Когда Северина Дорна вывели на площадь, дождь уже смыл с помоста грязь и пепел, но не сумел смыть кровь. Её было слишком много. Она тянулась тёмными разводами между каменных плит, собиралась в щелях, стекала к решёткам водостока, где уже поблёскивали ржавые железные зубья. Площадь Белого Приговора знала повешенных, четвертованных и сожжённых, но сегодня даже привычные к смерти горожане вели себя тише обычного. Им было жаль князя, они любили его, но жалость на этой площади давно считалась дурным вкусом.

Обычно смертников ведут на казнь стражники, но сегодня Северина вели храмовники. Шесть человек в белых плащах, подбитых серым войлоком. Они держали цепи, закреплённые на его запястьях, локтях и шее. Цепи были серебряные и это всех удивляло: такими цепями связывали не преступников. Серебром связывали тех, кого нельзя было удержать обычным железом.

Северин держался достойно. После трёх дней без воды, после допросов, после ночи в подземной камере, холод которой продирался до костей, он всё ещё держался так, будто это его площадь, его люди, его стены. Но люди молчали, их толкал к молчаливому предательству страх.

Князь Дорнхольда, последний настоящий наследник старой пограничной крови, шёл к плахе под взглядами тех, кого его род защищал сто семьдесят лет. Купцы, ремесленники, солдаты городской стражи, женщины с детьми на руках — все пришли смотреть, как умирает изменник. Изменник! Слово было коротким, сакральным и потому удобным. Им можно было закрыть любой вопрос. Почему княжеский дом лишили герба? Измена. Почему слуг Дорнов допрашивали в храмовых подвалах? Измена. Почему Северина не судили перед баронами, как требовал старый закон? Изменникам суд не положен.

Он поднял голову и посмотрел на помост. Плахи к его удивлению там не было. Вместо неё посреди мокрых досок стояла плоская каменная плита. Чёрная, с прожилками, похожими на застывшие вены. На плите лежал широкий меч палача, но рядом с ним находились вещи, которым не было места при казни: серебряная чаша, узкий нож с белой рукоятью, бронзовая курильница и книга в переплёте из светлой кожи.

Северин усмехнулся разбитыми губами.

— Даже палачей своих теперь стыдитесь? — спросил он.

Один из храмовников ударил его древком копья под рёбра. Северин согнулся, но не упал. Цепи звякнули.

— Трепещи пред Белой Бездной, — сказал храмовник.

— Перед кем? — Северин сплюнул кровь на пол, — Перед ямой, которой вы так рьяно молитесь?!

В толпе кто-то ахнул. Кто-то быстро осенил себя знаком нисходящего круга: ладонь ко лбу, к губам, к сердцу и вниз, к земле. Так молились Белой Бездне, таящейся глубоко в недрах земли. Северин увидел это движение сотни раз сразу. Площадь шевельнулась, как поле сухой травы на ветру. Тогда-то он и понял: их привели не на казнь, их привели на ритуальную службу.

На верхней ступени помоста стоял легат Варенций. Высокий и сухой, он обладал лицом человека, который ни в чем и никогда не сомневается. Его белая сутана не намокала под дождём. Капли скатывались по ткани, не оставляя следов, будто сама стихия не смела дотрагиваться до священного служителя Бездны. На груди легата висел знак — серебряный круг, разомкнутый снизу. Рядом с ним стоял королевский канцлер Марцелл Тир. В чёрном, без оружия. Его руки были спрятаны в широкие рукава. Третьим был Альрик Дорн. Двоюродный брат, почти ровесник Северина. Мальчик, который когда-то бегал за Северином по крепостной стене, разбивая колени, и просил дать подержать настоящий меч, а потом плакал, когда старый князь называл его трусливым. Теперь Альрик стоял в тёмно-синем плаще с серебряной застёжкой дома Дорнов.

Северин остановился, заметив застежку с родовым знаком, знаком его рода, на груди чужого человека. Альрик не отвёл глаз. Бледный, с плотно сжатыми губами, он пытался выглядеть так, будто всё уже решено и пережито, но пальцы на застёжке дрожали. Северин медленно улыбнулся.

— Тебе идёт, брат, — сказал он, — смотрится так же ничтожно, как украденное имя, которым пользуется трусливый мужчина.

Лицо Альрика исказилось от страха.

Храмовники потащили Северина на помост. Серебро на его шее врезалось в кожу, заставляя её гореть от трения. Князь зашагал вверх по ступеням. Дождь бил по лицу, разливая кровь из брови по всему лицу.

Варенций поднял руку и гул толпы затих.

— Люди Эрелона, — произнёс легат, и голос его разошёлся по площади без крика, ровно и твёрдо, как раскат грома, — Сегодня перед вами изменник княжеского рода! Он больше не князь, которого вы любили, и не воин, отвагой которого восхищались! Он нарушил священный закон и понесет заслуженное наказание!

Северин стоял на коленях перед плитой. Двое храмовников давили ему на плечи. Он, конечно же, мог бы попытаться подняться, даже мог бы сломать кому-нибудь нос, ну или плюнуть в лицо Варенцию. Умереть достойно, с проклятием на губах. Но, в конце концов, что-то удержало его. Что-то здесь его настораживало.

— Дом Дорн много лет охранял границу, — продолжал Варенций, — дом Дорн заслуженно пользовался милостью короны. Дом Дорн ел хлеб этого царства, носил меч этого царства и клялся служить этому царству до последней капли крови. Но, как говорили древние, кровь помнит старые грехи лучше, чем жадный язык помнит клятвы.

Северин поднял взгляд: вот оно!

— Северин из дома Дорн, — Варенций раскрыл книгу с переплетом из белой кожи, — признан изменником престола, осквернителем пограничной печати, хранителем нечистого наследия и сосудом человеческого смертного греха.

— Я не виновен, — ответил Северин.

Варенций посмотрел на него спокойно и уверенно.

— Нам не нужно твое признание, ты виновен по праву рождения, ведь нарушение клятвы влечет за собой забвение всего рода.

В толпе снова послышался шёпот. Северин почувствовал, как один из храмовников за его спиной чуть сильнее вжал ботфорты ему в плечо. На мгновение князю показалось, что тот нервничал.

Канцлер Марцелл поднял глаза. Они были серыми, почти бесцветными. Канцлер смотрел на Северина как на замок, который надо вскрыть.

— Начинайте, — тихо сказал он.

Варенций кивнул. Палач вышел из-за спин храмовников. Северин, кажется, знал этого человека. Нет, не лично, но он много раз видел его. Широкие плечи, тяжёлые руки, рыжая борода, с которой стекали капли дождя. Он казнил разбойников на северной дороге два года назад. Тогда Северин сам подписал им приговор. Палач был обычным ремесленником, выполняющим свою работу, но сегодня он вел себя иначе. Оно и понятно: сегодня ему подали не широкий меч, лежавший на плите, а узкий нож с белой рукоятью.

Северин медленно повернул голову к Варенцию.

— Забавно, — сказал он, — Я думал, что мне отрубят голову. А вы решили разделать меня, как жертвенного барана ягненка?

Варенций сделал шаг ближе. Его лицо осталось неподвижным.

— Жертвенный агнец умирает, не понимая смысла жертвоприношения, а ты всё поймёшь.

Палач взял Северина за волосы и запрокинул ему голову. Храмовники развернули его так, чтобы толпа видела шею. Серебряную чашу поднесли под горло. Нож скользнул по коже, но не глубоко. Северин стиснул зубы от боли.

Кровь ударила тугой струёй и полилась в чашу рывками. Тёмная, густая, почти чёрная на фоне серебра. Толпа зашевелилась: кто-то отвернулся, а кто-то, наоборот, вытянул шею, чтобы разглядеть все получше. Северин почувствовал тепло, стекающее по коже. Чаша наполнялась медленно. Тогда Варенций начал читать.

— Белая Бездна, благочестивое дно мира, последнее милосердие для всякой плоти…

Голоса храмовников подхватили молитву.

— Прими кровь, запятнанную грехом. Прими человека, ставшего язвой на лике нашего народа. Прими плоть, открытую тебе…

Северину стало тяжело дышать. Перед глазами темнело, но сознание держалось по-странному ясно. Он видел и понимал всё: серебряную чашу, наполняющуся кровью, пальцы палача, держащего нож, губы Варенция, читающие молитву, дождь на лице Альрика и неподвижную фигуру канцлера.

И толпу, которая молча смотрела на то как приносят в жертву её любимого князя. Ему стало тошно смотреть на них. Столько лет дом Дорн держал марку, столько зим его люди умирали на северных стенах, пока южные города торговали и плодились, утопая в роскоши и разврате. Его отец вернулся из последнего похода без левой руки и с куском вражеского железа в груди. Его мать умерла от лихорадки, потому что отдала последние лекарства раненым солдатам. Северин сам в семнадцать лет стоял по колено в снегу, закрывая проход к Равенстоку, пока мальчишки из городских семей прятались в погребах, наматывая сопли и слезы на кулаки.

Теперь они стоят и смотрят, как его убивают.

— Тебе больно? — прошептал Альрик.

Северин повернул глаза к нему. Ублюдок стоял ближе, чем раньше: онподнялся на помост, хотя не должен был — это против правил. На его лице была странная смесь страха и надежды. Как будто бы он ждал, что Северин скажет что-нибудь душещипательное. Простит его. Поймёт его! Умрёт правильно — правильно настолько, насколько правильной представлял себе его смерть Альрик. В ответ Северин улыбнулся окровавленными губами.

— Ах, если бы я только мог вернуться, Альрик. Я бы поведал тебе, что такое боль.

Альрик отшатнулся. Варенций вдруг замолчал. Храмовники ещё произнесли несколько слов, прежде чем поняли, что легат перестал молиться. Варенций посмотрел на Северина, и впервые в его лице мелькнуло нечто похожее на раздражение.

— Не бойтесь, Альрик. Мёртвые не возвращаются, да, князь Дорн?

— Я постараюсь нарушить и этот обычай.

В этот раз его ударили сильнее. Северин рухнул грудью на камень. Чаша под горлом звякнула, но палач удержал её. Кровь плеснулась через край.

Канцлер сделал шаг вперёд.

— Хватит, — сказал он, — Сосуд наполнен.

Варенций взял чашу обеими руками. Серебро уже было почти до краёв полно княжеской крови. Капли, попадая внутрь, темнели и исчезали.

— Кровь князя, — произнёс Варенций, поднимая чашу над плитой, — закроет врата, что не должны были открыться.

Северин услышал эти слова ясно. Палач наконец взялся за широкий меч. Время стало странно медленным. Северин чувствовал щекой мокрый камень, чувствовал холод этой плиты. Кровь во рту отдавала железом. Где-то вдалеке Варенций продолжал читать молитву, но слова уже расплывались в сознании князя. Белая Бездна, что-то про милосердие, ритуал, расплата…

Сначала была теснота. Он не ощущал боль или страх, в его голове не было никаких мыслей. Все, что сейчас существовало для него — это только камень над лицом и камень под спиной. Северин открыл глаза, но разницы не почувствовал. Тьма лежала на нём так же плотно, как лежит кладбищенская мокрая земля метровым слоем на крышке гроба. Он попробовал вдохнуть, но не смог: грудь не поднялась, а горло не пропустило воздух.

В полдень к склепу подошли трое человек. Северин услышал их задолго до того, как зашумела внешняя плита. Пусть камень и земля заглушали шаги и голоса, но бьющиеся сердца не могли спрятаться от слуха проклятого князя. Они бились неровно и торопливо, эти три сердца. Хотя, нет: одно было спокойнее других. Другое билось чаще и источало злобу, третье принадлежало такому же молодому солдату, как тот, что лежал наверху. Оно вздрагивало всякий раз, когда ветер шевелил голые ветви, скребущие своими пальцами по могильным плитам.

Северин сидел в глубине склепа, среди костей, и ждал, когда добыча сама спустится к нему. Он уже не пытался убедить себя, что всё это сон. Вкус крови на языке служил лучшим доказательством того, что это не так. Обожженная щека затягивалась медленно и мучительно, притворяясь живой регенерирующей тканью. Северин провел языком по клыкам — те никуда не исчезли. Эти тонкие и острые зубы казались ему чужими, но он постепенно к ним привыкал.

Снаружи заговорили.

— Смотрите, печать нарушена, — сказал старший хриплым голосом — это его сердце билось тяжело.

— Может, это был зверь? — спросил второй, в котором Северин распознал гневливость.

— Зверь, который сломал храмовую печать изнутри склепа? Ты это сам придумал?

Повисла неловкая пауза. Затем молодой, третий солдат, шепнул:

— А если он уже вышел наружу? Где стражник?

Северин медленно поднял голову. Он? Они не называли его трупом или мертвецом, они называли его "он", словно так, как будто бы он был всё ещё жив.

— Если вышел, наша задача проста: держать тварь у входа до восхода солнца.

— Так ведь рассвет уже наступил, — рявкнул второй страж.

— Значит, молись, чтобы он сгорел под солнцем где-нибудь в лесу, если вырвался на свободу ночью.

— А что, если не сгорел? Что тогда?

— Тогда лучше не геройствуй, щенок, — стражник остановился, чтобы заглянуть гневливому прямо в глаза, — Беги за подмогой, пока мы будем удерживать его.

— Пусть этот вот бегает, — он кивнул на молодого, — а я буду прикрывать твой дряблый зад.

Каменная плита на входе была приоткрыта, поэтому стражи решили не трогать её и протиснулись в щель. Северин почуял как в склеп вошли живые люди, освещая тусклым светом факелов спасительную темноту сырой могилы, поэтому он ушел глубже в тень. Кровь, стремительно нарезающая круги по бесчисленному множеству сосудов, разбудила в мертвеце непреодолимую жажду. Он сжал пальцы на камне так сильно, что послышался хруст.

Солдаты спускались медленно и осторожно. Стало понятно, что эти люди знали, куда и зачем они пришли. На их белых плащах, поверх круга Белой Бездны, были нашиты узкие серые полосы — знак погребальной стражи. Носители таких плащей охраняли кладбища от тварей, пытающихся покинуть свои могилы. Князь Дорн не сталкивался с ними ранее, и знать заранее, кто эти люди, не мог. У первого был топор с серебряной полосой по лезвию. Второй держал в руках связку крючьев на цепи. Они были похожи на инструменты мясников. Третий не был вооружен в прямом смысле — он держал перед собой раскрытую книгу и бронзовый фонарь.

Старший первым увидел тело ночного стража, убитого Северином, у первой ступени, и остановился.

— Твою мать!.. Потерпи немного, сынок, — он склонился к трупу, — мы тебя вытащим, похороним как полагается.

Молодой едва не выронил свою молитвенную книгу. Старший перевернул труп и отпрянул:

— Сухой!.. Так! — он резко вскочил на ноги и взялся за топор обоими руками, — Всем быть начеку. У парня высосали кровь, а это значит у нас два варианта: первый — это вурдалак, безмозглый кровопийца; второй — в глубинах склепа спит вампир.

Молодой стал трястись всем телом, раз за разом осеняя себя знаком своей церкви и читая молитвы по кругу.

— Значит, не сгорел, — коротко подытожил второй солдат.

Северин, почувствовав их расстерянность и страх, хотел уже атаковать первым. Может даже оставить одного в живых и запросить через него, нет, потребовать! Потребовать, чтобы Варенций явился сюда собственной персоной и объяснился! Но… это желание быстро сошло на нет, уступая место другому — жажде крови.

Все трое солдат прошли в глубину склепа, к его саркофагу. Молодой поднял фонарь. Белый свет скользнул по пустому каменному ложу, по чёрным линиям и высохшим пятнам крови, дворянской крови рода Дорн.

— П-п-п-пусто, — прошептал он, пытаясь унять дрожащую челюсть.

Старший подошёл ближе и посмотрел на внутреннюю сторону крышки саркофага. Не нужно было быть семи пядей во лбу, чтобы понять, что произошло.

— Он выломал её сам, — прохрипел мужчина.

— Человек бы такое осилить не смог, — разглядывая плиту, сказал второй солдат.

— Ты меня что, не слышал? Я же сказал, у нас два варианта. Среди них человек не значится, — рявкнул старший.

Северин вышел из тени бесшумно, как выплывает из леса утренний туман, ложась на воду. Никто его не заметил, пока он не поставил свою ногу на скелет чьей-то ладони, лежащий на полу. Одно легкое усилие и кости затрещали под его стопой, привлекая внимания незванных гостей.

Солдаты обернулись все разом, все как один. Даже старший на миг потерял самообладание и едва не выронил факел из рук. Северин стоял перед ними босой и нагой. Его мертвенно-серое тело покрывало лишь разорванное погребальное полотно, местами черное от его крови. Волосы его прилипали к лицу, а на бледно-синих губах темнела кровь ночного стражника.

Молодой дрогнул первым: он шагнул назад, оступился и упал, усевшись на задницу. Фонарь разбился о каменный пол склепа, свет погас. Темноту освещал лишь факел старшего стража. Северин обратился к нему, с трудом заставив себя говорить:

— Где Варенций?

Никто из них не ответил на его вопрос, тогда князь продолжил:

— Где этот трусливый пёс, где Альрик?

Старший наконец поднял топор, взяв себя в руки:

— Именем Белой Бездны, оставайся на месте, мертвец! — сквозь зубы процедил он.

В ответ Северин лишь усмехнулся. Звук вышел уродливый — сорванный и хриплый.

— Именем Белой Бездны я и был казнен, или вы забыли об этом?

— Не до конца, как мы видим, — сказал второй, раскручивая цепь с крючьями, — Но мы поправим эту ошибочку.

— Я Северин Дорн! — проклятый шагнул вперёд, заняв угрожающую позу, — Князь Дорнхольда! Последний законный носитель герба моего дома! Как смеете вы, черви?! Вы отведёте меня к легату, и он ответит…

Старший ударил быстрее, чем князь успел договорить. Он замахнулся топором по горизонтальной дуге и целил не в голову, а в плечо. Он знал, что таким способом умертвие не убить. Серебряная полоса коснулась кожи, и боль пронзила сознание князя. Северин отшатнулся, впервые по-настоящему вскрикнув. Впервые с тех пор как он стал ожившим мертвецом. Однако, вскрикнул он не столько от боли, сколько от того, насколько сильно его шокировало оскорбление, нанесенное чернью: он, ублюдок, посмел ударить его, человека княжеских кровей!..

Северин схватился за плечо, а между сжимающими рану пальцами пошёл дым. Не теряя времени, второй сторож бросил цепь и князь снова почувствовал гнев в его сердце. Крючья впились в бедро и предплечье — пусть серебро и не вошло глубоко, но этого хватило, чтобы солдат смог повалить его. Северин упал на одно колено. Тогда молодой открыл книгу и начал читать:

— Б-б-белая Б-бездна, чистое д-дно мира, прими сбившуюся с пути плоть, в-в-верни украденное имя, сотри остаток…

Северин поднял сверкающие во тьме глаза, уставившись на жреца.

— Остаток?! — взревел он, вцепившись в цепи, на которых висели крюки, — Так вот кто я для вас?! Остаток?! Я — князь Северин Дорн!

Старший бросил на пол свой топор и дёрнул цепь ещё сильнее, помогая второму. Крючья драли плоть, оставляя рваные раны на серой коже. Черная плоть выступила наружу. Северин почувствовал боль только потому, что это было серебро — он понял это, но боль эта была гораздо слабее голода. Голод поднимался изнутри, словно черный оползень поглощая его все сильнее и сильнее. Он знал, чего хочет: объектом его жажды было одно — кровь!

Северин рванул с места. Цепь натянулась, второй сторож едва успел вскрикнуть, как Северин уже оказался рядом. Князь и сам не понял, как преодолел расстояние так быстро. Будто тьма между ними сомкнулась, сокращая дистанцию, и вот его пальцы уже вцепились человеку в лицо. Тот из последних сил, не желая сдаваться, ударил мертвеца крюком в грудь — серебро прожгло кожу, но Северин не отпустил. Он вдавил большой палец сторожу в глазницу, ухватившись за череп покрепче, и ударил его затылком о каменную стену. Раз! Захрустели кости. Два — и тело обмякло. Все это происходило так быстро, что думать о том, куда подевались остальные, ему было некогда.

Северин прижал рот к пульсирующей шее. Горячая кровь ударила ему в рот, и вместе с ней пришёл яростный огонь чужой жизни. Руки сторожа ещё дёргались, заставляя цепь звенеть, ударяясь об пол, но сердце уже сдавалось. Северин пил жадно, грубо, не желая останавливаться. В нём вновь вспыхнули обрывки чужой памяти: каменная кухня при храме, ножи на стене… Вот и ночная работа в ямах с трупами, а вот и детская ладонь, однажды выскользнувшая из его руки перед казнью.

Звук гневного сердца затих и Северин тут же услышал тяжелый звук сердца капитана отряда. Теперь, со всей присущей ему тяжестью, оно билось, ускоряясь за счет охватившего его страха. Но сдаваться опытный воитель не собирался, он снова взялся за топор и ударил. Северин ухватил рукоять за мгновение до того как лезвие должно было ударить его. Князь дернул рукоять на себя и солдат, как и первая жертва Дорна, оказался с чудовищем лицом к лицу.

— Ты знаешь, кто я? — спросил проклятый.

— Мерзкое умертвие, вот ты кто! — прошипел старший солдат, тщетно пытаясь оттолкнуть от себя вампира, — Вернись в могилу!

Северин ударил его лбом в лицо и нос капитана хрустнул, как хрустят хрящи недожаренно на огне курицы. Солдат пошатнулся, но устоял на ногах. Он был отличный бойцом и слишком упрямым, чтобы умереть вот так просто, поэтому он выхватил короткий серебряный нож и всадил Северину под рёбра. Князь, практически не заметив удар, схватил старшего за горло обеими руками и сжал. Солдат бил его ножом раз за разом, и каждый удар был слабее предыдущего. Серебро жгло изнутри, Северин чувствовал, как плоть вокруг лезвия расползается и как мёртвое тело пытается закрыть рану, но не может. Тогда он сжал шею ещё сильнее, и глаза старшего солдата сперва налились кровью, а потом и вовсе начали лезть наружу. В конце концов шейные хрящи поддались давлению и старший окончательно затих.

Князь впился в него уже почти с отчаянием, вырывая кровь из мёртвого горла так, будто только она могла вытолкнуть серебро изнутри. Последние воспоминания солдата возникли перед глазами Северина: вот Варенций, он снова диктует приказы. Легат спокоен, но чувствуется жестоко подавляемая в нём тревога. Он повторяет те же приказы, какие говорил тому, самому первому ночному стражнику. Северин улыбнулся, уловив иронию — приказ тот же, результат тот же.

Факел погас. Последний оставшийся в живых оказался в плену непроглядной тьмы, и тьма эта была гостеприимна к чудовищу, убившему его товарищей. Он до сих пор читал молитвы. Голос его срывался, но он не останавливался и читал. Сидел у саркофага и повторял молитву с каждым разом всё быстрее и быстрее. Бормотание его было настолько скомканным, что князь не смог разобрать слов. Северин тихо, будто тьма была водой, подплыл к нему, чтобы прикоснуться кончиком холодного пальца его лба. Жрец заверещал, срываясь на визг, а потом и на смех. Кажется, он начал терять связь с действительностью. Северин не удивился такому исходу, ведь этот человек был первым из троих, кто впустил в свое сердце липкий страх.

— Назад! — наконец закричал сторож, совладав кое-как с собой, — Назад, тварь!

Северин застыл. Он опустил обожжённую руку и посмотрел на молодого сквозь дымящуюся плоть.

— Как тебя зовут? — зловеще прошипел Северин.

Жрец, сжавшись всем телом, замолк.

— Имя, — повторил Северин.

— Оррен, — стуча зубами, наконец ответил он.

— Оррен, — повторил за ним князь Северин.

Имя в его устах прозвучало странно, даже почти ласково, как-то по-человечески.

— Т-ты был князем, — сказал он, заикаясь от страха, — Ты м-мог смириться, признать вину! Тебя бы п-помиловали… Но теперь ты!..

Северин присел на корточки прямо напротив жреца, и воздух, выходящий из его рваной груди через рот, холодил лицо Оррена.

— Теперь я — что? — он взял холодной ладонью его за подбородок, как берут ребенка, чтобы поцеловать его, утешить и успокоить.

Оррен бросил в Северина фонарь. То, что от него осталось. Благословленное священниками масло не возымело того эффекта, которого ждал Оррен, но, тем не менее, Северин отпрянул, и это позволило молодому священнику выиграть время, чтобы вскочить на ноги и пуститься в бегство.

Северин спокойно смотрел ему вслед. Он, конечно же, мог позволить ему уйти. Осознавать тот факт, что он искалечил чью-то душу до неузнаваемости одним своим существованием, довольно приятно. Позволить такому калеке продолжать жить свою жизнь в страхе перед любой темнотой — чистое наслаждение!.. И ведь он передаст свой страх остальным, его липкий страх пристанет и к другим храмовникам. Начнется тихая, ползучая паника. Северин уже улыбался, представляя всё это, но Оррен споткнулся где-то там, на лестнице, и распорол бедро. Кровь хлынула наружу и её запах перечеркнул все мечты князя.

Северин рванул с места за Орреном и настиг его на середине подъёма. Жрец снова принялся верещать. Северин схватил его за волосы и ударил лицом о ступень так. Оррен выронил книгу из рук. Он сдавленно рыдал, пытаясь доползти до конца пролёта. Там, наверху, под лучами спасительного солнца, он мог выжить. Нужно было доползти ещё чуть-чуть!..

— Пожалуйста… — сдавленно прохрипел Оррен, сдирая ногти о пыльные ступени.

Северин встал прямо над ним так, что священник оказался между его ног. Оррен рыдал, и был похож не на священника Белой Бездны, а на простого мальчишку, который слишком рано умрёт.

— Твой Бог всё равно поглотил бы твою душу, — сказал он, наклонившись.

— Не надо, прошу тебя… Господин Северин! Прошу вас, мой господин!.. — стенал Оррен, ломая пальцы о ступени.

— А я хотя бы запомню твой вкус, твои воспоминания сольются с моими. Я буду помнить тебя, — прошептал он, склоняясь к его шее.

Северин пил кровь Оррена медленнее, чем кровь первых двух солдат. В нём уже было достаточно силы, чтобы удержаться от порывов и пить спокойно. Он чувствовал, как затягиваются раны, оставшиеся от серебра, а тело наполняется послушной гибкостью, словно становится таким же мягким, каким было при жизни.

Северин увидел образы, оставшиеся в памяти Оррена: узкий двор храма под серым утренним небом, приоткрытая дверь и разговор, случайно подслушанный ныне покойным священником.

— Он же… Его душа должна была уйти в Бездну!

Варенций кричал, не останавливаясь, и это было на него совсем не похоже.

— Должен был, — виновато кивая, ответил канцлер.

— Может ли быть так, что древняя магия всё-таки проснулась в крови этого Дорна?!

Канцлер встревоженно прижал указательный палец к губам и зашипел, злобно хмурясь.

— Если кто-то услышит, что тебе, легат, известно слишком многое, ты завтра же отправишься вслед за Северином! Однако, в отличии от него, на твою казнь посмотреть никто не придёт.

— Это возможно? — настаивал Варенций.

— Нам только предстоит это выяснить. Спокойствие — вот то, что поможет нам исправить ситуацию. Подготовьте надежных людей, я отправлю с ними священника Оррена. Он молод, но подаёт большие надежды!

Варенций коротко кивнул и зашагал к двери. Оррен торопливо отбежал на десяток шагов и сделал вид, что только идет к канцлеру. Потом возникло другое воспоминание:

Железная дверь под кладбищем, за которой какая-то старуха, прикованная цепями к стене. Белые зрачки глаз, сухая кожа и потресканные губы. Северин почувствовал отвращение при мысли, что из неё можно будет выпить кровь. Оррен нёс ей воду и напоминал всякий раз, как она открывала рот, что ему нельзя с ней разговаривать.

— Вы же упокоили того князя как подобает, да? Точно правильно всё сделали? — она хитро хихикала, — А иначе ой-ой-ой что будет, — она зашипела как кошка, скалясь.

— Молчи, старуха, — спокойно ответил ей Оррен, — ты всего лишь старая ведьма и каждому твоему слову — грошь цена.

— Я уже говорила тебе, что я не ведьма. Я всего лишь слепая старуха, которая увидела то, что ускользнуло от всех зрячих.

— Что ж, тебя просто сожгут, поэтому неси свою ересь с собой в могилу, мне нет до этого дела, — спокойно отвечал Оррен, переливая воду в кувшины.

— Меня будут держать до самого конца, ведь знание моё гораздо ценнее соблюдения церковных догм, — она захохотала.

— И стоит твоих мук?

— Конечно стоит, мальчик, — она улыбалась беззубым ртом, — ведь я уже видела одного князя, который после казни вернулся обратно!

Северин открыл глаза. Он сидел на ступенях склепа, держа мёртвого Оррена у себя на руках. Остальные лежали внизу. Выброшенные, как испорченные куклы. Князь оттолкнул тело Оррена в сторону. В склепе вновь воцарилась могильная тишина. Северин осознал, что теперь, после троих убитых человек, он наконец чувствовал себя хорошо. Да, именно хорошо — он ощущал внутреннее спокойствие, подкрепленное его собственной силой. Он опустил взгляд на свои руки. Пальцы были в крови до запястий. Под ногти забилась плоть. Кожа там, где она была повреждена, понемногу затягивалась, оставляя темные следы. Со временем сойдут и они. Он провёл ладонью по лицу и почувствовал, как кровь размазывается по нему. Ему вдруг стало смешно.

Белая Бездна казнила его, обвинив в измене просто из-за суеверного страха высших чинов церкви. И что в итоге? Все их худшие страхи сбылись!.. В душе своей Северин ликовал как мог. Они послали одного сторожа, потом ещё троих — но тем самым только усилили его, наивно полагая, что справятся малыми потерями. Итог оказался плачевным, но не для проклятого князя.

Из тела Оррена начала подниматься бледная нить. Как восходящий росток, она поднялась вверх, чтобы потом по дуге снизойти к земле и пройти сквозь неё. Тонкая, как паутинка. Северин не видел, но был уверен, что с двумя стражниками, покоящимися внизу, происходит то же самое. Попытка ухватить белую нить пальцами снова провалилась. Внизу, в недрах земли, глубинное нечто снова зашевелилось, довольно и протяжно охая.

— Снова… — сказал он.

Он посмотрел на мёртвых стражей: он забрал их кровь и память, но самое главное вновь ускользнуло от него. Божок Белой Бездны получил себе то, что принадлежало ему по праву. Ненависть к этому неведомому созданию приносила ему гораздо больше мук, чем недосягаемость Варенция и Альрика.

Князь поднял белую книгу Оррена. Обложка сильно испачкалась в крови, но молитвы и заметки внутри книги, на её страницах, остались почти нетронуты. На последних страницах он обнаружил любопытные записи с примерами из протоколов погребения и связанных с ними случаев обрядовых ритуалов, которые, судя по всему, пошли не по плану. Распоряжения были всегда одинаковые — добивай, не вступай в диалог и тому подобное. Северину стало интересно узнать, как часто они сталкивались с такими как он? Конечно, он понимал, почему они боялись таких случаев — восставшая с того света тварь способна устроить настоящий ужас, и первые, к кому она придёт этот ужас воплощать в жизнь — такие как Варенций.

Когда стемнело, он отправился к старухе, воспоминаниями о которой с ним любезно поделился покойный Оррен. Едва он шагнул через порог склепа, из глубины его донесся хриплый, сухой смех.

— Иди сюда, погребённый князёк, — сипела она, — может, хватит жрать сторожевых псов? Ты же вернулся, чтобы отомстить и вернуть себе своё родовое имя, да?..

В склепе старой ведьмы стоял жуткий смрад. Там пахло гнилыми травами, оплесневевшими из-за сырости, едкой мочой и старой кожей. Кровь старухи источала вонь застоя и старости, а сердце билось тихо, но достаточно настойчиво.

Он шёл босиком по влажным плитам, оставляя за собой тёмные следы. Белая книга сторожа была зажата у него под мышкой. Ему пришлось спуститься ниже, в основное помещение склепа, чтобы увидеть старуху своими глазами. В маленьком помещении была камера, за решеткой которой держали ведьму, которой покойный Оррен носил воду.

В стены камеры были вбиты железные кольца, сквозь которые продели цепи. Они тянулись к ногам иссохшейся старухи, которая сидела на полу рядом с чашкой человеческой еды. В стороне стояло ведро, из которого поднималось зловонье испражнений.

— Уже поздно, — медленно кивая, сказала ведьма.

Ржавые дверные петли скрипят приятнее, чем звучал голос этой женщины. Однак, при этом он не был слабым. Северин встал перед решёткой.

— Для чего? — спросил он, глядя на собеседницу горящими глазами.

— О-о-о, нет, не для тебя. Для них, для всех тех, кто хотел твоей смерти — поздно, — она улыбнулась беззубым ртом, и Северин кое-где заметил осколки старых черных зубов.

Она была гораздо меньше, чем осталась в памяти Оррена. Сухая и скрюченная, её нагота едва ли была прикрыта этим рваным серым рубищем. Кожа висела на костях, а на руках были следы ожогов. Глаза у неё были мутные, белёсые, но Северин сразу понял, что слепота не мешает ей видеть.

— Имя, — тихо сказал он в привычно мягком, но повелительном тоне.

— Зачем тебе моё имя? — удивилась старуха.

— Разве мы не собираемся насладиться долгой беседой?

Старуха тихо засмеялась.

— Демонстрируешь дворянскую вежливость, князь? У тебя кровь на подбородке, а под ногтями кишки храмовников — не кажется ли тебе, что вежливость здесь лишняя?

— Имя, — повторил он.

— Приказываешь, это хорошо. Значит, по-крайней мере, ты не потерял себя в этом темном даре.

Она подняла руки. Цепи звякнули. Запястья были истёрты до старых грубых мозолей. Они держали её здесь очень долго. Годы, а может и десятилетия.

— Меня звали Морвеной до того как заковали в эти цепи, — сказала она, — Когда ведьма помнит, что она ведьма, её легче пытать. Никто не будет винить себя за это.

— Ты знаешь, что со мной произошло?

— Я знаю, что они пытались сделать, но, видимо, не довели дело до конца.

— Расскажи.

— Скольких людей ты уже выпил, князь?

— Троих.

— Четверых, — поправила она, — Ты забыл о том стороже, которого убил первым. Совсем ещё мальчишка, даже младше Оррена.

Северин почувствовал как в нём просыпается раздражение: как может она судить его, ничего не зная о том голоде, который он испытывает?

— Откуда ты знаешь об этом, ведьма? Ты можешь видеть чужими глазами? Что это за колдовство?

— Скорее чувствую это. Ты выпил кровь четверых, но их души ускользнули от тебя, словно песок сквозь пальцы. Бедный князь… Охотишься ты, а добычу получает кто-то другой. Обидно? — она ехидно засмеялась.

— Да, — спокойно ответил он, — Я чувствую, что это связано с церковью Белой Бездны. Что такое эта Белая Бездна? Она поглощает души? Я слышу её, она довольно вздыхает всякий раз, когда душа уходит вниз.

Старуха перестала улыбаться.

— В наше время, проклятый князь, утоление голода хтонической твари называют божественным милосердием. Бескрайняя пасть, бездонные просторы её брюха — это теперь райский сад. Забвение души, её поглощение — это теперь долгожданный покой. Да, без сомнений, Белая Бездна имеет божественное происхождение, но обязан ли Бог быть добрым?

Когда Северин шёл сюда, скользя сквозь кладбищенские тени, он ожидал, что ведьма окажется безумной и обязательно станет нести несусветную чушь. Однако, Морвена говорила пусть и загадочно, но достаточно понятно для Северина.

— Когда человек умирает, — продолжала она, — остаётся не только кости и плоть. Остаётся его душа — маленький осколочек божества, сотворившего всё сущее. В этом осколке всё — пережитые чувства, эмоции, страхи, весь жизненный опыт. Всё, что делало его чем-то большим, чем простое животное. В далёкие времена, когда пасть Белой Бездны ещё не раскрылась, каждая душа шла своим путём. Кто-то шёл к предкам, если желал того, кто-то оставался у родных мест. Третьи растворялись в этом мире, чтобы из лоскутков их души собирались новые…

Она подняла палец, тонкий и кривой.

— А потом раскрылась ненасытная пасть этой мерзкой твари!..

— Церковь распространяет совсем иной миф.

— Не думала, что ты окажешься таким наивным. Думаешь, Оррен знал, что кормит неведомое существо в глубинах земли? Нет, — она тянула слова так, будто безгранично гордилась своим знанием, своим откровением, которое передавала Северину, — Если твоя душа принадлежит Белой Бездне, то и жизнь твоя тоже принадлежит тем, кто говорит от имени Белой Бездны. Всё просто, всё как всегда.

Морвена дёрнула цепью. Железо ответило глухим звоном.

— Так и строятся храмы, князёк. Не на чистой вере, нет. Они строятся на праве распоряжаться чужими жизнями и их денежками.

Северин медленно отошел от клетки. Ведьма была права. Он знал это, точно знал, ведь своими глазами наблюдал это: князь, которого они любили всей своей душой, был предан бесчестной смерти прямо у них на глазах, но ни один из них не повёл и бровью — все они свято верили, что Северин Дорн, их любимый правитель, идёт ко спасению.

— Я… верю тебе, ведьма. Но что — я?

— Если бы ты сейчас погиб, твоей душой бы подавилась сама Бездна, — увильнув от прямого ответа, сказала она.

— Вампир?

— Вампир… Да, так они будут называть тебя, ведь это слово затрагивает самые потаённые струнки души у тех, кто готов слепо следовать приказам церкви. Скажи им: там Вампир! и укажи направление, и они похватают вилы с факелами, чтобы восстановить баланс справедливости этого мира. В прежние времени вас называли иначе. Хранители крови — одно из таких названий, самое благородное. Тебе может понравиться. Ты из тех, кто удерживает душу похищенной из тела крови и не отдаёт её Бездне.

— Это ложь, я не способен даже уцепиться за эту тонкую, белую нить!

— Потому что ты лишь наивный, неопытный младенец в теле казнённого князя. Сейчас ты умеешь только рвать людей на части, словно рассвирепевший дикий зверь и удивляться при этом, почему храмовники не падают на колени перед титулом, котого тебя лишили.

Дорн ударил по решётке так, что прутья погнулись.

— Во-о-от она — кровь Дорнов, — она захохотала, довольная собой, — Упрямая кровь. Даже их ритуалы и молитвы не смогли сломить её.

— Почему?

— Потому что твой род с давних времён стоял на краю разлома миров, между всех царствующих религий и идей. Род Дорнов хранил старые Заветы. Они забыли, что вашу кровь нельзя просто так вылить в чашу и заставить её повиноваться с помощью молитв. Варенций — учёная храмовая крыса, но вот канцлер, ка-а-анцлер…

— Что — канцлер? Говори, ведьма!

— Марцелл Тир — канцлер. Ты ведь знаешь его? О, ты точно знаешь его. На мгновение я забыла, что это ведь он казнил тебя, обвинив в предательстве, которого не было. Варенций — просто верующий дурак, а канцлер Тир слушает слова древнего Бога, томящегося под землёй. Чувствуешь разницу?

Северин припомнил минуты казни. Да, канцлер стоял неподалеку и смотрел, но смотрел он не на приговорённого, а на каменную плиту под ним, будто ждал чего-то, ждал с нетерпением.

— Он знал, что я могу вернуться? Это Бездна сказала ему?

— Думаю, что он лишь подозревал и надеялся, что этого не произойдёт. Такие как он могут выпустить зло, приоткрыв дверь совсем на чуть-чуть, чтобы просто посмотреть, что из этого выйдет.

— Тогда зачем рисковать?

— Потому что голодный бог знает, что его голод рискует остаться неутолённым, пока кто-то из хранителей старых Заветов ещё жив.

— Ты знаешь, как остановить Бездну?

Морвена медленно потянулась к решётке. Цепи позволили ей достать до самого края. Ногтем она постучала по железному пруту.

— Остановить? Нет, проклятый князь. Такую тварь можно лишь заставить уснуть, лишив её пищи.

Северин вспомнил души сторожей, ускользнувшие вниз.

— Как?

Морвена посмотрела на него своими белыми, почти слепыми глазами.

— Злые боги, мифы, вампиры, ведьмы… Мы с тобой как в старой сказке, да? В любой сказке есть волшебный меч, не так ли?

— Не шути со мной, ведьма, иначе остаток твоей жизни закончится гораздо быстрее, чем ты могла надеяться, — Северин начал выходить из себя.

— Что ты — я не шучу. Клинок, история кокторого древнее любых храмов, древнее твоего герба. Он выкован из стали, закалённой в жертвенной крови тех, кто отдал её добровольно — и всё лишь ради того, чтобы их души не оказались в пасти этого монстра. Он разрывает порочный круг поглощения душ, и носит соответствующее своему Предназначению имя — Нарушитель Цикла. Этот меч может то, чего ты смог. С пролитой его лезвием кровью из тела уходит и душа, но она не растворяется в недрах. Она остаётся внутри клинка.

Северин почувствовал, как в груди поднимается нечто похожее на восторг.

— Значит, он спасает души от Белой Бездны…

Морвена плюнула ему под ноги.

— Вот за эту глупость тебя и убили, князь! Никто никого не спасает! Нарушитель Цикла — это не билет в Рай! Это тюрьма из железа и крови. Души внутри томятся как в темнице. Они лишаются свободы, но не растворяются в Нигде. Страдают и ждут своего часа — часа, когда Бог падёт и они смогут вырваться наружу, самостоятельно выбрав свой путь.

Она наклонилась вперёд, насколько позволяли цепи.

— Понимаешь? Выбора между добром и злом у тебя не будет.

Жажда возвращалась, сменяя собой чувство насыщения, полученное ценой крови стражей-храмовников. Он знал, что крови старухи ему не хватит даже для того, чтобы просто перевести дух, но вот её знания… Они не имели цены.

Морвена грустно улыбнулась.

— В Мёртвом Колоколе. Под городом, в котором тебя казнили, — пророчески заговорила ведьма, — в зловонной мрачной яме, в которую годами сбрасывают тех, чье имя оказывается связано со старыми Заветами. Там, среди гулкой тишины, никто не услышит стоны душ, запертых в Нарушителе Цикла.

— Странно, что ты до сих пор жива, если обладаешь таким знанием.

Северин приблизился к решётке.

— И ты ждала меня, чтобы закончить эти мучения?

