фотографии, но молча пристроился рядом с новобрачными.

Соседство с рыжим мальчишкой и общее самочувствие Рессела не располагали к долгим приготовлениям, пусть и ради женитьбы лучшего друга. К тому же несколько раз ночью Джон по необъяснимой причине просыпался с колотящимся сердцем, садился на пол и смотрел на свою занятую постель, направив туда свет прикрытого ладонью фонарика. Он и сам не знал, что именно он ожидал увидеть вместо очертаний человеческой фигуры под одеялом, но не слишком удивился бы, если бы вдруг оказалось, что его странный гость ходит во сне или просачивается сквозь запертые двери. Отчасти Рессел надеялся, что к утру мальчишка исчезнет, а с ним пропадет и тягостное ощущение неопределенности — но этого, разумеется, не случилось.

Когда Джон проснулся от вибрации бесшумного будильника, встроенного в наручные часы, мальчик по-прежнему спал в его кровати, повернувшись на бок и поджав к животу коленки. За окном еще не начало светать. Чтобы компенсировать недостаток сна, Рессел сделал зарядку, вымылся холодной водой и заварил крепкий чай. Примерно через полчаса в дверь постучался Петер, который спал на ходу, но все-таки принес для мальчишки контейнер с больничным завтраком. Не то из вежливости, не то под влиянием возросшей симпатии к юноше Джон предложил Петеру сесть и налил чаю.

«Не вздумайте брать его с собой на праздник, — сказал практикант, грея руки о железную кружку и отчаянно зевая. — Там наверняка будет целый стол всякого такого, чего ему категорически нельзя. Опустим его странное поведение — а неизвестно, как он себя поведет, увидев толпу незнакомых людей, — но не надо забывать о том, что он всю жизнь ел отбросы, чуть не помер от истощения и как минимум еще неделю должен питаться диетической пищей. Если оставить его в комнате с парой интересных вещиц вроде доски для рисования, он сам найдет, чем себя занять».

Разбуженный голосами мальчик жадно проглотил еду и снова затаился в постели. Убедившись, что в пределах его досягаемости нет стирального порошка и лекарств, а также бьющихся, огнеопасных и колюще-режущих предметов, Джон последовал совету практиканта, то есть попросту ушел, заперев за собой дверь. Он догадывался, что мальчишка, скорее всего, проспит до самого вечера, но все равно не мог отделаться от беспокойства и даже думал под шумок ненадолго сбегать домой. К сожалению, каждый раз его останавливало какое-нибудь срочное дело — а дел в этот день для всех находилось в избытке.

Теперь Рессел нервно ерзал за праздничным столом, выбирая подходящий момент для отлучки. Соседи принимали его беспокойные движения за боязнь остаться голодным и уже не в первый раз подкладывали на его тарелку разные блюда. При других обстоятельствах такая заботливость могла бы его позабавить, но сейчас ему с трудом удавалось не разозлиться. Есть ему не хотелось. Рабочие кухонного цеха постарались на славу, но Джон с детства был равнодушен к вкусной еде и питался ради насыщения. Он механически подбирал вилкой куски салата и гадал, знают ли бывшие сослуживцы о его увольнении. Пока никто не задержал на его лице любопытного или сочувственного взгляда, и Джон надеялся, что ему удастся незаметно покинуть городок в ближайшие день-два.

Ресселу с его привычкой избегать собраний и сборищ давно не приходилось бывать среди такого множества людей: десятка три пилотов и техников, кое-кто из диспетчерской службы, складские рабочие, секретарь канцелярии, метеоролог, дежурные с проходных, отдельно — топливная бригада, в полном составе отпущенная с работы. Тем, кто спешил по делам и не мог присоединиться к застолью, давали с собой по куску пирога — он возвышался посреди стола на огромном блюде. Груда подарков продолжала расти. Почетное место среди коробок и свертков занимала миниатюрная модель «Громобоя», сделанная Джоном накануне. Увидев копию любимого корабля, Линден пришел в восторг и долго вертел ее в руках, рассчитывая отыскать на обратной стороне подставки какую-нибудь памятную надпись, но нашел только дату, выведенную крупным твердым почерком: для всего другого Джон был недостаточно сентиментален.

Время от времени кто-нибудь отпускал остроту по поводу наконец-то помывшейся топливной бригады, членов которой всегда можно было отличить по необычайно грязной форме, и техники, в другие дни готовые полезть в драку, заливались радостным хохотом. В отличие от пилотов — многие из них вскоре должны были уйти в плановые рейсы и потому поднимали бокалы с фруктовой водой, эти ребята могли позволить себе вино, а то и что-нибудь покрепче, но дебоширить пока никто не собирался. Праздники в городке вообще проходили тихо: на памяти Рессела серьезный скандал случился один-единственный раз, когда шестеро крепких парней из наземных служб выпили лишнего и надавали друг другу тумаков, попутно свалив с постамента скульптуру на площади. Об этом эпизоде, испортившем чей-то юбилей, говорили чуть ли не год спустя и забросили его только после того, как на смену ему пришло увольнение одного из диспетчеров, показавшего плохой результат на ежеквартальных аварийных тестах. Джон снова подумал о себе и грустно усмехнулся, представив, что сказали бы сослуживцы, если бы узнали об истории с мальчишкой, таблетками и больным коленом.

Между тем рослый техник отставил кружку, вынул из-под стола замысловатый струнный инструмент, примерился и взял звонкий аккорд. Гости сразу умолкли и придвинулись к столу. Очередная поздравительная речь — автору ее стоило проявить воздержанность где-то после третьего стакана — оборвалась на полуслове. Техник о чем-то пошептался с соседом, доставшим флейту, и вдвоем они уверенно и складно заиграли старинную балладу о трагической любви разбойницы и храброго капитана гвардии. От слезливых кабацких песен Ресселу делалось нехорошо — совсем не похожий на отца, он, тем не менее, перенял от него некоторый снобизм и считал себя выше того, чтобы всерьез сопереживать героям подобных историй. Кроме того, Джон знал, что в финале и капитан, и разбойница погибнут по собственной глупости. Впрочем, собравшиеся за столом не были требовательны к сюжету и в дружном согласии пропели все шестнадцать куплетов. Но вот прозвучали последние слова о несчастных влюбленных, и кто-то заметил, что начинать с грустных песен — плохая примета. Гости одобрительно зашумели. Еще несколько человек достали музыкальные инструменты, и возникший на основе дуэта ансамбль грянул быструю веселую мелодию.

— Давно бы так! — закричали со всех сторон.

Открывать танцевальный вечер, который, строго говоря, не был вечером, полагалось новобрачным, и Анна, смеясь, потащила растерянного Линдена из-за стола. Партнер из него был так себе: он постоянно ошибался, вслух подсчитывал шаги и в итоге заявил, что управлять кораблем гораздо проще. Наблюдая за ними, Рессел не смог удержаться от улыбки. На площадь у дворца одна за другой выходили пары. Техник с флейтой бросил игру и церемонно поклонился смешливой девушке в рабочем комбинезоне. Петер лихо отплясывал со своей новой знакомой, то и дело наступая ей на ноги. Директор Нуба протянула руку метеорологу, и тот в смущении последовал за ней. Заведующий складами кружился со своей величественной супругой и выглядел таким же скучным и сонным, как и тогда, когда принимал отчеты о размещении грузов. Горстка молодежи организовала хоровод и затягивала в него всех, кто не обзавелся парой.

Незнакомая светловолосая девушка в расшитой звездами блузе робко тронула Рессела за плечо.

— Почему вы сидите один? Пойдемте тоже танцевать, — предложила она.

Джон качнул головой.

— Благодарю вас, но… — он показал на свое колено и неловко улыбнулся. — Простите. Мне очень жаль.

Итху пришел к нему на помощь и деликатно пояснил:

— Ничего не попишешь, старая рана.

Юный пилот катера — до сей поры он интересовался одними сладостями — быстро дожевал пирожное, вытер пальцы о штаны и возник рядом с девушкой.

— Я буду танцевать с вами хоть до упаду, — решительно заявил он, — только у меня руки липкие, это ничего?

Вдвоем они рассмеялись и через мгновение уже неслись по площади, подхваченные пестрым радостным потоком. Рессел вздохнул и полез в карман за сигаретой. Надо сказать, расстроило его совсем не приглашение, которое он не смог принять, хотя и был слегка польщен.

— Больно отпускать друзей, — негромко произнес Итху, словно читавший его мысли. — Но все-таки чуть легче, если помнить, что они уходят в новую жизнь, а?

— Да, — сказал Рессел.

В его руке теплился тусклый красный огонек, и пепел падал в грязную тарелку. Итху задумчиво смотрел перед собой блеклыми слезящимися глазами. На дне чашки кружилась чайная взвесь.

— Многих я отпустил навсегда, почти всех. Но теперь мне столько лет, что я и сам скоро отправлюсь им вдогонку, — медленно проговорил старик. — И чем дальше, тем больше я этого жду. Особенно когда дни становятся слишком длинными, как сейчас. А ты, Джон, еще довольно молод. Тебе не так уж и много лет. В твоей жизни еще могут случаться неожиданные вещи. В моей — уже никогда.

Он замолчал, размешивая чай, и Джон подумал, что старик стал таким же хрупким, как стеклянная палочка: его некогда крепкие пальцы казались прозрачными, а в лице явственно проступала отрешенная неподвижность — предвестие грядущего покоя. Но Итху был не в том возрасте, чтобы считать смерть печальным событием. Напротив, он ожидал ее с миром и благодарностью к прожитому. Сидя рядом со стариком и вслушиваясь в его неторопливую речь, Рессел ненадолго нащупал внутри себя странное чувство завершенности, какого давно не помнил.

Итху доверительно наклонился к нему и проговорил:

— Знаешь, сынок, это немного жутко — быть таким старым. Ты все равно что ребенок, которого потеряли при пересадке в порту. Все, кто был с тобой рядом, улетели и больше не вернутся, корабли уходят и приходят, а ты сидишь и ждешь, ждешь, ждешь… А чего и зачем ждешь — уже и сам забыл. Ладно, устал я. Пойду к себе да прилягу. Празднества — приятная, но утомительная штука, — заключил он и, лукаво подмигнув Ресселу, принялся осторожно выбираться из-за стола.

Джон огляделся и понял: можно уходить. На местах остались только старики, музыканты и те, кто слишком налегал на горячительные напитки. Когда парням — их было больше, чем девушек, — стало некого приглашать, они принялись плясать друг с другом, нимало этого не стесняясь. Над городом один за другим прошли два грузовых корабля. У края площади Джон увидел Анну и Линдена: держась за руки, они молча смотрели в пасмурное небо, и Рессел подумал, что обоим хочется все бросить и никуда не лететь. Но Анна обернулась к нему и негромко сказала:

— Через два часа, Джон. Не забудь.

— Да, конечно. Я провожу вас до станции, — ответил он и отправился к себе.

Мальчик тихо сидел на кровати, завернувшись в одеяло. Рядом на полу стоял пустой контейнер от завтрака. Услышав щелчок дверного замка, ребенок вздрогнул и быстро спрятал в рукав синий камень, с которым играл, катая его по ладони.

— Это я, — сказал Джон. — И я не собираюсь его у тебя отнимать. Как твои дела?

Ответа не последовало, но Рессел на него и не рассчитывал. Заговорил он только для того, чтобы развеять тревогу, проникшую в его жилище вместе с мальчишкой: привычный порядок вещей был нарушен, по полу гулял сквозняк, и во всем чувствовались небывалые смятение и упадок.

По пути домой Джон захватил в столовой порцию жидкой каши, кисель и суп и теперь поставил все это на тумбочку перед гостем. Тот испуганно подобрался, не решаясь тронуть одноразовые термоконтейнеры, которые отличались от знакомых ему больничных, но запах пищи вынудил его преодолеть замешательство, и он принялся шумно всасывать в себя горячий суп, слизывая брызги с рук и одежды. На бледном лице с заостренными чертами лихорадочно блестели светлые глаза. Рессел, утром не обративший внимания на то, с какой жадностью мальчик бросается на еду, наблюдал за ним с отвращением и жалостью.

Районы вблизи грузовых портов издавна притягивали бродяг, мошенников и прочее отребье, и на стоянках Рессел изредка встречал местных неблагополучных подростков. Он делился с ними пайком или сигаретами, но не мог припомнить, чтобы кто-то из ребят выглядел изголодавшимся до предела: обычно шпана интересовалась не столько едой, сколько мелочью, куревом и разными развлечениями.

Как правило, беспризорники жили отдельными группами среди заброшенных домов, пользуясь покровительством взрослых бродяг и множеством способов добыть пропитание. Служба охраны порядка время от времени устраивала облавы и распределяла пойманных детей по воспитательным учреждениям, и потому в благополучных городах беспризорники почти исчезли, но в поселениях вроде Песочных Далей государственные ведомства занимались лишь тем, что устраивали раздачу продуктов и направляли редких желающих на работу. Должно быть, рыжий мальчишка из-за своих странностей стал изгоем, не имевшим заступников, и всю еду, которую ему удавалось украсть или выпросить у прохожих, отнимали его здоровые и сильные собратья.

Мальчик судорожно глотал кашу, черпая ее из контейнера ладонью. Если не принимать в расчет заживший перелом, то дни, проведенные в медицинском центре, не оказали на него заметного благотворного действия: юный бродяга был все таким же истощенным и несчастным. Разглядывая его, Рессел недоумевал, как он вообще дожил до своих лет на улице — разве что попал туда недавно, умудрившись не погибнуть в первые же сутки. Однако вид мальчишки, его походка в обуви, манера поедать пищу и вести себя в окружении простейших предметов быта говорили против этой догадки. Быть может, он бродяжничал с раннего детства и в прошлом ничем не отличался от других, что позволяло ему до поры избегать опасностей; вероятно, кто-то заботился о нем, но незадолго до встречи с экипажем «Громобоя» мальчишка остался один. Он мог потерять родителей или сбежать от них — точно так же, как и родители могли избавиться от него по собственной воле. Словом, в мире существовала тысяча причин для того, чтобы ребенок любого возраста мог стать бездомным, и все они теперь не имели значения.

Покончив с едой, мальчишка вытер руки о постельное белье и одежду. Джон мысленно застонал: несмотря на то, что машинное отделение «Громобоя» нельзя было назвать чистым даже с натяжкой, а ночевать пилотам доводилось в разных условиях, Рессел не терпел грязи. Мальчик же очень быстро возвращался к прежнему своему состоянию, и для этого ему вовсе не нужно было бегать босым и валяться в пыли. Рыжие волосы неряшливо спадали на плечи, лицо и руки покрылись жирными пятнами. Петер накануне предлагал снова отправить мальчишку в дезинфекционную камеру. Джон вспомнил, как на днях сам был вынужден посетить это малоприятное место, и решил действовать иначе.

— Послушай, — сказал он, подвинув свой стул к кровати. — Ты опять весь грязный. Я вообще не понимаю, как можно жить с такими волосами, ну да ладно. Что, если ты пойдешь и помоешься, а? Давай-ка вылезай.

Джон легонько потянул за одеяло, но сразу понял, что ничего не добьется: мальчишка оцепенело смотрел в стену. Его одежда, еще вчера относительно чистая, превратилась в засаленные тряпки.

— Да уж, только этого мне и не хватало… — пробормотал Рессел, после недолгих колебаний сгреб непрошенного соседа в охапку и притащил его в санитарный блок. Включив душевую кабину в одном из автоматических режимов, он аккуратно брызнул водой мальчишке на руку.

— Это обычная вода, не холодная и не горячая. Ничего ужасного. Дезинфекционная камера хуже, можешь мне поверить, — сказал он.

Ребенок смахнул капли, упавшие в ладонь, и завороженно уставился на блестящие струйки, которые лились сверху. Джон без особых затруднений вытряхнул юного бродягу из одежды, стараясь не смотреть на его тощее угловатое тело. Из длинного рукава со стуком выпал обломок лазурита. Мальчик испуганно дернулся. Рессел подобрал камень и положил на бортик раковины.

— Я же сказал, он твой. Красивый камень, но мне он не нужен. Вымоешься и заберешь. Эта штука отключится через десять минут. Давай, не стесняйся, — Рессел жестом показал внутрь кабины и вернулся в комнату, на всякий случай оставив дверь открытой.

Мальчишка вряд ли умел пользоваться душем, но вода ему нравилась: похоже, его заинтересовали струйки с потолка. Пытаясь рассмотреть их поближе, он как следует вымокнет, получит порцию мыльной пены и выберется наружу слегка отмытым. На это Джон и рассчитывал.

Швырнув одежду беспризорника в люк прачечной, он подумал, что было бы неплохо собрать вещи, пока снова не разболелось колено. Для начала Рессел достал походный рюкзак, с которым прибыл в городок лет десять назад, и погрузил туда запас консервов и походную плитку — по пути всегда найдется, где перекусить, а вот прикрепить к столовой нового работника на ремонтной базе могли не сразу, и Джон, полагавший, что бюрократические процессы во всех точках исследованного пространства протекают одинаково, решил обеспечить себя продовольствием на первое время. Коллекция моделей и набор инструментов были вынуты из-под кровати и уложены в противоударный контейнер. На полу выросла шаткая башенка из планшетов с недействительными инструкциями, прошлогодним регламентом эксплуатации грузовых судов на дальних рейсах и устаревшими техническими справочниками — Джон изучал их на курсах переподготовки: все это нужно было сдать в библиотеку для очистки и перезаписи.

На стене тускло светилась огромная карта периферийных трасс; недавний маршрут «Громобоя» тонким пунктиром тянулся из одного квадрата в другой. Чуть помедлив, Рессел отключил ее и потянул за уголки, заставляя сложиться в небольшой пластиковый квадрат. Карта погасла, но по темной матовой поверхности еще несколько секунд носились цветные точки. Убирая карту в рюкзак, Джон подумал, что черная плоскость, на которой еще мгновение назад виднелись фрагменты пространства с его, Рессела, пометками, в определенном смысле стала символом тихого и бесславного конца его пилотской карьеры.

Доносившийся из санитарного блока шум утих. Мальчик стоял в открытой душевой кабине и разглядывал заблокированный пульт управления. С длинных волос ручьями стекала вода, у слива плавали островки грязной пены. Рессел набросил на мальчика свое полотенце и потянулся в стенной шкаф за автоматической шваброй — последствия купания требовали уборки.

— Одежду получишь назад вечером.

Закутанный в махровую простыню беспризорник взял с раковины свой бесценный камень и направился в комнату, перешагнув через намокшие сандалии. Край полотенца волочился за ним по полу.

— Энди, — негромко сказал Джон ему в спину.

Он никак не мог привыкнуть к этому имени — настолько случайному, что звать им ребенка было неловко, — и поэтому не вспоминал о нем со вчерашнего вечера.

Мальчишка вздрогнул и замер на полушаге.

— Энди, ступай в постель. Простудишься.

На самом деле Рессел сомневался в том, что закаленный улицей беспризорник может легко поймать простуду в жилом помещении, но в комнате сквозило, а перспектива вновь озадачить многострадального Петера Димитрова или — еще хуже — самостоятельно возиться с больным немало удручала.

— Ну же, залезай под одеяло.

