Воздух содрогнулся не от взрыва, а от внезапного, абсолютного разрыва. Одно мгновение — хаотичная битва с очередным чудовищным захватчиком где-то на окраинах Z-сити, рев монстра, грохот рушащихся зданий, ее собственный телекинез, сминающий сталь и плоть как мокрую бумагу. Следующее мгновение — абсолютная, оглушающая тишина, сменившаяся странным, неестественным гулом, идущим отовсюду и ниоткуда одновременно.

Тишина, наступившая после уничтожения босса Глухого Леса — массивного тролля, чье тело было разорвано на атомы телекинетическим вихрем, прежде чем оно успело сделать и шага, — длилась недолго. Ее сменил нарастающий гул снаружи. Шум моторов, крики команд, лязг тяжелой техники — все это доносилось сквозь пульсирующий энергетический занавес Врат уровня С.

Сеул раскинулся под Тацумаки как гигантская, светящаяся игрушка. Неоновые вывески, реки фар, стеклянные фасады небоскребов, отражающие закатное небо — все это казалось ей одновременно знакомым и чуждым. Технологии были продвинутые, чем в ее мире, но суть оставалась прежней: человеческое муравейник, хрупкий и шумный. И именно здесь, среди этого муравейника, должны были быть ответы. Кто управлял этими «Вратами»? Кто создал эту навязчивую «Систему»? И главное — как вернуться?

Тишина в разрушенном коридоре была оглушительной. Несмотря на вой сирен, треск пожаров и далекие крики, пространство между Тацумаки и Сун Джин-У казалось выжженным, лишенным звука. Воздух трепетал от концентрированной мощи, исходящей от них обоих. Пыль зависла в странных статичных узорах, удерживаемая противостоящими силовыми полями.

Слово «победили» повисло в воздухе, как ядовитый газ. Оно не просто разозлило Тацумаки — оно обнажило ее. На миг ее безупречная маска всемогущества треснула, обнажив ту самую рану, которую она яростно скрывала даже от себя самой. Ярость, холодная и абсолютная, затопила ее сознание, вытеснив все остальное. Гигантский шар телекинетической энергии над ее головой, и без того чудовищный, сгустился до ослепительного, солнечного бело-зеленого свечения. Весь Сеул под ним погрузился в резкие, бегающие тени. Он был готов испепелить все — Суверена, башню, район, город — стереть сам факт ее унижения.

— УМРИ! — ее крик был нечеловеческим, воплощением чистой деструктивной воли.

Она начала движение — сброс всей этой невообразимой мощи в точку, где стоял Сон Джин-У. Но в тот самый миг, когда ее воля должна была трансформироваться в действие, до ее слуха прорвалось нечто иное. Сквозь вой сирен, грохот рушащихся конструкций и гул ее собственной силы — донесся плач. Пронзительный, детский плач. Где-то глубоко внизу, в руинах нижних этажей или на улице.

И еще крики. Не боевые кличи охотников или приказы солдат. Крики ужаса. Людского, животного ужаса перед неминуемой гибелью. Крики тех самых «муравьев», которых она презирала.

— Разве я… стала как они? Как те монстры, что топчут слабых?

Мысль пронеслась, молниеносная и неотразимая, как удар Саитамы. Не осознанная до конца, но ощущенная. Вспышка памяти: Z-сити, не рушащийся под ее гневом, а защищаемый ею от монстров. Крики тогда были такими же — но она была щитом, а не мечом, обрушившимся на город.

Ее движение — сброс шара — дрогнуло. Всего на долю микросекунды. Но этого хватило.

Сон Джин-У, чьи тени уже сплели невидимую паутину под всем зданием, чья Система просчитала тысячу вариантов и выбрала единственный с мизерным шансом, среагировал. Он не стал блокировать. Он не стал уклоняться. Он использовал этот миг колебания, эту микроскопическую брешь в ее абсолютной ярости.

ВЖЖЖУУУХ!

Тени взорвались действием. Не против Тацумаки. Не против шара. Они впились в само пространство вокруг формирующегося удара и в фундаменты башни. С фантастической, запредельной точностью, словно гигантский теневой руль, они перенаправили вектор выброса энергии.

Р-Р-Р-Р-РОООООХХХТ!