— Не льсти себе. Я была готова пасть от руки любого из тех, кого смерть не смогла переварить. Пасть от руки того, кому не ведом страх.

— Ты ждёшь смерти.

— С нетерпением, князь. Но, — она завороженно уставилась на клыки, открывшиеся с оскалом князя, — я хочу, чтобы ты вышел наружу и превратил в руины их церковь. Я хочу плату за знание, которое передала тебе по собственной воле: выпей до капли всех легатов, палачей, королей и их наследников! Всех! Всех, тех, чьи души кормят зловонную Белую Бездну! Я хочу слышать как эта тварь корчится от боли, хочу слышать, как она мучительно вздыхает, изнемогая от голода! Моя кровь — не простая кровь, она останется в тебе вместе с моей душой, не даром я ведьма. И в час, когда ты овладеешь Нарушителем Цикла, я перейду в него. Эта тюрьма послужит мне домом на время твоего кровавого похода.

Северин стоял неподвижно, слушая ведьму.

— Не медли, князёк, — сказала она резче, — ты — оружие вселенской судьбы! Проклятая кровь… Так скажут только собачонки Белой Бездны. Я говорю — Благословенная Кровь! И если в тебе осталось хоть что-то от Дорнов, ты пойдёшь туда, где покоится Нарушитель!..

Она замолчала, и Северин слышал, как быстро работают её сухие лёгкие — старуха запыхалась. Сердце билось всё быстрее. Морвена наконец рассмеялась, но смех сорвался, когда погасли огни. Северин скользнул сквозь решетку, растворившись в тенях тюремной камеры. Он воплотился вновь и выпил старуху без остатка, чувствуя, как она улыбается. Тело старухи выгнулось, пятки заскребли по полу. Тень Морвены метнулась по стене — сломанная, больше похожая на птицу, пойманную в силки, чем на человека. Птица эта нырнула в темноту вокруг Северина и затихла.

Кровь была противной: густая и старая, вдовесок к тому, что её было слишком мало. Тело упало набок. Маленькое, окончательно высохшее и почти невесомое. Когда кровь старухи забегала по его жилам, он рухнул на пол рядом с ней, так тяжела она была. Тяжелой была и её память. Будто целая бездна раскрылась пред ним.

Он увидел девочку, которую ведут посмотреть на то как будут сжигать её собственную мать. Увидел храм, который стоял на месте нынешнего храма, во времена, когда Белую Бездну ещё не называли единственной церковью. Люди с чёрными глазами, стоящие вокруг каменной чаши, кровь из которой текла не вниз, а водоворотом поднималась вверх. Перед его глазами возник клинок, лежащий в руках женщины. Её лицо надвое рассёк уродливый, ужасный шрам. Увидел он и город Мёртвого Колокола, собирающий жатву под видом ритуальной казни, обещавшей благословение. И яму, на дне которой, под грудой костей, покоился саркофаг.

В нём лежал Нарушитель Цикла, внутри которого бились как безумцы в клетке души.

Его взгляд нырнул ещё глубже и увидел то, что люди называли Белой Бездной. Бесконечное белое горло в недрах мира, в которое бесконечным потоком льются души с лицами людей, данное обещание которым было злостно нарушено. Они вились нитью, уходя в глубину этого создания.

Потом он увидел историю Дорнов. Он смог узнать их лишь по гербу, ведь лиц этих предков он не знал. Они стояли у разлома с проколотыми насквозь ладонями, и кровь их лилась на исписанный древними символами ритуальный камень, смутно напоминавший тот самый камень, на котором пролилась его собственная кровь. Кровь лилась и ритуалу этому вторил гулкий вопль мучений, исходящий из глубин Белой Бездны. Потом он увидел храмовников, пришедших к Дорнам с огнем и мечом. Увидел, как уничтожали древние знаки, как детей княжеской крови топили в белом молоке, называя это очищением.

И, в конце концов, он увидел самого себя со стороны — бледное существо в погребальных тряпках, с окровавленным ртом и пустыми, закатившимися глазами, лежащее рядом с мёртвой старухой.

Тогда-то реальность и вернулась к нему. До этого момента он верил, что его природа искажена, что он стал чудовищем, природа которого противна всему естеству этого мира. Теперь он знал, что он принял свой законный облик, законный облик наследника крови Дорнов.

Его жажда как будто успокоилась. Он чувствовал её, но она больше не смущала его разум. Северин перешагнул через тело старухи и покинул её тюрьму, не оглянувшись. Он отправился в свой склеп, наслаждаясь ночным небом.

Северин стоял у входа в собственный склеп и смотрел на землю под ногами.

— Жри, — сказал он тихо, — Пока можешь. Теперь я знаю, как заставить тебя стонать от голода.

Северин поднял с земли крюк, обмотав длинную цепь вокруг своей правой руки. Ему больше не нужны были ответы. Всё, что теперь его интересовало — это город Мёртвого Колокола и яма под ним. Яма, на дне которой покоился саркофаг, внутри которого он мог найти Нарушитель Цикла — оружие, с помощью которого Белая Бездна будет остановлена. Он намеревался выполнить обещание, данное ведьме, которое, впрочем, вторило его собственным устремлениям. Да, кровавая месть всему этому порочному миру, связанному с Белой Бездной — вот, что сейчас поглощало его разум.

Благословлённый князь покинул свой новый дом этой же ночью, растворившись в тенях ночного леса. Впереди его ждал долгий путь, омытый кровью будущих жертв.

Замок Дорнхольд, стоявший на чёрной от дождя скале, зиял выбитыми окнами. Ореолы сажи окружали окна и двери, балконы и бойницы. Он выгорел почти дотла — остался только камень. На фоне всей этой мрачной картины возвышалось белое знамя церкви. Оно трепалось на холодном ночном ветру и было таким чистым, что в таком контрасте это выглядело мерзко. Особенно мерзко, если тебе известна природа Белой Бездны.

Северин остановился на краю леса, там, где лунный свет не мог дотронуться до его серой кожи, и долго смотрел. Это место ещё недавно звалось его домом. Это "недавно" было таким далёким, оно было из совершенно другой жизни. Там, где теперь болтались висельники из числа тех, кто остался верен долгу до конца, раньше были гобелены с гербами, украшавшие крепостную стену. На часовне, колокольня которой возвышалась над крепостной стеной, были едва заметны следы сбитого молотами герба рода Дорнов. Ублюдкам пришлось постараться, ведь герб вырезали глубоко.

Приблизившись к вратам, Северин узнал одного из повешенных. Это Брам — конюх, хромавший на одну ногу. По этой-то ноге он его и узнал. Рядом висела кухарка Марта в своей косынке, съехавшей на мертвое лицо. Мальчишка псаря, имя которого он вспомнил с трудом — его звали Терен. Однажды он уронил ведро в колодец и неделю прятался от управляющего по коридорам и подвалам замка. Мальчишка стремился повзрослеть и теперь достиг своего: он оказался в одном ряду со всеми остальными. На груди у каждого висела табличка с надписью "Пособник Изменника".

Ветер раскачивал посиневшие тела, заставляя петли скрипеть. Северин стоял неподвижно. Он хотел бы ощущать скорбь, но скорбь была человеческим чувством. Для неё требовалось тёплое тело и живое сердце. В груди Северина сердца не было. Только чёрная пустота. Он смотрел на них, верных до последнего, и жалел лишь о том, что их души достались Бездне, а не ему.

Во внутреннем дворе, сразу за воротами, стояли храмовые стражи. Северин услышал их издалека. Их было всего шестеро, они пили горячее вино у костра, прикрытого от ветра стеной щитов. Окруженные трупами почтенных людей, они веселились и смеялись, запрокидывая головы. Да уж, воистину, чья же природа способна так ловко притворяться доброй, творя при этом ужасные вещи, как не людская? Один из них работал ножом, счищая с пряжки старый знак Дорнов. Видимо, снял с одного из трупов. Ещё один мочился поодаль на памятный камень с выбитым на нем родовым девизом.

Северин, не прячась в тенях, вошёл в родную крепость через главные врата, держа цепь от крюка двумя руками так, что сами крюки свисали с его ладони на цепи, чуть не доставая до пола.

Стражники не сразу заметили его. Первый из них сперва просто заметил движение, прищурился пьяными глазами и приподнялся с бочки, на которой сидел:

— Эй! Кто там?! Кто идёт?!

Он был всё ещё в погребальной ткани — грязной, рваной и бурой от крови, своей и чужой. Ноги его были босыми, слипшиеся грязные волосы липли к лицу, на котором засохла кровь.

Стражи поднялись со своих мест.

— Стоять! — стали кричать они.

Северин подошёл ещё ближе. Тот, что держал пряжку, присмотрелся как следует и заметил у гостя почерневшую рану на горе. Потом он глянул на его лицо, затем снова на рану…

Вино пролилось у него из кружки.

— Невозможно, — сказал он, раскрыв рот.

Северин улыбнулся черным ртом. Храмовники, поборов оторопь, потянулись к оружию, но их движения были слишком медленными, чтобы побороть вампира. Пока они тянули мечи из ножен, Северин уже начал свой танец. Около первого храмовника он оказался так быстро, что тот едва ли успел бы моргнуть. Бедолага так и упал на месте, держась за ножны даже после того как Северин вырвал позвоночник из его шеи. Когда второй бросился на него, он схватил его за лицо и оттолкнул назад. Храмовник не удержал равновесие и упал прямо в костёр. Белая накидка, которую церковники носили поверх брони, вспыхнула так, будто была промаслена. Поднялся леденящий душу вопль, приправленный запахом горелой человеческой плоти.

Третий успел ударить серебряным ножом — лезвие вошло прямо под рёбра. Боль вспыхнула, Северин зарычал и вцепился стражу в запястье. Оно сломалось как сухая ветвь в руках ребёнка. Скованный болью, страж стал неподвижен. Не теряя момент, князь впился ему в шею. Горячая кровь тут же смыла боль. Из воспоминаний стража князь понял, что это именно он сбросил Марту с крепостной стены, накинув петлю на шею.

Одного Северин отбросил к воротам, сломав ему бедро. Пока остальные стояли, стараясь увеличить дистанцию между собой и чудовищем, князь раскрутил серебряные крючья, и с нечеловеческой силой метнуло их в голову одного из солдат. Стальное остриё пробило его лицевую пластину и вылезло через одну из пазух. Бедняга скончался на месте. Пока вампир вынимал оружие из черепа поверженного врага, один из оставшихся в живых храмовников добежал до медного колокола тревоги. Он успел дёрнуть язычок — звон разнесся в ночной тишине. Колокол ещё звенел, когда Северин пил кровь солдата, поднявшего тревогу. От его воспоминаний он отмахнулся как от назойливой мухи.

В окнах зажглись огни. Сердца людей, до того спокойно спящих, застучали в искусно слаженной симфонии страха и тревоги. Из караульни высыпали люди. Не все из них были храмовниками — были и наёмники, и даже бывшие солдаты князя, продавшиеся Белой Бездне с потрохами, лишь бы остаться в живых.

Северин скользнул к тому стражу, которому он сломал бедро, но оставил в живых. Он полз к воротам замка, явно пытаясь избежать печальной участи своих сослуживцев. За ним тянулся влажный след.

— Кто вешал моих людей, пёс? — прорычал он, наклонившись над испуганным воителем.

— Я… — он перевернулся на спину, закрываясь руками, — Не…

— Отвечай! — он надавил ногой ему на бедро.

Страж разразился истошным криком.

— Кто?

— Писец Лотар! Это был Лотар! — выдавил храмовник, задыхаясь, — Лотар составлял списки! Мы делали!.. Просто делали! Не убивай меня, прошу тебя! Дети…

Северин наклонился ниже.

— Где я могу найти его?

— Если он ещё в замке, ты найдешь его в большом зале… с людьми Альрика… прошу…

— Похож ли я на того, кого можно просить пощады?

Проклятый князь поднял раненного стража за грудки и выпил всю его кровь. Не отпуская его, он растворился в тени крепостной стены и материализовался внутри крепостного двора, среди трупов убитых им людей. В лунном свете кровь, разлитая на камне, становилась черной. Кровь, которой был испачкан он сам, тоже. Он поднял руки к ночному небу и издал потусторонний вопль. Люди Белой Бездны, к тому моменту занявшие оборонительные позиции на стенах и у входа в крепость смотрели на него во всей красе. Так было нужно, чтобы выжившие и сбежавшие, лишившиеся от страха своего рассудка, твердили своим сослуживцам и капитанам только одно: князь Дорн вернулся, мертвый князь восстал и вернулся, он придёт за нами, он убьёт нас всех!..

Первый отряд встретил вернувшегося дворянина у колодца. Четверо солдат с копьями, двое с арбалетами и один священник — с кадилом, из которого валил белый дым. Дым пах серебром, солью и сожжёнными костями, он резал Северину глаза и вызывал инстинктивный страх. Это ощущение Северину не нравилось, но радовало его: он всё ещё способен чувствовать хоть что-то.

— Именем всего святого! — крикнул жрец с кадилом, — Преклони колени, прими смерть!

Северин улыбнулся и решил поиграть: ему стало интересно, насколько сильна воля этого священника по сравнению с волей Оррена, который молил о пощаде, раздирая ладони в кровь, сдирая ногти с фаланг — всё, лишь бы сбежать. В несколько широких шагов князь разбежался, на ходу схватив древко копья, стоявшее у костра, в котором дожаривался один из храмовников, и метнул его прямо в сторону святого человека. Копьё взвыло, рассекая воздух, но вместо священника оно поразило храмовника, который встал между стальным наконечником и престарелой грудью наглеца. Копьё прошло насквозь, ноги храмовника подкосились, но упасть до конца он не смог — копьё вошло в камень так, что застряло. Тело повисло на древке, содрогаясь в танце предсмертных конвульсий, но жрец не дрогнул. Северин понял, что этот орешек будет покрепче того и хищно оскалился.

Арбалетчики взяли инициативу: несколько болтов настигли Северина — один вошёл в плечо, но сразу же вышел сзади, другой пробил бок. Боль от серебра разлилась обжигающим огнём по телу.

— Кто ещё хочет жить — бросайте свои позиции и бегите, именем древнего рода Дорнов! Я — Северин Дорн! Это моя земля и я приказываю вам! — издал вопль вампир, и голос его эхом раскатился по крепости.

Один из арбалетчиков побежал. Северин не тронул его, вместо этого он настиг человека у лестницы в один миг, повалил лицом на камень и впился в горло на глазах у остальных. Страх в глазах остальных стал почти осязаем.

Когда он поднялся, оставив тело на ступенях, белый дым продолжал стелиться по двору, но храмовник с кадилом пятился, шепча молитвы. Все воители, что окружали его, сбежали. Северин подошёл к священнику и взялся за кадило голой рукой, позволив серебряной цепи прожечь ладонь. В следующее мгновение он ударил человека церкви по лицу горящей чашей.

После этого в рядах врага воцарился настоящий хаос. Одни пытались сражаться, другие бросились к конюшням, чтобы сбежать, третьи заперлись в часовне, всё ещё полагаясь на священников как на спасителей. Северин убивал всех, до кого мог добраться. Правда, несколько раз он намеренно останавливался перед решающим ударом, позволяя кому-то передумать и убежать. Он хотел распространить о своём возрождении как можно больше слухов — одни скажут, что он безжалостное чудовище, другие сообщат, что он пощадил их в этой кровавой бойне. Посеять семя сомнений — вот, что ему было нужно. Люди заговорят о том, что проклятый за измену князь вернулся, а это значит, что не все ритуалы Белой Бездны работают. Значит, и они слабы. Значит, можно выбирать иной путь.

Закончив с расправой и напившись вдоволь, он поднялся в большой зал через боковую лестницу, где когда-то, ещё мальчишкой, прятался от наставника по фехтованию в тайной нише.

Каменные стены его фамильного дворца почернели от копоти. Родовые гобелены были сорваны и сожжены. На месте длинного стола в обеденной зале стояли ящики с храмовыми печатями, описями имущества, тюки с конфискованным серебром и золотом и ларцы с документами. На полу валялись обломки треснувших рам. Портреты Дорнов сожгли прямо в очаге, но некоторые лица ещё не догорели. Северин подошёл к очагу, заметив портрет своей матери. От поражающегося когда-то его воображение портрета остался только изгиб шеи и кусок синего платья.

Лицо почти исчезло. Остался только изгиб шеи и кусок синего платья. Снова кто-то пытался забрать то, что принадлежало ему. Видимо, мистическая жажда поглощения всего каким-то образом передалась и служителям церкви.

Северин наконец добрался до большой залы. Там, у длинного стола, стояли трое человек. Это были писцы и наёмный капитан, который по непонятным князю причинам не вышел во внутренний двор, чтобы сражаться плечом к плечу со своими братьями по оружию. стояли трое. Перед ними лежали какие-то списки, печати, ножи для срезания родовых знаков с вещей и маленький молоток, которым разбивали перстни.

— Кто из вас Лотар? — спросил Северин.

— Милорд… — заскулил один из писарей.

Северин двинулся к нему, но капитан выхватил меч.

— Назад, умертвие! — рявкнул он.

Северин даже не посмотрел на него. Тогда капитан ударил его лезвием в плечо, явно метя в шею, но, к его несчастью, железный клинок не мог навредить проклятому князю так, как он вредит живому врагу. Успел ли понять это капитан или нет, теперь уже понять невозможно, ведь Северин одним резким движением сорвал ему лицо. Глаза бедолаги вывалились и остались болтаться на окровавленных нитях. Мужчина упал, скончавшись на месте.

Писцы попытались бежать: первого он поймал за воротник и ударил лицом о каменный край стола, а второго он прижал к стене. Тот, что скончался от удара об стол, перед смертью успел хрюкнуть: "Беги, Лотар!".

— Ты составлял списки? — спросил Северин, ткнув ногтем в лоб Лотара.

— Д-да, — кровь со лба начала затекать ему в глазницу, поэтому он часто моргал, — Н-н-но я не знал! Клянусь, я не причем! Приказ! Я выполнял приказ!

Лотар дрожал так сильно, что его зубы стучали.

— Конечно, милое дитя Бездны, ты выполнял приказ. Вы все тут выполняете приказ. Ну и как, нравится?

— Я не знал…

Северин взял его за руку и поднёс к свече. Пальцы писца были в чернилах. Под ногтем большого пальца застряла красная краска, которой он, вероятно, помечал тех, кого следовало казнить.

— Разве ты не знал, что Терен был ещё мальчишкой?

Лотар начал плакать — это страх заставил его. Страх за свою жизнь вскрыл правду Лотара и выдернул её наружу, прямо как нож вспарывает живот. Северин разрезал писцу щёку от угла рта до уха острым как бритва когтем и повернул его лицом к залу. Видимо, разум Лотара просчитал вероятности и понял, что смерть очень близка, поэтому мозг подал сигнал кишечнику писца опорожниться. Он рыдал, корчился от боли, дёргался и кричал, а Северин говорил спокойно и тихо, прямо ему на ухо. Едва сдерживаясь, чтобы не выпить его до последней капли.

— Ты выйдешь из Дорнхольда, Лотар. Расскажешь, что ты видел. Расскажешь, что погребённый князь вернулся, но пощадил тебя. Расскажешь Варенцию, что молитвы его священников не работают против меня. Потом ты будешь проповедовать на площадях, рассказывая об увиденном всем людям, которых встретишь. Ты станешь моим пророком.

— Н-н-н-но-но-но, меня казнят!.. — он зажмурил глаза.

— Ты этого заслуживаешь. А теперь — пшёл вон из моего замка! — Северин швырнул Лотара в сторону выхода.

— Я… расскажу, расскажу! — тараторил тот, поднимаясь на ноги и спотыкаясь раз за разом.

— И ещё, Лотар! — крикнул ему вдогонку князь, — я буду следить за тобой из темноты! Не подведи меня!

В большой зале стало тихо. Северин повел носом по ветру и закрыл глаза, чтобы сосредоточиться. Во дворе крепости стало почти пусто. Видимо, бесстрашные воины Белой Бездны воспользовались его предложением и покинули крепость. И всё же, кое-где сердца ещё стучали, и стучали громко — на вершине сторожевой башни. Северин покинул зал и вышел на галерею, в конце которой была винтовая лестница. Она вела вверх, на плац, выбитый в скале.

Дорнхольд внизу горел маленькими очагами. Там, где люди, в панике покидавшие крепость, опрокинули светильники, метались тени. Несколько человек бежали к воротам — один из них тащил раненого. Двое бросили оружие и стояли на коленях у колодца, шепча молитвы. Северин улыбнулся — они потеряли рассудок. Начиная с того момента, как тогда, в склепе, Оррен потерял самообладание, наблюдая первый раз в своей жизни за чем-то, выходящим за рамки его понимания, Северин заметил в себе любопытную вещь: враги, которые в ходе противостояния с ним потеряли рассудок, расценивались как высшая победа его над их властью.

Если бы не люди на вершине башни, он бы спустился и выпил тех, кто вовремя не покинул Дорнхольд. Он был почти уверен, что там, наверху, в самом труднодоступном месте мог прятаться какой-нибудь высокопоставленный трус, которому пожаловали эту крепость после смерти предателя Северина. Вампир ликовал, предвкушая, как будет пить новую кровь, полную бесценных знаний о своих врагах.

Поднимаясь по узкой винтовой лестнице, Северин вспоминал, как ещё совсем мальчишкой он носился по этим ступеням, сломя голову. Перескакивал через ступень, через две, пока отец однажды не поймал его за шиворот и не приструнил:

— Князь, сломавший себе шею на лестнице собственной сторожевой башни, это ужасный позор, Северин! Никаких героических гимнов о тебе не сложат! Петь о тебе будут только полоумные барды в своих идиотских песенках, которыми можно разве что шлюх в борделе удивить. А ну уймись!

Сегодня этот мальчишка вырос и уже успел пережить казнь. Он шёл медленно, буквально плыл по ступеням. Чем выше он поднимался, тем отчетливее слышал грохот, глухо отдающийся в камне, и мужские голоса, спорящие друг с другом. Он тихо подошёл к двери и прислушался, положив ладонь на дерево. За дверью билось пять сердец. Все они изнывали от страха и бессильной злобы. Князь взялся за засов, поднял его и толкнул дверь внутрь. Она не поддалась. Голоса и грохот исчезли.

Тогда он собрался с силами и стал медленно, но упорно давить вперёд. Баррикады поддались и по ту сторону двери вновь загремело барахло, которым подпирали дверь. В комнате стояли четверо храмовников с сияющими серебром клинками, а за ними, за их широкими спинами, стояли ещё двое. Переполняясь хищным восторгом, в одном из них Северин узнал Альрика. Другого он не видел прежде — это был высокий человек в белой сутане с чёрной каймой. После того как князь узнал Альрика, он на миг преисполнился надеждой увидеть Варенция, но, к великому его сожалению, это был не он. На груди у священника висел разомкнутый круг Белой Бездны, сделанный из белого золота. Очень тяжелый и слишком дорогой.

— Северин Дорн, — произнёс священник, и голос его дрогнул только на последнем звуке, — Что делает мертвец, отвергший очищение, в доме живых?!

Северин посмотрел на него снисходительно, как на наивного мальчишку.

— Тогда тебе стоило выбрать другой дом, чтобы трусливо прятаться от настигшей беды.

Альрик побледнел. Он сделал шаг назад, но упёрся спиной в стену.

— Северин…

— Закрой рот, я даже псом тебя назвать не могу, слишком много чести, — сказал Северин Альрику, — Произнесёшь моё имя ещё раз, и я вырву твой язык.

Сказав это, Северин нахмурился и приподнялся на цыпочках. Спины храмовников мешали ему разглядеть, в чем был одет Альрик, но теперь он отчетливо видел на его груди герб рода Дорнов. Северин сперва зарычал, но потом засмеялся.

— Этот герб тебе не принадлежит. Всё, что надето на тебе, тебе не принадлежит. Снимай, пока я не содрал с тебя это вместе с кожей. Я не шучу.

Храмовники сдвинулись перед Альриком. Серебро в их руках тихим шепотом обещало вампиру жгучую боль. Северин чувствовал эту боль кожей, но боль уже не могла управлять им. Скорее, она служила ему напоминанием о том, что он, всё же, уязвим. Альрик, под возмущенным взглядом священника, стал снимать с себя княжеские одеяния. Он раздевался, пока не остался в одном исподнем.

Священнослужитель, бросив переубеждать этого жалкого человека, поднял подбородок.

— Где люди, оставленные в гарнизоне? Где храмовые стражи? — не унимался он, почему-то считая, что ему обязаны ответить, — Где писцы? Где солдаты князя Альрика?

Северин перевёл взгляд на брата.

— Князя Альрика? Здесь есть только один князь — Северин Дорн.

Священнослужитель шагнул вперёд.

— Отвечай, умертвие. Где они?

— Я убил их.

В комнате стало тихо. Один из храмовников сжал меч обеими руками, что был слышен треск кожи. Альрик зажмурился, будто это слово пощечиной ударило его по лицу. Священнослужитель побледнел так, что цвет его лица едва ли отличался от цвета сутаны.

— Всех?.. — растерянно переспросил он.

— Можно сказать и так. Некоторых из солдат я отпустил. Лотар с ними. Теперь он — мой пророк. А я — его новый Бог.

Священнослужитель вдруг стал метаться из стороны в сторону. В его голосе власть сменилась на ужас.

— Даже дети?!

Северин замер, наклонив голову на бок. Вопрос, мягко говоря, выбил его из колеи. Разве были там дети? С оружием?! Если так, то их нельзя называть детьми.

— Какие дети? — спросил он.

Священнослужитель понял, что сказал лишнее, и сразу сомкнул губы, но кровь выдала его — она ударила в лицо, дрогнула в висках и запахла страхом раскрытой тайны.

— Прикажи своим людям выбросить оружие в окно и мы поговорим спокойно. Может, даже поговорим об этих детях и о том, доживут ли они до рассвета.

— Как я могу верить тебе, ты, ублюдок?! — он рванул посохом в сторону Северина, ткнув в его сторону навершием, — Ты же просто убийца! Я скажу тебе, что ждёт тебя! Мы бросим тебя в костёр как ненужное тряпьё!

Альрик закрыл уши руками и, начав рыдать, скатился по стенке на пол, зажмурил глаза и свернулся калачиком.

— Очищение! — вскрикнул священник, и храмовники встали в боевые стойки.

Сверкнуло лезвие клинка, отражая лунный свет. Воитель ударил сверху вниз, словно пикирующий ястреб, и тут же взвыл от боли — одна из рук, державших меч, упала на пол каменной башни. Кровь брызнула священнику прямо в лицо. Он зажмурился, панически вытирая глаза, чтобы видеть происходящее. До его ушей, сквозь барабанами бьющую по вискам пульсацию, он слышал леденящие душу вопли, скрежет и звон металла, бульканье разорванных лёгких и тяжелое, надорванное дыхание раненных, испускающих последний вздох.

Когда он снова смог разомкнуть веки, Северин стоял там же, где и стоял. Храмовники лежали кто как. Священнику даже показалось, что их стало больше, но это была иллюзия — двое из них разделились на несколько частей, поэтому возникла такая иллюзия. Чудовище держало в руках голову капитана стражи, из которой слабым потоком стекала кровь прямо в его открытый рот.

Затем он отбросил голову в сторону и двинулся к нему. Он только лишь схватил за горло захватчика своего замка, приподнял его и ударил спиной о стену так, что посыпалась известь.

— Теперь ты готов говорить? — повторил Северин.

Священнослужитель хрипел, цепляясь за его руку.

— Внизу, в часовне рядом с усыпальницей…

Северин отпустил его. Тот рухнул на колени, хватая воздух ртом. Альрик открыл глаза и смотрел на Северина так, будто впервые видел этого человека.

— Не убивай меня!.. — молил Альрик.

— Ах, мой милый братец. Ты был рад надеть на себя княжеское облачение, не правда ли? Несносный, трусливый, робкий птенец из побочной ветви рода Дорнов. Какое счастье — взять и в одночасье овладеть всем! И пусть тот, кто по праву получил это, просто исчезнет как препятствие на пути, да? — Северин довольно оскалился, облизывая губы, — Я видел твои слёзы, братец. Поэтому я хочу разобраться во всём сам. Я вернусь за тобой тогда, когда в руках у меня окажется оружие, способное стать тебе достойной тюрьмой, — он заботливо поправил пряди его волос, закрывавшие багровое лицо, — Но будь готов — будет больно! Я выпью совсем немного твоей крови. Совсем немного! Если смогу остановиться. Тогда я точно буду знать как поступить с тобой.

Северин развернулся к двери.

— Сидите здесь, — сказал он храмовникам, — А ты, священник Помойной Ямы, молись не прекращая. Иначе я услышу, что ты остановился, и приду подбодрить тебя.

Князь вышел за дверь, захлопнул её и, заперев засов, выгнул его ручку так, чтобы изнутри эта дверь уже никогда не открылась без его помощи. После этого он черной тенью растворился в темноте, мелькая от одной ночной тени к другой. Когда чёрная туча закрыла луну, он смог в одно мгновение сократить путь до часовни в несколько мгновений. Эта могущественная способность нравилась ему всё больше — он упивался и восторгался своими новыми возможностями.

Когда тень князя приблизилась к часовне, стоящей рядом с усыпальницей рода Дорнов, луна выглянула из-за тучи и тело Северина приняло его привычную форму. В этот раз он не прятался. Его тяжелый шаг детишки услышали издалека. Наверняка, кто-то из них сидел, прижав ухо к воротам строения, ведь князь услышал как из-за страха разгоняется сперва одно сердце, а потом этот страх, словно прорвавшая дамбу мутная вода, поглощает остальные.

Детские сердца. Как сладка их кровь!

Двери оказались заперты. Что ж, это его не удивило. Слышали ли они, что он давал шанс всякому, кто решится сбежать? Вряд ли. Слишком далеко они были от двора крепости. В этот раз он ударил дверь ногой. Створки раскрылись, ударившись о стены. Дети тут же завизжали. Десять? Дюжина?

— Белая Бездна, прими нас в чистоте, — шептал мальчишка прерывисто где-то за алтарём.

Снова стало тихо. Судя по биению сердец, детей здесь было всего несколько. Остальные были юношами и постарше. Северин осмотрелся. Фанатики Белой Бездны уже успели осквернить фамильную часовню. Старый алтарь, за которым когда-то приносили клятву верности члены дома Дорнов и их слуги, покрыли белым полотном с эмблемой церкви. Родовые свечи заменили чашами с пеплом. Поверх древнего каменного волка начертили круг Бездны. Вампир, ехидно скалясь, спросил в пустоту:

— И это меня вы называете осквернителем? Я здесь — проклятие? Вы уничтожили всё, до чего дотянулись. Белая Чума!

— Ты — мертвец! — выскочив из-за колонны, закричал один из стражей, — Мертвецы должны лежать в могилах, — на выдохе произнес он, как будто пытаясь убедить самого себя в достоверности своих слов.

Голос его показался знакомым князю. Перед глазами вновь замелькали эпизоды казней.

— Марта! — вдруг прошептал Северин, щурясь, — Точно, Марта. Ты был там, когда её казнили. Тебе было, — он выдержал небольшую паузу, — весело…

Остальные жались к алтарю. Два будущих стража, лет пятнадцати, двое учеников писца, зачем-то прячущиеся за своими огромными сумками, из которых торчали свитки. Были там и несколько служек, послушников Белой Бездны.

— Нет…

— Как же? Хохоча, ты сказал, что она слишком жирная для верёвки, что петлю нужно вить из двух веревок сразу.

— Да, это был он! — крикнул кто-то из ребят.

Северин рассмеялся, но смеялся он спокойно и долго, как будто с нотками одобрения.

— Как быстро вы, живые, предаёте друг друга! Вы готовы рискнуть чужой жизнью только ради того, чтобы получить призрачную надежду — надежду прожить ещё хотя бы один миг.

Северин приблизился к стражу, принимавшему участие в казни Марты.

— Она кормила меня, когда я был ребёнком. Клала в карман пирожки, если думала, что наставник опять заставит меня тренироваться до ночи.

Северин ударил его в грудь так, что тот отлетел на алтарь, сорвав белую ткань. Чаши опрокинулись, а пепел из них посыпался на головы дрожащих от страха людей.

— Воистину, символичная картина!.. — воскликнул Северин, одним прыжком рванув к распластавшемуся стражу.

Прямо на глазах детей он впился ему в шею. Остальные могли лишь смотреть на это, теряя всякую веру в Белую Бездну, ведь она не заступилась за стража даже здесь, в священном месте.

Когда он поднялся, никто из них уже не молился.

— Почему же вы не молитесь? — спросил Северин, — увидели, наконец, настоящего Бога? — он захохотал, — Да, я — Бог! Видите здесь свою Бездну?! Эту помойную яму, в которую ваши жрецы сбрасывают трупы с перерезанными глотками?! — он развел руками, по плечо покрытыми человеческой кровью, — Все мертвы, и когда они умирали, Белая Бездна лишь пожирала их души, — уже спокойно продолжал он, — Это ли не доказательство того, что ваше учение — ложное? Думаю, кто-нибудь из вас сможет пригодиться мне. В будущем. Если есть желающие служить Богу во плоти, оставайтесь. Остальные — прочь, пока я сыт! Я не стану убивать детей, как эти ублюдки. Я вдоволь напился крови.

Дети и юноши переглянулись. Некоторые из них на тот момент потеряли сознание, не сдюжив шок, наступивший от увиденного. Кто мог — убежал. Безсознательные и добровольцы остались. Меньшая часть. Северин смотрел на них и чувствовал их животный страх, смешанный с восторгом. Они видели демонстрацию настоящей божественной силы! Что ещё, как не это, могло переубедить их?..

— Верните всё, как было. Сожгите полотна Белой Бездны, выбросьте чаши, принесенные орденом. Это часовня Дорнов и таковой она должна оставаться в веках.

Северин обошёл часовню, наслаждаясь её архитектурой. Белые колонны радовали его глаз — пожар не дотянулся до них. Дети, эти новые подданные дома Дорнов, ещё принесут здесь свои клятвы, а пока — его тянуло к семейной усыпальнице. Это единственное место, которое он не посетил после возвращения. Она находилась за часовней.

Проклятый князь вышел наружу и пошёл туда, но на полпути остановился. У каменной стены стояла ризница. Её уже спалили, но вот добро предварительно вынесли, распихав по сундукам. Северин осмотрел лохмотья, в которые до сих пор было замотано его тело. Живого места на них не было. Они были грязны и изорваны в клочья. Наследник древнего рода достоин большего. Там, в ризнице, хранились траурные и парадные одеяния Дорнов, которые использовались исключительно для церемоний. Было там и его собственный костюм, состоящий из черного кафтана с простёганной грудью, черные брюки и сапоги с железной окантовкой носков. Поверх всего этого Северин надевал плащ с пурпурной изнанкой, ведь пурпур — цвет знати. Плащ застегивался на груди с помощью застёжки, выполненной из золота — это была волчья голова, расколотая надвое. Один глаз у волка отсутствовал, а другой был сделан из красного рубина. Он звал этот костюм Волчьим Трауром.

Среди сундуков он отыскал его и наконец облачился в достойную князя одежду.

Где-то глубоко в замке, в его покоях, были и доспехи, но отыскать их среди сваленного в груду хлама, было сейчас некогда, да и ни к чему. Ножны, предназначенные для парадного клинка, были пусты.

— Нарушитель Цикла… — прошептал он, разглядывая застывшую сторожевую башню, на фоне которой бежали ночные облака, — ты обретёшь достойного владельца.

Каменная дверь фамильной усыпальницы была разбита. По обе стороны от спуска лежали обломки прекрасной каменной плиты, украшенной гербом и изображениями различных мифических существ. Северин спустился вниз. Когда-то усыпальница была сердцем дома: здесь лежали князья Дорнхольда. Это были люди суровые: из них выходили плохие мужья, но хорошие воины и защитники рода. Сторожевые волки, убийцы, охранявшие пограничные земли своей марки, прикрывая остальных. Каменные саркофаги, в которых они покоились, стояли рядами. Каменные руки статуй, изображающих покойников, держали мечи, принадлежавшие им в момент смерти. Саркофаги были украшены гербами и на каждом, разумеется, было выгравировано имя мертвеца, его родителей и детей.

Теперь же крышки были сдвинуты, а где-то и вовсе расколоты. Северин стал осматривать могилы, одну за другой, и сразу понял, что кости прежних князей исчезли. Ему не нужно было гадать, чьих рук это дело, ведь стереть память Дорнов с лица земли нужно было только Белой Бездне.

Северин медленно прошёл меж рядом саркофагов и остановился у последнего. У того, где должен был лежать его отец. Князь Роган Дорн. Железный человек, свирепый старый волк, лишившийся в одном из походов руки, но сохранивший жёсткий характер до последнего дня своей жизни. Отец редко хвалил, много требовал и никогда не извинялся, но ночами дежурил у кровати своего сына, если тому случалось заболеть.

Саркофаг Рогана был открыт. Кроме сломанного меча внутри ничего не было. Северин оскалился, испытывая странное чувство, похожее на смесь ярости и непреодолимого желания утопить в крови всё живое, что ещё осталось на этой земле.

Тук-тук.

Северин резко обернулся. В темном проходе вдруг появился человек. Он замер, оцепенев от страха. Одно мгновение и он висит над землей, ухваченный за горло рукой князя.

— Где кости?

— В храм! — задыхаясь, выдавил он, — В столичный храм! На очищение! Я только грузил! Я не знал, чьи они!

Шея человека хрустнула. Он обмяк. Северин выпил его кровь, чтобы быть точно уверенным. Близился рассвет и пускаться в погоню было бы опрометчиво, так за мертвых Дорнов не отомстишь. К тому моменту, когда Северин спустился вниз, солнце уже оставляло плывучие тени, в которых ему приходилось прятаться, чтобы не сгореть заживо. Он вернулся в дом, где его ждали враги, пустой саркофаг отца и предатель Альрик.

Он решил переждать этот день в собственных покоях в глубинах замка, а завтра… Завтра — вернуть кости и, если повезёт, отправиться в Мертвый Город.

Обоз с останками представителей рода Дорнов вышел из Дорнхольда задолго до рассвета и задолго до того как Северин вошёл в крепость, чтобы вернуть её себе. Исходя из воспоминаний человека, кровь которого Северин выпил в склепе Дорнов, обоз состоял из пяти крытых повозок. Само собой разумеется, караван этот сопровождала храмовая стража. Не меньше двух десятков стражников разного возраста, значит, и опыта тоже, трое жрецов Белой Бездны и один странный персонаж. Таких Северин ещё не встречал: на голову выше всех остальных, на голове серый капюшон и мощный, тяжелый двуручный меч, лезвия которого покрыты серебром. Северину казался забавным тот факт, что этот могучий боец должен был охранять обоз, а не Альрика с его духовником.

Весь день его прошёл в главном зале, среди теней прошлого, лезущих в голову в виде воспоминаний. Он старался припоминать сказки, которые ему рассказывали в детстве. Ближе к вечеру к нему пришли некоторые из юношей. Очевидно, они ждали проповедей, но Северин отринул их просьбу, заявив, что лучшая проповедь — великое деяние против Белой Бездны, и пусть оно будет жестоким, но точно должно быть великим. Юноши удалились, напоследок испросив позволения обитать в крепости, так как в часовне не было пригодного для ночлега места. Северин позволил им занять небольшое крыло, которое ранее использовали для таких же как они детишек — пажей, оруженосцев, отданных на воспитание отпрысков и прочих недорослей.

Когда солнце село и последний луч света скрылся за горизонтом, Северин отправился во внутренний двор. Он заметил огни в выбитых окнах там, где расположились дети. Он ещё не знал, что конкретно будет делать с ними, но перспектива создать собственный культ радовала чёрную пустоту в его груди, где когда-то было сердце.

Князь подошёл к воротам, за которым в петлях качались повешенные слуги. Ветер теребил их одежду, верёвки скрипели, а таблички то и дело били по рёбрам. Он оглянулся, изучая результат вчерашней бойни: трупы, ошмётки плоти, куски тел лежали по всюду. Кровь засохла и въелась в камень. Если не ухаживать за крепостью, она очень скоро превратится в грязные, заросшие развалины. Ему нужны были слуги — слуги, упорные в своём труде и, желательно, никогда не устающие. Ещё днем, когда он думал об этом, в его сознании мелькала странная мысль, нет, даже не мысль, а инстинктивное знание: он может взывать к мертвым. Теперь он решил проверить это на деле.

Северин снял перчатки и разрезал свою ладонь острым когтем. Густая кровь полилась на вымощенную камнем мостовую крепости.

— Ваша клятва не забыта! — воскликнул он, поднимая окровавленную длань вверх, к тусклой луне, — Вы отдали свои жизни за Дорнхольд, как и я! Я вернулся после смерти, чтобы продолжить защищать свой род, вернётесь и вы!

Один из висельников зашевелил пальцами. Они заскрипели так же, как когда скрипел палец Северина там, в далёком склепе, под каменной плитой. Мёртвая голова с переломанной шеей медленно повернулась к нему, моргая высохшими веками. Опустошенные воронами глазницы смотрели в саму суть Дорна, ожидая дальнейших приказов.

Старый Брам сорвался с петли первым. Он упал на колени, попытался подняться, но не сразу смог вспомнить как сгибаются его мёртвые суставы. Потом он всё-таки встал и криво поклонился Северину.

— Милорд, — прошипел он голосом, который князь не смог узнать — видимо, таковы были последствия воскрешения.

Мёртвые служители Дорнхольда восставали из мёртвых. Пронзённые пиками, повешенные, сгоревшие в пожаре — все они лезли изо всех щелей крепости и направлялись в главный двор. Восставали даже некоторые из тех, кто носил герб Белой Бездны — предатели, переметнувшиеся на сторону врага, но не избежавшие посмертной повинности Дорнхольда. А вот служители из числа храмовников восставать не торопились. Князь понял, что его тёмное искусство касается лишь тех, кто когда-то присягнул на службу дому Дорнов.

— Наша крепость в плачевном состоянии. Приведите её в порядок. Выставите дозорных на ворота, восстановите караул. Делайте то, что умеете лучше всего. И да, — он вдруг вспомнил про Альрика и детей, — Не трогайте живых. Выполнять!

Мертвые, до того облепившие его со всех сторон, двинулись кто куда. Мертвые стражники поднимали первое попавшееся оружие и торопились как могли к воротам и на стены. Прислуга поплелась в крепость. И, если ситуация позволяет так выразиться, крепость ожила.