Джон говорил больше для себя, не ожидая, что Энди начнет реагировать на чужую речь, и все-таки резкое движение на пороге санитарного блока отчасти доказывало, что мальчишка принял тот набор звуков, который составлял его новое имя, за обращение. Однако его замешательство длилось долю секунды — слишком мало, чтобы проанализировать увиденное: Ресселу проще было думать о поломке двигателя, трудной посадке на незнакомую площадку или даже маневрах вражеских истребителей, но не о том, что творилось в голове у чужого ребенка.

Энди между тем пересек комнату, забрался в кровать и с головой скрылся под одеялом. Подозрение — или озарение — ткнуло Рессела куда-то под ребра.

— А ты понимаешь, что тебе говорят, не так ли? — тихо спросил он.

Из-под одеяла не донеслось ни звука: после активного сообщения с внешней средой Энди захотел побыть один; желая уйти от мира, он прятался или притворялся мертвым. Вероятно, сказанная Ресселом фраза пробудила в мальчишке необходимость размышлять, а размышления, в свою очередь, потребовали темноты и покоя. Дойдя до этого, Джон отказался от продуцирования гипотез, пожал плечами и вернулся к сборам. Теперь, по крайней мере, кое-что прояснилось — или так он думал.

До проводов Анны и Линдена оставалось чуть больше часа. Еще в годы учебы Рессел научился точно контролировать время без приборов, и потому короткий взгляд, брошенный на хронометр, был чистой формальностью. В отличие от напарника, Джон собирался методично и с толком. Оставив поблизости самое нужное с расчетом на то, чтобы провести в городке еще пару ночей, он выдвинул нижний ящик тумбочки и достал пыльный контейнер с потускневшей эмблемой флотского училища на крышке и облупленными углами. Контейнер не открывали около десяти лет, но Джон с первой попытки вспомнил код из двенадцати цифр, некогда призванный оберегать от не в меру любопытных однокурсников кое-какие атрибуты частной жизни: конспекты с вкраплениями личных заметок, небольшой фотоснимок, на котором угадывался женский профиль, и запрещенные к хранению предметы вроде сигарет, печенья, водонагревателя и взрывчатого порошка, сомнительных целей ради позаимствованного в химической лаборатории. Почти все эти вещи давно пропали, а их былое вместилище уцелело, пройдя вместе с владельцем училище, войну, госпиталь, череду случайных пристанищ и смутные времена, когда Джон скитался по задворкам грузовых портов.

Сейчас в контейнере не было ничего, кроме старых фотографий. Джон перевернул изображением вверх первый снимок. Он представлял собой вариацию на тему семейного портрета и отличался столь редким своеобразием, что нарушал едва ли не все каноны этого идиллического жанра. На вылинявшей лужайке у многоквартирного дома выстроились в ряд: Льюис Рессел — залысины, тяжелый подбородок, потертый пиджак, руки убраны за спину; его супруга Лил — небрежная прическа, затуманенный взгляд, воротник платья испачкан помадой, из нагрудного кармана торчит включенное световое перо; Александр — ученическая форма, безупречно вычищенные ботинки, нечто неуловимое в лице и манере держаться выдает почти болезненное сходство школяра с пожилым отцом; наконец, Джон — обиженная гримаса, болячка на губе и мяч, упавший к ногам за секунду до снимка. Серьезность, принужденные позы, ни одной улыбки — все в точности так, как и было в жизни, подумал Рессел и пролистал еще несколько фотографий: группа курсантов у входа в главный корпус училища, какое-то праздничное шествие, толпа в лекционной аудитории. Вид на двухэтажное здание с высокими стрельчатыми окнами. Учебный кораблик выполняет полет по кругу над малым тренировочным полем. Ничего интересного.

Рессел собрался было убрать фотографии на место, как вдруг последний снимок выскользнул из рук и упал на стол. Ближний фронтовой бомбардировщик А-62, раздутый и грузный, устало клонится к земле продолговатым носом и переведенными в нерабочее положение плоскостями. Высокая трава щекочет облезлое брюхо машины. Щуплый молодой человек в форме младшего офицера боевого флота, недавно получивший вторую серебряную звездочку за умение правильно делать страшную и грязную работу, отводит от объектива прищуренные светлые глаза. Неподалеку от стриженой головы молодого человека, нарушая весь патетический замысел фотографа, болтается нога в измазанном краской рабочем ботинке; это Лайдек, прикрепленный к машине техник-рядовой, сидит верхом на фюзеляже и копается в проводах.

Лайдек в тот день копался слишком долго, вспомнил Джон, и поэтому сам он бросил позировать прибывшему из штаба корреспонденту, снял куртку и полез помогать. Порой они трудились над неисправностями вдвоем — с рутинным обслуживанием машины Лайдек справлялся сам, но в более сложных случаях ему не хватало ни опыта, ни знаний, а иногда Джон и вовсе думал, что этот медлительный и рассеянный парень совсем не годился для своей работы. Впрочем, в отличие от некоторых молодых пилотов, имевших привычку свысока смотреть на обслуживающий персонал, Рессел никогда не кричал на своего техника; ему проще было самому засучить рукава и пожертвовать парой часов отдыха, чем тратить силы на бесполезную ругань или дергать дежурную бригаду, как того требовали правила. В те дни Джон оценил всю пользу нудной практики в ремонтном ангаре, целый год изнурявшей курсантов после основных занятий. Написать рапорт с просьбой заменить техника ему не приходило в голову: они с Лайдеком не были приятелями, но их сближали общие промахи, произнесенные в один голос ругательства и то мрачное упорство, с которым оба перебирали системы и блоки поврежденной машины. На вторую неделю знакомства с Лайдеком Джон обнаружил, что тот ждал его из вылетов: других техников обычно вызывали по связи, а Лайдек сам заранее появлялся у нужной платформы и ходил взад-вперед, гремя поясом с инструментами.

«И что же творится там наверху, а?» — безразличным тоном спрашивал он, забирая у Рессела шлем и протягивая взамен помятую жестянку с горячим кофе.

«Ничего особенного», — отвечал Джон, и оба расходились по своим делам: один — строить звено и докладывать командиру о выполненном задании, другой — осматривать машину и латать пробоины, хотя не раз Лайдеку приходилось провожать своего пилота, закинув его руку к себе на плечо, потому что Рессел буквально падал от перенапряжения и усталости.

Три месяца спустя Лайдек погиб при бомбардировке базы силами противника. Рассказывали, будто вместо того, чтобы бежать на помощь пожарным расчетам или хотя бы в укрытие, парень столбом встал посреди поля и смотрел в небо, когда его смело взрывной волной. Лайдека обвинили в трусости. Многие вспоминали об этом эпизоде с презрением, а кое-кто даже воспротивился тому, чтобы горсть песка, в которую превратился техник, захоронили в общей могиле вместе с жетонами сгоревших в бою пилотов. Рессел молча слушал недовольные перешептывания и пытался понять, случайна ли эта нелепая смерть; в итоге он пришел к выводу, что техник тронулся умом и покончил с собой. За Лайдеком водилось достаточно странностей, но все на базе, включая Джона, то ли свыклись с ними, то ли их не замечали — как не заметили и подступившее помешательство. Позже Рессел раз или два наблюдал вблизи, как сходят с ума, и только уверился в своей правоте, но возможность оправдать Лайдека перед сослуживцами была потеряна навсегда.

Рядом кто-то громко хрустнул костями. Джон машинально тронул свое колено и отложил фотографии. Мальчишка наполовину выбрался из-под одеяла и занимался тем, что сгибал и разгибал зажившую руку — он еще не привык, что ею снова можно было пользоваться без ограничений.

— Мне пора, — сказал Рессел. — Я скоро вернусь. Веди себя хорошо, ладно?

Энди склонил голову набок и закрыл глаза. Джон расценил это как согласие и пошел провожать друзей.

Спускаясь по лестнице, он увидел, как из опустевшей комнаты Линдена выносят вещи. Подхватив какую-то коробку, Рессел присоединился к группе техников и вскоре добрался до катера, специально выделенного директоратом для багажа и провожающих. На площади продолжалось застолье: некоторые, не замечая, что виновников торжества давно не видно поблизости, по-прежнему произносили речи и звенели стаканами. Убедившись, что с погрузкой разобрались без него, Джон первым поднялся на борт и занял место возле иллюминатора. На миг ему представилось, будто он уходит в очередной рейс, Линден сидит рядом, а «Громобой», старый трудяга, знакомый до последнего болта, ждет их, готовый к новому полету. Старательно убеждая себя в том, что подлинный порядок вещей именно таков и никакая досадная случайность не может его нарушить, Рессел прислонился лбом к стеклу и задремал.

«Громобой» темной громадой возвышался на платформе в отдаленном секторе поля. Он действительно ждал пилотов, чтобы своим ходом отправиться на вечную стоянку. Линден соскочил с трапа и подал руку Анне, аккуратно спустившейся следом; она переоделась в рабочий комбинезон и заколола волосы, и только маленькое кольцо на ее руке напоминало о недавнем празднике.

— Мы здесь успели все проверить, и не по одному разу. Надеюсь, он нас не подведет, — сказал Линден. — Джон, хочешь подняться в кабину?

— Нет, Линден. Не хочу.

— Извини, старик. Я не сообразил, что для тебя это будет тяжело.

Помолчав, Линден продолжил:

— Нам дают взлет через двадцать шесть минут. Завтра утром сообщим сюда о прибытии, передадим корабль, а потом погрузимся в попутный транспорт и полетим домой.

У трапа собралась небольшая толпа. Анну окружили товарищи по бригаде. Одна из девушек плакала, утирая слезы рукавом нарядной блузки. Новый начальник бригады с недовольным лицом торчал здесь же, по-видимому, ожидая каких-то распоряжений, но про него все забыли. Линден, слегка обалдевший от рукопожатий, поздравлений и прощальных пожеланий, опасливо посмотрел по сторонам.

— Отойдем, что ли… — предложил он, и напарники шагнули в тень «Громобоя». Рессел вынул сигареты, но вспомнил, что у платформ запрещено курить, и сунул пачку обратно в карман.

— Джон, я хотел поблагодарить тебя за все эти годы, — тихо сказал Линден. — Нам с тобой здорово удавалось летать. Сам я никогда не метил в капитаны, но со своего места насмотрелся на разных и знаю, что говорю. Мне с тобой повезло.

— Спасибо, дружище. Мне с тобой тоже. Кажется, я даже иногда тебе об этом говорил. Знаешь, Линден, может, оно и к лучшему, что я больше не буду ни с кем летать.

Джон привалился спиной к заржавленному туловищу «Громобоя» и провел рукой по шероховатой обшивке.

— Да уж, всякое случается, — пробормотал Линден и, подавив неловкость, обратился к другой теме, такой же болезненной и притом неизбежной: — Мы с Анной хотим знать, как сложатся дела у мальчика. Если застанешь конец этой истории, расскажи в двух словах, когда будешь писать нам, ладно?

— Расскажу. Но лучше бы она и не начиналась, эта история.

— Хватит, старик, не ворчи. Все будет в порядке, вот увидишь. Кстати, как прошла ночь?

— Спокойнее, чем я рассчитывал. Парень ведет себя тихо и не мешает мне собираться. Надеюсь, его заберут через день или два, и я смогу улететь на базу.

— Как устроишься и доработаешь до первого отпуска, подумай о том, что мы ждем тебя в гости.

Рессел улыбнулся.

— Обязательно. Мне будет не хватать вас обоих. И его тоже, — прибавил он, снова поглаживая облезлый бок звездолета. — Счастливого пути, Линден. Счастливого пути вам всем.

— Одиннадцать минут! — крикнул кто-то.

На платформе началось движение. Бывший экипаж «Громобоя» оказался посреди тесной компании провожающих. Откуда-то сбоку вынырнула Анна. По рассеянности она дважды пожала руку своему мрачному преемнику. Бригада косилась на него с неприязнью.

— Давай, Джон, выбирайся из этого всего, — шепнула Анна и, оставив торопливый горячий поцелуй на щеке Рессела и увесистый сверток в его руках, исчезла за спинами сослуживцев.

Над полем прозвучал резкий сигнал: собравшихся просили покинуть платформу.

— Держись и береги себя, старик, — дрогнувшим голосом произнес Линден.

Джон молча обнял его, замер на мгновение, уткнувшись лбом в широкое плечо, и пошел прочь, не оглядываясь. Колено глухо ныло: сказывались беспокойная ночь и долгий суматошный день. На самом краю поля Рессел услышал знакомый низкий гул — «Громобой» стартовал с поверхности станции и теперь уносился в пространство, с каждой секундой отдаляясь неумолимо и безвозвратно.

Когда Джон вошел к себе, комната показалась пустой. При щелчке двери заспанный мальчишка выпутался из одеяла и уселся на кровати.

— Привет, — сказал Рессел. — Это снова я.

Пытаясь побороть ощущение горькой утраты, которое настигло его по дороге со станции, он оглядел комнату в поисках незавершенного дела и с облегчением подумал, что не успел перебрать содержимое тумбочки. Вынув из ящика пустой пузырек анальгетика, Джон подумал, что уже четыре дня терпит боль без лекарств, и только сейчас понял, как он вымотан ею, — но весь его запас таблеток валялся где-то в кабине «Громобоя». Найдя лишнюю пачку сигарет, он обрадовался, словно школяр, которому тайком от всех удалось раздобыть курево и по пути домой наглотаться дыма. В мусорный люк полетели черствые сухари, сломанные световые перья и недействительные карты доступа. Когда ящик опустел, в ладони Рессела оказался увесистый прозрачный шар с моделью звездолета внутри — Джон совершенно забыл о нем и даже не сразу вспомнил, откуда взялась эта вещица.

Свет из окна проникал сквозь шар и причудливым радужным пятном падал на стену. Энди повернулся к этому пятну, потом заметил блестящий предмет и державшую его руку. Постепенно тревожный взгляд беспризорника совершил путь от пальцев Рессела до ремешка часов, скользнул по кисти, плечу и расстегнутому вороту рубашки. Джон, в свою очередь, наблюдал за мальчишкой; он начал догадываться, как трудно тому смотреть на человека, если тот смотрит на него в ответ. Их глаза встретились на долю секунды, после чего Энди вздрогнул и напряженно уставился в пустоту.

Неожиданно для самого себя Рессел положил шар на край постели.

— Нравится? Забирай. Мой багаж и без этой штуки тяжеловат.

Цепкие пальцы схватили подарок и утащили его в складки одеяла. Джон хмыкнул и распахнул шкаф. Дела внутри шкафа обстояли неважно: работая в Четвертой, Рессел обходился пилотской формой и не особенно следил за гардеробом, располагая незамысловатым набором повседневной одежды, одна половина которого не годилась для дальнего путешествия, а другая делала Рессела оборванцем почище мальчишки. В глубине полки нашелся комплект военной формы старого образца. Сохранив право носить форму, Джон вынимал ее только в дни государственных праздников и приуроченных к ним официальных мероприятий, где неизбежно приходилось появляться два или три раза в год. Рессел критически оглядел потрепанную куртку и принялся отвинчивать ордена. Ношение наград в неподобающей обстановке он считал верхом неприличия.

Энди, поглощенный созерцанием своих сокровищ, не напоминал о себе довольно долго, но с приближением вечера забеспокоился. Когда он схватил с подоконника пустой контейнер и стал облизывать края, Джон вспомнил, что пациентам медцентра давно раздали ужин, и устыдился своей недальновидности. Сам он в последнюю неделю ел мало — пожалуй, меньше, чем нужно было здоровому человеку не слишком внушительного сложения, — и гораздо острее, чем голод, ощущал потребность в табаке и крепком чае.

Взяв со стола забытый сверток, Джон обнаружил, что перевязанный бечевкой пакет пахнет выпечкой. Внутри лежали свежие лепешки с праздничного стола и разные другие вкусности, а еще — набор резцов по металлу и запаянная банка с домашним вареньем. Прощальный привет от друзей заставил Рессела улыбнуться и снова мысленно пожелать Анне и Линдену счастливой дороги.

— Кажется, тебе опять повезло, — сказал он мальчишке и протянул ему коробку с едой, предварительно вытащив из нее все, что могло нанести вред неокрепшему желудку.

Энди жадно схватил предложенное и зарылся лицом в лепешку; вскоре он вцепился в новый кусок, доедая при этом предыдущий. Джон тоже оторвал себе краешек и налил холодного чаю. Некоторое время оба они жевали в согласном молчании. Рессел думал о «Громобое», совершавшем свой путь в пространстве. О чем думал Энди, и думал ли, было неведомо. Насытившись, мальчишка вяло качнулся из стороны в сторону и упал на подушку. Мгновение спустя он спал крепким сном. Удивившись столь быстрой реакции на обильную пищу, Рессел накинул на него одеяло и поискал в карманах сигареты.

— День прожит — и то хорошо, — сказал он себе и отправился курить.

Внизу отовсюду звучали возбужденные голоса: прибывшие со станции пилоты приставали к соседям с расспросами, кто-то бурно сокрушался о пропущенном застолье, а компания никак не желавших угомониться энтузиастов заняла все скамейки во дворе и распевала печальные песни под аккомпанемент расстроенной мандолины. Завидев это шумное сборище, Рессел свернул в кусты и двинулся к озеру. Дорога шла под горку, и постепенно он ускорил шаг, позабыв про свое колено. Красноватое солнце медленно уплывало за холмы на дальнем берегу. Памятник строителям станции отбрасывал на землю длинную тень.

— Быстро же вы, оказывается, ходите! — крикнул кто-то у Рессела за спиной.

Джон обернулся. К нему подходил Петер Димитров в расстегнутом пиджаке и со сбившимся галстуком. Глаза юноши сухо блестели, темные волосы в беспорядке лезли на лоб, щеки пылали румянцем.

— Надо думать, недостаточно быстро для того, чтобы продолжать водить корабли. А впрочем, кажется, это не я быстро хожу, а вы не слишком твердо стоите на ногах, — ответил Джон и уселся на камень у подножия памятника. Петер протестующе взмахнул рукой и неловко опустился на ступеньку постамента.

— Ну нет, я совершенно трезв. Просто решил проветриться и заодно посмотреть на городское водохранилище. Только что проводил до дома одну свою знакомую, и мы с ней, знаете, поспорили о современной поэзии.

Рессел взглянул на него с ироническим любопытством, но от комментариев удержался. Петер пригладил растрепанные волосы и спросил:

— У вас не найдется лишней сигареты?

Джон протянул ему свою пачку.

— Забирайте хоть все. Это ерунда, конечно, однако я не могу избавиться от ощущения, будто я перед вами в долгу.

— Перестаньте, Джон. Это я должен вас благодарить. Вы на самом деле здорово меня выручили, когда забрали мальчишку. Проверка прошла гладко — меня даже отпустили на праздник. Да, кстати, как идут дела у нашего юного друга?

— Неплохо. В основном он ест и спит, а в перерывах между этими двумя занятиями играет с блестящими предметами, — сказал Рессел. — Сегодня у меня возникло подозрение, что он понимает универсум.

— Я провозился с ним почти неделю, и у меня таких подозрений не возникало ни разу, — отозвался Петер. — Тут не угадаешь. Может, он наконец отходит от своего испуга или начал вам доверять. Знаете, дети — существа непредсказуемые и опасные, хоть с ними и весело.