Чудовищный луч бело-зеленой энергии не пошел горизонтально, стирая Джин-У и половину Сеула. Он рванул вверх. Под углом в 85 градусов. Словно исполинский меч света, он пронзил остатки крыши, прошил несколько верхних этажей башни АОК как бумагу, и устремился в ночное небо. Он прожиг дыру в облаках, ушел в стратосферу, осветив все вокруг на сотни километров мертвенно-зеленым светом, прежде чем рассеяться где-то на орбите. Ударная волна от выстрела вверх согнула верхушки небоскребов, выбила все стекла в радиусе километра и оглушила город на секунду абсолютной тишиной, прежде чем его вновь накрыл грохот падающих обломков и рев ветра, затягиваемого в новую дыру в здании.

Тацумаки стояла, опустив руки. Дрожь пробежала по ее телу — не от усилия, а от… чего-то другого. Ее взгляд, еще секунду назад полный убийственной ярости, метнулся вниз, сквозь зияющие провалы этажей. Туда, где копошились крошечные фигурки спасателей, где слышались приглушенные стоны и тот самый детский плач. Разрушения, которые она нанесла, были колоссальны. Целые сектора башни превратились в груду исковерканного металла и бетона. Улицы внизу были усыпаны обломками, горели машины. И все это… из-за ее гнева. Из-за того, что кто-то тронул ее больное место.

Чувство, смутное и неприятное, шевельнулось в ней. Не раскаяние — Тацумаки не знала такого слова. Но… осознание. Осознание масштаба ее силы здесь и того, что ее ярость обрушивается не только на врагов. Это был мир, где не было Геройской Ассоциации, чтобы сдерживать последствия боев S-рангов. Не было Саитамы, чтобы остановить ее. Здесь она была… стихией без плотины.

Сон Джин-У стоял на краю платформы, которая теперь висела над многоэтажной пропастью. Он дышал глубже обычного. Перенаправление такого удара потребовало колоссальных затрат даже от него, от Короля Теней. Его тени казались менее плотными, мерцали. Но он был цел. И он видел. Видел момент ее колебания. Видел, как ее взгляд устремился вниз. Видел проблеск чего-то, кроме гнева, в ее глазах. Его Система фиксировала:

[Цель «Ураган»: Эмоциональная Дестабилизация УСПЕШНА.]

[Пиковая Угроза СНИЖЕНА.]

[Обнаружены Признаки Внутреннего Конфликта.]

[Рекомендация: ПРЕКРАТИТЬ БОЙ. ИСПОЛЬЗОВАТЬ ОКНО ДЛЯ ДИПЛОМАТИИ.]

Он медленно поднял руку, ладонью вперед, в жесте не агрессии. Тени вокруг него сжались до оборонительного ореола, но потеряли наступательную готовность.

— Ты видишь последствия, — его голос прозвучал громко, ровно, без упрека, но с непреложной констатацией факта. Он указывал не на нее, а на руины вокруг. — Этот мир не твой враг, Тацумаки. И не арена. Здесь живут люди. Слабее тебя. Но они не твои мишени.

Тацумаки сжала кулаки, но зеленый свет вокруг нее стал менее интенсивным, вихри замедлились. Она не отвечала. Ее взгляд все еще блуждал по руинам. Ярость кипела под спудом, но теперь ее сдерживало это новое, неприятное осознание. И вопрос: Как он узнал?

Высоко над зоной разрушений, на соседнем небоскребе, стояли двое. Они появились бесшумно, привлеченные вспышкой энергии и разрушениями невиданного масштаба.

Чхве Чон-Су, S-ранг, «Божественное Проклятие»: Его обычно насмешливое лицо было серьезным, даже бледным. Он видел запись с периметра Врат, но реальность превзошла ожидания. Его взгляд, жадный и расчетливый, скользил по фигуре Тацумаки, парящей среди руин. Не страх, а восхищение и жадность светились в его глазах.

— Такая сила… Абсолютная, хаотичная… Ею можно управлять. Использовать. Представь, если направить этот ураган на гильдию «Знамени» или на тех надменных японских S-рангов… Она ненавидит правила, ненавидит ограничения. Ей нужна цель… и я могу дать ей эту цель. За соответствующую плату, конечно. Главное — не дать Го Гун-Хи или АОК ее приручить.