Теперь настало время вернуть покинуть крепость и нагнать обоз, пока Белая Бездна не уничтожила останки Дорнов. Северин пожалел, что в конюшнях не осталось боевых коней и ему придётся мчаться за караваном на своих ногах. Он посмотрел на небо, надеясь обнаружить там тучи. Небо было чистым. Тогда он накинул капюшон тяжелого плаща на голову, застегнул его поплотнее и, ещё раз оглядев двор Дорнхольда, отправился в погоню.

Погребённый князь достиг леса. Тени деревьев сокрыли его в тени — он плыл между ними, не касаясь земли. Он давно понял: если не сопротивляться тени, она сама принимала его, изменяла его облик. Он не растворялся полностью, словно дым, нет, он сохранял некоторые очертания своего тела, но мог передвигаться очень, очень быстро. Главное, чтобы тени были как можно более глубокими. Он буквально сливался с ними и вряд ли живой человек смог бы его разглядеть меж тёмных ветвей, листвы и стволов деревьев этого леса.

Дорога через лес была тяжелой, поэтому повозки шли медленно. Людям постоянно приходилось вытаскивать колёса телег из глубоких ям, а кони часто спотыкались о корни и камни. Это была старая княжеская дорога, по которой Северин мог бы проехать даже с закрытыми глазами. Он с детства знал все эти ухабы, колеи и каждое местечко на пути, где весной вода подмывала дождями глину. Его отец любил говорить, что Дорнхольд удерживается не только стенами, но и такими вот дорогами, которые для чужаков становятся настоящим испытанием.

В конце концов, к середине ночи, Дорн догнал обоз — тот остановился на склоне у оврага. Им предстояла переправа через мост, под которым шумел бурный ручей, и они решили разбить ночлег здесь, чтобы запастись силами для этого. Мост хоть и выглядел старым, но был крепким. Внешность его была обманчива и это выиграло Дорну время: служители Бездны не рискнули идти через него, не передохнув перед этим как следует. Сейчас они уже собирались в путь, не желая надолго задерживаться во враждебном лесу.

Факелы на повозках светили ярко, выхватывая из темноты белые плащи, морды лошадей и колёса телег. В кузовах виднелись обмотанные цепями ящики. Ящики, переполненные имуществом Дорнов. Во второй по счету повозке разместились жрецы. Они развалились среди мягких тюков и перешептывались:

— Теперь в Дорнхольде тишина, — сказал один.

— Конечно, после такого-то очищения… — ответил второй.

Третий молчал, а сердце его билось иначе, чем у тех двоих. Северин опустился ниже, почти слился с корнями и протянул руку к сухой ветви над дорогой. Ветвь была мёртвой, но держалась на честном упрямстве дерева. Северин сжал её, и она треснула. Звук не был громким, но его было достаточно, чтобы встревожить лошадей, обладающих тонким чутьём. Двойка последней повозки встала на дыбы — возница выругался и натянул поводья. Факел в его руке качнулся. Все как один подняли головы вверх, придерживая то, что было на головах.

Северин ударил во второй раз и на этот раз ветвь с треском отделилась от дерева. Стража схватилась за оружие. Они встали в боевой порядок, чтобы защищать обоз, но ещё не знали, что ждёт их — разбойники или стая изголодавшихся волков. Ходили слухи, что волки в лесу Дорнов были в полтора, а то и в два раза крупнее обычных. Любой из Дорнов знал, что никакие это не слухи. Храмовники поднимали факелы повыше над головами, чтобы как можно сильнее рассеять окружающую их темноту.

Из темноты вырвался огромный кусок дерева с острым обломком сука на конце. Никто не успел среагировать — сухое дерево ударило одного из солдат прямо в шею. Солдат упал замертво, уронив факел в грязь под ногами.

Стражи закричали:

— Кругом! Щиты! Щиты поднять! — командовал старший.

Но Северин не нападал напрямую: он всякий раз уходил в тень, ломал ветви и метал их людей одну за другой, бросал их в лошадей и едва сдерживал свой нечеловеческий хохот.

И тут, из повозки с навесом спрыгнул тот самый громила, о котором он думал днём. Он поднял особый фонарь, распространяющий белый свет. Северину стало ясно, что пламя внутри имеет иной, нежели стихийный, характер. Либо стекло было сделано особым образом, либо природа света была магической. Свет окружил могучего воина болезненным холодным светом, так сильно напоминающим Северину Серебро.

— Охраняйте обоз! — крикнул палач-очиститель гулким, глубоким басом, — Это точно не волки и не человек, — добавил он, шагая в сторону леса, — Это нечто нечеловеческое. Для этого я здесь и есть.

Палач-очиститель закрепил белый фонарь над головой. На его спине располагалась занятная конструкция, которая крепилась к его поясу — это было знамя Белой Бездны, развевающееся за спиной, на вершине которого был специальный крюк, который позволял повесить фонарь точно над головой, чтобы освободить руки для боя и защитить воителя от мрака. Закинув двуручник на плечо, палач устремился в темноту, скрывшись среди деревьев.

Северин же появился недалеко за последней повозкой. Страж успел повернуть голову в его сторону, увидел бледное лицо, чёрные волосы, рассечённого волка Дорнов на груди и глаза, сияющие в темноте.

— Твою м…

Северин закрыл ему рот ладонью и сломал шею одним лёгким движением. Вампир не стал бросать тело на землю, так как заметил, что арбалетчик уже заметил его. Болт вошёл мертвому стражу в спину. Наконечник оказался посеребрённым, поэтому князь поспешил избавиться от тела и швырнул его в сторону стрелка. Тот кубарем скатился с повозки, на которой стоял, и улетел в овраг, в конце концов оказавшись в бурном водяном потоке.

Начался настоящий бой. Стражи бросились к задней повозке, но Северин встретил их в проходе между повозками посреди обоза. Кто-то попытался ткнуть его копьём — вампир схватился за древко и дёрнул его на себя, это уже стало одним из его излюбленных приемов. Солдат ударился о повозку довольно сильно, но это лишь опрокинуло его на землю. Со вторым он поступил точно так же. Третий гуманного обращения не удостоился, и пока первые два поднимались на ноги, он лишился своей крови.

Кровь была горячей, солдатской. Она загустела от креплёного вина и страха. Пришёл мимолётный образ: этот человек помогал грузить корзины с костями и смеялся над тем, как череп старой княгини выпал из тряпья и покатился по полу усыпальницы. густой от вина и страха. Вместе с ней пришёл образ: этот человек помогал грузить корзины с костями. Смеялся, когда череп старой княгини выпал из тряпья и покатился по полу усыпальницы.

Палач, осознавший, что его обвели вокруг пальца, уже выскочил на дорогу. Белый свет его фонаря выжег тени вокруг обозов. Несколько стражей устремились к нему, но он лишь повторил свой приказ:

— Охраняйте обоз! Я сам разберусь.

— Пёс Помойной Ямы, ты правда веришь, что тебе поможет твоя сила? — ответил Северин из темноты.

— Покажись, проклятый! — рычал палач, покачивая поднятым мечом.

Северин погасил последний факел на обозе. Теперь осталась только лампа над головой палача. Князь вошёл в темноту, не задетую огнём фонаря, и, растворяясь в чёрных промежутках между повозками, появлялся из ниоткуда, через мгновение впиваясь в шеи стражей, бросал их в овраг, резал глотки лошадям и хохоча как безумный. Храмовники боялись каждого шороха, каждой тени — и это сыграло с ними злую шутку. В конце концов они прирезали одного из жрецов, впопыхах вылетевшего из-под телеги. Палач-очиститель метался в ярости от одной повозки к другой, пытаясь поймать князя, а тот лишь хотел, чтобы им двоим никто не помешал.

Северин вышел из тени низко, почти стелясь над землёй как утренний туман. Тяжелый, с широким лезвием клинок палача ударил туда, где он был мгновение назад. Северин оказался на дереве, материализовавшись под густой кроной. Он оттолкнулся от тяжелой ветви и прыгнул на палача. Белое стекло фонаря вспыхнуло, обжигая кожу словно серебро, но Северин уже впился когтями в плечи неповоротливого очистителя и рванул клыками его плоть, чтобы попросту причинить ему как можно боли и заставить истекать кровью. Палач качнулся, но удержался на ногах. Он был слишком тяжел, чтобы упасть, словно голем, выкованный из мяса. Он вонзил меч в землю и попробовал сорвать Дорна со спины, но его собственная сила стала для него помехой: широкие плечи и тяжёлые руки не позволили ему дотянуться до врага. Северин сломал древко знамени, на вершине которого висел фонарь и метнул его подальше в лес. Сам он тут же растворился, предварительно исполосовав здоровяку спину своими бритвенно острыми когтями. Палач, изрядно запыхавшийся, снова схватился за меч и стал им размахивать безо всякой причины. Способность Северина растворяться в темноте застала его врасплох: он думал, что противник может быть где угодно и, в сущности, был прав.

В конце концов, когда палач-очиститель окончательно вымотался, Северин закончил игру. Из темноты прилетело первое копьё и впилось палачу под рёбра. Второе пробило бедро. Третье ударило в грудь и вышло с другой стороны. Палач рухнул на колени, запрокинул голову и так и остался. Он стал похож на гротескную статую.

На поле боя стало тихо, но некоторые сердца ещё бились. Князь вспомнил о жрецах, переговаривавшихся в повозке.

— И почему же вы не вступили в бой вместе со своими храмовниками, трусливые крысы? Ах! — театрально ахнул он, — Вы что, не верите в собственные молитвы?!

Жрецы попытались уйти тихо и уже приближались ко второй повозке. Дрожащими руками они держали перед собой серебряные чаши с пеплом. Но был и ещё один, Северин упустил его из виду сперва. Убийца вышел к нему из мрака, оказавшись ровно лицом к лицу. Жрец был старый, но не дряхлый. Лицо сухое, нос острый, губы тонкие. На его рясе не было следов старой крови — только серая пыль у рукавов. Он не был ни палачом, ни солдатом.

— Северин Дорн, — сказал старик.

— О, ты знаешь моё имя. Я польщён. Почему не остались погостить в Дорнхольде?

— Не время для шуток, молодой князь. Ты был лишён имени и так было нужно! Зачем ты вернулся?! Неужели у тебя не хватило воли исправить это недоразумение природы?

Северин улыбнулся.

— Вся ваша религия, весь ваш институт — вот что на самом деле недоразумение.

Но старик не отступил.

— Ты не ведаешь, что творишь!..

— О, эту фразу можно было бы смело приписать каждому из вас, так в чём же проблема?

— Кровь твоих предков служила печатью. Пограничная марка, охрана рубежей — всё это лишь ширма, они не были королями и героями. Их кровь и твоя кровь — это печать! Не в прямом смысле, конечно нет, но по сути своей так и было. Она закрывала проход, через который мёртвые могли вернуться на землю, а следом за ними…

— Белый опарыш из Помойной Ямы?! — Северин захохотал.

Старик впервые дрогнул, осознав, что Северин всё знает.

— Белая Бездна даёт покой душам, — сказал он. — Конец страданиям и конец одиночеству для тех, чья душа не упокоилась вместе с телом.

— Вы просто уничтожаете людей и саму память о них, — прошептал Северин, играясь с длинными седыми волосами жреца.

— Личность — это всего лишь болезнь, присущая живой плоти.

— Как удобно философствовать, находясь по ту сторону власти, старик. Вы убиваете людей, сжигаете их дома, крадёте погребённые останки, чтобы потом объяснить, что вся память о них как будто бы и не нужна, ведь память — часть личности, а личность — болезнь плоти? Меня от вас воротит.

Старик поднял чашу, внутри которой покоился пепел, перемешанный с серебряной пылью.

— Не смей трогать меня, умертвие. Я пытался убедить тебя, но вижу, твои уши и глаза закрыты.

Северин посмотрел на чашу.

— Чьи это останки?

— Очищенные останки младшей ветви. Кости твоих предков будут очищены в главном храме Бездны и ты этому не помешаешь!

Северин схватил старика за горло, но тот успел плеснуть пепел ему в лицо. Боль охватила его рассудок, она была жгучей и острой. Белый пепел въелся в кожу, в глаза и губы. Северин отшатнулся и зашипел, чувствуя, как кожа на щеке расползается, разъедаемая серебром. Старик начал было читать молитву, но Северин пробил ему ребра голой рукой, сжав старческое сердце в кулаке. Момент — и оно лопнуло. Старик беззвучно захлопал ртом, как рыба, пытаясь напоследок вымолить благословение у Бездны.

— Попросишь прощения при встрече со своим Богом, — утешил его Северин.

Он пил его кровь дольше обычного. Старик оказался крепким и живучим. В его памяти Северин увидел старых Дорнов на скале. Дорнхольд ещё не был возведён — откуда у старика такие образы. Что это — отпечатавшиеся в памяти легенды? Дорны стояли с разрезанными ладонями вокруг чёрного камня, под которым ощущалось тяжелое движение. Их ритуал доставлял явное мучение Белой Бездне, лишая её способности поглощать души и расти, напитываясь мощью.

Потом он увидел Варенция у стола. Его сухой палец шуршал поверх списка. Там значилось его имя — Северин Дорн, Старшая Кровь. Приговорить к казни с последующим лишением наследия и прерыванием старшей ветви рода. Рядом — канцлер Тир.

— Если старшая кровь вернётся, — спрашивал Варенций, — камень Дорнхольда станет опасен?

— Дорнхольд всегда был опасен, — спокойно отвечал канцлер, — просто до сих пор он спал, нам удалось усыпить их кровь.

Северин открыл глаза. Тело висело в его руках пустое, лицо стало серым. Нить души его ушла в землю. Он бросил тело к колесу и подошёл к клетке. Полотно с разомкнутым кругом покрывало груз, но князь сорвал его одним движением. Внутри были корзины с приколотыми пергаментами: Роган Дорн, Эльсбет Дорн, Хальвард Дорн. Мирена из старшей линии, Рудольф Кривой, Бертран Слепой… Князья, княгини и их дети. Даже бастарды — все, чьё имя хоть как-то было связано с Дорнами. У дальней стены повозки стоял отдельный ларец из железа. Внутри на серой ткани лежал старый череп с трещиной от виска до челюсти. В лобовую часть был вбит железный штифт. Вокруг него кость потемнела. На сундуке было написано:

"Старшая печать. Не вскрывать вне столичного круга Храма Белой Бездны"

Имени на табличке не было. Северин взял череп в руки. Как только это случилось, перед глазами его исчез обоз, исчезла ночь и сама дорога, на которой он стоял. Теперь он находится в совершенно другом месте — где-то под землёй. Перед ним был тот же череп, но ещё с плотью, глазами и седыми волосами. Это был старый князь Дорн, один из первых, а может и самый первый, и он стоял на коленях у разлома. Жрецы в белом окружали его, но на них не было знака Бездны. На их лицах были улыбки.

— Твоя кровь закроет эту дверь, — сказал один.

Старый Дорн рассмеялся:

— Кровь Дорнов нужна не для этого.

Ему вбили железный штифт в лоб ещё живому. Северин вновь оказался там, у обоза. Видение было коротким и ярким, но содержание его было понятным не до самого конца. Череп всё ещё лежал в его ладони.

Наконец всё стихло. Ночь отзывалась привычными звуками. Северин выбросил из повозки всё лишнее и, отвязав мертвых коней, собственными силами оттащил повозку в сторону. Остальную часть обоза, вместе с трупами, он предал огню. Бросаться в погоню за выжившими жрецами у него не было времени — нужно было успеть спрятать повозку в лесу и вернуться за ней следующей ночью.

Город Мёртвого Колокола был спрятан в низине. Он стоял, окружённый болотами, а добраться до него можно было по множеству дорог, вдоль которых были выстроены столбы для висельников. Дороги были нужны для того, чтобы свозить на казнь еретиков, перешедших путь Белой Бездны. Таких же, как Северин.

На дальних холмах, по обе стороны этих путей, чернели столбы с клетками. В некоторых из них, скрючившись, сидели обугленные или просто высохшие тела. В других — только кости, давно обглоданные вороьнём. На клетках и столбах болтались на ветру обрывки приговоров, прибитых к дереву железными гвоздями.

Северин остановился на склоне перед самым городом почти на рассвете. Внизу было много огней, слишком много для города мертвецов и несправедливых казней.

— Как же так выходит, — спросил он у себя, улыбаясь, — что этот город не уничтожают боги? Вопиющая несправедливость здесь витает в самом воздухе, пропитывает почву и падает с небес чёрным дождём, но город продолжает стоять, смердя убиенной плотью.

Отсюда, с возвышенности, он видел многое — на площадях горели жаровни, у ворот стояли телеги с клетками. По улицам передвигались процессии священников Белой Бездны. Тут и там сновали женщины с черными покрывалами на плечах — это были плакальщицы, которых нанимали заранее. Северин бывал здесь при жизни и знал, что их, этих плакальщиц, нанимали заранее. Его это сильно удивило в своё время и он не мог понять, как это — нанимать плакальщиц для тех, кто, быть может, ещё жив?

Северин усмехнулся.

— Этот город мерзостный настолько же, насколько по-своему честен.

После всего, что с ним произошло за последнее время, этот город стал казаться ему чем-то вроде откровения, хотя при жизни он видел здесь признаки осквернения. Люди любят притворяться, и Северин хорошо знал это, в том числе благодаря отцу, который такой привычки не имел. Многие притворялись, что живут ради хлеба, власти, любви, заработка или своих детей. Кто-то делал вид, что живёт лишь ради молитв и служения Бездне. Город Мёртвого Колокола существовал ради одной-единственной истины этого мира, нарушить которую простолюдинам и не снилось: ради Смерти.

Когда солнце стало подниматься над горизонтом, Северин накинул плотный капюшон плаща Волчьего Траура на голову и спрятал лицо в тени. Так он и добрался до ворот города, на которых висела табличка, гласящая:

"Всякая смерть будет очищена!

Всякое имя будет занесено в анналы истории до того, как носитель его будет уничтожен!"

Северин провёл языком по клыкам:

— Как заботливо…

Не в его интересах было ввязываться в кровавый бой под солнцем, поэтому стражу он не трогал. Люди входили в город целыми потоками. Среди них были родственники осуждённых, купцы и продавцы расходных материалов, вроде верёвок для виселиц. Жрецы, писцы, плакальщицы, могильщики. Были и наёмные свидетели "справедливых" казней. Им платили за то, чтобы они выслушали приговор, кивнули головой и посмотрели, как человека убивают, если у того не было родственников и близких. Среди них князь и растворился в толпе, спрятав лицо в тени капюшона. Стражи заметили его бледность, но бледность здесь была слишком частым явлением, чтобы уделять ей лишнее внимание.

Когда ветер не приносил из глубин города запах гнили, на её ближайших к воротам улицах пахло в основном воском ритуальных свечей. В местных лавках продавали погребальные ленты, дешёвые амулеты Бездны, которые сможет позволить себе даже нищий. Продавались и волосы в маленьких стеклянных капсулах. Северин попытался понять, для чего они нужны, если не для ведьминского ремесла, но так ничего не смог придумать. У лавки, заполненной бумажными листами, стоял старик и выкрикивал:

— Последние слова! Свежие последние слова! Слова приговорённых этим утром! Предатели, убийцы, ведьмы, должники! Последние слова любых видов вы найдёте только у нас! Переписанные красивым почерком, заверенные храмовой печатью! Две медных за письмо! Пять — за окровавленный оригинал!

Чудное ремесло завлекло Северина и он решил подойти к лавке. На деревянной доске лежали прижатые гирькой листы — чтобы ветер не разнёс. Неровными строками на них были написаны самые разные слова: "матери моей", "жене, если примет и простит", "сыну, когда тот вырастет". Были и совсем безнадёжные, вроде "писать некому, но пусть будет".

Старик-лавочник увидел интерес Северина и улыбнулся беззубым ртом:

— Сегодня будет большой звон! Хороший день для покупки, так сказать, на память!

— Хороший? — удивился Северин.

— Конечно! Вы, наверное, первый раз здесь. Большой звон редко услышишь. В такой день упокоится много душ! Мы рады, ведь Бездна это покой. Город спокоен. Все в плюсе, так сказать.

Северин взял один лист и прочёл короткую исповедь:

"Я не крал тот хлеб, но если мальчик, который съел его и показал на меня пальцем, выживет, значит я умер не зря".

Князь положил письмо назад.

— Ты торгуешь чужими страданиями. Каково тебе?

— Страдания, не страдания, эту бумагу всё равно сожгут. Кому какое дело? Это ведь преступники. Или будешь рассказывать мне, что все они невиновны? А у меня детишки, как и у всех. И как у всех, эти детишки хотят кушать.

Северин слышал как бьётся его сердце — ровно, привычно. Так бьётся сердце у тех людей, которые давно смирились с грязью своей души и теперь каждый плохой поступок для них — просто рутина.

Он оставил старика с его исповедями в покое и отправился дальше. На следующей улице стояли дома плакальщиц. Двери их жилищ были окрашены в черный, а занавески окон — в белый. Многие из них сидели у окна, ожидая нанимателей. Они продавали свою скорбь так же, как шлюхи продавали свои тела. Молоды и старые, красивые и беззубые, с причудливо выбритыми висками и с нарисованными слезами под глазами. Многим из них приходилось рисовать слёзы. Дело было в том, что только молодые плакальщицы могли плакать по-настоящему. Их готовили за пределами Мёртвого Колокола, и готовили на искренности и сочувствии к чужому горю, но… когда они попадали сюда, их чувства довольно быстро притуплялись на фоне того, скольких мертвецов каждый день им приходилось оплакивать. Поэтому они рисовали слёзы, обводили угольками глаза так, будто обводка растеклась под глазами и шли на всякие иные хитрости.

Северин остановился у открытой двери. Внутри девочка, едва подготовленная плакальщица, перенимала опыт старой плакальщицы. Ей было едва ли шестнадцать. Наставница била палкой по столу всякий раз, когда плач звучал недостаточно убедительно.

палкой по столу всякий раз, когда плач звучал недостаточно убедительно.

— Не так! — вопила она прямо в лицо девочке, — У тебя козёл умер или кормилец?! Это огромная разница, тупая ты ослица! За оплакивание кормильцев платят втрое дороже, поймы это! Включи уже голову!

Девочка стала рыдать усерднее. Северину показалось, что урок наставницы был усвоен хорошо.

Когда ищешь причину безумия, достаточно нащупать трещину, через которую видна боль безумца, сделавшая его таким. Но этот город не был безумным. Это раздражало Северина больше всего — здесь всё было устроено разумно и очень правильно.

Наконец Северин добрался до центральной площади, где и располагался Мёртвый Колокол — сооружение, именем которого был назван этот чудесный город. В детстве Дорн представлял его колоколом на вершине могучей башни, но по итогу никакой башни не оказалось. Колокол висел под каменной аркой, похожей на исполинские крепостные ворота. Под ним назодился широкий круглый помост, выложенный белым камнем. Камень был вытерт до блеска тысячами ног и коленей. Над помостом висела тяжёлая железная балка с крюками, блоками и цепями. По краям этой площади стояли столы палачей, чаши жрецов и прочий хлам.

Колокол был огромен. Его отлили из черного металла. Мастера покрыли металл особым образом, благодаря которому инструмент получил подобие мраморного окраса — в его черноте виднелись белые прожилки. При этом покрытие не сказалось на акустических свойствах. По нижнему краю колокола были выбиты слова:

"Звон Мёртвого Колокола открывает Дверь. За дверью — путь к Милости. Милость есть конец всех страданий".

Северин долго стоял, глядя на эти слова. В конце концов он не выдержал и тихо рассмеялся. Один из проходивших мимо жрецов обернулся и с негодованием в голосе спросил:

— Милость Белой Бездны вызывает в вашей душе смех, господин?

Северин повернул к нему лицо так, чтобы капюшон закрывал его глаза.

— Мне смешно от того, что вы называете прожорливую пасть хтонической твари дверью к милости, жрец, — спокойно ответил он.

Жрец шарахнулся назад, закрыв приоткрывшийся от удивления рот своей ладонью, но очень быстро пришёл в себя и с ещё большим негодованием заявил высоким, тонким голосом:

— Придержи язык, путник! В этом городе казнят и за меньшее!

— Тогда ты уже давно должен быть мёртв, — тихо прошептал Северин, отворачиваясь.

Жрец хотел переспросить, что сказал его собеседник, но на дальней стороне площади служители Бездны стали бить в малые колокольцы. Люди зашевелились — лавки начали закрываться, плакальщицы вышли из своих домов стройными линиями, а стража оттесняла толпу к каменным ограждениям. Писцы заняли места за своими длинными столами и разложили чернильницы.

Белая Бездна готовилась к завтраку. Северин почти чувствовал это всем своим нутром.

Вывели первую колонну осуждённых. Их было слишком много для обычной казни. Преступники, носящие на своём лице клеймо, должники в серых рубахах. Были и больные, которых вели под руки. Нищие, собранные у городских канав. Северин приметил троих мужчин в поранной дворянской одежде, это были политические пленники. Их гордая осанка была сломлена обстоятельствами. Женщины с выбритыми головами, старики на носилках, которых солдатня тащила так же бережно, как таскают мешки с зерном.

Над площадью поднялся низкий голос главного жреца. Он говорил нараспев, так мелодично и красиво, что даже Северин заметил это. Человек, занимающий подобную должность, обязан обладать огромной харизмой, иначе скорбь возьмёт верх над счастьем.

— Сегодня Белая Бездна примет тех, кого не принял этот мир, — начал он трагично, с сочувствием к тем, о ком он говорил, — Грешные и бесполезные. Опасные!.. и больные. Отринутые и виновные! Там, внизу, всего того, из-за чего вы претерпеваете эти лишения, не будет! Ни долгов, ни измен, ни голода — внизу этого нет! Внизу вас ждёт покой…

Толпа ответила:

— Милость есть конец всех страданий.

От отвращения Северина даже передёрнуло. Стойкое желание устроить резню прямо здесь, в толпе, становилось непреодолимым.

Первого приговорённого заставили встать на колени. Писец зачитал имя, назвал причину казни, описал имущество и пригласил плакальщицу и оплатившего её услуги родственника. Палач сделал работу быстро — плакальщица зарыдала как по команде. Даже дрессированные собаки не выполняют команды так четко и быстро. Палач оттолкнул тело своим сапогом и оно упало в сторону. Кровь потекла по белому камню в узкий желоб. Никто кроме Северина не видел душу, бледной тенью поднявшуюся из тела. Она задержалась над лицом мертвого, будто казнённый ещё не понял, что с ним произошло, а потом, не в силах сопротивляться зову Бездны, ушла под землю.

Северин протолкнулся через толпу к самому краю площади, к месту, где край белого камня был у самых ног толпы. Люди в толпе шикали на него, решив, что он нарушает порядок. Он не слушал — душа уходила сквозь камень и он хотел успеть. Достигнув края плиты, Северин разрезал свою ладонь ногтем и капнул кровь на белую плиту у края площади.

Кровь упала вниз густой, черной каплей. Нить дрогнула и Северин протянул к ней руку.

— Нет, — сказал он про себя, — Не уходи.

Душа замерла, но всего лишь на одно короткое мгновение. В этом мгновении Северин разглядел лицо осуждённого таким, каким его помнила душа: молодой мужчина, смеющийся у реки, ребёнок на плечах, внезапная тюрьма и страх перед звоном чёрного колокола. Севери сжал кулак, кровь на плите задымилась. Нить попыталась обвиться вокруг его запястья, но снизу тут же пришёл настойчивый зов. Белая Бездна потянула душу к себе спокойно и настойчиво. Зов этот был непреодолим, поэтому душа прошла сквозь пальцы князя и скрылась под мостовой.

Тварь довольно вдохнула. Кровь в жилах вампира кипела от ярости. Начались массовые казни. Первый десяток, второй, третий — души каждый раз ускользали от Северина, стремясь к Бездне. Он знал, что происходит это не по их собственной воле.

Палачи махали топорами и мечами, кровь лилась плотным ручьём. Писцы едва успевали записывать озвученное, плакальщицы рыдали гулким хором. Толпа молилась, лавочники потирали руки, ожидая сегодня хорошую торговлю.

Одолеваемый собственным бессилием, князь ушел в тень, отбрасываемую колоколом и аркой. Его кровь дала силу выламывать кованные двери, потрошить храмовников и даже возвращать с того света преданных слуг, но здесь, на белом камне Мёртвого Колокола, он был бессилен удержать добычу.

Нарушитель Цикла, вот что было ему нужно. Князь пришёл в себя и вспомнил, что именно за ним он явился в этот город. По словам ведьмы, он покоится где-то здесь, на дне ямы.

Главный жрец поднял руки.

— Да зазвучит Мёртвый Колокол!

Толпа рухнула на колени. Северин и несколько фанатиков, впавших в экстаз, остались стоять. На помост вывели последнюю группу, состоящую из десятков людей. Их поставили полукругом под колоколом. Палачи встали наизготовку, писцы приготовили новые листы, а плакальщицы начали издавать скорбный, протяжный хоровой стон, от которого у присутствующих на руках поднимались волосы.

Северин почувствовал, как приоткрывается пасть голодной Бездны. Палачи ударили одновременно, души поднялись единым сияющим вихрем, как будто дождь пошёл наоборот, от земли к небу. Несколько мгновений город был полон света. Людям этот свет был недоступен, но Северин видел его. Люди же зажигали белые фонари, ослепляющие присутствующих своим светом. Волчий Траур защитил Северина, но мысль о том, что кто-то из церкви видел то же самое, что видел он, накрепко засела в его голове, ведь чтобы мимикрировать под чудо, нужно сперва лицезреть его.

Ударил Мёртвый Колокол. Звук был таким низким, что чувствовался костями. Камни задрожали, железо отвечало тонким звоном. Птицы сорвались с крыш и полетели к небу, а люди заплакали от восторга.

Но Северин не слышал звон, для него Колокол звучал как голос изголодавшегося древнего существа, которое гулким шепотом обратилось к нему:

— Неотданный, неотданный, неотданный… Вернись ко мне, вернись в колесо душ.

Северин оцепенел. Никто, кроме него не слышал этого голоса. Затем колокол ударил во второй раз и души рванулись вниз.

— Неотданный князь крови…

Северин опустил глаза вниз, отвечая:

— Слышишь меня? Я — причина твоей гибели.

Белые нити исчезли. Сотни мертвых тел лежали на помосте. Живые плакали от облегчения, испытывая религиозный экстаз. Главный жрец поднял чашу к Колоколу.

В этот момент Северин ощутил зов Нарушителя Цикла. Да, он был там, именно там, на дне жертвенной ямы. На такой глубине, до которой никогда не доберутся молитвы жителей этого города. Нарушитель Цикла каким-то образом понял, что за ним пришли и отозвался.

Там, в глубине, под городом Мёртвого Колокола, растянулась чёрная бездна, заваленная останками человеческих тел. Словно другая, изнаночная сторона этого безумного культа Белой Бездны, яма служила свидетельством его безумия. Однако, свидетельство это было скрыто от лишних глаз.

Весь день Северин провёл в городе Мёртвого Колокола, рядом с местом собственной казни, наблюдая за чужими казнями с тенистого чердака одного из прилегающих к площади домов. Вместе с ним там отдыхала пара прелестных плакальщиц, лишившихся крови. За один день эти фанатики уничтожили больше людей, чем убил Северин за всё время после того как стал вампиром.

Мёртвый Колокол окончательно стих только глубоким вечером, когда солнце давно село и дело шло к полуночи. Он знал, что нет никаких дорог, ведущих туда, где находился Нарушитель Цикла. Только тропа из отрубленных голов и засохшей крови, стекающая с белого камня вниз по желобу, в темноту этой бездонной пропасти.

Северин спустился с крыши уже после полуночи, когда служанки лили воду из вёдер на белый камень, а другие служанки шкребли его так, чтобы к утру не осталось никаких следов сегодняшнего религиозно-фанатического буйства. К утру камень должен быть чист, чтобы граждане, проснувшись, насладились его чистотой и непорочностью.

Мимо них Северин проплыл тенью так, что его никто не увидел. Когда он добрался до помоста, то неожиданно наткнулся на едва различимую в темноте дверцу. Такие устанавливают на спуске в погреб. До этого момента вампир был уверен, что никакого прямого пути не будет, однако, предусмотрительность фанатиков удивила его. Он скользнул к ней. Замка не было, но была надпись:

"Лишённое имени отправится вниз. Очищенное Колоколом отправится в храм".

Дверь открылась легко. За ней — лестница, ведущая вниз. Она уходила глубоко и была почти отвесной. Камень был влажный, покрытый известью и старой кровью. И, конечно же, гнилой органикой. Северин спускался по этой лестнице очень долго.

Какое-то время он ещё слышал шаги служек, отдающиеся в камне. Слышал их сердца и бодрый поток крови. Потом они исчезли, следом за ними скрылся от слуха весь город Мёртвого Колокола. Северин остался наедине с холодными безжизненными камнями. На редких лестничных пролётах он встречал лишь железные кольца для факелов и тёмные желоба, по которым когда-то стекала вода.

На середине спуска он услышал первый голос, вопиющий к прошлому:

— Я был… — и тут же оборвался.

— Скажи ей!.. — вторил ему другой, так же быстро оборвавшись.

Третий голос шёл им вразрез, резкий и надрывный:

— Только не в яму, прошу!

Северин спускался в глубину и слышал их — один за другим. Четвёртый голос ничего не говорил, он просто захлёбывался последним вдохом снова и снова, снова и снова. Проклятый князь остановился — в стене рядом с собой он обнаружил вмурованные кости. Позвонки, пальцы, челюсти — всё это было залито известью. Когда-то давно из них строили этот спуск.

— Это место проклято со времён его основания. Как жаль, что люди не знают, что таит под собой Колокол. Могли бы эти неупокоенные души переубедить их фанатизм? — рассуждал Северин, разглядывая останки, — Воистину, нарекаю это место Ямой Тысячи Глоток.

В конце лестницы Северин наткнулся на железную решетку, прямо за которой, в кромешной темноте, он разглядел подземный провал. Яма оказалась больше, чем он себе представлял. Это нельзя было назвать даже погребальной шахтой, ведь Яма представляла из себя огромный провал в земле, круглый и черный, а стены его были обложены сырым камнем. По стенам шли галереи, а ещё дальше, вниз, вели люки, желоба и деревянные настилы, с помощью которых, должно быть, трупы сбрасывали ещё дальше вниз. Пол вокруг этих спусков был покрыт морем костей. Видимо, даже фанатики Белой Бездны не могли выдержать того безумного зрелища, которое предстало сейчас перед князем. Они сталкивали тела в дыры в таких количествах, чтобы избежать завалов. Потом они бежали из этого места, не оглядываясь.

Дорн смотрел вниз, на все эти останки, похожие на банальную свалку городского мусора. Всё это были когда-то живые люди. Он видел лучшее доказательство своей благочестивости, которая не шла ни в какое сравнение с тем мраком, который творили служители Белой Бездны. В самом центре, между стоками, желобами и люками, он заметил небольшое возвышение.

Он спустился на самое дно конструкции, воспользовавшись скобами на стене, выстроенными в виде лестницы. Разбросав останки в разные стороны, он обнаружил, что под ними был прямоугольный саркофаг, дверь которого служила прикрытием очередного спуска вниз. Вампир отправился дальше.

Чем глубже он спускался, тем плотнее становились голоса. Они пели вразнобой, будто хаотичный хор вопрошателей, жаждущих узнать, почему же именно их жизни были уничтожены в этой бессмысленной, жестокой религиозной войне. Северин поднял череп одного из них и заглянул в полные черной бездны глазницы. Зловонная яма с трупами исчезла и проклятый князь увидел мужчину в серой рубахе, которого вели через площадь к Мёртвому Колоколу без плакальщиц и писца. У него не было денег даже для того, чтобы написать последние слова, которые потом продаст старик из лавки. Его крики о том, что его зовут Эдран, никого не интересовали. Всем было плевать, что он являлся сыном Мары, кожевником из Нижнего Моста. Палач ударил его в живот, чтобы он замолчал. Его казнили как безымянного вора, а тело сбросили вниз.

Северин положил череп на место и отправился дальше. Останки хрустели и скрипели под ним, словно он шёл по белому снежному полю. Отпечатки памяти на костях становились громче. Князь мог поклясться, что чувствует их прикосновения.

Железный саркофаг стоял в центре ямы на каменном постаменте. Он был длиннее человеческого тела, но гораздо уже человеческого гроба. Северин довольно оскалился, понимая, что это точно не очередная дверь, это — внушительный футляр для оружия. Саркофаг оплетали белые цепи из серебра, вываренные в храмовой извести и костях мертвых. На каждой висела печать Белой Бездны. Разомкнутый круг — ненасытная пасть, ловко притворившаяся религиозным символом. Северин положил ладонь на первую цепь — кожа тут же вскипела, забурлив чёрными пузырями, но князь не отдёрнул руку.

— Я пришёл сюда, чтобы по праву своей крови владеть тобой! — сказал он.

На короткий миг наступила гробовая тишина, после которой голоса стали беспокойно завывать, повторяя раз за разом одно и то же слово:

— Имя, имя, имя, имя!..

Внутри, в самой глубине Северина, отозвался голос Морвены, и это явление было настолько неожиданным, что вампир схватился за голову и упал на колени:

— Ключом послужит имя того, кто был его лишён!

Он закрыл глаза, пытаясь совладать с наваждением, но он ушло само. Морвена не была настроена терзать его и дальше, судя по всему. Тогда он опустил окровавленную ладонь на кости у основания саркофага. Сотни тысяч голосов ударили его сознание в едином порыве!.. Каждый из них хотел быть тем, кто освободит Нарушитель Цикла, каждый из них хотел стать прямой причиной гибели Белой Бездны!.. Отпечатки памяти липли к нему обрывками: чья-то дочь, серое окно, сапог палача, верёвка висельника, жар лихорадки, безудержный плач по несправедливо казнённым, и все они визжали сквозь века:

— Я не виновен! Я есть! Я был! Я ни в чём не виноват! Освободите, освободите, освободите меня!..

Северин стиснул зубы.

— Молчать! — взревел проклятый князь, вложив всю свою силу в этот крик.

Но голоса не торопились безмолвно подчиняться — слишком долго они стенали здесь, на дне этой мерзкой ямы, в ожидании наследника воли Дорнов.

— Я пришёл не для того, чтобы вас отпевать! И точно не для того, чтобы вершить суд. Всё, что мне нужно, это одно имя. Есть среди вас те, кому хватило воли не потерять его?!

Сначала стих детский плач, а за ним утихли и остальные. Один голос, очень слабый, почти детский, прошептал что-то, чего Северин не смог разобрать. Он увидел перед собой мальчика двенадцати лет. Тонкий как ниточка, грязный, со слишком большими руками для своего тела. Мальчик рассказал, что его поймали возле пекарни после пожара. Это не он устроил поджог, но он ел вкусный кренделёк, который из-за пожара вылетел с прилавка. Хозяин требовал виновного — и он его получил. Его имя не записали, потому что на сироте без хозяина не окупишь стоимости бумаг и чернил.

В момент казни, перед самым ударом, он хотел сказать, как его зовут, но палач не дал ему представиться перед зеваками. Северин наклонился к его костям. Имя было маленьким:

— Нерик, — сказал Северин, — Я слышу тебя, Нерик из Пепельного переулка.

Цепи на саркофаге дрогнули. Одна из печатей треснула и тогда князь повторил громче:

— Нерик из Пепельного переулка! Ты жил в лишениях и страдании, и был за это убит! Я знаю и помню тебя!

Тысячи костей зашевелились, будто шерсть, встающая дыбом на волчьей холке. Весь подземный провал будто вдохнул воздух. Цепи на саркофаге натянулись, белые печати начали чернеть по краям. Воспоминания вихрем закружились вокруг князя и саркофага. Разомкнутые круги пытались сжаться, словно губы от боли, но Северин схватил первую цепь обеими руками и рванул со всей силы. Боль обожгла до самых плечей — белая магия резала мёртвую плоть не хуже солнечных лучей, но шепчущий сомн за спиной не давал ему права останавливаться.

— Имя, имя, имя, имя, имя! — кричали они.

Он рванул снова и цепь лопнула, а за ней лопнули и все остальные. Срывая их, он опалил свои руки до костей. Выпитая ночью кровь пыталась восстановить плоть, но выходило очень скверно. Последняя цепь отказывалась поддаваться воли князя. Она держалась упорно и била по рукам холодом Белой Бездны. Держась за неё, Северин чувствовал зов твари: она звала его к себе, вниз, к единому миру без имён, к вечной сытости, спокойствию и концу без всякой боли.

— Не сегодня, — сказал он и схватил свободной рукой череп Нерика, с размаху ударив им по печати на цепи.

Кость рассыпалась прахом, последняя печать лопнула, цепь почернела и осыпалась. Крышка саркофага открылась сама собой.

Внутри не было никаких украшений, которыми украшают футляры своих любимых мечей знатные персоны. Ни камней, ни золота, ни гербов. Нарушитель Цикла просто лежал на голом железе саркофага.

Длинный и прямой, этот полуторный меч был выкован из чёрного металла Тенебрии. Он был отличным продолжением ночи, в которой жил Северин. Лезвие почти не отражало свет. На нём не было лишних украшений. Вдоль середины лезвия шла тонкая линия, похожая на затягивающуюся рану. Рукоять была обмотана чёрной кожей. Гарда была простой, тяжёлой, с двумя выступами, похожими на оборванные крылья или суставные кости, с которых ободрали мясо.

Погребённый князь протянул руку к Нарушителю. Голоса замолчали. Наступила полная тишина. Он взял меч обугленными руками и холод его власти тут же поднялся от ладоней через руки к плечам и груди вампира. Этот холод не был болезненным, но он был тяжёл и был похож на требование о взаимной службе. Северин ощущал пустоту внутри клинка, предназначенную для душ. Он поднял меч над головой, знаменуя этим жестом начало новой эпохи Эрелона.

Клинок был разборчив — той особенной разборчивостью, что даётся лишь существу, пережившему достаточно веков, чтобы перестать довольствоваться первым, что подвернётся под руку. Нарушитель не принимал случайной смерти, ведь такая смерть годится разве что червям. Не принимал он и жертвы, убитой в слепой ярости: кровь, пролитая в гневе, портится в жилах быстрее, чем вино, забытое на солнцепёке, от которого после этого остаётся только горечь. Клинку нужна была душа, которую Северин отнимет у Белой Бездны осознанно, глядя ей — если у бездны есть глаза — прямо в лицо, точно понимая, чего это будет стоить.