Рессел молча наблюдал за тем, как горячая чернота медленно ползет от кончика сигареты к фильтру.

— Похоже, когда-то он был нормальным, а потом с ним что-то произошло. Что-то такое, после чего его поведение стало заторможенным. Но что именно это было и как оно случилось, теперь не узнать, если только он не заговорит, — сказал он, когда сигарета истлела. — Я уверен в одном: он не дожил бы до своих лет, если бы действительно играл в прятки с улицей.

— Улица быстро находит и заканчивает все игры, — согласился Петер. — Не нужно даже считать до тридцати. Ладно, не будем гадать. Скоро приедут специалисты и заберут его в интернат. Когда вся эта эпопея закончится, я, пожалуй, пойду праздновать в пивную. Можете составить мне компанию — буду рад.

Рессел усмехнулся.

— Спасибо за приглашение, но я откажусь. Списанный пилот и алкоголь — неудачное сочетание.

— Да, про это я не подумал, — признался Петер и потер виски. — Кажется, завтра у меня будет изрядно болеть голова. Надо бы пойти и лечь спать.

— Петер, у вас развязан галстук, а к брюкам прицепилась колючка, — сказал Джон и прибавил: — Как видно, споры о современной поэзии — рискованное занятие.

Юноша справился с обоими затруднениями решительно и просто: смятый галстук он снял и засунул в карман, а колючку выдрал вместе с лоскутком ткани.

— Вот так я точно выгляжу прилично, — заявил он и походкой более твердой, чем можно было предположить, направился к жилому кварталу. — До свидания!

Джон посидел еще с четверть часа, пока отблески заката не растаяли в зыбкой воде, и побрел домой. Войдя, он не стал зажигать лампу. Энди лежал, вытянувшись на постели, окутанный такой непроницаемой тишиной, что Ресселу сперва показалось, будто мальчишка не дышит. Свет из окна падал на россыпь рыжих волос и пальцы, которые шевельнулись, крепче сжимая уголок подушки. Стараясь не шуметь, Джон разделся и расстелил свой матрас, а потом долго лежал на полу без сна и думал, что у них с мальчишкой довольно много общего: ни тот, ни другой не знали, каким будет завтрашний день, и для обоих единственным, что имело теперь подлинный смысл, стало безразличное ожидание собственной участи.

Джон проснулся ранним утром, разбуженный почтовым сообщением о благополучной посадке «Громобоя» на Пустоши-2. Помимо короткой и бодрой записки от Линдена, переданной служебным кодом, он обнаружил в ящике письмо с ремонтной базы и дважды перечитал его, раздумывая над ответом. В письме Джона по-канцелярски сухо просили поторопиться с вылетом и назвать точный срок своего прибытия, но Рессел при всем желании пока не мог сделать ни того, ни другого. Представители государства не спешили забирать рыжего мальчишку, а тот немного освоился в чужом доме и спал, с головой нырнув под одеяло.

Пожалуй, Джон мог обратиться к соседям и поискать кого-нибудь, кто не отказался бы пару дней присматривать за тихим странным ребенком, но эта мысль Ресселу не нравилась: он опасался разговоров, а кроме того, считал, что Энди немало натерпелся страха и без лишних контактов с чужаками. Конечно, для мальчишки Джон оставался таким же незнакомцем, как и все вокруг, но две ночи, проведенные под одной крышей, показали, что бывший пилот и бывший же беспризорник не особенно мешали друг другу. И если несколько дней назад Энди, лишенный скудных проблесков сознания и даже имени, напоминал неодушевленный предмет, который можно было запросто передать с рук на руки кому угодно и сразу же забыть, то теперь Джону волей-неволей приходилось учитывать его интересы. Еще одно переселение наверняка повредило бы и мальчишке, и тем, кто согласился бы его приютить. Энди вел себя непонятно, до сих пор не издал ни единого звука и выглядел, по меркам благополучного поселения, довольно жутко, поэтому Рессел вообще сомневался, что кто-то из горожан всерьез воспримет его просьбу позаботиться о ребенке. Пока Джон справлялся своими силами, однако задержка с вылетом на базу заставляла его нервничать. Снова перечитав письмо, он решил подождать с ответом.

Утро началось неплохо. Мальчишка продолжал крепко спать, а Джон впервые за долгое время как следует вымылся, подровнял бритвой бороду и сделал гимнастику, не давая себе поблажек. Он удовлетворенно подумал, что все идет по графику, и тут же замер, налетевший взглядом на три циферблата собственных часов: теперь для Джона не существовало ни графика, ни заданий к рейсам, ни вызовов на совещания, ни других причин быстро собираться и спешить на станцию, зная, как сложится наступивший день. Рессел настолько не привык быть предоставленным самому себе, что у него закружилась голова. Собранный рюкзак и аккуратно рассортированные лишние вещи напомнили ему о том, что запас неоконченных дел иссяк, а новых не предвидится. После отлета Анны и Линдена Джон ощущал себя чуждым всеобщему оживленному движению и как никогда одиноким. Ему хотелось поскорее запереть за собой дверь, сдать коменданту ключ и никогда уже не видеть ни городка, ни станции, ни тех, кто помнил капитана «Громобоя» одним из лучших пилотов Четвертой. Он вздохнул и уселся на стул, теребя в руках пачку сигарет. Рядом стыл чай в железной кружке.

Проснувшийся Энди убрал с лица нечесаные волосы и прямо с постели перелез на подоконник. Рассветный городок за окном утопал в золотисто-розовой дымке. Над площадью мелькнул силуэт катера. Рессел молча придвинул к мальчишке остатки вчерашней трапезы и кое-что взял сам. Покончив с едой, оба долго сидели в тишине — Энди прижимался лбом к оконному стеклу, а Джон украдкой разглядывал худую сутулую спину, иссеченную длинными белыми отметинами. Судя по всему, ребенка били, а год или два назад он получил сильный ожог, заживший неровным красноватым рубцом. Рессел вздохнул и отвернулся. Жизнь маленького бродяги не закончилась вместе с полетом булыжника по чистой случайности, и случайность эта, намертво спаянная с другими, привела к тому, что Джон потерял работу, а с ней — полноту существования и все знакомые ориентиры. Зато мальчишке повезло: он уцелел и очутился в безопасности. За минувшие два дня Рессел начал видеть в этом нечто вроде утешения, хотя и довольно слабого, чтобы прибегать к нему слишком часто. Но как бы то ни было, избавленный от грязи, паразитов и открытого перелома Энди спал в тепле, нормально питался и прятал под подушкой целых два красивых предмета, причем возня с ними явно доставляла мальчику большое удовольствие, — вот только судьба его по-прежнему оставалась неопределенной. Последнее, впрочем, относилось и к Джону.

Энди застыл у окна. Он почти не двигался и выглядел глубоко погруженным не то в себя, не то в детали незамысловатого пейзажа, который после восхода стал напоминать жизнерадостную картинку из школьной хрестоматии. В центре площади заработал фонтан, и в утреннем воздухе повисла радужная водяная взвесь. На стенах административного корпуса красиво переливалась мозаика. Загадочная натура Энди, наблюдавшего за пробуждением городка, явила Ресселу одну из своих сторон — созерцательную, и Джон, с юных лет не чуждый отстраненной задумчивости, неожиданно понял, что смотрит на мальчишку, сочувственно усмехаясь и находя все больше сходства между ним и самим собой.

По голой спине Энди пробежала дрожь. Рессел достал из люка прачечной выстиранную одежду, аккуратной стопкой сложил ее на край стола и отправился во двор, на ходу вынимая зажигалку и сигареты. Когда он вернулся, Энди натягивал кофту, пытаясь просунуть голову в рукав, — это, надо сказать, получалось у него неважно.

— В целом все правильно, — одобрил Джон и помог ему одеться, после чего каждый занялся своими делами. Рессел допил холодный чай и обошел чисто прибранное жилище, закрывая дверцы и ящики шкафов, а мальчик снова прилип к окну — ему нравилось дышать на стекло и рисовать на нем недолговечные закорючки.

Пронзительный сигнал дверного звонка обоих застал врасплох. Издавна повелось так, что все, кому мог понадобиться Джон Рессел, громко стучали в стену или сразу принимались вызывать его по внутренней связи. У пилотов и техников Четвертой лишние правила приличия были не в ходу, и потому неожиданный звонок слегка его встревожил. Подумав первым делом о каком-нибудь чрезвычайном происшествии, Джон открыл дверь и с удивлением отступил назад: на пороге стояла директор Нуба.

— Доброе утро, капитан Рессел.

— Не капитан, — поправил Джон. — Пока я просто Рессел, — и прибавил в уме: «А может, и насовсем».

Директор Нуба непонимающе взглянула на него, но переспрашивать не стала.

— Комиссия из отдела образования уже в школе, и я пришла за мальчиком.

Все встало на свои места.

— Да, конечно, — Джон пропустил директора в комнату и поинтересовался: — А как проходит эта процедура?

— Так же, как и всегда: специалисты устанавливают контакт с ребенком, задают вопросы, оценивают поведение, проводят несложные тесты. Все результаты фиксируются в протоколе, потом дается заключение, и на его основании ребенка отправляют либо в школу с общей программой, либо в коррекционное учебное заведение того или иного типа. Все зависит от того, есть ли у ребенка особенности и насколько они выражены.

— Ясно, — буркнул Джон и подумал, что все это ему хорошо знакомо: разнообразные освидетельствования перед вступительными экзаменами, затем осмотры раз в семестр, позже — военно-врачебная экспертиза в госпитале и, наконец, внеочередная медкомиссия для гражданского летного состава, после которой Джон больше не мог скрывать плачевное состояние своего колена и, утратив надежду как-то выпутаться из обстоятельств, написал в кабинете у Вентора Далена заявление об уходе.

На лестнице послышался топот, и в комнату влетел взъерошенный Петер Димитров.

— Их там двое, директор Нуба третья, ну а присутствовать в качестве наблюдателя придется мне, — скороговоркой сообщил он. — Не то чтобы мне было нечего делать, но все остальные заняты — у беременной пациентки начались роды, а тут еще какой-то пятилетка едва не выпил до дна бутыль растворителя. Здравствуйте, Джон. Как дела — у вас и у него? — Петер указал подбородком на Энди, безучастно ковырявшего подоконник.

Рессел мысленно выругал некстати вздрогнувшую боль в ноге. После некоторых колебаний он решил поделиться с Наирой всем, что узнал о мальчике за последние сутки, хотя и помнил скептическое отношение к юному беспризорнику, которое директор, даже не взглянувшая на него, высказала с самого начала.

— Петер, на пару слов, если можно. И вас тоже, директор Нуба, — Рессел шагнул в общий коридор и продолжил:

— Первое: он молчит, но не глухой.

— Это мы и так уже знаем, — заметил Петер и уселся на подлокотник жесткого дивана.

— Второе: скорее всего, он понимает речь, и в его поведении прослеживается определенная логика. Долго объяснять, почему я так считаю. Я бы попробовал, будь у нас достаточно времени, — сказал Рессел и сразу понял, что совершил ошибку: в глазах Наиры промелькнула смесь разочарования и усталости, характерная для занятого человека, вынужденного не в первый раз опровергать чужие бездоказательные рассуждения.

— Третье: мальчик умеет рисовать сложные фигуры и делает это вполне осмысленно. Петер может это подтвердить. Я бы хотел, чтобы комиссия узнала обо всем этом до того, как увидит ребенка. Нужно хотя бы попробовать дать ему возможность учиться, — закончил Джон и умолк.

— Простите, Рессел, но я буду доверять врачам и своим коллегам, а не пилоту, — сказала директор.

— Если бы пилоты не превосходили ваших коллег в аналитических навыках и наблюдательности, они бы не могли делать свою работу.

Рессел не хотел грубить Наире, но, как и в прошлый раз, это выходило само собой. Директор неожиданно посмотрела на него с сочувствием.

— Послушайте, вы два дня провели с ним в одной комнате и радуетесь тому, что он хорошо себя вел — то есть не слишком вас беспокоил и не доставлял вам неудобств. А ведь не беспокоить вас он мог по самым разным причинам. Например, потому, что он воспринимает мир фрагментарно и вы для него попросту не существуете — как и я, и стажер Димитров, и все другие. Или потому, что он живет в режиме непредсказуемых скачков между активностью и полной апатией. Вы преувеличиваете признаки нормы, которые заметили в мальчике, и недооцениваете его проблемы.

Рессел пожал плечами. В словах Наиры была доля правды.

— Не стану спорить. Я сказал вам все, что хотел. Как поступить дальше — дело ваше.

С той же угрюмой сдержанностью Джон пытался отсрочить списание «Громобоя» на очередном собрании летного и технического состава, но потерпел неудачу и больше не проронил ни слова. Вспомнив этот эпизод, Рессел раздраженно убрал со лба выбившуюся из пробора прядь и подумал, что надо бы постричься.

— Наша задача — передать ребенка под опеку государства, — объяснила Наира. — Он будет учиться в меру своих способностей, а меру эту определят специалисты.

Петер вскочил с подлокотника и решительно сказал:

— Если честно, я уже устал от всего этого. Я приехал сюда работать, а не заниматься одним только этим пареньком. Да, жизнь у него несладкая, но никто из нас в этом не виноват. Поселиться здесь он все равно не сможет. И потом, мы же все обсудили заранее, разве нет?

Он вернулся в комнату и заговорил с мальчишкой.

— Здравствуй, дружище. Интересно, что там снаружи, правда?

Энди не шевельнулся. Он бросил рисовать невидимые закорючки на стекле, и его палец с неровно обгрызенным ногтем застыл на середине воображаемой линии.

— Пойдешь со мной прогуляться? — спросил Петер.

Мальчишкина кисть опустилась и спряталась в рукаве безразмерной кофты. С другой стороны к подоконнику приблизилась директор Нуба.

— Пора идти, нас ждут, — напомнила она, как будто не замечая Энди.

Практикант взял мальчика за плечи и мягко развернул к себе.

— Послушай, я же говорил, что ты не сможешь здесь жить. Сегодня ты должен лететь туда, где о тебе позаботятся. Никто не сделает тебе плохого, пойдем.

Мальчишка рванулся из его рук, соскользнул на кровать и лег ничком, зарывшись в одеяло.

— Ну вот, — огорченно сказал Петер и пощекотал голую пятку. — Ничего страшного еще не случилось, а ты уже боишься. Энди, если ты не пойдешь сам, я суну тебя под мышку и понесу.

Энди втянул ступни под одеяло и притворился мертвым. Петер пожал плечами.

— Ладно, — он обернулся к Наире, — а вы что скажете? Неужели обследование ребенка в таком состоянии даст адекватные результаты? По-моему, нет. Было бы лучше, если бы эта комиссия поднялась сюда и посмотрела на него, когда он более-менее спокоен.

Директор качнула головой.

— Членам комиссии не предписывается входить в жилые помещения. Освидетельствование будет проходить в школе.

— А если он так и будет прятаться в постели? — спросил Петер. — Я не собираюсь насильно тащить его куда-то и доводить до истерики.

Джон, который молча наблюдал за происходящим, стоя у порога, наконец вмешался. Он подошел к кровати и взял Энди на руки вместе с одеялом. Тот почему-то не стал вырываться и затих — суставчатый, хрупкий, дрожащий.

— Все хорошо, — негромко произнес Рессел и перехватил его поудобнее.

Когда он поднимал мальчика, что-то выпало из постельного белья и со стуком отскочило от пола. Петер ловко поймал этот предмет — он оказался прозрачной сферой с корабликом внутри, и сунул ее Ресселу в карман брюк.

Джон поблагодарил его кивком и сказал:

— Давайте попробуем так, если по-другому не получается.

И вчетвером они отправились на улицу. Внизу Рессел осторожно поставил мальчика на землю. Он единственный из всех заметил, как по лицу Энди пробежала легкая тень, и в серых глазах, на миг утративших привычное отрешенное выражение, сверкнуло нечто острое, напряженное, живое. Взгляд беспризорника метнулся по площади и погас: в городке, построенном по классической прямоугольной схеме и состоявшем всего из шести кварталов, было некуда бежать и негде прятаться; обнаружение беглеца было вопросом времени, а не пространства. Несколько мгновений Энди стоял, покачиваясь на носках, затем подтянул свои длинные рукава и поплелся в том же направлении, что и взрослые, которые окружили его с трех сторон, словно взяв под стражу.

— Он же босой, — сказала вдруг шедшая позади всех Наира.

Петер хмыкнул.

— Опытным путем мы установили, что он не умеет носить обувь. Думаю, ваша комиссия видала штуки похлеще, так что не будем о ней переживать.

Забывшись, практикант полез в карман за пачкой сигарет, и Рессел неосознанно повторил его жест. Директор Нуба сердито одернула обоих:

— Нельзя ли отложить ваши дурные привычки на потом?

Двухэтажное здание школы, собранное из разноцветных блоков, располагалось на углу площади. Над входом висела гирлянда из лампочек. У стен, почти касаясь подоконников, росли крупные желтые цветы. Школяров распустили на каникулы, и классы пустовали. Представители отдела образования дожидались директора и своего нового подопечного в учительской, похожей на уютную гостиную. Джон быстро оглядел двоих незнакомцев — плотного мужчину средних лет с приятным, но совершенно не запоминающимся лицом, и суровую молодую женщину с такой же высокой прической, как у секретаря канцелярии. В символике гражданских министерств Рессел разбирался плохо, и определить профессии прибывших по значкам и нашивкам на пиджаках ему не удалось.

Завидев Наиру, мужчина поднялся с кресла.

— Вот все и собрались. Отлично, приступим, — с улыбкой сказал он. — Коллега, включите запись.

— Нет, подождите. Здесь должны присутствовать директор Нуба и молодой человек — сотрудник местной медслужбы. А кто, прошу прощения, вы? — поинтересовалась женщина, требовательно взглянув на Рессела.

Тот как раз обдумывал способ незаметно исчезнуть, но Петер тронул его за локоть и сказал:

— Это Джон Рессел, капитан корабля, подобравший мальчика. Позвольте ему остаться.

— Да, пожалуйста, — неожиданно разрешил мужчина. Он, по-видимому, был главным.

Члены комиссии вместе с Наирой заняли кресла у стола в центре комнаты. Петер и Джон расположились на диване возле стены. Энди, которого практикант предусмотрительно держал за плечо, устроился между ними на самом краю — с поникшей головой и крепко сцепленными пальцами. Рыжие волосы неряшливо спадали на грубую ткань его потрепанного наряда, босые ноги скребли пол. Мальчик выглядел несчастным и жалким.

— Давай, дружок, подойди к нам, не бойся, — приветливо сказала женщина.

Энди не отозвался, только ниже опустил голову. Хрустнули сжатые добела пальцы с посиневшими ногтями. Петер Димитров прошептал ему на ухо несколько слов — каких именно, Рессел не разобрал, но догадался, что практикант уговаривал мальчишку встать и сделать пару шагов к столу. Беспризорник дернулся в сторону, толкнул Джона острым локтем и согнулся, будто сломанная шарнирная фигурка. Его плечи дрожали, спутанные волосы липли к мокрым вискам — от страха беднягу прошиб холодный пот. На тонкой шее блестела цепочка мелких капель, и вместе с ними сквозь кожные поры уходили остатки сил.