Он уже обдумывал подходы, возможные сделки. Тацумаки была не человеком, а оружием апокалипсиса, и Чхве видел себя тем, кто направляет это оружие.

Го Гун-Хи, S-ранг, «Святейший»: Его лицо было искажено смесью праведного гнева и глубокой скорби. Он смотрел не только на разрушенную башню АОК, но и на охваченные паникой улицы внизу, на пожарные расчеты, пытающиеся тушить пожары, на санитаров, выносивших раненых. Его вера в порядок, в святость человеческой жизни, была поругана этим хаотичным насилием.

— Такая мощь… и такая безответственность! Она крушит все, как ребенок, не понимая цены! Эти люди… эти разрушения… АОК существует, чтобы предотвращать такое! И Суверен… он играет с огнем, провоцируя ее. Они оба опасны. Но она… она непредсказуема. Как ураган. Ее нельзя оставлять без контроля. Но как контролировать стихию? Сила АОК… даже всех S-рангов Кореи… будет ли достаточно? Или это приведет только к большему кровопролитию?

Его кулаки были сжаты. Он видел в Тацумаки не инструмент, а катастрофу, которую нужно сдержать, но методы его были ограничены его принципами, которые не позволяли просто уничтожить угрозу.

Их присутствие не было тайной для острых чувств бойцов внизу. Но ни Тацумаки, ни Джин-У не обращали на них внимания сейчас. Фокус был на друг друге и на руинах между ними.

Тишину, наступившую после чудовищного выстрела в небо, нарушил не звук, а… ощущение. Воздух сгустился, наполнившись не маной и не телекинетическим давлением, а чем-то древним, холодным и бесконечно чуждым. Как дыхание космической пустоты. Свет, и без того тусклый из-за пыли и дыма, померк еще больше.

Между Тацумаки и Сон Джин-У, над бездной разрушенных этажей, пространство надломилось. Не разрыв, а скорее… сложный сгиб реальности. Из него ступила фигура.

Он был высок и строен, облачен в одежды, казавшиеся сотканными из ночного неба и мерцающих звезд. Его лицо было поразительно красивым, но лишенным всякой теплоты, как ледяная скульптура. Глаза, бездонные и темные, как пропасти между галактиками, смотрели сначала на Джин-У, затем на Тацумаки, с холодным, аналитическим интересом. Вокруг него не было всплесков силы, но само пространство вокруг него слегка искривлялось, как под тяжестью непостижимой массы. Голубой экран Системы, который пытался восстановиться рядом с Тацумаки, исказился, заполнился непонятными символами и погас с тихим шипением.

— Достаточно, — произнес пришелец. Его голос был тихим, но он резал тишину, как лезвие, звуча одновременно везде и нигде. В нем не было ни гнева, ни приказа — лишь констатация непреложного факта, как закон физики. — Ваш танец разрушения трогателен, дети мои, но начинает утомлять. И привлекать… ненужное внимание.

Сон Джин-У напрягся, как струна. Его тени среагировали мгновенно, сгустившись вокруг него в предельно оборонительную стойку. Его Система выдала единственное слово, наполненное первобытным ужасом и осознанием:

[Суверен: АНТАРЕС.]

Тацумаки почувствовала… вызов. Не явный, как у Джин-У, а скрытый, как глубинное давление океана. Эта сущность была иной. Древнее. Мощнее. Чужая на фундаментальном уровне. Ее телекинез инстинктивно среагировал, сжавшись вокруг нее в плотневшей кокон. Ярость, приглушенная видом разрушений, вспыхнула снова, но теперь смешанная с настороженностью. Кто этот… звездный скиталец?

Антарес слегка повернул голову к Тацумаки. Его бездонные глаза, казалось, заглянули прямо в ее душу, увидели и ее силу, и ее ярость, и ту самую боль поражения.

— Интересно, — произнес он, и в его голосе промелькнул оттенок… любопытства? — Сущность из иного потока реальности. Сила, бьющая через край, как сверхновая в тесной бутылке. Ты ищешь путь назад? Или… ищешь того, кто смог тебя сломить?

Он сделал паузу, позволяя своим словам, как яду, просочиться в ее сознание. Потом его взгляд скользнул к Джин-У.

— А ты, наследник Ашборна, играешь с огнем, который может спалить не только этот город, но и твои хрупкие планы. Разве тени мертвых помогут тебе, когда реальность расколется?