Не уничтожить душу, а украсть. Разница между этими двумя словами была для Северина не тоньше волоса, но и не грубее пропасти — она была всем, ради чего он всё ещё существовал.

Город просыпался неохотно, как просыпается всякий человек, которому нездоровится: сначала ударил малый колокол, потом второй, более низкий, будто вторя первому, потом третий — и с этим третьим ударом над крышами разлился тот особый сумрачный свет раннего утра. Утреннее очищение началось в срок, как всегда, столетие за столетием, с тем упрямым постоянством, с каким тикают часы в заброшенном доме.

Северин был рад этой пунктуальности так, как радуются старому знакомому, чьи сюрпризы и недостатки давно перестали удивлять.

— Этот город так услужлив!.. — произнёс он вслух.

Он не поднимался на поверхность из ямы по лестнице — обратно он скользил, растворившись в тенях. Нарушитель Цикла не противился этой метаморфозе и без всяких проблем поддавался магии Северина. Кости, устилавшие дно ямы слоем в человеческий рост, шептали ему вслед имена — не все разом, не хором, как раньше, а теперь уже вразнобой. Нерик, Эдран, Мара… Все украденные у него души стояли за его спиной плотной вереницей, безмолвной свитой, которую он давно перестал пересчитывать, потому что счёт этот был счётом его собственных поражений, а поражения, в отличие от вина, не становятся слаще с годами.

Когда Северин вышел через нижнюю дверь под помостом, казнь уже началась. Утренняя площадь была скупа на зрителей: утром очищения стоили дешевле, чем вечером, и приходили на них не за зрелищами, а по нужде — родственники бедных; жрецы в серых рясах, пахнущих ладаном и воском; пара торговцев письмами, коротавших время до открытия лавок; мальчишки-подручные при палачах, давно привыкшие к виду отрубленных голов.

Главный палач стоял прямо под Колоколом — не тот исполинский, обозный очиститель, чьё имя гремело по всей провинции и которого Северин истыкал копьями, а другой, главный палач Мёртвого Колокола. Это был сухой, жилистый человек с лицом обыкновенного ремесленника. В руках он держал длинный меч, прекрасно отполированный, а перед ним, на камне, истертом тысячами людей, стоял старик, обвинённый в укрывательстве должника — преступление, за которое полагалась смерть.

Жрец оглашал сведения нараспев, тем особым голосом, которому годами учат в семинарии:

— Имя очищаемого… — начал он, важно косясь на бумагу.

Северин ступил на помост, не таясь. Из-под тени капюшона Волчьего Траура сверкали багровыми огнями глаза. Руки свои он обмотал рваньём, найденным ещё в яме, иначе солнце спалило бы его заживо. Люди не сразу заметили его: многие из них смотрели в пол. Первым обернулся мальчик-подручный при палаче. Он увидел бледное, почти фарфоровое лицо, чёрный кафтан, рассечённую надвое золотую голову волка на вороте и тёмный меч в руке. Мальчик открыл рот, чтобы набрать воздуха и закричать, но Северин приложил указательный палец к своим губам, дав понять, что лучше этого ему не делать.

Жрец, ничего не замечая, продолжал петь литанию:

— …после звона будет упокоено в милости Белой Бездны…

Палач поднял меч движением, отточенным годами до автоматизма. Северин подошёл сзади, неторопливо, спокойно, и произнёс одно только слово, тихое и от того слышать его было жутко:

— Эй, палач.

Палач не ожидал этого и обернулся, почти в то же мгновение. Он успел выдохнуть лишь начало вопроса:

— Кто…

Нарушитель Цикла вошёл ему под рёбра мягко и легко. Тёмное лезвие скользнуло сквозь плоть и на одно долгое мгновение вся площадь Мёртвого Колокола замерла от удивления, будто видела здесь смерть первый раз в своей жизни.

Палач выдохнул медленно и тяжело, его меч выскользнул из ослабевших пальцев и упал на камень с металлическим, почти музыкальным звоном. Глаза его расширились от ужаса: такой привычный путь вниз, в который он отправлял казнённых, теперь полагалось пройти и ему самому. Северин держал его на клинке, как коллекционеры держат свою первую бабочку на булавке — бережно и ласково, и так же ласково, насколько мог, сказал ему:

— Смотри, плешивая собака, смотри на меня, — и потом, уже крича, продолжил, — Все смотрите! Он не отправится к Помойной Белой Яме, теперь он принадлежит мне! — и он впился в его шею так, что кровь брызнула наружу.

Северин внимательно наблюдал за тем, как душа медленно потянулась к Нарушителю Цикла прямо из раны палача. Характерный желоб на его лезвии как будто стал чуть шире, принимая её. Душа заметалась в этом желобке, пытаясь покинуть его, освободиться и уйти, но Нарушитель Цикла не позволил ей этого сделать. Северин сжал рукоять и решительно заявил, глядя вниз, на землю.

— Чувствуешь? Теперь они мои. Все! — сказал он.

И душа растворилась в клинке так же быстро, как воздух растворяется в лёгких живого человека. Палач закричал, уже будучи мёртв, и в этом крике было столько животного ужаса, что люди из толпы начали падать в обморок. Все они видели, что рот палача при этом был закрыт, а это значит, что вопль издало ничто иное, как его душа. Значит, убийца не обманывал их. Палач оказался заперт внутри Нарушителя, и эта мысль оказалась для них куда страшнее самой смерти, ведь сама по себе она отменяла единственное утешение, которое смерть до сих пор предлагала человечеству — растворение в покое Белой Бездны.

Люди на площади не знали, что им делать. Ветер метал листы писца, с открытым ртом наблюдающим за тем, что происходит. Жрец пятился назад, выставив перед собой чашу с пеплом. Это было бессмысленно, но от ритуальной привычки так быстро не избавиться. Он шептал, не узнавая собственного голоса:

— Ч-что ты сделал?!

Северин повернул к нему лицо — бледное и спокойное.

— Лишил вашу тварь пищи.

И вдруг, будто подтверждая слова Северина, Мёртвый Колокол ударил сам. Никто не дёргал за цепь. Звук вышел кривым и как будто злым — он не разлился над городом привычной бархатной волной, а споткнулся в самом воздухе прямо посреди звучащей ноты и звук перешёл на высокий скрежет. Возникло ощущение, что колокол испытывает муки. Птицы разом сорвались с крыш и черепичных карнизов, будто спасались от неминуемой беды. Люди на площади попадали на колени — их ноги от страха перестали держать вес их собственного тела.

Колокол ударил во второй раз, и на его чёрном с белыми прожилками боку появилась трещина. Тонкая, почти незаметная человеческому глазу, не толще девичьего волоса. Но Северин её видел. Белая Бездна тоже её видела — потому что из-под площади поднялся не привычный вампиру вздох, а рык, низкий и утробный. Это был первобытный звук, каким кричит зверь, у которого впервые за долгие сытые годы отняли положенную ему пищу. Сытый бог, привыкший к ежедневным жертвам, в мгновение забыл о всей своей доброте и тут же явил миру своё истинное лицо — лицо чистого древнего голода, алчущего только одного: поглотить все души без остатка.

Северин поднял Нарушитель Цикла над головой. Клинок в его руке казался людям темнее самой ночи. Внутри лезвия метался первый пленник — палач бился о тёмное железо, точно мотылёк о стекло лампы, не понимая, почему не растворился в вечности. Люди не видели этого, но Северин чувствовал и слышал его. Северин слушал его крик — крик, который будет звучать в нём отныне вечно, — и улыбался. Наконец-то хоть одна душа была отобрана у безжалостного подземного опарыша, распухшего от лени и сытости!

— Теперь, — сказал он всем, всему миру, — мы начнём говорить на равных!

Трещина на боку Мёртвого Колокола становилась шире с каждым мгновением — она медленно расходилась по его поверхности, словно весенний лёд трескался на реке, где-то далеко, в Дорнхольде, за много лиг от этой площади, мёртвые слуги, стоявшие недвижной стражей у ворот крепости, одновременно повернули головы к югу. Они услышали подлинный глас своего Повелителя.

Первая душа, поселившаяся в Нарушителе Цикла, принадлежала палачу. Душа, как учили жрецы с самого раннего детства, должна была неотвратимо уйти вниз, раствориться в Белой Бездне без остатка. Ей суждено было стать крупицей того сытого, безмолвного покоя, который храмовники из года в год именовали милостью. Голос же оставался здесь, на земле. Душа застревала внутри клинка так, как застревает заживо замурованный в стену человек.

— Выпусти!..

Мертвый голос доносился до сознания Северина, поднимаясь откуда-то издалека, будто из недр сущего. Когда последняя буква была произнесена, он вновь уносился в глубину, так же растягиваясь коротким эхом. Северин стоял на белом помосте, под треснувшим боком Мёртвого Колокола, и наблюдал, как тело городского палача медленно сползает с тёмного лезвия Нарушителя, точно куль муки с телеги нерадивого извозчика. Тело упало тяжело, глухо, и кровь неторопливо потекла по вытертым камням, спускаясь в привычные желобки. Однако душа не поднялась над телом бледной трепещущей нитью, как поднимались все прежние. Она осталась запертой в Нарушителе Цикла.

— Выпусти меня!.. — стенал палач, — я должен уйти. Все уходят. Все уходят вниз…

— Теперь я — твой Бог, — произнёс Северин тихо, почти без выражения.

Мальчишка, который служил при палаче, решил, что эти слова предназначались ему, и отпрянул назад с той стремительностью, с какой бегут от края пропасти.

Северин медленно повернул голову.

Город, живший как по расписанию, которое опиралось на расписание казней, оказался решительно не готов к одному-единственному, простому на первый взгляд нарушению: палач умер раньше приговорённого. Что было ужаснее всего — душа его, по словам убийцы, не попала в Белую Бездну.

Главный жрец стоял, держа дрожащими руками чашу с пеплом. Растерянный взгляд его метался. Он смотрел то на палача, то на меч Северина, то на трещину в Колоколе.

— Что ты наделал?! — вновь повторил жрец, отказываясь верить в происходящее.

Северин поднял Нарушитель Цикла прямо перед собой, наслаждаясь его видом. Клинок оставался чёрным как ночь — никакого магического сияния, никаких ярких чудес — ничего не было. Только темнота клинка стала чуть глубже, чем прежде. Внутри этой темноты Северин мог отчётливо разглядеть тень, в которой кто-то бился как рыба подо льдом.

— Я взял себе то, что ваш Бог полагал безраздельно своим, — ответил Северин, — То, что принадлежало мне по праву.

Жрец вскинул чашу над головой:

— Именем Белой Бездны, пади ниц пред Мёртвым Колоколом Белой Бездны!

Пепел взметнулся серебристой волной и обрушился Северину прямо в лицо.

Северин уже хорошо был знаком с этой болью и не питал на её счёт иллюзий: освящённый серебром пепел въедался в кожу, разъедая мёртвую плоть так же эффективно, как это делало солнце. Князь шагнул в сторону — не отступая, но уклоняясь, как уклоняется опытный фехтовальщик, — однако часть пепла всё же коснулась щеки, и кожа под ним зашипела. Внутри Нарушителя Цикла палач завопил ещё яростнее, точно чужая боль стала для него внезапной лазейкой наружу.

Северин ударил жреца резко и грубо, снизу вверх. Жрец попытался отступить, но был слишком стар и неуклюж, чтобы увернуться, да и слишком уж привык он стоять за чужими спинами — за спинами храмовников. Тёмное лезвие вошло ему в грудь без всякого усилия, точно раздвигая не плоть, а само пространство.

На этот раз Северин ощутил больше восторга, чем прежде.

Обычный меч режет плоть, затем встречает сопротивление кости и тяжесть оседающего тела — и всё, больше ничего особенного. Нарушитель Цикла, казалось, делал всё то же самое, но вместе с этим оставлял противнику вместе с ударом немыслимую пустоту. Душа его, вместо ожидаемой смерти и слияния с Белой Бездной, оказывалась в тюрьме Нарушителя Цикла.

Белая нить жреца поднялась немедленно, и была она куда ярче, куда полнокровнее, чем скудная душонка палача. Вскормленная годами чужих молитв, властью над чужим страхом и привычным поклонением толпы, она набухла и стала аппетитнее других. Бледная нить дёрнулась к камню площади, туда, где под самым городом уже раскрывала объятия Белая Бездна. Северин ощутил это притяжение и сжал рукоять крепче.

— Нет уж, ни одна душа из тела, умерщвлённого этим клинком, не окажется в пасти этой голодной собаки!

Нарушитель Цикла ответил такой жадностью, которая не имела ничего общего с жаждой крови, знакомой всякому проклятому из рода Дорнов. И всё же что-то общее у них было, нечто тёмное, едва уловимое…

Душа жреца втянулась в клинок. Теперь голосов стало двое. К палачу, до сих пор не умолкавшему, добавился молящийся жрец.

— Белая Бездна, благочестивая опора мира, прими меня, прими меня, на что ты меня оставила? Прими меня, прими меня…

— Ты что, ослеп?! Она не слышит тебя, старик! Он запер нас здесь, это тюрьма!

— Это всего лишь испытание воли, эта тьма — ложная, свет Бездны рассеет ее. Конец придёт! Конце точно придёт… — продолжал старик, споря с палачом.

Северин оскалился от отвращения. Два голоса, всего два, а уже тяжело собраться с мыслями. Они не растворились друг в друге, не слились в безликую силу, как ожидал Северин. Каждый остался собой.

И оба ненавидели Северина той чистой ненавистью, какая рождается только у обманутых перед смертью душ.

Толпа наконец подняла вой. Они наконец поняли, что привычный им мир перестал существовать и теперь они оказались в водовороте времени перемен, раскрученном неведомой клыкастой тварью, которой даже закон Белой Бездны не писан. Первыми от этого крика очнулись стражи — у Колокола их всегда было в достатке. Серые плащи с нашитыми белыми кругами двинулись с трёх сторон разом. Зазвучали приказы о закрытии ворот площади. Кто-то требовал и послать за легатом. Кричали и о том, чтобы никто не атаковал в одиночку.

Северин смотрел на их суету, впервые отчётливо чувствуя, что Нарушитель Цикла, чью рукоять он сжимал в ладони, это не просто оружие, послушное воле хозяина. Клинок испытывал куда более мучительную жажду, чем сам Северин, но при этом не требовал утолить ее, как это делает Белая Бездна. Он терпеливо ждал, осознавая ту тяжкую неотвратимость происходящего вокруг — он знал, что новые души вот-вот наполнят его.

— Упьёмся же их страданиями! — сказал он вслух, обращаясь к клинку.

Одно из копий устремилось к вампиру. Северин рванул навстречу, позволяя наконечнику скользнуть лезвием вдоль бока. Металл вспорол кафтан, но не повредил самому Северину — местные стражи никогда не ожидали увидеть здесь нечистую силу, да и не были храмовниками сами по себе. Так, рядовая солдатня. Нарушитель Цикла обрушился на врага резкой контратакой — удар прошёл плашмя по древку, оттуда к запястью, где отсёк от ладони большой палец под корень, а затем поднялся вдоль руки к горлу. Кровь рванула рекой из идеально ровного среза. Северин ощутил, как копилочка душ пополнилась новой монеткой.

Третий голос ворвался внутрь темницы душ, полный неподдельного, почти детского отчаяния.

— Что?.. Что это?! Я умер?.. Нет!.. Нет, нет, нет! Она же ждет меня, что она будет делать без меня?! А дети?.. Они же все сгинут в нищете!

Северин отступил на шаг, прислушиваясь к новому голосу. Чем больше душ содержал в себе Нарушитель, тем громче был их стенающий сонм. Дополнительной проблемой становилось то, что они не сливались в единый голос. Каждый оставлял за собой индивидуальность и собственную память. Северин усмехнулся, представляя, как старуха Морвена сейчас хохочет, заливаясь диким смехом, где-то в глубинах его сознания.

Стоило ему подумать о ней, как белая нить, вырвавшись из груди, устремилась к клинку. Не прошло и мгновения, как ведьма дала о себе знать:

— Глупцы, ущербные! Он спасает вас! Настанет день, когда Белая Бездна падёт и каждый из вас сможет покинуть эту темницу, выбрав собственный путь.

Северин уже понял, что Нарушитель Цикла не освобождает никого из своих пленников, пока существует Белая Бездна. Ценой этих душ он ослабит и уничтожит Бездну, однако, чем тогда он сам отличается от той твари, живущей в недрах земли?

Мысль была настораживающей, она впилась как надоедливая заноза прямо под ноготь, но ни на мгновение не остановила его руку.

Стража сомкнула кольцо. Несколько горожан бросились было к выходам с площади, но ворота уже закрывались. Город Мёртвого Колокола привык считать мёртвых сотнями — чем этот раз отличается от другого?..

На балконе над площадью появился молодой жрец с ритуальным колокольчиком в руке.

— Граждане! — закричал он, и голос его высоко звенел от старательно сдерживаемого страха, — Не поддавайтесь панике! Это всего лишь небольшое недоразумение! Все выходы закрыты до восстановления порядка! Стража! Стража Колокола — сомкнуть второй круг!

Северин рассмеялся. Негромко, почти весело.

— Всего лишь недоразумение, — повторил он со вкусом, будто пробуя фразу вкус, — Лучшего названия для вашего Бога и придумать нельзя.

Молодой жрец побледнел, но колокольчика не выпустил и продолжал звонить с прежним упорством. Тонкий, пронзительный звук резал слух, точно игла, и заставлял ныть зубы. Голоса в клинке отозвались на него немедленно, каждый по-своему: жрец внутри Нарушителя Цикла принялся молиться громче, будто этот звук напоминал ему давно забытую дорогу домой; палач взвыл; пойманный страж захлёбывался собственным именем, повторяя его снова и снова, точно боялся забыть.

Северин уловил в этом ещё одну важную истину: Белая Бездна по-прежнему могла тянуть к себе уже пойманных, пусть и не могла вырвать их разом. Однако, оно могло их тревожить, заставлять скрести по стенам новой тюрьмы, как скребётся крыса, оказавшись в ловушке.

Проклятый князь искал в Нарушителе Цикла инструмент победы, который позволит побороть врага, а по итогу обрёл клинок, который каждый миг его собственного существования превратил в войну, бесконечную войну с самим собой.

Вампир отступил в тень у основания арки, но не растворился в ней полностью — белый камень площади сопротивлялся тьме с неожиданным упрямством, а тонкий колокольный звон жреца резал её на неровные клочья. Но между палаческими столами, под помостом, у чаш и крюков, между разбросанными телами всё же хватало тёмных промежутков, годных для его магического искусства. Он скользнул в один из них, вынырнул из другого — и оказался за спиной стражника с взведённым арбалетом.

Удар! и пятый голос заверещал внутри Нарушителя.

— Не туда! Не туда!

Северин вздрогнул, потому что вместе с криком в него хлынуло чужое воспоминание: женщина месит тесто у очага, маленькая девочка прижимает к груди деревянного волка. Всё это освещает тёплый, домашний свет от печи. Затем — тот же арбалетчик хохочет на казни человека, не сумевшего расплатиться по долгам.

Воспоминания приходили сами, вслед за каждой пойманной душой, но не цельными картинками, а острыми противоречивыми осколками. Во всех этих людях не было чёткого разделения на чёрное и бело. Палач мог смеяться над казнёнными на площади, а дома быть заботливым отцом для своих детей. И это раздражало Северина сильнее, чем сами крики пленников, ведь места для чистой, спокойной ненависти к убиенным оставалось всё меньше и меньше.

Трое стражей одновременно бросились на него: один — с сетью, двое других — с короткими мечами наперевес. Первый бросил сеть, но Северин рассёк ее клинком надвое прямо на подлёте. Проклятый князь рванул стража на себя, вынырнув из тени арки прямо перед ним и вогнал Нарушитель Цикла ему в живот снизу вверх. Лезвие вышло из-под лопатки. Нить души появилась мгновенно, дрожащая, готовая к похищению. Нарушитель забрал своё. Второго стража он ударил уже точнее, без прежней спешки. Клинок вошёл под рёбра, рукоять дрогнула в руке, живая ещё душа рванулась было прочь, но Северин вцепился в неё всем своим существом, не позволяя ускользнуть.

Голоса мёртвых заполняли клинок бранью и проклятиями — грубыми, беспорядочными, честными в своей ярости. Третьему стражу он попросту сломал шею голыми руками — и в тот же миг понял свою ошибку: душа ушла вниз раньше, чем Нарушитель Цикла успел коснуться тела, оставив его ни с чем.

Белая Бездна вздохнула где-то под площадью — протяжно, удовлетворённо, — и Северин разглядел в этом вздохе насмешку над собой. Необходимо было перехватить инициативу, поэтому Северин устремился к балкону. Туда, где обосновался жрец с колокольчиком, призывавший к порядку. Увидев это, тот поторопился отступить, а побег его прикрывали храмовники в белых плащах. Это уже были не обычные стражи, а люди Белой Бездны, следовательно, владели оружием, укреплённым серебром. Эти пока ещё держались крепко, без всякой паники на их лицах. Пока… Фанатик, как известно, уверен в своих силах и стоек ровно до того момента, когда ему снисходит откровение: его Бог не сможет спасти его жизнь.

Один из них поднял белый фонарь, другой стал раскручивать длинную цепь с крючьями, позвякивающую при каждом движении. Северин остановился у подножия балкона.

— Не подходи, гниломразь! — произнёс храмовник с фонарём, — ты стоишь своими мерзотными ногами на площади города, в котором всякая смерть по праву принадлежит нашему Богу. Даже твоя. Осознай собственное убожество, склонись и дай умилостивить тебя!

— Здесь, перед тобой, есть только одно божество — это я. Почему бы в таком случае тебе не преклонить колени, плешивая собака? — крикнул Северин в ответ.

— Я — капитан храмовников Церкви Белой Бездны. Не в моих правилах кланяться неупокоенным трупам!

Цепь взвилась и полетела вниз. Северин не стал уклоняться — поймал её на клинок нарочно. Крючья тут же обвили Нарушитель Цикла, и по чёрному металлу разлилась белая, жгучая магия, от которой у князя на мгновение потемнело в глазах. Голоса внутри меча разом вскрикнули:

— Да! Да! Тяни нас к свету!

Северин улыбнулся и потянул, вот только тянул он не души к свету, а цепь на себя. Со всей силой. Храмовник плохо знал излюбленные приёмы вампира и явно не ожидал, что его самого потянут вниз. Бедняга перелетел через невысокую каменную ограду балкона и грузно рухнул на помост. Кости его сломались от удара, но он ещё дышал, цепляясь за жизнь. Когда Северин демонстративно вонзил Нарушитель Цикла ему в грудь, всё было кончено. Ещё одна душа оказалась в темнице.

Белый фонарь ударил сверху белым столбом света. Северин вскинул руку, заслоняясь, но свет всё равно обжёг лицо. Он отшатнулся. Храмовник с фонарём спрыгнул на нижнюю площадку, держа перед собой светильник, точно щит, — и молодой жрец за его спиной всё звонил и звонил в свой малый колокольчик, не переставая ни на мгновение.

Северин понял: прямой удар здесь не пройдёт. Он ощутил вокруг себя весь город разом — тела на помосте, кровь в желобах, тени под палаческими столами, страх толпы за оградами, запертые ворота, ведущие наверх лестницы, дома плакальщиц за углом, лавки, торгующие письмами приговорённых. Мёртвый Колокол был устроен для смерти обрядовой, размеренной — но не для настоящей битвы. На площади было слишком много вещей, созданных руками людей, свято убеждённых, что умирать здесь будут только те, кого приговорил суд Белой Бездны.

Он ударил ногой по ближайшему палаческому столу. Тяжёлая доска с грохотом опрокинулась, инструменты рассыпались по камню. Храмовник с фонарём невольно скосил взгляд на шум — и этой доли мгновения хватило, чтобы Северин метнул в него один из подобранных крючьев. Целился он, однако, не в самого храмовника, а в его фонарь.

Белый плафон треснул. Свет вспыхнул ярче прежнего, но на один краткий миг утратил форму и расплылся бесформенным пятном. Этого хватило с избытком.

Разбившийся фонарь перестал рассеивать тени на мостовой, и Северин скользнул в тень, отбрасываемую самим храмовником, которая соединялась с арочной тенью, и вышел у него за плечом — быстро и бесшумно. Нарушитель Цикла вошёл ему в спину и вышел из груди единым слитным движением. Кровь брызнула в лужу другой крови, создавая аппетитный звук.

Душа храмовника оказалась неожиданно тяжёлой — не потому, что была сильнее прочих, а потому, что вера в собственную принадлежность Бездне сделалась для неё якорем, а Белая Бездна тянула за этот якорь снизу с неослабевающим упорством. Впервые за всю ночь Северин почувствовал настоящее, полновесное сопротивление.

Клинок дрожал в руке. Голоса внутри взвыли на все лады: жрец молился, палач вопил от ярости, а стражи выкрикивали свои имена наперебой, призывая храмовника бороться. Храмовник ещё стоял на лезвии, захлёбываясь собственной кровью, а его душа растягивалась, точно нить на дыбе, между чёрной пустотой меча и белой ненасытной пастью, притаившейся под миром.

— Давай, иди ко мне, — прошипел Северин, сосредоточив всю волю в этом приказе.

Храмовник улыбнулся окровавленным ртом с той же уверенностью, с какой улыбаются, зная что-то наверняка.

— Все… — скалился он окровавленным ртом, — все уходят к ней. Её… милость… — он не смог договорить.

— Уже нет.

Северин провёл ладонью по лезвию, разрезая свою плоть без малейшего колебания. Его тёмная кровь пролилась на металл длинной бурой полосой. Нарушитель Цикла будто вдохнул полной грудью — глубоко и с наслаждением. Душа храмовника сорвалась и вошла в клинок. Храмовник не стал ругаться и панически стенать, как все остальные. Он запел, запел тихо и чудовищно упрямо. Это был гимн Белой Бездне, знакомый каждому с самого детства. Это оказалось страшнее любого крика. Крик, каким бы отчаянным он ни был, всё же источал муки и страдания пленённой души. Пение же превращало саму тюрьму в подобие часовни. Внутри клинка родилась первая, пусть пока и хрупкая, попытка порядка. Жрец тут же подхватил гимн срывающимся, но узнаваемым голосом, второй храмовник ответил ему в тон — и на фоне их слаженного, зловещего пения палач продолжал выть. Откуда-то из самой глубины хора пробивался новый, вкрадчивый шёпот, обращённый напрямую к Северину:

— Ещё! Забери ещё больше душ! Когда нас станет достаточно много, мы выберемся отсюда, — голос ехидно хохотал, — Если нас будет много, мы разорвём тебя изнутри! Собственными руками!.. Ещё!

Носитель Нарушителя резко выдернул клинок из обмякшего тела храмовника. Вновь струёй брызнула кровь. Молодой жрец с колокольчиком снова стоял на балконе, но теперь он был совершенно один. Видимо, он решил выйти и проверить, справилась ли его охрана с умертвием.

Колокольчик покоился в опущенной руке.

— Ты что, слышишь их? — спросил жрец медленно и вкрадчиво.

Северин поднял глаза.

— Да.

— Значит, ты знаешь правду?.. О, нет. Н-нет, это ещё не победа Тьмы! Ты не спас их от Бездны, ты знаешь? Ты сам стал для них Бездной!

Люди на площади, до того верещавшие без устали, затихли разом, словно по команде. Даже стражи, готовившиеся к очередному броску, замерли на полушаге, услышав слова молодого священника. Северин медленно поднялся по ступеням к балкону, не таясь и не спеша, но молодой жрец не бросился бежать. Быть может, страх пригвоздил его к месту, а, быть может, это была вера.

— Говори дальше, — сказал Северин, остановившись перед ним, — или я выпью твои знания вместе с кровью.

Жрец сглотнул от волнения, и это далось ему с видимым усилием — от ужаса во рту и горле пересохло.

— Ты, верно, считаешь нас лжецами, — осторожно начал он, — но и сам лжёшь. Прежде всего самому себе. Бездна дарует конец, милостивый конец. Но ты… — он снова сглотнул, — Ты похищаешь души, заточая их в темницу. Я знаю, что за оружие ты держишь в руках. Нельзя сказать, что ты стал врагом Белой Бездне, ты лишь превратился в ее соперника. Ты просто хочешь есть с того же стола, за которым уже нет свободного места!..

Северин слушал внимательно, не перебивая.

— Я хочу, чтобы ваш Бог умер от голода, — ответил он наконец.

— А они? — жрец коротко кивнул на клинок, — чего хотят они, те, запертые тобою?

Голоса внутри Нарушителя Цикла тотчас поднялись, будто услышали обращённый к ним вопрос, моля о свободе. Ведьма пыталась их унять, но никто не слушал ее увещеваний.

Северин сжал рукоять так крепко, что старая кожа на ней заскрипела.

— Их желания больше ничего не значат, — произнёс он твёрдо.

— Тогда ты хуже самой Бездны, — прошептал жрец, глядя ему прямо в глаза, — Ведь она действительно дарует милость и вечный покой!

Северин посмотрел на него долгим, изучающим взглядом. А потом рассмеялся — негромко, устало, без малейшей злости.

— Сколько тебе лет, мальчишка?

Жрец растерялся от неожиданности.

— Что?

— Сколько лет тебе, я спрашиваю.

— Девятнадцать.

— Девятнадцать, — повторил Северин со странной, почти сочувственной интонацией, — И ты уже успел научиться находить утешение в самоуничтожении? Ваш город, ваша Церковь умеет воспитывать живых мертвецов.

Жрец судорожно поднял колокольчик, но рука его предательски дрожала, поэтому стройной мелодии не получалось.

— Ты не заставишь меня отречься от веры!..

— Мне не нужна твоя вера, твоя точно нет.

— Тогда чего ты медлишь?

Северин поднёс Нарушитель Цикла к его горлу — неторопливо, почти бережно.

— Потому что ты единственный, кто сказал мне правду.

Жрец побледнел ещё сильнее, но не отступил.

— Тогда… — начал было он, облизывая губы языком.

— Правда не купит тебе жизнь, — закончил за него Северин, — но сделает твою смерть достойной.

Удар вышел быстрым и точным. В этот раз Северин удержал душу без всякого труда.

Душа и голос жреца вошли в клинок с поразительным своей глубиной молчанием. Молчанием, которое казалось сильнее всех прочих голосов вместе взятых. В молчании этом была по-своему страшная, но ясность: юноша в последний свой миг успел понять, что слова его не спасли никого: ни его самого, ни тех, кого он пытался защитить.

Гул голосов внутри клинка нарастал с каждым мгновением. Что будет, задумался он невольно, когда их станет сотня? Тысяча? Он взглянул на Мёртвый Колокол. Трещина на нём увеличивалась — тонкая, но очень заметная.

К воротам площади в этот миг подошёл новый отряд — уже не городская стража, а самые настоящие храмовники Белой Бездны, человек двадцать, не меньше: белые плащи, серые доспехи, фонари, цепи и длинные копья с серебряными наконечниками. Во главе отряда шествовал настоятель городского круга — тучный, гладкий, с тем особенным выражением лица, какое бывает у людей, видевших смерть бесчисленное множество раз.

Он поднял руку, требуя тишины.

— Северин Дорн!

Площадь услышала это имя — и страх сгустился ещё сильнее, чем раньше. Северин смотрел с балкона на помост.

— Наконец-то хоть кто-то узнал меня!

Настоятель не дрогнул, хотя Северин слышал, что сердце его колотилось так, будто он убегал от волчьей стаи. В целом, ситуация складывалась такая, что страх его не был далёк от правды.

— Ты осквернил священный ритуал очищения, убил бесчисленное множество служителей Церкви и грубо нарушил древнее право Белой Бездны! — гулким, раскатистым басов сообщал он.

— Право, — рассмеялся Северин, — теперь в этом мире существует лишь одно право — Право Сильного, и оно принадлежит мне!

— Ты будешь стёрт с лица земли без следа.

— О, я уже слышал эти самые слова однажды — не на собственной ли казни?! Если мне не изменяет память, вы казнили меня без всякого на то права! Прямо здесь, на этой площади!

— Но ты вернулся, дерзкий щенок, значит услышишь приговор снова, но в этот раз у тебя не получится вернуться! — он жестом дал сигнал страже занять боевые позиции.

— Никак вы не научитесь тому, что победить у вас не выйдет. Слушайте, вы! Люди Мёртвого Колокола! Я вернулся, чтобы создать новый порядок! Я — Северин Дорн! Всякий из вас, кому осточертело кормить невинными душами эту жирную, помойную яму, которую они зовут Белой Бездной, присягните мне на верность! Дорнхольд примет вас! Мы развяжем войну, которая затянет в кровавую круговерть всех этих фанатиков!

Храмовники разошлись широким полукругом, окружая площадь под ропот людей. Белые фонари их поднялись над головами единым жестом, и их безжалостный свет начал выжигать спасительные тени одну за другой. Князь почувствовал, как кожа на лице и руках болезненно стягивается: старые ожоги, оставленные цепями и печатями в Яме тысячи горл, раскрывались заново, точно едва затянувшиеся раны. Кровь, выпитая в бою, силилась залечить плоть, но белая магия храмовников упорно этому препятствовала.

Нарушитель Цикла, преисполнившись предвкушением, сделался ощутимо тяжелее.

— Ты хочешь их? — тихо спросил Северин у клинка, словно говорил с живым существом.

Новый голос, до того момента хранивший молчание, возник в сознании Северина. Этот последний голос был новым, но он не принадлежал ни одному из пленников. Быть может, он исходил из самого клинка, из глубины древнего вместилища душ, а может и из памяти тех давно сгинувших мастеров, что когда-то выковали Нарушитель Цикла собственными руками. Северин не понял его происхождения до конца, но смысл был предельно ясен и без объяснений:

Каждая душа, запертая в клинке — это украденная у ненасытного Бога пища.

Каждая украденная тобой душа — глубокий порез на теле самой Бездны.

Каждый такой порез провоцирует беззвучный вопль бессмертного существа, похищающего души.

Храмовники двинулись вперёд ладным строем. Северин впервые за этот бой принял стойку настоящего воина: левая нога назад, клинок опущен низко, плечо расслаблено, дыхание ровное. Именно так когда-то учил его держать меч отец, Роган Дорн, — в те далёкие годы, когда перед ним оказывалось больше одного противника разом.

Первый храмовник ударил копьём с разворота. Северин отбил древко у самого хвата, шагнул вплотную и рассёк ему горло одним движением. Ещё один голос.

Следующий атаковал цепью: Северин намеренно позволил крючьям впиться в предплечье, притянул противника к себе и вогнал клинок под подбородок снизу вверх. Череп раскрылся как бутон весеннего цветка. Ещё один.

Белый фонарь вспыхнул справа нестерпимым столбом света. Северин без колебаний метнул в него мёртвое тело поверженного стража, на миг перед этим заслонившись им, точно щитом, проскользнул под нацеленным копьём и подсёк противнику ноги, а затем прикончил его одним ударом сверху. И снова пополнение.

Гул внутри клинка нарастал подобно надвигающейся буре. С каждым новым ударом к Северину приходили теперь не только чужие крики, но и чужие знания. Один из храмовников помнил, как ломать сомкнутый строй восставших мертвецов при помощи крючьев. Другой отчётливо знал внутреннее расположение городского храма, все его потайные ходы, которые стерёг вместе с напарником. Третий когда-то сопровождал костяные обозы в столицу и видел лицо самого Варенция вблизи. Четвёртый хранил в памяти карту тайного прохода под площадью, ведущего прямиком к архиву со списком казней.

Всё это обрушивалось на него слишком быстро, чтобы успевать разбирать. Северин бил, впитывая с кровью память убитых. Чужие матери качали грудных младенцев где-то в глубине этой памяти; клятвы произносились у алтарей; ночи с продажными женщинами перемежались страданиями детских хворей, давними преступлениями, а иногда и просто беспросветной скукой.

Из-за мелькающих картин он едва не пропустил смертельный удар: серебряный наконечник копья прошёл на волосок от глаза, рассекая щеку до кости. Белая вспышка боли на мгновение полностью ослепила его. Северин зарычал по-звериному, перехватил древко голой рукой и с хрустом сломал его пополам. Храмовник потянулся к поясному ножу, скривив лицо от ужаса. Северин ударил его кулаком прямо в грудь, вышибая весь воздух из лёгких разом. Он мог бы прикончить его голыми руками, без всякого меча, но остановил себя, помня, что душа в таком случае достанется Белой Бездне.

Нет. Только Нарушитель Цикла отныне будет забирать жизнь врагов Северина. Если он вправду вознамерился уморить голодом чужого бога, каждый удар отныне должен быть осознанным и взвешенным, а не импульсивным жестом слепой ярости. Каждая смерть должна становиться добычей. Зверь убивает быстро и бездумно — но тем самым щедро кормит саму Бездну.

Северин впервые за долгое время сумел полностью обуздать собственный голод и ударил именно мечом, а не рукой. В этом заключался второй, куда более важный урок, преподанный клинком: вампир способен убивать ради одной лишь крови. Но тот вампир, который владеет Нарушителем Цикла, обязан убивать ради пленения души, иначе весь смысл его борьбы обращается в прах.

Настоятель, наблюдавший за ходом боя со стороны, быстро понял, что дело оборачивается скверно. Он вскинул обе руки к небу и начал читать молитву, обращаясь напрямую к треснувшему Колоколу:

— Белая Бездна, чистое дно мира, разверзни вновь свою извечную милость, очисти оскверненное святотатцем, верни украденное у тебя достояние… — взмолился он.

Трещина на боку Мёртвого Колокола ответила на молитву и засветилась изнутри бледным светом. Северин тут же почувствовал, как души, покоившиеся внутри клинка, разом рванулись к этому сиянию. Жрецы, храмовники, сам городской палач и все те, кто искренне верил в незыблемый порядок Бездны, потянулись наружу с новой силой. Рукоять клинка обожгла ладонь нестерпимым жаром. Лезвие мелко, судорожно задрожало.

Настоятель продолжал нараспев, не останавливаясь:

— …ибо всякая душа по праву принадлежит Концу, всякое имя обречено на забвение, всякая плоть предназначена упокоению в земле…

Северин бросился к нему напролом, но храмовники тотчас сомкнулись плотной живой стеной. Белые фонари стражей примкнули друг к другу вплотную: свет ударил в грудь вампира, в лицо, в руки — объял его всего. Полы кафтана задымились. Кожа на шее почернела мгновенно, как береста в пламени. Северин отступил на шаг, затем ещё на один. Голоса внутри клинка бесновались, не находя себе места; его пленники тянулись к спасительной трещине Колокола с той же слепой силой, с какой тянутся к щели в крышке гроба заживо погребённые люди.

Северин упал на одно колено, не в силах устоять под напором чужого света и чужой воли.

Люди на площади увидели это. Среди их голосов поднялся первый, но отчётливый вздох надежды.

Северин слышал этот вздох отчётливо, ведь сердце этого существа забилось по-новому, выбившись из общего ритма. Надежда живых звучала сладко и упоительно, такая кровь была дороже любой другой — пропитанная светлыми надеждами, она становилась сладкой и густой. Но надеждам этого человека не суждено было сбыться — пришлый из темноты чужак не падёт замертво, а губительный клинок его не будет запечатан вновь. Колокол больше не зазвонит тем же звуком, как и раньше, а плакальщицы и иные ремесленники города не вернутся к привычным делам своим.

Северин медленно поднял взгляд.

— Вам не одолеть меня, — произнёс он совсем тихо.

Вампир вновь полоснул ладонью по собственному лезвию. Едва ли он ясно понимал, что именно хочет сделать, но клинок с радостью принял мёртвую кровь проклятого князя. Это не было заклинанием в привычном смысле слова, ведь владыка Дорнхольда не знал ни единого древнего Слова Силы, ни одной заученной на зубок формулы. Однако, в нём жила память крови рода Дорнов, позволившая ему свершить чудо Кровной Повинности слуг Дорнхольда.

Он произнёс клинку то же самое, что некогда произнёс мёртвецам в крепости:

— Служи.

Тёмная линия вдоль всего лезвия раскрылась мрачной глубокой пастью. Из Нарушителя Цикла вырвалось нечто, что нельзя было описать словами. Это был сгусток тёмной силы, и где он был, там отсутствовал всякий свет, и даже белый свет фонарей храмовников не смог устоять перед ней.

Пленённые души, запертые внутри клинка, завопили от ужаса. Сверхестественная тьма, вырвавшаяся сквозь них, заставила их души метнуться в самый дальний угол темницы, в самое сердце клинка.

— Теперь, — сказал он восторженно, — наступать буду я!

Он ударил клинком по ближайшему фонарю — Нарушитель Цикла не разбил стекла, но как будто вырезал саму его болезненную белизну, выкорчевал ее с корнем, оставив пустую, бесполезную конструкцию. Фонарь погас навсегда. Второй удар пришёлся по цепи ближайшего храмовника — князь парировал его удар — и серебряные звенья почернели прямо на глазах и рассыпались горсткой пепла. Лица храмовников исказил подлинный ужас, приправленный осознанием скорой и мучительной кончины. Третий удар! — и грудь очередного человека раскрылась, выпятив наружу лёгкие и сердце. Кровь полила Северина богатым фонтаном. Он впитывал ее всем своим телом, восстанавливая полученные в бою раны и подпитывая свои силы. Души монетками опускались в копилку Нарушителя.

Погребённый Князь теперь двигался совсем иначе, чем в начале боя. Он не стал быстрее, но точность его возросла многократно. Он больше не бросался вслепую на каждый мешок с кровью — клинок собственной волей научил его безошибочно выбирать самый подходящий миг для удара. Человек, как теперь понял Северин, есть сам по себе не только его тело, но ещё и его страхи, память о былых временах и надежды на времена грядущие; а также предопределённая свыше его кончина. Если судьба жертвы — пасть от Нарушителя Цикла, Северин мог увидеть это. Нарушитель знал, какие души принадлежат лично ему, но откуда он обладал таким знанием, Северин знать не мог. Однако теперь, на каждом человеке он видел тонкий белый след от будущего удара Нарушителя Цикла, с которым придёт смерть. Он резал по этим швам с хирургической точностью.

Настоятель, поняв, что бой безнадёжно проигран, попытался бежать к арке под самим Колоколом. Северин дал ему пробежать почти до самых ступеней — а затем просто метнул в него Нарушитель Цикла, точно охотничий нож.