Рессел вспомнил, как перед выпиской из госпиталя в очередной раз проходил мимо шеренги экспертов и, попытавшись вытереть испарину со лба, с грохотом уронил костыль. Он понимал, что больше не годен к военной службе, и все равно испытал глубокое внутреннее потрясение в тот момент, когда один из врачей зачитал ему соответствующую формулировку. На днях эта мрачная история повторилась — в других декорациях, но с теми же подробностями; Джон до сих пор с содроганием думал о людях, пристально изучавших его коленный сустав, и обо всем, что последовало далее; мысленно возвращаясь к недавним событиям, он словно проваливался в бездонный черный шлюз.

За столом кто-то кашлянул. Директор Нуба негромко беседовала с мужчиной. Женщина делала пометки в планшете; в ее руке сухо постукивало перо.

— Не бойся, мы просто хотим с тобой поговорить, — сказала она, снова обращаясь к мальчику.

Никто не ожидал, что обыкновенная фраза, произнесенная спокойным дружеским тоном, окажет на Энди столь сокрушительное воздействие: вскочив с дивана, мальчишка бросился в дальний угол и рухнул на колени, закрыв лицо руками. По пути он опрокинул росшее в стеклянной колбе карликовое деревце и врезался в витрину с поделками; на пол брызнули осколки. Энди ничего не знал ни о процедуре, которой его подвергли, ни о намерениях собравшихся, но безошибочно уловил рассеянную в атмосфере угрозу. Подавленный праздничным убранством школы после однообразия блоков медцентра и блеклой обстановки в комнате Рессела, доведенный до паники прикосновениями, взглядами, вопросами, Энди буквально погибал от страха, но для того, чтобы осознать, в какой смертный ужас провалился мальчишка, взрослым понадобилось битое стекло.

— Хватит, ему и так хуже некуда, — резко сказал Петер.

Энди распластался на полу позади уцелевших цветочных горшков. Юноша предпринял попытку заглянуть в его укрытие, но поранился осколком и теперь заклеивал пластырем порез на ладони. Наира хмурилась и кусала губы. Представители государства просматривали сделанные записи. Некоторое время в учительской было очень тихо. Первым нарушил молчание мужчина.

— Что ж, все ясно. Вам сразу нужно было обращаться не в отдел образования, а в ближайший специнтернат. Собственно, на этом мы можем с вами расстаться, но мальчика вам девать некуда. Придется искать какой-то выход. Ладно. Чтобы все это не тянулось вечно, мы сами оформим все документы и сопроводим ребенка в распределитель.

— Если это окажется нам по силам, — добавила женщина. — Дайте ему для начала успокоительное.

Энди по-прежнему лежал вниз лицом на узорчатой плитке. Петер нервно заходил по комнате.

— Специнтернат… Вы имеете в виду одно из тех заведений, какими пугают отстающих школяров?

Члены комиссии наклонились к планшетам.

— Не совсем, — сказал мужчина. — Отстающие ученики распределяются по школам с облегченной программой, ремесленным училищам и так далее. Если интеллект у ребенка развит по возрасту, но есть проблемы с речью, он занимается в специальном классе и осваивает подходящую профессию по своим силам, — встретив нетерпеливый взгляд практиканта, он оставил в покое школьную систему, о которой намеревался рассказать подробно, и понизил голос: — В случае с этим ребенком, я боюсь, мы можем говорить лишь о приобретении каких-то элементарных навыков. Мы определим его в интернат для детей с тяжелыми нарушениями развития.

— Разве для того, чтобы точно установить вид и степень нарушений развития, не требуется полноценное обследование? — спросил Петер. — Здесь его провести никак не получится, потому-то мы и обратились к вам.

Женщина отложила планшет и поправила значок на отвороте пиджака.

— Заключение психолого-педагогической комиссии всегда можно оспорить. Но тогда мы не сможем забрать ребенка, и вам придется взять на себя заботу о нем на неопределенный срок — это во-первых.

— Во-вторых, — продолжил мужчина, — оспорить заключение комиссии может только родитель или опекун. У этого ребенка нет ни тех, ни других, и поэтому все решения, касающиеся его судьбы, будет принимать государство, которое мы в данном случае и представляем. Поместить ребенка в подходящее заведение — единственное, что можно сейчас для него сделать, и будет хорошо, если там он научится самостоятельно себя обслуживать и выполнять несложную ручную работу. По его меркам это уже будет значительный успех.

Рессел давно мечтал о сигарете и пересчитывал цветные квадраты на полу и стенах — это отвлекало от боли в колене и гасило нараставшее раздражение. Обмен репликами между Петером и двумя членами комиссии все больше напоминал прения в суде, и Джон решил вмешаться.

— Насчет самообслуживания. Сегодня с утра он сам оделся, — негромко сказал он.

Чиновники обернулись к нему с легким недоумением, и Джон понял, что его присутствие озадачило их сильнее, чем смысл сказанного. Рессел даже не был уверен, правильно ли его расслышали.

— Десять минут назад вы сами позволили мне остаться, — подсказал он. — Вообще-то вы могли бы спросить у меня, откуда здесь взялся этот ребенок и как он провел последние двое суток.

— Это нам известно со слов уважаемой директора Нубы, — ответила женщина.

— Еще вы могли бы прочитать медкарту, которую я дал вам до начала нашего собрания, и узнать, что мальчишка не говорит и что совсем недавно его чуть не убили в драке, — с досадой произнес Петер. — Если принять во внимание эту деталь, его нынешнее поведение, я полагаю, покажется не таким уж странным. Социальную запущенность тоже не стоит сбрасывать со счетов. Этим ребенком никто и никогда не занимался.

— Им займутся в интернате — если вы, конечно, не станете препятствовать тому, чтобы он там оказался. Но в таком случае вам придется следить за ним и дальше — до приезда особой комиссии в расширенном составе, — отрезала женщина, опять принимаясь писать.

— А это, насколько мы видим, неудобно для всех — у каждого из вас много работы, — прибавил ее коллега.

Тяжесть этого довода обрушилась на собравшихся, и возражать не стал никто. Представитель государства убрал с поверхности стола виртуальную клавиатуру.

— Теперь мы хотели бы перейти в пустой класс и составить окончательное заключение, — сказал он, и члены комиссии вышли.

Рессел подумал, что двое из отдела образования исправно соблюдали все, что касалось канцелярской стороны дела, сохраняя при этом полное безразличие к его сути. Формальный подход, явленный во всей своей беспощадности, был хорошо знаком Ресселу по врачебным освидетельствованиям в войсках и на гражданской службе. После ранения Джона быстро уволили из армии, а позже, когда государству понадобились умелые рабочие руки, его без лишних проволочек зачислили в грузовой флот, снова разрешив ему летать. В Четвертой врачи не слишком интересовались его коленом, раз за разом по инерции признавая опытного пилота годным к нагрузкам, и если бы не ряд неудачных совпадений, Рессел и дальше жил бы так, как привык, до самой отставки по возрасту, о которой собирался подумать ближе к шестидесяти. Понаблюдав за работой государственной комиссии в школе, он усмотрел некую горькую иронию во всем, что довелось пережить ему самому. Сильнее захотелось курить. Джон встал с дивана и едва не скривился от боли.

— Я выйду ненадолго, а потом вернусь, если вы не возражаете, — сказал он.

— Погодите, я с вами. Да провались оно все! Это было хуже экзамена, — пробормотал Петер, выхватывая из кармана сигареты, но по выражению лица Наиры догадался, что та не хочет оставаться наедине с мальчишкой, и тяжело вздохнул: — Эх, ладно, давайте по очереди…

После пары затяжек в голове у Рессела слегка прояснилось. Несуразная история, в ход которой он вмешался против собственной воли, теперь и в самом деле шла к завершению. Курить у школы было запрещено, и Джон устроился в закоулке между живой изгородью и хозяйственной пристройкой. Он опасливо озирался, прятал сигарету и всячески оттягивал момент возвращения в учительскую — словом, вел себя как провинившийся школяр, ожидавший наказания за какой-нибудь проступок. Подумав об этом, Джон грустно усмехнулся: хлопоты с мальчишкой вполне можно было рассматривать в качестве заслуженной кары за постороннего на борту корабля и все прочие нарушения, допущенные экипажем «Громобоя» в последнем рейсе. Джон вспомнил о письме с базы и подумал, что мог бы плюнуть на все, уйти домой и запланировать отлет на вечер, но вместо облегчения испытал при этой мысли смутное беспокойство. Что-то не складывалось, что-то было не так — что именно, Рессел пока не понимал, но решил вернуться.

Петер, сердитый и возбужденный, встретил его внизу. На лбу юноши зрела шишка. Практикант произнес длинное ругательство на старинном диалекте, известном всем студентам-медикам, и мрачно сообщил:

— Наш юный друг сбежал.

— Сбежал — найдем, — ответил Джон, подумав про себя, что конец дурацкой истории опять откладывается. — Это у вас еще что за боевое ранение?

— Директор Нуба заблокировала с пульта все двери, а я как раз стоял в проеме и получил по лбу.

— И как же он сбежал?

— Очень просто. Рванул из учительской вслед за вами, а когда я выскочил за ним, в коридоре было пусто — добежать до выхода он точно не успел и теперь прячется где-то в школе. Директор Нуба пошла проверять второй этаж, а эти двое болванов сидят в классе и пишут. Хорошо бы найти мальчишку до того, как они закончат. Впрочем, директор, кажется, им уже обо всем рассказала. Вот запасной ключ, держите.

У ближайшей информационной панели Рессел нашел план здания. На первом этаже находились учительская, комната для общих занятий, столовая, спортзал и классы; коридор шел по периметру школы.

— Вы направо, я налево. Встречаемся здесь же. Блокируйте за собой все двери, иначе мы будем искать его до бесконечности, — сказал Джон, и они отправились в разные стороны.

За дверями классов скрывалась каникулярная пустота. Рессел заглядывал под парты, открывал шкафы, трогал оконные рамы и вентиляционные решетки. Мальчишка пропал, умудрившись озадачить даже шустрого Петера. Несмотря на небольшие размеры школы и простоту планировки, поиски обещали быть долгими. Энди наверняка умел прятаться, по нескольку часов оставаясь незаметным, и Джон давно уже сомневался в том, что мальчишка ничего не соображает, хотя Наира и члены комиссии были уверены в обратном.

Дорожки на полу спортзала приятно пружинили под ногами. Джон обошел стойки с инвентарем, проверил душевую и кабинки в раздевалках и остановился у школьного бассейна. Год назад, когда городской дом спорта закрывался на ремонт, Рессел раз или два приходил сюда за компанию с Лидненом. Он вспомнил дрожащий свет на поверхности воды и приложил ключ к замку.

Беглец неподвижно сидел возле бортика, обхватив руками коленки, и смотрел прямо перед собой бессмысленными, побелевшими от страха глазами. В рыжих волосах путались солнечные пятна. Из пореза на подбородке сочилась кровь — мальчишка размазал ее по лицу и выглядел сейчас не лучше, чем неделю назад, когда Джон перевязывал ему плечо, почти уверенный, что прикасается к мертвому телу. На воде покачивался желтый мяч.

Загадочным образом Энди успел оказаться на другом конце здания до того, как Наира перекрыла все двери. Этот любопытный факт заслуживал отдельных размышлений, но Рессел отбросил его подальше, заодно подавив желание достать очередную сигарету и выкурить ее прямо здесь. В нем вскипала запоздалая злость. Он понимал, что передать государственным службам одичалого беспризорника, не применяя к нему насилия и щадя его чувства, получится только в теории, но все-таки не ожидал погрома в учительской и столь явного безразличия со стороны директора школы и представителей государства: их поведение вызвало у Энди сильнейший приступ паники, и можно было лишь предполагать, чем обернутся для мальчика перелет в сопровождении этих неприятных людей и общение с персоналом интерната. Джон снова полез в карман и нащупал зажигалку. Ему все меньше нравилось и то, что уже произошло, и то, что должно было произойти вскоре.

Он подошел к краю бассейна и присел на корточки. Колено хрустнуло. Мальчишка поднял голову и вдруг уставился прямо на Рессела сухими воспаленными глазами. Джон вспомнил, что ни разу еще не застал его в слезах. На мгновение это показалось Ресселу странным, но потом он вспомнил и другое: дети с такими глазами бродили по разрушенным городам, дни и ночи стояли в очередях на эвакуационный транспорт, приносили воду почерневшим от усталости людям в форме и спокойно, как самую обыденную вещь, рассматривали страшные пробоины в обшивке подбитых кораблей.

— Рядом давно нет войны, а ты будто вывалился прямо из тех времен, — тихо сказал Джон.

Энди моргнул, поднес руку к лицу и сунул в рот грязные пальцы. На испачканной кровью ладони сверкнул и сразу же исчез в рукаве осколок синего камня. Рессел вздохнул и с трудом поднялся, потирая больное колено.

— Пойдем отсюда. Мне тоже все это надоело.

Мальчишка побрел за ним, держась на пару шагов позади. Никем не замеченные, они покинули школу и вернулись к общежитию. На скамейке у входа лежало брошенное одеяло. Энди схватил его и зашагал вверх по лестнице. В комнате он повалился на кровать и лежал, забившись в угол, но при виде еды ожил и позволил Джону обработать свои порезы.

Рессел сидел у стола, постукивая по нему пальцами. Медленно тянулись минуты. Обессилевший мальчишка прижимал к себе скомканное одеяло. Пора было пойти к Наире, предъявить найденного беглеца и, навсегда выбросив его из головы, заняться собственными заботами. В приоткрытую дверь коротко и вопросительно постучали.

— Входите, Петер, — наугад сказал Рессел и не ошибся: возникший у порога практикант рухнул на свободный стул и потер виски.

— Так я и думал, что найду здесь вас обоих. Голова раскалывается. И пообедать из-за этого сборища не вышло.

Джон молча заварил чай и вскрыл консервную банку. Петер тут же опрокинул в себя ее содержимое, не поинтересовавшись составом.

— Вам надо чаще есть и спать, — заметил Рессел и потянулся за следующей банкой.

— Вам тоже, — давясь холодными шариками из теста, отозвался юноша. — Глаза провалились, лицо бледное, да и в целом вид у вас не очень. А скажите, Рессел, когда вы в последний раз были в отпуске?

— Год назад или около того.

— Прекрасно. И чем вы занимались?

— Торчал в городке, иногда выходил вместо кого-нибудь в рейс и не знал, куда себя девать.

Петер отправил в мусоросборник пустые банки и яростно потер налитую краснотой шишку. Рессел протянул ему тюбик с охлаждающей мазью.

— Спасибо, — поблагодарил юноша и продолжил: — Странный вы человек. Отпуск дается для отдыха. Можно же поехать куда-нибудь, посмотреть старинные города… Выставки, музеи, архитектура, все остальное. Вот вы видели, например, библиотеку Медицинской Коллегии на Федре?

Рессел усмехнулся.

— Видел, и не раз, — на мониторе системы наведения, а схему бомбометания могу начертить по памяти. Нам тогда было не до спасения архитектурных шедевров, и мое звено могло получить приказ разнести ее без остатка. Бои за центр города без использования флота привели бы к огромным потерям — ну, вы все это в книгах читали.

— Но в конце концов библиотека уцелела — вы все-таки боролись в том числе и за то, чтобы ее сохранить, — живо сказал Петер. — Нам рассказывали, что оккупационное правительство превратило ее в полноценную базу, и наши силы готовы были пожертвовать зданием и частью фонда, которую не успели вывезти, — лишь бы только похоронить тех, кто засел внутри. После реставрации библиотеку отдали моему университету, ну а я часто сидел там по вечерам. Просторно, тихо, красиво — лучше не придумаешь. Кстати, кое-где и сейчас видны следы осколков.

Практикант умолк, залпом выпил стакан разбавленного холодной водой чая и спросил:

— Ну ладно, а родственники у вас есть?

Рессел задумчиво вертел в руках ложку. Ему редко приходилось отвечать на личные вопросы.

— Никого, — наконец произнес он. — Своей семьи у меня нет, родителей давно не стало, брат пропал во время войны. Жениться и обзавестись детьми он не успел. Недавно поисковики нашли его тело и документы.

Юноша с сожалением взглянул на Джона и кончиками пальцев дотронулся до рукава его рубашки.

— Примите мои соболезнования, — сказал он.

— Не стоит. В мыслях я давным-давно похоронил его. Хотите еще чаю?

– Ага, спасибо. Кстати, неплохая работа, — Петер показал на перебинтованные ладони мальчика. — Он вам дается, и это меня удивляет.

— Меня тоже, — признался Рессел. — Вы ведь пришли за ним?

Петер вздохнул.

— Да. Те двое чуть было не передумали его забирать. Не слишком-то верят, что он не буйный. Я пытался объяснить им, что парень ведет себя спокойно, умеет рисовать и еще ни на кого не бросался в приступе агрессии. Хотел показать им доску с рисунком, которая валяется у дежурного в кабинете, но они не стали меня слушать. Странные люди. Тут непросто разобраться, но мне все это не нравится, — и практикант выругался.

— И что его ждет, вы знаете?

— Примерно. Он уже вряд ли заговорит, и, если о нем так ничего и не выяснят, ему дадут документы на произвольное имя, ну а дальше он будет жить взаперти, не видя ничего, кроме четырех стен, таких же бедолаг и — в лучшем случае — какой-нибудь мастерской. Никто не будет с ним возиться и определять, так ли уж он безнадежен. В общем, не позавидуешь. Я даже не уверен, что это лучше, чем болтаться на улице.

Джон рассеянно кивнул. Он знал, что брошенный камень врезается в землю не сразу, хотя и намного быстрее, чем сбитый бомбардировщик; пока он летит, есть несколько секунд, чтобы подумать и принять решение.

Рыжий беспризорник, почувствовав, что говорят о нем, зашевелился и поднял голову. Рессел прошелся по комнате и остановился у кровати, на которой спал все эти годы.

— Ну что, Энди с планеты Песочные Дали, — сказал он. — Кажется, нам обоим пора удирать отсюда.

Энди бесшумно юркнул под груду постельного белья — похоже, он делал так всякий раз, когда кто-то проявлял интерес к его персоне.

— Рессел, вы это серьезно? — сдавленно спросил Петер.

— Вполне, — Джон вернулся за стол и сел на свое место.

С юноши в тот же миг слетела вся его ироническая легкость. Он схватился за горячую кружку, нервно отодвинул ее от себя и быстро заговорил:

— Да вы с ума сошли, Джон. Простите меня за грубость, но все ли у вас в порядке с головой? Депрессия, хроническая усталость, посттравматическое расстройство, присущие людям вашей профессии когнитивные искажения — это понятно, в вашей голове сейчас полный бардак, и все же… Вы хоть представляете, что вы хотите сделать?

— В общих чертах, — отозвался Рессел. — Для начала я хочу, чтобы мы оба улетели отсюда, и поскорее.

Петер с грохотом поставил на стол заварочную колбу. Металлические стенки отражали его вытянутое лицо с фиолетовой шишкой на лбу и пятнами румянца на скулах.