Антарес поднял руку. Не для атаки. Перед ним возник сложный, мерцающий многоугольник света, похожий на карту созвездий, но бесконечно более сложный.

— Ваше буйство привлекло меня. И… заинтересовало. Этот мир хрупок. Его баланс шаток. — Его взгляд вернулся к Тацумаки. — Твоя сила не имеет здесь якоря, чужестранка. Она разрушает ткань реальности так же, как эти здания. Я могу… предложить знания. О путях между мирами. О природе силы, которая тебя победила. В обмен на… сдержанность. И, возможно, будущую услугу.

Он улыбнулся. Это была ледяная, безжизненная улыбка, не сулящая ничего хорошего.

— Подумай. Пока этот город еще стоит, чтобы дать тебе время на размышления.

Сказав это, Антарес сделал шаг назад. Пространство снова согнулось вокруг него, и он исчез так же внезапно, как появился, оставив после себя лишь ощущение холода и тяжелой, неземной тишину.

Над руинами башни АОК снова повисла тишина, теперь иного качества. Ярость Тацумаки боролась с настороженностью, осознанием последствий и опасным предложением, брошенным как кость. Сон Джин-У оценивал новую, неизмеримо более глобальную угрозу. Чхве Чон-Су в укрытии лихорадочно обдумывал, как использовать появление этого «Антареса». Го Гун-Хи молился, видя в пришельце нового воплощения хаоса.

А внизу, среди дыма и обломков, продолжали кричать люди. Башня АОК была лишь первым актом драмы. Антарес бросил тень на весь мир Solo Leveling, а Тацумаки, Ураган Катаклизма, оказалась в самом его эпицентре, с выбором, который мог изменить все.

Тишина, наступившая после исчезновения Антареса, была гнетущей. Не та оглушающая тишина после взрыва, а тяжелая, насыщенная пылью, дымом и немым ужасом. Башня АОК, некогда символ порядка и силы, теперь представляла собой исковерканный скелет. Верхние этажи были снесены или превращены в открытые платформы, свисающие над бездной. Ниже зияли гигантские дыры, через которые был виден хаос улиц — пылающие машины, руины соседних зданий, заваленные обломками дороги. Сирены выли непрерывно, сливаясь в один протяжный стон раненого города.

Прошло три дня. Три дня, за которые Сеул не залечил раны, но начал их перевязывать. Руины башни АОК были оцеплены многометровым кордоном военных и охотников А-ранга. Над ними постоянно кружили дроны с датчиками маны и структурной целостности. Работали не спасатели — работали «ликвидаторы» и «стабилизаторы», сдерживая мана-утечки из поврежденных подземных хранилищ Ассоциации и предотвращая полный обвал гигантской конструкции. Воздух в районе Ганнам был пропитан пылью, запахом озона от сгоревшей электроники и горелого бетона.

Воздух в горах был холодным и разреженным, но напряжение вокруг Тацумаки сгущалось, как грозовая туча перед ударом. Слова Антареса — «раковая опухоль», «абсолютный ноль», «ключи» — висели в ее сознании, ядовитыми крючками цепляясь за старые раны и раздирая новые. Она ненавидела его холодную расчетливость, его звездное высокомерие. Но ненавидела еще больше правду, скрытую в его словах. Ее присутствие действительно рвало ткань этого мира. Она чувствовала это каждой клеткой своего телекинеза — легкое, но постоянное сопротивление пространства, его хрупкий хруст под давлением ее неконтролируемой силы, даже в покое. Как будто она ходила по стеклянному полу, который вот-вот треснет.

«Плачущий Каньон» оправдывал свое имя. Это была не просто расселина в горах. Это был шрам на самой реальности. Воздух здесь вибрировал постоянным, низкочастотным гулом, от которого дрожали кости и звенело в ушах. Скалы не стояли неподвижно — они плавно изгибались, как воск под невидимым пламенем, или внезапно «сдвигались» на несколько метров, оставляя после себя призрачные, дымчатые отпечатки прежнего положения. Цвета были приглушены, выбелены, как на старом фото, но в то же время кое-где вспыхивали неоновые прожилки чистой маны или… чего-то иного, темно-фиолетового, пульсирующего. Пространство было ненадежным, как лед над бездной.

Боль. Унижение. Ярость.