Клинок пролетел над белым камнем совершенно беззвучно и вошёл настоятелю точно между лопаток. Тот рухнул ничком, царапая пальцами каменную ступень в последней, уже бесполезной попытке спастись. Душа его поднялась огромная, ослепительно яркая, разжиревшая на чужих смертях и на собственном многолетнем, тщательно скрываемом страхе.

Белая Бездна взревела из-под самой площади — утробно, яростно, не желая отдавать столь лакомую добычу. Северин протянул руку вперёд.

— Вернись ко мне, мой верный клинок!..

Клинок дрогнул в неподвижном уже теле, точно расслышал зов истинного хозяина сквозь весь этот шум. Северин доподлинно не знал, способен ли Нарушитель вообще вернуться подобным образом, — и всё же потребовал этого со всей возможной твёрдостью. Клинок вырвался из мёртвой плоти и заскользил по камню прямо к его раскрытой ладони, оставляя за собой длинную тёмную полосу. Душа настоятеля потянулась следом, мучительно растянутая между зовом Бездны и притяжением меча.

На одно короткое мгновение Северин увидел настоятеля вовсе не тучным, самодовольным жрецом, а испуганным мальчиком, которого много лет назад впервые привели глядеть на казнь и терпеливо сказали: «Не плачь, дитя. Смотри, это милость». Тогда он заплакал навзрыд. Позже разучился плакать вовсе. А ещё позже научился с той же интонацией учить этому других детей.

Северин перевёл взгляд на трещину, змеившуюся по боку Колокола.

— Право Сильного, — сказал он с расстановкой, — это всего лишь последнее слово победителя, но произносит он его заранее, ещё до самой битвы. Когда битва заканчивается, воплощение воли победителя становится новой реальностью.

Храмовники все до единого лежали мёртвыми. Городская стража почти всем составом была истреблена, завалив своими телами белые камни площади. Немногие уцелевшие держались поодаль, у самых ворот, в узких проходах между лавками и жилыми домами, — но уже толком не понимали, кого именно защищают: город, своего бога, привычный порядок вещей или же просто свою жизнь.

Горожане стояли на коленях, не смея подняться. Плакальщицы молчали, впервые не находя слёз для чужого горя.

На белом помосте вперемешку лежали тела приговорённых, палачей, стражей и жрецов. Кровь неспешно струилась по привычным желобам, но теперь эти желоба казались до странности бесполезными. Город умел собирать пролитую кровь до последней капли — но не умел собрать разбежавшийся, разрушенный смысл собственного существования.

Северин медленно прошёл через опустевшую площадь. Внутри клинка теперь звучали десятки голосов. Ничтожно мало и вместе с тем уже пугающе, невыносимо много, довольно, чтобы отчётливо понять будущую цену этой войны.

Пленники не стали счастливее от того, что Северин отобрал их души у Бездны. Не испытывали ни малейшей благодарности. Не были освобождены в подлинном смысле слова. Время от времени сквозь общий гул прорывались отдельные, яркие воспоминания.

Северин внимательно слушал весь этот нестройный хор, и, слушая, понимал всё яснее. Нарушитель Цикла вовсе не был спасением, как ему самому хотелось бы верить прежде. Это была попросту другая Бездна — закованная в железо, с рукоятью, удобно лежащей в его собственной ладони. Белая Бездна уничтожала души ради собственной вечной сытости. Нарушитель же попросту сохранял эти души, но заточал их в неизбывной муке. У прежней Бездны имелась хотя бы удобная ложь о всеобщем милосердии, а у клинка не было даже этой утешительной, предсмертной лжи. Он просто-напросто ничего и никого не отпускал на свободу.

Северин остановился у распростёртого тела мальчика-подручного. Тот оказался жив. Спрятался под опрокинутым столом, зажав рот обеими ладонями. Глаза его были огромными, полными слёз, но он не закричал ни разу — хороший, крепкий инстинкт для такого юного возраста.

Северин присел перед ним на корточки.

— Как твоё имя?

Мальчик молчал, дрожа всем телом.

— Назови имя, — мягко произнёс Северин.

— Т… Тавен.

— Тавен, — повторил он со странной, почти сочувственной интонацией. — Ты помогал здешним палачам?

— Я только носил воду. Мыл столы после казней. Я никого не убивал!

— Но смотрел на казни.

— Все смотрят, — тихо ответил мальчик, будто оправдываясь.

Северин невесело усмехнулся.

— Да, это верно. В этом городе все только и делают, что смотрят на чужую смерть — покуда не наступает их собственная очередь идти на плаху.

Он вполне мог бы убить его прямо сейчас. Нарушитель Цикла молча ждал этого, не требуя, но выжидая с прежним терпением. Душа мальчика оказалась бы лёгкой добычей. Белая Бездна тоже терпеливо ждала своего часа: в городе Мёртвого Колокола даже страх невинного ребёнка был давно и заранее вписан в обеденное расписание Бездны.

Северин молча убрал клинок в ножны.

— Беги отсюда.

Тавен распахнул глаза шире прежнего.

— Что?

— Беги — и расскажи всем, что видел собственными глазами этой ночью.

— Кому мне рассказывать?

Северин посмотрел на треснувший Мёртвый Колокол долгим, тяжёлым взглядом.

— Всем, кто ещё продолжает думать, будто смерть в этом мире принадлежит одному-единственному Богу безраздельно. Скажи им, что воспрял из темноты новый бог. Кровавый Бог.

Мальчик кое-как выбрался из-под стола, попятился, а затем бросился бежать со всех ног к дальним воротам площади. Немногочисленные уцелевшие горожане молча расступались перед ним, будто он нёс на себе самую настоящую чуму.

Северин выпрямился в полный рост.

У самого края площади застыл старый торговец письмами — тот же самый, что годами исправно продавал чужие предсмертные исповеди за медную монету. Он весь дрожал крупной дрожью, но почему-то не убегал прочь вместе с остальными. В скрюченных руках он по-прежнему сжимал пачку чужих писем.

— Господин… — начал он неуверенно, — что же нам теперь делать?..

Вопрос прозвучал жалко. Город Мёртвого Колокола, сами его жители, потеряли самое главное — Мёртвый Колокол, а с ним и смысл существования. Северин медленно обвёл взглядом лавки, притихшие дома плакальщиц, белые камни площади, наглухо запертые ворота, высокую арку, огромный Колокол с расползающейся трещиной и бессчётные тела тех, кто ещё сегодняшним утром олицетворял собой непреложный закон Белой Бездны.

— Продолжайте торговать, как и прежде, — сказал он наконец. — Вы же ремесленники, а не жрецы.

Старик побледнел ещё сильнее прежнего.

— Но… как же очищения…

— Сегодня очищения не будет.

— А завтра?

Северин поднял Нарушитель Цикла над головой. Голоса внутри него дружно взвыли, точно целый подземный город, восставший против своих оков.

— Готов поспорить, что завтра в город войдёт целая армия храмовников. Многих казнят за просто так, чтобы остальным неповадно было, а в целом всё вернётся на круги своя. Война только начинается, старик. Всё самое интересное ещё впереди.

Он направился к центру опустевшего помоста неспешным, тяжёлым шагом. Колокол над ним по-прежнему молчал. Трещина на его боку стала заметно шире прежней, но металл, вопреки всему, пока ещё держался. Чтобы разбить Колокол окончательно, требовалось много больше жертв. Неизмеримо больше.

И Северин с холодным ужасом осознал, что эта мысль отчего-то давно уже не пугает его так, как должна была бы пугать любого разумного человека. Именно в этом заключался настоящий, неподдельный ужас всего произошедшего. Он уже начал вести счёт, но не людям как таковым, а их душам.

Князь смотрел на притихший город и видел перед собой не испуганную толпу, а всего лишь пищу, которую вполне можно было отнять у другого. И всё это не потому, что искренне ненавидел каждого из этих людей в отдельности, и не потому, что каждый из них был поголовно виновен перед ним, но лишь из-за того, что Белая Бездна терпеливо стояла под каждым из них, ожидая своего часа. Оставь он их умирать обычной, простой смертью — и голодный Бог останется сыт по-прежнему. Убей их клинком — и они станут узниками Нарушителя.

Выбора между подлинным милосердием и подлинной жестокостью, как оказалось, попросту не существовало в этом мире. Существовал лишь выбор между ненасытной пастью и беспросветной тюрьмой.

Молодой жрец, выходит, был совершенно прав. Северин действительно стал маленькой Бездной, выкованной из железа. Он взглянул на Нарушитель Цикла долгим, задумчивым взглядом.

— Значит, таков единственный путь, — произнёс он тихо, точно давая некую торжественную клятву самому себе.

Голоса внутри клинка отозвались на эти слова настоящей бурей.

Он стоял посреди площади, сплошь усеянной мёртвыми телами, под треснувшим боком Мёртвого Колокола, среди людей, разом позабывших, кому теперь следует молиться. В руке его покоился клинок, до краёв полный чужих голосов. Под ногами лежал целый город, а глубоко под самим городом молчал их древний Бог, впервые за долгие века лишённый весомой части своей законной пищи.

Северин медленно поднял лицо к треснувшему Колоколу.

— Слушай меня внимательно, Помойная Яма, — произнёс он с полной, ледяной убеждённостью, — Это был только первый шаг, первый бой. Впереди долгая, тяжёлая война на истощение.

И в наступившей вслед за этими словами тишине десятки плененных душ закричали разом, все как одна, — будто каждая из них уже отчётливо знала: Северин Дорн сделает всё возможное для того, чтобы в Нарушителе Цикла не осталось ни одного свободного места для душ. И он будет наполнять его, пока Белая Бездна не сдохнет от голода.

Дорнхольд встретил Северина, покрытый облаком чёрного дыма. Он не был похож на дым от пожара и поднимался тяжело и размеренно. Над башнями висела Траурная Завеса — чёрная и низкая, точно чей-то исполинский саван, растянутый на невидимых кольях. День под её сенью сделался тусклым и почти пригодным для того, чтобы мёртвый князь мог наконец пройти по собственному двору, не опасаясь мгновенной казни, приготовленной ему солнечным светом.

У ворот стояли повешенные. Точнее говоря, те, кто прежде был повешен, а теперь исполнял свою последнюю службу с усердием, недоступным при жизни.

Старый Брам держал копьё обеими руками так же крепко, как держал его последние сорок лет. Шея его так и осталась переломанной набок, голова клонилась под неестественным углом, но мёртвые пальцы сжимали древко куда увереннее, чем сжимал бы его любой живой страж, измученный долгим дежурством. Рядом стояли прочие бывшие слуги: мальчишка-псарь Терен с застывшим на лице недоумением, двое казнённых караульных, вытянувшихся в некое подобие строевой стойки, и мальчишка с кухни, с деревянной табличкой на груди — “пособник изменника”, - которую никто так и не удосужился снять.

Когда Северин вошёл во двор, мертвецы, все как один, повернули к нему головы. Они не кланялись и не произносили слов приветствия. Да они и не могли бы, если бы даже захотели. Они просто узнали хозяина, как узнаёт старый пёс запах давно уехавшего владельца.

— Хвала стойким стражам Дорнхольда, — коротко бросил Северин.

Брам хрипло выдохнул, и из его мёртвого горла вырвался сухой, сиплый голос:

— Ворота… закрыты… милорд.

Северин на мгновение задержал взгляд на его переломанной шее. Белая Бездна забрала душу Брама целиком, без остатка, как забирала все прочие. Но тело всё ещё помнило свои навыки. Руки всё ещё помнили тяжесть копья. И этого, как ни странно, было достаточно.

Но только пока.

В главной зале Дорнхольда царил густой полумрак. Ставни оставались закрытыми, но солнечные лучи всё же ухитрялись пробиваться внутрь тонкими золотыми клинками, безжалостно разрезая застоявшийся воздух, пыль и пространство на широкие тёмные полосы. По полу чернели длинные, извилистые следы недавнего пожара. Сгоревшие гобелены свисали со стен клочьями, точно содранная заживо кожа некогда живого дома. Родовой трон Дорнов уцелел чудом, но спинка его закоптилась дочерна, а на правом подлокотнике застыл глубокий след чужого молота: храмовники пытались сбить фамильную резьбу, оскаленного волка, но не успели закончить начатое.

У самого трона молча стояли дети и юноши из бывшей часовни.

Разумеется, не все — часть покинула замок ещё в ту самую ночь, часть пряталась в пажеском крыле, страшась даже мёртвых слуг, которые исправно приносили им воду и хлеб. Но несколько старших мальчиков остались в зале и терпеливо ждали. Ждали Северина так, как прежде, должно быть, ждали храмового жреца перед службой: со смесью неподдельного ужаса, тайного восторга и той жадной, зияющей пустотой во взгляде, что появляется у человека лишь тогда, когда прежняя вера уже безвозвратно умерла, а новая ещё не обрела отчётливых очертаний.

Один из юношей набрался смелости и шагнул вперёд.

— Милорд… часовня очищена от полотен Бездны. Чаши вынесли во двор. Белый круг сбит со стены, — он говорил урывками, будто сомневаясь, всё ли делает правильно.

Северин остановился перед ним, разглядывая внимательно. Юноша оказался худым, темноволосым, лет примерно шестнадцати. На рукаве его серой рубахи всё ещё виднелся выцветший след от храмовой нашивки — саму нашивку он, судя по всему, оторвал наспех, второпях, оставив на ткани неопрятный белёсый прямоугольник.

— Как тебя зовут, мальчик? — спросил Северин.

— Рейн, милорд.

— Ты молился Бездне, Рейн?

Юноша судорожно сглотнул, прежде чем ответить.

— Да.

— А что теперь?

— Я видел своими глазами, я… Я убедился, что в этом нет смысла. Вы показали мне, нам, что Бездны нет, ведь она не отвечает.

Северин невесело усмехнулся.

— Не путай молчание с отсутствием, мальчик. Бездна отвечает всегда, без единого исключения. Просто ответ её — это неутоляемый голод, и ничего более. Ты кормишь ей души, а в ответ она желает больше, и так по кругу.

Он прошёл мимо, направляясь к трону, но садиться на него не стал. Нарушитель Цикла привычно висел у пояса. С тех самых пор, как клинок покинул площадь Мёртвого Колокола, он не умолкал ни на единый час. В нём накопилось одновременно много голосов и вместе с тем слишком мало для обретения истинной, сокрушительной силы. Палачи, жрецы, стражи, храмовники — каждый по-своему кричал, спорил, молился, изрыгал проклятия. Порой это превращалось в едва слышный шёпот. Порой — в оглушительную стену звука. Северин молча положил ладонь на рукоять. Голоса не смолкли окончательно, но заметно поутихли — точно псы, которым лишь показали плеть, ещё не пустив её в ход.

— Где Альрик? — спросил он.

Рейн опустил взгляд в каменные плиты пола.

— В северной башне. Дверь заперта на засов. С ним там и старший жрец. Мы слушали тайком, они говорят, будто ждут Варенция.

— Занятно, у нас общие цели, — Северин расхохотался.

Князь повернулся к лестнице. Юноши расступились перед ним молча, не проронив ни звука. Никто не осмелился спросить, что именно он намерен теперь предпринять. И это было хорошим знаком, ибо это значит, что они уже успели усвоить первую заповедь нового Дорнхольда: когда мёртвый князь направляется исполнять свой долг, живым не подобает вставать у него на пути.

Северин поднимался к северной башне неторопливо, никуда не спеша. Замок за эти дни успел заметно перемениться. По коридорам бесшумно двигалась мёртвая прислуга. Кухарка Марта, всё ещё с тёмной полосой от верёвки на посиневшей шее, несла пустой поднос в сторону зала, где давно уже некому было ужинать. Двое мёртвых солдат зачем-то волокли из кладовой тяжёлую бочку с водой к печам. Старый безликий трубочист методично поворачивал заслонки дымоходов один за другим. Никто из них больше не понимал истинного смысла собственных действий. Но Дорн однажды отдал приказ — и застарелая привычка обратилась для них новым, непреложным законом.

У одной из галерей Северин остановился.

Прежде здесь висели фамильные портреты князей Дорнов, писанные несколькими поколениями придворных живописцев. Теперь от них остались лишь прямоугольные пятна копоти на стене, да несколько обгоревших пустых рам. Под ними лежала небрежная куча белых храмовых полотен, снятых руками детей из бывшей часовни. Кто-то уже успел поджечь эту кучу в железной жаровне. Белая ткань горела скверно, чадила густым дымом, сворачивалась серыми обугленными языками, точно нехотя расставаясь с собственной формой.

Верхняя дверь башни была заперта на массивный железный засов. Ручка была выгнута самим Дорном в ту ночь, когда он вернулся в Дорнхольд. Северин осторожно коснулся двери пальцами. По ту сторону было тихо, но сердца всё ещё бились. Он аккуратно выгнул ручку назад так, чтобы она не лопнула и не развалилась. Князь открыл дверь и вошёл внутрь.

Внутри пахло затхлостью, потом и пролитым вином. Лицо Альрика осунулось до неузнаваемости. В глазах не было и следа сна. По его отчаянному выражению лица он понял, что всё это время братец ожидал казни, которая день за днём откладывалась по непонятным ему причинам.

Рядом, за столом, восседал старший жрец Белой Бездны. Вся эта картина напомнило князю моменты его детства: как-то раз он поймал пару ящериц, которые лениво грелись на камнях, и сунул их в коробочку. О ящерицах он благополучно забыл и вспомнил только через день. Когда коробочка отворилась, внутри странно пахло, а рептилии смотрели на него точно такими же глазами, какими смотрел теперь Альрик.

Жрец медленно поднялся из-за стола.

— Северин Дорн, проклятая ты падаль, либо выпусти меня, либо убей! — злобно выпалил жрец, — Но помни — сюда явятся войска! Они-то точно с тобой сладят.

— Неужели страх так быстро лишил тебя всякой воли к жизни?

— Я подозреваю, что ты сделал, ублюдок, — он погрозил пальцем князю, — Признавайся, умертвие, ты был в городе Мёртвого Колокола?!

В ответ Северин демонстративно вынул из ножен Нарушитель Цикла.

— Значит, мои опасения верны, — он, до того вскочивший на ноги, обречённо опустился на табурет.

— Десятки душ заключены отныне в этот меч, — он искоса глянул на жреца, наблюдая за его реакцией, — Храмовники, жрецы, настоятель города…

Жрец не выдержал напряжения.

— Молчать, тварь! — бросил он.

Погребённый Князь Дорнхольда перевёл взгляд на двоюродного брата.

— Как твои успехи в роли новоиспечённого князя Дорнхольда, Альрик?

Альрик судорожно сглотнул.

— Я не хотел всего этого.

— Чего именно? — уточнил Северин с обманчивым спокойствием, — Моей казни? Казни наших людей? Сожжённых семейных портретов, может быть, ты не хотел? А что на счёт разбитых родовых саркофагов? А чтобы я возвратился, ты, должно быть, тоже не хотел?

Альрик заметно побледнел.

— Я пытался сохранить хотя бы сам Дорнхольд!.. — жалобно пролепетал он.

Северин шагнул к нему ближе.

— Сохранить, значит.

— Да, — выдавил Альрик через силу, зажмурив глаза, — Ты думаешь, я сам не понимаю, как жалко это звучит?! Думаешь, мне самому не мерзко от этих слов?! Но Варенций явился не просто с просьбой, у него на руках был готовый приговор на моё имя. Он сказал прямо: если я не подпишу обвинение, весь дом Дорнов будет объявлен заражённым ересью весь, целиком, без исключения. Всех слуг, всех стражей, всех детей вассалов, всю младшую ветвь, каждого, кто когда-либо носил наш родовой знак, — всех бы увезли в Мёртвый Колокол. Я подписал эту бумагу лишь затем, чтобы хоть кто-то из них остался в живых…

Северин остановился прямо перед ним.

— И как, многие остались в живых?

Альрик промолчал, не находя ответа.

— Так посмотри же вниз, во двор, князь младшей ветви. Там продолжают свою службу те, кого ты обрёк на предательскую смерть!.. Они верны даже в посмертии, а ты?! — Северин выпрямился, с наигранным отвращением указывая на Альрика, — Жалок, ущербен и мелок! На тебе даже обгаженное исподнее смотрится лучше, чем любой дворянский бархат.

Тут вмешался жрец:

— Он поступил так, как того требовал долг перед живыми людьми. Ты же, мерзость из-за края смерти, судишь его, вовсе не понимая подлинной меры ответственности, с которой он столкнулся.

Северин даже не потрудился обернуться на эти слова.

— Меру вашей общей ответственности я имел удовольствие видеть собственными глазами — в яме под Мёртвым Колоколом. Детские кости так звонко хрустят под ногами…

Альрик закрыл лицо ладонью.

— Северин… — взмолился Альрик.

— Ты пойдёшь со мной.

— Куда? — Альрик вскочил и забился в угол.

— Смотреть своими глазами на плоды собственных усердий.

— Я уже видел довольно, брат! Если хочешь убить меня — убей!

Северин приблизился вплотную, так близко, что их дыхание почти смешалось. Голоса в клинке тотчас зашептали громче обычного, почуяв родную Нарушителю кровь. Нарушитель Цикла возжелал её едва ли не так же сильно, как сам Северин старательно не желал торопить неизбежное.

— Нет уж, — ответил Князь, — Ты видел всё из окна сторожевой башни. А свысока всегда всё кажется куда чище, чем оно есть на самом деле. Прямо как тогда, когда меня казнили, помнишь?

Он схватил Альрика за ворот и потащил его к выходу. Жрец поднял руку, начиная нараспев произносить слова молитвы. Северин остановился и посмотрел на него снисходительным взглядом.

— Если не закроешь свой рот, я тебе голову отрежу.

— Я тебе не подчиняюсь! — всё же остановившись, произнёс возмущенный жрец.

— В Дорнхольде все подчиняются только мне.

Жрец предпочёл не продолжать спор. Северин вывел Альрика на узкую винтовую лестницу, не заперев за собой дверь. Тот не сопротивлялся ни единым движением, и в этой безропотной покорности крылось нечто по-настоящему оскорбительное. Северин почти желал, чтобы кузен ударил его, закричал во весь голос, ну или хотя бы попытался вырваться и убежать прочь. Но Альрик шёл рядом покорно.

Они спустились на галерею с пустыми обгоревшими рамами.

— Здесь висел портрет моей матери, — заметил Северин без всякого выражения.

Альрик взглянул на обугленную стену.

— Я просил их…

— Как трогательно с твоей стороны. Предал живого человека — но заступился за краску на холсте. Знаешь ли, Альрик, порой у меня возникает ощущение, что все уроки моего отца прошли мимо твоих ушей. Пусть ты и не князь, но ты — Дорн. Что значит это твоё “просил”?! — вспылил Северин, сверкнув глазами, — Ты по праву крови властен требовать! Требовать, Северин! И всякая мразь, возомнившая себя способной навязывать тебе что-либо, должна быть прижата к ногтю как наглая вошь, чтобы с треском лопнуть!

— Северин, я…

— Молчать.

Альрик покорно умолк. Северин широко улыбнулся, кивая ему, как будто доказывая покорностью Альрика его трусость.

— Я не был трусом при жизни, братец, и ты знаешь это. Однако, в посмертии я почти полностью лишился страха, во мне лишь изредка пробуждается инстинкт самосохранения, когда я рискую в бою, но обычный страх — нет… Надеюсь, когда-нибудь я найду способ лишить страха и тебя. Ты умён, и в бесстрашии этот ум станет грозным оружием.

Северин повёл его дальше, в большую залу. Мёртвые слуги уже успели вынести значительную часть обломков, но явные следы недавней резни никуда не исчезли. На камне до сих пор темнела высохшая кровь храмовых стражей. У самого очага лежали жалкие остатки разбитых рам. Писцовый стол оказался перевёрнут. На нём по-прежнему валялись длинные списки имён, по которым обитателей Дорнхольда аккуратно делили на виновных, полезных, пригодных для допроса, пригодных для очищения и подлежащих показательной казни.

Северин поднял один из разбросанных листов.

— Читай вслух, братец.

Альрик взял бумагу дрожащими пальцами.

— Марта, кухарка. Служба старшей линии — двадцать восемь лет беспорочной службы. Вероятность заражения ересью — высокая. Казнить показательно, тело вывесить на стене ворот.

Голос его предательски сорвался на середине фразы.

— Дальше, дальше… — подталкивал Северин.

— Брам, конюший. Казнить. Терен, сын псаря, двенадцать лет…

Альрик замолчал окончательно, не в силах продолжать. Тело его содрогалось от рыданий. Северин смотрел на него не отрываясь.

— Не смотря на всё это, Альрик, ты сохранил родовые земли. Молодец, правда, — он похлопал тяжелой рукой по плечу брата.

— Я не убивал их.

— Но именно ты предоставил им мою крепость, в которой они смогли предстать во всей своей красе, эти кровавые фанатики.

— Я искренне полагал, что они возьмут только виновных.

Северин рассмеялся — коротко, холодно, без малейшего веселья.

— Виновных, значит? Альрик, ты вырос в стенах этого замка. Ты ел хлеб, испечённый руками Марты. Ты своими глазами видел, как старый Брам ночует прямо в конюшне, когда жеребится очередная кобыла, чтобы не дай… — он хотел по привычке сказать “Бездна”, но осёкся, — Ты прекрасно знал Терена. И когда Варенций потряс перед тобой словом “виновен”, ты предпочёл решить, что речь идёт о ком-то другом, а не о них.

Альрик медленно опустил лист бумаги.

— Я был слаб.

— Ты и сейчас слаб.

Они направились к бывшей часовне. Двери стояли распахнутыми настежь. Внутри пахло дымом, старым воском и свежесодранной краской. Белые чаши Бездны давно вынесли во двор и разбили там же вдребезги. На стене, где некогда поверх древнего родового волка храмовники намалевали разомкнутый белый круг, теперь трудились двое юношей, старательно счищая ножами остатки белой краски. Мёртвая Марта неподвижно стояла у самого входа с пустым подносом в руках, будто дожидаясь окончания службы, которой отныне никогда больше не суждено состояться.

Юноши мгновенно замерли, завидев Северина и Альрика. Один из них демонстративно плюнул ему под ноги. Альрик вздрогнул всем телом, но не произнёс ни слова в ответ.

Северин это заметил.

— Они были покорными послушниками Бездны, — сказал он негромко, — Теперь же собственными руками счищают ее знамёна со стен моего родового дома. Ты понимаешь, что оказалось прочнее твоей княжеской власти? Моя сила оказалась прочнее.

— Ты гордишься содеянным?

— Разве нельзя гордиться тем, что освободил кого-то от лжи? Особенно детей. А ведь они могли всю жизнь прожить и умереть, бултыхаясь по самые ноздри в легендах о милости Помойной Белой Ямы.

Альрик перевёл взгляд на юношей.

— Вы можете спокойно уйти отсюда. Я… я немедленно прикажу открыть ворота.

Юноши даже не шелохнулись в ответ. Северин наклонился к самому уху кузена.

— Они сами испросили разрешения остаться. Причём вовсе не у тебя, — а потом вслух, чтобы и дети слышали, — Да и кто послушается твоих приказов?

Альрик закрыл глаза, признавая окончательное поражение.

Северин повёл его дальше, во двор. День под Траурной Завесой оставался серым и безрадостным, однако холмы вдалеке, за лесом, были покрыты золотым солнечным светом. Мёртвые стражи неподвижно стояли у ворот. На виселицах покачивались пустые петли. Альрик остановился как вкопанный. Брам медленно повернул к нему сломанную набок голову.

— Милорд… — прохрипел он через силу.

Альрик перевёл потрясённый взгляд на Северина.

— Они что, разговаривают?

— Кстати, не все. Даже и не знаю, с чем это связано. Возможно, ты разберёшься?

— Это ведь уже не Брам.

— Душу Брама без остатка сожрала твоя драгоценная Белая Бездна, — жёстко произнёс Северин, — Если хочешь пожаловаться на некачественную работу Церкви, на самой вершине башни сидит один из ее виднейших представителей, — ехидно парировал Северин.

Альрик отступил на шаг назад.

— Это настоящая мерзость.

— Отнюдь. Настоящая мерзость — повесить старика, всю жизнь ухаживающего за конями. А вот это, — он указал на Брама, — лишь неизбежное последствие содеянного. Вы, живые, вечно и упорно путаете причину с последствиями.

Они дошли до самых ворот. Ветер лениво шевелил обрывки развешанных петель, в которых болтались ныне не-мёртвые служители Дорнхольда. Несколько табличек юноши из часовни уже успели снять и аккуратно сложить у стены. Рядом лежали уголь и небольшой нож.

Альрик долго смотрел на это зрелище, не в силах отвести взгляда.

— Я полагал, что если соглашусь подписать, Варенций оставит нам хотя бы Крепость.

Северин развернул его лицом к замку.

— Вот она, наша крепость. Ее вернул тебе Варенций?

Он широким жестом указал на дымящиеся башни, на мёртвых стражей у ворот, на коптящую небо Завесу, на выгоревшие окна, на весь двор, где безропотно служили тела, лишённые собственных душ.

— Скажи, Варенций вернул его тебе?! Нет! Его вернул я! И даже если бы я не был проклят, но избежал бы казни, я бы собрал знамёна верных людей и мы растоптали бы Церковь, вернув то, что было нашим по праву!

Альрика прорвало разом, точно плотину:

— А что мне оставалось делать?! — выкрикнул он в исступлении, — Красиво умереть рядом с тобой?! Подставить под удар весь наш род целиком?! Дать им законный повод вырезать всех до последнего человека?! Тебе легко рассуждать о чести — на тебя с самого детства смотрели как на будущего законного князя! Ты даже после смерти стал только сильнее! А я всю свою жизнь оставался лишь трусливым представителем младшей крови, о которой вспоминали только тогда, когда старшая линия внезапно занемогала или отправлялась на войну! Варенций прекрасно это знал. Он явился ко мне вовсе не как к потенциальному предателю. Он явился ко мне как к человеку, который всю свою сознательную жизнь ждал, что его наконец назовут по-настоящему нужным.

Северин молчал, слушая.

Альрик тяжело, прерывисто дышал.

— Да, — произнёс он уже тише, с явным трудом. — Я испугался, признаю это открыто. Да, я хотел выжить любой ценой. Да, когда мне сказали, что я стану новым князем, я… на одно короткое мгновение я и вправду поверил, что это вовсе не кража чужого титула, а честно исполненный долг. Что если я приму на себя эту ношу, то смогу хоть немного смягчить общий приговор. Что сумею сохранить хоть кого-то из своих людей. Что потом, когда всё окончательно утихнет…

— Когда меня без остатка усвоит Бездна, — подсказал Северин.

Альрик поднял на него глаза.

— Да.

Северин подошёл вплотную.

— Вот теперь ты наконец сказал мне правду.

Он крепко взял Альрика за подбородок. Тот попытался было отстраниться, но Северин удержал его без всякого видимого усилия — легко, почти небрежно. В этом простом движении заключалась вся глубинная разница между ними двоими: один по-прежнему жил в привычном мире оправданий и объяснений, другой же давно превратился в силу, которой оправдания ни к чему.

— Не убивай меня, — прошептал Альрик одними губами.

— И снова страх говорит твоим языком. Может, попросишь что-то более интересное?!

Северин склонился и впился зубами в его шею — не глубоко, вовсе не так, как впиваются в добровольную жертву. Альрик вскрикнул от неожиданности, но Северин тут же зажал ему рот свободной ладонью. Кровь потекла тёплая, узнаваемая, родная… С явственным привкусом застарелого страха, старой затаённой зависти и того гнилостного, постыдного облегчения, какое испытывает человек, когда трудное решение вместо него принимает более сильный и решительный негодяй.

Северин выпил совсем немного. Перед ним раскрылись чужие воспоминания. Башня Дорнхольда, три ночи до казни. Альрик стоял перед Варенцием — испуганный и бледный, ещё без титула. Варенций говорил спокойно, почти по-отечески ласково:

— Старшая кровь заражена ересью, известной нам под древним Заветом. Если её вовремя не принести в жертву, разлом неминуемо откроется.

— Северин не изменник.

— Разумеется, не изменник. Именно поэтому обвинение должно выглядеть достаточно убедительным для непосвящённых.

— Я не стану подписывать заведомую ложь, — упирался Альрик.

Варенций едва заметно кивнул человеку за своей спиной. В комнату ввели двоих детей вассалов. Один из них плакал навзрыд. Второй изо всех сил старался не заплакать. Альрик мгновенно узнал обоих — дети из семей, некогда отданных на воспитание в стены Дорнхольда.

— Если ты откажешься подписать, — произнёс Варенций всё так же мягко, — они первыми окажутся в списке на казнь. Следом за этими чудными детьми — все слуги Дорнхольда. Следом — вся младшая ветвь без исключения. И уже потом — деревни и малые поселения, что веками кормили старшую линию хлебом. Белая Бездна воистину милосердна, Альрик Дорн, но порой её милосердие требует полного истребления ереси.

— Вы не посмеете зайти так далеко!.. — с ужасом в голосе отвечал Альрик.

Варенций лишь улыбнулся в ответ.

Затем пришло другое воспоминание, ещё острее прежнего. Альрик совершенно один в пустой комнате: перед ним лежит гусиное перо. Он держит его в руке так долго, что чернила на кончике успевают полностью высохнуть. Он снова обмакивает перо в чернильницу и наконец подписывает роковую бумагу. Рука его при этом заметно дрожит, но глубоко под слоем неподдельного страха таится и кое-что ещё — тихий, почти постыдный внутренний шёпот: я — князь Альрик Дорн.

И ещё одно воспоминание, последнее. Сама казнь. Северин распростёрт на холодном камне. Альрик стоит среди прочих свидетелей казни. Он отчаянно хочет отвернуться, но Варенций словно бы невзначай кладёт ладонь ему на плечо — вовсе не удерживая силой, лишь мягко напоминая, кому отныне принадлежит его бесхребетная душонка. Северин смотрит на него прямо с помоста. Альрик хранит молчание.

Воспоминание резко обрывается.

Северин наконец отпустил его.

Альрик рухнул на колени, судорожно зажимая рукой шею. Рана оказалась совсем небольшой, но кровь всё же просачивалась между его дрожащими пальцами.

— Теперь я знаю всё, что должен был знать, — произнёс Северин.

Альрик поднял на него измученный взгляд.

— Тогда ты, должно быть, понимаешь меня…

Северин коротко ударил его — не в полную силу, но вполне достаточно, чтобы Альрик повалился на бок и с глухим стуком ударился о каменные плиты двора.

— Да, — подтвердил Северин без всякого торжества в голосе, — Я понимаю, что Варенций умело запугал тебя до полусмерти. Ему это далось на удивление легко. Я не ожидал такой покорности даже от самого трусливого из Дорнов.

Альрик лежал на холодных камнях, тяжело и рвано дыша. Северин присел рядом с ним на корточки. Альрик отвернул мокрое от пота лицо к земле.

— Просто убей меня. Прошу тебя, просто закончи это. Я не могу жить с этим позором. С этой… трусостью!..

Северин перевёл взгляд на Нарушитель Цикла. Голоса внутри клинка тотчас оживились и зашептали наперебой, требуя душу Альрика. Северин медленно, не спеша опустил ладонь на рукоять. Альрик мгновенно замер. Умереть от обычного клинка — это одно. Умереть же от Нарушителя Цикла — совсем, совершенно иное. Душа не уйдёт привычным путём вниз, не получит ни Бездны, ни долгожданного конца всех мучений. Она навеки останется запертой в клинке, в вечном тесном соседстве с палачами, жрецами, стражами и голосами всех тех, кого Северин уже успел похитить у прожорливого Бога. Северин вполне мог бы сделать это прямо сейчас, не сходя с места. Но не сделал.

— Нет, — произнёс он ровно.

Альрик выдохнул почти беззвучно, не веря собственному временному спасению.

— Но почему же?

— Потому что ты всё ещё наивно надеешься, что смерть раз и навсегда решит твои проблемы.

Северин выпрямился в полный рост.

— А я лишь недавно открыл эту книгу заново, и могу тебя заверить: смерть не решает ничего.

Он повелительно бросил мёртвому Браму:

— Поднять его на ноги.

Брам вместе с другим мёртвым стражем молча подошли к Альрику. Тот попытался было отстраниться, когда холодные, безжизненные руки взяли его под мышки, но сил на сопротивление у него уже попросту не осталось. Его подняли и бережно поставили на ноги.

— Ты будешь жить и дальше, — произнёс Северин со спокойной, окончательной твёрдостью, — Будешь исправно ходить по тем самым залам, которые якобы сохранил ценой своего предательства и ценой их жизней. Будешь ежедневно видеть детей, которых пытался откупить чужой пролитой кровью. Будешь слышать, как мёртвая прислуга исполняет свою службу куда исправнее, чем когда-либо исполнял её ты. Будешь безучастно смотреть, как Дорнхольд постепенно перестаёт быть покорной крепостью короны и церкви.

Альрик прошептал одними губами:

— Что ты намерен сделать?

Северин обернулся к главной башне замка. Траурная Завеса стелилась над ней подобно исполинскому чёрному знамени, лишённому древка. Внизу неподвижные мёртвые у ворот стояли навытяжку. В одном из помещений крепости юноши старательно счищали остатки последнего белого круга. В фамильной усыпальнице пустые родовые саркофаги Дорнов терпеливо дожидались возвращения костей своих законных владельцев. В руке Северина мерно покачивался Нарушитель Цикла, до краёв полный чужих голосов, — и каждый из этих голосов служил отныне очередным кирпичиком в фундаменте будущей, ещё не начавшейся войны.

— Гнездом, — произнёс Северин просто.

Альрик так и не понял истинного смысла этого короткого слова.

Северин поднялся на несколько ступеней у самого входа в главную залу, чтобы его отчётливо расслышали все присутствующие.

— Слушайте меня внимательно, живые и мёртвые обитатели Дорнхольда!

Мёртвые как один разом повернули к нему головы. Живые замерли в почтительном, невольном молчании и даже Альрик через силу поднял на него измученный взгляд.

— Этот замок отныне вовсе не освобождён, — произнёс Северин звучно и раздельно. — Освобождение — это удобное слово для тех, кто втайне надеется вернуть вчерашний, безвозвратно ушедший порядок. Вчерашний же порядок с успехом повесили у собственных ворот предатели, сожгли дотла в парадных залах и вывезли прочь в железных клетках, точно опасного зверя. Дорнхольд больше никогда не станет прежним домом. Прежний Дорнхольд заслужил свою неминуемую смерть уже тем, что однажды покорно впустил в свои стены ублюдошных представителей фанатичной секты Белой Бездны.

Он вытянул перед собой Нарушитель Цикла на вытянутой руке. Тёмное лезвие не источало ни малейшего сияния, но отчего-то каждый из присутствующих отчётливо различал в нём бездонную, необъяснимую глубину.

— Отныне это не крепость короны и не покорная часть владений церкви Белой Бездны.

Голоса внутри клинка разом вскинулись, но Северин заговорил ещё громче, перекрывая их нестройный хор:

— Отныне Дорнхольд — это первое настоящее гнездо проклятой крови!

Слова эти тяжело легли на древний камень, и камень ему отчётливо ответил протяжным скрипом отворяющихся ворот, слаженным движением мёртвых тел, новым, ещё более глубоким выдохом задымлённых печных труб. Над башнями Траурная Завеса на глазах сделалась заметно гуще и плотнее. Скудный солнечный свет за ней померк окончательно.

Северин перевёл взгляд на Альрика.

— А ты, предатель, продавший собственный древний род, останешься здесь безвыходно и своими глазами увидишь, как всё то, ради чего ты некогда предал родную кровь, послушно обратится в пищу для моей грядущей войны.

Альрик стоял между двумя своими мёртвыми стражами и не находил в себе сил ответить хоть что-нибудь. Впервые за всё это долгое, мучительное время ему было решительно нечего сказать в своё оправдание. И это красноречивое молчание понравилось Северину куда больше любой слёзной мольбы о пощаде.

После бойни в Мёртвом Колоколе князь Дорнхольда дни напролёт ожидал ответного удара. Он коротал дни в замке, наводя в нём порядок, а ночами выходил на охоту. В казематах крепости теперь содержались заключенные, кровь которых служила Северину постоянной подпиткой. Он не убивал их — лишь пил из них понемногу. Столько, сколько было нужно для того, чтобы не сойти с ума от жажды и не порвать на части детишек, жреца в башне и Альрика.

Дети Дорнхольда стали выходить на охоту. Они приносили мелкую дичь, которую со временем перестали доверять Марте: она была способна приготовить что-нибудь едва сносное, поэтому они оккупировали ее кухню, отыскали среди сваленных храмовниками в кучу документов поваренную книгу и понемногу начали приспосабливаться к тому, чтобы самостоятельно себя обеспечивать. Северин поощрял их самостоятельность — она позволяла им взрослеть гораздо быстрее. Меж тем, он понимал, что мальчишкам нужен ритуал инициации для перехода во взрослую жизнь, а для этого ему предстояло устроить мало-мальский культ. Культ Крови.

Но всё это предстояло выполнить потом, после решающего сражения за Дорнхольд, которое должно было неминуемо случиться. Белая Бездна не могла проглотить тот ад, который был устроен в Мёртвом Колоколе. Северин знал это. Знал и ждал.

И вот, карательный отряд Церкви показался на южной дороге за два часа до рассвета. Сначала над лесом поднялась белая полоса знамён. Затем появились копья, блестевшие над головами. Затем показался обоз: крытые повозки с храмовыми печатями и четыре тяжёлых фургона, в которых, должно быть, везли серебряную соль, масло, цепи, пепельные жаровни и всё необходимое для превращения старого замка в выжженную соляную пустыню. Осадных машин с ними не было, значит, это ещё не война. Корона и Церковь ещё не признала угрозу возвращения Северина настолько великой, чтобы считать её войной и потому не прислала ни камнемётов, ни башен, ни таранов. Дорнхольд надлежало не осаждать, а очистить, словно заражённый дом, где достаточно выбить дверь, сжечь постели и отрубить голову хозяину.

Северин пересчитал сердца с верхней галереи главной башни — их было полторы сотни. Он видел их в подзорную трубу. Войска приближались к Дорнхольду плотной, беспокойной массой: быстрые сердца молодых солдат, тяжёлые сердца ветеранов, ровные удары храмовников, воспитанных не бояться мёртвых, и три размеренных пульса жрецов, ехавших в середине колонны под защитой белых фонарей.

Во главе двигался королевский сотник Деймар Келль — широкоплечий мужчина с проседью на висках и старым шрамом, разделявшим левую бровь. Северин не знал его лично, но узнал королевскую манеру держаться в седле: прямая спина, рука у бедра. Этот пришёл не за славой. Такие люди приходили исполнять неприятный приказ и после этого возвращались домой, если приказ был выполнен. Ну а если нет — погибали, пытаясь выполнить.