— Понимаю, вас впечатлило тоскливое будущее нашего юного друга. Но перемена места не решит ни одной из его проблем. Везде, увы, его ждет одно и то же, а именно — горстка равнодушных зануд с протоколом и казенное учреждение. Вы ошибаетесь, если думаете, что где-то к нему отнесутся иначе.

Рессел устало вздохнул и убрал со лба непослушную прядь.

— Петер, вы не поняли: я хочу забрать его с собой на ремонтную базу.

— Замечательно. И как вы до этого додумались?

— Долго объяснять. Я просто понял, что хуже нам обоим все равно уже не будет.

Ресселу не хотелось рассказывать о том, как в последние дни он пристально следил за мальчиком, по-своему понимая некоторые подмеченные детали: для этого ему пришлось бы углубиться в подробности собственной биографии. Он и в хорошем настроении редко бывал разговорчивым, а после встречи с комиссией и поисков сбежавшего мальчишки чувствовал себя слишком разбитым и опустошенным, чтобы тратить силы на болтовню. Рыжий беспризорник, поначалу вызывавший одно глухое раздражение, оказался не так прост, как представлялось Петеру, Наире или сотрудникам отдела образования. Энди вместе со всеми его странностями незаметно стал для Джона головоломкой, неизвестной знаковой системой, которая требовала расшифровки. Конечно, Рессел не мог сказать, что приблизился к ней, но ему удалось выявить в поведении ребенка закономерности, скрытые от постороннего взгляда. К тому же за истекшие два дня Джон обнаружил, что за ним тоже ненавязчиво наблюдают — они с мальчишкой оба изучали друг друга, не совершая резких движений. И вот теперь между ними установилось какое-то подобие взаимопонимания и даже симпатии, но убеждать во всем этом измотанного и разозленного практиканта Рессел не собирался — по крайней мере, сейчас. Линден — и тот, наверное, не понял бы. Да Джон и не сумел бы как следует объясниться.

— Допустим, — пробормотал Петер. — Ну а дальше?

Рессел не ответил. Юноша вскочил и стал ходить по комнате, похрустывая пальцами.

— Все, Рессел, хватит. Я беру мальчишку, отвожу его в школу, эти бюрократы увозят его куда следует, вы летите на базу, я иду заниматься своими прямыми обязанностями, а вечером — ужинать, мыться и спать, как все нормальные люди. Конец, поклоны, аплодисменты.

— Скажите им, что мы его не нашли.

— Глупости. Директор Нуба мне не поверит, а потом сама обойдет школу, поймет, что в здании никого нет, и поднимет тревогу. Весь город кинется его искать, в итоге мальчишку найдут у вас, а дальше он точно так же отправится в интернат, только вопросы у этих двух придурков будут еще и к нам с вами.

— У мальчика нет ни документов, ни имени. Фактически, если брать точку зрения государства, нет и его самого. Немногие свидетельства того, что он существует, — оформленная в медцентре карта, протокол мероприятия, на котором мы с вами присутствовали, и запись дежурного на проходной, фиксирующая число прибывших, — проговорил Рессел. — Когда мальчик улетит из городка, дежурный оставит еще одну запись, и количество проживающих в городе снова будет равно самому себе.

— Рессел, вас понесло. И понесло куда-то не туда.

— Носит пока что вас по моей комнате, а места в ней мало. Прекратите бегать кругами, — попросил Рессел.

— Я буду бегать по всему городу от радости, когда избавлюсь от этого мальчишки, — рассердился Петер.

Он упал на стул и принялся бессмысленно передвигать посуду.

Джон меланхолично улыбнулся.

— У вас появилась возможность избавиться от нас обоих. Я могу рассчитывать на вашу помощь?

— Смотря что вам нужно.

Бывший капитан «Громобоя» серьезно заглянул юноше в глаза.

— Петер, я очень благодарен вам за все. Честное слово, я был бы рад, если бы мне не понадобилось больше ни о чем вас просить, но мне придется это сделать. Нужно удалить данные мальчика из больничной системы и сказать что-нибудь убедительное этим людям из отдела образования. В конце концов, им безразлично, забирать его или нет.

Петер почесал ушибленный лоб.

— Вы же понятия не имеете, как работают все эти службы. Думаете, можно просто удалить ненужные документы, и все, никаких проблем? Если бы.

Он помолчал и продолжил:

— Хотя, пожалуй, с этим ребенком проблем и не будет. Он все равно никому не нужен. Комиссии придется как-то объяснять безрезультатный вызов, но в их практике такое случается довольно часто. А вообще вы несете бред, и я, при всем моем к вам уважении, не собираюсь в этом участвовать.

Предметы на столе напоминали шахматные фигуры незадолго до конца партии. Рессел машинально переставил кружку и потер колено.

— Послушайте, Джон, — тихо сказал Петер, придвинувшись ближе к Ресселу и почти касаясь его руки. — Мы можем обсуждать что угодно, и все-таки через десять минут я выйду от вас вместе с мальчишкой, а еще через пять передам его дальше и пойду работать. Но я немного о вас беспокоюсь. В вашем состоянии люди редко принимают осознанные и здравые решения. Честно говоря, если бы для работы на ремонтной базе вам потребовался свежий допуск от медслужбы, я бы вам его не дал, и никто другой не дал бы тоже. Любой приличный врач отправил бы вас лечиться и отдыхать, пока вы ненароком не разнесли доверенную вам технику и всю эту базу к… ну, в общем, к полному концу.

Джон снова грустно усмехнулся. Свойственные юноше грубоватая прямота и непосредственность — вместе с количеством сигарет, совместно выкуренных за время знакомства, — настраивали на доверительный лад, и Рессел, который не хотел отвечать, неожиданно для самого себя заговорил о том, что беспросветно тяготило его с момента возвращения из последнего рейса.

— Никогда не думал, что давным-давно зажившая рана вдруг во второй раз испортит мне жизнь. Обидно, представьте себе. Меня четырежды серьезно подбивали, но я добирался до наших позиций и благополучно садился — я ведь умел и драться, и гореть, и падать, и делать вид, что нет уже ни меня, ни моей машины, и не боялся почти ничего. Всю войну без царапины. А тут какой-то осколок, да еще прилетевший на земле, по случайности. Я даже почти не хромал, и вот…

— В последние год-два вы летали только потому, что городская медслужба не слишком внимательно относится к переосвидетельствованию сотрудников с большим стажем, — сказал Петер. — Лично я бы вас списал. Жаль, но приходится это признать.

— Признаю. От этого не легче. Двадцать лет я прожил заведенным порядком, а теперь все пошло наперекосяк. Я улетаю на базу, чтобы восстановить этот порядок, понимаете?

— С трудом. Не кажется ли вам, что незнакомый ребенок, во всех смыслах запущенный и психически нездоровый, плохо соотносится с желанием вести упорядоченную жизнь?

Пока Рессел раздумывал над ответом, Петер загнал его кружку в угол стола, выстроив вокруг нее комбинацию из двух банок с подсластителем и аптечки. Каковы бы ни были правила игры, Джон приближался к поражению, но сдаваться не собирался.

— И я, и этот ребенок — мы оба попали в крупную передрягу, — сказал он. — Думаю, вдвоем нам будет легче выпутаться. А может быть, и нет. Мне кажется, стоит попробовать.

— А может быть, вы все-таки попробуете объяснить мне, почему вы хотите это сделать? — нетерпеливо спросил юноша. — Борьба за справедливость? Убеждения? Я думал, это по части вашего второго пилота.

Рессел пожал плечами. Если бы он влезал во все истории, в которые следовало вмешаться ради убеждений, он потерял бы работу, а то и жизнь, гораздо раньше, заодно лишив Четвертую корабля с грузом или устроив катастрофу, однако вспоминать подходящие случаи ему хотелось не больше, чем спорить о понятии справедливости и способах ее утверждения в границах исследованного пространства. Иногда Джон вообще жалел, что житейские разговоры не могут быть такими же точными и краткими, как переговоры с диспетчером. Линден — другое дело, тот никогда не упускал возможность поболтать. Подумав о напарнике, Джон вернулся к чувству тяжелой утраты; оно не покидало его второй день, хотя Линден был жив, здоров и, вполне вероятно, счастлив.

— Нет, справедливость и убеждения ни при чем. Нужно знать, когда стоит остановиться, и прежде всего заботиться о своих обязанностях, — наконец произнес Рессел.

Петер оживился и стукнул ладонью по столу. Звякнула посуда.

— Правильно. Вовремя останавливаться и помнить про обязанности. Вот и нам пора остановиться и передать мальчишку в нужные руки.

— Я решил забрать его с собой, — повторил Рессел и подошел к окну.

Струйки воды серебрились на солнце, взлетая над фонтаном. Ранним утром рыжий мальчишка смотрел на них так, будто на свете не существовало ничего более совершенного и прекрасного, и тогда Рессел впервые почувствовал, что неведомый мир, запертый внутри чужого сознания, на миг проступил перед ним из тумана и облаков. О том, чтобы разгадать эту головоломку с первой попытки, не было и речи, но теперь Джон догадывался, где лежит ключ. Должно быть, именно это и заставило его принять окончательное решение, но сам он сказал бы — если бы вздумал ответить — что последней каплей стала тень смертного страха на сером заострившемся лице.

Практикант судорожно сглотнул и попробовал зайти с другой стороны.

— Джон, вы не похожи на человека, склонного к необдуманным поступкам.

— Не похож, — согласился тот, — и не вижу здесь большого противоречия: я все уже обдумал.

— Но ведь это неправда.

— Правда, неправда… Петер, какая вам разница, где он в итоге окажется? Никакой формально закрепленной ответственности вы за него не несете. Если вы хотите услышать аргументы в пользу моей позиции, то он у меня всего один: хуже никому из нас уже не будет. Вы готовы с этим поспорить?

— Это смотря как понимать ваше «хуже», — ответил юноша и прибавил: — Вот уж не думал, что вы так близко к сердцу примете необходимость отправить мальчишку в закрытый интернат. Что же, по-вашему, на улице ему было хорошо? Тогда давайте выпустим его обратно в естественную, так сказать, среду обитания. Идея эта, если я правильно помню, вам не понравилась.

Помолчав, он встал и снова прошелся по комнате, беспорядочно переставляя с места на место разные предметы.

— Джон, вы здорово заблуждаетесь: может быть хуже, может, и намного. А если вы не справитесь с ребенком, если он начнет болеть, будет плохо вести себя или окажется не таким, каким вы его тут себе напредставляли? Это ведь так не делается. Вы пожалеете. Парнишке не повезло, ну и пусть его жизнь пойдет по обычному пути, предусмотренному для таких случаев. Ну, вырастет он, станет обслуживать какую-нибудь примитивную машину, что такого?

Юноша вынул из кармана зеркальце и продолжил, рассматривая свою шишку:

— Зачем ему лишние потрясения? Он к вам привяжется, будет всюду за вами бегать, мешать работать, и вы сдадите его в тот же интернат, но объяснить сотрудникам его появление и статус вам будет гораздо труднее. А уж как переживет это сам ребенок, я думаю, рассказывать не нужно.

— Если он настолько неразвитый, как посчитала эта комиссия, он вообще не должен замечать перемены в своей жизни, — возразил Рессел. — Послушайте, Петер, мы с вами препираемся уже сорок минут. И, если честно, я не понимаю причин вашей личной заинтересованности в этом деле.

Практикант вздохнул.

— Да мне просто все это надоело, и заинтересован я лишь в том, чтобы меня поскорее оставили в покое!

— Задурите голову комиссии хоть чем-нибудь, и больше никто вас не побеспокоит. Не боитесь, что иначе вас попросят сопровождать всю эту компанию в пути или еще что-нибудь в этом роде?

Петер хмыкнул и проникновенно взглянул на собеседника. Казалось, они с Джоном наконец-то поняли друг друга.

— Еще не хватало. Я с ними вдоволь наобщался. Ладно. Вы человек бывалый, не пропадете. Делайте что хотите. Признаюсь, вы мне нравитесь. Да и мальчишке тоже, это видно, — Петер кивнул на постель и неожиданно улыбнулся. — Вы вроде неплохо поладили за эти дни. Со мной он вел себя как неживой, хоть я и был с ним ласков. Может, у вас и вправду все сложится. Только один вопрос: Джон, вы уверены, что вам полностью нравится это решение?

— Не совсем, — ответил Рессел. — Но я его уже принял.

— Это можно сказать обо всех ваших решениях, разве нет? — не без иронии спросил юноша. — Они вам не нравятся, но вы их принимаете и живете дальше.

— Может быть. Кстати, это был второй вопрос вместо одного обещанного. Теперь моя очередь. Петер, а вам многое нравится из того, что вам приходится делать?

— Нет, — помолчав, сказал практикант. — Я всегда мечтал быть судовым врачом на исследовательском корабле, но не прошел отбор по здоровью. А для того, чтобы остаться в университете и заниматься научной работой, мне не хватило нескольких баллов на выпускном экзамене.

— Вот видите. Вы выбрали скучную специальность и теперь всю жизнь будете осматривать и допускать к рейсам исключительно здоровых, жизнерадостных, физически развитых людей, а потом списывать из флота их же, только постаревших, глуховатых и с больными суставами. Никаких интересных задач, никакой героики.

— Ну, не так все скучно. Отработаю здесь по распределению, получу опыт и попрошу перевести меня куда-нибудь, где пользуются более современной техникой. Если повезет, буду наблюдать за тем, как в долгосрочной перспективе влияют на организм пилотов циклонные двигатели.

— Четвертая скоро должна принять на испытательный срок новый корабль циклонного типа, так что можете улучить момент и рассказать полковнику Харшл о своих интересах. Она с удовольствием повесит на вас дополнительную работу, — не удержался Рессел.

У юноши заблестели глаза.

— Посмотрим, — сказал он. — Кстати, осматривать здоровых людей тоже не так-то просто. Я, между прочим, еще ни разу здесь не выспался. Ложусь на диван в гостиной, а там вечно какой-то гвалт. Коллеги болтают, разогревают еду, слушают радио, и никто не гасит за собой свет. Этого начальника топливной бригады уже разместили, пустых комнат полно, а я торчу здесь вторую неделю, и полковник Харшл как будто забыла о том, что мне тоже нужно нормальное жилье.

Рессел снял со своего идентификационного браслета небольшой прямоугольник.

— Петер, вот ключ от моей комнаты. Перетаскивайте вещи, а после того, как мы улетим, пойдите в управление и поставьте их перед фактом — я думаю, это у вас получится. Испытание неустроенным бытом вряд ли входит в условия вашей стажировки.

— А так разве можно? — удивился Петер и, помедлив, прицепил карту к цепочке от часов.

— Нельзя, но придется. Нахальства вам не занимать. Дерзайте.

— Тогда спасибо, — практикант встал и еще раз критически оглядел себя в зеркале. — Давненько я не получал по лбу… Все как в первый раз. Ладно. Мне пора. Пойду заговаривать зубы нашей уважаемой комиссии, а потом работать, пока полковник Харшл не обнаружила мое систематическое отсутствие и не сделала организационные выводы. Вы собираетесь улететь сегодня?

— Да, — отозвался Рессел.

Он подошел к панели почтового ящика и быстро набрал сообщение на ремонтную базу, обозначив примерный срок прибытия.

— Ладно, постараюсь вас проводить, — сказал Петер и умчался вниз по лестнице.

В комнате стало тихо. Энди, который умел отсутствовать в помещении, не покидая его пределов, вылез из-под одеяла и сел на постели, скрестив ноги. Он выглядел не таким бледным и не пытался размотать бинты на ладонях. Рессел подумал об этом с удовлетворением.

— Мы с тобой теперь заодно, хотим мы оба того или нет, — сказал он. Собственный голос, негромкий и глуховатый после долгого спора, прозвучал для него словно со стороны: слишком уж нелепой получилась фраза.

Мальчишка обернулся к нему, но сразу отвел взгляд, устремив его в противоположную стену, а потом сделал то, от чего у Рессела по спине явственно пробежал холодок: плавно поднял полусогнутую правую руку и качнул ладонью с растопыренными пальцами.

«Все в порядке», — прочитал Рессел; на знаки жестовой сигнализации он реагировал рефлекторно.

Чтобы исключить всякую случайность, он произнес эту формулировку вслух и переспросил:

— Я правильно тебя понял?

Обмотанная бинтом ладонь снова поднялась и описала в воздухе плавную дугу.

— Все куда интереснее, чем я думал. Даже не знаю, радует меня это или пугает. Я скоро приду, — пообещал Джон и отправился на улицу.

Его разбирало любопытство, однако он справедливо полагал, что излишней настойчивостью здесь ничего не добиться, и потому отложил попытки наладить контакт на потом.

Разговор с Петером отнял много времени и сил. Стоило поспешить. Закуривая на ходу, Рессел шагал к администрации. Неожиданное открытие позволяло решить главный вопрос, ответа на который не нашли ни врачи, ни директор Нуба, ни двое чиновников из школьной системы: воспринимает ли Энди хоть какой-нибудь язык и вообще речь как таковую? Мальчишка осознанно использовал жест — не случайный, не изобретенный им самим и потому бессмысленный для других; это был жест с общепринятым значением, и более того — с его помощью Энди отреагировал на обращенные к нему слова, не оставляя возможности разночтений. Можно было не сомневаться: Энди понимал универсум и знал, как сообщать информацию без слов, а сигнальные жесты, конечно, перенял у портовых рабочих. Итак, все действительно обстояло интереснее, чем казалось Ресселу еще с утра.

В вестибюле управления, никем не замеченный, Джон еще раз изучил план ближайших рейсов, запомнив не только маршруты, но и фамилии пилотов. Через час и одну минуту со станции должен был стартовать корабль с партией бортового оборудования, которое отправляли на завод-изготовитель для планового ремонта; пункт назначения корабля, крупный грузопассажирский порт Солидарность, единственный в зоне действия доступных шлюзов обеспечивал регулярную связь между Центральным и Южным квадратами. Обязанности командира экипажа в этом рейсе выполнял Гаррис, а место за правым пультом занимал смутно знакомый Ресселу молодой пилот, присланный в городок после учебы.

Решив испробовать этот вариант, Рессел поторопился домой. Мальчишка сидел на кровати, по-прежнему сверля глазами стену. Джон отправил в мойку посуду, быстро собрал с тумбочки разную мелочь и, уединившись за дверцей шкафа, переоделся в старую военную форму. Он сделал это с большой неохотой, но ничего другого не нашлось.

Двойная пряжка поясного ремня застегивалась на те же дырки, что и двадцать четыре года назад, и форма тоже была той же самой — Джон, от природы невзрачный и щуплый, с возрастом не приобрел солидности. А вот Линден чуть ли не каждый год заказывал к праздникам новый комплект, но сначала непременно доставал из шкафа старый, бурчал себе под нос что-то о непозволительно вкусных пирожках в столовой и, сокрушенно качая головой, пытался втиснуться в куртку. Джон представил эту картину и невесело улыбнулся. Они с Линденом успевали изрядно надоесть друг другу за время работы, но это не мешало им часто видеться в городке — вместе ходить на инструктажи, курить во дворе по вечерам или бродить по берегу, обсуждая все подряд. Напарник улетел меньше суток назад, а Рессел уже вспоминал его на каждом шагу и отчего-то был уверен, что им не суждено повстречаться снова.