Тацумаки мчалась вглубь Плачущего Каньона, как зеленая комета, оставляя за собой шлейф из грубо выровненной реальности и разрушенных аномалий. Ее путь был прямым, безрассудным, неумолимым. Каждая клетка ее тела кричала от боли — ожоги Энергией Распада пылали, внутренние повреждения от перегрузки давили на сознание, — но ярость была сильнее. Она была броней, топливом, сутью.

Фиолетовый кокон сжимался.

Зелёный шар ударил в Сердце.

Они шли в тишине.

Она не помнила, как летела.

Сознание возвращалось рывками.

На четвёртые сутки она поднялась.

Самолёт набрал высоту.

Аэродром встретил её ветром. Колючим, ледяным, пробирающим до костей. Тацумаки спустилась по трапу, и снег instantly забился в волосы, в рукава, в воротник куртки. Она не стала выставлять барьер — холод был почти приятным после стерильной духоты больничной палаты. Живым. Настоящим.

Врата выплюнули её в темноту.

Дверь закрылась за её спиной сама — без скрипа, без лязга, просто сдвинулась ледяная плита и встала на место, отрезая путь назад. Тацумаки не обернулась. Она знала, что выход найдётся — всегда находился. А если нет, она пробьёт его сама.

Перелёт до Южной Америки занял почти сутки с дозаправкой в Алма-Ате. Тацумаки не спала. Она сидела в кресле, поджав ноги, и смотрела в иллюминатор на облака, подсвеченные луной. Осколок лежал у неё на коленях, завёрнутый в термоодеяло. Она не хотела убирать его в багаж — слишком ценный, слишком опасный. Он пульсировал едва заметно, и в этой пульсации ей чудился ритм. Как сердцебиение. Как дыхание.

Страж расступился.

Гималаи встретили её ветром.

Туннель уходил вглубь горы — прямой, как стрела, и абсолютно безмолвный. После короткого разговора с Джин-Ву Тацумаки не произнесла ни слова. Она шла первой, не оборачиваясь, но телекинезом ощущала его присутствие за спиной: сдержанное, плотное, как сжатая пружина. Его тени струились по стенам, по потолку, заполняя каждый уголок, но не приближались к ней ближе чем на полметра. Он держал дистанцию. Она это ценила.

Самолёт летел над Тихим океаном уже шестой час. За иллюминаторами была только тьма — густая, беззвёздная, какая бывает только над водой вдали от берегов. Тацумаки сидела, откинувшись в кресле, и смотрела в эту тьму невидящим взглядом. Три Осколка пульсировали в кармане куртки — чёрный, золотой, белый — и каждый бился в своём ритме. Иногда ритмы совпадали, и тогда по телу пробегала странная дрожь, как будто что-то внутри неё отзывалось на их зов.

Рыцарь атаковал — не так, как големы или культисты. В его движениях не было ни механической предсказуемости, ни фанатичной ярости. Он двигался как опытный боец — расчётливо, экономно, каждый шаг выверен до миллиметра. Меч описал широкую дугу, и Тацумаки пришлось отпрыгнуть, а не блокировать: лезвие несло на себе странную, искажающую ауру, которая рассекала её телекинетический барьер, как масло.

Сеул встретил их дождём.

Они остались на крыше вдвоём. Джин-Ву отпустил советников, Томас похромал в медпункт, Гун-Хи задержался на минуту — просто посмотрел на них, кивнул и ушёл, не сказав ни слова. Тацумаки оценила это. Иногда молчание говорило больше любых слов. Вечерний ветер трепал её волосы. Она стояла у самого края, глядя на город, и мысли текли медленно, как река в низовьях. Пять Осколков в кармане. Пять ключей. Пять шагов к финалу. А она всё ещё не знала, каким будет этот финал.

Тихий океан простирался до горизонта — бескрайняя синяя гладь, подёрнутая лёгкой рябью. Солнце стояло в зените, и его лучи отражались от воды мириадами осколков, слепя глаза. Тацумаки стояла на палубе исследовательского судна «Хасин», принадлежащего гильдии «Молот», и смотрела вниз. Где-то там, под одиннадцатью километрами воды, лежала Бездна Мариан — самое глубокое место на планете, подводное подземелье категории SS, о котором не знала даже Международная Ассоциация Охотников.