Рядом с ним ехал храмовый прецептор Хадриан Норр. Тонкий, вытянутый, в светлом панцире поверх белой рясы. На груди у него висел разомкнутый круг Белой Бездны, вырезанный из кости. За седлом покачивался длинный футляр с ритуальными крючьями. Норр смотрел на Дорнхольд без любопытства, словно уже видел его очищенным и теперь лишь сверял настоящее с тем, что вырисовывалось в его воображении.

Северин стоял у каменного парапета в чёрном доспехе Дорнов. Над головой поднималась Траурная Завеса: дым выходил из старых труб и кузнечных горнов, кухонных очагов и трещин в обгоревших башнях. Мёртвая прислуга несколько дней таскала мокрые дрова, уголь, смолу и храмовые полотна, чтобы при необходимости превратить ясный рассвет над крепостью в тусклый предзакатный сумрак. Красное солнце ещё просвечивало сквозь дым, но прямые лучи уже не доставали до стен.

Нарушитель Цикла висел у бедра. Клинок не замолкал с тех пор, как Северин покинул Мёртвый Колокол. Иногда заключённые в нём души истощались до шёпота. Иногда поднимались разом, и тогда казалось, что в ножнах заперт обезумевший хор скулящих и стенающих собак. Теперь голоса почувствовали приближающиеся войска и вновь всполошились.

— Живые!..

— Церковь! Белая Бездна! Храм идет за тобой!..

— Убей их всех, погребённый князёк, — ехидно хихикала ведьма.

— Не бери их души, — стонал жрец, — Они принадлежат Бездне.

Северин положил ладонь на рукоять.

— То, что вы сохранили право голоса, — негромко сказал он. — Не даёт вам право решать за меня. Я — ваш господин и Бог. Можете говорить что угодно, выражать своё мнение и делиться безусловно важными мыслями, но будьте уверены — я поступлю именно так, как считаю нужным я.

Внизу, во внутреннем дворе, ждали несколько живых юношей. Рейн стоял впереди, стараясь держаться как взрослый воин, хотя оружием ему служило старое копьё, слишком длинное для его рук. Рядом находились двое старших воспитанников пажеского крыла. Они сами вышли из безопасных комнат, когда увидели колонну на дороге.

Северин спустился к ним почти в одно мгновение, растворившись в остатках ночных теней.

— Вы вернётесь в крыло, — приказал он.

Рейн не опустил глаз.

— Мы можем помочь, милорд, — сказал юноша, — Мы знаем внутренние проходы. Некоторые из нас служили храмовникам и понимают их тактику.

— Именно поэтому вы не должны попасть к ним в руки, — ответил Северин, — Они не станут спрашивать, что вы тут делали, они просто вырежут вас.

— Тогда дайте нам оружие, мы желаем защищать своего Бога!

— Похвально, — Северин погладил мальца по голове, — Ты смелее Альрика Дорна, в свои то года! Но время ещё не настало.

Рейн сжал челюсти.

— Мы остались, чтобы служить вам, — упорствовал он.

— Служить, а не умирать, — произнёс Северин, — для этого вам придётся выжить.

За юношами появилась мёртвая Марта. Кухарка несла пустой медный котёл, будто и теперь собиралась кормить ребятню в положенное время. На шее у неё темнела полоса от верёвки, пальцы были покрыты сажей, но двигалась она аккуратно. Северин указал ей на детей.

— Отвести в западное крыло и закрыть внутреннюю дверь. Никого не выпускать до моего приказа.

Марта медленно повернула голову.

— Ужин… остынет, милорд, — прохрипела она.

Рейн побледнел, но уже не отступил от мёртвой служанки. Дети привыкали быстро. Живые вообще обладали удивительной способностью вплетать ужас в привычный распорядок.

— Выполнять.

Марта ушла. Юноши последовали за ней, пусть и неохотно. Альрик наблюдал из окна северной башни. Его не держали в цепях — Северин не видел в этом необходимости. Дорнхольд сам был лучшей клеткой для человека, который слишком хорошо понимал, что ждёт его за воротами и внутри них. Северин поднял голову и их взгляды встретились через двор.

— Что ты задумал? — крикнул Альрик из окна.

— Преподам им хороший урок гостеприимства, — ответил Северин, — в лучших традициях нашего отца.

— У них больше сотни человек.

— Ты всё ещё не веришь в мои силы?..

— Они сожгут замок!

Северин посмотрел на почерневшие стены.

— Уже было. Осадных орудий нет, беспокоиться не о чем!

Альрик хотел сказать что-то ещё, но Северин отвернулся: на внешней дороге затрубил рог. Карательный отряд остановился перед подъёмом к крепости. Посеревшие от времени белые знамёна Белой Бездны колыхались над белыми плащами. Строй был похож на миниатюрную копию их бога-пожирателя, их бога-червя, копашащегося в недрах. Королевские щиты несли чёрную корону Эрелона на сером поле. В фургонах звенело железо. Солдаты смотрели на Дорнхольд и видели пустые стены, дым, закрытые бойницы и ни одного защитника.

Северин дал негромкий приказ и тяжёлые ворота начали открываться. Сначала между створками появилась узкая чёрная щель. Потом она расширилась. Цепи медленно прошли по воротным барабанам, скрытым в стенах. Мёртвые караульные тянули рычаги из внутренней ниши, безмолвно исполняя волю князя. Подъёмная решётка поползла вверх.

Перед карательным отрядом открылся пустой внутренний двор. В крепость вошла передовая сотня, оставив в тылу поддержку из пятидесяти человек, охраняющих обоз. Сотник Келль поднял кулак. Колонна замерла. Прецептор Норр подъехал ближе к воротам, но не пересёк их. Белый фонарь в его руке горел ровно, хотя дым Траурной Завесы стелился уже не только над головами, но и по самой дороге.

— Северин Дорн! — позвал он, — Именем короны Эрелона и милостью Белой Бездны тебе приказано явиться к воротам, сложить оружие и отдать Нарушитель Цикла на очищение!

Его голос усиливал небольшой костяной диск у горла. Слова разошлись по стенам, проникли во двор, поднялись к башням. В них было слишком много торжественности для человека, который только вошёл в Дорнхольд. Северин стоял в тени надвратной галереи.

— Неужели вы прошли такой путь, чтобы попросить меня сдаться? — ответил он, — Я открыл ворота. Добро пожаловать.

Сотник Келль вскинул голову, пытаясь разглядеть говорившего.

— Покажись! — нервно выкрикнул он.

— Каждый живой хотел бы, чтобы смерть показалась ему заранее, — хохоча, говорил князь, — Но так, к сожалению, не бывает.

Норр поднял фонарь выше.

— В замке удерживают королевского вассала Альрика Дорна и дворянских детей, отданных под защиту храма. Мы войдём, даже если ты попытаешься остановить нас.

Северин усмехнулся.

— Как я и сказал — добро пожаловать.

Келль повернулся к прецептору:

— Это ловушка.

— Разумеется, — спокойно ответил Норр, — Любое логово твари — ловушка. Именно поэтому мы здесь, мы должны разворотить это логово мрака. Приступим же.

Он указал вперёд. Четверо храмовников вошли первыми. Они несли белые фонари на длинных древках и щиты, покрытые молитвенными знаками. За ними пошли королевские копейщики. Арбалетчики подняли оружие к бойницам. Двое палачей-очистителей в тяжёлых серых доспехах катили жаровню с углём. Ничего не произошло.

Первые ряды пересекли двор и заняли пространство у главной лестницы. Храмовники проверили боковые проходы. Солдаты вошли следом, а потом и жрецы. Келль держал часть людей снаружи, пока внутренний двор не оказался почти заполнен.

Норр посмотрел на распахнутые двери главной залы.

— Он отступил вглубь крепости, — сказал прецептор.

— Или он считает нас глупее, чем мы есть — играет с нами в прятки, — ответил Келль.

— Бог на нашей стороне, Келль. От его гнева не спрятаться никому.

Северин услышал это с галереи.

— Ваш Бог — подземная помойная яма, всего лишь червь, — негромко произнёс он, — А вы вошли в мой дом, дом иного Бога. Бога Крови.

Северин поднял руку и мёртвый Брам опустил рычаг. Подъёмная решётка рухнула. Грохот железа ударил по двору. Ворота начали закрываться следом, сразу после решётки — тяжело, неторопливо, словно замок просто исполнял привычный порядок вещей.

— Я же говорил, прецептор, это ловушка! А ты не слушал! К воротам! — крикнул Келль, — Удержать створки!

Солдаты бросились назад. Из боковых ниш вышли мёртвые стражи Дорнов. Их было немного, но и победа в бою не являлась их прямой задачей. Они навалились на воротные цепи, не обращая внимания на стрелы и удары. Старый Брам получил копьё в грудь, однако продолжил поворачивать воротный барабан. Другой мертвец лишился руки и всё равно упёрся оставшей культёй в рычаг. В конце концов створки сошлись — засовы вошли в камень и Дорнхольд закрыл голодный, черный рот. Несколько мгновений во дворе слышались только испуганные лошади и сбитое страхом дыхание людей. Белый фонарь Норра вспыхнул.

— Строй! — приказал прецептор, — Внутренний круг! Копейщики наружу, фонари в середину! Нежить уничтожать огнём, двери очищенных проходов метить серебром! Не преследовать тварей в одиночку! Будьте максимально осторожны, наш враг разумен и хитёр!

С верхней галереи упала первая цепь. Она обвилась вокруг шеи храмового знаменосца и рванула его вверх. Человек успел вскрикнуть, прежде чем исчез в темноте под потолком надвратной башни. Его белое знамя осталось на камнях. Следом открылись бойницы. Мёртвые стражи не стреляли метко — они вообще почти не помнили мастерства, но двор был заполнен людьми до отказа, и меткость не требовалась. Стрелы и камни посыпались сверху. Лошади впали в панику и строй начал ломаться прежде, чем люди успели его составить.

Северин появился прямо посреди них, вынырнув из сохранённой густым чёрным дымом завесы тени. Нарушитель Цикла затанцевал средь рядов солдат. Первый же удар рассёк древко белого фонаря. Второй прошёл через горло храмовника и Северин пленил его душу.

Новый голос ворвался в хор:

— Свет!.. Берегите фонари!.. — продолжал он кричать, ещё не осознав, что его бой уже окончен.

Копейщик ударил сбоку, но Северин отклонился, поймал древко под мышку и дёрнул человека к себе. Нарушитель Цикла вошёл под рёбра.

Ещё голос.

Северин выдернул меч. К нему тут же бросились ещё трое. Он растворился в тени между рядами: серебряное копьё прошло сквозь чёрный дым, где только что находилась его грудь. Северин появился за спинами нападавших и ударил по последнему. Первый обернулся слишком поздно. Второй успел закричать, что тварь позади, но крик оборвался вместе с дыханием.

Две души вошли в клинок почти одновременно.

Нарушитель Цикла дрогнул от наслаждения, которое не способен испытывать простой металл. Голоса в нём заговорили громче. Пойманная душа храмовника знала боевой порядок собственного отряда и выдала намерение живого товарища — Северин отбил удар, рассёк щит и пробил грудь. Теперь меч не только хранил воспоминания, но и позволял Северину использовать их.

— Назад! — крикнул сотник Келль, — В главную залу! Не оставаться во дворе! Нам нужно замкнутое помещение!

Солдаты начали отступать к открытым дверям. Северин не стал мешать. Главная зала могла вместить всего половину отряда, остальные же хлынули в боковые коридоры, караульные помещения и к часовне. Храмовые офицеры пытались восстановить порядок, но мёртвая прислуга уже двигалась за стенами. Бездушные слуги закрывали двери, опускали решётки, вынимали клинья из старых перегородок.

Их главная задача заключалась в том, чтобы чинить как можно больше препятствий на пути продвигающегося вглубь Дорнхольда войска.

В западном коридоре оказались двадцать королевских солдат и один храмовый служитель с фонарём. Дверь за их спинами закрылась, а передняя решётка опустилась как будто бы ни с того, ни с сего. Они остались в длинном проходе, где на стенах ещё висели обгоревшие портретные рамы.

— Ломайте дверь! — приказал десятник.

Четверо навалились на створку, но с дальнего конца коридора донёсся смех, заставивший солдат тут же обернуться. Между пустыми рамами стоял сам князь Северин Дорн. Нарушитель Цикла был опущен вдоль ноги. Его лицо едва различалось в темноте, но красноватые глаза горели ярко.

— Строй! — закричал десятник, — Бросайте копья и смыкайте щиты, в узком пространстве у нас есть шанс!

Один из молодых солдат, совсем ещё юноша, дрогнул. Он упал на колени, закрыл лицо руками и стал причитать. Видимо, схлопотал срыв от страха.

— Нам сказали, что он держит детей, — прошептал он, салютуя раз за разом и снова пряча лицо за ладонями. — Нам сказали, что он их ест! Ест детей! Ест их! О-хо-хо!

Северин услышал.

— Значит, вы пришли спасти детей? — спросил он с ухмылкой.

Десятник поднял щит.

— Мы пришли очистить замок целиком.

— Дети находятся в двух пролётах отсюда. Вы принесли с собой масло и приказ сжечь Дорнхольд до основания, не так ли? Каким образом вы собирались спасать их из огня?

Никто не ответил. Храмовый служитель поднял фонарь.

— Не слушайте его! Он — исчадие тьмы! В атаку!

— Надо же, хоть одно слово правды из уст лжеца, — произнёс Северин.

Он пошёл на них. Щиты сомкнулись. Первый щит он отвёл в сторону, ударив с силой снизу-вверх. Солдатское оружие прошло по плечу и скрипнуло о доспех. Третье коснулось бока, серебро могло обжечь плоть, но броня оказалась крепче. Северин не остановился. Он вошёл внутрь строя, размахивая клинком по дуге, даже не целясь в кого-то конкретного. Нарушитель Цикла ударял хлёстко, снова и снова, вырывая из тел не только кровь, но и души. Кровь хлестала как из вёдер, а голоса в клинке множились.

Один из солдат бросил оружие:

— Я сдаюсь, — застонал он, — Я не храмовник, я ничего не знаю!

Северин остановился перед ним.

Человек был лет тридцати, с обручальным шнуром на запястье и дешёвой королевской нашивкой, истертой в боевых дежурствах. Его сердце билось так быстро, что почти сливалось в один непрерывный шум.

— Ты вошёл в мой дом с мечом, — сказал Северин.

— По приказу! — солдат молитвенно сложил руки, — Молю! Пощади!

Остальные солдаты замерли, пытаясь использовать слабость своего товарища ради небольшой передышки. На фоне разговора мертвеца и их собрата поднялся истошный стон раненных. В длинном, пустом проходе он разливался жутким эхом.

— Я тоже исполняю приказ, — жадно оскалившись, прошипел Северин, — не суди меня строго…

— Чей? — удивившись, спросил солдат.

Северин посмотрел на него как на глупого ребёнка.

— Свой! — и он вонзил Нарушитель Цикла в грудь солдата, а сам впился в его шею.

С кровью пришло воспоминание: жена у ворот маленького дома, двое детей и обещание вернуться через десять дней. Потом другое: тот же человек смеётся в строю, когда им говорят, что они идут убивать мёртвого князя и, что самое главное, самые храбрые получат земельный надел на бывшей территории Дорнов.

Даже невинный королевский солдат не избежал участи заключённого в Нарушителе. Выбора между невиновностью и виной больше не существовало — существовал только вопрос принадлежности души. Либо тебя поглощает Бездна, либо Нарушитель Цикла. Клин клином вышибают, однако, перед Северином всё ещё стоял острый вопрос естественных смертей.

Он поднял меч. Кровь бросилась по желобку до гарды, с гарды на руки вампира и стала опускаться до локтей. Северин смотрел на жидкость, сверкая глазами от удовольствия. Оставшиеся солдаты пятились назад.

— Мы его не удержим, — обезумевшим голосом пролепетал он, — Мы все тут подохнем! — выкрикнул он после.

— Наконец-то ты понял, — ответил Северин, переводя взгляд на него.

Коридор наполнился криками.

В часовне Дорнов храмовники успели мало-мальски укрепиться: они перевернули скамьи, поставили три белых фонаря вокруг алтаря и восстановили разомкнутый круг на полу, высыпав его серебряной солью. С ними находились двое жрецов и около тридцати солдат. Юноши Дорнхольда уже сняли полотна Бездны со стен, но храмовники подняли походные знамёна, и часовня снова стала похожа на чуждый родовому имению храм. Его образ выбивался из общей картины Дорнхольда так же сильно, как если бы у прелестной, румяной девицы на носу торчала огромная бородавка с торчащими из неё волосами.

Прецептор Норр стоял у алтаря.

— Он разделил нас, — сказал сотник Келль, вошедший через боковую дверь с остатками королевской стражи, — Мы должны пробиться к воротам, пока ещё людей достаточно.

— Ворота нам не открыть, — ответил Норр, глаза его сверкали восторженным фанатизмом, — Сначала уничтожим источник проказы, потом будем заниматься ими.

— Напоминаю, что мы на чужой земле. Мои люди плохо знают коридоры местного замка. Даже сейчас, под утренним солнцем, там темно так, что хоть глаз выколи — разницы не будет! — Келль начинал злиться на Норра, — Неужели ты не понимаешь, Прецептор, что этот храм станет нашей могилой?!

— Ты же солдат, Келль! Разве не для того ты солдат, чтобы умереть в бою с достойным противником? Или хочешь умереть на шконке, пуская под себя тугие струи испражнений?! Он придёт сюда! Точно придёт!

Сотник пропустил мимо ушей слова Норра о его будущей старости.

— Почему ты так уверен, что он придёт именно сюда?

Норр посмотрел на старый знак Дорнов, проступавший под соскобленной белой краской.

— Потому что эта часовня — его священное место.

— Разве может быть у такой твари понятие святости? — усмехнулся Келль, не принимая слова прецептора всерьёз.

— Его сила имеет божественный источник. Этот источник тёмен как дно самого глубокого колодца, Келль, и если не мы, то кто уничтожит эту тьму?.. Пойми, мы сейчас стоим между этим существом и человечеством. Мы — щит человечества! — воскликнул он.

Воодушевлённые храмовники восторженно воскликнули, подтверждая слова Норра. Северин слушал последние слова их диалога через стену. Он уже стоял в служебном проходе, которым когда-то пользовались священники дома Дорнов. Проход был узким и был скрыт за деревянной панелью. В детстве Северин нашёл этот проход и несколько месяцев подслушивал через решётку исповеди взрослых, пока отец не поймал его и не заставил целый день вычищать конюшню.

Теперь же по ту сторону решётки молились, готовясь к решающему бою, люди, пришедшие стереть его род с лица земли. Голоса Нарушителя Цикла шумели так громко, что ему приходилось отделять живых от мёртвых усилием воли. Пойманных душ было уже больше полусотни. Когда осада закончится, их будет около двух сотен. Одни молились, другие плакали, третьи проклинали Северина. Некоторые повторяли слова, услышанные в последние мгновения. Несколько голосов спорили, существует ли Белая Бездна, раз уж она не смогла забрать их. Другие требовали, чтобы Северин разбил клинок и позволил им наконец уйти своей дорогой или к Бездне в брюхо.

Среди всей этой дисгармонии голосов звучал один — пока неясный, глубокий. Как будто бы был воплощением общего настроения внутри темницы Нарушителя.

Северин коснулся панели, у которой стоял.

— Открыть, — приказал он.

По другую сторону стены мёртвая служанка потянула за скрытый рычаг. Панель за алтарём отошла. Северин вышел в часовню. Первый белый фонарь ударил светом сразу. Кожа на его лице задымилась. Второй осветил пол, отрезая тени. Третий направили на Нарушитель Цикла и души в мече завопили все разом. Жрецы подняли руки в ритуальных жестах.

— Белая Бездна, помоги нам вернуть украденное у тебя! — произнёс Норр, — Открой путь тем, кого эта тварь удерживает против закона смерти!

Клинок Северина вдруг стал тяжёлым из-за того, что пойманные души рванулись к свету.

— Домой! Наконец-то! Выпусти нас, тварь! — вопили они.

Северин сжал рукоять обеими руками. Белый свет обжигал кожу. Он опустился на одно колено, и храмовники впервые за ночь поняли, что могут его ранить. Сотник Келль поднял меч:

— Сейчас!

Солдаты рванули вперёд. Северин смотрел на них, стремительно приближающихся к нему, сквозь белый жар. За первым рядом устремившихся вперёд пехотинцев шли королевские копейщики. Ни один из них не знал древних Заветов, они не участвовали в его казни. Они даже не видели, как Варенций собирал княжескую кровь в серебряную чашу. Им просто сказали, что в Дорнхольде живёт чудовище, и они пришли выполнить свой долг — очистить осквернённое ересью пространство.

С точки зрения Бога Крови это больше ничего не меняло. Он разрезал ладонь о лезвие Нарушителя Цикла, кровь Дорнов потекла по тёмной стали.

— По дому соскучились, значит? — спросил Северин у голосов внутри.

Они закричали громче.

— Эта темница навечно стала вашим домом.

Он вонзил острие в пол часовни, расколов камень на полу надвое. Тёмная линия прошла по белому камню. Разомкнутый круг Белой Бездны треснул. Серебряная соль почернела там, где её коснулась кровь князя. Фонари потускнели всего на миг, но этого хватило, чтобы тени вернулись, и Северин, воспользовавшись этим мгновением, растворился в них и появился прямо посреди первого ряда пехотинцев и закружился с ними в смертельном танце.

Нарушитель Цикла рассекал копья, щиты, мечи и людей. Сила ударов была совершенно иной. Души внутри клинка будто толкали металл вперёд, одержимые кровью Северина. Каждая новая пленённая воля становилась весом, который не чувствовала рука Северина, но ощущал на себе его враг.

Один из ударов разбил белый фонарь — холодный свет вырвался облаком, растёкся по полу и погас. Другой прошёл через латы храмовника, державшего цепь. Душа вошла в клинок, сделав его сильнее. Северин давно понял этот закон — чем больше душ он пленит, тем сильнее станет Нарушитель и он сам, и тем слабее станет Белая Бездна, ведь каждая пойманная душа была нарушением установленного порядка.

Норр читал молитву, но голос его начинал уже заметно дрожать.

— Белая Бездна! Помоги нам! Я твой верный слуга, не оставь меня в момент беды!

Неожиданно для самого Норра и всех, кто присутствовал при этом, под часовней, в ответ на молитвы прецептора, поднялся оглушительный гул. Это был голос Бога, проходящий через расколотый Северином камень:

— ВЕРНИ! — взревел он.

Все живые в часовне упали на колени, объятые религиозным экстазом. Северин остался стоять. Слово Бездны вошло в него таким давлением, которому невозможно было сопротивляться просто человеческой волей. Слово звучало как нерушимый закон всех могил, всех казней и всех смертей Эрелона. Так Белая Бездна не давала забыть, что всякая душа принадлежала ей уже до того, как ее носитель успел родиться.

Нарушитель Цикла задрожал. Северин резко поднял его вверх. Кровь с клинка брызнула на белый пол, образовав ровную полосу.

— Приди и возьми, червь! — яростно прорычал вампир, отказываясь повиноваться.

В ответ на это Белая Бездна поделилась силой со своими служителями — их обуяла чистая религиозно-фанатичная ярость. Уцелевшие белые фонари вспыхнули разом. Камень под ногами треснул и заходил ходуном. Души в клинке завыли, пытаясь вырваться, и на одно мгновение Северин почувствовал все их чувства как свои собственные: страх, боль, ненависть, любовь, молитвы, скорбь о детях и всё, что приносило им нескончаемую муку.

Он, конечно же, мог отпустить их — открыть клинок и позволить им уйти вниз. Вот и гул под часовней стал мягче и ласковей:

— ВОЗВРАТИ И НАСТАНЕТ ПОКОЙ…

Северин улыбнулся в ответ:

— Всё именно так, я только и живу, что ради твоего упокоения.

Он ударил Нарушителем Цикла по алтарю часовни — камень раскололся и родовой волк Дорнов, до того скрытый под белой штукатуркой, показался из глубины. Рассечённая голова зверя проступила на старом камне, а по трещине между половинами морды потекла кровь Северина. Белый свет фонарей вновь погас погас — тёмное искусство Северина, выполненное в его родовой часовне и подпитанное его древней кровью, было сильнее жреческих фокусов. В короткий миг часовня погрузилась во тьму и пламя битвы разгорелось с новой силой.

Келль сражался лучше всех остальных. Он не тратил время на крики и молитвы и не испытывал никаких детских надежд касательно того, что серебряные цепи могут удержать противника. Сотник собирал выживших раз за разом, отступал от стены к стене, заставлял копейщиков держать строй, а арбалетчиков стрелять только тогда, когда те точно видели цель. Дважды его клинок доставал доспех Северина: один раз рассёк предплечье, а второй — вошёл под рёбра.

Келль выдернул меч и отступил:

— Неужели тебе не противно собственное существование?! — спросил сотник.

Кровь текла по боку Северина, но рана уже начинала медленно стягиваться.

— Я таков, каков я есть, солдат.

— Тогда давай закончим это! — крикнул Келль.

— Варенций был бы рад этому. Твоя смерть породит волну праведного гнева, войска сами двинутся сюда, чтобы отомстить за тебя.

Келль замер на долю мгновения.

— Я здесь не из-за него! Я выполняю свой долг перед человечеством.

— Нет. Ты просто пришёл по его приказу.

Они столкнулись возле разбитого алтаря. Келль отбил первый удар, второй… Третий заставил его рухнуть на колено. Нарушитель Цикла становился тяжелее с каждой отнятой жизнью и даже такой опытный воин как Келль с трудом парировал удары.

Сотник как будто понял это. Он отбросил свой меч и выверенным движением схватил Северина за запястье обеими руками, пытаясь не дать нанести следующий удар. Они стояли лицом к лицу среди тел.

— Там снаружи мои люди, — выдохнул Келль, — Никто из них не был причастен к твоему свержению!

— Теперь поздно, человек.

— Ты напрасно убил их! — рычал он сквозь зубы.

— Я убил их за то, что они пришли на мою землю, в мой дом, чтобы уничтожить его.

— Они исполняли приказ!

Северин наклонился ближе.

— Приказ — это нож, который трус прячет в рукаве, чтобы в удобный момент вонзить его в спину своему господину, а после сказать себе — ой, это ведь был не я!

Он вырвал руку без всякого труда. Нарушитель Цикла вошёл сотнику под сердце. Душа Келля сопротивлялась молча. Не молилась, не просила, не проклинала. В последние мгновения Северин увидел его воспоминания: пограничная война, жена, умершая от лихорадки, сын в королевской школе, солдаты, которых он вытаскивал из-под стрел и деревня, которую сотник однажды отказался сжечь вопреки приказу.

Северин понял, что это был хороший человек. Его душа вошла в клинок с тяжёлым вздохом его обладателя.

— Ты был добрым человеком и великолепным воином, сотник, — помрачнев, сказал Северин, — Мне не жаль тебя, но я уважаю тебя, — он поднял клинок так, чтобы сосуд с душами оказался перед его лицом.

Внутри сосуда он разглядел тонущую во тьме душу Келля. Очертания лица его выражали спокойствие, достойное королей.

— Простите, — прошептал кто-то из оставшихся солдат.

Северин повернулся, но не стал вступать в дискуссию. Он просто добил их.

К полуночи шум битвы в Дорнхольде почти затих. В подвалах ещё прятались несколько солдат, но Северин быстро отыскал их по стуку сердец. Они перегородили дверь винными бочками и сидели в темноте, решив, что без света вампир их не увидит. Он вошёл через старую вентиляционную шахту, которой пользовались ещё при его деде.

В восточной башне оставались два палача-очистителя. Они заперлись на лестнице, рассыпали серебряную соль и жгли белый пепел. Северин не пошёл на них напрямую. Мёртвый трубочист перекрыл верхнюю заслонку. Дым наполнил башню, и очистители, надышавшись дымом, потеряли сознание. Северин добил их, чтобы души не ушли в Бездну.

В старом переходе под часовней князь нашёл раненого храмовника, пытавшегося выползти к усыпальнице. Тот потерял меч и оставлял за собой тёмный след. Вампир выпил его без остатка.

К двум часам после полуночи оставался только прецептор Норр. Во время боя в часовне он сбежал и вернулся в главную залу. Там он поставил последнюю белую жаровню прямо перед троном Дорнов. Вокруг лежали тела храмовников и королевских солдат. Ставни были закрыты, но дым Траурной Завесы всё равно проникал сквозь щели. На троне никто не сидел.

Норр стоял перед ним совершенно один.

— Явись, князь, — сказал прецептор, — больше некому смотреть на твоё шутовское представление.

Северин появился у дальней стены. На его доспехе не осталось почти ни одного чистого места. Волосы, впитавшие кровь врагов, прилипли к лицу. Раны уже затянулись, а Нарушитель Цикла в руке зиял чёрной дырой, как будто это был не клинок, а неестественное отверстие в мире.

— Ты ошибаешься, — произнёс Северин, — в моём клинке теперь много зрителей.

Норр посмотрел на клинок.

— Ты слышишь их?

— Каждого.

— И всё равно продолжаешь преумножать мучения?..

— Прямо как ваш Бог, да, — вампир провёл языком по черным губам.

— Он освобождал их. Внешняя форма процесса не так важна, как его суть. А суть проста: лишившись себя, ты лишаешься всей своей боли.

— Возможно, прецептор, в своей гордыне ты полагаешь, что я слышу это впервые, — он указал острием меча в сторону священнослужителя, — там внутри таких умников уже больше десятка, включая Настоятеля Мёртвого Колокола.

Норр взял из жаровни горсть белого пепла.

— Ты думаешь, что стал врагом Бездны. Однако, ты всего лишь подражаешь ей, — он развел руки в разные стороны, — Она принимает души в бесконечность, а ты запираешь их в железо. Она лишает их памяти и с ней — всех забот. Ты, — он ткнул пальцем в вампира, — заставляешь память бесконечно страдать в твоей темнице. Чувствуешь разницу, Северин Дорн?

Северин подошёл ещё ближе.

— Да, и она огромна. Нарушитель Цикла, напитанный душами, нанесёт последний удар обессиленной Бездне. Старый Завет вернётся и воцарится в этом мире.

Норр бросил пепел перед собой по дуге. Пепел повис в воздухе, образовав защитный туман. Одновременно с этим он выхватил из рукава короткий серебряный клинок. Пепел ударил Северину в лицо, серебро вошло под ключицу. Прецептор оказался быстрее и проворнее своих лет. Он повалил Северина на ступени трона и попытался протолкнуть нож глубже, к сердцу.

— Ты не Бог! — закричал Норр сквозь зубы, — Ты даже не истинный вампир! Ты ритуальный отход, испорченная жертва, которая вернулась на этот свет из-за неопытности и ошибки!

Северин держал его запястье. Серебро прожигало плоть. Силы действительно уходили, а Нарушитель Цикла лежал на ступени в стороне. Норр увидел это и сам потянулся к рукояти. Когда пальцы коснулись чёрной кожи, Норр закричал, ведь все души разом ворвались в его сознание: палачи, жрецы, солдаты, храмовники, Келль, люди из Мёртвого Колокола, убитые во дворе, коридорах, часовне, подвалах. Неудержимым вихрем они разнеслись по его разуму, разрушая всё на своём пути. Норр попытался отдёрнуть руку, но Северин уже схватил её и прижал к рукояти сильнее.

— Хотел вернуть украденное? — спросил Северин, — наслаждайся!

Глаза прецептора закатились, а из носа пошла кровь. Он слышал молитвы тех, кому когда-то обещал милостивый конец. Он слышал их проклятия, слышал, как они умоляли Бездну, а та не могла помочь им. Услышал и нечто другое — глубокое, растущее между пленёнными голосами.

Норр вырвался и пополз прочь, дрожа от ужаса.

— Уничтожь меч, — прошептал он заговорчески, — Пока он не уничтожил тебя самого!

Северин поднял Нарушитель Цикла.

— Моя жизнь — малая цена за освобождение всех душ этого мира, — сухо ответил вампир.

Норр улыбнулся окровавленным ртом:

— Ты думаешь, что нашёл оружие против Бога?! — он засмеялся, — но кто даст тебе гарантию, что оно не заберёт и тебя?!

— Я уже сказал, что думаю об этом.

— И тебя?! — он продолжал хохотать, кривляя самого себя, — Заберёт и тебя?! — и снова заливался смехом раз за разом.

Северин посмотрел на прецептора. Очевидно, он потерял рассудок, не выдержав контакта с Нарушителем. Тогда вампир осмотрел зал. Тела лежали, разбросанные там и тут. Поодиночке и свалившись друг на друга, фанатики и простые наёмники, пехотинцы и стрелки короны.

— Да, — ответил Северин на безумный монолог Норра, — И меня.

Он убил его.

Душа прецептора была яркой и тяжёлой. Белая Бездна ударила снизу всей волей, пытаясь забрать своего служителя себе. Камни главной залы задрожали, стёкла в высоких окнах лопнули, жаровня с белым пламенем вдруг погасла, а белый пепел поднялся в воздух вихрем.

Северин держал клинок обеими руками.

— Он мой, — сказал князь.

Душа вошла в Нарушитель Цикла. Голос Бога взревел под Дорнхольдом. Червь извивался от голода, лишившись лакомого кусочка. Траурная Завеса над замком закружилась, словно огромное чёрное море. Мёртвые стражи у ворот повернули головы к земле, а Альрик в северной башне упал на колени и зажал уши, хотя услышать Белую Бездну ушами было невозможно — он чувствовал ее вопль всем своим нутром.

Потом всё стихло. Северин остался один среди трупов в главной зале. Когда он вернулся во двор, до рассвета было ещё далеко. Тела и здесь лежали всюду: у стен, на ступенях, под галереями. Некоторые мёртвые слуги уже начали убирать оружие, складывать щиты, относить к воротам разбитые доски. Для них ночь открытых ворот закончилась так же, как всякая тяжёлая работа в замке: беспорядком, от которого следовало избавиться немедленно.

Северин остановился в центре двора.

Нарушитель Цикла был полон.

Но ему было далеко до предела — хотя, у клинка, вероятно, не существовало его вовсе, по-крайней мере такого, который человеческий разум мог бы представить.

Северин поднял меч.

— Чего ты жаждешь, мой клинок?

— ЕЩЁ.

Ночь над Дорнхольдом стала густой и чёрной. Траурная Завеса, поднятая перед рассветом, давно разошлась. Печи были потушены — только в пажеском крыле, там, где ютились детишки, лениво тянулись к небу сизые завитки дыма. Холодные звёзды клонились вниз, разглядывая Северина с превеликим любопытством. Кровь, которой гости щедро оросили, в свете луны вновь почернела. Какая-то часть телесных жидкостей успела дотянуться до желобов, предназначенных для отвода дождевой воды, а какая-то засохла на половине пути. Мёртвые караульные собирали оружие и щиты, потом относили к интенданту в арсенал, где старый мертвец сортировал их с тем же тупым усердием, которое было присуще ему при жизни. Старый Брам стоял у ворот. Из груди его торчал обломок древка копья.

На верхней галерее показался Рейн и двое мальчишек из тех, что были старше всех. Они смотрели на двор из-за каменного ограждения. Северин поднял голову, пристально разглядывая ребят своими светящимися в темноте красными глазами. Рейн уже привык к этому взгляду, но двое других опасливо прятали глаза и лица.

— Всё закончилось? — спросил он.

— Внутри крепости — да, но не снаружи. Они обеспокоены. Я слышу как быстро бьются их сердца. Чувствую запах крови. Возможно, кто-то из них решил поднять бунт, который тут же подавили. А может, мятеж удался и теперь победившая сторона пытается отдышаться прежде, чем покинуть мои земли.

Юноша посмотрел на ворота.

— Вы дадите им сбежать?

— Нет. Горе побеждённым, Рейн. Нельзя отпускать такое количество солдат, они вернутся с подкреплением. Отправляйся в покои, тебе нечего здесь делать. Сейчас откроют ворота.

Но Рейн не ушёл. Северин не стал повторять свой приказ. Если уж мальчишка и хотел увидеть, как его мёртвый князь завершает начатое, то пусть смотрит и учится. Северин отдал приказ открыть ворота. Когда отряд приблизился к Дорнхольду, их было полторы сотни. Внутрь вошли не все, ведь сотник Келль был достаточно опытен, чтобы понимать, что нужно оставить снаружи резерв, который должен был либо помочь выжившим, либо добить врага, ослабленного основной сотней. Пока решётка поднималась, Северин считал сердца — их было сорок семь. Около двух десятков прямо тут, у ворот, и три десятка ближе к лесу у дороги.

— Ещё… — требовал Нарушитель.

Брам и двое других мертвецов взялись за воротный механизм. Железо заскрипело. Засовы медленно вышли из каменных гнёзд и тяжёлые створки медленно разошлись.

Северин ожидал увидеть храмовников, готовящихся вступить в бой, но перед Дорнхольдом лежали только их мёртвые тела. Первый мертвец находился прямо у ворот — он упал, когда разошлись створки, прямо к ногам князя. Арбалетный болт вошёл ему в затылок и вышел через подбородок. Таких изувеченных бедолаг там было много — все пять десятков, включая жрецов.

Люди, сделавшие это, ждали за трупами, недалеко от ворот.

Около двадцати воинов стояли поперёк дороги. Они прибыли верхом, однако перед боем спешились, ведь лошади их остались под деревьями — оттуда доносилось редкое фырканье и звяканье удил. Воины держали копья и тяжёлые круглые щиты, оббитые железом. Гербовые накидки были сняты, не было и никаких знамён. Знаки на перевязях и пряжках скрывала грубая серая ткань.

Северин закинул Нарушитель Цикла на плечо и широко улыбнулся. Кажется, он стал догадываться, чьи воители стояли перед ним. Эти люди держали копья чуть ниже, чем королевская пехота, потому что их учили принимать бой на каменистой почве Серого Рубежа, где слишком высокий упор мог сломать воину плечо. Передний ряд стоял на расстоянии вытянутого меча друг от друга, оставляя пространство для короткого отступления и встречного удара. Щиты были старыми, обитыми тёмным железом, а на некоторых края образовывали подобие раскинутых рогов.

Северин обратил внимание на руку одного из рыцарей: ткань на запястье сползла и на металлической пластине проступил чёрный олень с обломанным рогом.

— Дом Кернов, — сказал князь Дорн, и всякий, кто слышал его, мог с точностью быть уверен, что Дорн рад встрече.

Нарушитель Цикла загудел, требуя души, но Северин не торопился подчиняться его приказу. Его собственный доспех был покрыт кровью и белыми ожогами. На воронёном нагруднике рассечённый волк Дорнов едва различался под тёмными потёками крови. Мёртвая стража готовилась защищать Северина, медленно приближаясь к нему с поднятыми щитами, но князь отдал приказ не вмешиваться. Он вышел на дорогу один. Туда, где впереди чужого строя стоял могучий воин. Воин снял шлем и Северин узнал в нём графа Арведа Керна.

Граф заметно постарел. Когда Северин видел его в последний раз, в волосах графа только начинала появляться седина, но теперь серебро его волос почти вытеснило прежний тёмный цвет. Лицо стало жёстче, борозды у рта глубже. Старый шрам под нижней губой, полученный ещё в первой его войне у Серого Рубежа, побелел и тянул угол рта вниз, придавая лицу графа выражение вечного недовольства. На нём не было парадных лат его дома — только кольчуга, тёмный стёганый кафтан, нагрудная пластина без герба и плащ, застёгнутый простой железной пряжкой. Арвед держал меч остриём вниз, положив обе руки на навершие.

Северин остановился у тела храмового офицера.

— Граф Керн, — сказал Северин, улыбаясь.

— Милорд Дорн, — граф опустил голову, приветствуя князя.

За его спиной несколько воинов переменили стойку, приготовившись защищаться. Они увидели лицо Северина при свете факелов: его белую кожу, его горящие красным глаза и ритуальные шрамы у горла. Некоторые из них знали его при жизни, но никто из них не видел у него клыков.

— Редкое зрелище — гордый своим знаменем Арвед Керн выступил в бой без него, — сказал князь Дорн.

— Я не знал, чего мне здесь ждать, Северин.

— И что же ты в итоге нашёл?

Арвед посмотрел на князя. Смотрел он долго и испытующе.

— Человека, которому я присягал на верность, здесь больше нет, — твердо заявил он.

Дружинники замерли. Северин почувствовал как меч попытался подтолкнуть его руку. Пальцы дрогнули у рукояти, но никто из Кернов не торопился нападать. Однако, Нарушителю было плевать на это — пять десятков душ уже утеряно, нельзя дать и другим пропасть зря.

Граф посмотрел на клинок Северина.

— Церковь говорила об этом мече. Они повсеместно распускают о тебе слухи, мол, этот меч жаден до живых душ, — прищурившись, сказал Арвед.

— Можно сказать и так.

— Он требует нашей смерти?

— Да.

По строю Кернов прошёл глухой ропот. Несколько копий поднялись. Один молодой рыцарь вытащил меч наполовину, но Арвед остановил их, не оборачиваясь:

— Оружие в ножны! — строго сказал граф.

— Милорд… — спорил кто-то из капитанов.

— В ножны.

Железо скользнуло обратно. Северин улыбнулся: войска Кернов славились железной дисциплиной.

— А ты не боишься меня, граф Керн?

— Я повидал многое на своём веку, юный милорд, включая тварей и умертвий поуродливее тебя. Я научился принимать страх со всей той любовью, которая доступна моему чёрствому, но благородному сердцу. Однако, глядя на тебя с этим клинком в руках, я испытываю иной страх, — он помялся, подбирая слова, — Инстинктивный, животный страх — так я бы назвал его, — Арвед ответил без стыда и без бравады и это понравилось Северину.

— Так зачем же ты пришёл?

— Моя клятва не исполнена, если князь Дорнхольда ещё …жив.

— Клятва? Ты опоздал с этим, тебе так не кажется? — Северин наклонил голову на бок.

Граф не отвёл глаз. Тогда князь подошёл ближе.

— Тебя не было на моей казни, граф Керн. Ты не поднял своих людей, когда Церковь вошла со своими войсками в Дорнхольд. Ты даже не выступил к крепости, когда Альрик попытался присвоить себе мой титул.

— Всё верно.

— Почему же? — коротко спросил Северин.

— Потому что у меня и моих людей есть семьи, — ответ был простым.