Из зеркала на Джона озабоченно смотрел невысокий худой человек в форме старого образца; с ней не слишком удачно сочетались борода и прическа, мало походившая на армейскую стрижку. Впрочем, Рессела это не смутило: он хорошо знал, что в последний год войны чисто выбритые солдаты существовали только на плакатах и новостных экранах. На куртке слева и справа темнели пятна в форме звезд и многоугольников с дырками посередине, а левый рукав украшала отметка о ранении. Джон, в свою очередь, с усмешкой разглядывал отставного младшего офицера, чья внешность была далека от традиционного парадного образа, привычного для послевоенных поколений. Он невольно пытался найти в собственном отражении сходство с юношей, некогда сфотографированным возле бомбардировщика в поле с высокой травой, и почти поймал знакомое выражение глаз, как вдруг в зеркале появился мальчишка — он слез с кровати, прошлепал босыми ногами по полу и встал у Рессела за спиной. Выстиранная одежда вновь успела испачкаться и болталась на нем, как тряпки на пугале.

— Будет свободная минута — я доберусь до твоей головы с машинкой для бритья, — пообещал Джон и подумал, что в пути они будут занятной компанией: хмурый списанный пилот и неухоженный ребенок с длинными патлами.

Он вынес рюкзак за дверь и вернулся за своим спутником, у которого не было ни багажа, ни ясных видов на будущее.

— Пойдем, — позвал он. — Мы отсюда уходим.

Неуверенно озираясь, Энди медленно переступил через порог и кончиками пальцев потрогал дверной косяк, будто прощаясь с комнатой перед тем, как навсегда ее покинуть. По его лицу блуждало беспокойство. Пару желтых сандалий, сцепленных ремешками, он держал в руке.

Джон представил мальчишку выросшим — то же серое лицо, тот же напряженный взгляд, те же пальцы с обгрызенными ногтями, бессмысленно и крепко сжимающие осколок стекла или кусок проволоки, одно и то же день за днем и годы напролет, — и на миг ему стало жутко. До сих пор какая-то часть его сознания хранила убежденность в том, что события последних дней временны, обратимы или происходят не на самом деле, но теперь он окончательно понял: мальчишка никуда не исчезнет, и отныне Джон Рессел, добровольно взявший на себя заботы, о которых в свои сорок девять лет не имел понятия, несет бессрочную ответственность за чужого ребенка. Едва ли не впервые в жизни Ресселу захотелось схватиться за голову и бежать, но прямо перед ним бесшумно распахнулись двери лифта.

— Пора, — сказал он и первым вошел внутрь.

Мальчик последовал за ним. На улице, к удивлению Джона, никто не обратил на них внимания: настал час обеденного перерыва, и горожане разбрелись по столовым. Ребенок не пытался удрать и спокойно шел по площади, отставая от Рессела на пару шагов. Джон обернулся и негромко позвал:

— Энди.

Мальчишка вздрогнул и остановился. Белки его глаз ярко блестели за спутанными волосами.

— У тебя было другое имя? То, которым тебя называли до того, как ты сюда попал?

Не получив ответа, Джон зажег сигарету и отправился дальше. Наверное, имя или какое-нибудь прозвище у ребенка все-таки было, но Рессел не собирался биться над разгадкой этой тайны. Не так уж и важно, как звали мальчишку раньше. Теперь тот откликался на Энди, а нравилось это ему или нет, Джона не волновало — отныне перед ним вставали совсем иные трудности. В любом случае, оценить по достоинству тот факт, что свое новое имя Энди получил от раздолбая и проходимца Дана, мальчишка сумеет еще не скоро, если вообще сумеет: ведь для этого ему понадобится хоть какое-то чувство юмора.

На проходной Рессел надеялся увидеть Итху и попрощаться с ним, но кресло дежурного занимала знакомая сотрудница управления.

— Старик не показывается второй день, — сказала она. — С утра я звонила ему по связи. Он приболел, но просил не беспокоиться. Наверно, придется искать ему замену. В его годы пора сидеть дома, писать мемуары и принимать гостей, а не торчать здесь на сквозняке.

Джон промолчал. Он знал, что Итху до последнего держался поближе к кораблям — выйдя в отставку, старик обучал молодых пилотов и был наблюдателем на стажерских рейсах; потом, когда врачи совсем запретили ему летать, проверял тренажеры и новую технику. Переселение на проходную далось ему тяжело, но и там он оказался незаменим. Итху никогда не скучал в одиночестве — он выслушивал, советовал, узнавал свежие новости, рассказывал нескончаемые байки, всегда с волнением спрашивал о звездолетах и, казалось, удивлялся тому, что они и без него продолжают вести обычную рабочую жизнь.

Рессел немного завидовал старику, втайне представляя таким же собственное будущее: летать, покуда хватит сил, а после найти себе новое дело, уступив кабину и пульт молодым, но никогда и никому не отдавать накрепко вросшее внутрь пространство, силу и скорость, слитые воедино, бескрайнюю пустоту и россыпь созвездий на мониторах. Однако все вышло иначе. Джон снял с браслета свой жетон, подержал его в руке и навсегда отправил в прорезь турникета.

— Надо бы поручить кому-то его навестить, — между тем проговорила женщина. — Вдруг старику нужна помощь. Но мне пока не попадалось ни одного свободного человека, а сама я отойти не могу. Так, а мальчик-то с вами не из местных. Помните, какого числа он прибыл?

Рессел назвал дату, и дежурная, сверившись с журналом, внесла в систему соответствующую отметку: посторонний покинул город.

— Передайте Итху, что я желаю ему подольше оставаться здесь, — сказал Джон и вышел к посадочной платформе.

Готовые отправиться на станцию горожане приветствовали его и со сдержанным любопытством осматривали рюкзак, форму и мальчишку, но никто не задавал вопросов. Рессел поднялся на борт катера, устроил своего спутника у иллюминатора и задремал, подумав, что в пути мальчишка точно не сбежит, а значит, следить за ним необязательно. Спустя некоторое время он проснулся от знакомого толчка. Энди прилип носом к стеклу и обалдело таращился на ряды грузовых кораблей.

— Пойдем, — сказал Джон. — Приехали.

Снаружи он крепко взял мальчишку за плечо — тот стоял, пряча лицо в нечесаных волосах, — и медленно проговорил:

— Значит, так. От меня не отходить, не убегать, в стороны не бросаться. Станция — опасное место. Опасное и непредсказуемое. Понятно?

Сочтя эти указания достаточными, Рессел отпустил ребенка и направился к нужному кораблю на передней линии. Энди шагал следом, с явным удовольствием наступая босыми ногами на теплые плиты.

— Есть кто дома? — крикнул Джон, постучав по обшивке серебристого гиганта возле одной из камер наружного наблюдения.

В открытый люк у трапа высунулся вспотевший Гаррис.

— Привет, Артур. Возьмешь пару безбилетных пассажиров?

— Возьму, отчего б не взять. Дай только посмотрю на них поближе, — ответил Гаррис и спустился вниз. — Ого! Джон, у кого это ты одолжил ребенка?

— Долго рассказывать, — произнес Рессел, радуясь про себя, что на этот раз сплетни ползли по городку медленнее обычного. — Скорее, это он меня одолжил. В некотором роде.

Гаррис улыбнулся и приблизился к мальчишке, который обеими руками жадно щупал бок звездолета.

— Нравится машина, да, малыш?

Энди шарахнулся от него и проворно залез под нижнюю секцию трапа.

— Дерганый он у тебя какой-то, — удивился Гаррис.

— Он боится людей, — объяснил Джон и присел на ступеньки, вытянув больную ногу.

Короткий переход с рюкзаком в половину собственного роста дался ему непросто, и он подозревал, что дальше колено поведет себя хуже. Сухой горячий воздух станции наполнился ревом: с дальней платформы стартовал корабль. Вылезший было из-под трапа Энди спрятался снова.

— Мы следующие. У нас еще двадцать девять минут. Можете пока погулять снаружи, а я пойду пощелкаю тумблерами для порядка, — сказал Артур и влез обратно в кабину.

Из города прибыл следующий катер, на этот раз под завязку забитый двумя бригадами техников. Люди в спецовках деловито садились в тележки и разъезжались по квадратам поля. Вскоре у катера осталась одна высокая фигура в зеленой форме сотрудника медслужбы — это, без сомнения, был Петер Димитров. Поднеся ладонь ко лбу, юноша растерянно высматривал что-то на горизонте. Джон встал и помахал рукой. Медик обрадованно махнул ему в ответ и вприпрыжку помчался через платформы.

— Ох, — отдуваясь, пробормотал он. — Я обещал вас проводить, сунулся к вам в комнату, никого не нашел, спросил на проходной… И по пути сюда обнаружил, что понятия не имею, куда и на чем вы летите, а еще не могу отличить один корабль от другого. Они же здесь все на одно лицо, — и он сердито обвел жестом шеренгу звездолетов, среди которых были грузовики совершенно разных типов и даже одно ремонтное судно.

Джон давно не сталкивался с таким вопиющим невежеством и только присвистнул.

— А вы, я смотрю, остаетесь капитаном, — взглянув на военную форму Рессела, заметил Петер, и в голосе юноши прозвучала нотка удовлетворения.

— Младшим офицером в отставке, — поправил Джон. — А вы, будем надеяться, станете хорошим врачом и добьетесь успехов. По крайней мере, ваш первый здешний пациент все еще жив.

— И я даже вижу его прекрасную огненную шевелюру — ее не мешало бы укоротить… Да, кстати, главного я вам и не сказал: ему примерно девять лет по абсолютному счету, а еще, несмотря на жалкий вид, он довольно крепок и благополучно переболел большинством детских болезней. При поступлении в медцентр я сделал ему все положенные по возрасту прививки. Не пугайтесь, скоро у него выпадет пара молочных зубов, а потом они поменяются совсем. И покажите его хорошему специалисту. Понимаю, вы летите в дыру на краю пространства, но заняться этим вам так или иначе придется, — Петер остановился перевести дух и продолжил еще быстрее, сглатывая окончания слов: — Если станет невмоготу, обращайтесь к врачам или в ближайший отдел образования. Есть вещи, которые нельзя ни предсказать, ни предотвратить. Впрочем, я искренне желаю вам обоим никогда с ними не столкнуться.

Юноша сунул руку в карман и протянул Ресселу небольшую белую коробку цилиндрической формы.

— И вот еще. Возьмите. Это вам на первый случай вместо той дряни, которую вы пили. Тоже не конфеты, конечно, но меньше бьет по организму. Закончится — купите в любой аптеке, я вышлю вам рецепт. Злоупотреблять не надо, при сильной боли достаточно одной таблетки. Только прочтите сначала инструкцию.

— Спасибо, Петер, — тихо сказал Джон.

— Не о чем говорить. Эй, друг мой Энди, теперь твоя очередь, — и практикант перегнулся через перила трапа, держа в руке небольшой блестящий предмет на длинном шнурке. Приглядевшись, Джон понял, что это обыкновенная шестигранная гайка.

— С этой штукой я сдавал все экзамены и ни разу не провалился. Теперь она мне без надобности — экзамены закончились, а если мне доведется претендовать на магистерскую степень, я придумаю что-нибудь еще. Эх, да что ты знаешь о магистерской степени!.. Ладно, про грустное мы не будем. На, бери. Пользуйся. Тебе нужнее. И помни мою доброту, — торжественно провозгласил Петер и повесил гайку мальчишке на шею.

Тот незамедлительно сунул подарок в рот.

— Пятнадцать минут, — крикнул сверху Гаррис, в глубоком недоумении наблюдавший за ними из открытого люка пилотской кабины.

Джон прислонил к подножке рюкзак и обратился к юноше.

— Прощайте, Петер, и спасибо вам за все, — борясь с подступившей неловкостью, повторил он. — Знаете, без вас в эти дни нам двоим было бы очень трудно.

— Вам и так было трудно. Простите за фамильярность, но вы замечательный, капитан Джон, хотя и не подаете виду, — произнес практикант, и Рессел наконец улыбнулся: именно так называли его в Четвертой, когда он был чуть моложе и вел менее замкнутую жизнь.

Он крепко пожал юноше руку и велел:

— Дуйте отсюда, пока вас не обожгло.

Это было сказано вовремя: корабль дал короткий предупредительный сигнал, призывая людей покинуть платформу. Джон подсадил мальчишку и сам полез наверх, стараясь не слишком тревожить покалеченную ногу. На площадке у люка он обернулся, чтобы посмотреть Петеру вслед, и в груди у него потеплело.

После взлета в кабине молчали. Привычно шумели двигатели, пощелкивали приборы, в динамиках шуршало мерное бормотание — какое-то судно поблизости запрашивало посадку у станционного диспетчера. Пассажиры с относительным удобством устроились на выдвижных инструкторских креслах. Мальчишка, надежно пристегнутый ремнями, пялился в ближний монитор, а Рессел поймал себя на желании контролировать параметры полета и тщетно гасил всплывавшие перед глазами шестизначные числа.

— Джон, я так понял, ты далеко и надолго. У тебя что-то случилось? — не оборачиваясь, деликатно поинтересовался Гаррис. — Куда направляешься?

— Для начала в порт, а дальше мне нужно попасть на ремонтную базу Б-216. Слыхал когда-нибудь про такую?

— Да сколько их, этих ремонтных баз… Не меньше полусотни. И что ты там забыл? Какое-то поручение?

Рессел тяжело вздохнул и тронул пальцами воображаемую клавиатуру: его так и подмывало заново рассчитать координаты первого перехода.

— Я уже говорил, Артур, это долгая история.

Тот усмехнулся.

— Впереди целых шесть часов. Можно отправить Леонарда вздремнуть, а за пульт посадить тебя, так что рассказывай.

Предложение прозвучало заманчиво, но Рессел не позволил себе даже его обдумать.

— Нет, Артур, посадить меня за пульт не выйдет. У меня больше нет лицензии.

Гаррис резко крутанулся в кресле.

— Ну дела… И как же тебя угораздило? Ни за что не поверю, что ты ушел по собственному почину.

Леонард, совсем еще молодой пилот-первогодка, державший у себя на пульте включенный планшет с эксплуатационно-техническим руководством судна, не вмешивался в разговор, но выглядел таким же изумленным, как и его старший товарищ.

И Джон рассказал им все, коротко и сухо, а когда закончил последнюю фразу, мгновенно уснул, провалившись в черноту мониторов, и не слышал, что говорили ему в ответ. Он выбрался на поверхность ко второму переходу, но долго еще болтался в тяжелой дреме, чувствуя кресло под собой и вибририрующие стены рядом — наполовину выключенный, неспособный шевельнуться и открыть глаза. Разбудили его приглушенная боль в колене и голос Леонарда:

— Какой сознательный паренек. Я думал, он будет нам мешать, а он сидит молча и ничего не трогает.

— Если бы он вздумал мешать, мы с ним продолжили бы путешествие в открытом пространстве, — пробормотал Джон и окончательно проснулся. — Дети в кабине — то еще приключение.

Он вспомнил двоих школяров, которых они с Линденом когда-то подобрали в огромном порту, — дети ехали в тренировочный лагерь, отбились от группы, забрели на дальнюю грузовую платформу и не нашли обратной дороги к пассажирскому сектору. По-хорошему, пилотам стоило вызвать дежурного сотрудника охраны порядка и сдать ребят ему на поруки, но координаты лагеря совпали с пунктом назначения «Громобоя», а мальчишки так старательно шмыгали носами и прятали шальные плутоватые глаза, что Линден едва не пустил слезу. По итогам кратких, но бурных переговоров Джон согласился взять их в кабину и пожалел об этом сразу же, как только звездолет покинул зону припортового диспетчерского пункта: мальчишки, не скрывая восторга, шумели и хлопали в ладоши, а тот, что был понаглее, тянулся к рычагам и клавишам. Правда, после того, как Рессел прикрикнул на пассажиров, употребив пару совсем не детских выражений, школяры умолкли и до самого конца держались незаметно и тихо. На стоянке Линден завел речь о том, что Джон своей грубостью охладил в ребятах интерес к пилотской профессии, но Рессел отмахнулся и больше никогда не принимал на борт несовершеннолетних.

Энди, конечно, тревожил Рессела своим непредсказуемым поведением. Напрашиваясь в попутчики к знакомому экипажу, Джон меньше всего хотел втянуть Гарриса и его напарника в неприятности и потому собирался всю дорогу присматривать за ребенком, а вместо этого просто вырубился, да так, будто провел без сна несколько суток, и, хотя ничего непредвиденного не случилось, чувствовал себя виноватым.

— Кажется, твой спутник вообще не замечает, что мы куда-то летим, — сказал ему Гаррис. — Тут одно из двух: или у него на редкость выносливый организм, или он хорошо знает все эти ощущения. О первом по виду не скажешь. У него что, богатый опыт переходов?

— Я и сам хотел бы знать, — ответил Джон.

Полет между тем близился к концу. Трубчатая конструкция, которая с минуту назад появилась в поле зрения корабля, совершившего последний маневр, приобретала объем и глубину, превращаясь в громадный модульный транспортный узел. Корабль вздрогнул и хвостовой частью пристыковался к пропускному шлюзу. Снаружи заработали гигантские захваты; аккуратно и мягко они втянули звездолет в разгрузочный терминал.

— Вас приветствует порт Солидарность, — сообщил диспетчер.

— С прибытием, — весело сказал второй пилот. Ему все это пока было в новинку. Капитан Гаррис снисходительно улыбнулся и хлопнул его по ладоням в знак удачной посадки.

Грузовой сектор, защищенный сложным куполом с автоматической посадочно-стартовой системой, больше напоминал громадный ангар, чем станцию или другие порты наземного типа; своды его терялись в полумраке. К пассажирским терминалам вели длинные тускло освещенные коридоры; по ним двигались тележки. На информационном табло вспыхнула схема проезда до центрального кассового зала.

Спустившись первым, Леонард подхватил мальчишку и бережно поставил его на платформу. Джон сошел с трапа и по привычке бросил взгляд на корабль. Прожектора высвечивали на серебристой обшивке эмблему Четвертой грузовой, и Джон вдруг понял, что оставил позади не только десять лет самозабвенного труда, но и дом — второй дом в его жизни после давным-давно расформированного флотского училища. Мучительно хотелось вернуться в городок и в то же время забыть о нем навсегда.

— Прощайте, ребята, — сказал Рессел, надев рюкзак и пожимая протянутые руки. — Спасибо, и всего вам.

— Мы, пожалуй, пойдем обедать. А вы теперь куда? — спросил Гаррис.

— Мы — дальше в путь, — ответил Джон, и они с мальчишкой вдвоем зашагали по размеченной огнями дорожке.