— У моих вассалов тоже были дети, а некоторые из них и сами были детьми. Церковь вывезла и тех, кто уже давно погиб. Было непросто вернуть кости Дорнов домой!

Арвед стиснул зубы.

— Я слышал об этом. Мне передали, что вы признаны изменником, а род Дорнов заражен ересью. Потом настойчиво объяснили, что Альрик согласился принять титул и спасти хотя бы младшую ветвь. Мне предложили привести людей к столице, чтобы присутствовать при казни и тем самым подтвердить верность короне, — выпалил граф.

— Но ты отказался!..

— Да.

— Похвально.

— Я не стану выдавать свои поступки за подвиг, — произнёс Арвед, — я закрыл ворота Кернхейма, собрал детей в одной башне и ждал, когда они придут за нами. И если бы они пришли, я устроил бы самую чудовищную бойню, какую только знавала и Церковь, и Корона.

Северин вложил Нарушитель Цикла в ножны. Он посмотрел на людей Кернов. Пятьдесят сердец. Некоторые были ранены — у одного дружинника кровь текла по бедру под кольчугой, а другой держал руку у рассечённого плеча. Ещё один едва стоял, опираясь на копьё.

Граф махнул рукой. Из заднего ряда вышел дружинник с кожаным переплётом, на застёжке которого висели две сломанные печати: королевская корона Эрелона и разомкнутый круг Белой Бездны. Воин с опаской протянул документ князю.

— Мы нашли это у храмового писца, — сказал Арвед, — он пытался сжечь документы, когда понял, что резерв не выдержит атаку.

Северин извлёк из переплёта документы. Первый лист носил заголовок:

О мерах по окончательному очищению пограничных владений от последствий ереси старшей ветви Дорнов.

Ниже шёл список:

Дом Кернов.

Дом Вальтенов.

Бароны Грейс.

Кастелян Хольмской переправы.

Рыцари Нардской долины.

Всё это были семьи, чьи отцы и деды приносили присягу Рогану Дорну, отцу Северина. Напротив каждого имени стояли пометки, сделанные аккуратным почерком писца. Где-то стояла пометка о том, что такой-то дом слишком предан Дорнам и может быть опасен. У других рекомендовалось взять наследника на воспитание в Церковь Бездны. Сопротивление каралось теми же мерами, какие были предприняты в отношении дома Дорнов. У Кернов запись была самая длинная:

Старший представитель дома сохраняет высокое влияние среди пограничных семейств. После очищения Дорнхольда необходимо потребовать прибытия Арведа Керна и его старшего сына в столицу. Двух младших детей направить на храмовое воспитание. В случае отказа считать дом соучастником Дорнов.

Северин поднял взгляд.

— Сколько у тебя детей?

— Из живых — трое. Старшему двадцать четыре, дочери семнадцать и младшему сыну одиннадцать.

— И ты пришёл защищать их, — улыбнулся Северин, — но не меня.

— Одно другому не мешает. Я не стану лгать вам о безусловной верности. Когда гонец принёс весть, что погребённый князь Северин Дорн вернулся, я не испытал ничего, кроме ужаса. Когда разведчики рассказали, что вы вернули к жизни повешенных слуг, я подумал, что в Дорнхольде поселилась тварь, которая больше не имеет ничего общего с тем человеком, которого я знал с его детства.

Северин продолжил изучать документы. В одном из приложений перечислялись земли, которые корона собиралась передать новым владельцам после устранения старых родов. Поместья Кернов уже разделили между двумя придворными семьями, не имевшими никакого отношения к пограничью. Их интересовали только плодородные долины, железные рудники и крепость у Серого Рубежа.

Дело ещё не было доведено до конца, но шкуру неубитого медведя уже поделили.

— Старые дома помнят, что Дорны правили краем до того, как Белая Бездна получила здесь безраздельную власть, — сказал Арвед, — Мы помним, кому обязаны жизнями. Помним, кто строил дороги и заставы. Мы благодарны за это и поэтому нас решили уничтожить.

Северин медленно закрыл папку.

— Ты говоришь честно, я не чувствую лжи в твоём сердце, — тихо сказал Северин.

— Иначе с вами, полагаю, разговаривать нельзя.

— Да! — Северин усмехнулся, — это чревато.

Арвед отпустил навершие меча и опустился на одно колено. Северин не ожидал этого движения. Арвед всегда слишком тщательно избегал всего, что напоминало торжественную присягу. Он пришёл без герба, без священника и без свидетелей из других домов. Его колено коснулось кровавой грязи между телами королевских солдат.

— Человек, которому я приносил присягу у Нардского камня, погиб на площади Мёртвого Колокола. Я не стану лгать себе, людям или вам, будто прежний Северин Дорн просто вернулся домой. Я вижу передо мной иное существо. Но кровь твоя остаётся кровью от крови Рогана Дорна и Дорнхольд принадлежит тебе по праву рождения. Альрик получил титул незаконно. Корона нарушила договор с пограничными домами ещё раньше, дозволив расправу над домом Дорнов.

Арвед положил ладонь на собственную грудь.

— Я признаю князя Северина Дорна законным князем Дорнхольда и наследником старшей линии Дорнов. Не человеком, которым он был, но правителем, которым он стал.

За ним опустился на колено пожилой рыцарь с рассечённой бровью, а за ним уже и все остальные. Перед Северином стоял на коленях первый вассальный дом, состоящий из живых людей. Нарушитель Цикла выл от жажды. Северин посмотрел на склонённые головы.

— Встаньте!

Керны поднялись. Никакого приветственного крика не последовало, никто не ударил мечом о щит. Отсутствие торжества подходило этой присяге лучше всякой музыки и танцев под знамёнами.

— Граф Керн, знай, что дом Кернов не возвращается к прежней службе, ведь прежний Дорнхольд сгорел. Ты заключаешь договор с первым в Эрелоне гнездом проклятой крови. Я — оплот ереси в глазах Церкви, и они будут стремиться уничтожить и меня, и тех, кто со мной.

— Я принимаю эти условия, но и у меня есть несколько.

Северин рассмеялся.

— Ты стоишь перед вампиром, который только что запер в мече сотню душ, и всё же решил торговаться с ним?

— Если бы я не считал вас человеком, то есть, существом, не способным принимать разумные решения, я бы не преклонял колено.

— Говори, граф.

Арвед указал на своих людей.

— Жители земель Кернов неприкосновенны. Крестьяне, ремесленники, слуги, солдаты, женщины и дети. Вы не будете охотиться на них.

— Только если они поднимут против меня оружие, — заметил Северин.

— Согласен. Вы не станете пить их кровь без вины.

Северин подошёл ближе к графу и посмотрел на Арведа с новым интересом.

— Ты предлагаешь мне разделить с тобой право определять судьбы людей и право на их кровь? — Северин расплылся в широкой ухмылке.

— Я готов направлять в Дорнхольд преступников, подлежащих повешению, а так же пленных врагов. Это уместная цена за то, чтобы наши дети и женщины возвращались из леса живыми, когда пойдут собирать грибы и ягоды.

Граф боялся. Сердце его билось сильнее, чем прежде, но отступать он явно не собирался.

— Хорошо, — сказал Северин, — кровь Кернов защищена, пока дом Кернов верен Дорнам. Я не стану кормиться твоими людьми.

Арвед долго смотрел на него, прежде чем продолжить.

— Это даже больше, чем я ожидал. Вы сохранили часть своего милосердия, милорд.

— Не путай отсутствие безрассудства с милосердием, граф. Мне нужны живые и верные вассалы, а не опустевшие деревни. Что ж, настало время и мне огласить условия.

Арвед выпрямился.

— Я слушаю.

— Дорнхольду нужны материалы и продовольствие — живые дети в моём замке должны есть. Мёртвые слуги не умеют торговаться на рынках. Ты обеспечишь поставки?

— Это не будет проблемой, — граф кивнул.

— Мне так же нужны кузнецы, каменщики и плотники. Те, кто не побежит прочь при виде мёртвого слуги. За ценой я не постою.

Арвед едва заметно усмехнулся.

— Человеческий подход. Я найду достойных мастеров.

Северин передал графу папку со списками.

— Перепишите, сделайте копии. Отправь каждому дому, чьё имя здесь записано. Они должны знать, что корона уже делит их земли.

— Некоторые решат, что документы поддельные.

— Тогда пусть придут к тебе и сами убедятся во всём, — шикнул Северин.

Арвед спрятал папку под плащ.

— Какие ещё будут приказания, милорд?

— Каждое движение храмовых и королевских войск должно становиться известно мне прежде, чем они увидят башни Дорнхольда. Твои купцы ездят по дорогам, а твои егеря хорошо знают наши леса. Пусть смотрят в оба.

— Это мятеж?

— Ты преклонил колено перед казнённым князем-вампиром, Арвед!

Граф выдохнул сквозь нос.

— Это был риторический вопрос.

Один за другим люди Кернов начали снимать ткань со щитов и доспехов. Показались чёрные олени с обломанными рогами на пепельном поле. Серые накидки перевернули правильной стороной. На груди дружинников возник герб дома. Молодой воитель подошёл к свернутому полотнищу, лежавшему возле лошадей. Он долго смотрел на Арведа. Граф кивнул ему, ткань развернули и чёрный олень поднялся над дорогой. Знамя закрепили на обычном копье, потому что настоящий древковый штандарт остался в Кернхейме. После недель знамён Белой Бездны, всего лишь одного вассального герба оказалось достаточно, чтобы пространство перед Дорнхольдом стало иным.

Северин посмотрел вверх. На стене стоял Рейн, а рядом с ним Альрик. Вероятно, юноши вывели его из северной башни, чтобы тот увидел происходящее за воротами. Или Альрик пришёл сам, поняв, что здесь происходит нечто важное.

Северин перевёл взгляд на тела у дороги.

— Ваши потери?

— Семеро убитыми, — ответил Арвед, — двое, вероятно, не доживут до утра.

Северин слышал слабые сердца раненых у леса.

— Похорони их с почестями, граф Керн.

Северин указал на погибших королевских солдат:

— Этих я велю погрузить в обозы. Надеюсь, лошади найдут обратный путь сами. Будет неплохое послание для легата, а?

С осады Дорнхольда прошло девятнадцать дней.

Замок за это время, конечно же, не восстановили. Для полного восстановления того Дорнхольда, каким он был до пожара, требовались многие месяцы упорной работы, даже годы — зимой в землях Дорнов было снежно и холодно. Однако, за эти дни удалось привести замок в приличный вид, избавившись от следов пожара беспорядков.

Первый обоз от Кернов пришёл уже на четвёртый день после присяги. Ночью к воротам подошли телеги с зерном, углём, брусками железа и прочими расходными материалами, которые были необходимы для восстановления крепости. Возницы отказывались въезжать во двор, пока их не встретил Рейн с ребятами. На фоне детей, не испытывающих ужас при виде умертвий, люди Керна стали чуть храбрее и всё же вошли в Дорнхольд. Ещё через неделю в крепость пришли ремесленники: четверо каменщиков, два плотника и старый кузнец. Лицо его было обожжено и изуродовано. Он был единственным, кто согласился работать здесь, да и то за тройную плату и при условии, что от него никто не будет требовать выходить за пределы внутреннего двора и кузни, при которой располагалась и его личная комнатушка.

Рейн взялся за учёт припасов. Записи у него выходили путанно, поэтому Северин приставил его к каменщикам, чтобы те поправили его грамоту. Альрик всё это время оставался в северной башне. Он почти не появлялся во дворе, хотя его никто не запирал. Видимо, груз ответственности за совершённое им предательство был слишком тяжел.

Сам же Северин за эти дни почти не покидал замка. Он тратил дни и ночи напролёт в большей мере на то, чтобы овладеть голосами внутри Нарушителя — те сводили его с ума, и в меньшей мере на то, чтобы проводить время в родовой усыпальнице в компании воспоминаний своих предков. Он жаждал знаний о том, как устроен его тёмный дар и как правильно использовать его.

Нарушитель не сдавался: голоса затихали совсем ненадолго, а иногда и вовсе не исчезали полностью, превращаясь в тихий, глухой шорох, похожий на дождь за толстой, каменной стеной Дорнхольда. А иногда, когда он хотел отдохнуть от этой внутренней войны, голоса и тени убиенных заполняли пространство вокруг него своими размытыми силуэтами и общались между собой, не замечая Северина, так, будто все сидели в каком-то одном, безразмерном помещении.

— Ещё, — добавлялось к их бессмысленным спорам.

Северин не отвечал и не шёл на поводу.

Он сидел в старом княжеском кабинете, где плотники успели закрыть досками разбитое окно, когда в дверь постучали. Мёртвые слуги Дорнхольда могли часами стоять перед закрытой дверью, не понимая, что для входа требуется привлечь внимание хозяина. Живые же всегда торопились напомнить о себе, поэтому Северин мог заранее знать, кто за дверью, даже если не прислушивался к биению сердец.

— Войдите, — сказал Северин.

На пороге появился Рейн.

— Милорд, прибыл граф Керн, — склонив голову, сообщил Рейн.

— Собственной персоной? — заинтересовался князь.

— Нет, с шестью людьми. Ехали быстро, у лошадей пена там на губах, знаете?

— Знаю. Где он?

— Ожидает в главной зале.

Северин поднялся.

— Возвращайся к делам, Рейн.

— Слушаюсь, — юноша поклонился и ушёл.

Арвед Керн ждал у уцелевшего трона, не сняв даже дорожного плаща. На плечах лежала пыль, сапоги были покрыты серой грязью, а лицо выглядело так, словно граф не спал несколько ночей. Рядом стояли двое рыцарей и седой писец с кожаной сумкой у груди. На длинном столе лежал свёрнутый лист, который они привезли с собой.

Северин вошёл в зал в полудоспехе. За прошедшие дни кузнец выправил наплечник, помятый в бою с людьми Норра, и заменил две порванные ременные застёжки. Белые ожоги на лице его почти исчезли, однако на руках всё ещё оставались тёмные следы, напоминаюшие трещины на обугленном дереве.

— Милорд, — Арвед поклонился.

— Приветствую тебя, граф Керн. Я слышу, как бьётся твоё сердце, ты явно чем-то обеспокоен. Так чего же ты не посвятишь меня в свои тревоги?..

Арвед развернул бумагу, лежавшую на столе. Под ней оказались ещё два листа, исписанные мелкой канцелярской рукой. На каждом стояло несколько печатей: королевской канцелярии, столичного храма и личный знак легата Варенция.

— Три дня назад мой человек в столице узнал, что из тюрем начали вывозить заключённых, — тараторил граф, — Сначала он решил, что готовят обычное очищение, но потом к тюрьмам присоединили дома призрения, лечебницы и два приюта при храме, — он сглотнул, едва сдерживая беспокойство за детишек из домов призрения и приютов.

Северин молча читал документы, в которых перечислялись заведения, обязанные передать людей столичному собору. Южная тюрьма — четыреста двадцать заключённых; Королевская Долговая Инспекция — двести одиннадцать; Дом увечных — сто восемьдесят три. Приют неизлечимых должен был сто тридцать девять душ, а три городских богадельни вместе взятые — почти пять сотен нищих и бродяг. Дальше шли политические заключенные, ведьмы, подозреваемые в старых культах, женщины, обвинённые в ереси ну и, в конце концов, представители дворянских семей, признанных …неблагонадёжными.

Последний список был сильно короче, в нём были имена детей.

— Что означает «подозрительная наследственность»? — спросил Северин, уточняя термин из документа.

— Дети старых родов, связанных с Дорнами, — выдавил из себя Керн, — прежними Заветами или землёй, на которой когда-то стояли святилища верований, не относящихся к Белой Бездне. Здесь почти нет наследников. Кое-где есть младшие сыновья, иногда дочери. Где-то видел даже признанных бастардов и их детей.

— Сколько таких?

— В этом списке — семьдесят четыре человека.

Северин перевёл взгляд на вторую страницу, где в самом низу стояла дата.

— Через шесть дней, стало быть… — он провёл когтем по храмовой печати, — Итого больше тысячи человек.

— Через пять, — поправил Арвед, — Сегодня уже начался новый день. Мы ехали всю ночь.

— Легат Варенций, стало быть, готовит нечто грандиозное?

Седой писец Кернов открыл сумку и достал небольшой лист, сложенный вчетверо.

— Это копия внутреннего распоряжения храмовым кругам, милорд, — сказал он, дрожащей рукой протягивая лист, — Оригинал мой человек вернуть не смог. Он переписал, сколько успел.

Северин развернул лист.

Ввиду кражи душ, совершённой проклятым князем Дорном, равновесие было нарушено. Белая Бездна требует восстановления справедливости. Великая жатва, принятая добровольно — от имени короны и народа — укрепит нашу веру, очистит столицу от ереси и закроет пути распространения проклятой крови.

Ниже шла приписка рукой Варенция:

Погребённый князь кормит клинок душами, принадлежащими нашему Богу. Наш прямой долг — не остаться в стороне и помочь Белой Бездне.

Северин прочитал строку дважды.

— Стало быть, он собирается возместить украденное.

— Именно так это понимают мои люди, — сказал Арвед, — Ваши действия в Мёртвом Колоколе и Дорнхольде лишили Бездну нескольких сотен душ. Варенций хочет загладить вину и отдать ей несколько тысяч.

— Возможно, это усилит обитателя Помойной Ямы.

— Возможно, — ответил Керн.

Северин посмотрел на карту, висящуую на стене. Столица находилась в пяти ночах пути от Дорнхольда, но это только если двигаться по королевскому тракту. Быстрее будет через лесные дороги, по землям Кернов, но там нет мостов, а весенняя вода всё ещё стояла в тенистых низинах.

Арвед следил за его взглядом.

— Я могу собрать две сотни людей… за три дня, — прикинул граф.

— Нет, — коротко отрезал Северин.

— Сейчас мы не знаем, что будет, если Белая Бездна проведёт этот ритуал. Да и безотносительно этого — это же массовое убийство. И ладно смертники, которые заслужили это, но дети!..

— Ты говоришь про столицу, мой друг. Нам не поможет даже тысяча.

Арвед нахмурился:

— Вы собираетесь идти один?

— Да, — задумчиво протянул вампир, поглаживая рукоять клинка.

— Проникнуть в город будет гораздо проще одному, конечно же. Это так, — Керн отвёл взгляд, — Я могу поднять своих людей в городе, послать гонца. Они помогут с отступлением… Если это будет необходимо. Всё же это не город Мёртвого Колокола, это в десятки раз опаснее.

Северин посмотрел на него с таким выражением лица, что граф, начав подозревать неладное, подошёл ближе и спросил тихо:

— Вы хотите спасать этих людей или нет?

Северин перевёл взгляд на список, потом опять на Арведа.

— …Нет.

Арвед молчал. Писец Кернов опустил глаза, услышав их разговор.

— Тогда зачем идти? — спросил граф.

— Потому что Белая Бездна хочет получить эти души, а мой долг — не допустить этого, — без капли сожаления ответил Северин.

Арвед положил ладонь на стол.

— Среди них дети, милорд!..

— Дети, дети, дети… Я знаю, Арвед, знаю!.. Но если я не пойду, то никто не сможет их остановить. Если я просто приду и потребую их отпустить, передать мне — они сами попрыгают в петли. Есть только один выход — успеть забрать добычу первым, — глаза его жадно загорелись красным.

— Правильно ли я понимаю, — Арвед был явно в гневе, — что эти обстоятельства, как тебе кажется, дают тебе право взять их души себе?

Северин медленно повернул голову.

— Я бы не сказал, что это право. Скорее возможность.

Арвед смотрел на Нарушитель Цикла, понимая, чем закончится поездка Северина в столицу.

— Ты не собираешься освобождать площадь, — произнёс он, — ты устроишь там бойню…

Граф отступил на шаг, наткнулся ногой на стул, рухнул на него и схватился за голову руками. Северин расхаживал туда-сюда, погружённый в свои мысли, пока Арвед наконец не сказал:

— Я не буду в этом участвовать. Я поклялся в верности дому Дорнов, но…

— Не утруждайся, Арвед, — оборвал его Северин, подняв руку, — Я не жду от тебя такой верности. Это моё бремя. Это я буду тёмными ночами сидеть на троне, слушая стенания и мольбы мёртвых детей… — тихо говорил он и Арвед понимал, что Северин сам не хочет делать то, что предстоит.

Северин свернул бумаги.

— Мне потребуются убежища по дороге. Каменные подвалы без окон, семейные склепы, старые шахты… Путь не близкий, случиться может всякое. Я сам прокормлю себя, но укрытие мне обеспечишь ты. Арвед с силой заставил себя вернуться к обсуждению дел.

— Кернам принадлежат две заставы на половине пути. Дальше есть дома тех, кто получает от меня жалование.

— Думаешь, они впустят меня? — Северин усмехнулся.

— Главное — не свети клыками. Для тебя просто откроют двери подвалов, амбаров или других хоз построек. Только и всего.

Арвед подозвал писца. Тот достал карту и отметил несколько мест вдоль дороги.

— Последний день придётся провести в столице, — сказал граф, — У нас там есть винный погреб возле кожевенного квартала. От него до собора меньше часа пешком.

— Кто знает об этом погребе?

— Я и тот, кто за ним приглядывает.

— Он… верен тебе, граф?

— Он верен.

— Пусть он покинет город на день-другой, прямо перед моим прибытием.

Арвед кивнул.

— Он будет отправлен из города до вашего прибытия, — повторил Керн, подтверждая приказ.

Северин взял карту и сунул ее в карман плаща.

— Ещё одно, милорд. Что делать, если ты не вернёшься?

— Свою клятву роду Дорнов на том можешь считать исполненной. Присягать Альрику или нет — дело твоё. Уведи Рейна и детей, мой братец ничему толковому их не научит. Мёртвые будут служить, пока не сгниют окончательно или не будут уничтожены. Если тебе будет невыносимо видеть, как Дорнхольдом управляет Альрик, либо Церковь или даже корона — можешь либо захватить его, либо разрушить.

— Как спокойно ты говоришь об этом… — ужаснулся Керн.

— Я уже умирал. Мне не привыкать, — он махнул рукой, дав понять, что разговор окончен и удалился.

Первую ночь пути Северин провёл в обличии тени. Он скользил в ночной темноте меж деревьев и кустов, передвигаясь быстрее любого всадника на тракте. По пути он наткнулся на разбойничью шайку — кровь их была сладка, как у любых негодяев. Перед самым рассветом он спустился в старую семейную гробницу, давно заброшенную. Когда-то она принадлежала забытому рыцарскому роду. Он закрыл вход изнутри и расположился среди пыльных саркофагов, слушая голоса внутри Нарушителя.

На вторую ночь он пересёк перепаву Нарда в закрытом фургоне. Люди Керна встретили его на закате у входа в усыпальницу, как и было оговорено. Его завалили мешками с солью. Королевские стражники усердно тыкали мешки железным прутом, но ничего не нашли, а сам князь обзавёлся новыми отверстиями в животе и голени.

Третий день он переждал в угольном погребе. На четвёртый — под заброшенной часовней. Ночами он питался теми, кого находил на дорогах, стараясь не трогать королевскую стражу и храмовников, чтобы не выдать себя. Жертв приходилось тщательно прятать в глубине леса.

На пятую ночь впереди показалась столица. Она сияла в темноте тем самым бледным светом, который источали фонари церкви. Над центральными кварталами висел этот бледный свет, похожий на отражение луны в тумане. Собор возвышался над крышами, окружённый башнями, колокольнями и белыми арками, заострёнными на вершине. Купол собора покрывали пластины из светлого металла, напоминающего бледное серебро, а на вершине стоял разомкнутый круг Белой Бездны, видимый за несколько миль.

Северин смотрел на город с холма так же, как когда-то разглядывал город Мёртвого Колокола. Под камнем билось слишком много сердец — десятки тысяч. Нарушитель Цикла задрожал в предвкушении:

— ЕЩЁ! — требовал он, — ВСЕХ!

— Нет, мой дорогой друг, не время, — спокойно ответил ему Северин, спустился с холма и вновь спрятался в фургоне людей Керна.

У ворот стояли усиленные караулы. Стража проверяла каждую телегу и каждую повозку. Каждый человек, обладающий неестественной бледностью, досматривался с особой дотошностью. Людей, носящих плащи с капюшонами, раздевали догола, выискивая чёрт знает что. На стенах всюду висели объявления:

В день Великого очищения гражданам надлежит пребывать на площади или в храмах своих кварталов. Отсутствие без уважительной причины считается признаком еретических настроений.

Ниже было изображено лицо Северина. Оно было похоже лишь отдалённо. Художник сделал его старше, наделил огромными клыками и нарисовал вокруг головы чёрное сияние. Под изображением стояло:

ПОГРЕБЁННЫЙ КНЯЗЬ СЕВЕРИН ДОРН.

Не узнать его было невозможно — внешность Варенция впечаталась в сознание Северина так сильно, что даже тысячи лет забытья не смогли бы стереть ее оттуда. Легат был одет в торжественные одеяния белого цвета. Доспеха на нём не было, а в руках он держал серебряную чашу, похожую на ту самую чашу, куда собирали кровь князя во время его казни в городе Мёртвого Колокола. За легатом стояла столичная знать: королевские советники, епископы Церкви Белой Бездны и масса почтенных личностей. Однако, Короля среди них не было. Северин улыбнулся, понимая, что король не дурак и с погребённым князем должен разбираться тот, кто всю эту кашу заварил.

Король позволил Церкви творить это ужасающее жертвоприношение, но предвидел и иной исход. К примеру, появление Северина или, быть может, допустил и иное развитие событий: оголодавшая Бездна может кинуться и на тех, кто ее накормил.

Столичные колокола замолчали. Варенций поднял чашу над головой. Рукава его мантии спустились практически до плечей и Северин заметил, что легат был физически крепок.

— Люди Эрелона! — воскликнул легат, и каждый слышал его — тому способствовали специальные магические хитрости, устроенные церковью для произнесения регулярных речей на площади. — Мы столкнулись с могучим врагом! Враг этот поднялся из могилы, нарушив всякий естественный порядок вещей! Тот, кто должен был упокоиться, отверг милость смерти и обратился против всего живого мира. Он крадёт ваши души, души ваших близких и друзей. Он запирает их в своём колдовском инструменте, противном природе не меньше, чем он сам! Он собирает мёртвых, чтобы построить царство, в котором никто и никогда не узнает, что такое покой и милосердие!

Толпа загудела от негодования. Северин стоял между торговцем свечами, который притащил свой товар даже сюда, и старым кожевником. Ни один из них не заметил, как под капюшоном его появилась злая улыбка.

— Белая Бездна не заставит вас страдать, — продолжал легат, — она потребует от вашей души только покоя. Мы живём по закону нашей Церкви и Короны! Поэтому то, что было похищено, должно быть возвращено. То, что заражено ересью, должно быть очищено. Сегодня эти люди примут конец!.. но не как преступники! Они примут свой конец как живой щит Эрелона, они защитят каждого из нас и умрут во искупление наших ошибок!

Толпа стала кричать:

— Милость Бездне! Конец — это милость!

Обречённые на казнь не повторили её. Варенций поднял чашу ещё выше.

— Их души закроют путь погребённому князю, их смерть укрепит границу миров! Их никчемные жизни исчезнут, чтобы жизни ваших детей сохранились!

Теперь закричала почти вся площадь. Северин посмотрел под ноги: белые линии, нанесённые на камень, шли от каждого помоста к центральному алтарю. Само собой, это были не украшения: огромная храмовая схема превращала всю площадь в одну гигантскую жертвенную чашу. Три тысячи вместо привычных единиц или десятков. Северин понимал, что Бог Помойной Ямы не собирался просто насытиться, он намеревался стать сильнее, чем обычно, чтобы противостоять ему, погребённому князю, намеревающемуся уничтожить его. Нарушитель Цикла, казалось, тоже понимал это. Рукоять его дрожала под ладонью Северина:

— Возьми их первыми!.. — диктовал меч.

Северин сжал рукоять, и без слов, одним лишь проявлением собственной воли, дал клинку понять, что он не станет забирать всех. Объяснить Нарушителю, что дети знатных семей, пусть и не самые желанные, вернувшись домой, заявят, что их спас князь Дорн, и этим самым обеспечат хоть и не союзное, но нейтральное отношение к Дорнхольду и его властителю. Дальше дело будет за Арведом Керном.

— Всё, о чем ты думаешь, не имеет значения… — вдруг сказал меч и связность его речи поразила Северина, — чем больше душ у нас, тем меньше их у Бездны. ВОЗЬМИ ИХ ВСЕХ.

— Нет, — коротко ответил Северин про себя.

Тем временем на помосты поднялись палачи. Это были люди в белых масках и было их тринадцать человек. Каждый из них имел при себе тяжелый меч с рукоятью под две руки. Следом за ними вышли жрецы с чашами и ритуальными ножами. Как только процессия полным составом оказалась на площади, охрана сомкнула щиты, создав непреодолимую стену вокруг обречённых. Северин ощутил собственным нутром как в предвкушении ворочается Бездна в недрах мира. В этот раз он был не единственным, кто ощутил нечто подобное: холод прошёл сквозь камень и тысячи человеческих тел. Зрители, конечно же, восприняли это как присутствие их Бога и некоторые тут же начали рыдать, испытывая благоговение, а некоторые из числа приговорённых — от ужаса.

Первый жрец подошёл к одной из жертв. Он разрезал мужчине ладонь и позволил крови упасть в желоб. Белая линия вспыхнула, а за ней, одна за одной, стали сиять остальные. Варенций начал молитву:

— Белая Бездна, священное дно мира…

Северин медленно вытащил Нарушитель Цикла из ножен. Неестественная темнота клинка проявилась чёрной трещиной среди тысяч белых свечей. Первой его увидела женщина с ребёнком, занявшая место куда-то подевашегося кожевника. Она открыла рот, чтобы закричать, но Северин приложил свой когтистый палец к ее губам, а потом, через несколько мгновений, растворился в тени и ещё через пару мгновений появился за спиной палача, который едва успел занести меч для удара. Нарушитель прошёл острием сквозь ворот его декоративного доспеха, пронзил шею насквозь и выскочил сквозь белую маску. Ещё одна душа палача оказалась заточена в темнице Нарушителя, а тело его упало всей тяжестью на приговорённого, которого он готовился казнить.

Некоторое время никто не понимал, что именно произошло, пока сам Северин не поднялся на помост вместо палача. Капюшон скользнул с его головы и толпа увидела иссиня-бледное лицо вампира, который оглядывал их красными глазами так, как лорды оглядывают на пиру огромный стол, полный прекрасных угощений.

— Северин Дорн! — закричал кто-то в толпе и люди один за другим стали указывать на него пальцами.

— Это погребённый князь! — подхватили с другой стороны толпы.

— Тварь! Убейте его! Скорее! — донёсся окрик и, судя по тону, это был приказ какого-то офицера.

— Спаситель! — выкрикнул один из прикованных пленников, пытаясь поднять скованные руки к Северину, моля его о помощи.

Северин повернул к нему голову и коротко, без каких-либо эмоций, ответил:

— Ты ошибаешься.

Храмовая стража бросилась к помосту. Люди, глядя на них, охали и ахали, питая светлые надежды на спасение. Уж десяток-другой солдат угомонит мерзкое, обнаглевшее умертие! Но первый же удар Северина, пронзивший солдата в авангарде насквозь, заставил толпу ужаснуться. Когда второй удар прошёл через щит как сквозь масло и рассёк целого стражника в латах от плеча до задницы так, что тело бедолаги раскрылось подобно кровавой лилии, началась настоящая паника.

Души входили в Нарушитель одну за другой, делая его сильнее и крепче. На соседних помостах палачи растерялись. Одни в спешке продолжали обряд, а другие смотрели на Варенция, ожидая приказа. Легат оказался не промах:

— Продолжать! — крикнул он, — Не позволяйте этой мерзости красть души у Бога!

Мечи поднялись. Сталь сверкнула и Северин увидел двенадцать смертей одновременно. Не смотря на всю его силу и скорость, он не мог остановить их всех одновременно. Головы осуждённых попадали на площадь со звуком, очень похожим на звук, с которым ударяется картофелина о мостовую, когда кто-то роняет ее с прилавка. Души устремились к желобам. Северин рванулся к ним, но расстояние было слишком великом — площадь обдало вибрацией, которая означала только одно: Бог наконец-то ест.

— БЫСТРЕЕ! — ревел Нарушитель.

Северин бросился к соседнему помосту — перепрыгнул через ограждение, растворился в тени поднятого знамени и возник прямо перед следующим палачом. Клинок Северина вошёл в живот человека, но за спиной князя вовремя опущенный клинок, пусть и с искажённой траекторией, раскроил череп приговорённой женщины. Душу ее потянуло к желобу, но Северин вонзил клинок ей в сердце. Нить потянулась назад, к телу. Женщина, чудо до сих пор живая, прохрипела:

— П… мги…

Он вонзил Нарушитель ещё глубже — лишь бы вырвать хотя бы одну душу из лап Бездны. Душа сорвалась с белой линии и вошла в меч. Она умерла, но Бездна не получила ее душу и люди вокруг почувствовали это. Среди рядов приговорённых, сперва воодушевлённых поступком князя, началась неистовая паника — они бились в конвульсиях, пытаясь разбить оковы, но ничего не получалось.

— Он убьёт нас! — закричал кто-то, — снимите цепи! Пощади нас, князь!

Северин рассёк ошейник ближайшего пленника. Тот решил, что мольба услышана, и попытался бежать. Нарушитель Цикла рассёк его надвое по горизонтали. Начался его собственный, Северина, кровавый обряд, которым он намеревался превзойти массовую казнь. Он стал кромсать всех, до кого мог дотянуться. Нарушитель резал точно и безупречно, словно бритва. Сосуды, наполненные кровью, били как фонтаны, орошая и князя, и всё пространство вокруг. Сквозь панические крики люди слышали, как погребённый князь то и дело заливается хищным смехом — безжалостным и мрачным.

Зрители ринулись к выходам с площади, но стража, сомкнув щиты, пыталась удерживать толпу. Обречённые толкались в цепях, опрокидывали друг друга и молили Северина и Варенция, кто кого, о пощаде. О Боге, почему-то, все позабыли.

Дети у ступеней собора рыдали, глядя на происходящее. Монахиня получила сигнал уводить их. Северин увидел это и понял, что спасать их никто не собирается. Наверняка в глубинах храма есть свой алтарь, на котором их и забьют. Тихо, без лишних глаз. Тогда он бросился следом, но перед ним тут же будто из-под земли вырос прецептор в золотой маске. За его спиной стояли шесть храмовников с серебряными копьями.

— Не пройдёшь, погань! — уверенно заявил он, поднимая белый знак, — здесь властвует наш Бог!

— Тогда пусть Он выйдет и скажет сам, — расхохотался князь.

Храмовники ударили одновременно: первое копьё прожгло наплечник, второе рассекло бок, а третье Северин поймал ладонью, позволив серебру войти в плоть, и дёрнул владельца к себе. Нарушитель Цикла прошёл сквозь него него и следующего воина так, будто резал водный поток. Северин развернулся и одним размашистым ударом рассёк остальные копья. Клинок уже не встречал серебро как препятствие. Десятки заключённых душ усиливали клинок, превращая каждый взмах в удар неминуемой смерти. Иногда Северину даже казалось, что лезвие мигает, словно мираж, сливаясь с пространством, подобно душам мертвых, то появляющимся перед глазами, то исчезающим.

Прецептор попытался отступить, но Северин схватил его прямо за золотую маску.

— Куда повели детей?!

— Ты не тронешь их! В тебе осталось достаточно человеческой слабости, не так ли?!

Северин сжал маску жреца так, что затрещали черепные кости. Череп лопнул, не выдержав давления, и кровавые ошмётки густо попадали на пол. Душу он поймал Нарушителем.

Варенций всё это время стоял на балконе, наблюдая.

Вокруг легата метались жрецы и королевские советники. Некоторые пытались уйти внутрь собора, но двери за ними неожиданно для всех оказались заперты. Варенций, конечно же, сам приказал закрыть их, чтобы паника толпы не проникла в священное пространство, а знать не имела возможности сбежать.

Он смотрел на Северина и устроенную им кровавую баню спокойно и умиротворённо — слишком спокойно для человека, чья торжественная церемония, призванная насытить Бога, пошла прямиком псине под хвост. Северин остановился, когда очередной отряд пал, и уставился на Варенция, догадываясь, что всё происходящее легат просчитал.

— Неужели ты ждал меня? — произнёс Северин.

Расстояние между ними было велико, но легат услышал.

— Разумеется, — лаконично ответил Варенций.

— И ради этого ты повёл на смерть три тысячи человек?

— Конечно же нет. Всё это — ради Бога. Ты лишь необходимая часть этого.

— Ты хотел, чтобы я начал убивать их на глазах у всех?

— Я хотел, чтобы люди увидели правду.

Варенций распростёр руки:

— Посмотрите! — крикнул он толпе, — Вот ваш любимый погребённый князь! Он называет нас палачами, но сам режет людей как скот, который якобы пришёл освободить! Он не защищает Эрелон, он разрушает его!

Толпа ответила восторженным воплем. Северин стоял посреди площади, усеянной изувеченными трупами. Белый мрамор стал красным от крови солдат. Вампир хлопал в ладоши, аплодируя Варенцию и громко смеясь.

— Ты думаешь, я пришёл доказать, что ты лжец? — крикнул Северин, — Нет, Варенций. Я пришёл лишить твоего Бога пищи.

После этих слов он вонзил Нарушитель Цикла в белую линию на камне. Клинок прошёл сквозь площадной камень и тёмная трещина тут же побежала по ритуальному рисунку. Желоба стали чернеть один за другим. Подземное божество взревело так, что от вибрации полопались серебряные чаши. Кто стоял близко к мрамору, схватились за уши и сквозь пальцы их и из ртов их хлынула кровь.

Северин, пользуясь всеобщим смятением как шансом, схватил ближайшего человека, который был приговорён церковью ко смерти. Это был старик в тюремной рубахе. Нарушитель вошёл ему прямо в сердце, заключая душу в плен Нарушителя Цикла. Следующей была женщина с выбритой наголо головой. Удар — и жизнь ее, полная страданий и лишений, оборвалась. Душа скользнула через желоб внутрь клинка. Третьим был политический пленник — по нему было видно, что это не заключенный и не нищий — ухоженные руки, белая кожа… Он был молод и смотрел на Северина с ненавистью и в момент, когда князь приблизился, чтобы нанести решающий удар, успел плюнуть ему прямо в лицо.

С каждым убийством князя белый свет над площадью слабел, но как будто бы становился злее. Белая Бездна чувствовала каждую украденную душу и свирепствовала под землёй. Так продолжалось до тех пор, пока она не начала издавать непривычный, странный гул. Сначала звук был низкий и почти неразличимый среди криков, потом он поднялся выше и прошел сквозь стены собора как сквозь трубы органа. От этого колокола стали качаться сами, без усилий звонарей, которые явно попрятались в катакомбах к тому времени.

Северин взглянул на Варенция — тот перестал самодовольно улыбаться и в панике кричал:

— Продолжать обряд! — приказывал он, — немедленно! Казнить всех! Всех, кто есть на площади!

Палачи начали убивать всех без разбора, прямо как Северин. Мечи падали на тела приговорённых и метающихся в панике граждан — им не было разницы. Души белыми нитями уходили под землю и Северин не мог успеть за каждой из них. Он нещадно резал жрецов, резал палачей и резал стражу. Он всеми силами старался прервать обряд, убивая приговорённых прежде, чем Бездна получала их души. Он не проходил мимо, если видел, что раненный ещё жив. Он добивал их, и впредь старался разить сразу насмерть, отсекая головы и рассекая людей надвое, и в пылу битвы совсем потерял счёт душам.

И вот, после сотен ударов, а может и после тысячи, воздух над площадью дрогнул так, как дрожат стены крепости, когда в нём прилетает снаряд осадного орудия. Белый свет поднялся с земли вверх. Сперва он был похож на дым, но потом белое свечение сложилось в ровную дугу слишком чёткой для облака формы. Над куполом Собора возникло нечто похожее на рваную рану небес. Люди, кто замечал это, останавливались и смотрели вверх, заставляя и других делать то же самое.

Белый свет растянулся от одной башни собора до другой. Внутри него не было лица, глаз или формы, которую человеческий разум мог бы принять за тело. Просто два рваных края, медленно расходящиеся в стороны. Если эти дуги на что и походили, что мог бы узнать человек, так это на пасть.

Белая Бездна проявлялась над столицей как огромная безликая, белая пасть. Каждое живое существо на площади чувствовало, что пасть смотрит именно на него. Началось чёрти знает что: люди падали на колени, безумно хохоча, жрецы плакали от восторга, а обречённые беззвучно кричали сорванными голосами.

Варенций поднял серебряную чашу и выкрикнул, хоть голос его и тонул в оглушительном гуле Бога:

— Вот Бог, который пришёл спасти вас!

Северин выдернул Нарушитель Цикла из тела очередной жертвы и направил его в сторону белой пасти остриём. Пасть раскрылась ещё шире и весь свет столичных огней исчез.

Свет теперь лился из пасти чудовища, заполняя собой пространство. Свет был плотный, почти как туман, сквозь него сложно было рассмотреть что-либо. Люди, которые оказались поглощены этим светом, не чувствовали тепла, да и цветом он был далёк от света солнечного — он был мертвенно-бледным, бело-серым.

Северину казалось, что свет этот работает по принципу его собственного тёмного искусства, не раз спасавшего ему жизнь. Так же как он, при помощи Нарушителя Цикла, создаёт отсутствие света, так и Бездна создала отсутствие тьмы.

Белая пасть с рваными краями раскрылась над городом, словно приготовившись поглотить его целиком. Проклятый Князь поднял навстречу пасти Нарушитель Цикла. Вопль душ, заключенных в клинке, смешивался с воплями раненых, стенаниями раненных и истерическими криками и хохотом сошедших с ума от увиденного людей. Палачи продолжали рубить заключенных одного за другим, жрецы попадали на колени, рыдая от восторга, а другие прятали лица за ладонями, словно этот детский жест мог спасти их от страшного суда воплотившегося божества.

Варенций до сих пор стоял на балконе собора, держа над головой серебряную чашу.

— Вот Бог! — повторял он раз за разом, — Вот Бог! Вот Бог!

Свет обрушился на погребённого князя Дорна в одно мгновение и в это же краткое мгновение Северину показалось, что он чувствует всю площадь целиком как неотъемлемую часть самого себя. Всё слилось в единое целое — камень под ногами, кровь ритуальных жертв, бьющиеся в унисон сердца, молитвы в распахнутых от ужаса ртах и детские ладони, цепляющиеся за белые одежды монахинь.