Порт Солидарность был хорошо знаком всем пилотам Четвертой, но экипажи редко покидали грузовой сектор. Кое-кто любил пройтись по торговым отделам у пассажирских залов или наделать красивых фотоснимков с площадки под куполом атриума, попутно полюбовавшись архитектурой и оценив своеобразие инженерных находок, ну а Джон давно устал от пустого собирательства сувениров и впечатлений. Колено до поры не мешало ему оставаться легким на подъем, и все-таки с годами Рессел начал отдавать предпочтение не прогулкам, а возможности помыться и поспать перед обратной дорогой. Иногда он задерживался в курилке, разглядывал чужие корабли, наблюдал за погрузкой у платформы или вместе с Линденом ходил обедать в закусочную для местных рабочих. Кормили там неважно, зато напарник вечно встречал там приятелей и пускался в долгие беседы, а Джон мог за компанию посидеть рядом, глядя в стакан с крепким чаем и пропуская разговоры мимо ушей. Для отдыха прибывшим на Солидарность экипажам предлагались тесные двухместные комнатки в глубине служебных модулей — в обиходе они именовались ночлежками, хотя и не заслуживали столь пренебрежительного названия. Рессел, которому было все равно, где спать и чем питаться, довольствовался их скромными удобствами. Он не задумывался над тем, как дожидаются нужного рейса обыкновенные пассажиры, и вот теперь сам впервые за много лет оказался в этой роли.

Выйдя из тоннеля, соединявшего грузовую часть порта с пассажирской, Рессел и его босоногий спутник зажмурились от яркого света. Центральный кассовый зал порта походил на небольшой оживленный городок в канун праздников: повсюду мелькали огни, звучали объявления на четырех языках, толпились туристы с багажом, выстраивались группы экскурсантов. По настенным панелям транслировали фильмы и ежечасные новостные сводки. Молодой офицер внутренней службы безопасности порта следил за порядком в очереди к автоматизированным справочным окнам. Соседняя очередь в кондитерскую была еще длиннее и состояла по преимуществу из вымотанных родителей, исчерпавших другие средства в попытках успокоить своих капризных и беспокойных детей.

— Не зевай, потом налюбуешься портом, тебе еще надоест, — сказал Рессел и, взяв оцепеневшего мальчишку за руку, вместе с ним стал пробираться к расписанию.

Изучив табло, Джон понял, что нужный корабль вылетает через пять часов, и занялся покупкой билетов в кассе самообслуживания. Рядом бурлила толпа. Потерять в этой каше ребенка было проще простого. К счастью, Энди не слишком стремился потеряться — он спокойно стоял позади Джона, рассматривая бегущую строку на стене, и даже не выглядел испуганным: должно быть, здешняя суета напомнила мальчишке толпы туристов на старых улицах города, а интерес к загадочным и красивым предметам, коих вокруг было множество, позволял отвлечься от возни, шума и случайных прикосновений. Рессел, плохо знакомый с правилами пассажирских перевозок, без раздумий оплатил два билета по полной стоимости. К нему сразу же подошел удивленный контролер зала.

— Ребенок может лететь по детскому билету, он вполовину дешевле.

— Да?.. Ладно, в следующий раз. Энди, пошли, нам дальше.

Зал ожидания для пассажиров второго класса располагался на верхнем ярусе круглой галереи. Здесь было меньше информационных панелей, лавок и развлекательных автоматов, зато сквозь широкие запыленные окна открывался вид на громадный купол грузового сектора и вспомогательные конструкции. Между сочленениями гигантских механизмов чернело пространство. Над залом висела мягкая тишина; изредка ее прерывали объявления. В воздухе парило изображение циферблата: обе стрелки приближались к двенадцати. В городке, вспомнил Рессел, давно стояла глухая ночь. Порт, жизнь в котором текла по абсолютному времени, отставал от городка всего на пару часов. Люди дремали в откидных креслах, прикрываясь от неяркого света шарфами и головными уборами.

Рессел пошел по рядам, высматривая подходящее местечко. Сонный Энди плелся позади. Он зевал и с трудом переставлял усталые ноги. Найдя два свободных кресла у прохода, Рессел пристроил на пол рюкзак и позвал мальчишку, но тот куда-то подевался. Обернувшись, Джон заметил его на противоположном конце ряда и в ту же секунду онемел от возмущения: одну руку Энди по локоть засунул в ближайшую урну, а в другой сжал помятый пирожок с потеками начинки. Не видя ничего вокруг, бывший беспризорник проглотил его за два приема — как показалось Ресселу, не пережевывая, — а затем выудил из мусорки пакет с крошками соленого печенья и принялся облизывать пальцы. На его бледном лице, обычно сохранявшем отрешенно-непроницаемое выражение, проступило подлинное блаженство.

— Энди! Прекрати немедленно! — сердито воскликнул Джон, направляясь к нему.

Мальчишка отпрянул и сунул чужие объедки под кофту. Пожилая женщина в соседнем кресле приподняла надвинутую на лицо шляпу и шумно вздохнула. Рессел сделал шаг назад и убрал руки за спину.

— Послушай, я не собираюсь отнимать у тебя еду. Но это не еда, это мусор. Он уже никуда не годится, понимаешь?

Мальчик смотрел в пол. Тонкие пальцы сжимали оберточный пластик.

— Не понимаешь, — подвел итог Рессел и тут же обнаружил одно обстоятельство, сути которого все это время не понимал сам: Энди давным-давно хотел есть. Джон привык ориентироваться на собственное чувство голода, нечасто заявлявшее о себе в полную силу, и напрочь забыл, что мальчишка в последний раз ел задолго до посадки на корабль Гарриса. Ресселу стало стыдно.

— Вот что: давай ты отдашь мне все эти отбросы, а взамен мы пойдем в какой-нибудь буфет, и там ты слопаешь все, что в тебя поместится. Договорились?

Энди отскочил в сторону и задел бак. По залу прокатился звук удара, за ним последовал еще один: рюкзак Джона, оставленный без надежной опоры, с грохотом завалился набок. Люди поблизости зашевелились, желая узнать, что произошло; вскоре две фигуры у мусоросборника оказались в перекрестье любопытных взглядов. Женщина в шляпе что-то говорила соседу, жестом указывая на мальчишку. Рессел решительно схватил Энди за руку и потащил прочь.

У первого попавшегося прилавка Джон заплатил за два комплексных обеда и принялся наблюдать за поглощением. С первым набором блюд Энди расправился за минуту: суп он залил внутрь себя, как заливают в баки горючее, а все прочее побросал сверху и замер, необычайно довольный, прислушиваясь к таинственному бурлению в животе. Джон воспользовался перерывом и показал ему на стул.

— Есть удобнее сидя, разве нет?

Энди быстро взглянул на Рессела из-под волос и потянулся за добавкой. Когда на столе осталась единственная нетронутая порция, Джон придвинул ее к себе.

— Пока хватит. Мне не жалко, но ты лопнешь, — и, слегка терзаясь угрызениями совести, он доел солоноватое овощное месиво.

На выходе из буфета Энди подобрал со стойки для грязной посуды раздавленное пирожное и запихнул его в рот еще до того, как Рессел успел измыслить комментарий к этому событию. Плюнув на все его замечания, мальчишка обследовал урны, которые попались на пути к брошенному рюкзаку. Добытое он частью проглотил, частью рассовал по карманам. После двух или трех попыток прекратить это непотребство, не полагаясь на силовые методы, Рессел сдался. Он понял: во всем, что касается еды, Энди долго еще не сможет терпеть никаких ограничений. И, в общем-то, удивляться здесь было нечему. Джон подавил навязчивое желание посетить курилку и подумал о том, что следить за мальчишкой — дело трудное и ужасно неблагодарное.

Между тем Энди все чаще зевал и тер глаза. Оживление, вспыхнувшее в нем за едой, постепенно угасало. Он с ногами забрался в кресло, уперся локтями в согнутые колени и, спрятав ладони в подмышки, заснул в характерной позе замерзающего бродяги. Джон объяснил это скорее привычкой, нежели холодом — в зале ожидания поддерживалась комфортная температура, но все-таки укрыл мальчишку своей курткой. Тот шевельнулся, сбросив ее на пол, и продолжил спать неглубоким тревожным сном. Джон рассматривал своего спутника, находя в его лице и всей фигуре новые черты: настороженный и чуткий, готовый в любой момент вскочить и броситься наутек, мальчишка был жалок, но не беззащитен. Очутившись в знакомой среде, Энди наполовину вышел из своего странного оцепенения — теперь он снова знал, как добыть еду, куда бежать и где прятаться. Когда он шевелился, неосознанным жестом стряхивая назад волосы, за неплотно сомкнутыми веками сверкали полоски глазных белков. Ресселу привиделось в этом что-то жуткое, и он в конце концов отвернулся.

Будь все по-прежнему, Джон спал бы сейчас в той самой ночлежке, не обращая внимания на привычный рабочий шум со стороны погрузочных платформ. Иногда, разбуженный чужим вызовом на рейс или громкими возгласами в коридоре, Рессел вставал, чтобы глотнуть воды или выкурить очередную сигарету, осторожно пуская дым в окно. Дрожащий луч прожектора полз по потолку, кувшин едва слышно звенел горлышком о край стакана, у противоположной стены храпел и ворочался Линден. До вылета обычно оставалось еще несколько часов, и Джон без труда засыпал вновь. Порой, однако, Рессел потихоньку одевался, выходил наружу и возвращался далеко не сразу — взъерошенный, пропитанный чужими запахами, с красными пятнами под воротником рубашки. Напарник в таких случаях воздерживался от замечаний, хотя у него наверняка нашлось бы, что сказать капитану, который шлялся где зря до самого утра. Впрочем, Джон, во всем соблюдавший меру, никогда не позволял себе садиться за пульт управления с тяжелой головой, а в последний год и вовсе охладел к ночным походам в неподобающие места, — тем более что Линден, тогда уже влюбленный в Анну, продолжал молчать, но смотрел на друга с явным осуждением.

Мальчишка спал с приоткрытым ртом, дыша беззвучно и ровно. Рессел поудобнее обхватил рюкзак и уткнулся подбородком в жесткую ткань верхнего клапана. Длинный день, в котором уместилось множество немыслимых событий, завертелся у Рессела перед глазами. Джон ущипнул себя за руку, потер запястья, и, накрепко приказав себе не спать, мгновенно забылся в глухой полудреме. Проснулся он оттого, что кто-то из пассажиров, пробираясь между рядами, задел чемоданом не так давно притихшее колено. Боль незамедлительно дала о себе знать. Джон подумал о подаренных Петером таблетках, но не стал доставать упаковку из кармана: пока еще можно было терпеть, не совершая над собой усилий. Он вытянул больную ногу, повернулся и вздрогнул: соседнее кресло пустовало.

В первый миг по всему телу Рессела, усталому и напряженному, прокатилась волна ни с чем не сравнимой легкости — Джон испытывал нечто подобное всего несколько раз, но с детских лет навсегда запомнил то счастливое чувство, которое обыкновенно следовало за пробуждением от несбывшегося дурного сна. Рыжий мальчишка пропал, и это означало, что он никогда не существовал на самом деле, как не существовали шесть таблеток анальгетика, блуждания по грязным улицам Песочных Далей, отставка Линдена, списание «Громобоя» и заодно — врачебная комиссия, отстранившая Рессела от работы. Джон потянулся и вздрогнул снова. Проснувшись окончательно, он перестал подвергать все сущее сомнению и поспешно вскочил с места; боль вскочила вместе с ним.

Итак, мальчишка пропал, и в действительности это означало только одно: его срочно требовалось найти. Джон проспал не больше двадцати минут — совсем недолго, но достаточно для того, чтобы его спутник оказался очень далеко отсюда.

Рессел огляделся. Спящие пассажиры с запрокинутыми головами напомнили ему зрителей, точно так же сидевших в захваченном оккупантами театре; единственное отличие состояло в том, что к моменту обнаружения никто из тех людей уже с неделю не был живым. Ряды кресел тонули в полумраке. Бродить по залу, высвечивая фонариком незнакомые лица, пришлось бы до бесконечности. Обратившись к событиям прожитого дня и простой логике, Рессел начал с обхода урн, стоявших в конце и в начале каждого четного ряда, но мальчишки нигде не было видно. Джон быстро осмотрел полупустые багажные стеллажи у стены, после чего перешел на освещенную сторону зала и двинулся к информационному киоску, обдумывая просьбу объявить о потерявшемся ребенке по громкоговорителю. Меньше всего ему хотелось прибегать к этому средству, и не в последнюю очередь из-за того, что в список примет Энди входили длинные волосы и босые ноги. Грязные бинты мальчишка содрал с ладоней еще по пути со станции, но на общую картину, довольно удручающую, это повлияло мало. В довершение всего потерянный ребенок не имел документов.

Киоск был закрыт на технический перерыв, и Рессел уже занес руку над кнопкой вызова дежурного, как вдруг увидел мальчишку, а с ним — двух офицеров портовой службы безопасности, крепко державших его за локти. В сознание Джона резко вонзился циничный умысел, который заключался в том, чтобы развернуться и уйти, оставив Энди и его дальнейшую судьбу в распоряжении офицеров. Однако вместо этого Рессел приблизился к ним и спросил:

— Ну и зачем вы заламываете ему руки?

— Какое вам дело? — нелюбезно ответил тот, что был постарше, но, взглянув на Рессела с высоты своего роста, запнулся и продолжил в более вежливой манере: — С утра здесь орудует воришка, ловкий малый лет десяти-двенадцати. Этот не слишком подходит под описание, но мы задержали его, когда он шнырял по залу и копался в чужих вещах.

— Утром его здесь не было и не могло быть. Мы прибыли сюда ровно два часа назад.

— Выходит, он с вами? — спросил другой офицер.

— Да, со мной. Я сопровождаю его в интернат для трудновоспитуемых подростков, и у нас есть билеты. А сейчас, если вы не нашли при нем никаких чужих ценностей, будьте добры, отпустите его — ему наверняка больно.

Освобожденный Энди мигом спрятался у Рессела за спиной. На лицах офицеров появилось выражение участия.

— Вот оно что, — протянул старший. — А я-то собирался посоветовать вам подыскать ему нормальную одежду. Парень ходит босой и выглядит так, словно неделю не умывался.

— Да? А где ее, по-вашему, взять? Сегодня он потерял третью пару обуви, выданную, между прочим, за государственный счет, — сокрушенно сказал Рессел. — Благодарю вас за бдительность. Всего хорошего.

Офицеры синхронно вскинули ладони к вискам, но Джон этого не увидел — он уходил, ведя за собой мальчишку. Воспитанное в молодежи почтение к ветеранам боевых действий сыграло в этой истории свою роль, и Рессел, никогда не стремившийся намеренно извлекать из него пользу, чувствовал себя неловко.

— Еще одна такая выходка — будешь путешествовать сам по себе. И не надо прикидываться, будто ты не понимаешь, о чем я тебе говорю, — сказал он мальчику и задумался.

Они с Энди и вправду были каждый сам по себе. Рессел никак не мог привыкнуть к мысли, что теперь он не один, и более того: Джон периодически умудрялся забывать и о своем спутнике, и о его потребностях — а те, конечно же, отличались от потребностей самодостаточного и рассудительного взрослого человека. Как и любой пилот, Рессел обладал прекрасной памятью и обостренным вниманием, но оба эти качества не годились для непрерывной расшифровки сигналов от странного ребенка, который к тому же молчал. Воспринимая мальчишку как равного, Джон спрашивал с него многовато — и совершенно зря.

Колено заболело сильнее. От желания курить скребло в груди. Рессел наклонился к мальчишке и, стараясь держаться как можно мягче и терпеливее, спросил:

— Ну и куда тебя понесло, бродяга?

Энди молчал, теребя вынутый из-под кофты шнурок с гайкой.

— В этот раз нам повезло, но это не значит, что мы выкрутимся и в следующий. Ладно. Если спросят, почему ты босой и лохматый, будем отвечать, что таковы твои религиозные убеждения, — сказал Джон.

Разговоры с самим с собой скоро станут обычным делом, подумал он, и у него есть куча времени, чтобы достичь мастерства в этом сомнительном искусстве.

Они вернулись в зал ожидания, но спать уже не хотелось ни мальчишке, ни Джону. До рейса оставалось чуть больше часа. Энди ерзал в кресле и пихал в рот подобранную палочку от леденца. Джон аккуратно отобрал ее и кинул в урну. Мальчишка опять закопался в свои патлы и притих, но Рессел был уверен, что надолго его не хватит и что дурацкие приключения не заставят себя ждать.

В соседнем ряду между спящими родителями сидела девочка лет восьми. Она увлеченно водила пером по планшету, раскрашивая какую-то картинку, и Ресселу в голову пришла одна идея.

— Сиди здесь. Если я вернусь и не найду тебя на этом же месте, будешь сам расхлебывать свои неприятности, — шепотом пригрозил он и отправился к торговым кабинкам, надеясь где-нибудь по пути выкурить сигарету.

Сделав это, он почувствовал себя намного лучше и остановился у магазинчика «Все для путешествий», хотя и не был уверен, что нужные ему предметы связаны с путешествиями. На полке с канцелярскими принадлежностями Рессел, однако, сразу нашел рисовальную доску самого простого устройства и к ней — легкое и прочное перо. Опробовав то и другое, он подошел к расчетному автомату, возле которого скучала девушка в форме работника торговли.

— Доброй ночи. Вот мои покупки. Еще дайте мне, пожалуйста, средство от вшей. На будущее, — он подумал и добавил: — Два флакона.

Девушка поставила на прилавок два небольших пузырька, взяла плату и проводила Рессела странным взглядом.

— На, развлекайся, — сказал Джон и протянул Энди доску с пером.

Тот в недоумении отшатнулся.

— Смотри сюда.

Рессел поднес пишущий элемент к поверхности и провел линию от одного края доски до другого. Ради наглядности он повторил эту манипуляцию дважды, затем изобразил нечто вроде домика, чудом уцелевшего после бомбежки, и тут же стер его тупым концом пера.

Мальчишка понял. На его лице отразились напряженные размышления. Он нахмурил брови, сунул в рот свою гайку, и, зажав перо пальцами правой руки, стал водить им по серому полю. Вскоре он освоил принцип взаимодействия с доской и покрыл ее беспорядочно разбросанными росчерками и точками. Джон, ожидавший увидеть в рисунке некий осмысленный сюжет, с легким разочарованием подумал, что сегодня Энди тяготеет к абстракционизму. Он прекратил поминутно заглядывать мальчишке через плечо и от скуки увлекся чтением инструкции к приобретенному средству. Когда инструкция закончилась, Рессел перевернул флакон и прочел ее снова, а потом мысленно убрал половину букв и принялся складывать из оставшихся новые слова — в этом состоял оригинальный способ убить время, испытанный не одним поколением засыпавших на лекциях курсантов.

Так они и сидели, занимаясь ерундой каждый на свой лад, пока на нужный им рейс не началась посадка. Перед проверкой билетов Энди все-таки пришлось обуться.

— Боюсь, иначе нас не пропустят, — сказал по этому случаю Рессел, а про себя подумал, что так мальчишке, вздумай он снова куда-нибудь удрать, будет сложнее это сделать.

На борт они поднялись по закрытому переходу, поэтому Энди не увидел ни корабля, ни грандиозных сооружений у стартового сектора. Внутри тоже было не на что смотреть: иллюминаторы и мониторы наблюдения располагались в салонах первого класса, ну а пассажиры второго могли всю дорогу таращиться в спинки стоявших впереди кресел, оснащенные информационной панелью со свежим выпуском киножурнала. Мальчишку заинтересовал только пакет с пайком: проглотив еду, Энди моментально заснул. Рессел проложил маршрут корабля в уме и, отмечая пройденные точки, тоже погрузился в дремоту. В последний раз он высыпался в медцентре Четвертой — пожалуй, слишком давно для того, чтобы третьи сутки подряд оставаться вменяемым человеком, — а Джон, хоть и перестал быть пилотом, все еще продолжал считать нормальное количество сна жизненно важной величиной. Он проснулся незадолго до посадки, уловив привычную изменчивость в окружающих шумах, и легонько встряхнул Энди за плечо.

— Собирайся, прибыли.

Мальчишка и в самом деле собрался, то есть сунул в карман перо и прижал к груди рисовальную доску, которую не выпускал из рук и во сне. Джон вынул рюкзак из верхнего багажного отсека и пощупал колено, думая о том, что скоро придется глотать таблетки. Корабль мягко опустился на платформу, и пассажиры двинулись к выходу. На верхней площадке трапа какой-то подросток начал прорываться вперед, расталкивая всех вокруг, и едва не сшиб тщедушного Энди, но ударился о предусмотрительно выставленный Ресселом локоть и нырнул обратно в очередь.

— Здесь мы будем дожидаться следующего рейса, — сказал Джон, когда они оказались на узкой платформе возле доставившего их судна и двух ржавых грузопассажирских звездолетов, приписанных к ведомству связи. — И, скорее всего, полетим дальше на одном из этих почтовиков.

Служебный узел при малой шлюзовой станции нельзя было назвать удобным вариантом для пересадки — особенно если путешественник не собирался воспользоваться шлюзом. Но Рессел не думал об удобствах. Собираясь лететь в одиночку, он выбрал самый быстрый путь и вовсе не планировал регулярно питаться или спать на горизонтальных поверхностях. Появление Энди, хотя тот и не притязал на комфорт, создавало определенные проблемы. Джон вздохнул и прикинул дальнейший порядок действий.

Жидкая толпа прибывших потянулась к административному знанию узла, где можно было перекусить и скоротать в тепле условную ночь. Джон и его спутник побрели в том же направлении, но неподалеку от ярко освещенной проходной Энди, который после знакомства со службой безопасности стал держаться поближе к Ресселу, вдруг ухватил его за брючный ремень, призывая остановиться, и показал куда-то в темноту.

— Не хочешь туда идти? — спросил Джон и признался: — Честно говоря, я тоже.

Позади блочно-модульного корпуса расстилался заросший травой пустырь без конца и края, и прямо над ним зияла близкая чернота, усыпанная белой крупой созвездий. Рессел присел на забытую строителями плиту, влажную от росы, и вынул сигареты. Прохладный сырой ветер тронул его за волосы. Пустырь лежал перед путниками, объятый плотной тишиной. Прерывистый шелест сухой травы, и неуверенный стрекот насекомых, и далекий гул двигателей таились внутри этой тишины, рожденные вместе с ней у начала мира.

Энди поймал большого черного жука — тот полз по рукаву его кофты, цепляясь колючими лапами за ткань. Взобравшись Энди на палец, жук расправил крылья и улетел. Мальчишка проводил его удивленным взглядом, ковырнул ногой землю, обошел вокруг плиты и уселся возле Джона. Подумав немного, он придвинулся к нему поближе.

— Замерз? На, бери, — Рессел протянул ему свою куртку.

В карманах звякнула мелочь. Энди запутался в рукавах, и Джон хмыкнул при виде его нелепой фигуры. Юный бродяга и старая офицерская куртка, потрепанная и прокуренная, проколотая штырьками орденов, не слишком подходили друг другу, но в мыслях Рессела неожиданно возник ряд образов, легко устранивший это несоответствие. Джон хрипло закашлялся, глотнул сырой воздух, обхватил мальчишку левой рукой — в правой он держал сигарету — и крепко прижал к себе. Энди шмыгнул носом и уронил растрепанную голову к нему на плечо.

Так они сидели и смотрели в черную высоту, в которой было место и этому пустырю, и бесконечному множеству других, и тем кораблям, что стояли на платформах, и всем остальным, что существовали в мире: своим, чужим, ничьим, списанным, истлевшим — и даже пока не придуманным людьми. Рессел долго молчал, а когда вторая сигарета превратилась в горку пепла, заговорил негромко и неторопливо:

— Жил один человек. Вот здесь, — Джон показал на густое скопление звезд почти у самой линии горизонта, — он родился и отсюда удрал, когда ему надоела школа. Здесь, — рука переместилась выше, к Дальнему Поясу, — он учился летать и научился делать это очень хорошо, а здесь, — Рессел обвел жестом Северный квадрат, прихватив заодно и часть Центрального, — дрался и сбрасывал снаряды на города и корабли, потому что была война, и была она гораздо дольше, чем всем вокруг хотелось. Потом, когда уже можно было обойтись без снарядов, человек этот много лет возил грузы и побывал почти везде, куда ни посмотри. А теперь вот летит он зачем-то неизвестно куда, и ты вместе с ним. Странная вышла история, да?

Энди не мигая глядел на звезды, словно пытался их сосчитать. Рессел молча думал о своем, теребя в пальцах незажженную сигарету. Расправив смятый кончик, он сунул ее обратно в пачку.

Ветер донес до пустыря невнятное заикание громкоговорителя. Джон обернулся. Продолговатое туловище одного из почтовых кораблей выступило из темноты, подсвеченное прожектором: пилоты поднялись в кабину и проводили дежурную проверку всех систем судна.

— Объявляют посадку. Нам пора, — сказал Рессел и взялся за рюкзак. — Здесь никто не станет задерживать рейс ради двух пассажиров.

В следующее мгновение Энди исчез во тьме. Только что сидел он прямо перед Ресселом — и вдруг пропал, сбросив с плеч отсыревшую куртку; в карманах снова звякнули монетки. Джон поднялся и увидел его по ту сторону плиты: мальчишка распластался в мокрой траве, незаметный уже с трех шагов.

— Прятки не удались, я тебя вижу. Собираешься здесь остаться?

Перестав притворяться мертвым, Энди встал и сунул в рот сорванную травинку. По его лицу скользнула прежняя отстраненность.

— Ну как хочешь. Здесь красиво, согласен, но нас с тобой все-таки ждут в другом месте. Я обещал прибыть туда к сроку, а обещания нарушать нехорошо.

Вообще-то на ремонтной базе ждали его одного, а про мальчишку никто и знать не знал, но это не имело значения — так думал Джон, глядя с земли на созвездия Дальнего Пояса. Он поправил стропы рюкзака, подсунул под ремни свернутую валиком куртку и решительно зашагал на свет. Он двигался не так быстро, как хотел, но больное колено и без того едва не скрипело от натуги. Узкая бетонная дорожка была покрыта выбоинами. Рессел споткнулся и прикусил губу. Через несколько секунд позади него зашелестела трава. Перемазанный землей мальчишка догнал его и поплелся рядом. В молчании они дошли до платформы.

Возле почтовика скопилась небольшая очередь. Сбоку от входного люка уютно светился иллюминатор. Хмурый контролер выдавал посадочные талоны. Рессел оплатил два — взрослый и детский, и присел на пустой деревянный ящик. Мальчишка замер чуть поодаль, созерцая закопченное и ржавое достояние ведомства связи. У платформы пространство выглядело иначе — тихая черная глубина осталась над пустырем, а здесь шла обычная рабочая жизнь, и звезды наверху терялись за бесчисленными линиями трасс, которые вспыхивали у Рессела перед глазами каждый раз, когда он видел над собой корабельные огни.

Из нутра почтовика вырвался короткий басовитый гудок. Люди цепочкой взошли на борт и пробрались в пассажирский отсек по тесному полутемному коридору, мимо контейнеров и шкафов с оборудованием. В полукруглом помещении с четырьмя рядами кресел пахло топливом и пылью. Рессел занял место у прохода и поймал за шиворот мальчишку — тот едва не улетел обратно в коридор от случайного толчка.

— Ну и какой был смысл отправлять посылку, если я и так прилечу вместе с ней? — сердито спрашивал пожилой мужчина.

— Если вообще прилетите. Лично я не уверен, что эта развалина не гробанется где-нибудь по дороге, — угрюмо отвечал ему сосед.

Рессел снисходительно усмехнулся: подобные реплики в адрес «Громобоя» они с Линденом слышали в каждом порту и очень скоро перестали принимать их близко к сердцу. Ребята в кабине почтовика прекрасно знали свое дело и свой корабль, и, если бы обнаружилось, что сегодня он по каким-то причинам не в состоянии взлететь, капитан давно отменил бы посадку. Словно отвечая на мысли Рессела, сверху задребезжал динамик:

— Эй, там, на борту! Пристегнитесь и будьте осторожны!

Между ремнем и худосочным телом Энди находилось некоторое количество пустоты. Джон долго щелкал пряжкой, но так и не смог устранить это неудобство.

— Держись крепче, — велел он.

Совсем близко взревели двигатели. Почтовик не располагал никакими устройствами, призванными компенсировать неприятные ощущения у пассажиров, и потому горстку людей основательно уболтало еще на старте. Недовольный мужчина побледнел и шумно всасывал воздух сквозь сжатые зубы; девушка рядом с ним пыталась проглотить противорвотное средство. Другие изо всех сил уперлись ногами в пол и вцепились в поручни; вскоре в пассажирском отсеке не осталось тех, кто сидел бы с открытыми глазами, — кроме Рессела, неумело пытавшегося изобразить на магнитной доске почтовик в разрезе, и мальчишки, который восторженно следил за его художественными упражнениями. От перегрузок и тряски у Джона страшно болело колено, но знать об этом никому не полагалось.

Бывший беспризорник на удивление стойко переносил полет. Наблюдая за ним в особенно драматичные моменты, когда доску с рисунком приходилось убирать, а ругань отдельных пассажиров сливались в дружный стон, Джон думал о том, что такими возможностями организма может похвастаться далеко не каждый взрослый — а уж детей, насколько ему было известно, всегда укачивало в первую очередь.

— Когда мы уже упадем и все это закончится? — пробормотал сидевший наискосок от Рессела отправитель посылки.

На его посеревшем лбу блестели капельки пота; похоже, ему и впрямь стало нехорошо. Джон отстегнул ремень и направился к нему, подумав, что при таком волнении пожилой пассажир может запросто схлопотать сердечный приступ.

— Дышите глубже, расслабьтесь и перестаньте так сильно упираться в пол, — сказал он, взяв попутчика за влажное запястье и считая про себя пульс. — И поймите уже, — он захотел ругнуться, но сдержался, — никто никуда не падает. Вы что, никогда не летали?

— На таком чудище — никогда, и больше не полечу! — огрызнулся тот и, немного придя в себя, полез в сумку за сердечными каплями.

— Когда плохо, в транспорт не садятся, — буркнул в ответ Рессел. Его всегда раздражали любители поднимать панику в замкнутом помещении.

Убедившись, что впечатлительный пассажир слегка успокоился и теперь вряд ли отдаст концы прямо на борту, Джон прошел на свое место. Прогулка по нутру надсадно гудевшего корабля вынудила его вернуться к вопросу о пределах выносливости колена; он достал обезболивающее и принял одну таблетку. Энди спал, прижав доску с рисунком к груди.

Тремя часами позже пассажиры почтовика высадились на платформе в порту имени Генерала Даля и, шатаясь, побрели в разные стороны. Последний крупный город на пути к ремонтной базе Б-216 встречал их солнечной теплой погодой. Покинув территорию порта, Джон и его спутник очутились в оживленной толпе, а выбравшись из нее, попали прямиком к распахнутым дверям столовой.

При виде еды в глазах Энди появилась осмысленность. Ел он по-прежнему руками и стоя, но в порядке эксперимента согласился черпать суп ложкой — и, похоже, остался недоволен скоростью процесса: ложка со звоном полетела на пол, а суп был залит в организм Энди тем же способом, что и в прошлый раз. Рессел, который допил второй стакан крепкого чая и благодаря этому пришел наконец в хорошее настроение, только вздохнул. В городе им предстояло провести несколько часов, и Джон был готов отправиться куда угодно, лишь бы не сидеть без дела в очередном зале ожидания. За время их с Энди недолгого путешествия он успел возненавидеть крупные порты, распределительные терминалы и неизбежное соседство с незнакомцами, а также само устройство пассажирских перевозок.

— Ну что, пойдем гулять? — спросил он мальчика.

Энди — он с легкостью заглотил такое количество блюд, которое одолел бы не всякий взрослый работяга, — обозрел пустой стол и утерся рукавом.

— Если вздумаешь потеряться здесь, я и не подумаю тебя искать, — предупредил Рессел. — Так что держись рядом и не смей хватать мусор. Кстати, это приказ.

Ребенок задумчиво потеребил прядь волос и сунул ее в рот. Джон хмыкнул; что-то в этом нелепом жесте побудило его улыбнуться. Взаимопонимание было достигнуто, и они вышли на улицу, которая вела к центральной площади. По пути им встречались прохожие с цветами и связками воздушных шаров. Рессел не придал этому значения, но, услышав далекие звуки оркестра, все-таки произвел в уме некоторые расчеты и догадался, что жители праздновали очередную годовщину освобождения. К нему сразу вернулась привычная раздражительность, и он в досаде схватился за сигареты. Худшего совпадения нельзя было и представить: Рессела угораздило оказаться посреди праздничных гуляний, да еще и одетым в военную форму, будто он специально явился в чужой город, чтобы похвастаться собственным прошлым. В толпе, однако, попадалось довольно много мужчин и женщин, одетых в ту же самую форму. На Рессела никто не обращал внимания, и он успокоился.

Мальчишка вертел головой, то и дело замирая посреди тротуара; его в равной степени влекли к себе и флаги на балконах, и торговые ряды, и белый пух, летевший с невысоких деревьев. Иногда Джону казалось, что ребенок устал и перегружен впечатлениями, но Энди, застыв на пару мгновений с широко открытыми глазами, встряхивался и шагал дальше. Толпа между тем прибывала; из разговоров Рессел узнал, что в центре города показывают военную технику. Лишить мальчишку такого зрелища было бы несправедливо. Джон вздохнул, крепче ухватил своего спутника за рукав и стал пробираться вперед.

Он узнал их сразу — над площадью торчали острые носы истребителей. Пять недавно выпущенных с завода боевых машин замерли, упираясь обманчиво хрупкими стойками шасси в серую брусчатку, и вид их вносил в утро мирного поселения тревожную ноту. Непроницаемая серость маскировочного покрытия довлела над легкомысленной пестротой летнего города, и пейзаж вблизи становился глуше, строже, приобретал резкость линий. Под крыльями скрывались бортовые орудия — по два с каждой стороны. У машин о чем-то негромко беседовали трое молодых людей в летной форме; четвертый, с раскатистым акцентом выходца из Восточного квадрата, бойко сыпал терминами, отвечая на вопросы публики. Где-то в ближних пределах пространства прямо сейчас находился флотский крейсер «Авангард»; по случаю праздника с крейсера прислали звено истребителей. Пилоты должны были продемонстрировать над городом фигуры и дожидались сигнала городского совета, один из членов которого как раз заканчивал торжественную речь.

Мальчишка завороженно рассматривал истребители, а Рессел, спокойнее и не без некоторой зависти, — пилотов. Старшему из них было около тридцати, остальные и вовсе выглядели юнцами. Красивые, рослые, широкоплечие, гордые собой и могучей статью своих машин, они перешучивались друг с другом и с горожанами, не забывая при этом следить за часами. Один из пилотов неожиданно подмигнул Энди и протянул ему подтаявший леденец. Мальчик уставился на молодого военного с таким выражением удивления и восторга, что тот рассмеялся.

— Спасибо, — поблагодарил Рессел.

Парень дотронулся до виска сложенными пальцами правой руки и отошел к товарищам, уже надевавшим шлемы. Еще один пилот, командир звена, по пояс высунулся из кабины и прокричал несколько слов. Толпа подалась назад, и вскоре центральная часть площади опустела.

Истребители синхронно поднялись в воздух, набрали высоту, парадным строем прошли над городом и скрылись в облаках, а затем, вернувшись в поле зрения публики с противоположной стороны, приступили к выполнению каскада пилотажных фигур, что и проделали с поразительной чистотой и точностью. Энди, без остатка захваченный зрелищем, почти перестал дышать; на миг его фигуру целиком накрыла собой грозная крылатая тень, и мальчик, потрясенный, невольно вскинул руки к небу. Воздух наполнился протяжным воем; звено, совершив резкий разворот, перестроилось и бесследно пропало в облаках. Все это заняло не больше минуты. В толпе послышались аплодисменты.

— Пойдем, — сказал мальчишке Джон. — Они уже далеко.

Последний отрезок пути Рессел запомнил плохо — он слишком устал, да к тому же принял вторую таблетку обезболивающего, отчего в голове у него все смешалось. Маленький ржавый катер, ничуть не похожий на тот, что курсировал между станцией и городком Четвертой, подобрал Энди, Джона и еще двух пассажиров на границе грузового сектора порта имени Генерала Даля и за полчаса доставил их на базу. Он опустился на разбитую платформу где-то в поле. Над руинами остановочного павильона уныло нависала вышка недействующего диспетчерского пункта. Двое незнакомцев спрыгнули на землю и быстро ушли вперед.

Рессел постучал в стекло кабины.

— Как попасть к начальнику базы? — спросил он.

— Пешком, — отозвался хмурый пилот и махнул рукой куда-то в сторону горизонта.

Вдали маячили производственные постройки. Пасмурный вечер по всем приметам должен был закончиться дождем.

— Тогда пошли, — сказал Джон своему спутнику и надел рюкзак, но Энди не двинулся с места.

— Что там опять у тебя стряслось?

Мальчишка сел на кусок строительного блока и беспомощно вытянул ноги. Кожа под ремешками сандалий покрылась кровянистой коркой: гуляя по праздничному городу, Энди натер ступни.

— Цепляйся, — Рессел наклонился и подставил ему спину.

Неожиданно сильными руками Энди обхватил его за шею и кое-как пристроился поверх рюкзака. Джон, однако, почти не заметил, что за плечами у него прибавилось тяжести. Он усмехнулся и, хромая, зашагал по узкой тропинке. Под ботинками хрустела прошлогодняя трава. Зонтики мертвых соцветий щекотали Джону ладони. Обернувшись, он увидел, что катер и вышка растаяли во влажной мгле, а с ними навсегда ушли в прошлое городок, Четвертая, дом, госпиталь, война — все то, что было и чего не было в его жизни.

Впереди показался ряд ветхих ангаров. Между ними темнели скелеты кораблей, похожие на останки древних чудовищ. Справа Джон рассмотрел приземистое здание с грязными окнами, в котором узнал административный корпус. Ветер гнал травяные волны от одного края поля к другому. Энди соскользнул вниз и встал рядом с Ресселом, враждебно озираясь и выставив острые локти.

— Ну что ж. По-моему, это не самое ужасное место в пространстве. Мне кажется, нам обоим есть с чем сравнить, — сказал Джон и полез в карман за сигаретой.