А затем всё исчезло. Исчезло даже ощущение тяжести доспеха на теле. Исчезли раны, холодный воздух вокруг и даже голоса Нарушителя. Не было и жажды крови. Вокруг была полная тишина и князю она казалось страшнее любого крика. Он закрыл глаза, сосредотачиваясь, чтобы ощутить или услышать хоть что-то, но ничего не было. Потом он открыл глаза…

…и очутился в Дорнхольде.

Этот Дорнхольд не был обгоревшим и разрушенным, как тот, который он оставил, отправившись в столицу. Перед ним был прежний внутренний двор — чистый, залитый тёплым дневным светом. На стенах висели чёрные знамёна с серебряной волчьей головой, рассечённой тёмно-красной раной. Крыши не были провалены, а камень не почернел от огня. У ворот стояли живые караульные в цветах Дорнов. Северин слышал, как с конюшенного двора доносилось фырканье лошадей. Слуга нёс через галерею корзину яблок, наслаждаясь тем, как смеются заигравшиеся дети неподалёку.

Северин опустил взгляд и обнаружил, что на нём не было полудоспеха. Он был одет в пурпурный княжеский кафтан, который он носил до ареста. На руках не осталось ожогов, горло было целым, а под пальцами на запястье бился пульс. Сердце ударяло в груди спокойно и ровно.

— Долго же ты спал! — раздался голос за его спиной и Северин знал этот голос, но оборачиваться не стал.

Последний раз он слышал его в детстве, когда лежал в лихорадке и не мог понять, почему стены комнаты медленно плывут вокруг кровати. Эта женщина сидела рядом, меняла мокрую ткань у него на лбу и рассказывала легенду о первом волке Дорнов, который не позволил смерти войти в его нору. Мать умерла, когда Северину исполнилось двенадцать. Он помнил её голос хуже, чем лицо, но теперь голос был точным.

— Северин? Северин! А ну-ка, посмотри на меня, — сказала она.

— Нет.

— Почему?.. — взволнованно спросила женщина.

— Потому что тебя здесь нет, — коротко ответил Северин, сжимая скулы и кулаки.

Голос матери стал ближе:

— Разве ты не хотел бы увидеть меня?

— Конечно же я хотел бы…

— Тогда посмотри на меня! — настаивала женщина.

— Даже если я и посмотрю, — тихо ответил Северин, — это не станет правдой. Всё это ложь.

Позади него мягко зашелестела ткань. Северин почувствовал запах трав, которыми мать когда-то пользовалась от головной боли. Даже этот запах был восстановлен правильно.

— Ты называешь ложью свои воспоминания? — спросила она.

— Это не мои воспоминания, поэтому это и ложь.

Дорнхольд замер в одно мгновение. Слуга с яблоками застыл посреди шага, лошадь у конюшни перестала двигать головой. Знамёна больше не колыхались, а солнечный свет, хоть и остался на камнях, но в нём исчезло тепло.

Северин обернулся — женщина стояла у колодца и у неё было лицо его матери. Тёмные волосы, мягкие черты, тонкий шрам у правой брови, который она получила ещё девушкой, упав с лошади. На ней было серое платье с серебряной застёжкой Дорнов. Она смотрела на Северина с той же самой спокойной печалью, которую он запомнил, когда стоял у её смертного одра. Однако, смотрела она не на Северина, а сквозь него. Глаза ее были пусты.

— Ты неплохо сыграл её, — сказал Северин.

Женщина улыбнулась:

— Я помню каждого, — ответила она низким, утробным басом, отдающим клокочащим рычанием Бездны.

Дорнхольд растворился. Камни, башни и знамёна не рассыпались, но побледнели, словно рисунок акварелью, который смывали водой. За ними открылось бесконечное белое пространство. Северин стоял без опоры, хотя и не падал. Женщина оставалась перед ним, но её платье уже не двигалось, а волосы не покачивались на ветру.

— Белая Бездна, — произнёс Северин.

— Так меня называют люди.

— У тебя есть другое имя?

— Имена носят только люди, проклятый князь.

— Значит, у тебя нет имени, — подытожил Северин.

— Мне оно ни к чему.

Голос матери изменился и теперь с Северином говорил старик, а ещё через пару слов ребёнок. Потом мужчина, которого Северин никогда не встречал. Затем несколько женщин одновременно. Голоса сменяли друг друга без пауз, но смысл оставался единым. Северину сперва показалось, что божество демонстрирует свои способности, но потом понял, что демонстрацией был Дорнхольд, а это — естественное его состояние.

— Что тебе нужно от меня, жадная тварь? — крикнул Северин.

— Я — то, что прекращает боль и страдания. Я дарю им покой и …безопасность. Растворяясь во мне, они обретают вечное счастье, невообразимое блаженство.

Белое пространство дрогнуло и вокруг Северина появились люди. Их было так много, что Северин не знал, сколько именно. Они стояли бесконечными рядами, уходившими в белизну. Старики, дети, солдаты, короли, нищие, жрецы, женщины с младенцами, палачи, рабы, врачи, убийцы. Люди всех времён, которые только могла помнить земля Эрелона.

Ни у одного из них не было лица: там, где оно должно было находиться, оставалась гладкая кожа.

— Они больше не боятся. Не страдают. Не теряют любимых.

— Они просто-напросто не помнят их, — ответил Северин.

— Именно…

Ответ прозвучал нежно. Так могла бы говорить мать, успокаивающая ребёнка после кошмара.

— Память — это первая рана человеческого сознания, Северин. Пока существо помнит, оно сравнивает настоящее с утраченным. Пока оно носит имя, оно отделяет себя от мира и боится собственного исчезновения. Пока любит, в душе готовится к будущей боли. Пока надеется, создаёт в воображении возможность разочарования. Вы называете это жизнью, потому что не знаете другого состояния.

— А ты?

— Я и есть другое состояние.

— Ты не лечишь их раны, помойный опарыш, ты просто стираешь их вместе с ними.

— Если раненый и рана неразделимы, разницы нет, разве ты не согласен?

Северин посмотрел на безликие фигуры. Одна из них была ниже остальных, это был ребёнок. Он держал за руку женщину, но пальцы их не сжимались. Они лишь соприкасались.

— То, что люди называют милостью Бездны — это конец всякой необходимости просить об этой милости.

— Покой, который невозможно отвергнуть, — на выдохе сказал Северин, блуждая меж безликих, — это называется властью.

— Власть существует лишь в мире тех, кто обладает индивидуальностью, в мире тех, кто устремляется от Единого, а не стремится вернуться к нему.

— Эти души лишены всякой возможности возразить тебе, белый бог. Если бы ты дал им возможность говорить, они бы сразу сказали тебе, что думают обо всём этом, — он окинул рукой пространство, окружающее его.

— Им это не нужно.

Северин усмехнулся.

— Какой удобный порядок!.. Все, кто мог бы обвинить тебя, лишены такой возможности.

— Ты думаешь, будто возможность обвинять обладает ценностью само по себе?

— Оно хотя бы доказывает, что обвинитель ещё существует и у него есть собственные устремления.

— Существование само по себе? Оно не является добродетелью, — возразило божество.

— Отсутствие существования тоже.

Безликие люди повернули головы к Северину — тысячи одинаково гладких лиц уставились на него и заговорили все разом, не взирая на то, что рты на их лицах отсутствовали. Хор голосов был оглушительно громким.

— Ты защищаешь индивидуальность, но твоя собственная наполнена болью, — сказали они, — ты даже называешь боль своим собственным именем и боишься, что без неё перестанешь быть собой. Боишься, что перестанешь существовать, ведь ты однажды уже проходил через это.

— Всё верно! — зарычал Северин, скалясь на людей, — Но я боюсь лишь конца, за которым будете вы!..

Белое пространство снова изменилось. Северин увидел площадь и день собственной казни. Она была пуста, если не считать двух фигур: один человек стоял на коленях перед серебряной чашей, молодой, с руками, связанными за спиной. На нём была разорванная княжеская одежда. Кровь стекала с рассечённого горла. Другой стоял рядом в белых одеждах. Это был Варенций. Северин наблюдал собственную смерть со стороны.

— Ты помнишь каждое мгновение этого дня, — сказала Бездна, — Холодный металл у шеи, слёзы Альрика, голос и лицо Варенция. Ты несёшь эти скорбные мгновения внутри себя и называешь их памятью, словно сохранение и культивация боли внутри тебя возвышает ее как нечто сакральное.

Палач приставил клинок к горлу живого Северина.

— Если я заберу их, эти воспоминания, что останется? — спросила Бездна.

Северин увидел, как кровь наполнила серебряную чашу. Колени умирающегося Северина ударились о камень. Лёгкие попытались втянуть воздух через разрезанное горло, мир сузился до красного пятна на белой ткани. Затем тело упало и почти сразу из него поднялась душа. Не белая нить, какой Северин видел души позднее, после возрождения в качестве вампира, а тёмная, с сохранённым лицом, яростью и страхом. Под площадью открылась Белая Бездна. Северин увидел её так, будто смотрел изнутри собственной души после смерти.

Душу потянуло туда, где не существовало ни расстояния, ни времени, ни возможности повернуть назад. Вокруг неё начали исчезать воспоминания. Сначала самые слабые: вкус вина на зимнем пиру, имя старой служанки, цвет неба над Серым рубежом. Потом более глубокие: лицо матери, голос отца… Но Бездна не взяла душу.

По ней прошла тёмно-красная трещина, похожая на рану, рассекающую серебряного волка Дорнов. Кровь, оставшаяся в мёртвом теле, отозвалась на иной зов и древняя связь струной натянулась между плотью и душой. Его собственная кровь удержала его от исчезновения и душу выбросило обратно. Северин увидел, как она упала в мёртвое тело и как открылись его теперь уже кроваво-красные глаза.

Видение закончилось.

— Ошибка Варенция заключалась в том, — сказала Бездна, — что он не знал истинной природы крови Дорнов, воспринимая миф о вашем прошлом слишком буквально.

Северин посмотрел на собственные ладони. Кожа снова стала бледной, пульс исчез.

— Моя кровь… — задумчиво бормотал вампир.

— Я и род Дорнов связаны теснее, чем ты можешь себе представить, ведь даже сами Дорны не подозревали, что именно они делают, принося собственную кровь в жертву.

Белизна потемнела по краям, а безликие души исчезли. Вместо них возникли двери — сотни дверей стояли прямо посреди пустоты. Каменные, деревянные, железные, костяные и двери из таких материалов, которые Северин просто не мог определить. Одни были отмечены родовыми знаками, другие — словами забытых языков. Некоторые из них обвивали корни. За иными просачивался красный, пугающий свет. Несколько дверей были разбиты, но большинство дверей были закрыты белыми печатями Бездны. Северин подошёл к ближайшей — на ней был вырезан волк Дорнов, но изображён он был иначе. Вместо рассечённой головы, которая стала гербом позднее, на ней был изображён целый зверь, идущий по кругу из тёмных звёзд.

— Что это?

— То, что было до меня, — медленно произнесла Бездна.

— Это пути мёртвых, о которых говорила мне старая ведьма из склепа, — понял князь.

— Всего лишь ошибки прежнего мира.

Северин коснулся двери. За ней зашептали голоса, словно бы пленники Нарушителя Цикла, но то были другие голоса. Очень старые.

— Когда-то души после смерти не были обречены на единый исход, они выбирали собственные пути, — сказала Бездна, — Кровь вела к крови. Клятва — к клятве. Умершие короли оставались в своих усыпальницах, наставляя молодых наследников. Воины возвращались на места сражений, не в силах оставить своё ремесло, и восставали из мёртвых, неся хаос и разрушение союзникам и врагам. Матери не покидали детей и преследовали их во снах, сводя с ума. Убитые следовали за убийцами. Каждый мёртвый считал, что он имеет право на продолжение. Это были тёмные времена Эрелона, хоть он тогда ещё и не носил этого имени.

За одной из дверей раздался такой грохот, будто тысячи рук ударили в камень одновременно.

— Живые называли это священным порядком, пока не-мёртвые были немногочисленны, — продолжила Бездна, — Потом умерших стало больше, чем живых. В каждом доме говорили поколения голосов, на каждом поле брани присутствовала воля тех, кто погиб на нём. Короли не могли умереть и продолжали править через наследников. Старые обиды не исчезали, убийства никогда не заканчивалось одним телом — убивали и семьи убитых, чтобы те, вернувшись, не рассказали им, кто совершил злодеяние. Дети рождались, и с памятью и помощью предков сходили с ума прежде, чем учились говорить.

Белая печать на двери Дорнов дрогнула.

— Мир захлёбывался своими мертвецами, не в силах справиться с ужасом, его поглотившим, — закончила Бездна.

— И тогда пришёл ты, — горько подытожил Северин.

— Меня призвали.

— Кто призвал тебя?

Бездна не ответила, но двери начали исчезать одна за другой.

— Те, кто ещё мог говорить от имени живых и от имени здравого рассудка, — уклончиво ответило божество.

— Короли?

— Некоторые из них.

— Но кто был главным вопрошателем? Жрецы?

— Некоторые из них.

— А-а-а, возможно, это были сущности, подобные тебе? — вдруг осенило князя.

Белое пространство стало ярче.

— Это не имеет значения! — загрохотал клокочущий бас.

Северин понял, что он угадал, пусть вопрос и остался открытым.

— Они попросили сохранить всего один путь вместо многих других. Одна тишина, покой милости, вместо бесконечного хора обезумевших мертвецов. Один конец для всех, который нельзя избежать.

— И ты ответил на их мольбы, не так ли? Ты как тиран под маской добродетели, который отказывается от власти, привлекая тем самым сторонников, но когда приходит время, ты показываешь своё истинное лицо. Я вижу твоё истинное лицо, меня ты не сможешь обмануть! — отвечал князь.

— Я прекратила войну мёртвых, дав живым возможность жить в спокойствии. Каждое счастливое детское лицо — не благодаря мне ли оно счастливо?

— А цена — их души, их память!

— Но после смерти. А иначе… дверь откроется снова.

Северин посмотрел на знак Дорнов.

— Наш род охранял одну из этих дверей, не так ли?

— И да, и нет.

— Памятью предков я узнал, что кровь Дорнов запечатывает разлом.

— Так было, до поры, — вновь уклончиво отвечала бездна.

— Но разлом был дорогой — куда? — не успокаивался Северин.

— Дорогой, которая больше не должна была существовать, чтобы человечество смогло продолжить своё собственное существование…

— Почему наш знак на этой двери — волк, идущий по кругу?

— Потому что ваши предки сопровождали души.

— Сопровождали души? Куда?! — Северину не нравилось то, что существо, которое он намеревался уничтожить здесь и сейчас, знало больше, чем он сам.

Проклятый князь, намеревающийся уничтожить божество Белой Бездны, с горестью осознал, что Бездна знает гораздо больше, чем он сам, и в его разум стала закрадываться неприятная мысль, говорящая ему о том, что, быть может, уничтожать это существо сейчас — значит пойти против здравого смысла. По-крайней мере сейчас.

— Дорны покровительствовали культу, который отправлял души по одному из множества путей, которые теперь закрыты, — как будто вторя словам существа, белая метка Бездны закрыла собой волка, идущего по звёздам, — до того как это стало губительным для живых. Дорны создали множество клинков, подобных Нарушителю Цикла, вступив в войну с новым порядком, решив, что раз уж покровители остальных путей отдают свои души мне, они заберут эти души себе и волк, идущий по звёздам, не будет забыт.

— Множество? Но почему остался лишь один?

— Была война. Волк, идущий по звёздам, проиграл, и голова его оказалась рассечена надвое. Род измельчал, как и многие другие роды, и путь был забыт. Но кровь этих родов помнит всё…

Белое пространство неожиданно ударило по по вампиру — двери разлетелись в крошку и проклятый князь вдруг оказался в пространстве, которое противоречило всяким правилам бытия, которые он знал. Он стоял посреди пространства, вверху и внизу которого была тьма, и с двух сторон возвышались стены, которые утопали во тьме как внизу, так и вверху. Пространство меж двух стен было довольно тесным — там с трудом разошлись бы две женщины, а широкоплечему мужчине пришлось бы протискиваться, расталкивая всех остальных людей, которых здесь было множество. Северин положил ладонь на стену — это было чёрное железо, темнота которого напоминала о том, как выглядит лезвие Нарушителя Цикла.

— Нарушитель! Это желоб Нарушителя! — внезапно осенило князя, и он понял, что сейчас находится внутри собственного клинка.

Северин осмотрелся, изучая людей, ютящихся в этой тесноте. Некоторые ещё сохраняли свой прижизненный, человеческий облик. Другие были размыты воспоминаниями, словно каждая попытка вспомнить прошлое стирала часть их лица. Кто-то лежал на земле, кто-то бился о железо, а кто-то просто стоял неподвижно, потеряв надежду.

Все они разом, как по мановению палочки невидимого дирижера, повернули свои лица в сторону Северина. Тут же поднялся крик:

Крик поднялся сразу.

— Убийца! — обвиняли они, — Выпусти нас! — требовали другие, — Отдай нас Бездне, я ждал покой, а не стенания и тесноту, это же Ад! Ты отправил нас в Ад!

Сотник Келль вышел вперед, держа ладонь на том месте, куда вошёл Нарушитель Цикла. Келль смотрел на Северина так же спокойно, как в последние мгновения своей жизни.

— Ты пришёл посмотреть на свой гарнизон? — спросил он с усмешкой.

— Это не ты, сотник. Пойди прочь, — презрительно отозвался Северин, — Что за шутки?! — крикнул он в темноту над головой, — Останови это!

И вновь он почувствовал собственное бессилие. Если он Бог, то почему Бездна может так ловко играть с ним?..

За Келлем стоял Норр. Лицо прецептора оставалось окровавленным после прикосновения к мечу. Рядом находились другие убитые, в основном из приговорённых на столичной казни, которых он успел убить до прибытия Бездны.

Старик, один из казнённых Северином, держался за грудь.

— Ты даже не спросил моё имя перед казнью, — сказал он, — Я подумал, что ты хочешь спасти меня, ведь тебя никто не пришёл спасать, молодой князь.

— Я и спас тебя, — сквозь зубы возразил Северин.

— Спас, оставив здесь?! — старик обвёл руками железные стены, — Это не спасение. Я помню каждое мгновение своей прежней жизни — тюремную камеру и голод, которым меня морили под старость лет, лишь бы я поскорее сдох, чтобы уже не тратиться на меня!.. Я помню смерть любимой жены и помню своего сына, который перестал приходить в наш дом. И твой меч в своём сердце. Я помню всё и не могу уснуть здесь. Всё то, что так тяготило меня, пришло и сюда. Всё, что мне остаётся — страдание, которое должно было кончиться в момент прихода смерти. Я ждал этот момент, я так ждал… — он упал на колени и зарыдал, прикрывая дрожащими руками своё лицо.

— В Бездне ты не помнил бы ничего, — тихо сказал князь.

— Именно так, именно так, — протянул старик.

Норр рассмеялся на это.

— Слышишь, князь?! — ликовал он, — Даже еретики начинают говорить правду, когда их загонишь в угол!

— А ты, Норр, ты желаешь отправиться к своему Богу? — спросил Северин.

— Да.

Ответ прецептора прозвучал без колебаний.

— Даже зная, что он уничтожит тебя?

— Он подведёт справедливый итог, проклятый князь, но тебе не дано понять того, о чем я говорю.

— Ты просто фанатик, Норр, ты был им при жизни, и остался в посмертии, только и всего!

— Если я фанатик Белой Бездны, то ты, выродок, фанатик лжи! — прокричал он и крик его был неестественно громок.

Норр указал на чёрные стены:

— Но когда ты забирал первые души, то говорил себе, что спас их от Бездны, да?! — он ехидно скалился, — а потом понял, что их можно использовать! Каждый голос в твоём клинке делал его сильнее, а каждая память убиенного стала твоей собственностью! Ты быстро перестал спрашивать, хотят ли спасённые твоего спасения. Ой, погоди-ка, а ты вообще кого-нибудь спрашивал?! — он широко раскрыл глаза и рот, комично прикрыв его ладонью.

Души, запертые в Нарушителе, разом навалились на Северина с бранью за то, что он заточил их здесь, в этом ужасном месте. Среди всех он увидел солдата — того самого, который при осаде Дорнхольда молил о пощаде в темноте западного коридора.

— Ты! — Северин указал на него, — Как можешь ты говорить мне что-либо после того, как пришёл в мой дом с огнём и мечом?!

— Я заслужил смерть, но не это!.. — спорил он, обречённо заламывая руки.

Северин знал, что спорит с видением, с иллюзией, которую наложила на его разум Белая Бездна, но понимал, что в ней есть и доля истины — души в Нарушителе день и ночь взывали к справедливости и требовали освободить их. Но такой ли свободы они ждут — это другой вопрос. Тогда Северин произнёс без всякого оправдания в голосе следующее:

— Я удерживаю вас, потому что ваши души делают мой клинок сильнее. Потому что каждая из вас отнята у Бездны. Потому что ваши души, запертые здесь, уничтожают её порядок. Я делаю это не потому, что обещал вам свободу. И я продолжу делать это, если потребуется.

— Тогда чем ты лучше меня? — спросила Бездна голосом сотника Келля.

— Ничем, — коротко ответил Северин, — такой ответ ты хотела услышать? Ничем!

— Я хотела, чтобы ты перестал называть ужас, на который обрекаешь души, спасением, — голос ее теперь исходил из железных стен, — Ты не освобождаешь их, Северин Дорн, мой проклятый князь, ты просто делаешь то, что способно ранить меня. Ты не защищаешь мир от меня, ты убиваешь невиновных, обращая их души в собственную силу.

— Да… — опустив глаза, согласился Северин.

Железный мир содрогнулся. Белая трещина появилась высоко над заключёнными душами. Из неё хлынул мягкий свет. Люди подняли головы и некоторые тут же потянулись к нему.

— Я могу прекратить всё это, — сказала Бездна.

Свет опустился ниже. Прецептор Норр первым встал под него — его тело начало становиться прозрачным.

— Открой клинок и выпусти их.

Северин почувствовал Нарушитель Цикла как собственную руку. Где-то в материальном мире его пальцы всё ещё сжимали рукоять. Он мог ослабить волю и позволить белому свету пройти внутрь, мог выпустить их всех.

— Они перестанут страдать, — сказала Бездна нежным голосом матери, — Они перестанут ждать, перестанут просить, перестанут быть пленниками.

— Потому что перестанут существовать, проклятая ты тварь.

— Да, — без всяких уловок ответила Бездна.

— О, вижу, ты перестала лгать, — горько усмехнулся Северин.

— Теперь мне незачем лгать. Ты достаточно узнал, чтобы услышать правду.

Северин почувствовал усталость, от которой за бытность свою вампиром успел забыть. Она вернулась вместе с памятью о теле: серебряные ожоги, раны, голод, голоса, которые не замолкали ни днём, ни ночью. Дорнхольд, наполненный мертвецами. Дети, ожидающие решения о своём будущем, Альрик в северной башне. Арвед, связавший свой дом с проклятым князем… Варенций, корона, будущие армии — тысячи душ, которые придётся убить или потерять.

Белая Бездна снова обрела лицо его матери — она стояла среди пленённых душ и протягивала ему руку.

— Отдай мне клинок, мой мальчик…

— И что тогда будет со мной?

— Ты последуешь за ними. Твоя боль исчезнет раньше, чем ты успеешь понять это, — она обвила его грудь нежными руками, состоящими из самого белого света, оказавшись за спиной, — идём со мной, храбрый князь, ты так свирепо сражался — теперь тебя ждет заслуженный покой в моих объятиях.

— А что Дорнхольд и остальные? — спросил князь, едва сопротивляясь.

— Камень разрушится, не в силах противостоять времени. Заброшенные крепости превращаются в руины быстрее, чем ты думаешь, Северин Дорн. Дети проживут столько, сколько им было отпущено, а затем придут ко мне, как и Арвед Керн, как и Альрик, как и …Варенций.

— Я должен был отомстить ему, должен был восстановить справедливость! — вампир попытался освободиться из объятий Бездны, но у него едва получалось.

— Наказание сохраняет связь между преступлением и памятью. В моих объятиях нет ни того, ни другого. Только покой…

Северин посмотрел на протянутую перед собой руку. Она была такой, какой он помнил её в детстве, а на безымянном пальце было серебряное кольцо с маленьким чёрным камнем. А на камне, в самом центре, отражалось лицо его собственной матери. Он вдруг понял кое что и прищурился, сосредотачиваясь на этом, чтобы не упустить ценную мысль.

— Ты знаешь её лицо, — сказал он, — ты носишь его в своей собственной памяти…

— Да, оно находится во мне как часть меня.

— Значит, она не исчезла полностью?

Северин ощутил колебания Бездны, которые явно свидетельствовали о том, что он нащупал нужную ему нить, за которую следует дёрнуть посильнее.

— Форма… сохраняется.

— Это память?

— Скорее след, след былого бытия… — женский голос стал приобретать индивидуальные черты, которые тут же выразились в интонации, а если быть точнее, в наличии сомнения.

— Но ты сохраняешь возможность повторения индивидуальности, ведь так? — не отступал проклятый князь.

— Чем же это отличается от памяти о ком-либо? Так и ты, как и любой человек, помнишь других людей, их лица и голоса, их повадки.

— Но эта память принадлежит тебе, ведь ты отбираешь ее у души, завершившей своё существование в живом теле.

— Всё завершённое принадлежит мне, ибо оно стремится слиться с Единым, завершив своё существование во множественности форм.

— Вот ты и произнесла то, что я так ждал, — он улыбнулся.

Лицо матери стало обеспокоенным.

— Какую?

— Ты не прекращаешь муки, ты присваиваешь их себе! Ты питаешься ими! Вот почему твой голод так одолевает тебя, — он одним рывком стряхнул с себя руки Бездны, — Ты питаешься страхом, болью и горем погибших людей! Вот почему ты сильнее всего недовольна, когда душу насильно убиенных себе забираю Я! — он стукнул себя в грудь кулаком и расхохотался, задрав голову — и смех его звучал безумно.

— Ты нашёл разницу, которую видит только тот, кто отделён от Единого, — она пожала плечами.

— Ты сохраняешь форму моей матери, чтобы говорить её голосом — для чего это? Уж не для того, чтобы подобрать для меня тот образ, который вызвал бы наибольшую теплоту в моей душе, в моей памяти?! Сохраняешь ли ты слова королей и святых? И кому ты их потом шепчешь, уж не своим ли служителям, таким как Варенций, чтобы они казнили последних Дорнов?! — он скалился во весь рот, ликуя, — Ты утверждаешь, что их больше нет, но извлекаешь их, когда тебе удобно! Я начинаю сомневаться в том, что ты являешься воплощением Единого, о котором так любишь говорить!..

— Волна исчезает, но море, частью которого она является, остаётся, и оно способно повторить её движение множество раз.

— Что ты такое? — прошипел Северин, требуя искреннего ответа.

— Я — конец для всех душ, я — милость, ниспосланная им свыше. Я — покой.

— То, что ты говоришь, идет вразрез с тем, что ты делаешь.

Белый свет дрогнул. Впервые Северин почувствовал не раздражение и не голод, исходящий от Белой Бездны, а осторожность.

— Отдай клинок, — повторила Бездна.

— Нет.

Над пленниками Нарушителя начал сгущаться обжигающий белый свет Бездны. Некоторые из них стали кричать от боли — впрочем, ничего нового для Северина.

— Северин! — позвал Келль, — Скорее! Останови это!

— Выпусти нас! — потребовал Норр, — к Бездне!

— Пожалуйста, — прошептал рыдающий старик.

Северин посмотрел на них, потом на женское лицо Бездны.

— Другого пути у тебя нет, — сказала Бездна.

Северин поднял голову.

— Я уверен, что это ложь, как и всё остальное, — спокойно ответил Северин, наблюдая за муками иллюзий.

— Другого пути у тебя нет! — повторила Бездна своим фирменным, утробным басом.

— Тогда зачем тебе Нарушитель Цикла, женщина?

Бездна промолчала.

— Можешь не отвечать. Однажды, накопив достаточно душ, я смогу занять твоё место, уничтожив тебя, — он подошёл к ней вплотную, — Вот зачем он тебе — сохранить свою жизнь, свою жажду! Этот клинок разрывает твои печати, он удерживает души и знает старые пути. Он признает лишь кровь Дорнов и его создали не просто как тюрьму. Теперь я уверен в этом.

Железные стены начали сдвигаться — Бездна пыталась завершить разговор. Северин шагнул к белой трещине.

— И однажды я открою двери, которые ты закрыла, или которые закрыли твои жрецы. Я найду способ, при котором мир не будет разрушен!.. И он будет принадлежать древнему роду Дорнов.

— Дети снова будут рождаться с речами предков в голове, — стенала Бездна, — Убитые снова пойдут за своими убийцами. Мёртвые князья станут править через кровь своих наследников, а мертвецы, павшие на полях сражений обретут свою собственную волю!

Ее стенаниям вторили души, едином хором слившиеся в криках боли.

— Ты разрушишь границу между жизнью и смертью!

— Возможно.

— И всё равно пойдёшь по этому пути?..

Железный мир раскололся и Северин оказался в другом месте, где-то высоко над землёй Эрелона, на высоте птичьего полёта. Под ним лежали земли королевства: города, реки, леса, горы, замки и дороги. Повсюду горели крошечные огни живых сердец. Между ними двигались белые нити умерших. Все нити тянулись к одной огромной воронке под землёй — к Белой Бездне. Однако теперь Северин видел дальше: белая воронка не заканчивалась сама по себе, она не была финалом. За ней, как оказалось, существовало что-то ещё. Потоками души проходили сквозь Бездну и двигались дальше.

Видение дрогнуло, но последний миг его отпечатался в сознании вампира: громадные тёмные дуги, похожие одновременно на рёбра и дороги; бесконечная поверхность, на которой вспыхивали и гасли белёсые отверстия. Каждое отверстие принимало собственный поток душ. Белая Бездна была лишь их проводником, но что пряталось за ней?..

Северин не видел глаз, но остро ощутил, что его заметили. Видение закончилось и мир стал ослепительно светлым.

— Кого ты кормишь? — спросил Северин.

Тишина нарушилась не сразу:

— Я… ты не способен понять, это вне человеческих рамок, бедный князь.

— Бедный князь, вот как? — он самодовольно улыбался, — А где же храбрый князь Дорн?

— Теперь они придут за тобой…

В этот же миг Северин почувствовал Бездну не как воплощённого собеседника, а как ворота, которые пытаются захлопнуться прямо перед лицом незваного гостя.

Белая Бездна заговорила голосами бесчисленным множеством голосов:

— Разоблачение не нарушит привычный порядок вещей, Северин Дорн. Речная вода не перестаёт быть водой оттого, что русло впадает в море. Она лишь немного меняет свою природу.

Под ногами Северина возник белый мраморный пол, из которого тут же выросли три каменные арки. Сознание вампира задрожало: он будто смотрел на себя со стороны, а потом, когда арки окончательно приняли свою форму, у каждой из них стоял отдельный проклятый князь — это были иллюзорные двойники Северина. Первый из них, не долго думая, вошёл в арку.

— Теперь у тебя три пути, бедный князь… — она вышла из-за арки в образе человеческой женщины, но образ этот можно было легко спутать с мифическим образом древних богинь из мифов — прекрасных и соблазнительных.

Сознание проклятого князя перешло к тому образу, который скрылся в арке-портале. Вот он стоит на площади перед собором Белой Бездны и разжимает пальцы, удерживающие Нарушитель Цикла. Клинок падает на каменную площадь, поток света Бездны подхватывает и поглощает его. Души вырываются из желоба клинка единым вихрем, возвращая себе предсмертную форму, и со счастливыми, спокойными лицами уходят в белый свет.

Северин тоже ощущает облегчение. Последним Бездна принимает его — боль прекращается, уходит жажда и с ней — все воспоминания. Дорнхольд остаётся без князя и время его не щадит. Альрик восходит на престол, но очень скоро замок приходит в запустение — трус не справляется с княжением. Граф Керн вскоре присоединяется к Северину, погибая в битве с Церковью и Короной.

Мир существует в привычном порядке.

Затем видение резко обрывается и Северин видит, как второй его двойник проходит сквозь арку-портал, но мир в ней, в отличие от первой, выглядит мрачным — он покрыт тьмой и багряным туманом. Там, в новом видении, он не отдал клинок Бездне. Когда свет Бездны исчез, он продолжил то, что начал — вырезал храмовников, затем королевскую армию, а потом и граждан. Всё его существование превратилось в бесконечную войну — с самим собой, врагами и с новым порядком, навязанным слугами Бездны.

Нарушитель Цикла становился всё тяжелее и тяжелее от миллионов душ, наполняющих его. Его лезвие стало вростать внутрь мира. Каждый удар разрывал не только плоть, но и само пространство на месте этой плоти. Белая Бездна слабела, ее храмы пустели, а люди больше не отдавали души прежнему Богу.

Они отдавали их жрецам проклятого князя. Дорнхольд разрастался: вокруг него поднимались другие гнёзда проклятой крови — вампиры, созданные Северином, управляли окрестными землями. Живые приносили им кровь как налог, а мёртвые служили в их армиях. Каждый обращённый был связан душой с Нарушителем и не мог ослушаться своего создателя.

Белая Бездна голодала, но Нарушитель Цикла был полон душ. Внутри него давно не звучали отдельные крики: души слились в огромный хор, а хор, воплотившись, превратился в новую Волю. Северин сидел на троне, окружённый вампирскими князьями, и не замечал, что давно говорит не своим голосом, а голосом своего меча. Глаза его из алых стали чёрными, и такая же чёрная пасть раскрывалась над Дорнхольдом, и она была слишком похожа на пасть Белой Бездны, раскрывшейся над столицей.

В третьем видении Северин разрубал белые печати на древних дверях и из них выходили предки. Они вошли в живых потомков: старые князья заговорили через младенцев, мёртвые жёны появились у постелей своих супругов, погибшие солдаты поднялись на полях сражений и потребовали продолжения войны, которые живые давно забыли.

Затем открылись другие двери и города наполнились голосами погребённых под фундаментами домов мертвецами. Природа обрела противоестественный вид: реки начали журчать голосами утопленников, леса повторяли последние слова повешенных, каменные стены замков отказывались признавать новых владельцев. Люди просыпались с чужими воспоминаниями, а матери узнавали в детях умерших врагов. Белая Бездна отступала, но мир терял всякие границы между жизнью и смертью.

Души получили выбор, который пусть и не всегда, но приводил к ужасным последствиям. Люди не были готовы мирно сходить со своего жизненного пути и лишь немногие делали это.

А в глубине мира, по ту сторону, лениво шевелилось то, что Белая Бездна удерживала своей волей, подпитываемой душами мёртвых. Колоссальные тени приближались к миру живых и мёртвых. То, что питалось потоком душ Бездны, почувствовало, что отныне есть прямой путь, ведущий к жатве.

В мир живых и мёртвых стали просачиваться чудовищные создания, не поддающиеся никакому описанию — это были такие древние формы существования, что даже Северину стало не по себе от их вида.

А потом видения оборвались и Северин оказался прямо перед арками. Около одной из них стояла Бездна в женском обличии и манила его к себе, призывая принять жертву.

— Что же ты выберешь, мой милый князь? — она говорила томно и соблазнительно, — Возврат к порядку и процветанию? Безумие и упадок без чёткой грани между жизнью и смертью? Или же увядание мира под гнётом воли Нарушителя Цикла?.. Его волей, не твоей, — она покачала указательным пальцем из стороны в сторону, чтобы Северин не запутался.

Проклятому князю было понятно, чего хочет богиня. Она хочет его жертвы. Как будто подтверждая мысли Северина, Бездна подошла к арке, в которой мир продолжал процветать.

…но Северин заявил:

— Я отказываюсь от жертвоприношения.

Белая Бездна некоторое не двигалась вовсе, замерев как статуя, но стоило Северину сделать шаг назад, дав понять, что он отвергает любой выбор, она в один взмах ресниц предстала перед ним, став размером с гиганта.

— СДЕЛАЙ ВЫБОР, — сказала она глубоким голосом Бездны.

— Я знаю, чего ты хочешь, женщина. Каждый из этих путей ведёт к моему жертвоприношению. Ты создала их как иллюзию выбора, в которой я должен был раствориться, приняв тебя. Нет разницы между тем, что ты предлагаешь. Везде — смерть. Я отказываюсь делать выбор! — он поднял ладонь и полоснул по ней когтем, а затем вымазал кровью несуществующий в этом измерении, но существующий в реальности Нарушитель Цикла.

Вспыхнула поглощающая пространство тьма, и там, где стояла колоссальная богиня, вновь показалась столичная площадь, усеянная трупами. Белый свет вспыхнул ещё ярче и Северин почувствовал, как он затягивает его. Давление стало нестерпимым — Белая Бездна пыталась вырвать его с корнем из этого мира, как вредный сорняк. Всё начало тускнеть, утопая в белом тумане. Сначала пропало звучание его собственного имени — он не мог вспомнить, как оно звучит. Он знал, что он — Северин Дорн, наследник древнего рода Дорнов, но как звучит его имя, он не мог вспомнить. Затем стало пропадать лицо отца, за которое он пытался ухватиться, как за якорь — оно беззвучно произносило его имя, но теперь стало исчезать. Следом растворился в белом тумане рассечённый надвое волк с гербов. Растаяло лицо Альрика, лицо Керна. Что такое Нарушитель Цикла?.. Жгучей болью вцепились в память серебряные крючья храмовников — и истончающаяся душа безымянного существа ухватилась за них. Мелькнула перед глазами первая кровь в сыром склепе, сиплый голос старухи-ведьмы, ораз мужчины в белом — он держал над головой чашу.

— Как же его зовут и откуда такая ненависть?.. — пыталось вспомнить существо.

В самой его сути проснулся панический, животный страх, вызванный угрозой его собственному существованию, и существо, вся его суть вдруг сжалась и мелькнула в пространстве, собрав для этого всю оставшуюся волю в едином импульсе, а потом ещё и ещё — и оказалась на влажных, скользких камнях, под чем-то тяжелым и смрадным. Что-то ужалило в грудь. Хруст и боль помогли вернуть сознание.

— Сдохни наконец, отродье! — гулким эхом разошелся звук, но слышно его было так плохо, будто существо слышало его из-под воды.

Ещё хруст, и снова обжигающая боль. Существо схватилось руками за источник боли и попыталось избавиться от него, но руки обожгло ещё сильнее, чем грудь. Вампир открыл глаза и увидел далёкие звёзды, по которым скакал призрачный волк.

Всё вернулось на свои места.

— Северин… Северин Дорн, — хрипел он, ухватившись за серебряный клинок храмовника, достаточно смелого для того, чтобы подойти к нему после всего, что произошло.

— Мне плевать, кто ты! Сдо… — но он не договорил. Нарушитель Цикла прошёл сквозь него как игла, залив кровью раненого князя.

— НЕТ! ВЕРНИСЬ! ВЕРНИСЬ! — стенала Бездна, оглушая воплем толпу, — ТЫ УНИЧТОЖИШЬ ВСЁ!

Северин встал на колени и поднял Нарушитель Цикла над головой и замер.

— Включая тебя. Так сгинь же, пока я не выпотрошил тебе кишки! — взревел он так громко, как только мог, и тьма, вновь вырвавшаяся из клинка, устремилась к раскрытой над городом пасти.

Всё погасло под ночным небом. Когда слабый свет огней вернулся в город, Северин стоял на коленях на площади перед собором. Нарушитель Цикла был вонзён в камень рядом с ним. Обе руки сжимали рукоять. Из носа, глаз и старой раны на горле текла чёрная кровь.

Казалось, прошло всего несколько мгновений, но белая пасть уже не висела над собором. Люди смотрели вверх, пытаясь отыскать ушедшее знамение. Жрецы больше не плакали от восторга, а некоторые и вовсе пытались уползти прочь. С верхней башни собора сорвался разомкнутый круг Белой Бездны. Огромный металлический знак падал медленно, переворачиваясь в воздухе. Он ударил по ступеням, расколол камень и раздавил нескольких храмовых стражей, не успевших отступить.

Варенций всё ещё стоял на балконе.

Серебряной чаши в его руках больше не было. Она лежала у ног, расколотая надвое. Белые одежды легата были залиты кровью — не его собственной, а той, что выплеснулась из чаши при ударе. Он смотрел на Северина и впервые в его лице не было уверенности человека, знающего волю Бога.

— Что ты наделал?! — кричал Варенций.

Голос его уже не усиливался храмовыми знаками и ему приходилось кричать. Северин поднялся. Ноги едва держали. Серебряные раны горели огнём, а внутри Нарушителя Цикла бесновались пленники.

Он вытащил Нарушитель Цикла из камня. По площади побежала последняя тёмная трещина. Белые ритуальные линии погасли. Ошейники на выживших обречённых раскрылись или лопнули. Люди бросились бежать — те, кто ещё не обезумел от увиденного.

Дети у ступеней собора рассыпались по площади. Храмовые женщины больше их не удерживали. Одна девочка остановилась рядом с телом палача, не понимая, куда идти. Раненая женщина схватила её за руку и повела в толпу.

Варенций отступил от края балкона.

— Ты видел ее? — спросил он.

— Да, Варенций, я видел ее так же, как видел тебя.

— И после этого, как можешь ты противиться воле Бога?!

— Как видишь, я победил твоего Бога. Зачем же мне подчиняться ей?

Легат замер с раскрытым ртом. Северин посмотрел на Нарушитель Цикла. Загудели трубы за дальними улицами. Королевские солдаты пробивались к площади сквозь бегущую толпу. Рассвет приближался — небо на востоке начинало светлеть.

— Тебе некуда бежать, — сказал Варенций, медленно кивая головой. В глазах его блестело фанатичное безумие. Кажется, эта ночь изменила легата.

Северин посмотрел на расколотые двери собора, на подземные входы под помостами, на тени между арками и шагнул в тень поваленного алтаря. Варенций поднял руку: белый свет ярко вспыхнул на балконе, но оказался слабым. Легат осознал, что бездна действительно отступила. Он не мог остановить погребённого князя, а тот, видимо, почуяв слабость легата, решил оставить его в живых — то ли для того, чтобы тот продолжал свою игру, то ли для того, чтобы он мог наблюдать падение прежнего порядка мира собственными глазами.

Тень приняла князя и он исчез.